Майкл Пэлин

От полюса до полюса

Введение

В течение почти целого года после возвращения из совершенного за восемьдесят дней путешествия вокруг света благожелательные предложения всякого рода продолжений щедро сыпались на меня. Стоило только мне подойти с чемоданчиком в руках на вокзал к поезду до Бристоля, отходящему в 10:15, как кто-нибудь да спрашивал меня: «Опять в кругосветку собрался, Майкл?» Стоило только отойти на несколько шагов от дома, как из чьих-то уст немедленно срывался вопрос: «Что это, Майкл… вокруг Пенрита[1] за восемьдесят дней?» Водители такси предлагали мне лично новые маршруты: «Вам следует объехать этот участок за восемьдесят дней!» Не могла остаться незамеченной и короткая задержка на перекрестке: «Объехать мир за восемьдесят дней — это вы можете, а вот через Оксфорд-стрит перейти слабо!»

Я уже начинал лезть на стенку, когда Клем Валланс, вечный оппортунист, предположил, что если я собираюсь карабкаться наверх, то можно начать и просто с земного шара. Идея казалась воплощением простоты — если ограничиться одним глобусом. Путешествие от Северного до Южного полюса вдоль 30-го градуса восточной долготы, выбранного потому, что этот меридиан дольше всех прочих проходит по суше.

Я хотел назвать эту книгу «От полюса до полюса общественным транспортом», однако отсутствие автобусного маршрута через африканский буш или рейсов с обратными билетами через Антарктику заставило меня отказаться от этой причуды. Ведь чтобы попасть на оба полюса, нам пришлось воспользоваться услугами авиации, остальную часть путешествия мы совершили по воде и суше — на кораблях, поездах, грузовиках, плотах, снегоходах, автобусах, баржах, велосипедах, воздушных шарах, четырехлитровых «лендкрузерах» и повозках на конской тяге.

Основная часть путешествия уложилась между июлем и Рождеством 1991 г. За вычетом десятидневного перерыва в Асуане мы путешествовали и занимались киносъемкой в течение пяти месяцев, проехав семнадцать стран и останавливаясь по пути на одну ночь свыше семидесяти раз.

В июле мы не сумели провести съемку на Северном полюсе, так как ни один самолет не желал рисковать при посадке на летний лед, поэтому раздел, посвященный передвижению от Северного полюса до норвежского города Тромсё, пришлось отснять отдельно, в мае.

Год 1991-й был необычайным. В четверти стран, в которых мы побывали, только что произошли или происходили внушительные перемены. В СССР пришел конец коммунизму, а в Южной Африке — апартеиду. Мы прибыли в Эфиопию через четыре месяца после завершения гражданской войны, тридцать лет терзавшей отдельные районы этой страны, а в Замбию — в тот самый день, когда в ней завершилось 28-летнее правление Кеннета Каунды.

Книга «От полюса до полюса», как и «Вокруг света за 80 дней», основана на дневниках и магнитофонных записях. В ней описаны все горести и радости путешествия. Я вполне осознанно не стал переделывать заметки задним числом, оставив для вас в целости все, что нам пришлось пережить в эти удивительные проведенные между полюсами месяцы.

Майкл Пэлин, Лондон, 1992 г.

Благодарности

Книга «От полюса до полюса» появилась на свет в результате усилий целой команды. Первым и главным среди нас я хочу назвать Клема Валланса, которого должен поблагодарить за оригинальную идею, тщательную подготовку к ее исполнению, а также за руководство и компанию в дороге.

Найджел Микин, Патти Мусикаро, Фрейзер Барбер и Бэзил Пао сопровождали меня почти везде, и приношу им благодарность за то, что они оказались не только лучшими техниками в мире, но и превосходными компаньонами. Мирабель Брук разделяла со мной тяготы подготовительных работ и самого путешествия с терпением и юмором. Роджер Миллс, директорствовавший наравне со мной в работе над «80 днями», постарался превратить работу и отдых после нее в подлинное веселье. Анжела Элбурн, еще один ветеран «80 дней», была, как всегда, совершенно невозмутимой. Мими О’Грэди из лондонской конторы обеспечивала нам надежную и постоянную связь с внешним миром. Из числа сотрудников Prominent Television обязан особенно выделить Энн Джеймс за ревностную поддержку нашего шоу, Элисон Дэвис за мучительные, но плодотворные старания по приведению моих тирад и ворчаний к благопристойному виду, Уну Хобан — за подписанные чеки и Кэт Джеймс за то, что придерживала в сторонке весь свет, пока меня не было дома.

Впрочем людей, без помощи, энергии и энтузиазма которых книга «От полюса до полюса» не состоялась бы, очень много. Помимо уже упомянутых в книге, мне бы хотелось поблагодарить Пола Марша, терпеливо и доблестно преподававшего мне русский язык, Роджера Саундерса, Криса Тейлора, Сью Тасиос, Габру Гиладу, Дэвида Томаса, Алекса Ричардсона, Джонатана Роудона, Энн Даммет, а также с неменьшей благодарностью упомянуть Сьюзен Уэббер, Сьюзен Цохар, Линду Блэкмор и Джулиана Флендерса из ВВС Books.

Дорожную информацию я черпал в первую очередь из великолепных серий Rough Guides и Lonely Planet, а также из Insight Guides и замечательного Independent Traveller’s Guide to the Soviet Union Мартина Уокера.

Арктика

День первый: Северный полюс

Суббота, 15:45. Я нахожусь в 17 милях от Северного полюса. Где-то там, далеко отсюда, люди занимаются разумными делами: смотрят крикет, роются в саду, толкаются шестом в плоскодонке или гостят у тещи.

А я втиснут в маленький и шумный аэроплан, спускающийся сквозь неподвижное серое облако к пространству, полностью забитому растрескавшимися плавучими льдинами. Со мной Найджел Микин и его камера, Фрейзер Барбер с магнитофоном, а также Роджер Миллс — вместе с трубкой. Кроме наших пилотов Расса Бомберри и Дэна Парнхэма других людей в радиусе 500 миль не сыщешь. За моим окном один из наших двух винтовых двигателей медленно пожирает запас топлива, которого нам должно хватить по меньшей мере еще на шесть часов. Чуть более чем через десять минут нашему пилоту придется выкроить в ледяном хаосе внизу посадочную полосу, способную выдержать прикосновение тяжести в 12 500 фунтов[2], ударяющей в нее со скоростью 80 миль в час. До морского дна подо льдом — 14 000 футов.

Не сомневаюсь в том, что среди всех нас, глядевших тогда на эту унылую пустыню, я не был единственным, кто не пожелал на мгновение, чтобы Северный полюс оказался бы пусть и посреди океана, но чем-то прочным, наглядно отмеченным и даже снабженным теплым домиком с паровой кофеваркой. Однако изломанные и растрескавшиеся ледяные поля не представляли никаких оснований для подобных надежд и не давали никакой отрады путешественнику, забравшемуся на самую крышу мира. Арктический океан с подозрением смотрит на нас, спускающихся к нему, отражая один только вопрос: «Зачем вы тут?»

С рейкой (pole) на полюсе (Pole)

Теперь слишком поздно задавать его продюсеру, слишком поздно погружаться в размышления о причине того, почему я столь энергично рвался сюда. Не стоило даже упоминать о том, что если мы переживем посадку на эти льды, то нас ожидает продолжение путешествия длиной всего в 12 500 миль.

В две минуты пятого наш «Де Хэвилленд Твин Оттер», спроектированный еще в 1960-х гг., пользующийся доверием и любовью арктических летчиков, наконец оказывается над Северным полюсом. Глаз невольно ищет точку, вершину, дугу, с которой открывается восхитительный вид на эти огромные массивы суши — Аляску, Сибирь, Скандинавию и Канаду, ограничивающие собой Арктику. Однако вокруг можно видеть только лед, и чем ближе опускаемся мы к нему, тем более очевидным становится, что этот лед находится отнюдь не в блестящем состоянии. Расс, человек сдержанный и молчаливый, о котором мне известно лишь то, что моя жизнь в данный момент находится в его руках, наклоняется к пульту, вглядываясь в ледяную мешанину внизу, и хмурится. Техника не может помочь ему в данный момент. Как, когда и, самое главное, стоит ли опускать машину на лед — решать ему самому.

Увиденное явно не вселяет в его душу радости, и, судя по моим часам, мы кружим над крышей мира почти тридцать минут, прежде чем изменившаяся нотка в гудении машины указывает на то, что он убрал газ, готовясь к посадке. Мы опускаемся пониже, внизу открывается полынья, Расс вглядывается в лед. Перед нами вырастает гряда торосов, более высоких, чем я думал. Я ожидаю удара, но до него так и не доходит. В последний момент Расс бросает ручку газа вперед и плавно уводит нас вверх. Он проверяет показания топливного датчика и просит Дэна, молодого второго пилота, подсоединить один из запасных баков для дозаправки в воздухе. Дэн протискивается из кокпита в хвостовую часть аэроплана, где начинает возиться с ключами и трубками, пока наконец весь самолет не наполняется запахом керосина. Соблазнительный и недоступный пока полюс остается в 100 футах под нами, возможно посреди черной, полной талой воды полыньи. Расс стремится воспользоваться прибавившим яркости светом солнца для второго захода на посадку.

Сердца наши снова уходят в пятки, — двигатели замедляют обороты. Смесь льда, снега и открытой воды наползает на нас, но в последний момент Расс снова уводит самолет ото льда, и мы взмываем вверх с чувством облегчения и разочарования.

Надо бы запомнить этот момент, чтобы впредь никогда больше не жаловаться на сложности при посадке. Расс еще пятнадцать минут кружит над плавучими льдами, выискивая льдину, пригодную для новой попытки.

На сей раз уже нового отказа не происходит. Через шесть часов, после того как мы оставили базу Эврека на острове Эллесмир (Канада), колеса и лыжи «Твин Оттер» коснулись чего-то твердого, подпрыгнули, ударились, снова ударились, дернулись, заскользили и наконец впились в скользкую торосистую поверхность. Мы сели — целыми и невредимыми. Я проверил время по собственным часам и только тут понял, что в данной точке это бесполезно. Японское, индийское, нью-йоркское или лондонское время — все они одинаковы на полюсе. В Лондоне сейчас десять часов вечера.

Мы ступаем на неровную поверхность, образованную льдом и снегом. Она кажется вполне надежной, однако заполненные водой проталины находятся всего в нескольких ярдах, и тот факт, что Расс не рискнул выключить двигатели на тот случай, если лед под нами расколется, напоминает нам о смертоносности окружающего нас ландшафта. Обнаружив вблизи самую высокую точку, груду ломаных ледяных глыб, взмывающую до высоты в целых три с половиной фута, я втыкаю в нее рейку (pole), символизирующую «Северный полюс» и любезно одолженную нам канадцами, и мы делаем свои снимки. Воздух тих и спокоен, и лучи водянистого солнца пробиваются сквозь серое облако, придавая окрестностям вид забытый и уединенный. Температура — примерно — 25°C. Тепло для этих мест.

Отдав час съемкам, мы покоряемся вежливому нетерпению Расса и возвращаемся к самолету. Озабоченный запасом горючего, он берет с места резко и бесцеремонно, как будто Северный полюс был всего лишь очередной остановкой на пути нашего «автобуса».

Восточное и северное побережья Гренландии на протяжении почти целого года окружены плавучими льдами

На всем своем пути к Южному полюсу мы намеревались следовать тридцатому меридиану восточной долготы, но немедленно возникают проблемы. Топлива у нас хватает только на полет до ближайшей посадочной полосы на датской базе в Гренландии. Но даже и она в данный момент пребывает в 480 милях от нас, причем за пределами радиодосягаемости. У нас нет другого выхода, кроме как лететь и надеяться на прием.

По неведомой причине мы запаслись для своего путешествия из всех жидкостей лишь литровой жестянкой томатного сока, которой просто не может хватить на сколько-нибудь долгий срок на шесть человек, и потому на посадочную полосу базы Норд (Гренландия) вываливается группа голодных, жаждущих, утомленных и отсидевших все на свете людей, причем в баках самолета остается горючего всего на двадцать пять минут полета. В полном удалении от остального мира мы провели почти двенадцать часов.

Нигде ни души. Вооруженный регистрационными документами и удостоверением личности, Расс отправляется в неведомую даль, чтобы попытаться кого-нибудь найти.

Мы ожидаем его возвращения у самолета, пребывая в духовном и физическом напряжении. Счастлив среди нас только Роджер, получивший наконец возможность раскурить свою трубку.

После, как казалось вечности, Расс возвращается к нам в компании молодого датского солдата, явно пребывающего в шоковом состоянии. Никто не предупреждал его о нашем прибытии, а стук в дверь в три часа утра по местному времени на северном побережье Гренландии, в 700 милях от ближайшего поселения, действительно можно истолковать как начало некоего фильма ужасов.

Солдатик отважно пытается отшутиться: «А мы уже было подумали, что явился Рождественский дед» и все-таки наделяет нас самым нужным — едой, питьем и постелью.

Гренландия и Шпицберген

День 2: От Гренландии до Ню-Олесунна[3]

Полуночное солнце светит достаточно ярко, когда я залезаю в койку в 3:30 по местному времени, и ничуть не прибавляет блеска, когда я просыпаюсь в 9:30 утра. Пятнадцатого октября солнце скрывается здесь за горизонтом и не выглядывает из-за него до конца февраля, но сейчас, в середине мая, один день незаметно перетекает в другой.

Гренландия является частью Королевства Дания, и площадь этой массивной, почти не населенной ледяной шапки более чем в пятьдесят раз превышает размер метрополии. Датское правительство держит на базе Норд пятерых солдат, но в данный момент один из них отсутствует, так что делами заправляют Хенни, Джек, Кент и Кеннет. Каждый год два самолета доставляют все необходимое — свежие видеокассеты, книги, еду и питье, а также оборудование.

Парни принимают нас столь дружелюбно, открыто и гостеприимно, что возникает великое искушение забыть про ждущее нас продолжение путешествия и остаться здесь, попивая крепкий кофе со сдобным датским хлебом, под негромкий рок-н-ролл мисс Б. Хэвен под названием «Занимаясь любовью в снегу» и рассматривая через окно заледенелые фьорды, окутанные хрустящим ярким светом. Я спрашиваю Джека о том, сходит ли когда-нибудь здесь снег.

— О да, — уверяет он меня, — тает в июне. А снова начинает идти в августе.

Расс никак не может связаться со следующим портом нашего назначения, находящимся на Шпицбергене Ню-Олесунном. Датчане предлагают узнать погоду на американской базе в Туле. На процесс уходит немало времени, но к полудню мы получаем известие о том, что погода благоприятствует, и, заправившись топливом, а также собрав пожитки, вновь втискиваемся в «Твин Оттер».

Гренландию от островов Свальбард, среди которых крупнейшим является Шпицберген[4], отделяют 325 миль. Являющийся частью Норвегии с 1925 г., Шпицберген представляет для нас важный опорный пункт между Северным полюсом и Европой — тем самым местом, где мы рассчитывали расстаться с самолетом и продолжить путешествие уже по суше и морю.

Сменяющие друг друга черные водяные разводья, бледно-голубые айсберги и льдины, не один раз перемерзшие, приобретая различные оттенки белого, голубого и зеленого цветов, делают Гренландское море каким-то пятнистым. Однако едва мы пересекаем Гринвичский меридиан и оказываемся в Восточном полушарии, влияние теплого течения, напирающего вверх из Атлантики, резко меняет картину. Лед тает и исчезает, поверхность воды на какое-то время скрывается под густыми облаками. Когда она вновь открывается нашему взору, то оказывается всего в 1500 футах под самолетом, и свирепый восточный ветер слизывает пену с верхушек рассерженных волн.

«Твин Оттер» неожиданно оказывается в потоке встречного ветра, несущего горизонтальный снежный заряд. Расс опускает машину еще на 1000 футов, однако видимость не улучшается, и, прежде чем мы успеваем врезаться в берег Шпицбергена, он резко уводит самолет сквозь непроницаемое, но благодетельно низкое штормовое облако к более спокойным условиям на высоте 2000 футов.

Судя по выражению лица Расса, Шпицберген нельзя отнести к числу часто посещаемых им уголков нашей планеты, и, как все прочие, он явно удивлен крутыми склонами горного хребта, возникшими над облаками к востоку от нас. Судя по карте, они принадлежат вершинам Земли Альберта I, и, повернув крошечный аэроплан на юг, мы следуем далее вдоль береговой линии в Кингсфьорд, где скатываются вниз ледники и обломки льда усеивают темную воду. Массивный ландшафт превращает в мячики для гольфа два купола локаторов раннего обнаружения, две высокие бетонные постройки и скопление ярко окрашенных домов, образующих поселок Ню-Олесунн. За два с половиной часа полета мы пересекли два временных пояса и спустились к югу до 80-го градуса широты.

В Ню-Олесунне мы встречаем Дэвида Рутса, нашего советника по выживанию в Арктике из Института полярных исследований имени Скотта, инженера Гейра Паульсена, организатора наших сухопутных поездок, а также Патти, помощницу Найджела в съемках. Бэзил Пао, фотограф и последний из участников нашей экспедиции, должен присоединиться к нам в Тромсё. Снежные вихри, несущиеся над фьордом, а также сообщения Дэвида и Патти о том, что им пришлось вытерпеть в своем путешествии навстречу нам, утверждают, что наше пребывание на Северном полюсе и в Гренландии было пикником по сравнению с тем, что еще ждет впереди.

Однако все же сперва удовольствия — душ, чистая одежда и выпивка в единственном баре Ню-Олесунна. Все кажутся малость подавленными, что очевидно указывает на множественное похмелье после вчерашнего банкета в честь нашего успешного приземления на полюсе.

День 3: Ню-Олесунн

Нас поместили в скромной и длинной деревянной постройке с отдельными спальнями, общим душем и туалетом, спортивным залом и помещением для конференций и занятий. Как и большая часть Ню-Олесунна, она принадлежит «Кингс-бей кулл компании». Кулл, то есть уголь, является основным оправданием человеческого присутствия на Шпицбергене. Однако после серии катастроф в начале 1960-х гг. рудники Ню-Олесунна были закрыты и жилье используется теперь для ученых исследователей, отважных отпускников и персонала метеорологической станции. Зародыш британского присутствия здесь олицетворяют Ник Кокс и его жена Кэти, занятые организацией арктической исследовательской станции.

Жизнь все еще следует распорядку принадлежащего компании городка. Завтрак в 7:30, ленч в полдень и ужин в пять вечера подаются в общей столовой, расположенной в пяти минутах ходьбы вдоль заснеженной дороги. Предпочтительный местный транспорт, снегоход, часто именуется по одной из своих торговых марок — Ski-Doo. Он похож на разъевшийся мотоцикл и приводится в движение расположенной позади гусеницей, а для управления используется находящаяся спереди лыжа. Броско оформленные снегомобили производят бездну шума и также создают впечатление огромной скорости, хотя она редко превосходит 45 миль в час. Им предстояло стать нашим транспортом в 155-мильном путешествии через горы в столичный город Лонгьирбюен.

Хотя мы со слезами выпрашивали себе день отдыха после наших полярных приключений, Гейр Паульсен, авантюрист с «конским хвостом», образующим его прическу, наделенный внушительным запасом юмора, придерживался того мнения, что нам лучше отправиться в путь, пока стоит хорошая погода.

Грузимся и выступаем в путь около 3 часов дня. Вполне уместным образом наша колонна снегоходов и прицепов на пути из города минует трехфутовую бронзовую голову норвежского путешественника Роальда Амундсена. Памятник поставлен в честь первого трансполярного перелета, совершенного им на дирижабле «Норвегия». Он оставил Ню-Олесунн 11 мая 1926 г. и 14 мая приземлился в Северной Америке, преодолев более 3000 миль. Три года спустя Амундсен погиб в Арктике при попытке спасти своего друга Нобиле, воздушный корабль которого отчалил от того же самого тридцатифутового пилона, что по-прежнему стоит на окраине города, провожая нас в горы.

Решив совершить все возможные ошибки самостоятельно, я отправил в «полет» себя самого и своего пассажира Дэвида Рутса, потеряв контроль над своим Ski-Doo на крутом повороте. Одна из рукояток руля снегохода снабжена ручкой газа, а другая — тормозом, и на начальной стадии поездки я еще не успеваю обзавестись четким представлением о том, что есть что. К счастью, инцидент нанес ущерб лишь моей гордости, но не нашим телам. Дорога складывается нелегко. Солнце упряталось за облака, и колею разглядеть непросто. Процессию, поднимающуюся к горному перевалу, возглавляет Хейнрих, молодой норвежец с синими глазами, по всей видимости способный вести снегоход стоя на голове. Внезапно нас окутывает густое облако и все вокруг скрывается в белой пелене. Исчезает всякое ощущение направления, и, когда возникает необходимость подтянуться, Дэвид Руте сухим тоном напоминает мне о том, что в 300 ярдах от нас находится обрыв, круто спускающийся к поверхности ледника. Побежденные ухудшающейся погодой, мы поворачиваем назад. Свежий снег так и валит, и под крупным и крючковатым носом Амундсена при въезде в Ню-Олесунн уже намело небольшой сугроб. Ни великий путешественник, ни окружающие ничуть не удивлены нашим возвращением.

День 4: Ню-Олесунн

Просыпаюсь под звуки птичьего пения. Питер Уэбб, молодой англичанин и участник нашего снегоходного цирка, за завтраком сообщает мне, что это голос пуночки.

На пути через остров нам скорее всего предстоит увидеть тюленей, северных оленей и даже песцов. Мне отчаянно хочется познакомиться с белым медведем в его домашней обстановке, однако подобная встреча имеет много шансов завершиться стрельбой. Я черпаю эту информацию из предупредительного плаката, на норвежском и английском языках вещающего с двери столовой: «Северные медведи могут быть очень опасными».

Роджер спал плохо… он подозревает растяжение связок в руке в результате вчерашней экскурсии. Это служит оправданием появления на его правой руке зловещей черной перчатки. Фрейзеру приснилось, что он подарил на Рождество каждому члену своей семьи по снегоходу. Вполне понятно, почему ему снится Рождество: снег валит как в мультфильмах Диснея, заставляя нас забыть о том, что, вообще-то говоря, на дворе июнь.

Гейр полон надежд. Атмосферное давление ползет вверх, и мы должны быть готовы к отбытию в шесть часов вечера, как раз после ужина.

В 18:00 снег валит огромными и ленивыми хлопьями. Мы уже не без удовлетворения готовы приступить к вечернему настольному теннису, после чего пожелать себе доброй ночи. Но тут Гейр вместе с коллегами объявляет, что наиболее благоприятная погода часто бывает в середине ночи и что он рекомендует нам обдумать перспективу отъезда в два часа пополуночи. Серьезно, но недолго обдумываем перспективу. Принята очередная отсрочка — до завтрашнего утра. Возвращаемся к настольному теннису.

День 5: От Ню-Олесунна до Кап-Вика

Два часа ночи. Небеса чисты и прозрачны, ослепительный солнечный свет золотит горы и ледники, пребывавшие в потемках сорок восемь часов.

Восемь часов утра. С предвкушением поднимаю штору. Солнце исчезло, как будто его не бывало, а снежная полоска под моим окном подросла на полдюйма. Иду сквозь метель в столовую. Я уже дважды прощался с поваром, и теперь он явно смущен и подозрительно относится к моим намерениям. Что же является моей целью: путешествие к Южному полюсу или смакование здешнего мюсли?

Хейнрих держится флегматично.

— Терпение… — замечает он, — главное в Арктике — это терпение.

После ленча метель слабеет, и квадратик норвежского флага вдруг поворачивается к югу. Это знаменует приход установившегося северного ветра, которого мы так усердно ожидали.

Дорога до Лонгьирбюена должна занять, по меньшей мере, двенадцать часов, посему предполагается, что мы сделаем промежуточную остановку после примерно пятичасового пути — на Кап-Вике, где есть домик траппера, обладающий всеми необходимыми удобствами. Предложение выглядит просто сказочно, и, как только средства передвижения оказались выкопанными из-под снега и снабжены прицепами, извлечена и пристроена к месту антибеломедвежья винтовка, мы снова готовы к отъезду. Ник и Кэти Кокс в качестве официальных представителей британских властей чествуют нас своим присутствием при нашем отъезде, и Ник доверяет мне бутылку виски для траппера Харальда. Перспектива очередного возвращения смущает меня настолько, что я старательно избегаю глаз повара и строгого взгляда бронзового Амундсена, когда мы наконец отъезжаем после семи вечера.

Горы круто вздымаются вверх до 2000 футов, и нам приходится часто останавливаться в течение первого часа езды, отчасти для того чтобы высвободить из снега отягощенные грузами снегоходы, но в основном для того, чтобы поснимать броские виды на Кингсфьорд, питаемый тремя ледниками и окаймленный горными вершинами. Как только глохнут моторы и возвращается природная тишина, размер, масштаб и величие ландшафта приобретают неописуемый характер. На Шпицбергене не растут деревья, а посему птицы встречаются только на самом берегу, и девственные снега, покрывающие раскинувшуюся под нами долину, создают атмосферу величественного покоя.

Переезд через ледник на снегомобилях до Лонгьирбюена, Шпицберген

Скоро мы проходим перевал и направляем снегоходы вниз по столь крутому снежному склону, что нас просят не пользоваться тормозами. Мера эта предназначена для того, чтобы прицеп не свалился вперед, не перевернул сам снегоход и чтобы водитель не покатился вниз в груде обломков, хотя проводники не говорят нам всей правды. Мы крутим и вертим по опасным расщелинам, которые Роджер называет Стенами смерти.

С той стороны перевала открывается другая эпическая зимняя панорама — берега Энгелсбукта, «Английского залива», в котором в 1607 г. укрывался английский китобойный флот под командованием Генри Гудзона во время поисков северо-восточного прохода. Большая часть бухты еще не растаяла, и мы видим первых тюленей — пока всего лишь крохотные черные пятнышки, — дежурящих возле своих отверстий во льду. Белая куропатка в своем зимнем пере с любопытством поглядывает на нас с верхушки скалы, пара гаг пролетает невысоко над заливом.

Мы направляемся к широкому и ровному леднику мимо бледно-голубых утесов, возраст которых исчисляется миллионами лет, но все еще не утративших подвижности. Очевидно, их цвет вызван присутствием воздуха внутри льда.

После головоломного перевала передвижение по леднику происходит достаточно быстро и комфортно. Я еду на заднем сиденье за спиной Дэвида и, если не считать коротких мгновений на растирание оцепеневших от холода рук, получаю превосходную возможность откинуться назад и насладиться великолепием этого просторного и безлюдного ландшафта. По склону бредет парочка свальбардских северных оленей, ростом не выше крупной собаки. Бог весть, чем они питаются здесь.

После пяти часов пути мы со скрежетом останавливаемся, наши снегоходы увязают в глубоком снегу на верху перевала, не преодолев еще и половины пути до хижины траппера. Плитки шоколада, несколько глотков скотча и потрясающие виды поддерживают в нас боевой дух, пока Гейр, Хейнрих и все остальные несколько раз спускаются вниз в долину, чтобы поднять наверх машины, не сумевшие преодолеть крутой подъем. Как только все они оказываются наверху, их приходится заправлять топливом — работа медленная и кропотливая, как и все действия, связанные с разгрузкой прицепов.

Наше долготерпение вознаграждается долгим и восхитительным спуском по пологому склону к первой нашей ледовой переправе по замерзшим водам у самого истока Эхманфьорда. Поверхность льда покрыта царапинами и бороздами, лишь на последнем участке лед достаточно гладок, и, развернув строй, мы лавой катим к крошечной и уединенной избенке на Кап-Вике, где нам предстоит провести остаток ночи.

День 6: От Кап-Вика до Лонгьирбюена

В 2:45 ночи мы оказываемся возле хижины Харальда Сольхейма. Высокая деревянная рама, увешанная тушками тюленей, находится на пригорке, повыше самой хижины, стоящей ниже, вдали от ветра. Первым сюрпризом оказывается сам Харальд. Вместо заурядного седобородого старикашки навстречу нам выходит высокая бледная и ученая личность. Борода присутствует, однако она пристроена к длинной, орлиной физиономии и скорее подошла бы ученому, чем простому трапперу. Вторым сюрпризом оказывается его благородное и дружеское отношение к появлению десяти усталых и голодных путешественников, нагрянувших в его дом посреди ночи. Для начала мы забиваем своими сапогами и сумками его крошечную прихожую, после чего распираем собой гостиную, пока он разогревает какое-то блюдо на дровяной печке. Топит он аккуратно сложенным в мастерской плавником, вероятно принесенным с русского берега. Электричеством его снабжает ветряк.

Он извлекает великолепный на вкус копченый окорок северного оленя, добавляет тушеное мясо, копченого лосося, аквавиту (местное спиртное), мы вытаскиваем виски «Гленморанжи» и приступаем к приятной беседе. Харальд дает советы, отпускает комментарии, вольно приукрашенные сухим юмором.

Примерно в полпятого некоторые из нас принимаются с легкой тревогой искать взглядом опочивальню. Харальд объясняет диспозицию. В соседней комнате у него находятся четыре кровати, а на полу есть место еще для двоих. Кроме того, свободен пол его мастерской. Всем остальным придется вместе с ним разместиться в его гостиной. Для чистки зубов и умывания он рекомендует пользоваться снегом.

…Проснувшись, я обнаруживаю, что уже половина одиннадцатого. Гостиная напоминает сцену в Валгалле, по которой разбросаны тела погрузившихся в отдохновение норвежцев, венчает картину сам Харальд, распростершийся на софе подобно сраженному в битве воину. И тут звонит телефон. Ночью мой утомленный ум был настолько занят романтизацией бытия Харальда, что я не заметил ни телефона, ни пульта дистанционного управления матово-черным приемником, ни гостевой книги, ни CD-диска с собранием фортепьянных концертов Рахманинова и подписью «Харальду от Владимира Ашкенази».

Не сон ли все это? Не перенесли ли нас ночью в Осло, в какой-нибудь домик? Стиснув в руке зубную щетку, я вываливаюсь наружу и с облегчением обнаруживаю вокруг те же безлюдные горы и замерзшее море, простирающееся до самого горизонта.

Растираю снегом лицо и шею. Обжигающее прикосновение разгоняет любые перспективы вероятного похмелья. Когда я возвращаюсь в дом, Харальд уже повесил трубку и занят приготовлением кофе. Этой осенью, рассказывает он мне, исполнится пятнадцать лет его пребывания на Кап-Вике. В Норвегии у него есть родственники, однако они нечасто гостят здесь. Ближайшими его соседями являются русские из горняцкого поселка Пирамида, находящегося в 18 милях отсюда. Он много читает и охотится на тюленей, северных оленей, песцов (шкурка приносит ему 80 фунтов) и белых гусей, «гуся по-капвикски подавали королю и королеве Норвегии», — сообщает он мне с тихим удовлетворением.

— Итак, вы ведете полную дел жизнь посреди пустыни?

Харальд пожимает плечами.

— Случается, что с осени до июля я не вижу ни одной живой души.

Рокот приближающегося вертолета заставляет Харальда вскочить на ноги.

— Почта, — поясняет он, показывая на вертолет «Си-Кинг», гудящий над фьордом.

После позднего ленча и новой порции историй наш караван заново пакуется и пускается в путь. Харальд с улыбкой машет нам рукой на прощание. Я и в самом деле не понимаю, почему человек подобных интересов, внутренней свободы и культуры предпочитает бить зверя во льдах Шпицбергена, но чувствую, что ему приятно казаться загадочным, и, не являясь отшельником, он, тем не менее, принадлежит к редкой породе подлинно независимых людей.

Остаток пути проходит без особых событий. Склоны не настолько круты, и в некоторых ложбинках снег превращается в кашу. Привычным уже образом мы перескакиваем с одного ледника на другой, под рев моторов поднимаемся к снежному перевалу и провожаем взглядом тюленей, плюхающихся в свои лунки, когда пересекаем фьорды.

Хотя мы быстро продвигаемся к Лонгьирбюену, погода еще не свела с нами все счеты. Свернув в широкую, ведущую к городу долину, мы получаем прямо в лицо полный заряд колючего мокрого снега, и, когда Хейнрих прибавляет скорости, чтобы скорее попасть домой, окончание нашего пути делается неприятным.

После пяти с половиной часов пути мы видим впереди в сумраке первые огни Лонгьирбюена, и гусеницы снегоходов начинают неловко скрести по сырому шоссе.

В половине одиннадцатого мы добираемся до первого города на нашем пути, отстоящего от Северного полюса на 812 миль.

День 7: Лонгьирбюен

Все, кого мы встречали в Ню-Олесунне, нелестно отзывались о Лонгьирбюене. Как часто бывает со столицами, городок сей трудно назвать красивым. Это очередной поселок горняков, в основном принадлежащий компании Store-Norsk, однако в отличие от Ню-Олесунна здесь по-прежнему добывают уголь: воздух насыщен тонкой угольной пылью, на дороге много грузовиков, а строения расположены по строгой решетке, вползающей на бока долины. Забавно, что основной продукцией этого безлесного острова является ископаемое топливо. Одна из теорий, объясняющих существование угольных залежей, гласит, что Шпицберген некогда располагался у экватора и был покрыт тропическими лесами.

Информационный листок о Лонгьирбюене в моем спартанском номере отеля скорее похож на выдержку из отчета компании, чем на туристическую брошюру. Поселок этот был основан в 1906 г. американцем Джоном Манро Лонгьиром. Десять лет здесь работали только мужчины, однако в 1916 г. норвежцы выкупили Лонгьир и позволили женам горняков сопровождать своих мужей. Нынешнее население состоит из 250 женщин, 250 детей и 550 мужчин.

Но от снегоходов здесь не избавиться. Всю ночь они снились мне, а утром я обнаружил в городе целый слет любителей Ski-Doo, центром которого совершенно случайно оказался наш отель. Начиная с десяти утра международная ватага покупателей снегоходов из всех холодных стран мира пыталась, если судить по звукам, преодолеть почти вертикальный склон, находящийся позади отеля. Есть в этом транспортном средстве нечто такое, что пробуждает в водителе сразу «Джекилла и Хайда». Оказавшись в седле, он рано или поздно ощутит неистребимую потребность совершить нечто опасное. Эти машины принадлежат миру, не знающему ни дорог, ни полисменов.

В Лонгьирбюене есть супермаркет. Над автоматически открывающейся дверью его не написано «Самый северный супермаркет мира», однако на 78-м градусе северной широты у него едва ли найдется несколько конкурентов. Если не считать консервированных овощей фирмы «Sodd», внимание наше привлек разве что великолепно укомплектованный отдел алкогольных напитков. Учитывая предстоящий вояж по морю, я наполняю свою тележку только для того, чтобы вернуть бутылки на место, поскольку не обладаю действующим авиабилетом до Лонгьирбюена или из него. Оказывается, потребление спиртного здесь строго контролируется. Купить даже банку пива здесь можно только по особому разрешению сиссельманна, то есть губернатора. И мы бредем к губернаторской резиденции за разрешением, ощущая себя нашкодившими школьниками.

День 8: От Лонгьирбюена до Тромсё

Свое путешествие на юг нам предстоит продолжить на транспортном корабле «Норсель», который отходит сегодня в норвежский город Тромсё, одновременно заправляя, «бункерируя», как здесь говорят, несколько рыбацких катеров по пути. Кают на борту немного, и путешествие окажется небыстрым (оценки сулят от пяти до семи дней на 600-мильный маршрут), однако нищему выбирать не приходится, а других кораблей в начале лета в Лонгьирбюене в ближайшее время не ожидают.

Мы прощаемся с людьми, сопровождавшими нас по Шпицбергену. Гейр ставит меня в известность о том, что также направляется в Тромсё уже через пару часов, но только самолетом, как делает всякий нормальный человек Я пытаюсь намекнуть на то, что у ненормального есть свои радости.

Кроме «Норселя» у причала нет ни единого корабля. Адвентфьорден, Рождественский фьорд, на котором расположен Лонгьирбюен, освободился ото льда всего неделю назад, и до прихода кораблей за углем остается еще месяц. Кораблик крепкий, разве что малость побитый, кажется красным почтовым ящиком на фоне серых строений порта и белых снежных плащей, укрывающих горы по ту сторону фьорда. Суденышко невелико, водоизмещение всего 550 т, и наши каюты более всего похожи на шкаф, однако под палубой тепло и необычайно уютно. Утром я разговаривал с журналисткой из свальбардской газеты, недоуменно приподнявшей бровь, узнав, что я намереваюсь попасть в Тромсё на корабле. «Здесь морю называют танцевальной площадкой дьявола». Я пересказываю эту точку зрения капитану Стейну Бьелгеруду, улыбающемуся отнюдь не самым обнадеживающим образом. Он объясняет мне, что «Норсель» обладает чрезвычайно большой осадкой в 8 м, а потому при полной загрузке почти весь корпус уходит под воду, делая кораблик еще более восприимчивым к продольной и бортовой качке.

— И мы сейчас действительно полностью загружены?

Улыбка его делается еще шире:

— О, да.

Хорошая новость состоит в том, что корпус набран из стальных пластин толщиной в 28 мм.

— Высший ледовый класс, — ободряет он меня. — Можем идти сквозь сплошной лед толщиной в 60 см.

— Итак, во льдах нам ничто не угрожает?

— Ну конечно. Если только корабль не слишком обледенеет снаружи. В подобном случае мы можем перевернуться.

Неприступной прочностью корпуса «Норселя» мы обязаны верфям Третьего рейха, ибо кораблик наш был заложен в Германии в 1943-м, но остался незаконченным и был передан норвежцам в 1947 г. С тех пор его использовали для охоты на тюленей, траления морских гребешков и в качестве экспедиционного судна.

Экипаж состоит из семи человек — капитана, первого помощника, шеф-инженера, кока и трех матросов. В данный момент они присматривают за разгрузкой явно годового для здешних мест запаса рулонов туалетной бумаги. Этот отнюдь не харизматичный корабль играет здесь жизненно важную роль. Капитан вспоминает, как однажды запоздал с грузом пива на борту:

— На всем острове оставалось только семнадцать банок. Парни встречали нас уже на причале.

Сразу после семи вечера под пронзительными лучами солнца мы отчаливаем из Шпицбергена, огибаем мыс, проходим мимо угольных эстакад и выходим на широкий простор, выводящий к Гренландскому морю.

Скоро наш путь преграждает стена серых облаков, и капитан объявляет, что предсказан шторм. Рубка его забита всякой электроникой, однако он предпочитает опустить одно из оконных стекол, высунуть голову наружу и посмотреть, что там делают птицы. Капитан скептически относится к предсказаниям метеорологов. Слишком быстро меняется в этих водах погода.

Капитан проложил курс на запад, чтобы обойти паковые льды у побережья, однако с запада надвигается и шторм. Учитывая, что в ближайшее время нам, возможно, будет не до еды, мы едим плотно — густую тушенку, сооруженную Антонием, невысоким бледным человечком в белых одеждах, похожим на встревоженного дантиста. Его норвежское происхождение вызывает у нас сомнение, и Роджер предполагает, что кок — русский.

— Вы — русский? — спрашивает он и тянется за очередной добавкой блюда.

Антоний коротко и резко трясет головой и отвечает:

— Поляк.

Оказывается, трое матросов также родом из Польши.

Позже на мостике капитан (норвежец) выражает обеспокоенность тем, что ветер поворачивает на запад скорее, чем он ожидал.

— Не к добру это, — бормочет он.

На противоположном конце мостика усатый шеф-инженер (также норвежец) читает книгу комиксов и не смеется.

День 9: Гренландское море

Ночь приносит с собой разнообразие. Крутая, то продольная, то бортовая качка время от времени сбрасывает на пол часы, книги и стаканы. Ровно и настойчиво гудит машина — постоянный фактор, к которому нам надлежит привыкнуть. Всякие шумовые затычки, заглушки и стабилизаторы качки в спецификации «Норселя» не предусмотрены.

На завтрак яичница с беконом. Фрейзер обеспокоен тем, что нас не учат пользоваться спасательной лодкой. Посреди ночи Роджер проснулся, обнаружив в своей каюте крупный экземпляр морехода. Его прислал капитан известить о том, что вблизи появились плавучие льды — на тот случай, если мы хотим поснимать их.

Кругом зима. Снег валит на палубу и взбудораженное море. Морские птицы — крачки, глупыши и моевки — присаживаются на заледенелую корму, чтобы после недолгой передышки продолжить свое скольжение над волнами.

Я спрашиваю у капитана, какова максимальная скорость нашего кораблика.

— Ну, — он основательно затягивается дымком, — без особого груза, в хорошую погоду да еще при попутном течении… десять узлов.

Я прикидываю, что нам потребуется тридцать часов, чтобы отойти от берегов Шпицбергена, а потом еще два дня, чтобы добраться до рыболовецких флотилий в Баренцевом море.

Ночью судно качает вдоль и поперек так сильно, что, лежа в своей койке, я испытываю не вполне приятное ощущение растяжки. Сперва все мое тело стремится выскользнуть наружу через ступни, через мгновение все оно устремляется к затылку. Засыпаю, стремясь понять, можно ли сконструировать машину, воспроизводящую подобный эффект.

День 10: Баренцево море

В 10 утра я проверяю наше местоположение по спутниковому навигатору — 75°47′ северной широты, 16°25' восточной долготы. Мы входим в Баренцево море, получившее свое имя от голландца, проплывшего здесь в 1596 г. Вода здесь мельче, но холоднее, ее питает скорее арктическое, чем атлантическое течение. Это означает, что поскольку мы направляемся на восток в богатые рыбой края, нам придется пробиваться сквозь постоянно утолщающееся ледяное поле. До сих пор льдины плавали как бы по отдельности, напоминая перевернутый стол или же плоскодонки, возвращающиеся домой после парада. Но теперь воздух становится холоднее, льдины вырастают в размерах, а полыньи между ними сужаются.

Стейн (правильно Стайн), как мы зовем теперь капитана, умело выбирает путь. У некоторых из этих десятифутовых платформ под водой имеются широкие и внушительные основания, способные нанести повреждение кораблю, если опрометчиво налететь на них. Идеальный способ преодолевать их, поясняет он, требует, чтобы нос наезжал на лед, который после этого уходил бы под киль и рушился под тяжестью корабля.

Когда мы оказываемся в самой гуще льда, Стейн вырубает машины, и наш отважный оператор отправляется с палубы на подходящую льдину. Мне лично кажется, что на этой стадии путешествия избавляться от него еще рано, однако глас мой остается неуслышанным. Вид одинокой фигуры Найджела, медленно удаляющейся от нас, наводит на грустные мысли, и я не сомневаюсь в том, что все мы отсняли больше кадров с его фигурой, чем он с нами. Непривычный скрежет льда о корпус продолжается почти весь день, но вот мы наконец выскакиваем на чистую, но бурную воду.

День 11: Баренцево море

Метели и шторма. Не то чтобы меня тошнит, но вид утреннего стола с яичницей, окороком, сосисками, йогуртом, майонезом, рыбной пастой в тюбиках, сыром, беконом, креветочным спредом и двумя разновидностями салата в пластиковых тубах заставляет немедленно отправиться на палубу. Здесь отчаянно холодно и сумрачно, но я согласно образцовым рекомендациям смотрю на горизонт, вдыхаю несколько глотков арктического воздуха, и мгновение дурноты проходит. Сегодня утром все скользит и ползает мимо, а случившийся 60-градусный крен выбрасывает все ящики из капитанского стола. Первым признаком того, что мы добрались до рыболовецких угодий, является рядок русских кормовых траулеров, мотающихся на волнах.

Я спрашиваю Стейна, заправляет ли он русских. Он качает головой:

— У них не бывает денег.

Всего в полутора неделях от полюса, и вот хорошая новость: мы уже почти достигли поставленной цели — 30° восточной долготы. Плохая же заключается в том, что мы проторчим здесь, как минимум, сорок восемь часов, поскольку все подлежащие бункеровке корабли находятся в радиусе 25 миль.

Волнение не позволяет кораблям швартоваться борт о борт, и Стейну приходится выбирать более сложный и долговременный способ швартовки носом к корме. Как только корабль оказывается примерно в двадцати футах за нашей кормой, с него кидают лини, закрепляют их, протягивают черный резиновый трубопровод и прокачивают по нему топливо. Нашему первому клиенту, норвежскому рыболовному судну «Stig Magne», приходится оставаться связанным с нами целый час. От обоих капитанов в это время требуется великое мастерство и умение, чтобы поддерживать нужную дистанцию между кораблями, то и дело подскакивающими и падающими вниз на тридцатифутовых волнах.

Посреди процесса мимо нас скользит стройный и серый корабль береговой охраны, еще через несколько минут на нас пикирует четырехмоторный «Локхид Орион», прежде чем повернуть на юг. Стейн рассказывает нам, что самолет береговой охраны следит за нелегальными заправками топливом, а корабль присматривает за такими подробностями, как размер ячейки сетей. Улов постоянно инспектируется, и того, кто вылавливает слишком много молодняка или рыбу не того вида, с позором выставляют из рыболовецких угодий.

Около полуночи, перегрузившись скотчем и вдребезги проигравшись в скрэббл[5], я мечтаю лишь о том, как обрести подобную материнскому чреву качающуюся колыбель собственной койки, когда над нами вырастает высокий и бледный силуэт Стейна. Он вполне доволен собой.

— Погода улучшается, и я связался с плавучим рыболовецким заводом, который будет рад принять вас на борт, пока они будут заниматься тралением.

— И когда же это произойдет? — спрашивает Роджер. Стейн смотрит на часы:

— Примерно через два часа.

Телевидение представляет: новейшая статья британского экспорта

День 12: Баренцево море

Мой будильник принимается трещать в 1:30 ночи. Ему приходится потрудиться, чтобы пробиться со своим голосишком через скрежет машины, ревущей, дающей то задний, то передний ход. Вверху на мостике Стейн извиняется. Последний корабль, который он заправлял, «просто не знал, что делает». Освеженный сорока минутами сна, я взираю на серые воды, разыскивая взглядом того, кто обещал взять нас к себе на борт. Примерно в два часа ночи по нашему левому борту материализуется «Ян-Майен». Корабль этот раза в два или три выше «Норселя», и кормовой портал его утопает в оранжевом натриевом свете. Пересадка с корабля на корабль будет осуществляться с помощью крана, и, поскольку мне предстоит перенестись над лишь недавно оттаявшими водами Баренцева моря, меня помещают в спасательный костюм. Это большое и неуклюжее прорезиненное сооружение должно немедленно превратиться во вместилище для моего тела, как только последнее соприкоснется с водой.

— Не бойся, — ухмыляется один из наших поляков, пропуская веревку под моими руками. Он дает знак рукой безликой фигуре, находящейся высоко над моей головой, и я вдруг взмываю в воздух, раскачиваясь как коробка туалетной бумаги, стопка ящиков с пивом или какой угодно прочий товар, переношусь через борт над водой и вверх, попадаю в другой мир. Моряки «Ян-Майена» не похожи на наших неряшливых и неформальных друзей с «Норселя». Они опрятны, облачены в желтые поливиниловые комбинезоны с черными сапогами и похожи на полисменов, окруживших жертву дорожной аварии. В отличие от «Норселя», отчаянно мотающегося внизу, «Ян-Майен» почти неподвижен. Нас провожают внутрь — на мостик с кондиционером, где тихо попискивают пульты, а члены экипажа сидят за ними как в сериале «Стар Трек».

Корма напоминает площадку для боулинга, с которой длинные зеленые сети с громким грохотом и лязгом валятся на глубину 1500 футов на дно морское. Зрелище впечатляющее и волнующее, остается лишь гадать, какие могучие подводные чудища требуются для обуздания подобной великой мощи. Ответ прост — креветки. «Ян-Майен» с его современнейшим мостиком стоимостью в миллион фунтов, сорока душами экипажа, траулерным дисплеем Datasyncro и 4080-сильным турбинным двигателем датской постройки представляет собой всего лишь гламурную креветочную сеть.

Они круглосуточно ловят креветок уже в течение месяца и подняли на борт уже 400 т этих маленьких красных созданий. У них есть еще фабричная палуба со средствами обработки, так что они могут за двадцать четыре часа превратить взятую на дне моря добычу в замороженные упаковки. Однако подобное убийство кажется мне слишком уж массовым. Потом, кто может съесть столько креветок? Ответ уже традиционен — японцы.

Восемь утра: вместе с двумя инспекторами береговой охраны мы следим за подъемом сетей. Еще одна великолепная демонстрация технологической изощренности и общественной организации. И еще три тонны креветок.

В девять утра к борту подваливает «Норсель», и мы приготавливаемся к перелету над морем. Прижимая к груди ящики с принадлежностями, мы опускаемся на палубу, болтая ногами как дети, возвращающиеся со школьного пикника.

День 14: Из Баренцева моря до Тромсё

Просыпаюсь: небо чистое, море спокойно. Этим утром мы впервые можем видеть берега материковой Европы. Скалистые, увенчанные снегами вершины острова Фуглой с одной стороны и Арнси — с другой образуют открывающиеся перед нами широкие ворота к нашему первому континенту.

Холодная хватка Арктики наконец ослабела. Лед на якорной лебедке растаял, море кротко и лениво плещет в борта, и первые проявления растительной жизни качаются на воде.

С мостика исчезла вся суета нескольких последних дней. Успешно заправив двенадцать кораблей, Стейн благодушествует, матросы отмыты и побриты не хуже церковных хористов, а шеф-инженер, сверкая улыбкой, звонит домой.

Для нас путешествие только что начинается, однако здесь, на семидесятом градусе широты, я начинаю понимать, почему так рады все члены экипажа нашего «Норселя». Все мы выдержали поход по крайне суровому миру, где пределы допустимой ошибки опасно узки.

Холодная хватка Арктики…

В два часа пополудни первый помощник замечает самолет, взлетающий с аэродрома в Тромсё. Через час мы уже идем по проливу Гротсундет, насколько я понимаю, в известном смысле являющемуся воротами в Арктику, и вот перед нами открываются все соблазны цивилизации — в виде Леголенда разрисованных стен и крыш.

Через пять дней и двадцать один час после отплытия из Лонгьирбюена мы причаливаем к пристани Тромсё. Две невысокие и симпатичные дамы из норвежской таможенной службы поднимаются на борт корабля, и после короткой инспекции мы получаем право оставить корабль.

Тромсё становится первым городом в моем путешествии, и, хотя в нем проживают всего 50 000 душ, он может похвастать тремя соборами, университетом, пивоварней и двадцатью тремя ночными клубами. Здесь любят величать свой город «Северным Парижем», и, полагая, что следует отпраздновать прибытие в Европу, я разыскиваю ближайшее к бульвару кафе — бар «Баклан».

Лето, похоже, поторопилось явиться в Тромсё. К студенческим компаниям, празднующим три не знающих ночи месяца, когда соединенные усилия теплого Гольфстрима и двадцатичасового солнечного света придают этому маленькому городку настроение взволнованного гедонизма, сегодня присоединились футбольные болельщики из Трондхейма, расположенного почти на 500 миль южнее.

На небольшом расстоянии от «Баклана» находится бронзовая статуя Руальда Амундсена, первым побывавшего на Южном полюсе. Амундсен целеустремленно стоит на гранитной плите, одетый в любимый им свободный эскимосский костюм, вглядываясь в даль фьорда. Я стою в безмолвии, пытаясь извлечь некое утешение из этих строгих аскетических черт. В конце концов, среди нас найдется немного таких, кто способен оставить Норвегию ради Южного полюса.

Вечером мы обедаем в ресторане, предлагающем интригующее блюдо под названием «тюленья лазанья»…

Потом я возвращаюсь назад в гостиницу через главную площадь Сторттогрет. К ночным клубам тянутся очереди, группа пьяных юнцов переворачивает столики и тенты. Не то чтобы с большим рвением, но со скучной, тягучей и ленивой решительностью. Вероятно, им кажется, что они интересно проводят время. Уже полночь, и солнце, опустившееся на западе к холодным холмам острова Квалой, снова начинает карабкаться вверх.

Норвегия

День 15:Тромсё

Тот ли это город, в котором я был вчера вечером? Люди сегодня вертикальны, а не горизонтальны, и вчерашний ночной хаос сменился безупречной тишиной.

Мы едем по длинному и тонкому мосту, связывающему остров Тромсё с материковой Норвегией. Вокруг ясное и прекрасное воскресное утро, и над городом плывет звон колоколов Арктического собора, броского современного сооружения, составленного из одиннадцати примыкающих друг к другу треугольных секций, число которых указует на всех апостолов, за вычетом Иуды Искариота. Внутри него собирается паства столь же скромная, благонравная и углубленная в себя, как и повсюду. На первых рядах скамей совершенно пусто, и гимны звучат негромко, как бы извиняясь.

Каковы же современные викинги — нагрузившиеся вчера крепкие ребята, переворачивающие столы на площади, или эти столпы общества в строгих костюмах?

Ближе к вечеру солнце скрывается за облаком, северо-западный ветер ерошит волны залива. Местные жители озабоченно покачивают головами. Перемена погоды своевременно напоминает о том, насколько близко находимся мы к северной полярной шапке. В Тромсё в качестве официального фотографа экспедиции к нам присоединился Бэзил, который уже умудрился обнаружить здесь монгольский ресторанчик с японским шеф-поваром. Суси и сасими в 200 милях к северу от Полярного круга.

День 16: От Тромсё до Хаммерфеста

Скалы и фьорды Норвегии

Погода переменилась. Натянуло низкие серые облака, и Тромсё немедленно утратил свой средиземноморский шик, превратившись в подобие северных шотландских городков. Для поддержания бодрости духа посещаем Арктический музей. В итоге возникает полная уверенность в том, что нам невероятно повезло, раз мы дожили до этого дня. Полярная жизнь преподносит человеку немного радостей, и обращенные к нам лица участников охот на тюленей и жертв кораблекрушений несут на себе печать преждевременной старости. Предметы, с другой стороны, превосходно сохраняются на подобном морозе, что подтверждают трубка, кружка, расческа, пишущая машинка и швейный набор Амундсена. А вот меню особого обеда, данного в 1912 г., в честь благополучного возвращения его со товарищи с Южного полюса:

Полярный суп

Кит под масляным соусом

Кровь морской собаки

Свинина с плато Хакона VII

Пингвины

Полярный лед с зубом морского слона

И никаких вегетарианских альтернатив.

Мы несколько отклонились от тридцатого меридиана, и дальнейшему нашему пути лежать бы прямо через Норвегию, однако унылые горные хребты Финнмарка представляют собой настолько непреодолимый природный барьер, что все сухопутные маршруты сперва поворачивают на север.

В четыре часа дня мы грузимся на теплоход «Норд-норге», крепкое, рабочее с виду судно, водоизмещением 2600 т, работающее на маршруте Hurtigrute (дословно «быстрый маршрут»), проложенном от Бергена до Киркенеса на русской границе. Корабль тратит одиннадцать дней на весь путь туда и обратно через проливы и мимо островов причудливо изрезанной береговой линии. В Тромсё на него также грузят мешки с картошкой и луком, говяжьи туши, телевизоры, умывальные раковины и почту. Hurtigrute представляет собой службу доставки, автобусный маршрут, почтовый маршрут, а для туристов в известной мере жизненное испытание, к которому прилагается созерцание живописных фьордов.

Однако сегодня нам не до созерцания. Низкие серые облака расположились в нескольких сотнях футов от поверхности воды, превращая наслаждение природными красотами исключительно в результат собственного воображения. Здесь есть ресторан, в котором органистка исполняет «песни «Битлз» так, как вам еще не приходилось слышать». Слову ее действительно можно доверять. Я удаляюсь в свою лишенную окон каюту в чреве корабля, мы идем на пятнадцати узлах, а органистка исполняет «The Happy Wanderer».

День 17: От Хаммерфеста до Карасйока

Моя койка вполне удобна, однако всякий раз, когда кто-нибудь из соседей отворачивает кран, трубы разражаются очередью воистину сокрушительных ударов молотом, и прощай, ночной сон. Без четверти семь поднимаюсь на мостик, чтобы отснять наше прибытие в Хаммерфест, и только там узнаю, что мы опаздываем на час, и я могу возвращаться в каюту, внимать пению кранов. Не предлагает утешения и ландшафт. Ровная горизонтальная пелена облаков краешком шлема обрезает безлесный ландшафт. Наконец появляется и Хаммерфест — пятнышком в чаше между покрытых тундрой гор, лишенным шарма Тромсё. Этот тусклый и бесцветный городишко основан в 1789 г., и вполне можно поверить тому, что первых его поселенцев пришлось привлекать сюда двадцатилетним освобождением от налогов.

«Норднорге», затративший пятнадцать часов на то, чтобы доставить нас сюда из Тромсё, разгружается и поворачивает к мысу Нордкап, оставив нас на сыром и холодном причале. Когда я употребляю слово «холодно», норвежцы только посмеиваются и крутят головами. Быть может, такое состояние просто естественно здесь и не связывается со словом «холод».

Директор городского турбюро разливается соловьем по поводу погоды. Разве я не знаю, что всего три дня назад температура в Хаммерфесте достигала 28°C?

Знаком ли я с почтенным Королевским и древним обществом белого медведя? Истолковав непонимание в моем взгляде как признак любопытства, директор турбюро без дальнейших преамбул препровождает меня пред очи мэра самого северного из городов мира, который на непринужденном и убедительном английском языке просвещает меня относительно роли полярного медведя в истории Хаммерфеста. Роль явным образом имела страдательный оттенок и требовала от бедного мишки одного — лечь и более не вставать, однако город до сих пор гордится ролью этого зверя в арктической охоте и рыболовстве.

Незамедлительно я был записан 116 747-м членом почтенного общества и наделен удостоверением, стикерами, шляпой, грамотой и вмещающей их сумкой. Оно и понятно: если тебе приходится управлять городом, заброшенным на 300 миль к северу от Полярного круга, где солнца не видно три месяца в году, надо уметь пользоваться тем, что имеешь.

Одним из методов спасения в долгие темные зимние месяцы является алкоголь, и употребление его, а точнее злоупотребление им подвигло власти на истинно драконовские меры.

О некоторых из них я узнаю от Трэльса Мюллера, нашего норвежского устроителя, сидящего за рулем арендованной машины, направляющейся на юг, к Лапландии. В Норвегии полиция может навскидку останавливать водителей и проверять их дыхание на наличие в нем алкоголя. И если в крови оказывается больше 0,5 мл спирта, что эквивалентно кружке легкого пива, тебя могут приговорить к трем неделям отсидки в тюрьме. Апелляций не принимают.

Едем дальше. На ровном безлесном склоне возникает остроконечный шатер, составленный из высоких жердей, до половины прикрытых брезентом и шкурами. Это лааву, традиционное жилье саамов, народа, искони населяющего север Скандинавии и части России. Многие из них до сих пор живут разведением северных оленей, как и те двое, которых мы намереваемся посетить — Йохан Андерс и его жена Анна-Мария. К несчастью, стадо их куда-то запропастилось. Мы возвращаемся в сторону Хаммерфеста. Розыски стада превращаются в чистейший фарс, когда мы обнаруживаем, что трясучая каменистая колея выводит нас прямо к свалке. Здесь и обнаруживается полная горести фигура мистера Андерса, и поза его указывает на то, что «они были здесь минуту назад».

Где-то на середине пути между Хаммерфестом и «столицей» саамов, Карасйоком, расположенным в 130 милях к юго-западу, я засыпаю. И просыпаюсь посреди полностью преобразившегося пейзажа. Безлесное плато уступило место бесконечному чередованию лесов и озер. Утешительный знак этот свидетельствует о том, что мы продвигаемся в правильном направлении.

День 18: Карасйок

Туристический отель X4S в Карасйоке. За моим окном стайка воробьев старательно таскает из газона семена только что посеянной травы. Вчера вечером я позвонил домой и только потом вспомнил, что домашние отдыхают во Франции. Позвонил во Францию. Там дождь не прекращался с самого дня их прибытия. Ну а здесь, за Полярным кругом, пригревает солнышко, и я бы ходил в рубашке с короткими рукавами, если бы не мошка. Судя по ее обилию, прихожу к выводу, что комарье это предпочитает Лапландию в качестве места летнего отдыха.

Сегодня у нас день скаутских приключений, начавшийся с поездки по Карасйоку (реке Карас) на невысоком и быстром деревянном каноэ в поисках золота. Моими проводниками являются два саамских яппи — Нильс Христиан, посещавший Беверли-Хиллз, и Леппа с радиотелефоном в недрах национальной одежды. Река здесь — большой бизнес. Хотя внушительную часть года она пребывает подо льдом, но, если верить Нильсу Христиану, является самой богатой лососем рекой Европы. В прошлом году улов составил 133 т.

Промывка золота

За чаем в лааву, Карасйок, Норвегия

Притоки Карасйока также богаты, и, встав в бурлящую воду ручья посреди сырой, холодной и зараженной комарами лесистой страны, я принимаю посвящение в малоизвестное искусство отмывания золота.

Для сего требуется: пара высоких, выше колена резиновых сапог, пластмассовый таз, лопата и природное чувство ритма. Пластиковый таз вытеснил металлический (которым пользуются в кино), потому что золото более заметно на синем пластике. Лопата необходима, чтобы черпать ил, а природное чувство ритма помогает отцеживанию. Золото как самый тяжелый металл всегда оседает на дно, а умение заключается в выработке нужной точности движений, чтобы отделить гравий, не потеряв при этом ни крупицы золотого песка. Принадлежа к числу людей, не отличающихся особой ловкостью и точностью движений, я тем не менее испытываю истинно детский восторг, когда по прошествии нескольких минут полоскания грязи замечаю в своем тазу золотой блеск посреди черного графитового песка. Моего золота не хватит, чтобы открыть счет в швейцарском банке, но то, что я собственными руками извлек его со дна удаленной реки, приносит удовлетворение, резко превышающее цену. Намытое мной состояние оценивается сказочной величиной в районе 9,5 фунта стерлингов. Поставлю своим пиво, а остальное вложу в банк.

Свен Энгхольм является Мартиной Навратиловой в гонках собачьих упряжек Он девять раз выигрывал Finnmarkslopet, самую длинную гонку в Европе. Как и каждый обитатель этого негостеприимного северного уголка континента, он располагает мобильным телефоном и четко замечает предоставляющиеся туристические возможности. В своей лааву, посреди собственного сада, находящегося в нескольких милях от Карасйока, вместе с женой Эллен он угощает нас традиционным саамским обедом. За копченой лососиной с яйцом и свежевыпеченным черным хлебом следуют бульон из мяса северного оленя и приготовленная на открытом огне тушеная оленина в закопченном горшке. Мы сидим на оленьих шкурах и едим с деревянных тарелок И как только обед принимает традиционный характер, Свен извлекает внушительных размеров охотничий нож, протягивает руку к слегка обугленному бурому кому, подвешенному над очагом, и отхватывает каждому из нас на сладкое к кофе по ломтю вяленого оленьего сердца.

Собачки, которых столь успешно выращивает Свен, содержатся снаружи внутри загородки. Тридцать семь взрослых и десять годовалых песиков. Они явно возбуждены, натягивают свои поводки, лают и бросаются на проходящего мимо Свена. Как мне кажется, хорошим матером (погонщиком собачьих упряжек) становится тот, кто способен преобразить эту маниакальную энергию в направленное вперед движение. А Свен со своими собачками способен отмахать 1000 км по заснеженному плато Финнмарк менее чем за пять дней. Во время интервью, пока Свен искренне объясняет мне, что ездовые собаки испытывают потребность в общении, и не только между собой, но и с человеком, я замечаю, что нашими операторами овладевает приступ гомерического хохота. Через считанные секунды я ощущаю на своей ноге влажное и теплое пятно. Глянув вниз, я замечаю, что одно из милых животных Свена только что завершило тесное общение с моей брючиной.

День 19: Карасйок

Смотреть в Карасйоке особенно нечего. Это транзитный городок, остановка на Арктическом шоссе Еб на туристическом маршруте к мысу Нордкап. Но если вы захотите вглядеться, выйти за пределы того получаса, который гид отводит на посещения лавки сувениров, можно заметить здесь существование культуры, не являющейся ни норвежской, ни шведской, ни финской. Это культура саамов, и она здравствует и процветает, располагая своим музеем, радиостанцией, а с 1989 г. — Саамским центром, в котором находится их собственный парламент. Я встречаюсь с Гунхильд Сара, объехавшей целый свет, жившей и работавшей в Канаде и Танзании. Я спрашиваю у нее, не является ли земля саамов другим наименованием Лапландии.

— Лапландии нет на свете. Мы находимся в Стране саамов.

— Так значит вы не норвежка?

Гунхильд отрицательно качает головой.

— Я — саамка. И всегда останусь ею. Какой бы паспорт мне ни выдавали, умру я саамкой.

Чуть позже, днем, я становлюсь свидетелем подлинно сюрреалистического образчика саамской культуры — исполнением обряда йойтс, представляющего собой импровизированный распев, исполняемый с неким полуйодлем[6]. У него нет ни начала, ни середины, ни конца. Он музыкален, но не является песней. Он содержит в себе суть ощущения или характера, или полностью личную эмоцию и не может быть передан, разве что внутри семьи. Наше появление заставляет исполнителей йойка углубиться в себя. Они пыхтят сигаретным дымком (курение еще популярно наверху нашего шарика), после чего появляется пиво, а затем начинается и сам вибрирующий распев. Все это отдает Ирландией, пожалуй индейцами, а потом я узнаю, что йойкинг является распространенной международной традицией. И в самом деле, один из этих людей только что вернулся из Ридинга, в котором исполнял йойк.

В отель мы возвращаемся поздно. Лучи полуночного солнца пронзают наползающий от реки легкий туман, создавая волшебный полог над прекрасными, раскинувшимися вокруг полями.

День 20: От Карасйока до Ивало

К югу, в сторону Финляндии, мы едем, пользуясь услугами Postilinjat, почтового автобуса, являющегося здесь единственным доступным видом общественного транспорта. Я уже начинаю скучать на севере Норвегии и рад снова оказаться в пути. Только что прошел дождь. В автобусе пятьдесят мест, однако заняты немногие. Впереди благополучно восседает пара японцев, бородатый француз горбится над рюкзаком, норвежский мальчик едет в Финляндию погостить летом у бабушки с дедушкой.

Границу между Норвегией и Финляндией мы пересекаем в сонной деревушке, носящей имя Каригасниеми. Японская пара, не выпускавшая из рук паспортов в течение всего последнего получаса, не может поверить в то, что их документы никого не интересуют. Я тщетно пытаюсь отыскать взглядом какие-нибудь признаки финскости. Вижу гараж фирмы «Шелл»; рядом с кафе, в котором подают пиццу, припаркован «мерседес». Туземцы обнаруживаются возле игры Space Invaders.

На 90-мильном отрезке шоссе до Ивало мы встречаемся с еще большим количеством «мерседесов». Многие из них влекут за собой на север жилые прицепы, хозяева которых собрались провести лето среди лесов и озер в компании комаров. Финляндия, на мой взгляд, оказывается страной явно более населенной, чем Норвегия.

Типичный лапландский пейзаж. Зимой эти горы покрыты толстым слоем снега

Здесь больше даже северных оленей, а автобус тщательно объезжает их, прежде чем сделать очередную остановку у придорожного почтового ящика. Мне объясняют, что сейчас олени линяют, сбрасывают зимнюю шерсть, их мучают стаи комаров и мошек, и ветер, дующий вдоль шоссе, приносит им облегчение.

Узкая дорога, похожая на американские горы, содержится тем не менее в порядке, и время течет столь же медленно, как меняется цвет озер под вечерними лучами солнца, превращающими их из черных в темно-зеленые, а потом в серебряные. В Инари, приозерном городке, полном лодок с подвесными моторами, невозмутимые японцы сходят, уступая место нескольким туземцам, в том числе молодой девушке, направляющейся на дискотеку в Ивало. Она говорит, что вернется к десяти вечера, на хорошем английском, ставшем, по ее словам, результатом лета, проведенного в Гастингсе. Как всегда приходится смутиться, услышав о стараниях, приложенных иностранцами для изучения английского языка, в сравнении с усилиями, прилагаемыми в обратном направлении. Однако финский язык по любым нормам относится к самым сложным в Европе, уступая разве только венгерскому.

Путешествие в лучшем случае представляет собой процесс постоянного преодоления недоверия. Оказавшись в финском отеле на Арктическом шоссе, за окном которого на придорожном указателе начертано «Murmansk 313 kilometres», под жалостливые звуки скрипки, сопровождающие не желающий уходить день, после второй кружки пивка я начинаю ощущать наконец, что жизнь удалась.

Финляндия

День 21: От Ивало до Рованиеми

За завтраком я был не единственным, кому довелось заметить, что помимо жалобных скрипок наш отель в Ивало служит прибежищем еще и полнокровной дискотеки, приступившей к работе сразу после полуночи и притом самым уютным образом расположенной как раз под спальнями. В 7:30 мы продолжаем свой путь на юг. Дорогу перебегает белый олень. Их здесь немного, и воспринимаются они как такое же «благое» предзнаменование, как черная кошка.

Трэльс оставил нас на границе, и теперь мы находимся в руках Кари Ваатоваара, молодого человека из Хельсинки, который среди всего прочего умеет играть на лютне. Я спрашиваю его о последствиях выпадения ядерных осадков Чернобыля в этой части континента. Ответ звучит быстро и решительно:

— Мы исследовали все!

Необходимость в подобных исследованиях здесь была особенно настоятельной, поскольку область попала непосредственно под серповидное облако заражения в период сильных дождей. Основной пищей северного оленя является лишенный корней лишайник, поглощающий из атмосферы всю свою влагу. Большая часть лесных пищевых продуктов — ягоды, грибы и так далее — также поглощает атмосферные загрязнения, и потребляющие их олени и собирающие их люди подвергаются более чем среднему риску. Так утверждает теория (подробно изложенная в великолепном Rough Guide to Scandinavia), однако Кари не желает слышать о ней. В стране саамов все прекрасно.

Традиционные изделия саамских мастеров — национальная одежда и обувь. Любимые цвета — красный, желтый, синий и зеленый

На коленях у Санта-Клауса в деревне Санта-Клауса

Мы проезжаем мимо утопающих в лесу летних домиков и редких полян, на которых трава скошена и разложена сушиться на длинных жердях или навалена вокруг единственного высокого кола. Мы проезжаем через Соданкилу, рекламирующую себя как место проведения Арктического кинофестиваля, а проехав еще 80 миль, на 66°32′ северной широты минуем ту самую точку, выше которой солнце опускается за горизонт и поднимается над ним более чем на двадцать четыре часа, обыкновенно известную в качестве Полярного круга.

Автобус здесь останавливается, и расположенный неподалеку знак возле символизирующей круг канавки повествует о данном факте на нескольких языках. Однако подробности эти полностью затмеваются деревней Санта-Клауса. Этот придорожный комплекс, напоминающий небольшой аэропорт, среди прочего вмещает универсам, кафе и почтовое отделение Сайты. Финны сумели устроить так, что в эту точку ежегодно поступает до полумиллиона писем, адресованных зачастую просто Сайте на север. Правит сим предприятием компанейский диджей и журналист такого роста, что, когда он начинает называть себя рождественским дедом, возражать как-то не хочется.

Он не особенно любезен с нами, поскольку должен одновременно исполнять роль добродушного и веселого персонажа и защищать это существенное капиталовложение от хитрых и циничных соглядатаев. Санта евангельским голосом повествует о соединении «коммерческих» и «идеологических» аспектов Рождества, однако трудно сохранить серьезную мину, когда замечаешь позади него вереницу женщин в красных плащах с капюшонами и шляпах с лентами, выходящими из Portakabin. Заметив направление моего взгляда, он поворачивается:

— А, это эльфы выходят на вечернюю смену.

Эльфы сидят за столами перед красными и белыми компьютерами, обрабатывая наивысшую в мире концентрацию просьб.

— Каждый должен получить личный ответ от Сайты, — сообщает Большой человек со свирепой гордостью на устах.

Более всего писем поступает из Финляндии, потом из Японии — в прошлом году таковых было сто тысяч. Прошлым летом Большой человек провел в Японии шесть недель, выступая в качестве Сайты. И словно бы в подкрепление тесной связи с Японией мы видим нашу парочку из автобуса, выходящую из грота Сайты с сертификатом в руках.

С Арктического шоссе сворачивают современные туристические автобусы из Германии, и, несмотря на разгар лета, их пассажиры также стремятся повидать Сайту. Это наводит Большого человека на размышления, поскольку он согласился дать мне персональную аудиенцию, пока один из его коллег приглядывает за туристами.

— Нехорошо, чтобы они видели двух Сайт одновременно, — бормочет он.

Но наконец все улаживается, и впервые за последние сорок лет я присаживаюсь на колени Сайты.

Невдалеке от деревни располагается город Рованиеми. Стертый с лица земли во время войны, он был восстановлен знаменитым финским архитектором Аалваром Аалто, проложившим дороги в виде пары оленьих рогов.

— Здесь живут всего 35 000 человек, но и они иногда теряют ориентацию, — непатриотично замечает Кари.

Что более важно для нас: Рованиеми являет собой самый северный пункт финской железной дороги. В 19:20, когда солнце, впервые с того момента как мы покинули Северный полюс, начинает садиться за горизонт, мы отъезжаем от станции ночным поездом до Хельсинки, наконец оставив Арктику за спиной.

День 22: От Рованиеми до Хельсинки

Железнодорожная линия до Рованиеми была построена еще в те времена, когда Финляндия входила в состав царской России. Советский Союз до сих пор воспринимается как недобрый сосед, несущий угрозу тому процветанию, которого финны добились за время своей независимости, полученной в 1917 г. Финляндию населяют всего 5 млн человек, однако уровень жизни в этой стране считается вторым в Европе.

Наш поезд въезжает в Хельсинки на час раньше срока. Стоит теплое воскресное утро, и, отсняв мое прибытие, мы получаем свободу на остаток дня. Миллионный Хельсинки ни в коем случае нельзя назвать потрясающим или ошеломляющим городом, однако необходима осознанная внутренняя подготовка к возвращению в место, где окружающую среду определяют люди, а не природные факторы.

Удивительно красивый вокзал является примером так называемого национального романтического стиля, разработанного Саариненом и прочими на рубеже столетий, чтобы выразить в архитектуре финскую культуру и традицию, свободную от влияния Швеции или России. Она во многом полагается на использование местных материалов — розового гранита, бронзы, дерева и меди, украшенных рельефами растений и деревьев. Темный и мистический, похожий на средневековый замок вокзал контрастирует с Хельсинки начала XIX в., раскинувшимся возле моря. Этот легкий, изящный неоклассический город во многом повторяет Ленинград, находящийся отсюда всего в 180 милях к востоку…

Неоклассические здания в районе Круунунхака на юге Хельсинки. По своему значению это центр Хельсинки, старый город. Здесь на Сенатской и Рыночной площадях расположены лютеранский кафедральный собор, президентский дворец, городская ратуша, университет, посольство Швеции

Я обнаружил, что знакомство с новым городом лучше всего начинать с вокзалов — ради общего оживления и газет; рынков — ради пищи и красочности; ботанических садов — ради покоя и созерцания; и, если это возможно, гаваней — ради простора и зрелищ. Счастье Хельсинки заключается в том, что все эти пункты можно обойти здесь за пару часов.

В начале вечера я решаю приступить к первой части моего путешествия — прогулке вокруг Тоололахти, мелкого озера, расположенного возле центра города. Температура воздуха чуть за двадцать, и дело оказывается не столь уж простым. В 23:15, когда я ложусь, огни на Маннерхей-минти, идущей с севера главной улицы города, уже включены, хотя солнце еще светит.

Отделанный гранитом вход в отель «Линна» — замечательный образец финского национально-романтического стиля

В 23:45 звонит телефон. Один особенно настойчивый финн хочет, чтобы я дал интервью для его университетской газеты. Тщетно я напоминаю о времени, о том, что я вообще-то спал, о том, что завтра у меня много дел.

— Но я уже внизу, в вестибюле.

— Знаете, время ли сейчас…

— Но я пишу статью о Джоне Клизе[7], и вы, как мне кажется, знаете его… поэтому вы просто обязаны.

— Но я лежу в постели. Меня ждет четырехмесячное путешествие, и у меня просто нет времени беседовать о Джоне Клизе!

Последнее утверждение явно забавляет моего абонента, и только тут я узнаю в явно нефинском смехе интонации высокого дружелюбного питона.

— Позвонил, чтобы узнать, как ты там, — давится смехом Джон… И я вспоминаю, как ему нравится изображать скандинавский акцент.

День 23: Хельсинки

Сегодня мне предстоит принять посвящение в удовольствия сауны. Честь изобретения принадлежит не финнам, ибо краснокожие индейцы разогревали свои типи[8]накаленными камнями, и идея пришла на запад из Азии. Однако финны восприняли ее почти как религиозную, и подобно всякой религии в ней есть свои ортодоксии и ереси. Одна из самых правильных финских саун находится возле прибрежного дома, носящего название Хвит-траск, в получасе езды от Хельсинки. Замечателен уже сам дом. Построенный девяносто лет назад Саариненом, Гезелиусом и Лундгреном — авторами прекрасного хельсинкского железнодорожного вокзала, он воплотил в жизнь самые передовые идеи в украшениях и проекте, такие как ванные еп suite, центральное отопление и применение тканей для оклейки стен. Все эти идеи, впоследствии принятые средним классом, считались в то время преднамеренно необычными и антибуржуазными.

Сауна имеет традиционный облик и обогревается дровами, а не электричеством, подчеркивая темные балки, изразцы, бревна и гранитные стены. Похожая на сарай для лодок сауна стоит там, где высокие деревья выходят к воде озера, с которым она связана длинным деревянным настилом.

Все голые одинаковы

Компанию мне составляют финский писатель и бывший депутат парламента по имени Лассе и англичанин Нейл, выступавший на финском телевидении с комедийными шоу и организовавший на родине разговорное шоу. Но, как говорит Лассе, пока мы укладываем наши откормленные белые телеса на деревянные полки сауны: «…когда ты гол, никто не скажет, кто ты на самом деле».

Что ж, здесь конечно всем известно, что Мадонны среди нас нет. Пока Найджел пытается сделать снимки, приемлемые для ВВС Television, Лассе впадает в лирическое настроение.

— Сауна склоняет к медитации, размышлению, задумчивости… здесь нет места волнениям, гневу, тревогам… вот почему в Финляндии так много разногласий улаживается в сауне… политических, экономических… любых. Голым, знаете ли, не поспоришь…

— А для чего здесь эти ветки? — спрашиваю я уже в задумчивом состоянии.

— Это березовые ветки. Их нарезают в середине лета, когда листья еще мягкие…

Лассе берет веник и начинает охлопывать им лицо и верхнюю часть туловища, после чего передает мне.

Я машу веником на себя. Нейл недоволен.

— Нет, вам нужно восстановить циркуляцию…

Перехватывая прутья, он возлагает их на меня. Лассе смотрит на него с одобрением:

— По лицу, очень хорошо по лицу… тогда впитываешь такой аромат…

Порка вызывает приятное, ароматное и бодрящее ощущение, и я понимаю, что пора предложить услуги коллегам. Лассе принимает мое предложение, и я приступаю к работе.

— Скажете, когда…

Занятие оказывается очень энергичным, и я еще остаюсь в задумчивом и философском настроении, когда Нейл предлагает немедленно окунуться в озеро.

Сегодня купание освежает и особого вреда не приносит — если не считать легкого испуга среди купавшихся неподалеку школьников. Зимой здесь делают прорубь во льду.

— Ну, в ней проводишь не более полминуты… а потом катаешься в снегу.

Вернувшись в интимную обстановку сауны, мы обсуждаем Финляндию и финские нравы. Они стремятся рассеять миф о том, что скандинавы все время разговаривают о сексе, однако Нейл утверждает, что на севере страны девицы достаточно прямолинейны. На танцах и дискотеках они всегда делают первый шаг.

По какой-то причине моя память возвращается к эльфам, трудящимся над корреспонденцией Сайты и мечтающим об отдыхе…

Финны как будто бы настроены эгалитарно, они пренебрегают формальностями и всякими классовыми признаками. Чувством юмора они одарены, но вот с иронией плоховато. Юмор носит личный и интроспективный характер; здесь нет обычая вместе отправиться в театр, чтобы посмеяться в компании.

— Простой деревенский народ, — говорит Лассе, — они еще не сделались горожанами.

СССР

День 24: Из Хельсинки в Таллин

В хельсинкском отеле «Гесперия» есть плавательный бассейн, и, хотя для того чтобы поплавать надо встать пораньше, я ощущаю потребность воспользоваться подобной роскошью. Ведь сегодня мы отправляемся в Советский Союз, где дела обстоят иначе.

Через полтора часа я на пристани. Утренний туман рассеялся, и день снова обещает быть жарким. В гавани полно корабликов, приходящих с окрестных островов Суомалинен. Некоторые подвозят товар на рынок картошку, морковку, лук, клубнику, вишню и сливу; рыбацкие лодки доставляют раков, морского лосося и балтийскую селедку, некоторые из паромов везут на работу жителей пригорода. В Эстонию нас доставит «Георг Отс», стройный и опрятный, зарегистрированный в России корабль, принадлежащий Балтийской судоходной компании.

Дав звучный гудок, «Георг Отс», названный в честь эстонского оперного певца, отваливает от финского берега ровно в 10:30. Медные купола и зеленые крыши домов исчезают вдали, пока корабль пробирается в лабиринте узких проливов между крохотными островами и песчаными отмелями, направляясь в Финский залив, на южном берегу которого в 50 милях отсюда находится Эстония. Ширина этого пролива невелика в географическом смысле, но огромна во многих других отношениях.

Ощущая себя экзотикой в местном масштабе, я разглядываю прочих пассажиров, пытаясь подобрать ключ к их национальности. Первый читает Daily Май, второй — Newsweek. К одной из переборок изящно прислонилась, обратив лицо к солнцу, потрясающая девица в черных очках и черно-белой шляпке колоколом. Прямо Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани», если бы не лайкровые велосипедные шорты. Без особого удивления узнаю, что она подвизается в индустрии моды. Она немка и едет на фестиваль в Риге, столице Латвии. Она объясняет, что в Советском Союзе это единственный праздник моды, на котором русским модельерам позволяется общаться с западными коллегами.

Многочисленные островки у южного побережья Финляндии

Мужчина с Daily Mail в руках — английский подданный. Его отец, эстонец и уроженец города Тарту, оставил родину в конце войны, стремясь избежать развязанных Сталиным чисток эстонских националистов. По его словам, в одну из ночей 1944 г. неизвестно куда увезли 60 000 человек из всех Балтийских государств.

— Вполне возможно, что мой дед оказался среди них или там был кто-то из моих родственников… я не хочу ни на что рассчитывать… но мне кажется… что меня ждет приключение…

Черепичные крыши и закоулки старого Таллина

Он смотрит на спокойное, гладкое море, и я в известном смысле понимаю его. Три недели, проведенные в пустынной и ничем невозмутимой Арктике, никак не помогли мне, убаюканному уютным материализмом скандинавов, приготовиться к тому, что ждет меня в стране, долго являвшейся объектом такого насилия.

В отделанном блестящим хромом баре «Георга Отса» можно купить пиво, водку и кофе. Кадры сработанных в Америке видеопрограмм MTV безмятежно плывут по экрану. Все вокруг меня кажутся какими-то механическими. Молодой эстонец Петер, отслуживший по призыву два года в Советской армии, теперь занимается обменом валюты и сидит возле симпатичного чемоданчика, купленного им в Сингапуре. Он учит меня здороваться по-эстонски.

Первый взгляд на Таллин, появившийся в час дня над низким зеленым берегом по правому борту, излишне волнует меня. По сути дела, я никогда не верил в существование Эстонии. Она всегда казалась мне сказкой, эта страна, расположенная на краю полуострова, вдающегося в Балтийское море. Однако политика гласности сделала существование или несуществование Эстонии критически важным вопросом, и, приближаясь к ее берегам, я ощущаю не только предвкушение скорого удовлетворения давнего любопытства, но и сопереживание ходу истории.

Над светло-коричневыми стенами города поднимаются шпили, башни и башенки средневекового города, однако пристани создают унылое впечатление. В подчеркнутом контрасте оживленной космополитической гавани, оставленной нами три часа назад, у причалов в Таллине нас встречают только облезлые угольщики и сухогрузы, отчаянно нуждающиеся в покраске. На кормовых флагах обязательные серп и молот. Иммиграционные формуляры скопированы на слабом ксероксе, и, заняв место в долгой очереди на регистрацию, я возвращаюсь, чтобы в последний раз отснять «Георга Отса». Ко мне немедленно подъезжает машина, из которой выходит солдат, подозрительно изучающий меня взглядом.

Я уже пытался изучить начатки русского языка, однако никак не предполагал, что первая попытка диалога произойдет в подобной ситуации.

— Я из Лондона, делаю телепрограмму, — выпаливаю я.

Едва ли он понял хотя бы слово, ибо выражение его лица не меняется. Солдатик возвращается в автомобиль, который с пренебрежительным фырканьем отъезжает.

Ощущение того, что я нахожусь под наблюдением, не оставляет меня и когда я выхожу из отеля на свою первую прогулку. На улице много солдат и полицейских. Солдаты — тощие и сухощавые призывники, среди них встречаются и смуглые представители далеких азиатских республик. Они кажутся растерянными по сравнению с полицейскими, столь же тощими и сухощавыми, вполне целеустремленно патрулирующими улицы группами по пять-шесть человек с дубинками в руках. Я ощущаю себя окруженным со всех сторон. Ко мне подходят мальчишки, предлагая обменять мои доллары по необыкновенно щедрому курсу. Так происходит, потому что рубль сделался практически бесполезным. Когда я только что попытался купить некоторое количество, кассир посмотрела на меня как на сумасшедшего. Она спросила меня о том, сколько я намереваюсь пробыть в Советском Союзе.

— Около трех недель, — ответил я.

Она указала на английскую пятифунтовую банкноту:

— Этого будет довольно.

Рядом с отелем находится небольшой и уютный бар, но едва мы открываем дверь, навстречу нам поднимается пара вышибал, и уже во второй раз за день я чувствую, что должен объяснить свои намерения.

— Мы просто хотим выпить пива…

Головы неприветливо качаются:

— Только водка или шампанское. — Естественно, лишь за твердую валюту.

Вечером я посещаю кабаре в одном из туристических отелей. Туристы в основном из России, некоторые из них явились целыми семьями. Между тем представление включает полный фронтальный стриптиз и гибкий эротический танец, испорченный, однако, тем, что в самом конце партнер уронил танцовщицу.

День 25: Из Таллина в Ленинград

Я завтракаю, отменный свежий хлеб с медом идет под «Эту маленькую птичку» Мэриэнн Фейсфул, а потом выхожу в город. Газеты полны новостей; вчера в Москве президент Буш потребовал известной независимости для Прибалтийских государств в обмен на предоставление СССР статуса «наибольшего благоприятствования» в торговле.

Поперек улицы, ведущей вверх, к замку Тоомпеа, лежат огромные гранитные и бетонные блоки, доставленные сюда по приказу местных властей после недавних военных репрессий в Литве. Настоящее здесь напряжено, однако прошлое, нашедшее свое воплощение в большом и прекрасно сохранившемся Старом городе, кажется безмятежным и утешительным. Ни одно современное или дисгармоничное здание не нарушает общего строя выстроившихся вдоль мощенных камнем длинных улиц купеческих домов и зданий гильдий. В центре его находится площадь Раекойя, широкое и симпатичное пространство, с одной стороны ограниченное построенной в XIV в. импозантной Ратушей. Флюгер на башне носит название «Вана Тоомас» (Старый Том) и украшает ее с 1530 г.

Бесхитростная красота Старого города заставляет Колина Таброна заметить, что, пожалуй, стремление социалистического государства сохранить вытесненное им прошлое нигде не нашло более красноречивого выражения.

Покупаю экземпляр Tallinn City Paper. Газета выходит на английском языке; выглядит качественно и легко доступна. Она напирает на политику, надеясь, что переговоры с Москвой позволят сократить находящийся в стране 180-тысячный контингент советских войск; морские продукты: «В нашей приморской стране лучшая рыба уходит в Ленинград, Москву… но не в Эстонию»; и национальные различия: «Эстонцы жалуются на то, что здешние русские норовисты, необразованны и не потрудились изучить культуру страны, в которую переселились. Русские жалуются на то, что эстонцы холодны, высокомерны и скучны».

Возвращаемся на площадь Раекойя, где группа под названием «Братья Йохансон» развлекает небольшую толпу. Яков Йохансон утверждает, что «…поет для эстонцев… самый лучший способ использования родного языка… громко петь о том, что мы эстонцы». Он видит сходство ситуации с Ирландией, чьи песни они также исполняют, и проводит параллель между оккупацией Россией Эстонии и британской — Северной Ирландии.

Следуя рекомендации Tallinn City Paper, последнюю трапезу в Таллине мы совершаем в ресторане, неотразимо именуемом «…самым лучшим среди существующих на просторах Советской империи». Имя сему чуду — «Махараджа», и превосходное индийское карри в городском доме XIV в. завершает собой комплекс наших впечатлений об этом необычном городе.

Я охотно задержался бы здесь еще на день или два, однако нас ждет другой полюс, и, спустившись на юг от Полярного круга к южным берегам Финского залива, мы понимаем, что пора снова повернуть на восток, на 30-й меридиан, который приведет нас из России в Африку. С этой целью мы собираемся под барельефом Ленина, доминирующим на стене таллинского вокзала, чтобы начать путешествие к городу, которому он дал свое имя.

На каждом вагоне поезда изображена эмблема в виде венка, переплетенного со знаменами, на которых на языке одной из пятнадцати республик написано: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»; под венком скрещены молоток и гаечный ключ. Сама идея оставляет далеко позади British Rail с ее призрачной ласточкой. Цена выдержит любую конкуренцию. Плата за поездку, эквивалентную пути из Лондона в Ньюкасл, составляет 8 рублей 40 копеек — примерно 35 пенсов. В поезде жарко, движется он медленно. Люди услужливы и дружелюбны, в отличие от осажденного со всех сторон владельца буфета. У него две проблемы. Во-первых, ему нечем торговать, а во-вторых, надо объяснить это англичанину, пытающемуся опробовать на нем собственное сомнительное владение русской разговорной речью.

Исаакиевский собор

— Есть у вас чай?

— Нет…

— Есть у вас кофе?

— Нет…

— А что у вас есть?

Ответ его обретает более причудливую форму, чем простое «нет» и потому непостижим для меня; дело заканчивается тем, что я беру вишневую воду и кусок пирога.

Мы пересекаем границу между Эстонией и Россией в Нарве, переезжая из самой маленькой среди советских республик (27 тыс. кв. миль) в самую большую (11 млн кв. миль). Еще два часа — и мы в Ленинграде. Жаркая и душная ночь встречает нас на 30-м меридиане — впервые после того, как мы оставили богатые рыбой угодья Баренцева моря.

День 26: Ленинград

Гостиница «Охтинская» открыта всего только два месяца. Высокое и ничем не примечательное, современное и более всего похожее на кирпич ее здание находится в двадцати минутах езды от центра города. Мой номер помимо превосходного вида на Неву располагает ковром во весь пол, биде, горячей водой и массивным пульсирующим холодильником «Снежинка-304». Ночью пришлось отключить холодильник от сети, после того как мне приснился танк, пытающийся проехать сквозь стену.

Гостиница «Охтинская»

Огромная группа итальянских туристов то и дело с шумом вваливается в вестибюль и таким же образом оставляет его. Однако кроме них и нас никого не видно, гостиница кажется пустой.

Наши русские хозяева устроили нам обзорную экскурсию по городу. Мостовые здесь в жутком состоянии, кругом ямы и трещины, а многочисленные трамвайные линии нередко полностью разлучаются с поверхностью мостовой. И рельсы торчат из нее словно кости из трупа.

Нас везут в цыганский ресторан. Оба водителя отдыхают, их место за баранкой занял Володя, один из наших здешних устроителей. Он всегда выглядит недовольным, но сегодня, когда машина хаотически мечется в разные стороны, он явно не испытывает вообще никакого удовлетворения. Потянувшись к указателю поворота, чтобы объехать выбоину, он случайно включает дворник Однако за отсутствием резины в оправе металлический коготь принимается с жутким скрежетом водить по и без того треснувшему ветровому стеклу. Почти все, что связано с автомобилями, является объектом головной боли для Володи и его команды. Хроническая нехватка бензина приводит к тому, что нашим водителям приходится заправляться в три часа утра, а в результате дефицита ветровых стекол каждая вторая машина ездит с трещинами в них. В ресторане нам подают закуски — hors d’oeuvre из ломтиков помидора, огурца, пикулей, консервированной ветчины и свинины на листьях салата, яйца вкрутую под майонезом, рыбный паштет и икру Водка и вино присутствуют в изобилии, и, потому что вино грубовато, а пива не дождешься, мы предпочитаем водку.

День 27: Ленинград

Здание Адмиралтейства. Вид с Невы

С Лениным на Финляндском вокзале

Сегодня меня водит по городу Саша — Александр Годков. Он профессионально изображает Ленина, и тот факт, что он может безнаказанно передвигаться по городу в образе отца русской революции без того, чтобы его немедленно не потащили в ближайшее отделение КГБ, свидетельствует о смягчении режима. Он отвозит меня на Финляндский вокзал, куда послужившая ему образцом персона дважды прибыла в 1917 г., — в первый раз благодаря любезному разрешению немцев, немало способствовавших укреплению позиций коммунизма ради победы в войне; во второй раз — загримированным под кочегара. Паровоз, на котором он приехал, хранится в прозрачном кожухе из оргстекла, достаточно поцарапанного и неухоженного… Возле вокзала у подножия монумента, запечатлевшего великого человека — в бронзе и в полный рост, лежит одинокая засохшая роза.

На трамвае в Ленинграде, нынешнем Санкт-Петербурге

Еду на трамвае по Ленинграду. Трамвай ведет крепкая белокурая леди в цветастом платье из набивного прозрачного ситца. Билеты покупаются книжечками и по одному компостируются на пружинном пробойнике, укрепленном на стенке трамвая; нужно вставить билет в прорезь и хлопнуть по рукоятке. Пара крепких мужчин на противоположном сиденье следит за тем, как я управляюсь с нехитрым устройством, и снисходительно улыбаются. Саша вступает с ними в беседу. Они уроженцы Армении и, услышав английскую речь, стремятся пожать мне руку в знак благодарности и памяти о том, как армяне и англичане сотрудничали после землетрясения 1988 г. Широкие улыбки, крепкие рукопожатия — и на следующей остановке они сходят. Мы доезжаем до Дворцовой площади, широкого пространства, окруженного классическими и барочными фасадами, уверенно относящими Ленинград к числу европейских городов. Находящуюся посреди площади Александровскую колонну проектировал француз Монферран, хотя посвящена она была победе в 1812 г. над французами. Согласно заказу царя она должна была оказаться выше колонны на Вандомской площади в Париже и колонны Траяна в Риме. Она весит 610 т и высечена из единственной гранитной глыбы.

В нескольких минутах ходьбы от площади находится конная статуя Петра Великого. Увенчанный венком, Петр сидит на вздыбленном бронзовом коне, на обращенном к Неве бронзовом пьедестале, так, словно вот-вот поскачет вперед. Изваяние так и дышит могучей, но обузданной силой, и ленинградцы настолько любят его, что возле Медного всадника всегда фотографируются молодожены. Вспоминаю статую Ленина на Финляндском вокзале с засохшей розой. Очевидно, что старина Петр при всем своем деспотизме пользуется куда более сильной симпатией горожан. Построенный им город может возвратиться к своему основателю. На недавнем опросе 52 процента голосовавших отдали свои голоса за возвращение городу прежнего названия — Санкт-Петербург.

Дворцовая площадь

Медный всадник — памятник Петру I на Сенатской площади

Вечером мы обедаем в грузинском ресторане. Расположенный в каком-то боковом переулке, он обладает потрясающим авангардистским интерьером, на мой взгляд, задуманным как воспроизведение центральной камеры египетской пирамиды. Все очень вкусно. Грузинские мясные шарики-фрикадельки и свежевыпеченный хлеб под названием лаваш. Фрейзер заказал настоящее французское шампанское, чтобы отпраздновать день рождения сына Джека. Единственная проблема заключается в том, что обратно нас снова должен везти Володя. И пока мы дергаемся взад и вбок на обратном пути, я спрашиваю Володю о том, где он проходил обязательную военную службу.

— В танковых войсках, — отвечает он, и день заканчивается общим хохотом.

День 28: Ленинград

Я сажусь на катер прямо перед гостиницей и еду вверх по течению к монастырю Александра Невского[9]. Этот великий русский герой разбил шведов на Неве в 1240 г. Монастырь, третий по величине в России, был построен в его честь Петром Великим в 1710 г. Сегодня здесь многолюдно, что свидетельствует о том, что религия процветает вопреки семи десятилетиям официального атеизма. За воротами в рядок выстроились инвалиды. Их доставляют сюда просить милостыню, потому что государственной пенсии не хватает на жизнь.

Внутри главной части храма, под куполами и колоннами, украшенными эпическими, ярко расцвеченными библейскими сценами, расхаживают священники, словно бы подобранные благодаря их сходству с пророками. Они ведут службу, размахивают кадилами; к одному тянется очередь кающихся, которые целуют иконы, дожидаются нескольких слов утешения, получают благословение и отходят. Не могу оторваться от одной сценки. Молодая женщина в платке настойчиво и тихо говорит что-то священнику, ему приходится склониться к ней и внимательно вслушиваться. Он что-то спрашивает у нее, она молчит, некоторое время просто глядит вперед, а потом неторопливо кивает. Мгновение полной искренности посреди людного, занятого своим делом храма. Она вытирает слезы и склоняет голову. Священник возлагает ткань на ее голову и делает крестное знамение. Она целует иконы, крестится и уходит. Когда она проходит мимо меня, на лице ее лежит печать неутешной печали.

В приделе готовятся к совершению первого сегодня крещения. Во времена жесткой антирелигиозной политики крещения не приветствовались и их проводили тайно, но теперь положение изменилось. Каждый день совершаются по два обряда, а по субботам и воскресеньям — по четыре. Я устраиваюсь среди родственников принесенных сегодня в храм младенцев. Все кроме меня одеты в самое лучшее. Импозантный, харизматичный священник то и дело извлекает из-под одежд небольшую расческу и поправляет густые черные волосы.

Вопреки постоянному звуковому барьеру покашливаний и детского писка он произносит долгое вступительное слово, прежде чем перейти к обходу собравшихся и помазанию их по лбу, основанию шеи и ушам знаком креста. Пока он приближается, я замечаю, что мужчины вокруг начинают закатывать брючины. Скрючившийся за моей спиной Найджел настоятельным шепотом советует:

— Лучше закатай брюки. Все вокруг делают это.

Представить себе не могу, чтобы священник мог заметить меня, втиснувшегося в нишу в стене. Но я ошибаюсь. Он не только замечает меня, но даже останавливает службу, разглядывая мои колени с долей подозрительности.

— Ваше вероисповедание?

Англиканская церковь явно прозвучит здесь не к месту, поэтому я обращаюсь к обтекаемой формулировке:

— Я верю в Бога.

Помазующая кисточка замирает в воздухе. Он поворачивается к своему помощнику. Они переговариваются. Потом он снова смотрит на меня. Верующие вокруг с удивлением следят за ходом событий.

Александро-Невская лавра

— Я был крещен! — добавляю я на всякий случай.

Новая консультация. Священник сурово смотрит на меня, уже с признаками легкой тревоги.

— Вы собрались переменить вероисповедание? — спрашивает он.

В данный момент жизнь моя достаточно сложна и без того, чтобы отягощать ее переходом в Русскую православную церковь, поэтому я вежливо отказываюсь.

Священник переходит к купели. К тому времени уже приготовили первого ребенка. Крупные руки священника высоко поднимают голенькую девчушку, так что сцена на мгновение начинает напоминать одну из картин, написанных на библейский сюжет избиения младенцев. Потом новоявленную Татьяну (он объявляет имя) погружают с головкой в купель, и не один, а три раза. Троекратное погружение заставляет Татьяну ошеломленно умолкнуть, и, прежде чем она успевает прийти в себя, второй священник мажет ей маслом глаза, нос, уши и подбородок и вешает крестик на ее шейку.

Вскоре весь придел заполняется писком младенцев и воркованием родителей. Звучат чтения, распевы, а когда я ухожу, идет процессия со свечами.

На землях монастыря находится Тихвинское кладбище, часть которого отведена под Некрополь мастеров искусств. Качество потрясающее. За десять минут я успеваю нанести визит Достоевскому, Римскому-Корсакову, Мусоргскому, Бородину и Чайковскому. Печально видеть памятник Чайковскому. Бюст великого человека, утопающий в клумбе бегоний и обрамленный по сторонам двумя музицирующими ангелами, похож на произведение, взятое из барахолки старьевщика.

Затем мы посещаем два совершенно не похожих друг на друга объекта общественного питания. Во-первых, рынок, на котором можно продавать выращенные на своем участке продукты. Он похож на любой крытый рынок, хотя уровень гигиены здесь невысок, особенно за мясными прилавками, где продавцам приходится постоянно отгонять мух от выставленных свиных голов. Впрочем, все настроены здесь деловито и приветливо… один из мужчин превосходно имитирует птичьи голоса, и, когда Фрейзер поднимает микрофон, чтобы записать общую атмосферу, просторный зал вдруг наполняется птичьей песней. По словам нашей переводчицы Ирины, средний русский не может позволить себе покупать здесь продукты. Даже ее родители, люди не бедные по местным стандартам, могут бывать здесь всего два-три раза в месяц. Пакет с семью грушами обошелся мне в 15 рублей. Средняя зарплата в Ленинграде равна 70 рублям в неделю.

На противоположной стороне улицы государственный продовольственный магазин. Здесь чисто, светло, соблюдены гигиенические меры, но продуктов немного. Продавщицы в накрахмаленных колпачках и белых халатах стоят за грудами маргарина и нераспроданными банками сардин. По невероятной иронии, он носит название «Гастрономия». Пробую купить бутылку подлинной русской водки. Бутылки выглядят как-то необычно, и я спрашиваю, водка ли это. Да, это водка, однако в Советском Союзе сейчас нехватка стеклотары, и водку разливают в бутылки из-под детского апельсинового сока. Однако оказывается, что водку я все равно купить не могу, поскольку торговля ограничена, а у меня нет талонов. Я прошу вина, однако на полках его нет, поскольку антиалкогольные реформы Горбачева привели к огромному спаду производства.

День 29: Ленинград

Сегодня мне предоставлена редкая честь, которой я вовсе не добивался. Мне позволено произвести полуденный выстрел с кровли одного из бастионов Петропавловской крепости. Традиции этой 250 лет, она была рождена в годы, когда лишь пушечный выстрел мог стать средством ежедневной проверки точного времени. К обычаю до сих пор относятся с крайней серьезностью. И сегодня все зависит от моей способности — точно в 12 часов дня произвести выстрел из 152-мм гаубицы производства 1941 г. и дальнобойностью в восемь миль. По вполне очевидным причинам никакие тренировки невозможны, поэтому пожилой артиллерийский офицер подготавливает меня к делу, заранее объясняя возможные сложности; заканчивает он тем, что протягивает мне наушники. По мере приближения значительного мгновения начинает собираться толпа русских туристов. Мне еще не приходилось в такой мере ощущать себя человеком приговоренным. Расчет поправляет наушники, офицер приказывает всем, кроме меня, отойти подальше, а я остаюсь, глядя вдоль ствола гаубицы на блестящие башни и купола прекрасного города. Я думаю о том, что в городе проживает более 5 млн человек и о том, что грохот будет большой. Но вот офицер опускает руку, и, сам не осознавая того, я тяну за веревку, и пушка выстреливает. Город разлетается в мелкие дребезги, а я из трепещущего желе превращаюсь в артиллериста, мечтающего только о том, чтобы повторить выстрел.

Петропавловская крепость

День проходит столь же занимательным образом. Я провожу его в обществе Эдуарда Берсудского, в небольшой мастерской создающего вещи, которые он называет «кинематическими скульптурами». Эти сложные машины, созданные в стиле Хита Робинсона, поворачиваются, вертятся, крутятся и жужжат, давая часовые представления.

Одна из них называется «Великая идея»: деревянный Карл Маркс в набедренной повязке крутит старомодную рукоятку, приводящую в движение груду зубчатых колес и блоков, пружин, рычагов и маховиков. Еще одна конструкция, несколько непривлекательно именуемая «Осенняя прогулка в эпоху перестройки», заставляет раскрываться чемодан, из которого появляется костяная рука скелета, пара автоматически шагающих армейских сапог, самоиграющий аккордеон, укомплектованный сортирной цепочкой и встающей вертикально ракетой, с громким хлопком и очень неторопливо извергающей крошечный шар. Эдвард усматривает в своих машинах скорее символ порядка, чем наоборот. Он стремится доказать, что все мы находимся во власти круга жизни и смерти, рая и ада. Все движется, но остается на месте.

Индусы называют этот круг сансарой. Он зовет его «советским абсурдом».

Наконец мы пьем чай в его уютной заставленной кухоньке позади мастерской. На скатерти изображена карта мира, однако Эдуард никогда не бывал за границей. Он — еврей, один из «невыездных». Сейчас он впервые собирается за границу, демонстрировать свои произведения на фестивале в Глазго, но паспорт его, как и прежде, содержит графу, определяющую еврейскую национальность. Комнату согревают лучи солнца, и я на мгновение ощущаю себя дома воскресным днем, когда время замедляет свое течение, приходят люди и разговор журчит наподобие машин Эдуарда. Сам Эдуард и его помощники кажутся мне очень симпатичными. Родственные души, надо полагать. Он много смеется, как и все русские, по его словам.

День 30: Из Ленинграда в Новгород

В последний раз просыпаюсь на тринадцатом этаже с видом на Ленинград. Мне будет не хватать умиротворяющего присутствия широкой реки, ее мощеной набережной, по которой я бегу ранним утром, мимо ловящих рыбу мальчишек, мимо мужчин, прогуливающих собак, и спорящих о чем-то влюбленных. В один из прошедших вечеров я нашел здесь дом своей мечты — Свердловская набережная, дом 40. Наверное, построен еще в XVIII столетии — золотом веке Петербурга, — элегантный классический трехэтажный фасад, над которым простираются гнутые полумесяцы, завершающиеся элегантными павильонами. Подход к дому прегражден тяжелой цепью, пропущенной сквозь пасти пятнадцати каменных львов[10]. Заброшенная реликвия прежних времен, аристократического прошлого города, ныне почти затерявшаяся среди фабрик, складов и пролетарских домов.

Дом Кушелева-Безбородко. Свердловская наб., 40

На автобусной станции в Ленинграде я вижу небольшую доску объявлений, предлагающих разнообразные услуги и вещи — на продажу, потерянные и найденные. Интересы ленинградцев во многом похожи на наши собственные: «массаж спины, мануальная терапия», «клуб ротвейлеров»…

В автобусе удобно. Есть даже кондиционер, но, когда я попытался отрегулировать его, вентилятор упал мне на ладонь, и мне приходится обойтись открытым окном — как, впрочем, и всем остальным, давно открывшим их. Проезжаем мимо дорожного указателя: «М20. Киев 1120 километров». Киев тоже находится на интересующем нас меридиане, однако сейчас нас ждет Новгород, расположенный в 117 милях от Ленинграда по главной дороге в Москву. Одним из вечных оснований претензий Новгорода на славу является братская связь с Уотфордом, и я должен способствовать подкреплению этой дружбы, а потому везу в Новгород подарок из Уотфорда.

На единственной полосе уходящей на юг дороги больше всего шумных и пыхтящих дымом грузовиков, вокруг простираются широкие поля, чередующиеся с березками, тополями и небольшими деревушками, в которых попадаются и ярко окрашенные домики, окруженные полями и клумбами подсолнухов. Мы уже месяц продвигаемся на юг, и я рассчитывал, что вот-вот окажемся в средиземно-морском климате, но пока пребываем на широте Шетландских островов.

Погода континентальная, жарко и влажно, безветренно и душно. Скверное дорожное полотно в сочетании с миазмами выхлопных газов грузовиков стараются загодя обеспечить неприятные впечатления от Новгорода. Я как раз начинаю писать в своем дневнике, что вокруг, насколько видит око, сплошная грязь, когда вдали появляется чудесный мираж Над черной ширмой кровель и дымовых труб встают четыре сверкающих купола, один из которых золотой, а остальные серебряные. Я впервые вижу исторический центр, сердце Новгорода, окруженное и стиснутое безудержно расползшейся промышленной застройкой, — алмаз в куче мусора.

Новобрачные возле Эрмитажа

Мы останавливаемся в гостинице городского партийного комитета, внешне напоминающей полицейский участок в жилом районе Эссекса 1970-х гг. Мне предоставлен весьма просторный номер со свежеотполированной мебелью. Он складывается из прихожей, приемной, в которой находится полный посуды буфет, небольшой гостиной с телевизором и сервантом, спальни и ванной с двумя туалетами. Однако в санблоке нет мыла и насчитывается всего дюжина листков туалетной бумаги, которая, по моему подозрению, таковой не является, но скорее представляет собой листки из блокнота. В вестибюле гостиницы лежат подшивки «Правды» и «Известий», двух партийно-советских газет. Обе они очень тощие — всего восемь покрытых мелким шрифтом страниц. Нам рассказывают, что за пять лет перестройки тираж «Правды» сократился с 10 до 3 млн экземпляров.

Местный фотограф увозит меня и Бэзила из города на широкую пойму реки Волхов. Окружающая нас равнина усыпана церквами, и вновь меня посещает удивление. Хотелось бы все-таки понять, какая именно причина заставляет атеистическое государство поддерживать их существование. Мне кажется, что причина коренится в других памятниках, рассыпанных по этим влажным полям, — военных мемориалах. Война столь жутким катком прокатилась по этому русскому краю, что восстановление церквей и памятники в виде танков и самолетов сделались делом национальной гордости и самоотречения, свидетельствуя о том, что в душе и духе Россия непобедима.

День 31: Новгород

Просыпаюсь под звук механических косилок Не одной и не двух, а целого эскадрона, выпущенного на травку возле отеля и теперь продвигающегося свободным боевым строем. Утром я знакомлюсь с Эдуардом Раненко, кинорежиссером и производителем водки. Мы встречаемся в «Корреспондент-фильм-центре», находящемся в длинном и невысоком беленом здании, вытянувшемся вдоль тенистой улицы. Высокий и худощавый, он держится с осанкой гвардейца. Длинные серебристо-седые волосы откинуты с высокого, куполом, лба, на лице усы. Харизматический облик человека, для которого люди будут стараться. Чем еще как не харизмой можно объяснить тот факт, что следом за ним мы лезем в окруженный сараями, дорогой и стройплощадкой прудик, чтобы отснять фильм из жизни раков?

Новгородский Софийский собор

Эдуард уже собирается предоставить мне особую роль в съемках, вероятнее всего в качестве второго рака, когда меня извещают о том, что я должен немедленно явиться в партийный отель и освободить свой номер. Из Москвы прибывает VIP-особа. Ее явление может объяснить и нашествие газонокосильщиков. Протесты бесполезны. Администратор тверда и непреклонна. Мой номер нужен заместителю премьер-министра СССР.

— Может быть, заместителю премьер-министра России? — сомневаюсь я.

— Нет! — она широко разводит руки. — Всего Советского Союза.

Я прохожу по отелю… все сверкающие полы на моем пути сделались еще более предательскими благодаря усилиям целой армии полотеров, а в ванной моего номера пожилой лысый и мокрый от пота водопроводчик ставит нагреваемую вешалку для полотенец. Закончив свое дело, он отбывает восвояси. Я кончаю паковать свои вещи и прощальным взором окидываю кровать, которой скоро суждено принять в себя телеса одного из советских лидеров. Так и хочется оставить ему записку: «Делайте свое доброе дело… мы знаем, что все в России ненавидят Горбачева, однако, с нашей точки зрения, он уже хорошо потрудился». Ну что-нибудь в этом роде, но тут я обнаруживаю, что блокнот действительно состоит из туалетной бумаги. Собираясь прикрыть за собой дверь, я замечаю лужицу воды под дверью ванной. Из торца вешалки для полотенец бодро бьет маленький фонтанчик.

Спасский храм на Ильиной улице в Великом Новгороде

Эдуард Раненко предлагает мне в качестве утешения традиционное русское гостеприимство в клубе журналистов. Он хочет угостить меня раками и самогоном — самодельной водкой, которую гонит в своем гараже. Он уверяет меня: «Мой самогон самый лучший. После него по утрам не болит голова».

Обед сервирован на самом удивительном из виданных мною когда-либо столов. Длина его футов десять, бока его неровны, поверхность окрашена в цвет сырого мяса и покрыта лаком. Из самой середины резной поверхности вырастает конская голова с украшенной бубенчиками упряжью. Делал его, по словам Эдуарда, Владимир Гребенников, отец пятерых детей и непризнанный гений. Его фантастические работы присутствуют в зале повсюду — это и причудливые кресла, и сложные абажуры величиной с панцирь римского легионера. Похоже, что здесь бесновался берсерк, вооруженный оборудованием фирмы Black & Decker.

Так начинается Ночь тысячи тостов. Эдуард пригласил родственников и друзей, из которых никто особо не говорит по-английски. Вот Валерий, тихий и стеснительный, но великолепный крановщик; вот повар Игорь, веселый и дружелюбный; вот сын Эдуарда Михаил, чьи имя полностью совпадает с моим, если записать его с отчеством на русский манер — Майкл Эдвардович; вот Саша, журналист из Московского радио. В нелегальной водке Эдуарда, принесенной в литровой бутыли из-под кока-колы, плавают ломтики чеснока. Для достижения наилучшего эффекта он рекомендует еще одну добавку — две свежесорванные вишенки в рот перед каждой рюмкой.

Тосты начинаются рано и скоро следуют друг за другом. Годится все… «За гостей!», «За Майкла!», «За раков!»… После каждого тоста рюмку полагается осушать. Достаточно скоро я едва способен подняться на ноги и безумно смеюсь всему, в том числе тосту в честь династии Романовых, законных правителей России, что шуткой вовсе не является и воспринимается Эдуардом очень серьезно. К концу трапезы оказывается, что я самостоятельно расправился, по меньшей мере, с бутылкой водки, спел «Песню лесоруба» группы «Монти Пайтон» под восторженные аплодисменты собравшихся. Учитывая тот факт, что завтра мне предстоит исполнять роль посланца Уотфорда, а хозяева завели долгие и тягучие русские песни, я откланиваюсь. Никогда еще мир не видел столько рукопожатий, поцелуев и объятий. Словно бы вся Вселенная исчезла за пределами клуба журналистов. Все русское тепло, вся русская печаль и русское безумие выхлестнулись на меня водопадом эмоций.

Помню только, что вечером я сидел на скамье возле парткомовского отеля, пренебрегая нападениями полчищ комаров, наслаждаясь теплой и влажной ночью… ожидая прибытия заместителя советского премьер-министра. Персонал гостиницы все еще пребывал в состоянии высокого волнения, и в какой-то момент администратор выскочила в ночь, держа на вытянутых руках перед собой картонную коробку.

— Что это? — возопила она. — Наверное, бомба! — Все попятились, кроме тех из нас, кто знал истинную природу коробки, содержавшей экзотические соусы на предмет исправления местной кухни. С тех пор она известна у нас под названием «Бомба».

День 32: От Новгорода до Дно

Эдуард Раненко был решительно прав в одном отношении: при всем выдающемся количестве потребленного вчера самогона голова моя оставалась удивительно светлой. Однако желудок мой протестует, а местные комары оказались любителями водки и заели меня до крови. Изгнанный в комнатушку размером с самовар, я претерпеваю еще одно унижение… раковина, на которую я тяжело опираюсь, оказывается не прикрепленной ни к одной из частей ванной. Она совершает в моих руках полупереворот, повергающий меня в такой шок, что я забываю, зачем она вообще мне понадобилась. После вчерашнего веселья и излишеств утро оказывается временем упадка. Даже заместитель премьер-министра появился и отбыл уже к тому времени, когда я поднялся.

При такой истории, приличной архитектуре и двух сотнях церквей можно ожидать, что Новгород будет гордиться собой. Однако нигде не видно даже почтовой открытки. Меня направляют в сувенирную лавку, надпись на двери которой оптимистично повествует: «Открыто с 9 до 18 часов». Дверь заперта, хотя уже 10:15 утра. Я сдаюсь и готовлюсь к церемонии подтверждения побратимских уз.

Русский танец с поцелуями

Оказывается, Новгород не соблюл абсолютной верности Уотфорду, ибо, отправившись инспектировать серебристую березку, посаженную 9 сентября 1983 г. в знак взаиморасположения между двумя великими городами, я обнаруживаю возле нее целую рощу знаков подобной дружбы. Здесь растут деревья из французского Нантерра, германского Билефельда, финского Уусикау Пунки и Рочестера, штат Нью-Йорк.

Церемония должна произойти на открытом воздухе, в наиболее выдающейся части старого Новгорода, перед куполами Святой Софии. Появилась фолк-группа, ставится и испытывается внушительная по виду и размеру звуковая система. На мне — впервые с начала путешествия — пиджак и галстук, я сжимаю в руках уотфордский стеклянный графин с надписью: «Дар народу Новгорода, август 1991 г.». Отсутствует лишь мэр Новгорода. Парочка парнишек, заложив руки в карманы, с вежливым интересом взирает на наши затруднения. Оказывается, один из этих парнишек и есть мэр Новгорода.

Он произносит непринужденную речь на бойком английском, превозносит перспективы свободного предпринимательства в городе Новгороде и вручает нам прекрасное, но слишком изящное керамическое блюдо, которому дай бог благополучно, то есть в целости, доехать до Киева, не говоря уж об Уотфорде. После этого он возвращается к браздам правления городом, оставляя меня на попечение атлетической фолк-группы, горячо стремящейся вовлечь меня в русский танец с поцелуями. Занятие явно болезненное и лихорадочное, пиджак и галстук — не говоря уже о расстроенном чреве — совершенно не пригодны для него.

Если бы в ущерб танцам я мог провести больше времени в обществе мэра, то спросил бы у него, почему в городе с населением в 250 000 человек всего пять ресторанов. И почему тот, в котором мы заканчиваем мероприятие, именуется таковым. Он образует часть Дворца культуры, огромного, унылого, современного здания в пригороде Новгорода, некогда являвшего собой лик «золотого века» пролетарской культуры, а в данное время разлагающегося в буквальном смысле этого слова. Посреди его мрачных и пыльных залов находится столовка, в которой подают худшую пиццу из всех, что приходилось мне есть. В подавленном настроении наша команда отправляется от ступенек Дворца культуры в 60-мильную поездку до станции Дно, чтобы сесть там на экспресс Ленинград — Киев. «Дно» по-русски и есть дно, низ, яма. По прошествии трех часов мы полностью заблудились. Полная тьма и отсутствие чего-то похожего на дорожные знаки сбили с толку наших водителей, которые родом как на подбор из Москвы и не знакомы с этими болотистыми краями.

Наконец методом исключения обследовав сельские дороги, мы натыкаемся чудесным образом на железнодорожную колею и переезжаем через нее.

День 33: От Дно до Киева

Час ночи на станции Дно. Здесь пересекаются основные линии, ведущие из Таллина в Москву и из Ленинграда в Киев, но у этой станции был миг собственной известности в истории. Именно здесь в апреле 1917 г. генералы вынудили Николая И отречься от престола, завершив тем самым 460-летнее правление царей.

Понимаю, что не стоит судить об этом месте после часа, проведенного посреди ночи в ожидании поезда, но похоже, что там царит отчаяние. Группа подростков выныривает из-под товарного состава, перебегает рельсы и вспрыгивает на платформу. Они неряшливы, пьяны и лихорадочно озираются по сторонам. Одному из мальчишек разбили лицо, одежда его перепачкана грязью и кровью. Они подбираются к малому кружку света, в котором мы устроились, чтобы снимать поезд, и начинают требовать пива. Мы привыкли к тому, что люди стремятся поучаствовать в наших съемках, но на сей раз в этих юнцах ощущается наглая агрессивность и угроза насилия. Железнодорожный персонал не обнаруживает желания помочь нам, прочие пассажиры также не замечают ситуации. Все мы чувствуем облегчение, когда посвист дизельного сигнала оповещает всех о прибытии киевского экспресса. Во всех купе темно, серебристый огонек светится лишь в вагоне-ресторане, где немногочисленный персонал досматривает в видеозаписи мягкое порно. Утешаю себя тем, что каким бы глубоким ни было это Дно, с него начинается наш 620-мильный бросок на юг, который мы совершим менее чем за двадцать четыре часа. По сравнению с нашим недавним продвижением это уже чистейший спринт.

Та самая станция Дно…

В постель в два часа, в шесть побудка и марш в неудобный туалет к умывальнику, обслуживающему весь вагон. В моем купе есть деревянная рама для раковины, однако самой раковины нет, как и большинства осветительных приборов.

Во время завтрака мы проезжаем Оршу. Теперь мы в Белоруссии, третьей на нашем пути советской республике после Эстонии и России. Спускаясь на юг, к Одессе и Черному морю, мы следуем течению Днепра, третьей по длине реки Европы, служившей в стародавние времена частью исторического маршрута, связывавшего Русь и Скандинавию с Азией и Средиземноморьем. Север остается за нашей спиной, мы приближаемся к центру цивилизации.

Я иду вдоль поезда. Температура снаружи растет, и окна в вагонах опускаются. Открытые плацкартные вагоны полны, но в них странным образом мирно и уютно. Каждый старательно использует по максимуму свое место, люди спят, невзирая на окружающее их общество. Я протискиваюсь мимо босых ног, ног, одетых в чулки, мимо почивающих бабушек, мимо играющих в шахматы стариков, мимо теснящихся у окна детей. По вагону гуляет стук колес, самый громкий здесь звук, но тем не менее гипнотический и убаюкивающий.

В городе Злобин, находящемся в 200 милях от Киева, переезжаем на левый берег Днепра, на территорию Украины. Мы сидим вместе с украинским писателем и кинорежиссером Вадимом Кастелли и поднимаем по стаканчику гранатового сока за здравие его отчизны. Он неистово гордится своей родиной.

— Украина потенциально настолько богата… мы производим почти одну треть промышленной продукции СССР, мы производим более одной трети всей сельскохозяйственной продукции СССР. И 80 процентов этих богатств уходят… в бездонную яму, которую представляет собой советская экономика.

Я спрашиваю у Вадима, возможно ли предоставление независимости Украине.

— Это будет небыстрый процесс. Мы — люди консервативные, мы видим, что происходит в Прибалтике… мы видим, что происходит в Литве… нам такого не надо, но разделение неизбежно… мы слышим, как на улицах Киева разговаривают по-украински… возвращается культура, которую многие считали ушедшей навеки. Для тех, кто считает себя украинцем, кто ощущает свои корни, настало очень волнующее время.

Трогательно слышать подобные излияния, да еще выраженные так красноречиво, а тем более когда я узнаю о личных страданиях Вадима, много претерпевшего от рук советских властей. Его отец, писатель и кинорежиссер[11], был арестован КГБ в 1977 г., после того как его произведения, критические по отношению к режиму, были изданы на Западе. Проведя шесть месяцев в киевской тюрьме КГБ, этот здоровый сорокадевятилетний человек вышел оттуда парализованным и в состоянии умственного расстройства. Его положили в больницу, но через шесть месяцев он все равно умер. Через два месяца его тюремные дневники были опубликованы на Западе. Сотрудники КГБ были в ярости, но так и не сумели обнаружить, каким же образом эти писания смогли просочиться из надежного заключения за рубеж Двенадцать лет и сам Вадим подвергался преследованиям, пока политика гласности не позволила ему опубликовать произведение отца вместе с его дневниками на родине. Однако закончилось для него далеко не все. Архив отца до сих пор находится в руках властей. Вадим предостерегает:

— КГБ по-прежнему очень силен, армия очень сильна… нам приходится вести себя осторожно…

Где-то между Гомелем и Черниковом наше равномерное передвижение на юг останавливается. Мы направляемся к бригадиру проводников. На стенке его купе соседствуют две картинки: скудно одетая стриптизерша в высоких сапогах и с проколотыми сосками и Мадонна с Младенцем. Он говорит, что впереди обнаружен сломанный рельс и ремонт потребует два с половиной часа.

Пассажиры воспринимают эту новость философски, и большинство их выходит из поезда, а некоторые, перейдя через рельсовый путь, подходят к домику с садом и колодцем, окруженным различной живностью: курами, утками, козами. Черпая из этого колодца ведром, местные жители, явно бесплатно, наполняют банки, склянки и пластиковые бутылки, принесенные пассажирами. Другие наши собратья по поезду, надев купальные костюмы, отправляются через лес к большому затопленному гравиевому карьеру, неожиданным образом превращающемуся в воскресный пляж Несколько мужчин приспосабливают для ныряния бревна, другие забираются друг другу на плечи. Вокруг жуткий треск, плеск и хохот. Прочие пассажиры, более углубленные в себя, наблюдают от края леса или прогуливаются по опушке, пощипывая чернику и дикорастущую красную смородину. Ветер лениво шевелится в листве высокой ивы, но только чуть разгоняет тяжелую дневную жару.

Поплавав, я возвращаюсь в вагон и обнаруживаю, что наша проводница вместе с двумя товарками приступила к обеду копченой рыбой и овощным супом, состряпанным на небольшом примусе. Заметив меня, она улыбается и предлагает мне разделить компанию. Последствия оргии с самогоном Раненко и раками еще осложняют мою жизнь, и я с кислым видом показываю на живот. Проводницы смеются.

В 16:30 над деревьями проносится свисток тепловоза, и все купальщики, загорающие, любовники, одиночки, любители ягод и колодезной воды неторопливо возвращаются в поезд, который, вздрогнув, трогается с места, а я ощущаю прикосновение печали. Отыскиваю на карте это место, чтобы проверить, не приснилась ли мне эта остановка. И тут же замечаю менее чем в 100 милях к юго-западу небольшой такой и неприметный городишко — Чернобыль.

Двухчасовое опоздание поезда на русский манер. Идем купаться…

В 21:45 мы в Нежине с опозданием на два часа, и до Киева еще ехать и ехать. Даже при открытых дверях и окнах в вагоне царит влажная жара. Старший проводник снял напрочь рубашку и выставил в окно свое внушительное белое пузо. Как нередко случается с серьезно опаздывающими поездами, факт опоздания никого более существенно не тревожит. Слои пыли и грязи постепенно покрывают кожу пассажиров, еще недавно казавшихся такими чистыми и вымытыми.

В 23:45 мы въезжаем в Киев, столицу Украины и третий по величине город Советского Союза. Вокзал забит так, что и не протиснешься. За пределами Индии я не видел ничего похожего. Наши восхитительные устроители добывают где-то багажные тележки, и за какой-то час мы выбираемся из этого сумасшедшего дома. Нас везут к высокому новому отелю, выходящему на футбольный стадион команды «Динамо» (Киев). Швейцаров в помине нет. Когда задергиваю шторы, первая, а затем и все остальные «отползают» к концу карниза и друг за другом следуют вниз.

День 34: Киев

Отмечаю окончание моего вынужденного, послеракового и послесамогонного суточного поста роскошным завтраком в гостинице «Варшава». Трапеза моя состоит из тонкого ломтика сыра, столь же тонко нарезанного хлеба, чайной ложки варенья и чашки кофе.

Советские рестораны существуют исключительно ради одной цели, заключающейся в том, чтобы по возможности избегать клиентов, а если таковой или таковая по случаю и забредет, сделать их пребывание максимально некомфортным, дабы пожалели о содеянном. Даже получение упомянутого ломтика сыра связано с уймой бюрократической тягомотины. Сперва следует предъявить карточку, полученную при регистрации, и обменять ее на ваучер, который после дотошного осмотра ресторационным гауляйтером передается официантке, немедленно забывающей про вас. Система крайне угнетающая, однако, на мой взгляд, являющая собой квинтэссенцию всего советского строя — неудобного, параноидального и обезличенного.

Софийский собор в Киеве

Впрочем, еще утром я являюсь свидетелем обнадеживающих перемен, когда сопровождаю Вадима к заместителю прокурора Украины, расследовавшего дело о возвращении задержанных КГБ бумаг его отца. По неведомой мне причине этот сановный советский юрист держится дружелюбно и приветливо, более того, даже рад тому, что беседа будет заснята. Невысокий, широкоплечий, с волевым лицом, в своем отлично пошитом костюме, он является воплощением человека Горбачева, старательно соблюдающего малейшие тонкости в публичных отношениях.

Он сообщает Вадиму, что реабилитационный комитет, собранный в прошлом году Горбачевым для повторного расследования дел политических заключенных в СССР, менее чем за пять месяцев оправдал 1200 человек, и уверяет, что возьмет на личный контроль дело отца Вадима. Затем он предлагает нам узбекский зеленый чай с особой травкой, которую, как он с гордостью заверяет нас, вырастил своими руками. Все проходит гладко, и даже Вадим, накопивший цинизма по отношению к советской юстиции, считает изменения ощутимыми.

Мы на скорую руку объезжаем Киев, который кажется мне городом зеленым и симпатичным — с широкими бульварами и деревьями на каждом шагу. Трудно даже поверить, что еще при моей жизни эти милые и зеленые холмы стали местом невероятных страданий. Во время войны нацисты оккупировали Киев с октября 1941 г. по октябрь 1943 г.; за это время в городе были убиты 400 000 человек, часть которых погибла в концлагерях, еще 300 000 человек были отправлены в Германию на тяжелые работы… разрушено было 80 процентов жилых домов. Восстановление города, а в особенности красивых старинных сооружений, подобных Киево-Печерскому монастырю, следует отнести к числу подлинных достижений советского режима. Однако всякое доброе дело не остается безнаказанным, о чем свидетельствует возведение из нержавеющей стали огромной статуи воительницы, поднимающейся над днепровскими холмами на 320 футов. Огромная неуклюжая и доминирующая едва ли не над всем городом, она была сооружена в 1970-х гг.; местные жители называют ее «матушкой Брежнева».

Не так давно Киев посетила и более современная трагедия. Если бы в черный день 26 апреля 1986 г. — в день, когда взорвался реактор находящейся всего в 55 милях отсюда Чернобыльской атомной станции, ветер над Киевом дул не с юга, а в противоположную сторону, Киев был бы сейчас мертвым городом. До сих пор никто в точности не представляет, насколько серьезными могут оказаться последствия. Ветер переменил направление в сторону Киева через пять дней после взрыва, однако реактор не был закрыт еще около месяца. Глядя вниз с валов старого города, я вижу людей, купающихся в Днепре. Я спрашиваю у Вадима о том, насколько такое занятие может оказаться опасным. Он рассказывает мне, что его друг, физик-ядерщик, сказал ему, что плавать можно сколько угодно пока не касаешься дна, так как радиоактивные осадки всегда опускаются вниз. Тем не менее в такой жаркий день как сегодня не будет недостатка в желающих рискнуть.

День 35: Из Киева в Народичи и обратно в Киев

Сегодня мы едем поближе к Чернобылю, чтобы посетить города и деревни, уже эвакуированные или эвакуируемые в результате несчастья. Мы не будем въезжать в 30-мильную запретную зону, однако побываем в зараженных местах, и Володя, Ирина и прочие русские члены нашей команды сопровождать нас не будут. Мирабель также решает не рисковать. Роджер связался с Национальным бюро радиологической защиты в Харвелле и получил сомнительное утешение. Нам сообщили, что уровни облучения будут такими же, если не меньше, чем на полюсах при тамошней концентрации магнитных полей. Тем не менее информация о том, что в отношении последствий катастрофы до сих пор существует неясность и идут споры, вкупе с авторитетной и ученой рекомендацией выбросить обувь и одежду, в которой мы будем в этой поездке, добавляет пикантный аромат опасности нашему приключению. За завтраком, над ломтиками сыра, мы обмениваемся нервными шутками.

Город Народичи. Дорожный указатель

Мы направляемся на северо-запад от Киева, в город Народичи. Он расположен прямо на запад от Чернобыля, два реактора которого, как напоминает нам Вадим, по-прежнему действуют. Украинский парламент единодушно проголосовал за их закрытие. Советское правительство отказалось это сделать. Украинцы утверждают, что число жертв аварии достигло 8000 человек. Официальные источники упоминают тридцать две души.

Мы проезжаем мимо сосняков и дубовой поросли, перемежающихся убранными полями, а также вишневыми и абрикосовыми садами. На юг направляется армейская колонна из сорока грузовиков. Спустя какое-то время заросли уступают место широкой и плодородной сельской равнине. Первое свидетельство обманчивости этого изобилия накатывает словно шок Это знак, утопающий в бурьянах и высокой траве с надписью: «Предупреждение: запрещено пасти скот, собирать землянику, грибы и лечебные травы».

Останавливаемся и нацепляем на себя желтые бейджики, регистрирующие уровень радиации, которые нам придется отослать в Харвелл для анализа после трехчасового визита. Вооружившись ими и радиационным детектором, мы вступаем в Народичи, жителям которого пришлось прожить в зараженной местности более пяти лет. Опрятный и гордый в своей беде маленький городок вытянулся вдоль засаженной каштанами главной улицы… перед зданием райкома выкрашенный серебряной краской Ленин. Через год он останется здесь в одиночестве.

В городском парке трава не скошена, но фонтан еще плещется. В городе несколько мемориалов. Одним из них является опаленное дерево с крестом на нем — местные жители полагают, что лес защитил их от худших последствий взрыва. Возле дерева три больших валуна, один из которых поставлен в память четырех деревень и 548 человек, эвакуированных в 1986-м, еще пятнадцать деревень с населением 3264 человека были эвакуированы в 1990-м. Еще двадцати двум деревням и 11 000 человек предстоит сменить местожительство в 1991 г. Надпись гласит: «В память деревень и человеческих судеб, сожженных радиацией возле Народичей».

Одной из самых грязных оказывается детская площадка, где уровень гамма-излучения в тринадцать — семнадцать раз превышает нормальный. Красные металлические сиденья свисают с карусели, ветер покачивает синие металлические лодочки, но никому более не позволено играть здесь.

Михаил, директор местной школы, приземист и упитан, лицо его нездорового серого цвета. Раньше в районе было 10 000 детей, рассказывает, теперь их осталось 3000. Двое из его учеников проезжают мимо на велосипедах, он останавливает их и знакомит нас. Мальчишки только что вернулись из Польши, из пионерского лагеря, им скучно, они отвечают отдельными словами, которые Михаил переводит следующим образом: «Дети посылают братский привет детям всего Соединенного Королевства». Он улыбается с гордостью и ноткой отчаяния. Я спрашиваю о том, насколько близость к Чернобылю влияет на детей. Он вздыхает и печально качает головой:

— Здесь не найдешь ни одного здорового ребенка.

Когда мы выезжаем из Народичей, Михаил с гордостью рассказывает нам об истории своего города, непринужденно перемежая повествование жуткими современными подробностями:

— Это мост через реку Уж, место самого сильного заражения.

Мы приезжаем в деревню Ноздрище, эвакуированную в прошлом году. Ни руин, ни опустошений, ни разрушений. Стройными рядами выстроились деревянные домики с крашенными краской рамами. Кругом цветы, и кузнечики порхают в пышных заросших садах. Жаркий, тихий, ласковый летний день. Однако посещавшие эту область ученые утверждают, что должно пройти 700 лет, прежде чем здесь снова можно будет жить. Трудно сказать, чему следует верить, ибо какое бы проклятье ни легло на эти деревни, оно тем более страшно, что его невозможно увидеть. Рассказывают, что именно такой должна стать земля после ядерной войны — благой, улыбающейся и мертвой.

Целый год воздействия непогоды не смог изгнать слабый запах дезинфекции из небольшого и заброшенного родильного дома. На приклеенном к стене плакате американский «шаттл» кружит вокруг Земли, а под ним единственное слово: «Нет!» Лежит инструкция по вскармливанию грудью, листы ее подточены мышами, стоит гинекологическое кресло, стеллаж с медицинскими картами, а в углу вывалившийся из рамы портрет Ленина прячется под грудой стеклянных пластинок и шприцев. Учитывая, что нам не советовали задерживаться здесь, мы идем по деревне дальше. Я замечаю две фигуры в переулке по одну сторону главной улицы. Одна из них весьма пожилая леди по имени Хима, другая — ее племянница. Химе девяносто лет, она отказалась покидать деревню. Она говорит, что после катастрофы ее пытались выселить целых пять раз, но она слишком стара и больна, чтобы переезжать на новое место. У нее осталось только одно желание — умереть в том доме, в котором она родилась, но теперь он огорожен колючей проволокой, поэтому она остается удочери. Теперь кроме этих людей в Ноздрище никто не живет.

Далее по дороге, возле деревни Новое Шарно, радиационный детектор впервые подает голос.

— Будьте внимательны, — говорит Михаил, — здесь очень высокая радиация.

Эта деревня была эвакуирована в 1986 г., сразу после взрыва и пожара, и деревенская лавка утопает в высокой траве. Внутри нее мешанина из поломанных полок, брошенных товаров, битых бутылок.

— Здесь была паника, — без всякой необходимости поясняет Вадим.

Мы проезжаем назад через Народичи, мимо домов, двери которых, как и в Новом Шарно, Ноздрище и еще сорока деревнях одного только этого района, скоро навсегда скроет трава. А всякому приезжему будут сообщать о тех опасностях и угрозах, о которых жившие здесь прежде люди узнали только тогда, когда было уже слишком поздно[12].

По прошествии двух с половиной часов оказавшись в Киеве, я вновь удивляюсь тому, насколько щеголеват этот город по сравнению с Ленинградом или Новгородом. Русский автор, составлявший Insight Guide, связывает это с Чернобылем. «Жуткие последствия трагедии заставили многих жителей Киева и других городов внимательнее посмотреть на себя. Киев стал чище, не только потому что его улицы теперь каждый день по два раза поливают водой, осознав непрочность своего бытия, люди переменились».

День мы заканчиваем под кирпичными сводами уютного подвальчика на Андреевском спуске, напоминающей Монмартр улице, полной кафе, магазинчиков и мест собрания студенческих компаний. Блюда самые лучшие из того, что нам довелось есть в Советском Союзе: армяно-грузинская кухня — кебаб, тушеный кролик, баклажан и салат с луком. Великолепное джазовое трио — бас, скрипка и фортепьяно — исполняет местную музыку и хорошо поданную классику. Водка льется рекой. Вечер оказывается одним из самых удачных и, в известном смысле, единственно возможным способом пережить то, что мы видели сегодня.

День 36: Из Киева в Черкассы

Будильник поднимает меня в шесть. Сегодня воскресенье, однако у нас день рабочий, поскольку мы продолжаем свое путешествие на юг. Мы плывем по реке в Черкассы на «Катуни», 215-футовой барже, выкрашенной в канареечный цвет и везущей бутылки, ткани, спортивный инвентарь, одежду, детские стульчики и электрооборудование в расположенный на Черном море порт Херсон.

«Катунь» — баржа норовистая. В следующем году ей исполняется сорок лет, и интерьер ее выполнен в большей степени из дерева, чем из пластмассы или вездесущей формики[13]. В одной из кают имеются письменный стол и кресло, старый дубовый гардероб и эмалевая раковина, а в алькове располагается на первый взгляд самая уютная кровать в мире. Сидя за столом и выглядывая в иллюминатор, я представляю себя Джозефом Конрадом, хотя плакатик с фотографией крепких ребят из футбольной команды «Металлург» (Запорожье) над моей головой не вполне соответствует романтическим иллюзиям.

На мостике располагается большой и симпатичный корабельный штурвал, можно познакомиться и с атласом акварельных речных карт. Общий облик Советского Союза настолько складывается из больших официозных пространств и безликих зданий, что с искренним удивлением обнаруживаешь теплые, интимные и дружеские уголки, подобные «Катуни». Мы неспешно, на десяти узлах, проплываем под мостами Киева, оставляя позади удивительную панораму барочных церковных башен, беленых стен, малахитово-зеленых стен и шпилей, всегда увенчанных золотом.

День ленивый и приятный, как раз такой, в каком нуждаемся все мы. Бэзил спит, Ирина сидит у стола за лонгмановским «Словарем обыкновенных ошибок». Она свободно говорит по-английски, но отчаянно хочет усовершенствовать свой рифмующийся с кокни сленг.

Мы минуем цепочку небольших островков и пляжей, на которых полно отдыхающих. Мимо с правильными интервалами скользят катера на подводных крыльях, похожие на крупных белых тараканов. Шествуют баржи, в основном груженные углем. Капитан рассказывает, что на севере Днепр судоходен вплоть до Могилева, находящегося в 300 милях от Москвы. После чернобыльской катастрофы он не плавал севернее Киева. Оттуда больше нечего возить.

Этот худощавый и приятный человек с выдубленным непогодой лицом наотрез отказывается давать интервью. «Я не актер», — говорит он. Даже съемки на мостике вызывают некоторые осложнения. Поднимается суета. Первый помощник прячет нечто, и капитан не хочет, чтобы мы видели этот предмет. В конечном итоге оказывается, что дело в коричневом пиджаке, «очень старом», по словам капитана. Позже я замечаю, что на двоих у них лишь одна пара солнцезащитных очков.

Днепр перекрыт плотиной возле города Канев; озеро в две мили шириной здесь втискивается в один узкий шлюз с 14-метровым перепадом. Между сырыми и скользкими стенками царит отвратительный запах, и нам приходится терпеть его четверть часа, пока заполняется шлюз.

Но все это компенсируется воскресным обедом (тушеное мясо с картофельным пюре), ленивым чтением после него и капелькой шотландского виски, пока мы сидим наверху рубки, впитывая блистательный закат, сверкающий и меркнущий одновременно над низкими, поросшими лесом песчаными берегами. Я наконец понимаю, чего именно мне не хватало в Арктике, — нет, не ночной тьмы, но сопутствующих ей закатов и рассветов.

В 23:00 мы прибываем в Черкассы, прощупывая путь к заставленному контейнерами причалу острым и колючим лучом прожектора.

Наши водители следовали за нами из Новгорода. Не обошлось без печальных происшествий. Автомобиль «Волга» попал в дорожную аварию и пришел в полную негодность, а микроавтобус «Латвия» получил два прокола, причем один из них на полной скорости.

День 37: Из Черкасс до Одессы

Завтрак в черкасской гостинице «Днепр» оказывается странным. Нам подают слишком сладкий йогурт в стаканах, творог с сахаром и на выбор сухой как сухарь белый хлеб или сухой как сухарь черный хлеб с ломтиками сосисок. Кофе нет, но зато чай наливают из самовара.

Собираю свои вещи в дорогу уже в семнадцатый раз за время этого путешествия, и душу мою наполняет самое непривычное предчувствие. Я обычно этому не подвержен, однако на этот раз нечто предостерегает меня от путешествия автомобилем до Одессы. Два из трех наших автомобилей повреждены, причем один ремонту не подлежит, и я уже успел в достаточной мере насладиться несуразностями советской жизни, чтобы опасаться за безопасность третьей машины.

Наши проблемы, в конечном счете, имеют не столько механический, сколько навигационный характер. Где-то между Черкассами и Уманью мы полностью теряем правильный курс, запутавшись в неточных картах и дорогах, лишенных указателей, и плутаем по просторной равнине между полями пшеницы, поросшими сорняками. Наконец мы выбираемся на главное шоссе Киев — Одесса, узкое, но, к счастью, не загруженное. Мы переезжаем через быструю реку Буг, и в 12 милях к северу от Одессы встречаем первые виноградники, замеченные мной в Советском Союзе. Здесь люди смуглее, очень похожи на турок, и светлые волосы северян уступают место блестящим и черным прическам юга.

К 18:00, преодолев 300 миль, мы благополучно въезжаем в Одессу. С верхушки Потемкинской лестницы, находящейся в нескольких сотнях ярдов от отеля, я возношу хвалу Господу близ Черного моря.

День 38: Одесса

Мы устраиваемся в гостинице «Лондонская», расположенной на обсаженной деревьями эспланаде над портом. Она украшена тяжелым фасадом в стиле неоклассицизма, была построена в 1910 г., в 1948-м ее переименовали в отель «Одесса» в рамках политической борьбы с «космополитизмом». Но — спасибо гласности — на прошлой неделе ей вернули первозданное имя — The Londoner. Вестибюль достаточно аккуратно изображает лондонский клуб, темный и даже величественный — при колоннах, витражах в окнах, широкой и самоуверенной, полной своей значимости мраморной лестнице.

Столь же декоративен, но куда более потрепан санаторий «Куяльник», одно из самых знаменитых учреждений Одессы, куда люди со всего Советского Союза обращаются ради грязелечения. Грязь извлекают из соседней лагуны, некогда выходившей в открытое море и накопившей в себе минеральные осадки, которые считаются полезными при артритах и респираторных заболеваниях, смещении дисков позвоночника, тромбозах и заболеваниях печени, помогают укреплению нервной системы. Построенный в 1892 г. как ряд павильонов в стиле рококо, он так окончательно и не оправился от затопления в 1941 г., когда поблизости была взорвана плотина, чтобы остановить или хотя бы задержать наступление германских войск. Он оставался под водой до 1948 г.

После всех трудностей нашего путешествия от самого Крайнего Севера я готов испытать любую сулящую утешение процедуру и потому следую за организаторами вверх по ступеням санатория. Впереди меня три женщины, одетые для пляжа и грызущие початки кукурузы. Внутри здания меня ведут по коридорам мимо ожидающих пациентов, через небольшой дворик с облупленными, сырыми и неровно оштукатуренными стенами. Сероводородный запах тухлого яйца становится все сильнее по мере приближения к лечебному залу, я уже начинаю жалеть о своем намерении.

Кровати, или, точнее, лечебные столы, выставлены в два ряда вдоль каждой стены на мощеном, омываемом водой полу. Мер приватности здесь не предусмотрено, и меня окружают джентльмены, находящиеся на различных стадиях интимной обработки их тел. Один из мужчин восстает всем измазанным нагим телом со своего ложа, производя впечатление только что выбравшегося из болота. Другому ставят грязевую клизму с помощью белого пластмассового шприца.

Пришло мое время, и сестрица, благородная, проникнутая материнским духом дама с розовыми ушными кольцами размером с корабельный спасательный круг, ведет меня в комнату для переодевания, из которой я выхожу уже в совершенно первозданном виде и обнаруживаю леди в белом халате, при рыжих волосах и розовых очках, выдавливающую из резиновой трубки слой мерзкой черной слизи на запятнанную бурую простыню. Она приглашает меня в самую середину. Первым делом меня удивляет, насколько тепла эта грязь, потом насколько приятно ее прикосновение к моему растертому телу и, наконец, какой покой приносит душе лежание завернутым в нее подобно boeuf еп croute — говяжьей вырезке в тесте. Все вокруг — мерзкий запах, обстановка коровьего стойла, хлюпанье дальних клизм — забывается, уступая место чисто тактильному удовольствию, которое приносит лежание в теплой грязи.

Излучая здоровье, самую малость припахивая морскими осадками, я прохожу по пляжу, с которого берется эта терапевтическая грязь. Грязь лучше всего накладывать только на то место, которое нуждается в ней, и поскольку большинство страждущих белокожи, берег являет собой загадочную черно-белую картину. Местный врач отправляется в море с намазанными грязью ногами, похожими на высокие черные сапоги.

— Я купаюсь, а потом не смываю ее пять дней, — поясняет она.

Обедаем мы вместе с местным историком. Из обсуждения относительно недавних событий следует, что солнечная приморская Одесса не избежала горестей, обрушившихся на западные регионы СССР. Румыны оккупировали Одессу во время войны, Гитлер обещал их вождю Антонеску большие участки побережья Черного моря. Для устрашения населения они сожгли 20 000 местных жителей в Арсенале, а еще 5000 повесили на деревьях вокруг города. Сегодня основной проблемой региона является сильное промышленное загрязнение.

Затем я отправляюсь на пляж Аркадия, один из самых знаменитых в Одессе, и обнаруживаю, что на нем абсолютно нет свободного места, и — как в водах Днепра в Киеве — здесь довольно людей, готовых любой ценой охладить свои телеса в жаркий день, не обращая внимания на возможную опасность для здоровья.

Мы обедаем в гостинице «Красная». Огромные дамы с обнаженной грудью поддерживают балкон с балюстрадой над входом, бледно-зеленый и белый фасад напоминает богато украшенный торт. Внутри похожий на сарай обеденный зал, неизбежные закуски и слабенький оркестр с толстой солисткой в золотом платье. Вполне возможно, что дни свои эта особа посвящает постановке грязевых клизм, но по вечерам она умерщвляет песни «Битлз».

Устраиваем вечеринку на балконе моего номера, чтобы отпраздновать успешное продвижение до Черного моря. Ложусь я поздно, а когда встаю, обнаруживаю на нижней простыне едва различимый черный осадок.

День 40: От Одессы до Стамбула

Уже 12:48 на цифровых часах в главном пассажирском терминале Одесского порта. После дня отдыха вся команда снова в пути, мы отплываем в Стамбул. В данный момент мы пребываем в преисподней таможни и иммиграционной службы и ждем событий. Хозяева попытались осветить сухую бюрократическую пустошь, в которой мы находимся, бодрыми туристическими постерами на стене — зубастыми скалами, лыжными склонами, народными танцами и детками, резвящимися на пляже. Удовольствия и развлечения изображенных на плакатах мест совсем не по карману большинству советских людей, однако они представляют собой одну из наиболее симпатичных сторон народа этой страны, обладающего способностью при малейшей возможности устроить себе побег из окружающего мрака. Мы наблюдали очереди за бензином и пустые магазины, неопрятные города и деревни и жесткую физиономию привилегий, но были свидетелями и мгновенного восхищения загородными местами (как в поезде до Киева), видели полные народа пляжи, а еще сегодня утром отдыхающие попросили меня на Потемкинской лестнице снять их семейство. Советский Союз никогда не бывает таким, каким кажется. Мы ели в гостиницах черствый безвкусный хлеб, но здесь, в Одессе, обнаружили за углом магазинчик, в котором выпекают свежие багеты. Мы видели пакет с фруктами стоимостью в 20 процентов недельной зарплаты и… сады, стонущие под тяжестью урожая. Мы встречали обращенные к нам каменные лица, и вместе с тем нас нигде так крепко не обнимали.

Отпущенные таможней на волю, мы получаем последнюю возможность пообедать в СССР. Хорошая новость заключается в том, что в терминале есть ресторанчик под открытым небом, каковой мы старательно разыскивали последние две недели. Плохая же говорит, что он расположен на полуразрушенной бетонной террасе, которую как бы начали сносить, но не успели довести дело до конца. Снабжение стандартное, то есть скверное — закуски в двадцать четвертый раз, хрящеватый гамбургер, увенчанный жареным яйцом, и кофе из щербатых чашек с отбитыми ручками. Подобное испытание заставляет всей душой устремиться в Стамбул, однако нам предстоит тридцатишестичасовое путешествие, и, как ни верти, выходит, что еще целые сутки с половиной мы проведем на территории Советского Союза. Наш корабль «Юность» зарегистрирован в Одессе и построен в Болгарии. Ему тридцать лет, длина 280 футов, водоизмещение 1000 т. Корабль лишь недавно переделали из учебного под пассажирский, и он совершает паромные рейсы в Турцию каждые пять дней. Альтернативы нет.

Поздно вечером приходит время распрощаться с русскими водителями, переводчиками и устроителями, ставшими нашими друзьями. Они с великим мастерством руководили нашим продвижением через лабиринт официальной обструкции, и тем, что мы сумели отснять все, что намеревались, и путешествовали куда хотели и как хотели, наша команда обязана лично им. Володя кажется утомленным, и, хотя в прощальных взмахах рук ощущается облегчение, мне кажется, что в них присутствует и сожаление, не потому что мы уезжаем, но потому что мы так легко отделались. При всей усталости, порожденной пересечением Советского Союза, вид их лиц, пока «Юность» медленно отходит от причала, заставляет меня ощутить, какой я везучий.

Нос корабля разворачивается, указав на мгновение на 192 каменные ступеньки, получившие название Потемкинских после драматической сцены, отснятой на них Эйзенштейном в фильме «Броненосец «Потемкин»», величественно поднимающиеся от порта к обсаженной деревьями эспланаде. Лестница, ведущая в СССР. А затем мы отворачиваемся от этого теплого, не притязающего на величие города и медленно отходим от громадных причалов, мимо катеров на подводных крыльях, носящихся по гавани, мимо серых боевых крейсеров и громадного советского сухогруза. Пока корабль неторопливо идет на юго-запад вдоль низких, растворяющихся в дымке холмов Причерноморья, я предаюсь одному из великих наслаждений дальнего плавания — исследую новый для себя корабль. Кабины с общими удобствами тесны и неуютны. Главная палуба имеет вполне приятный вид, на набранной из досок палубе находится изрядное количество вместительных и отличных шезлонгов со скамеечками для ног. Над кормой корабля — некое подобие сляпанного на скорую руку навеса, собранного из выкрашенных бурой краской листов волнистой пластмассы. Внутри небольшой бар с дешевыми вращающимися стульями, крытыми красным нейлоном. В нем нет ничего действительно полезного, то есть пива и вина, только шампанское, водка и бренди по немыслимой цене в твердой валюте, однако, с точки зрения возгораемости, трудно представить себе нечто более опасное.

Роджер решил, что состояние туалета настолько скверно, что нам следует отснять его. И в тот момент, когда мы появляемся из уборной наружу со всем осветительным и прочим оборудованием, мимо проходит корабельный эконом, аккуратный лысый человек по имени Феликс, наделяя нас очень странным взором. К несчастью, съемку приходится повторить. И снова снаружи мы наталкиваемся на Феликса. На сей раз он положительно встревожен. Но… к обеду уборные уже начищены до блеска.

Феликс — та еще личность. Одетый в блистающие белизной белые брюки и куртку, он не только объявляет об обеде, но и физически направляет потенциальных клиентов в ресторан. И чем дольше ты медлишь, тем настойчивее становится его внимание. Являющихся самыми последними буквально выталкивают к столу.

День заканчивается на палубе: в руке виски с водой, над головой звезды, которым не мешают светить городские огни.

День 41: От Одессы до Стамбула

На палубе в 7:45. К ужасу моему, там оказывается Феликс в состоянии припадка. Полуобнаженный, вращая глазами, он судорожно машет руками перед собой. Не сразу я понимаю, что он делает утреннюю зарядку. Он улыбается в мою сторону, гротескно искривив рот, практически разрезавший его лицо пополам. К счастью, гримаса оказывается очередным упражнением.

Я начинаю сомневаться в том, подлинно ли мы находимся на советском корабле. По радиосети передают Питера Габриэла[14], в меню завтрака значится овсянка. Среди пассажиров числится восемнадцатилетняя девушка из Илюш[15], путешествующая вместе с братом, который целый год учился в Москве. Они только что возвратились из поездки на сибирское озеро Байкал, глубочайшее в мире и до сих пор чудесным образом сохраняющее чистоту. Их описания красоты, чистоты и покоя, царящего в тех краях, полны соблазна для моих ушей.

На «Юности» пятьдесят четыре члена экипажа, на десять человек больше, чем пассажиров. Поведавший нам это первый помощник держится с подкупающей искренностью. Будь на то его воля, он не остался бы в СССР. Некогда он работал с норвежцами, и они спросили его о том, сколько он получает у себя на родине. «Сто тридцать долларов», — говорю. «В день?» — спрашивают. «Нет! В месяц». — Он сухо улыбается.

Я предполагаю, что на 130 долларов в Советском Союзе можно купить больше, чем в Норвегии. Он не попадается в давно известную ловушку:

— Предпочитаю дорогую Норвегию.

Начинаю любить «Юность». Жизнь на корабле имеет невинный, анархический характер. Это как в фильме месье Юло[16]. Облаченный в одни плавки мужчина, называющий себя главным электриком корабля, натыкается на меня на главной лестнице. Он еще не просох после душа, однако стремится узнать, всем ли мы довольны. Я спрашиваю его о том, почему мы идем всего на восьми узлах. Он обдумывает вопрос, капли катятся по его телу:

— Собственно говоря, а кто здесь спешит?

Наиболее странной становится встреча с очаровательной Любой, хозяйкой бара. Я обнаружил, что на носу нашего корабля устроен плавательный бассейн шести футов длиной и пяти шириной, а на самом деле большой контейнер, изнутри застеленный удерживающим воду брезентом. Глубокий и мелкий концы бассейна то и дело меняются местами с каждым креном судна. Размеров его едва хватает для того, чтобы вместить взрослого человека, поэтому, заметив спускающуюся ко мне аккуратную фигурку Любы, я принимаю вид безразличного британца на отдыхе, которого ничто не способно удивить — даже купание в наполненном водой упаковочном ящике вместе с русской барменшей. Однако Люба решила развлечься: плеснув в меня водой, она говорит, что имя ее означает по-русски «Атоге… любовь».

Бултыхаясь в налитом в ящик фрагменте Черного моря, мы с Любой заводим разговор о школах, детях и о том, как мы скучаем без наших родных.

Турция

День 42: Стамбул

Проспав часов десять, просыпаюсь с ощущением, что машины — если таковое возможно — замедлили ход. Отодвинув занавеску, вижу, что мы всего в нескольких сотнях метров от суши. Расставшись с Черным морем, мы находимся уже на половине Босфора, извилистого 18-мильного пролива, ведущего в Мраморное море, далее в Эгейское, а потом и Средиземное. На палубе Роджер обдумывает перспективы двухнедельного отпуска, после которого он готов догнать нас в Египте.

Все стало совсем другим по сравнению с недавно оставленной нами страной. На зеленых берегах стоят кипарисы и минареты, строятся дома, многие из которых увенчаны спутниковыми тарелками. Цепочки частных машин пробираются по тесным прибрежным дорогам, между жилыми домами с балконами с одной стороны и белыми корпусами яхт — с другой.

Крепость Румели Хисари

Первый мост через Босфор

Здесь «Юность» выглядит такой, какой и должна быть — неухоженной, набитой людьми бедной родственницей, неким недоразумением посреди процветающей капиталистической неофилии. Она похожа на сам Советский Союз — неэффективный, скверно оборудованный, но полный характера. Не могу дождаться, пока нога моя ступит на эту землю, однако понимаю, что мне будет не хватать мисс Любы, Феликса и мокрого старшего электрика.

Мы неторопливо движемся мимо 540-летней оттоманской крепости Румели Хисари, все взволнованы. Девушка из Илкли сегодня узнает результат, с которым сдала свой экзамен второго уровня сложности, учитывающийся при поступлении в университет. Двум афганцам, ехавшим через Россию, чтобы завести свое дело на западе, придется впервые столкнуться с коммерческой реальностью. Первому помощнику предстоит с тоской созерцать блеск капитализма, прежде чем вновь повести свой корабль в разваливающуюся на части страну. Один только Феликс невозмутимо крутит из стороны в сторону головой, расшатывая позвонки и словно пытаясь повернуть голову на все 360 градусов.

Вход во дворец Топкапы

Изящный пролет первого в истории моста, соединившего два континента, взмывает над нами, когда впереди появляется несравненный небесный профиль Стамбула. Этот город, стоящий на мысах и изгибающийся вдоль бухты Золотой Рог, предлагает нам одну из величайших городских панорам мира. Хотя в ней присутствуют и современные здания, общее впечатление изящества и гармонии создается мечетями, скоплением куполов и окружающих их минаретов, вонзающихся в небо, словно оборонительные ракеты, и красотой улегшегося на холме дворца Топкапы, уводящей глаз к крепостным стенам старого города и кишащим в гавани переполненным паромам.

Скрытный, задумчивый, обращенный в себя лик СССР сменяется здесь криками, волнами, проклятиями, шумом, гамом и общей спешкой.

Мы швартуемся в 9:10 к пристани, похоже, принадлежащей весьма властного вида черно-белому коту, окруженному пушистым гаремом и принюхивающемуся к сходящим на берег пассажирам.

День 43: Стамбул

Формальности таможенной и иммиграционной служб здесь совершаются быстро и доброжелательно. Наша новая устроительница Севима организует все и всех. Когда носильщики начинают возражать против съемки, потому что они-де одеты не в самые лучшие комбинезоны, она моментально разрешает проблему: «Ах, эти сложности… в странах третьего мира всегда возникают подобного рода проблемы…»

Такие обыкновенные вещи как кафе у самой воды, свежий апельсиновый сок и даже транспортные пробки кажутся мне теперь новыми и удивительными. Юноша из Илкли, возвращающийся после проведенного в России года, покачивает головой, не веря своим глазам.

Просыпаюсь от вопля муэдзина, в записи призывающего правоверных к молитве. Уже 5:30 утра. Завтракаю апельсиновым соком, овсяной кашей и медом, каковых не видел аж целых три недели, прошедших после отправления из Хельсинки. Фрейзеру приснился кошмар: ему пришлось во сне подключать к записи все минареты Стамбула.

В городе очень шумно — во многом из-за широкомасштабного строительства. Почти завершено сооружение дублера знаменитого своей загруженностью Галатского моста через Золотой Рог. Последний пролет его шестиполосной мостовой вот-вот ляжет на место, а пока под прямым углом торчит вверх. Севима рассказывает, что реконструкция идет с такой скоростью, что ее муж, получивший предписание в месячный срок очистить помещение, однажды в понедельник отправился на работу и не обнаружил своей конторы.

Не все довольны темпом перемен. Одним из таких является Альтемур Килич, турецкий писатель, дипломат и друг президента Тургута Озала. Он помнит еще тот Стамбул, каким город был тридцать лет назад — населенным 750 000 человек, в том числе иностранными общинами — греческой, еврейской и так называемой левантийской, объединявшей итальянцев, англичан и французов, проживших в Турции всю свою жизнь. Он сам учился в английской стамбульской высшей школе для мальчиков, которые звали своего наставника мистера Пича словом Баба (Отец). Учителя регулярно секли Альтемура. Теперь население города выросло до 8 млн человек, и настоящих стамбулиотов, как он называет уроженцев Стамбула, сыскать непросто.

Выходя из его элегантного, ничуть не претенциозного дома на карабкающейся в гору улочке Эмиргана, я вполне мог считать себя находящимся на юге Франции: солнце играет на голубых волнах Босфора, люди пьют вино или кофе под сенью кленов и мимоз, невозможно встроиться в проезжающую непрерывную колонну автомобилей.

Мечеть Ая-София (в прошлом византийский храм Св. Софии)

Возле Галатского моста, вблизи старых рынков пряностей, темп жизни Стамбула достигает наивысшей степени. Постоянно загружаются и разгружаются паромы, регулярно и усердно поставляющие продукты уличным торговцам. Неведомо откуда возникают рыбацкие лодки, зажигают свои жаровни и, отчаянно раскачиваясь на поднятых паромами волнах, продают свою добычу в жареном виде. Здесь можно целую неделю обедать на улице, ни разу дважды не взяв одного и того же блюда. Помимо рыбы, которую подают в ароматных сандвичах горячего свежеиспеченного хлеба с помидорами и луком, здесь предлагают кебабы, крендели с солью, каштаны, блины с фаршированными мидиями, отварные кукурузные початки, сочные ломти дыни и столько сладкого чая, сколько душе угодно.

Дома, в Англии, сегодня первый день футбольного сезона, а в моем отеле новый канал ВВС World Service Television показывает пятый эпизод «Вокруг света за 80 дней».

День 44: Стамбул

Сегодня спозаранок вся команда на ногах, чтобы заснять восход с верхушки 600-летней Галатской башни, в которой генуэзские христиане в мае 1453 г. сдали власть над городом мусульманам-оттоманам, ознаменовав тем самым ключевой момент в европейской истории. За завтраком в отеле «Пера-палас» я получаю первое известие о похожем перевороте в современной истории. Обладатели коротковолновых приемников услышали в передаче из СССР, что Горбачев низвергнут группой заговорщиков. Никаких других подробностей неизвестно. И я вспоминаю всех своих новых друзей — Ирину, Володю, Эдуарда и Сашу, имитатора Ленина, — и понимаю, что, если новость действительно верна, их положение может сделаться только еще хуже. Сколь ни эгоистична причина, мы можем только радоваться своему чрезвычайному везению. Случись такое три дня назад, наша «Юность» могла бы так и не уйти из Одессы, и мы застряли бы на берегу. Но если бы это произошло на три недели раньше, нас никогда не пустили бы в Советский Союз.

Тень этого великого события осеняет собой весь день, придавая каждому нашему поступку некий аромат нереальности. Часть фантастичности присутствует рядом с нами, особенно в номере 411 отеля «Пера-палас», том самом, в котором Агата Кристи написала свое «Убийство в «Восточном экспрессе»». Номер небольшой и тесный, и в наши дни здесь многого не напишешь, поскольку под окном провели восьмиполосную автостраду. После смерти Агаты Кристи в 1976 г. студия Warner Brothers собиралась снять фильм о тайне одиннадцати потерянных дней в ее жизни. Некая американка и медиум Тамара Рэнд сообщила, что в трансе видела отель в Стамбуле и в номере 411 этого отеля Агату Кристи, прячущую ключ от своего дневника под половицами. Седьмого марта 1979 г. комнату обследовали и нашли ржавый ключ. Президент владеющей отелем компании, почувствовав интерес со стороны Warner Brothers, переоценил степень заинтересованности этой компании и отправил ключ в сейф, потребовав за него 2 млн долларов плюс 15 процентов дохода от проката фильма. Там ключ и остается по сию пору. Возраст его был подтвержден, а поскольку Агата Кристи не слишком афишировала свои путешествия, маловероятно, чтобы медиум могла узнать о «Пера-паласе» перед тем как увидела его в трансе.

Все это делает номер 411 несколько жутковатым, и я рад оставить его и выйти на шумную и оживленную улицу Пера — главную, длиной в милю, артерию Стамбула. Наилучшим образом познакомиться с ней можно, прокатившись в одном из почтенных красных с белыми сливками трамвайчиках, ходящих по всей ее длине. Должен признаться, что невольно затаил дыхание, обратив внимание на номер маршрута, в который мы сели — 411.

За шесть фунтов покупаю себе панаму у пожилого, владеющего французским языком турка в лавочке возле трамвайной остановки. Не имею склонности к шляпам, однако с учетом того, что с каждым часом становится все жарче и жарче, это необходимо.

Вид на Стамбул с мечети Сулеймана

Климат, история и географическое положение сделали Стамбул квинтэссенцией торгового города. Здесь встречаются Россия и Средиземноморье, Европа и Азия, и прогулка по бесконечным аркадам старого крытого рынка позволяет в полной мере ощутить весь его размах и разнообразие; нет лучшего места, чтобы постичь торговлю в ее исходной, чистейшей форме, чем площадь перед мечетью Баязида II и впечатляющим исламским арочным входом в Стамбульский университет. Здесь свершается необычайный танец коммерции. Здесь постоянно собираются, разделяются и перетекают друг в друга группы. Глаза пристально обращены к каждому ходу. Эти тайные торговые люди действуют на самой грани закона, покупая и продавая в духе, пусть не в валюте, этого великого торгового города. Здесь можно встретить азербайджанцев, иранцев, поляков, румын, украинцев и афганцев. Большинство их пользуется черными пластиковыми пакетами. Я вижу, как за доллары продают сигареты «Мальборо», пластмассовые детские железные дороги, дешевые восточноевропейские кроссовки, анорак, какие-то металлические украшения.

К концу этого жаркого трудного дня услуги настоящей турецкой бани, или хаммама, кажутся особенно соблазнительными.

Хаммам Кагалоглу, великолепный эмпорий чистоты, в этом году празднует трехсотлетие пребывания в деле, причем за это время здесь мылись король Эдуард VII, кайзер Вильгельм, Флоренс Найтингейл и Тони Кертис[17]. Я могу выбирать между «баней самообслуживания» (самый дешевый вариант), «баней с банщиком», «массажем a la Turk — после этой энергичной восстанавливающей силы процедуры вы почувствуете себя на годы моложе» и, наконец, «султанской процедурой», скромно обещающей «полное новое рождение». Возродиться за 120 000 турецких лир, то есть примерно за 17 фунтов, — дело, стоящее затрат. Оплатив процедуру, я получаю полотенце в красную и белую клетку. Мне показывают крохотную раздевалку. За стеклом я вижу целую группу массажистов — длинные висячие усы, заросшие волосами грудные клетки, пухлые животы, редкие татуировки. В данный момент из раздевалки выходят турок-отец и турок-сын, а один из этих «разбойников» с ободряющей мягкостью и хорошим настроением ведет к парилке маленького мальчика, на взгляд всего восьми- или девятилетнего.

Турецкий массаж

Парилка (харарет) расположена с одной стороны огромной центральной палаты, стены и пол которой крыты серебристо-серым мрамором, а купол поддерживают элегантные колонны и арки. Пока я успеваю основательно пропотеть под действием идущего снизу, из-под пола, тепла, разговариваю с коллегой по бане, итальянцем. Он приехал в Стамбул из Болоньи, целым унес ноги из Югославии, находящейся в состоянии гражданской войны, а только что освободившуюся Румынию посчитал темным и опасным местом. Бензин там достать невозможно. Как-то раз он купил там канистру, оказавшуюся наполненной водой.

Теперь приходит моя очередь ложиться на широкий мраморный массажный блок. Меня растирают, растягивают, на меня даже садятся, а потом поднимают за руки и намыливают с головы до ног, наконец массажист спрашивает «Хорошо?» тоном, не допускающим возражения. На руке его — зловещего вида черная перчатка размером с бейсбольную ловушку. Никогда еще меня так здорово не обдирали. Грязные катышки кожи слезают с меня как ошметки со школьного ластика. Как мог я оказаться настолько грязным и не подозревать об этом?

В открытом дворике позади хаммама устроен небольшой бар. Усевшись там с бокалом ракии и чашкой винограда, я наслаждаюсь послевкусием бани и концом длинного дня. Большего удовлетворения испытывать невозможно.

Последняя новость дня гласит, что порт Таллин, в который мы входили три недели назад, перекрыт блокадой.

День 45: Из Стамбула в Сельчук

Встаем в 6:00, чтобы попасть на вокзал Сиркечи и купить железнодорожный билет на Измир. Фрейзер с каждым днем становится все более и более похожим на Кассандру. В утренних новостях он услышал, что в Стамбуле убили британского бизнесмена, и путешественникам из Великобритании советуют проявлять осторожность. К сожалению, никто не сказал нам, чего надо остерегаться.

В вестибюле этого вокзала, расположенного на самом краю Европы, от перрона которого отходил «Восточный экспресс», находится барельеф, изображающий Кемаля Ататюрка, основателя современной Турции. Его присутствие в этой стране столь же повсеместно, как и Ленина в Советском Союзе. Однако в отличие от Ленина его широко почитают и уважают даже по прошествии пятидесяти лет после смерти.

Мы покидаем Стамбул в 9:00 на пароме «Бандирма», который тратит четыре с половиной часа на переправу до одноименного города на севере полуострова Малая Азия. На борту почти тысяча пассажиров — сложная смесь турецких студентов и бизнесменов с ноутбуками с мусульманками под вуалями и иностранцами с мешками и рюкзаками. Бары и кафе уже открыты, и разносчики с напитками и сандвичами пробираются сквозь толпу.

Севима презрительно поглядывает на некоторых пассажиров. Турки остаются кочевниками, спешит она нам напомнить, они нигде не пускали корней, они пользуются вещами, ломают их и отбрасывают прочь. Завожу разговор с турецким актером, направляющимся на юг, чтобы сыграть в нескольких гастрольных спектаклях. Он грустит по 1960-м гг., когда было много хороших писателей. Я спрашиваю его о том, есть ли в Турции свой национальный театр.

Мечеть Шехзаде

— О да, они ставят классику, — он сухо улыбается, — и притом весьма классическим образом.

Я желаю ему успеха, и он дарит мне газету, в которой описывается с подробностями падение Горбачева. Он, очевидно, находится под арестом в Крыму.

В 13:30 мы высаживаемся на азиатском континенте. Продираясь сквозь ряды продавцов темных очков, разносчиков сухих крендельков и чистильщиков обуви, находим вокзал и садимся в четырехвагонный «Мармора-экспресс» на дизельной тяге, направляющийся в Измир и далее на юг.

Поезд идет по бурым, сухим полям, по открытой безлесной земле. С аэродрома военной базы с регулярными интервалами стартуют реактивные самолеты — зловещий знак, с учетом утренних новостей и того, что Турция граничит с СССР.

На одном из полей женщины под белыми вуалями бросают какую-то репку, а может и арбузы, в высокий прицеп. За группой крестьянок поднимается первая заметная возвышенность, которую нам удалось увидеть с тех пор, как двадцать восемь дней назад мы оставили Хаммерфест. Мы приближаемся к Балыкесиру, плоская равнина полностью исчезает, и поезд наш петляет между высоких и лесистых известковых холмов, постепенно уступающих место крутым ущельям.

К наступлению темноты мы оказываемся в стране легенд и древней истории. Неподалеку находится Троя, возле моря покоится Смирна (ныне Измир), и уже совсем поздно мы въезжаем в Сельчук, находящийся в паре миль от древнего города Эфес, в котором, согласно легенде, в возрасте шестидесяти четырех лет скончалась Дева Мария.

В пансионе мне предоставляют небольшую беленую комнатку с простым и некрашеным сосновым столом и килимом, являющимся здесь единственным ярким пятном. За моим окном в полночь звуки уличных разговоров перемешиваются с шарканьем и шлепаньем сандалий по тротуару и мостовой.

День 46: Из Сельчука до Эфеса и Мармариса

У входа в руины Эфеса мы оказываемся в 9:00, чтобы избежать толпы. Однако нам приходится пройти сквозь строй палаток По соседству с обыкновенными стеллажами, полными путеводителей, фесок, летних шляп, трубок и одежды, располагается небольшая армия фигурок с колоссальными фаллосами. Они воспроизводят изображения, относящиеся к ранней дохристианской истории Эфеса, когда город этот являлся центром культа плодородия и богини Кибелы. Теперь их производят в качестве брелоков для ключей. Бэзил покупает несколько штук в качестве подарка на Рождество.

Я не отношусь к числу любителей руин. Обыкновенно они требуют огромного запаса воображения и терпения при относительно скудном вознаграждении. Однако руины Эфеса настолько богаты, что я получаю возможность ступать по камням древней, 2000-летней мостовой между вполне узнаваемых зданий по обе стороны улицы — мимо фонтанов, библиотек и храмов, возведенных в Эфесе его богатыми гражданами, чтобы произвести впечатление на людей и распространить собственное влияние. Одни резные колонны и фризы стоят, как и прежде, другие разломаны и разбросаны по земле. Ступая по историческим камням, я спускаюсь с холма, минуя публичный дом дохристианской поры и общественную уборную, и оказываюсь перед изящным фасадом Библиотеки Цельса[18]. Она построена около 135 г. и вмещала 12 000 свитков, полностью уничтоженных при взятии города готами в 262 г. Отраженные от камней солнечные лучи припекают и сверху и снизу, и, когда съемки заканчиваются, я радуюсь предстоящему спуску к Мармарису и морю.

Это первый день нашего путешествия, который можно назвать безоговорочно жарким. Автобус проезжает мимо сухих, жужжащих насекомыми холмов, поросших редким кустарником, невысокими соснами, мимо изредка попадающихся обсаженных кипарисами кладбищ. Жаркая дымка дрожит над обочинами, где под обжигающим солнцем сушатся перцы.

Большой амфитеатр в Эфесе

В Сине, где мой термометр показывает 94°F (34,4°C), нас ждет великолепный обед в совершенно пустой придорожной закусочной. На тусклой телевизионной картинке над нашими головами — армейские автомобили и мигалки на улицах Москвы. Официант посматривает на экран и качает головой. Дело серьезное. Танки задавили насмерть нескольких человек. Но жара ложится на нас своим тяжелым покровом, и все вокруг, время и самый мир перестают существовать.

Потом, еще через 60 миль, чрезвычайное событие. Мы остановились в сосновом лесу над Мармарисом, чтобы отснять, как мой автобус спускается в город. Возле дороги в тени дерева устроился автомобиль с распахнутыми дверями и парочкой сонных отдыхающих. Доносящийся из радиоприемника турецкий голос бубнит свое. Севима замирает на месте и вслушивается, хмурая озабоченность на ее лице постепенно переходит в неверие. Прислушиваясь к передаче, она переводит нам: «Из Москвы сообщают, что путч подавлен… Горбачев возвращается в Москву». Полдневная тягучая лень, царящая над югом Турции, делает новость невероятной. История не может вершиться так быстро.

Через несколько минут мы оказываемся на побережье Эгейского моря, хотя сам город Мармарис почти отделен от открытого моря двумя высокими мысами, словно клешни краба охватывающими приятные глазу сине-зеленые воды залива. Место это недаром называется Бирюзовым берегом. Вид из гавани великолепен, однако сама она оторочена бахромой ресторанов с туристическим меню и дорогими яхтами. Самая крупная из яхт украшена красным гербом; по слухам, на ее борту находится принцесса Маргарет[19].

Родос

День 47: Из Мармариса на Родос

Мы покидаем отель. Кое-кто из гостей пристраивается снаружи с шезлонгами, и, откровенно говоря, я жалею о том, что не могу присоединиться к ним. Новый этап нашего путешествия по Средиземному морю выглядит теперь подлинным испытанием. Прямое морское сообщение между Турцией и Египтом отсутствует, однако мы могли бы добраться до кипрского порта Лимасол, откуда ходят корабли до Порт-Саида. Однако греческие киприоты, все еще не забывшие турецкого вторжения на Кипр в 1974 г., не позволяют зарегистрированным в Турции судам заходить в их порты. Наш единственный шанс — сперва перебраться в Грецию и уже оттуда попытаться отыскать транспорт до Лимасола. Это увеличит наш маршрут и рабочую нагрузку. С учетом того, что впереди нас ждет целая Африка, нам вовсе этого не хочется.

Мы становимся в очередь за билетами на паром до Родоса, ближайшего из греческих островов, расположенного в 50 милях к югу. Тот факт, что мы везем с собой оборудование и багаж для путешествия вокруг света, отнюдь не облегчает наше положение. Эти небольшие кораблики плотно упаковываются, вмещая 200 человек на борту Однако посредством красноречия и тяжких трудов Клем и Анжела обеспечивают нас местами, и мы присоединяемся к публике с рюкзаками и итальянским байкерам.

Остров Родос. Естественный акрополь и средневековые укрепления в городке Линдос

Путь на Родос начинается идиллическим образом: наш кораблик протискивается сквозь узкий выход из залива и пускается бежать вдоль полуострова Бозбурун по бесспорно бирюзовому морю. Однако за концом полуострова нас караулит крепкий западный ветер, задувающий как раз в правый борт. Итальянцы бегут на корму привязывать свои BMW, а первая же выхлестнувшая на верхнюю палубу волна вызывает массовый исход любителей солнечных ванн с промокшими книжками в руках.

Ближе к обеду мы высаживаемся на сушу у подножия хорошо сохранившихся городских укреплений Родоса. Их построили рыцари Святого Иоанна, захватившие остров в 1309 г. Турки владели им почти 400 лет, пока не были изгнаны итальянцами в 1912-м. Родос вошел в состав Греции только в 1945 г. Мы устраиваемся в крошечном и оригинальном пансионе под названием «Cava d’Oro», встроенном в городскую стену и называющем датой своего основания 1281 г. Здесь тесно и просто, и гостиничка эта как будто бы сама привлекает людей с рюкзаками, то и дело застревающими в дверях со своими внушительными ношами.

Свой брат йоркширец — астролог Патрик Уолкер — пригласил нас на чай в собственный дом в Линдосе, находящемся примерно в 15 милях отсюда. Линдос — городок компактный, и его резко очерченные аккуратные и чистые беленые дома сверкают на солнце, которое сегодня днем настроено жарить без всяких колебаний или пощады. Колючий чертополох у дороги выбелен до желтизны, а дикие цветы, которым, вероятно, было позволено покрасоваться всего каких-нибудь две с половиной недели, давно пожухли. Посреди замощенного галькой двора привлекательного, поставленного уголком дома, возле апельсинных, лимонных и танжеринных деревьев Патрик Уолкер угощает нас знатным английским чаем (он даже испек торт, украшенный картой нашего путешествия) и предостерегает в отношении ретроградного Меркурия. «Такой планета Меркурий называется, когда как бы совершает обратный путь по небу… на самом деле это не так, просто так кажется нашему взгляду… и в это время она оказывает негативное воздействие на все формы сообщения и путешествия, нарушая их». Такое явление наблюдается примерно три раза в году, и меня абсолютно не удивляет то, что Меркурий в данный момент находится в ретрограде и пробудет в нем в течение следующей недели. Так как последние дни любого периода «бывают наиболее коварными», мы должны предвидеть транспортные трудности на пути в Египет. Заглянув в свою книгу планетарных движений, он сообщает радостную весть: подобная ситуация снова ждет нас в конце ноября, когда настанет пора отправляться из Южной Африки на Южный полюс.

Не думаю, чтобы Патрику нравилось быть недобрым вестником. Заметив, как помрачнели наши лица, он пытается ободрить нас. Астрология, говорит он, — это искусство, а не наука. «Все ожидают от астролога безошибочных предсказаний. Как и всякий человек, я могу ошибиться, особенно в том, что касается… сами понимаете… моей личной жизни».

Его личная жизнь кажется мне весьма привлекательной. Особенно если посмотреть на предзакатное небо над предложенным нам бокалом шампанского — в сторону моря, над крышами построенных крестоносцами домов. Второй раз за сегодняшний день я ощущаю внутреннее тяготение к оседлой жизни.

День 48: Родос

5:30. Ровно через полчаса Клем и вся команда готовы к походу.

— Куда так рано?

— Самая пора. Пока на улицах немного народа. Вангелис Павлидес, политический карикатурист и местный историк, согласился взять на себя роль моего проводника по Родосу. Он подъезжает на своем старомодном мотоцикле BMW, и, перехватив свежего хлеба у местного пекаря, мы пускаемся в обход старого города. Вангелис — хороший спутник. Он любит свой город, хотя и не без критической нотки. С его точки зрения, сточная система в городе за 400 лет до Рождества Христова функционировала лучше, чем теперь. Тогда в городе обитало около 300 000 человек, а теперь население сократилось до 80 000 душ.

Одной из самых симпатичных артерий Родоса является улица Рыцарей. Ее называют самой старой среди улиц Греции, поскольку она следует линии, проложенной еще в V в. до Р. X. Череда великолепных средневековых фасадов поднимается по склону холма, свидетельствуя о великих богатствах, собранных поклявшимися соблюдать обет бедности и безбрачия рыцарями таинственного Ордена Святого Иоанна. Вангелис рассказывает нам, что рыцари проникли на остров, замаскировавшись под овец. Самих рыцарей никогда не насчитывалось больше 400 (когда им были нужны солдаты, рыцари нанимали их), и они удерживали остров до 1522 г. После этого орден нашел убежище на Мальте и существует там по сей день. Он поддерживает прочные связи с Ватиканом и до сих пор владеет недвижимостью на самой старой улице Греции.

Вновь оказавшись в своей квартире, вымощенной шиферной плиткой, привезенной из северной Греции, Вангелис сбрасывает туфли и показывает мне некоторые из сделанных им набросков для книги по истории средневекового Родоса. В квартире его полно восхитительных предметов, в том числе старинная фотокамера, которую Вангелис унаследовал от своего деда, определявшего выдержку по молитве «Отче наш». Обедаем мы пиццей на его балконе, выходящем на пляж, забитый отдыхающими. Тысяча розовых тел неторопливо крутит тысячи красных педалей на просторах залива. Вангелис говорит, что многих из его старых соседей прогнало наехавшее многолюдье, и сам он собирается завтра на Крит, чтобы отдохнуть пару недель в тишине на парусной лодке.

Кипр

День 49: С Родоса в Лимасол

Но мы отплываем еще раньше. У меня остается время только позвонить дочери и узнать, как она сдала экзамены. Оценки хорошие, и у меня возникает желание попраздновать, однако времени у нас хватает только на то, чтобы спуститься к пристани и погрузиться на борт «Серебряной голубки» — круизного лайнера из Лимасола. Конечным пунктом назначения является Хайфа, и большинство пассажиров — израильтяне, возвращающиеся после проведенного в материковой Греции отпуска. Нам достаточно пространно растолковывают требования службы безопасности, учат соблюдать всякие предосторожности и сообщать о любых подозрительных предметах Большая часть нашего оборудования благополучно находится внизу, что позволяет Бэзилу разразиться за ужином новым шедевром. Услышав от Клема просьбу поделиться одним из своих соусов, чтобы оживить скучный морковный суп, он отвечает громким и негодующим тоном: «О нет! Бомба в трюме». (См. главку «День 31: Новгород».)

На борту «Серебряной голубки» все угнетает. Завтрак впервые за все путешествие просто не лезет в глотку. Застарелый табачный дым висит во всех коридорах и пропитывает стены. Палубы пустуют, но игральные автоматы орудуют вовсю.

Прибытие в Лимасол затягивается надолго. Мы сидим в одном из регистрационных помещений корабля, отделанном безнадежной смесью винила, хрома и пластика, и ожидаем, когда подойдет наша очередь высаживаться на берег. За этим ожиданием следует другая получасовая очередь на пристани в душной и влажной жаре, после чего мы наконец получаем разрешение на выгрузку оборудования.

Широкая гульба на свадьбе Поликарпу

От Лимасола мы отъезжаем на запад мимо плантаций апельсинных и лимонных деревьев, авокадо и киви, где строгие ряды плодовых растений защищены узкими посадками эвкалиптов и елей, а затем поднимаемся повыше, где тени уже нет и гроздья винограда на лозах загорают под прямыми лучами солнца. Изящная коринфская арка одиноко поднимается среди терновых кустов, затем появляется амфитеатр, в котором по-прежнему идут спектакли, а с руинами римского города Куриума соседствуют 99 кв. миль, находящихся под управлением британской короны, с подобающими им бобби и почтовыми ящиками. (Площадь базы была определена именно в 99 кв. миль, поскольку 100 расценивались уже как оккупация.) На протяжении пяти следующих миль дорога из Лимасола на запад практически является частью Британии, и посему, на мой взгляд, мы вполне можем назвать эти мили восьмой пересеченной нами страной.

«Черница» со свадьбы в Лимасоле, Кипр

Мы направляемся в находящуюся близ Пафоса деревню, где сегодня Ариадна Кириаку выходит замуж за Поликарпа Поликарпу. Нас пригласили присоединиться к гостям, хотя это не такая уж великая честь, как может показаться на первый взгляд, ибо гостей созвано более 3000. На Кипре свадьбу празднуют не только родственники, но и местное общество. Нередко будущая семейная пара созывает на свадьбу гостей через газету.

Свадьба представляет собой заметное предприятие, в особенности если, как сегодня, она носит традиционный характер. Около трех часов дня гости собираются на дороге, и начинается публичное бритье жениха. Молодой киприот Поликарп — человек современный, учился в Германии и поведением несколько отличается от своего сияющего румяного отца, в настоящее время являющегося главой всей деревни. Жених сидит внутри недостроенного дома, возводящегося для них с женой, и с отважной улыбкой покоряется действиям пожилого цирюльника, то и дело отмахивающегося от мух воистину опасной для здоровья бритвой.

После самой долгой на моей памяти процедуры бритья все мы шествуем на другой конец деревни к церкви. Я завязываю разговор с женой первого человека в здешних краях, которая оказывается уроженкой Кента. Она вышла за киприота в результате отпускного романа. На их свадьбе присутствовала тысяча гостей, «но тогда я не хотела пышной свадьбы», поясняет она.

В церковь прибывает и жена Поликарпа в эффектном белом платье; черные как смоль волосы ее убраны старательно и причудливо уложенными локонами и украшены венком из цветов. Выглядит она изумительно и похожа на актрису эдвардианских времен, высокую, худощавую, с волевым лицом и длинным прямым носом. После этого три священника без особой спешки приступают к совершению показавшейся нам долгой литургии. Приглашен профессиональный видеооператор и режиссер съемки, облаченный в желтый пиджак Натыкаясь на все, он носится среди священников, передвигая священные предметы и буквальным образом попадая им под ноги. Церковь слишком мала для всех гостей, и приглашенные входят в нее и уходят по собственной воле. Лишь старые вдовы внимательно следят за службой, повторяя про себя шевелящимися губами слова священника. Поликарп и Ариадна героически стоят посреди этой любопытной смеси духовного и светского, пока наконец их не соединяют белой лентой, причащают и обводят вокруг Евангелия.

Но их труды еще только начинаются. На брачном пиру, устроенном во дворе некогда действовавшего монастыря, они три часа принимают гостей. Мне рассказывают, что приглашенный на свадьбу согласно обычаям должен поднести новобрачным маленький денежный дар, и, подойдя к Поликарпу, я замечаю, что карманы его полны денег, от которых его время от времени избавляет кто-то из членов семьи.

Мы сидим за длинными столами и угощаемся бараньим клефтико[20], мусакой[21] и тореци, густой, но вкусной овсяной кашей, на приготовление которой уходит два дня и на съедение примерно столько же. Начинаются музыка и танцы, причем в одном из них благословляют брачную постель, четверо мужчин в строгих костюмах выносят на плечах матрас, исполняя сложные па обутыми в мягкие туфли ногами. Но Поликарпа и Ариадну еще не ждет отдых. Их вытаскивают на сцену, чтобы разрезать торт, и все идет превосходно до того мгновения, как первый человек слишком резко открывает бутылку шампанского и пенная струя орошает новобрачную пару. Пока струйка шампанского стекает вниз со лба Поликарпа, я замечаю, что его улыбка на мгновение меркнет. Однако через долю секунды он вновь овладевает собой и спешно уводит обтертую и просушенную Ариадну в медленный и абсолютно неэлегантный танец, который вполне можно назвать «люмбаго». Танец крайне медленный, а причиной сему является предоставляемая родственникам и друзьям возможность подойти и оделить пару деньгами, пришпиливая их к одежде. К полуночи на одежде обоих молодых людей оказывается, наверное, по тысяче с лишним фунтов. Теперь я понимаю тех, кто говорит, что подобные свадьбы нисколько не расточительны и могут принести значительный доход. Не могу сказать, насколько это может служить утешением заметно уставшему Поликарпу, ведь вечер еще только начинается. Но жена его прекрасна, 3000 гостей веселятся от души, и в безоблачном небе царит почти полная луна.

День 50: Лимасол и Акротири

В отеле я замечаю экземпляр The Sunday Times — первую английскую газету, которая за последние два месяца попадает мне в руки без опоздания. Горбачев намеревается распустить Коммунистическую партию. Украина и Эстония провозгласили независимость. Читаю сообщение второй раз, чтобы поверить написанному. Всего десять дней назад мы находились на Украине, где даже оптимисты относили предоставление независимости к далекому будущему, отделенному от нашего времени тридцатью или сорока годами, — в Советском Союзе, существование которого было неразделимо с идеями коммунизма.

Нам предстоит провести этот день в британских войсках на базе Королевских ВВС в Акротири. Здесь переменилось весьма немногое или так, во всяком случае, кажется. Воды не хватает, а это означает, что спортплощадки поливаются «очищенной жидкостью», то есть канализационной водой. Однако здесь существуют поло, крикет, чай со сливками и духовые оркестры.

На самом деле все здорово переменилось. Гарнизон в Акротири сократили с 5000 до 1500 человек. Существуют опасения в отношении того, что турецкие и греческие киприоты когда-нибудь уладят свои взаимоотношения и три военные базы, которыми на острове до сих пор владеет Британия, окажутся первыми жертвами примирения.

Наши бумаги проверены, и нас провожают внутрь базы мимо доски объявлений метеорологической службы, на которой мелом написано: «Первый день дождя будет объявлен на Кипре праздничным». В самом разгаре матч по крикету между командами «Молодежь XI» и «Ветераны XI», хотя как они могут играть в такую жару да еще на траве, политой обработанными сточными водами, выше моего разумения. Сюда не доносится смягчающее дыхание ветерка, и воздух настолько густо напичкан влагой, что буквальным образом пузырится. Однако быть истинным бриттом — значит не позволять подобным вещам беспокоить тебя. Во время перерыва члены команд потребляют сдобные булочки с кремом, запивая горячим чаем, — как в весенний день в родном Хоуве.

Разговор с ними идет в основном о спорте, а не о войне, хотя база находится в полной боевой готовности поеле закончившейся пять месяцев назад Войны в Заливе, когда около 400 человек дополнительного медицинского персонала были доставлены сюда в расчете на ожидаемое число жертв. Мужчины, с которыми я говорю, видят в своем пребывании на Кипре удачное «путешествие», однако некоторые из женщин настроены скептически. Поскольку многие из гражданских рабочих мест на базе замещаются киприотами, жены военных с трудом находят себе работу, и жизнь их после первоначальной эйфории от солнца, песка и моря может сделаться весьма рутинной. Как с чувством выразилась одна из них: «Здесь настолько нечего делать, что остается только рожать».

Команды вновь выходят на площадку, а меня подбирает вертолет «Уэссекс» на рюмку чая с командующим британскими вооруженными силами на Кипре, вице-маршалом ВВС Сэнди Хантером и его женой Вильмой. Они живут наверху укрепленного хребта, в длинном и удобном доме, к тому же снабженном посадочной площадкой для вертолета. Напитки нам подает суданец-дворецкий Ахмед, человек осанистый и серьезный, проработавший на британцев тридцать пять лет. Семья его проживает к северу от Хартума — «возле железнодорожной станции номер шесть». Узнав о том, что эта речная деревня находится как раз на нашем пути, он настоятельно рекомендует мне побывать там.

«У нас есть остров, сэр, и есть дом, сэр. Остров очень хороший, мы сделаем вам очень хороший день, сэр».

Мы отъезжаем из дома Сэнди и Вильмы вдоль гребня горы, с которого открывается вид на самый прекрасный закат. С одной стороны от нас длинная и широкая бледно-розовая полоска неба тянется над мглистыми холмами, с другой — поднимается полная луна.

День 51: Из Лимасола в Порт-Саид

Сегодня мы приступаем к последнему этапу нашего зигзагообразного продвижения по Средиземноморью на борту «Принцессы Мариссы», зарегистрированного на Кипре 9500-тонного судна, построенного в Финляндии в 1966 г., а теперь осуществляющего двухдневный «развлекательный» круиз с «Острова Афродиты» до «земли фараонов». Поскольку полный забав круиз обходится всего в 100 фунтов, он укомплектован в основном британцами, составляющими примерно 600 из 750 пассажиров на борту.

Постоянный грохот музыки диско над палубой и под ней прерывается объявлением: из рычания громкоговорителя удается извлечь только приглашение на «палубу-секси». Впрочем, оказывается, что так по-гречески называется шестая палуба. Речистый филиппинец-стюард провожает меня в просторную каюту, в которой есть даже ванна. «Все, что надо, спрашивайте у Джонни», — повторяет он. Больше мне его увидеть не удалось.

Нас ожидает переход морем на юг до Порт-Саида длиной в 203 морские мили, который займет пятнадцать часов. Где-то в море мы пересечем 30-й меридиан, загибая на восток до Порт-Саида, расположенного на 31°17’ восточной долготы. Часть этого времени убиваю на гала-шоу, где выступают впечатляющие своей работой «Мелоди-дансерс», группа танцовщиц, которая при поддержке польского оркестра завершает свое выступление канканом, полным чрезвычайного атлетизма и энергии.

Египет

День 52: Порт-Саид

Мой будильник звонит в 4:30 утра. К 5:00 я упаковался, побрился, принял душ и отправился на мостик, чтобы как можно раньше увидеть Африку. Луна до сих пор главенствует на небосводе, однако впереди по правому борту уже видны вспышки на вершине высокого маяка, и длинный рядок оранжевых и белых огней, обязанный оказаться Порт-Саидом. Внизу на воде цепочка красных и зеленых мигающих бакенов отмечает вход в Суэцкий канал. Мы проходим мимо другого круизного корабля, имя которому «Романтика», также из Лимасола, и один из его буксиров отваливает в сторону и уводит нас на стоянку в некотором отдалении от поросшего пальмами берега.

Первые признаки дня появляются за нашей спиной. Как будто бы с города подняли вуаль, и темные, неведомые во мраке контуры превратились в старинные колониальные дома, с высокими дверями и жалюзи, выходящими на балконы из кованого железа, и в элегантные аркады Канал-хауза, с его облицованным мозаикой куполом, и в изящный маяк, сложенный из желтого кирпича.

Порт-Саид почти не обслуживает пассажирские линии, в большинстве следующие через Александрию. Это отчасти может служить причиной того, что Луис Лайнс, владеющий «Принцессой Мариссой», может снижать цены, а также того, что на берег приходится высаживаться с помощью моторки.

Тут от берега неторопливо отворачивает бурый ржавый понтон, увлекаемый к нам перекрикивающимися между собой лодочниками. Когда наконец эта стальная змея добирается до корабля, на ней уже полно всякого рода торговцев, преграждающих путь пассажирам; никто из нас неспособен прорваться на берег, не споткнувшись о бронзовое блюдо, кальян, медный гонг или стопку уцененных теннисок от Лакосты.

Как только сошли направляющиеся в Каир пассажиры, мы с облегчением идем завтракать, однако завтрак не предусмотрен. Но нас ждет худшее. Когда носильщики начинают сгружать наше снаряжение, тренога для камеры неожиданно сваливается в воды Средиземного моря. Шестеро мужчин смотрят в мутные глубины Средиземного моря, словно бы ожидая, что некая египетская Дама озера вдруг поднимет треногу наверх, в то время как еще шестеро сооружают импровизированное подобие рыболовного крюка на конце веревки.

Романи Хелми, наш добрый друг, приглядывавший за нашей бригадой во время работы над сериалом «Вокруг света за 80 дней», предлагает нам отправиться на таможню и завершить там все положенные формальности, пока он будет следить за подъемом треноги со дна морского.

Треногу через полтора часа достает ныряльщик, которого Романи извлек прямо из постели, однако проходит еще семь часов, прежде чем Найджелу, Фрейзеру, Патти и Бэзилу удается выбраться из таможни. Каждый предмет из их списка проверяется, потом второй, а иногда и третий раз, и им в это время нельзя выйти из ворот порта. Возникает несколько проблем. Таможенникам еще никогда не доводилось иметь дело с иностранной съемочной группой. Порт-Саид является беспошлинной зоной, и они просто не в состоянии уразуметь, что мы не намереваемся воспользоваться этим фактом. Но полностью обескураживает их другое. Они неспособны понять того, как это можно покидать Египет по суше через Судан. С их точки зрения, подобная мысль вообще не может прийти кому-нибудь в голову.

Остальным членам нашей команды, не несущим ответственности за оборудование, остается с виноватыми глазами ожидать в отеле «Хелнан-Порт-Саид», по иронии судьбы принадлежащем скандинавской компании.

На территории средиземноморского побережья египетские отдыхающие заняты лихорадочной физической активностью — бегают, занимаются дзюдо, футболом, теннисом и, если судить по внешнему виду, аэробикой. Крики резвящихся в бассейне детей причудливым образом смешиваются с заунывным стоном призыва к молитве.

Сегодняшние съемки безнадежно испорчены долгим ожиданием на таможне, а последним неприятным известием становится то, что во всех ресторанах Порт-Саида алкоголя не подают благодаря попечению мэра, ревностно преданного исламу.

День 53: Из Порт-Саида до Каира

Освеженный восемью с половиной часами сна и соблазненный ранней утренней прохладой, я бегу в обществе Патти вдоль пляжа. Рыбаки извлекают добычу, принесенную длинными сетями. Мужчина с ребенком останавливает меня на бегу. Мои западные рефлексы велят держаться настороже, однако оказывается, что он просто хочет узнать, откуда я, и поприветствовать меня.

Порт-Саид не рассчитывает на западных туристов с путеводителями, и потому у воды пребывают одни египтяне. В сторонке располагается дамский пляж, где арабские женщины купаются полностью одетыми. Впрочем, купание в данном случае будет слишком сильным словом для того, что представляет собой простое стояние в волнах.

Вчерашний таможенный кошмар вполне может повториться, поскольку сегодня нам предстоит перейти из свободного порта на территорию собственно Египта и пройти новую проверку, поэтому мы решаем не откладывать наше отбытие в Каир. Мы едем по Палестинской улице, на которую вчера сошли с корабля, по площадям со свободными от налогообложения лавками на первом этаже, под сушащимися над ними простынями, разной стиркой, а иногда даже матрасами. В кафе мужчины — я не замечаю там женщин — играют в нарды; то и дело напоминает о своей близости Суэцкий канал драматическим видом 50 000-тонного танкера, проплывающего в конце боковой улицы.

Житель египетской деревни

На окраине города над дорогой нас встречает приветливый знак «Счастливого пути!». Тут и начинаются наши неприятности.

Нас заворачивают назад у таможенного барьера и посылают по пыльной дороге в пригород Порт-Саида. Прибыв по названному адресу, мы обнаруживаем там еще одну таможню, но предназначенную только для автобусов. И как только наш микроавтобус подкатывает к ней, нас плотным кольцом окружают торговцы, размахивающие шоколадками, солнечными очками, кофейными чашками, бритвенными лезвиями, макияжем, часами и даже пластмассовыми погремушками. Мы сидим в нем и ждем. Температура подбирается к 100°F (37,8°C). Наконец нас впускают во двор и после некоторых колебаний просят выгрузить все наше снаряжение для осмотра. Романи изо всех сил старается уговорить дежурного офицера, доказывает ему, что вчера нас уже проверяли целых семь часов и что у него есть доказывающая это бумага. По прошествии часа нам позволено убрать все в автобус и отбыть из таможни. Мы выкатываем на дорогу.

Египет не предлагает постепенной акклиматизации в Африке, какого бы то ни было удобного межкультурного перехода. Странные качества происходящего обнаруживаются на берегу и не заканчиваются на нем.

Какое-то время мы избегаем загруженного шоссе до Исмаилии и едем по боковой дороге, проходящей вдоль канала. На ней спокойно и тихо. Проезжаем мимо железнодорожной станции, по которой поезда как будто не ходят, мимо узкого бокового канала, именуемого Сладководным, в который то и дело ныряют зимородки… бабочки перепархивают в тростниках… Вокруг стоит полная тишина, нарушаемая только ветром, заставляющим их шуршать и переговариваться. Даже когда по каналу проплывает направляющийся на север караван судов, их массивные, общим весом в сотни тысяч тонн, туши проходят мимо нас почти без шума.

Меркнет день, а мы все тянемся на юг, проезжая через расположенные возле канала деревни, мимо маленьких ребятишек, управляющих осликами на головокружительных скоростях, мимо трудящихся на водах и измазанных нильским илом доморощенных паромов, мимо продавцов апельсинов на обочинах дорог. В Исмаилии мы поворачиваем на запад, перед нами последние 75 миль по Восточной пустыне, отделяющие нас от Каира. Вырвавшись из таможен Порт-Саида, мы воспряли духом и к тому же теперь получаем дополнительное вознаграждение в виде потрясающего своей красотой пустынного заката. После заката солнца на небе остается густое персикового цвета свечение. Затухая, оно набирает красочности и превращается в золотисто-красное сияние, похожее на угольки угасающего костра.

Знаменитейшая мечеть ибн Тулуна в Каире. Это самая старая мечеть в городе. Она сохранила свой первоначальный облик, восходящий к середине IX в.

Каир сделался еще более громадным и манящим… Уже давно вечер, но все улицы и переулки забиты машинами, частью стоящими в пробках. Египетские представления о вождении крайне просты: все, кто кроме вас выехал на улицу, стараются помешать вам. Остается только воззвать к тому Богу, который вам наиболее близок, и покрепче держаться.

День 55: Из Каира в Луксор

Каир, постаравшийся устроиться точно на 31-м градусе восточной долготы, является единственным пунктом моего нового путешествия от полюса к полюсу, пересекающимся с маршрутом «80 дней». На сей раз мы остаемся на полтора дня, чтобы отдохнуть и восстановить силы. Не то чтобы все, что находится за пределами моего гостиничного номера, можно назвать располагающим к отдыху, но для всякого, кто в состоянии выдержать требующийся темп, Каир является городом скрытых удовольствий. Прежде чем отправиться на вокзал, я гуляю возле моста через Нил и долго гляжу на реку, с которой наши судьбы будут неразрывно связаны в предстоящие дни и недели.

В конце дня увязаем в пробке по пути к вокзалу Рамзее. На оживленных перекрестках все едут на красный свет до тех пор, пока не приходится остановиться, что и происходит, когда светофор переключается на зеленый. Никто не может сдвинуться, пока свет снова не станет красным.

Аль-Азхар, «Светозарнейшая Соборная мечеть» Каира, построенная в X в., одновременно является старейшим исламским университетом

На вокзале все объявления и указатели делаются только на арабском языке, и мне приходится расспрашивать, откуда отходит поезд на Луксор. С трудом выясняю, что он отходит в 19:30 от десятой платформы.

Спальные вагоны нашего поезда эксплуатирует компания Wagons-Lits; современные и хорошо оборудованные, они снабжены кондиционерами, коврами, полотенцами, вешалками и венецианскими шторами. Мне приносят на блюде авиационную трапезу, и, пока проводник Джозеф стелит мне постель, я отправляюсь в бар. Я уже слышал о том, насколько скверно Война в Заливе отразилась на египетском туризме, и вид одного бармена как бы подтверждает, что нормальный порядок вещей еще не восстановился. В баре только пара английских молодоженов, Энди и Бриджит, совершающая свадебное путешествие. Мы выпиваем вместе, а потом я желаю молодым людям bon voyage, и они спрашивают у меня о том, куда я направлюсь после Луксора.

Я киваю и стараюсь самым непринужденным образом произнести:

— На Южный полюс.

И не впервые замечаю, насколько убийственно действуют эти слова на собеседников.

День 56: Луксор

Моя койка в вагоне вполне удобна, однако поезд мотает неимоверно. Последние два часа перед Луксором в поезд как будто вселились бесы, и Джозефу не приходится громко стучать в мою дверь: я давно не сплю и только стараюсь всеми силами удержаться на своем ложе.

— Уже 4:45, — объявляет он, опуская на столик поднос с неопределенного вида предметами в полиэтиленовой обертке, — приятного завтрака, сэр.

В 5:35 поезд останавливается в Луксоре, известном грекам под именем Фив, в 420 милях к югу от Каира, но еще в Верхнем Египте. Не могу справиться с волнением, ведь я здесь впервые в жизни. Бэзил, никогда еще не бывавший в Африке, находится в неописуемом восторге.

Галерея мечети Аль-Хакима

Фатимидские укрепления, построенные в XI в. Ворота Баб аль-Наср

Вокзал Луксора оформлен монументально и со вкусом, высокие колонны, позолоченные украшения на дверях, орлиные головы и иероглифические панно каким-то образом соединяют электростанции и железные дороги с древней историей. Материализующиеся из предрассветной мглы фигуры предлагают нам проехаться на такси. В Египте на своих двоих долго ходить не приходится.

Следующим этапом нашего путешествия является круиз по Нилу. Пока мы едем вдоль реки, разыскивая ждущий нас корабль по имени «Исида», я вижу сомкнутые ряды пузатых четырехпалубных кораблей, должно быть около сотни, выстроившихся у берега и ожидающих возвращения туристов.

По Луксору меня водит высокий и стройный, худой как щепка аристократ своего дела, которого зовут Тадором, однако он просит называть его Питером… Я предпочел бы называть его Тадором, однако, судя по внешности, он не принадлежит к числу людей, с которыми можно спорить. Питер облачен в белую джеллабу с капюшоном и носит при себе чаплинскую трость, которую нередко кладет себе на плечи. Ему восемьдесят три года, и четырнадцатилетним мальчишкой он был свидетелем того, как археолог Говард Картер впервые распахнул дверь гробницы Тутанхамона.

Питер перевозит меня через Нил на пароме к скоплению сырцовых хижин, находящихся на западном берегу, напротив города. Мы проезжаем мимо полей, засаженных сахарным тростником вдоль ирригационного канала, постройка которого была профинансирована русскими в 1960 г. Зелень заканчивается как-то сразу, после того как мы поднимаемся по извилистой дороге в голую, усыпанную гравием пустыню. И тут мы въезжаем в Долину царей, похожую на гигантскую каменоломню, загроможденную выбеленным солнечными лучами битым камнем. Мы оставляем автобус и идем к гробницам под сухим и обжигающим жаром. На этом просторном некрополе были похоронены останки шестидесяти двух фараонов Нового царства, правивших в Фивах 3000–3500 лет назад. Кладбище это было открыто — «заново открыто», поправляет меня Питер, — в 1892 г. Найдено было только сорок могил, и все они, кроме одной, были опустошены грабителями. Вот почему открытие Говардом Картером погребальной камеры Тутанхамона имело такое большое значение. Гробница Тутанхамона располагалась ниже по склону, чем гробница другого, правившего позже фараона (Рамзеса VI), и мусор, оставленный строителями, помог укрыть ее вход. В 1922 г. Питер увидел следом за Картером сокровищницу Тутанхамона точно такой, какой она была запечатана в гробнице 3300 лет назад.

Мы спускаемся в гробницу Рамзеса III. Стены ее сплошь покрыты росписями и сложными надписями, иллюстрирующими продвижение фараона по подземному миру, полного злобных змей, крокодилов и прочих тварей, готовых пожрать его. Росписи превосходно сохранились благодаря сухости пустынного воздуха и представляют собой исключительно ценный исторический документ.

Солнце уже опускается за скалы Долины царей, когда мы возвращаемся на паром. В это неописуемо прекрасное время дня, когда густое бурое золото неба проливается на поверхность Нила, превращая его в пылающий янтарь, и выстроившиеся вдоль берега пальмы пылают в этом жидком огне несколько драгоценных мгновений, вовсе нетрудно представить себе величавое зрелище похоронной процессии, перевозящей тело Бога-Царя через эту же самую реку три с половиной тысячелетия назад, знаменуя начало его последнего и самого важного путешествия.

День 57: Луксор

Выезжаем рано, чтобы застать восход над руинами храма Карнака. Имя свое он получил от находящегося в Бретани города, и оно напоминает о том, что именно французы в 1798 г. вновь обнаружили этот город, укрытый под 30 футами песка. Нас сопровождает местный египтолог, раздобывший разрешение подняться на один из пилонов — массивных 150-футовых башен, стоящих по бокам у входа в храм. Для этого приходится пробираться вверх по узкому коридору между стеной пилона и гробницей Сети II. Должно быть, мы спугиваем при этом целую колонию летучих мышей, ибо темный тоннель вдруг наполняется крылатыми созданиями, стремящимися к выходу. С моей головы сбивают шляпу, крылья прикасаются к моему лицу. Вид, открывшийся перед нами наверху, превосходен, и команда возвращается на корабль завтракать. Я решаю остаться в храме, чтобы насладиться царящей здесь до прихода туристов тишиной и уединением.

Строения и сооружения его превосходят своим величием все созданное человеком и виденное мной в этом мире. Стены эти были возведены, чтобы утверждать власть и могущество фараонов и богов, подобием которых они являлись, и невозможно пройти между колонн и обелисков, чтобы не ощутить присутствия этой силы. В Гипостильном зале, где 134 колонны символическим лесом поднимаются на высоту 60 футов от оснований, которые могут охватить распростертыми руками двенадцать человек, меня переполняют трепет и удивление, не похожие на все, что приходилось испытывать мне прежде. Вместе с ними возникает и понимание того, что приходящие сюда люди испытывают подобные чувства не одну тысячу лет.

Гипостильный зал. Карнак, Египет

Колонны в храме Амона в Карнаке

На землю меня возвращает появление первой волны туристов, готовящих камеры. И тут я замечаю Тадора, которого следует называть Питером, с тростью на плечах и подобного белому призраку среди массивных столпов. Для того чтобы восстановить утраченное ощущение удивления, Питер является самым подходящим объектом. Невзирая на свои преклонные восемь с хвостиком десятилетий, проведенных среди этих стен в окружении ученых и археологов, он до сих пор не нашел объяснение некоторым предметам. Вырубленное из цельного гранитного блока изваяние Рамзеса II высотой в 97 футов весит 1000 т. Современные краны могут поднять всего только 200 т, однако сия массивная статуя была доставлена в Луксор из Асуана 3000 лет назад. Питер принимает театральную позу: «И каким образом, Тадор, спрашивают меня?» Он делает паузу и моргает большими круглыми и печальными глазами: «Волшебством, отвечаю я, магией».

Абу-Симбел. Храм Рамзеса II. Огромные скульптуры высотой 20 м, сидящие у входа, изображают фараона

Храм Абу-Симбел, расположенный выше по течению Нила, рассказывает он мне, был размещен древними египтянами так, что лучи солнца падали на лик изваяния Рамзеса всего два раза в году — в день рождения фараона и в день его коронации. Храм был перенесен в ходе обошедшейся в 40 млн долларов международной операции, чтобы спасти его от затопления водами образовавшегося за плотиной водохранилища, получившего название озера Насер. Увы, вычисления лучших экспертов современности не позволили расположить его прежним образом… теперь солнце освещает лицо Рамзеса всего раз в году.

Питер скорбно качает головой и вздыхает:

— Ничто не меняется к лучшему, ничто.

Бесспорно, ему следовало родиться 3000 лет назад. И мне жаль прощаться с ним.

Уже сентябрь на дворе, и есть такие вещи, как стрижка, о которых путешественник естественным путем забывает. Я обращаюсь в лавку цирюльника на одной из задних улочек Луксора. Моего цирюльника зовут Алла Джемал Идил, и он очень гордится собственным заведением, а также своими двумя сыновьями, которые, стоя, наблюдают за всей процедурой. Я опасаюсь худшего, но Аллах наделяет меня лучшим: отменной стрижкой, бритьем самой опаснейшей из бритв, растиранием ароматной мазью, подравниванием бровей и даже изъятием лишних волос из носа.

Вечером, возвратившись на «Исиду», я стою на палубе, глядя на новый закат над Нилом и уносясь думами в прошлое…

Тем же вечером мы встречаемся с двумя десятками других пассажиров, в том числе с семейством из Уотфорда, один из представителей которого по случайному стечению работает в отделе консульства ответственным за братание с Новгородом. Еще с нами путешествуют в порядке девичника три датские леди средних лет, пара из Франции, двое симпатичных итальянцев, двое канадцев из Монреаля, а также разные англичане и американцы. Еще едет местный археолог Абдул — крупный мужчина с обритой наголо головой. В ранние утренние часы мы завтра отплываем в Асуан, расположенный вверх по течению чуть больше чем в 120 милях отсюда. Нас ожидают три дня отдыха.

День 58: Из Луксора в Асуан

Я выхожу на палубу в 7:00. Свет тих и ласков, воздух сух и прохладен. «Исида» с внушительной легкостью тяжеловеса скользит по мелким волнам Нила. На обоих берегах курятся дымки над глинобитными, крытыми соломой домиками. Цепочка людей, только что высадившихся из фелуки — традиционной одномачтовой нильской ладьи, вьется вверх по невысокому, но крутому, утоптанному берегу в тени робиний и пальм. Двое мальчишек в гребной лодке, выкрашенной в исламскую зелень, тащат вверх рыболовную сеть. Один из них пробует воду длинным шестом, в то время как другой стучит в барабанчик, чтобы привлечь рыбу. Пасется буйвол, ждут на поле ослы. Не видно ни дорог, ни машин, ни поездов, никакого бетона или неона. Сценка, находящаяся вне времени и вмещающая почти без изменений все элементы пейзажей, покрывающих стены гробниц и храмов.

К 9:00 облик окрестностей радикально меняется. Мы оказались возле шлюза у Эсны, в 30 милях от Луксора, весьма серьезного бутылочного горлышка на реке, о котором не упоминается в путеводителях. Шлюз был построен британцами в 1908 г., и в нем хватает места только для одного корабля. На проводку судна через шлюз уходит 35 минут, и, поскольку движение чередуется в обоих направлениях, с севера на юг и обратно, это сулит 70-минутное ожидание — если повезет. Но в конструкцию шлюза введен и разводной дорожный мост, по каковой причине речное движение прекращается после каждого часа. В очереди перед нами уже четыре корабля, и Вахид, распорядитель нашего круиза, считает, что мы пройдем через него лишь ближе к вечеру Он говорит, что однажды ему пришлось простоять здесь сорок восемь часов.

Поэтому мы бросаем якорь возле шумной строительной площадки нового двухкамерного шлюза. Перед нами бесспорно наименее прекрасный из всех участков Нила, и нам предстоит целых семь часов созерцать его.

Мы следим за тем, как протискивается в шлюз — как толстуха через турникет — один из круизных кораблей, а наш египетский рулевой Мохаммед Али Абу эль Макеран сидит у руля нога на ногу в полосатой джеллабе. Он работает в Hilton Cruises с самого начала деятельности компании в 1963 г., и на лице его покоится мирная улыбка человека, для которого терпение не добродетель, а образ жизни. По словам Мохаммеда, у него четырнадцать детей, и все они живут в его доме. Он называет мне по очереди их имена, но наконец сбивается, не сумев припомнить пятерых самых младших.

Чтобы не тратить времени зря, Вахид и археолог Абдул решают устроить нам экскурсию в храм Эдфу, и ради этой цели «Исида» швартуется к береговой стенке, где нас немедленно осаждает толпа торговцев. Им в точности известно, что любят покупать плавающие по Нилу туристы. Оказывается, большая часть такого товара предназначена женщинам и состоит из цветастых, усыпанных блестками платьев, вероятно пригодных для того, чтобы прогуляться по палубе нильского корабля, однако не лезущих ни в какие ворота в родном Виднесе. Одна из датских леди приобрела черную майку в обтяжку с выписанным золотом словом «Египет», а Пат из Шеффилда — нечто синее.

Я же обеспокоен предстоящей вечером костюмированной вечеринкой, на которой всем рекомендовано явиться «преображенными». Пользуясь тишиной, воцарившейся после того как все отправились в Эдфу, учу стихотворение Перси Биши Шелли «Озимандия»:

Навстречу путник мне из древней шел земли

И молвил: средь песков — минувших дней руина

Стоят две каменных ноги от исполина,

Лежит разбитый лик во прахе невдали.

(Пер. Н. Минского)

Двое курчавых местных ребятишек приближаются к стенке шлюза, жестами показывая на ладошки и требуя от публики бакшиш. Но вместо денег я наделяю их «Озимандией» в полном объеме и при соответствующей мимике. Когда я добираюсь до конца, они аплодируют с энтузиазмом, доступным лишь паре природных актеров.

После восточного буфета вечеринка с переодеванием идет в полном разгаре под руководством Абдула. Я обзавелся самодельным облачением римского центуриона, недостаточно длинным для того, чтобы полностью скрыть под собой подштанники от Маркса и Спенсера, а Мирабель и Патти охотно согласились изобразить моих наложниц и подхватывать на лету слова «Озимандии». В последнюю минуту мне приходит в голову, что называть их наложницами будет слишком уж по-сексистски, и я прошу Абдула представить их как служанок «О нет, — отвечает он отрывисто, — наложницы звучит куда лучше». Гламурные итальянцы являются в виде Пиноккио, а Пат и Джеральд изображают пару из мюзик-холла. Роджер отважно влезает в женское платье, представляет миссис Миллс и поет «Днепр широкий». Люди из Уотфорда предстают в качестве мэра Эдфу и его семейства и получают первый приз — в основном благодаря виртуозному танцу живота, исполненному их дочерью. Однако, с моей точки зрения, несомненной звездой вечера явился Найджел, орудовавший камерой в одежде фараона. Бесспорно, тело его предназначалось именно для этого времени.

День 59: От Луксора до Асуана

Мы уже на палубе, чтобы застать рассвет. У Найджела сегодня день рождения, однако он наверху среди первых, а сейчас как раз пытается найти место для камеры и недобрым словом поминает создаваемые машинами вибрации. Прохладно, можно даже надеть свитер, и в таком виде я сажусь понаблюдать за представлением. В шесть часов утра на воде появляются первые отблески зари. Свет постепенно густеет, ширится и распространяется на весь горизонт розовым полотнищем, затмевающим звезды. Примерно через полчаса солнце выставляет кривой бочок под сразу белеющее, безоблачное небо, и буквально через несколько секунд оно уже плывет над холмами, набирая силу и блеск и наконец превращаясь в шар расплавленного золота.

После завтрака мы заходим в Ком Омбо, расположенный в 25 милях от Асуана, чтобы побывать в храме Себека, священного крокодила. Пат уговорили пойти, невзирая на то что она жалуется на «храмовую усталость» и вопреки резкому ветру, то и дело сдувающему соломенную шляпку с ее головы.

Абдул, чей безволосый череп прикрыт белой вязаной шапочкой, оказывается искусным, но устрашающим своей эрудицией гидом. Он так и сыплет фактами, числами, подробностями и пояснениями с видом непререкаемого авторитета и потом прикалывает нас к месту пронзительным взором:

Традиционная нильская фелука

— Вопросы есть?

Узнав за последние тридцать секунд, что лягушка является символом жизни, что храм сей был посвящен не только крокодилу, но и соколу-пустельге, что женщины Древнего Египта рожали детей сидя на корточках и что в процессе мумификации мозг извлекали через ноздри, просто не знаешь, с чего начать.

В 14:15 наш корабль добирается до Асуана, столицы Верхнего Египта, отделенной от Каира 550 милями. Выше Асуана Нил несудоходен и на протяжении нескольких сотен миль ничем не напоминает ту порядочную реку, с которой мы познакомились и которую успели полюбить. Сперва его разделяет своей тушей остров Элефантина, а потом преграждают ряд порогов и две плотины.

Пролежав пять минут под прямыми солнечными лучами, мой термометр показывает 121°F (50°C). Река кажется здесь более загруженной. Быть может потому, что город этот больше Луксора и в нем имеются современные высотки и четырехполосный центр «Корниш Роллс-ройс», или, быть может, сужение реки вокруг островов делает движение более концентрированным. Фелуки под английскими, странным образом записанными именами — Hapey Tripe[22], например, — дрейфуют вокруг в ожидании туристов.

Захоронения эпохи Фатимидов в старом Асуане

Прощаемся с Вахидом и Абдулом, Джеральдом и Пат и отправляемся на розыски нашего отеля «Олд катаракт» («Старый водопад»). Нанимаю один из фиакров, предусмотрительно выстроившихся вдоль Корниша. Моего возницу зовут Шихан, и он очень гордится Эблой, своей черной лошадью, украшенной белыми медными шорами и вышитым на чепраке знаком «руки Фатимы»[23]. Шихан говорит, что кризис в Заливе прискорбным образом сказался на его бизнесе:

— Целый год к нам никто не приезжал.

Я спрашиваю, чем он занимался все это время:

— Спал, — отвечает он деловито. — Конь мой спит дома. А я в повозке.

Сегодня вечером в отеле танец живота. Публика почти исключительно состоит из туристических групп, но Романи заверяет меня в том, что танцовщица представляет собой нечто необыкновенное. Она то и дело извлекает из-за столиков очередную жертву и просит станцевать с ней — исключительно для того, чтобы продемонстрировать, что танец живота вовсе не такая штука, которую можно легко исполнить после третьего пива. Одного седовласого джентльмена ситуация сконфузила настолько, что он какое-то время ошеломленный бродит по залу, не в силах сообразить, где его место.

Романи, уже подаривший Найджелу джеллабу на день рождения, спускается на помост, чтобы поговорить с танцовщицей, и бросает взгляд в нашу сторону. Найджел исчезает как хорошо смазанная молния и более не показывается до тех пор, пока не завершается день — день его рождения.

День 60: Асуан

Снаружи моей комнаты в отеле «Олд катаракт» находится широкий деревянный балкон, с него открывается один из самых необычайных видов, которые только можно пожелать себе. Он являет собой смесь мотивов мирских и поэтических. Прямо подо мной располагаются террасы и сады отеля, уставленные стульями, столами и тентами. Под ними, у самого берега сгрудились фелуки, высокие мачты и косые реи которых поднимаются над верхушками пальм. На середине течения высится остров Элефантина. Гладкие гранитные скалы его основания напоминают купающихся слонов, а над ними располагается целая коллекция руин самого разного времени, начиная от отстоящей от нас на четыре тысячи лет Третьей династии, когда остров Элефантина служил центром почитания бога Хнума, который сотворил род людской. За островом лежит пустыня. Низкие, нагие, пыльные холмы, посреди которых виден высокий купол уединенного и беззащитного мавзолея Ага-Хана III, духовного вождя мусульман-исмаилитов, скончавшегося в 1957 г. Говорят, что он страдал от сильного ревматизма, и ему посоветовали полечить свои ноги в песке здешней пустыни. Он приехал в Асуан, погрузил ноги в песок, получил исцеление и распорядился, чтобы его и похоронили здесь.

Часть дня я посвящаю отдыху в фелуке, неторопливо продвигающейся под рукой капитана Пеккри, молодого нубийца. Закусив сигарету зубами, он умело ведет по волнам свое тяжелое однопарусное суденышко. Занятие это как будто бы докучает ему, и он оживает, только когда мы поворачиваем назад к берегу. И вдруг ни с того ни с сего спрашивает меня о том, не хочу ли я вечером побывать на нубийской свадьбе.

— А будет ли там выпивка? — спрашиваю я, зная мусульманские воззрения по этому вопросу.

— Пиво, виски… гашиш, — бодро отвечает Пеккри. И я с некоторой неловкостью говорю, что, возможно, схожу, прекрасно зная, что этого не сделаю. В любом случае он может завтра отсыпаться в своей фелуке, а нам предстоит очень далекий путь.

День 61: Асуан

Мы наконец покидаем Египет. С завтрашнего дня мы на какое-то время перестанем быть туристами и превратимся в путешественников. Завтра мы оставляем позади негу и уют ради общественного парома, отправляющегося в страну, которую мой путеводитель называет «обителью политических беспорядков, экономического хаоса, гражданской войны, засухи, голода, болезней и кризиса…»

Мы отправляемся в путешествие скорее в надежде, чем с уверенностью, поскольку разговаривали с людьми, ждавшими шесть недель переправы в Судан. В последний раз проезжаем мимо Корниша, мимо цветущих акаций, мимо Полицейского гребного клуба, мимо забавного знака «Pedaloos for hire»[24]. Оставляем город и по гребню впервые во все времена перегородившей Нил плотины, построенной Британией в 1902 г., направляемся дальше.

На фелуке у Асуана

Британская плотина кажется теперь игрушкой рядом с заменившим ее русским монстром, возведенным в трех с половиной милях выше по течению и создавшим озеро Насер, простирающееся более чем на 300 миль, на территорию Судана. Подъезжаем к высотной плотине под паутиной проводов высоковольтных линий, мимо взметающихся к небу памятников сотрудничеству Советов с Египтом, мимо военного снаряжения, предусматриваемого современными требованиями к безопасности — радаров, зенитных пушек, вертолетов, стартовых установок, окопов, бункеров и систем раннего предупреждения.

Нил в районе Асуана

Предосторожности могут показаться излишними, однако, как с холодной точностью заметил один человек, гребень плотины в Асуане на 650 футов превышает уровни мостовых Каира и Александрии, и, если она прорвется, весь Египет будет стерт с лица земли.

Этот комплекс является нервным центром Египта, дающим стране половину вырабатываемой здесь электроэнергии и 99 процентов воды. Значение плотины колоссально, однако уже на поддержание ее в рабочем состоянии необходимы огромные инвестиции. Хамди Эльтахиз, председатель Департамента Высотной плотины, показывавший мне свой объект, не скрывал, что нуждается во внешней помощи. В настоящее время активно выполняется программа замены всех двенадцати построенных русскими турбин на аналогичные машины американского производства. Однако возникла новая проблема: оказалось, что образовавшееся за плотиной озеро быстро заиливается. С 1964 г. на суданском конце водохранилища накопилось 80 футов осадков. При такой скорости течение может скоро значительно уменьшиться или даже прекратиться вообще. Египет разыскивает нового иностранного спасителя, способного вложить большие деньги в строительство обводного канала вокруг заиленного участка. То есть потратиться не более и не менее как на изменение течения Нила.

Высотная плотина в Асуане

Некоторые люди оспаривают разумность возведения самой плотины, резонно указывая, что разливы реки сохраняли плодородие окружающих земель, которое теперь приходится обеспечивать искусственным путем; это и дорого, и негативно воздействует на окружающую среду. Нубийцы не понимают, с какой стати им пришлось терять семь с половиной десятков деревень и переселять тысячи людей, вынужденных уступить свое место озеру. Но Эльтахиз непреклонен. Асуанская плотина спасла Египет во время девятилетней засухи 1979–1988 гг.

Но как ни оценивай плотину, она представляет собой воистину экстраординарное предприятие, единственный проект в современном Египте, не уступающий деяниям фараонов.

День 62: Асуана до Вади-Хальфа

У ворот Восточной гавани, под внушительным знаком, объявляющим юрисдикцию «Асуанского губернаторства, Департамента Высотной плотины», чиновник с повязкой на рукаве «Портовая полиция» пытается привести мир в порядок с помощью красного громкоговорителя. Автомобили и грузовики, груженные ящиками и упаковками, гудками расчищают себе путь мимо мужчин и женщин, груженных холодильниками, шкафами и пузатыми, перевязанными веревками мешками. Носильщики в потертых синих хлопковых куртках с безразличными лицами ожидают, пока их призовут к действию. Мальчишка с совком для мусора в руках и метелкой на длинной ручке без всякого толка вертится под ногами толпы. Вокруг ни единого белого лица, и даже западные одежды лишь изредка попадаются в море хадоров — свободных одеяний, прикрывающих головы и тела женщин, и грубых джеллаб, длинных, с широкими рукавами мужских рубах.

Эта масса людей и приобретений медленно и терпеливо проходит сквозь здание таможни, направляясь к буро-желтому корпусу 160-футового парома под названием «Синай». Это рабочее, вместительное, не блещущее красотой суденышко очевидным образом обладает немыслимой способностью вместить всех своих пассажиров вместе со всеми принесенными ими кухонными раковинами. Власти со своей стороны постарались сделать все зависящее от них, чтобы как можно больше затруднить процесс попадания на борт.

Пассажирам приходится протискиваться между разгружающимися грузовиками с одной стороны и колючей проволокой, переносным ограждением и мешками с песком — с другой. Дальнейшему продвижению мешает наделенный волнистой черной шевелюрой и удивительным арсеналом жестов представитель портовой службы, явно не способный общаться на любом другом уровне, кроме неконтролируемой ярости. Малейшая заминка выводит его из себя, погружая в приступ комического гнева, явно наделяющего бодростью пассажиров.

На палубе и под палубой «Синая»

Поскольку этот паром выходит из Асуана впервые за две недели, он набит под завязку. Мне рассказывают, что он вмещает пять — семь сотен пассажиров, хотя я вижу на нем всего две спасательные лодки, ни одна из которых не может вместить 350 душ. Мы пробудем на борту одну ночь и за это время переместимся на 186 миль в Вади-Хальфа примерно за пятнадцать часов.

На «Синае» имеются три палубы, и хорошая новость заключается в том, что у нас будут личные каюты. Плохая же гласит, что добраться до них почти невозможно, ибо центральный коридор загроможден ящиками, мешками и их владельцами. Просить подвинуться бесполезно, потому что двигаться некуда. Я выхожу на верхнюю палубу, чтобы понаблюдать за разгрузкой, однако там нет никакой тени, а температура зашкаливает за 100°F Возвращаюсь в свою каюту, чтобы почитать «Белый Нил» Алана Мурхеда[25], только для того, чтобы обнаружить, что она забита упаковками питьевой воды из числа тех тридцати, что мы везем с собой. Забросив их и свои сумки на верхнюю полку, я ложусь, однако суета на трапе делает сон невозможным. Замков не предусмотрено принципиально; в дверь то и дело заглядывает очередной араб и снова захлопывает дверь.

В 4:15 барьеры на причале убирают, похоже, что погрузились все. Пассажиры, в основном суданцы, приехавшие в Асуан, чтобы купить вещи, не доступные в их стране, сидят в окружении собственных приобретений и терпеливо ждут. Невзирая на такое многолюдство, нет никакой напряженности. Люди переговариваются и перешучиваются друг с другом, дети играют и бегают вниз-вверх по лестницам. На верхней палубе уже разложены молитвенные коврики, и небольшие группки (только мужчин, конечно) собираются вокруг нескольких мулл, подобно ученикам, окружающим учителей.

С оглушительным гудком «Синай» отваливает от причала в 4:45 и направляется мимо носа одного из старых паромов, торчащего из воды под углом в 45 градусов.

Мы плывем по водам озера, которое моложе меня. Волны скрывают под собой гранитные утесы нильской долины, из которых было изготовлено столько монументов и памятников Древнего Египта. Многим из этих памятников прошлого повезло больше, чем нубийским деревням настоящего времени, и они были спасены от затопления крупной международной программой сохранения и перемещения. Храм Калабши, построенный примерно при жизни Христа, теперь находится на мысу неподалеку от Восточной гавани, после того как был перенесен на 37 миль разрезанным на 13 000 частей. Мы неторопливо проплываем на юг в виду его пилонов, и колонны Гипостильного зала последними напоминают нам о необычайной и загадочной притягательности Древнего Египта.

В семь часов вечера капитан Махмуд иль Судани из Александрии превращается в муэдзина и с мостика передает призыв к молитве. Почти 200 человек собираются на палубе и, распределившись в шесть рядов, совершают поклоны в сторону Мекки, то есть в сторону зубастых невысоких гор на востоке, за которыми сперва лежит только пустыня, потом Красное море, а уже за ним, в 500 милях отсюда, и сама священная Мекка.

До нашей собственной полярной Мекки остается еще много тысяч миль, но когда солнце заходит, мы пересекаем тропик Рака.

Бэзилу удалось обнаружить столовую, и он рекомендует нам отобедать в ней, взяв с собой собственные тарелки и столовые приборы. Прихватив собственный походный столовый прибор, я пробиваюсь на камбуз, но тут путь мне преграждает высокий мужчина в тюрбане, пронзающий меня лихорадочным взором дервиша. Подобно обезумевшему метрдотелю он время от времени приходит в состояние берсерка, в котором начинает расправляться с очередью, выпрямляя ее, отодвигая и прогоняя подальше. Оказывается, что столовая по совместительству является кабинетом иммиграционной службы, и за едой сюда обращаются немногие. За куриным супом с вермишелью следуют макароны с пикантным мясом под томатным соусом, курица, чипсы и свежеиспеченные фатурия — хрустящие хлебные рулетики, поедаемые под постоянный стук в иллюминаторы пассажиров, стремящихся подать свои паспорта (голубые у суданцев и зеленые у египтян) на регистрацию и оформление.

Судан

День 63: Асуана до Вади-Хальфа

На палубе «Синая», непосредственно перед мостиком, находится мебельный гарнитур из трех предметов, обитых кларетового цвета велюром, с резными деревянными ножками и декоративно изогнутыми ручками. Никто не знает, кому принадлежит эта часть обстановки гостиной, но время от времени на ней кто-нибудь отдыхает. В итоге получается, что я въезжаю в Судан на диване.

Судан, крупнейшая страна Африки, простирается от Красного моря на востоке до Нигерии на западе и от тропика Рака почти до экватора. Появление иностранных гостей не приветствуется.

Первый взгляд на самый северный город этой страны Вади-Хальфа открывает нам голый каменный мыс, на котором высится группа открытых с боков навесов, стоит горстка автомобилей, и появляются встречающие, заметив корабль, потянувшиеся к пристани. Джеллабы их теребит легкий ветерок, превращающий движения в нечто подобное сновидению.

Порта нет, других кораблей тоже. Суданские таможенники действуют медленно и тщательно, удаляя личные вещи и копируя серийные номера. Обременительный процесс обследования и регистрации явным образом подтверждает правило, согласно которому чем больше анкет и прочих бумажек приходится тебе заполнять, тем в более отсталой стране ты находишься.

Судан. Железнодорожное полотно в районе г. Вади-Хальфа

В итоге у нас конфискуют два экземпляра видео «Вокруг света за 80 дней» на предмет изучения, а также разрешают после трехчасового ожидания сойти на берег и найти себе транспорт до города, находящегося в трех милях отсюда. Нас сопровождают два попечителя из министерства информации. Я втискиваюсь в кузов грузовичка-пикапа, в котором уже и без того стоит дюжина пассажиров, и машина отъезжает по песчаной пустоши, усыпанной камнями и редкими низкорослыми кустами. Появляются самого примитивного рода жилища, представляющие подчас просто полотнище ткани или звериную шкуру, натянутую на четырех шестах. Они уступают место небольшим глинобитным домишкам, а потом цепочке длинных крашеных зданий, одно из которых носит название гостиницы «Нил».

Отель представляет собой череду бетонных двориков с общими удобствами — холодную воду дают здесь между шестью и семью часами по утрам и вечерам — и простых комнат с ярко окрашенными стенами. Все просто, бесхитростно и ничем не украшено, но все равно отрадно глазу после блеклой и обжигающей пустыни.

Здесь нечего надеяться на холодное пиво, поскольку в Судане действует строгий исламский закон, запрещающий употребление алкоголя. Нет в отеле и никаких обедов. Нам приходится обращаться к запасам сырной намазки, консервированного тунца и куриных грудок от Маркса и Спенсера, которые Анжела приобрела в результате титанического похода по магазинам. Выставляю термометр под прямые солнечные лучи на подоконник своего номера, он показывает 128°F (44°C). Мне еще не приходилось бывать в столь жарком месте.

Владелец отеля Ибрагим Аббас, человек высокий, достойный и меланхоличный, приносит две фотографии, и я понимаю причину его печали. На одной изображены элегантные дома с деревянными балкончиками у края воды, изящная мечеть с красивым минаретом. На следующей нет ничего кроме воды, окружившей башенку минарета.

— Вода прихлынула ночью, — вспоминает он, — повалила дома. Это было ужасно.

Озеро Насер окончательно поглотило старый Вади-Хальфа в августе 1964 г.

Четыре часа утра, лежу на тонком и грубом матрасе в собственном номере. Воздух совершенно неподвижен. Термометр показывает 98°F, но сухой жар едва переносим. Мухи то и дело пристраиваются на моем лице и губах, наконец мне надоедает сгонять их, и я проваливаюсь в легкий сон… Просыпаюсь, в комнате как будто жарче. Моргая, вглядываюсь в невозмутимое небо. Возле моей постели будильник фирмы Braun восседает на розовом металлическом столике, рядом кресло с полосатым пластиковым сиденьем. Вокруг голые стены, голубая краска покрывает местами отслоившуюся и отшелушившуюся штукатурку.

Около пяти часов утра вдали раздается стенание далекого локомотива, и за какие-то мгновения отель оживает. Этого момента здесь ждали целый месяц — прибытия хартумского поезда. Отель немедленно наполняется — мобилизована каждая кровать внутри и снаружи него.

В более прохладное время дня мы наносим визит губернатору Вади-Хальфа, импозантному, харизматичному человеку с седеющей бородой, мягким и глубоким голосом выговаривающему английские слова. Он назначен на этот пост лишь недавно и критически относится к результатам прежнего правления:

— Прошло двадцать шесть лет, после того как старый Вади-Хальфа был затоплен поднявшейся водой, и с тех пор не было сделано ничего…

А также, мог бы добавить он, возможности подвергнуться новому затоплению, если вода за плотиной поднимется выше отметки в 182 м. Однажды она уже поднималась до 178 м. Однако губернатор настроен спокойно и оптимистично, он продвигает различные проекты, имеющие своей целью вывести Вади-Хальфа из охватившей городок летаргии, в том числе программу ирригационных работ, чтобы город мог выращивать собственное зерно.

Он угощает нас чаем с конфетами и рассказывает о разнообразии, присущем большим африканским странам, — в одном только Судане насчитывается 270 языков. Еще он говорит, что прежде был членом парламента от расположенного на крайнем западе страны Дарфура, и заключает: «Политики с меня довольно, теперь я хочу поработать с людьми». Покидая его, не могу избавиться от впечатления, что нынешнее правительство постаралось отправить этого толкового человека в такую даль, какая только существует в этой стране, и что для суданского политика Вади-Хальфа представляет собой нечто вроде Сибири.

Сегодня «Нил-Хилтон», как окрестила наша команда этот отель, полон до отказа. Повсюду тела, голоса, шарканье ног, кто-то приходит и уходит, однако холодный душ невероятно бодрит, а температура в моем номере опустилась до 92°F.

День 64: Вади-Хальфа до Атбары

Поднимаюсь в семь утра. Фрейзер обнаружил в своей комнате скорпиона и прибил его ботинком. Умываюсь у общего корыта, в которое сочится узкая струйка воды. Завтрак состоит из темно-красных бобов, сыра, джема и двух посыпанных куркумой яиц.

Поезд отходит в пять часов вечера, поэтому у меня есть время заняться приобретением провизии для предстоящего путешествия, которое по расписанию должно занять тридцать шесть часов. Пустыня начинается у самой двери отеля. За голым участком земли находятся дома, обнесенные длинными и невысокими сырцовыми стенами того же самого цвета, как и окружающий нас песок и холмы, посему все вокруг сливается в широкую, мутно-коричневую иссушенную перспективу. На рынке люди, кажется, или только едят, или умывают руки. Собаки вокруг дожидаются объедков, дети играют с палочками и обручами, на прилавках продают лук, бобы, иногда огурцы, финики, бананы, чеснок и рис. Мухи облепляют уже перезрелые плоды. Своими съемками мы создаем здесь столько же друзей, сколько врагов. Среди наших друзей обнаруживается таможенник, с широкой улыбкой возвращающий мне конфискованное видео «80 дней», мальчуган в тенниске с надписью «Egypt no problem»[26], прибившийся к нам, и группа суданцев из нашего отеля, приглашающих меня разделить с ними трапезу: свежепожаренного нильского окуня. Среди наших врагов недовольного вида неизвестно откуда взявшиеся мужчины, хмурящиеся и грозящие нам пальцами. У них есть крупные, но неопределенные возражения относительно нашего присутствия здесь.

В четыре часа дня мы отправляемся по песку к железнодорожной станции. Вокруг длинного поезда, собранного из трех открытых служебных платформ позади дизельного локомотива американской постройки, восемнадцати пассажирских вагонов и замыкающих состав восьми грузовых, уже кружит толпа.

Губернатор является проводить нас. Он сменил свое облачение на безликую, но идеологически выдержанную куртку-сафари. Он презентует мне коробку фиников — на дорогу, улыбается и на прощание самым теплым образом пожимает руки всем нам.

— Как только поезд тронется с места, вас ждет интересное зрелище, — усмехается он.

И действительно, едва ровно в пять вечера пустыню оглашает свисток и громадный и неуклюжий состав трогается с места, низкую насыпь наполняет туча бегущих фигур, стремящихся к поезду, карабкающихся на вагоны и в конечном счете перелезающих на крыши.

Помимо пассажиров низшего разряда, расквартировавших себя на крыше и не подвергающихся официальным гонениям, раз уж они рискнули испытать себя воздействием жары, холода и вездесущего песка, в поезде имеются три класса. Хотя мы находимся в первом, условия вполне примитивные — купе рассчитаны на четверых, вентиляторы и лампы как правило не работают, а из туалета исчезла раковина. Старший проводник, мужчина рослый и дружелюбный, полагает, что всего пассажиров может насчитываться до 4000 душ, хотя точную цифру, конечно, назвать невозможно.

Поднимающийся над песками милевой столб утверждает, что до Хартума осталось 899 км (557 миль). Длинная и прямая одноколейная линия была построена в 1897 г. по приказу генерала Китченера, чтобы содействовать осаде Хартума, отбитого Махди у генерала Гордона за двенадцать лет до того. Невзирая на страшную жару и нехватку воды, британские и египетские солдаты прокладывали по одному километру дороги в день, покрыв 370 км (230 миль) до Абу-Хамеда за десять месяцев.

Некогда являвшийся гордостью империи экспресс «Нильской долины» теперь стал куда хуже. Почти все вагоны нуждаются в ремонте, во многих местах сквозь прогнившую обшивку виден деревянный каркас. Опоздания едва ли не представляют собой обязательную часть рейса, а иногда затягиваются на несколько дней.

Однако при всех неудобствах ехать на этом поезде просто прекрасно. Ночь спускается на Нубийскую пустыню, бледный полумесяц освещает серебристым светом и без того призрачный ландшафт — серебряные пески и изредка торчащие из них невысокие остроконечные скалы, я сижу возле открытой двери нашего вагона и слушаю Вана Моррисона[27] по своему аудиоплееру и дивлюсь окружающей меня красоте.

Дважды мы неожиданно останавливаемся: один раз из-за лопнувшей вакуумной трубки, другой — из-за «поломки двигателя». Как только поезд останавливается, пассажиры горохом сыплются с крыши и укладываются вздремнуть на песке, обыкновенно группами по три-четыре человека, причем один из них приглядывает за поездом, чтобы не ушел без них. Некоторые выходят, чтобы помолиться, размять ноги или проветриться под прохладным дуновением пустыни.

И тут чудесным образом поезд приходит в движение, все они карабкаются на свою крышу, и мы вновь углубляемся в ночь. Тени из освещенных вагонов рисуют на пустынном песке абстрактный узор из кубов и квадратов, а в окнах мерцают похожие на светляков огоньки сигарет.

День 65: Вади-Хальфа до Атбары

Посреди ночи я просыпаюсь оттого, что кто-то загнал камень мне в глотку. Глотать невозможно больно, и глоток воды из бутылки лишь отчасти снимает боль. С облегчением узнаю, что в страдальцы попал не только я. Причиной неприятности является принесенный из пустыни мельчайший песок, которого я надышался во сне. Все в купе покрыто теперь слоем пыли, и смыть ее нечем — если не считать наших драгоценных бутылок с питьевой водой.

В 6:30 утра Найджел, должно быть рожденный для лазания по стенам, уже находится на крыше, снимая рассвет. Фрейзер также наверху, и я понимаю, что обязан разделить их общество. Поезд топает ровно на 45 милях в час, однако влезть наверх — значит довериться двигающимся и скрипящим сочленениям между вагонами. На крыше нашего вагона путешествуют еще человек двадцать, и атмосфера полна дружелюбия. Али Хассан, молодой человек лет восемнадцати-девятнадцати, едет в Хартум, чтобы изучать гражданское инженерное дело. Его удивляет, что в Англии люди не ездят на крышах вагонов. Я ссылаюсь на мосты.

Экспресс «Нильской долины», пассажиры «верхнего класса»

Мы разговариваем с ним о состоянии дел в стране. Он настроен оптимистично. Голода больше нет, а гражданская война на юге утратила прежний размах. Меня интересует, вызвана ли эта война религиозным конфликтом между мусульманами, населяющими север страны (и составляющими две трети ее населения), и христианами и немусульманами юга. Он видит причины в политике. Гарант, лидер мятежников[28], хочет сделаться премьер-министром, но если он сумеет удовлетвориться местом в существующем правительстве, война может скоро закончиться. Суданцы не нуждаются в помощи друзей, добавляет он, они сами разрешат собственные проблемы.

Нашу беседу прерывает появление как следует укутанного человека с огромным обмотанным тканью чайником и стопкой стаканов. Али Хассан считает своим долгом угостить меня чашкой чая, из носика чайника извлекается затычка, и стакан мой наполняется сладкой, но удивительно освежающей жидкостью. Я пытаюсь насладиться неожиданным образом доставленным напитком, но тут же замечаю перед собой с нетерпением протянутую сухую руку. Торговец чаем хочет получить стакан назад и продолжить свое передвижение по верху поезда. Раскачиваясь, он шествует дальше, и Фрейзер горестно качает головой. Теперь мы обречены на ботулизм, объявляет он, и в этом можно не сомневаться. Ну что ж, влезая на крышу движущегося вагона, я опасался куда более худших перспектив.

Судан. Речной паром на Ниле

В восемь часов мы проезжаем станцию № 6 (все находящиеся в пустыне станции имеют только номера, но не имена). Вспоминаю суданца-дворецкого на Кипре, рекомендовавшего мне погостить здесь у его семейства, однако признаков жизни, семейной или какой-нибудь другой, не видно вокруг на многие мили. Я пробираюсь через растрепанные остатки былого тамбура в вагон-ресторан. Под растрескавшимися и грязными пластиковыми окнами и пустыми дырками в стенах на месте некогда установленных в них вентиляторов расставлено шесть столиков. Завтрак из хлеба, ломтей говядины, вареного яйца и чечевицы не так уж и плох.

Мы приезжаем в Абу-Хамед — как раз когда день начинает становиться жарким. Здесь Нил, описав широкую петлю, вновь поворачивает на юг.

Чудесным образом благополучно переживший ночь локомотив здесь отцепляют, и, пока его снова заправляют топливом, я спускаюсь к речному берегу. Стремящиеся переправиться на другой берег реки люди грузятся на несколько невысоких и длинных лодок с подвесными моторами. Я замечаю, что женщины переправляются отдельно от мужчин, впрочем, такое же требование соблюдалось и в поезде.

К полудню термометр в моем купе добирается до 100°Е Снаружи за окном — выбеленная солнцем и усыпанная камнями пустыня. Находясь внутри, я перекусываю баночкой «Тушеной курицы с косточкой», произведенной в Китае и купленной в Вади-Хальфа. Остальные члены нашей команды предпочитают здоровый и безопасный образ жизни и тунца из Сейнсбери. Ни у кого уже не осталось ни крохи энергии, и, когда я сдавливаю тюбик с горчицей и одежда Найджела покрывается узором из желтых капель, все покорно сходятся на том мнении, что на экспрессе «Нильской долины» возможно еще и не то.

Около половины второго кто-то сваливается с крыши, и поезд пятится назад на целых полмили, чтобы подобрать его. В момент падения этот человек находился в полной отключке, и весь эпизод придает новое значение сну.

Между Артоли и Атбарой мы едем возле Нила, густого и грязного по сравнению с Египтом. Деревни здесь вытянуты вдоль берега, систематической ирригации незаметно. Квадратные домики сложены из сырцовых кирпичей и представляют собой простые укрытия от жаркого солнца. Есть козы, но не видно автомобилей. Судя по всему, жизнь возле несущей изобилие реки достаточно трудна.

В вагоне-ресторане некоторые люди, уже не надеющиеся обрести хотя бы какое-то избавление от безжалостной жары, пьют нефильтрованную нильскую воду со всеми несомыми ею осадками. Я придерживаюсь чая, которым меня угощают трое хартумцев, в том числе молодая пара, возвращающаяся из проведенного в Каире медового месяца. Один мужчина — агроном, другой — адвокат. Они с пылом рассказывают мне о тех горестях, которые, по их мнению, навлекает на страну нынешнее правительство.

Выходя из поезда в вечернюю прохладу на очередной остановке возле Нила, я вижу, как едущий на крыше пассажир развязывает свой тюрбан и спускает конец его продавцу воды, обвязывающему им ручку ведерка, немедленно отправляющегося наверх. Местные жители сидят возле своих товаров, освещая их горящими керосиновыми фонарями, а маленькие девочки расхаживают взад и вперед с согретыми на углях чайниками. От реки исходит густой и сладостный запах, выбеленные и безмолвные пустынные утесы подставляют нагие и не знающие компромисса груди последним лучам заходящего солнца. И размышляя о том, в какой степени странно и насколько чудесно все происходящее, я замечаю, что на стенке вагона, в котором мы путешествуем по Нубийской пустыне, значится название изготовителя: «Gloucester Railway Carriage Company, 1959»[29].

Через семнадцать часов после отъезда из Вади-Хальфа мы добрались до делового города Атбара, находящегося в 193 милях от Хартума. Дальше на юг мы поедем автобусом. Помню только тени, легкие кухонные запахи и долгую ходьбу с вещами после нашей высадки из поезда. В правительственном рест-хаузе мы отмечаем успешное окончание потенциально сложного участка нашего путешествия парой кружек каркаде, приятного и похожего на «Райбину»[30] освежающего напитка, изготавливаемого из цветов гибискуса. Ничего другого здесь просто нет.

День 66: Из Атбары до Хартума

Комнатка, которую я делю с Бэзилом, подобно обоим своим постояльцам видала лучшие времена. Над умывальной раковиной красуются два крана — для горячей и холодной воды, но горячей воды не наблюдается, есть только холодная, сочащаяся в раковину, покрытую тонким восковым слоем сгустившейся грязи. Кровати узкие, а серый цвет постельного белья немедленно заставляет меня достать вкладыш из спального мешка.

Комнату окружает широкий балкон с парой плетеных кресел, и именно с одного из них в 6:30 утра я смотрю на зеленый и радующий глаз сад, в котором сладко почивают двое охранников из местной службы безопасности. Нет, они не уснули на своем посту, они спят в своих кроватях на этом посту.

Запаковав свои вещи в тридцать пятый раз после посещения Полярного круга, я направляюсь в столовую, и после удивительно хорошего завтрака, включавшего и овсянку, мы садимся в идущий до Хартума автобус. Автобус сооружен на шасси Бедфорда примерно 1956 г. выпуска и роскошно раскрашен яркими основными цветами — словно какой-то фургон хиппи 1960-х гг. Снабжен «кондиционированием воздуха», то есть открыт с обоих боков.

Наше оборудование привязано к крыше группой носильщиков или помощников, путешествующих вместе с нами. Один из них — человек веселый и хорошо владеет английским. Когда я спрашиваю его, как долго продлится путешествие, он отвечает: «Восемь часов» и, подмигнув, добавляет: «Восемь трудных часов…» Мы отъезжаем в 7:15 утра, чтобы по возможности воспользоваться утренней прохладой. На мой взгляд, попытка полностью безнадежна, поскольку на улице уже 92°F. Мое восхищение этим колоритным, можно сказать народным видом транспорта быстро умеряется в результате знакомства с липкими пластиковыми сиденьями, пространством для ног, тесным даже для Тулуз-Лотрека, наконец, с жестким металлом рамы сиденья: если я клюну носом, то могу раскроить себе голову.

Атбара — город железнодорожный, здесь пересекаются линии из Хартума до Вади-Хальфа на севере и до Порт-Судана на берегу Красного моря. Наш автобус перелезает через железнодорожные линии мимо боковых веток, полных древних паровозов, и наконец громыхает по лачужному пригороду, где сырцовые стены сменяются предельно простыми полуциркульными конструкциями, крытыми тростниковыми циновками, козьими шкурами, картоном… вообще всем, что попалось под руку. Хижины эти кажутся на песке лоскутными черепахами. Менее чем через 30 минут после начала пути мы оставляем позади железную дорогу и, миновав колоссальную открытую свалку, принимаемся скакать по пустыне. Скакать — еще мягко сказано. Нас подбрасывает на ухабах с такой силой, что весь автобус отделяется от земли, а мы летим прямо к металлической крыше машины. На западной стороне уходит на север поезд, на верху вагонов топорщится живой человеческий гребень.

К девяти утра температура опять добирается до 100°F, и у горизонта расстилаются серебристые водные просторы, возле которых колышут листвой густые пальмовые рощи, — более ярких миражей мне еще не приходилось видеть.

Наш водитель Ибрагим немногословен, он слеп на один глаз, который неотрывно устремлен вперед. Никакой видимой дороги не видно, но он вглядывается в песчаную, покрытую камнями поверхность, словно оказавшись в Пикадилли-Серкус в час пик Время от времени он запускает руку в небольшой пластиковый мешочек и извлекает оттуда листья табака, которые ломает, растирает и занюхивает в каждую ноздрю. Мы то и дело останавливаемся, в такие моменты Найджел, Патти, Фрейзер, Клем и Анжела отходят от автобуса, чтобы сделать удачный снимок Во время одной из остановок с крыши автобуса спрыгивает бойкий и ясноглазый мальчик, словно бы живущий там наверху, открывает капот и доливает воды в радиатор, после чего лезет наверх и исчезает между ящиков и коробок.

Ибрагим никак не может понять необходимости всех этих остановок, он просто хочет попасть в Хартум. Сегодня день рождения пророка Мохаммеда, и вечером будет праздник.

Мы останавливаемся в расположенной возле Нила деревне. Река, вздувшаяся после прошедших в Эфиопии дождей, поднялась на 11 м, и уровень ее будет продолжать расти до октября. Однако огромный, широкий и щедрый Нил течет и течет, чтобы создавать электричество для египтян, оставляя эти суданские деревеньки обходиться подручными средствами — в данном случае одним паровым насосом, а также деревянными палками и досками для чистки ирригационных каналов.

Одна из загадок истории заключается в том, каким образом подобная нищета и трудная жизнь могут существовать в краю, который более 2000 лет назад был известен изготовлением железа и богатым сельским хозяйством. Край, по которому мы проезжаем, до сих пор хранит руины древнего царства Мероэ, в том числе группу ломаных и покосившихся, иногда лишившихся вершин пирамид, которая поднимается посреди пустыни подобием челюсти, уставленной гнилыми зубами.

После шестичасового жаркого и исключительно некомфортного путешествия мы прибываем в город Шенди, расположенный в 132 км от Атбары. С великим облегчением мы устремляемся к туристическому отелю «Тайеба». Он оказывается закрытым, неполитые сады заросли, в просторных помещениях пусто и пахнет тлением. Нам позволено воспользоваться туалетом, из которого выскакивает пара облезлых кошчонок и исчезает в неизвестном направлении. А ведь некогда здесь была действительно хорошая прибрежная гостиница. Теперь же она не приносит никому радости.

Мы обнаруживаем кафе, в котором подают холодную пепси-колу и горячий овощной салат из окры[31], помидоров, лука-шалота и огурцов. Очень вкусно, хотя не все из нас решаются попробовать.

Без четверти семь на восточном горизонте сверкает молния, а нас останавливают около моста через канал уже для третьей за день армейской проверки документов. Час спустя мы пересекаем Нил в Хартуме. Кто-то показывает мне на слияние Белого и Голубого Нила, но я смотрю только на юг, завороженный густым облаком, уже затмевающим небо и быстро надвигающимся на нас из-за реки подобно задергиваемому над городом занавесу. Разом нас охватывает порывистый, неожиданно холодный ветер и шипящий и потрескивающий ливень песка, затмевающий городские огни, больно секущий по глазам и губам. Те из нас, кто еще не успел надеть маски, предписанные в таком случае еще в начале путешествия, лезут за ними. Мы оказались в самой середине сильной песчаной бури, называемой здесь хабуб и родившейся над пустыней. В город мы въезжаем самым нелепым и театральным образом — в день рождения Пророка, под свист ветра и кружение песка вокруг фонарей и специально поставленных ради праздника шатров.

Другой вопрос, как переживет все это камера и прочее оборудование. С чувством существенного облегчения мы подкатываем к «Хартум-Хилтон-отелю» — через тринадцать часов после того как выехали из Атбары. Первые белые лица, которые мы видим после отъезда из Асуана, смотрят на нас от стола регистрации с осуждением, ибо мы приближаемся к нему грязными, небритыми, покрытыми всеми разновидностями песка пустыни.

Никогда еще горячий душ не казался мне такой роскошью, не говоря уже о двуспальной кровати и минибаре — правда, совершенно пустом. Хабуб еще завывает над домом, когда я засыпаю.

День 69: Хартум

Отдав уикэнд восстановлению сил после поездки внутрь Судана, задумываюсь о том, как нам выбираться из этого самого Судана. Решение этого вопроса требует посещения министерства информации. Мы едем по улице, некогда называвшейся Корниш, а теперь носящей название Эль-Нил-авеню, под величественными махогониями, или красными деревьями, мимо остатков колониального прошлого, подобного «Гранд-отелю» и Дворцу народа — изрядно измененной реставрациями версией здания, в котором генерал Гордон расстался с жизнью в 1885 г. Хартум кажется мне городом, лишенным собственного лица. В 1820-х гт. он возник на изогнутой, напоминающей слоновий хобот (Хартум по-арабски) полоске земли между Белым и Голубым Нилом. Расцвел город в качестве центра работорговли, являя собой ворота к внушительным человеческим ресурсам Центральной Африки. В 1885 г. местный герой Махди отобрал город у возглавлявшихся Гордоном британцев, но в итоге потерпел поражение от Китченера в 1898-м, после чего Хартум был перестроен в чисто западном стиле — даже улицы были проложены согласно направлению полос Юнион Джека[32]. Невзирая на досаждающий климат, здесь удалось добиться комфортного и приятного образа жизни, в результате чего центр города по сию пору напоминает скорее Грецию и Рим, чем Африку или Аравию.

С тех пор как педантичные, но гордившиеся своим домом колонизаторы отбыли восвояси, никто толком не представляет, что делать с Хартумом. Здесь не кишит многомиллионное население, способное придать энергию городу одним своим числом, как, например, в Каире. Нынешнее правительство не интересуется созданием внешне привлекательного образа. Все это вкупе с коматозным состоянием экономики (инфляция достигает 240 процентов) превращает город в летаргическую лавку старьевщика, живущую прошлым и лишенную внутреннего динамизма. Угроза насилия здесь более реальна, чем в любой из уже пересеченных нами стран. Недавно здесь убили американского посла. А в 1988 г. в ресторан отеля «Акрополь», популярного среди сотрудников западных программ помощи и журналистов, бросили бомбу. Погибли пять человек В прошлом году бомбу подбросили в вестибюль той гостиницы, в которой мы остановились. Объявления возле лифтов напоминают, что в городе установлен комендантский час, действующий с 23:00 до 4:00.

Невзирая на присутствие танков и вооруженных людей в самых различных частях города, особенно около мостов, доступ в министерство информации очень свободный. Люди входят во внешний двор и выходят, среди них замечаю опрятного и цивилизованного джентльмена с короткими седеющими волосами, который оказывается ведущим кинорежиссером страны. Джедгудалла Губара — человек одухотворенный, непринужденно разговаривает по-английски и ко всему относится с юмором. Он говорит, что в настоящий момент снимает здесь два фильма. Я спрашиваю о чем. Один, рассказывает он, посвящен системе народных сбережений, другой — горнорудной промышленности.

В самом министерстве информации нас ничем не радуют. Нам отказывают в разрешении продолжать путь на юг. Уже много лет идет гражданская война, и никто неспособен гарантировать нашу безопасность. Даже если нам удастся прилететь в столицу юга страны, город Джубу, будут трудности: он окружен бойцами Народной армии освобождения Судана, и добираться этим путем до Уганды крайне опасно[33].

Наши старания по возможности строго придерживаться 30-го меридиана, от которого мы особо далеко не отклонялись после Ленинграда, оставленного нами 42 дня назад, пришли к логическому пределу. Вернувшись в отель, мы обсуждаем возможные варианты. В советах и советчиках нет недостатка. Общество наших зарубежных соотечественников здесь сократилось в числе, сделавшись притом более тесным, и вестибюль гостиницы «Хилтон» является одним из мест, где оно соприкасается с внешним миром.

Не ощущая особой энергии, я пытаюсь утешиться партией в настольный теннис, неторопливым заплывом и ленивой прогулкой по имеющемуся при отеле изможденному нехваткой поставок книжному магазину.

Я дочитываю «Белый Нил» Алана Мурхеда, то и дело поглядывая на саму реку, разбухшую и серую, орошающую деревья и поля всего в нескольких ярдах от моего окна. Если бы я мог последовать ей, река повела бы меня прямо на юг, через болота и пустыни к экватору и Лунным горам, к самому центру Африки, куда 130 лет назад стремились великие путешественники викторианской поры: Спик[34], Бертон и Стенли с Ливингстоном. И теперь, похоже, все мои надежды на дальнейшее знакомство с Белым Нилом должны пасть жертвой военных действий.

День 70: Хартум

Впрочем, способ вывернуться из ситуации еще может найтись. Клем связался с группой эритрейцев, занимающихся перевозками через границу. Куда, как и когда они могут отвезти нас и возьмутся ли за это дело вообще, станет ясно сегодня днем. Тем временем мы отправляемся на съемки в Омдурман, на другой берег Нила.

Британцы так и не потрудились добавить Омдурман в свои планы перестройки Хартума, и он остается совсем африканским городом, без высоких строений и великих монументов.

На местном базаре соук можно купить буквально любую понадобившуюся тебе мелочь. Здесь продают нужные вещи, а не предметы роскоши. Специи, масло (для готовки и освещения), металлические кастрюльки, кухонную утварь, ткани, одежду из бумажной ткани и еду — бананы, лаймы, лимоны, манго, финики, лук; огромные чаши до верха и с горкой полны орехов. На одной стороне базара, скрестив ноги, вытянулась в рядок цепочка мужчин. Перед каждым аккуратно выложен собственный инструмент.

Начало жизни новой фелуки

Перед одним короткая лопатка лежит на стопке кирпичей, другой пристроил электрическую лампочку на сумку с инструментами, у третьего из мешка видны кисти, а на них находится мастерок штукатура. Люди эти ожидают нанимателя и сидят кротко и терпеливо, пока мы не достаем камеру, тут-то и начинается полный содом. Человек с киркой размахивается, столь натурально целя в мою голову, что я инстинктивно загораживаюсь руками. Слава богу, при этом он ухмыляется.

Отсутствие в Судане туризма как такового приносит некие невинные удовольствия, в частности возможность наблюдать возле Нила за чрезвычайным мастерством строителей фелук, не чувствуя себя при этом обязанным приобрести модель лодки или тенниску с надписью: «Я видел, как..» Десять мужчин поднимают толстый ствол красного дерева на расположенную в шести футах над землей раму. Далее, взявшись за рукоятки пилы наверху ствола и под ним, они распиливают его вдоль, пока наконец не получают четыре доски. Помимо тяжелейшего физического труда, совершаемого на такой страшной жаре, эти двое мужчин по мере развития процесса прикидывают в уме тот профиль доски, который им надо получить, совершая точные вычисления посредством одних своих глаз. Итогом этого тяжелейшего и удивительнейшего труда становятся доски, идеальным образом соответствующие форме корпуса. Они способны построить фелуку, то есть превратить груду бревен красного дерева в парусный кораблик за сорок пять дней.

Встреча с эритрейскими перевозчиками назначена у нас днем на противоположном берегу Нила, в самом Хартуме.

Опрятная современная вилла неожиданным образом оказывается штаб-квартирой Народного фронта освобождения Эритреи, а также организации Ayusha Travel. Цель последней — извлечение дохода из опыта, накопленного во время поездок в Северную Эфиопию и из нее во время войны, закончившейся со свержением режима Менгисту[35]всего лишь четыре месяца назад. Стены бунгало украшены фресками, изображающими идеализированных борцов за свободу — вооруженных до зубов женщин, готовых бросить гранату, грозящих копьями туземных воителей и гротескно щерящихся вражьих черепов. Хасан Кика провожает меня в свой кабинет. Это спокойный авторитетный человек с негромким голосом. Много проще видеть в нем представителя транспортной компании, чем «борца за свободу», невзирая на украшающие его стол осколки бомбы и упоминание о «10 000 мучеников», погибших ради освобождения Эритреи от эфиопской диктатуры.

Но теперь победа, в которую верили все, наконец достигнута, и через два года в Эритрее должен состояться спонсируемый ООН референдум, чтобы решить, станет ли она новым независимым государством. Хасан Кика считает, что результат предрешен[36].

Я излагаю ему наши куда более мирские проблемы, и мы вместе рассматриваем карту. Он может отвезти нас в Эфиопию. Для этого необходимы шесть-семь часов езды по хорошей дороге до Гедарифа и далее по тому, что он называет «плохой дорогой» на юг до пункта пересечения границы в Галлабате. Хасан предупреждает нас о том, что в этом году сезон дождей существенно запоздал и отдельные участки дороги могут быть смыты водой, но, располагая своими «лендкрузерами», он не ожидает проблем. Я спрашиваю его о том, ведутся ли около границы военные действия:

— Нет… едва ли, не думаю, нет. Армия освобождения народа тигре (победившая Менгисту) контролирует всю эту часть Эфиопии. Однако есть там и такие, кто не хочет присоединяться к ней, поэтому они составили свой отдельный отряд. Банду? — Он улыбается, хотя и не очень убедительно. — Люди из деревни сами выгонят их.

Хасан Кика и его эритрейцы как будто бы спасают наше дело. Они говорят, что предоставят нужные нам машины в конце недели. По их оценкам, нам потребуется около трех дней, чтобы добраться из Хартума до находящегося в Эфиопии Гондэра.

День 71: Хартум

Современное присутствие Британии в Хартуме сократилось до горстки сотрудников международных миссий и преподавателей. Со времени Войны в Заливе даже численность посольства сокращена менее чем до десяти человек. Однако продолжает существовать Суданский клуб, некогда открытый только для лиц британского происхождения и уроженцев стран Британского Содружества наций, ныне открывший свои двери для граждан всех стран ЕС. Он занимает виллу, находящуюся в центре города. В клубе есть бассейн, корты для сквоша, бледно-зеленая лужайка и членские взносы, ныне сократившиеся до 230 фунтов от 1000 и более фунтов в колониальные времена. Я встречаюсь там за ленчем с Аланом Вудраффом. Он занимает пост профессора медицины в университете Джубы. Алану семьдесят лет, и он три раза в неделю играет в теннис.

Разговор с ним вносит отрезвляющие коррективы в ностальгию со слезами на глазах, которую можно было бы почувствовать в отношении Британского Судана. Я спрашиваю его о том, каково здесь было во время Войны в Заливе, когда Судан принял сторону Саддама Хусейна, и в большинстве своем европейские страны посоветовали своим гражданам вернуться домой.

Воспоминания приводят профессора Вудраффа в хорошее настроение.

— Ну… Мне никто не мешал… я обедал в парадном зале!

Он говорит, что не ощущал никакой опасности для себя. Мириады политических проблем этой страны, и тот факт, что, по сути дела, как профессор и сам признает, он живет в условиях «военного положения», явно не беспокоит его.

Он утверждает, что за десять лет работы в тропиках не пропустил ни единого рабочего дня, поэтому я отодвигаю тарелку с сочными помидорами и луком подальше — насколько это позволено приличными манерами. Одно из первых условий выживания в тропиках требует избегать любого рода салатов. Обдумываю, не могут ли представлять проблему прочие пункты меню, включающие такие объекты, как яйца по-шотландски и «крученая рыба». Однако профессор успокаивает меня: все, что подано горячим из кухни клуба, можно есть без опаски. Крученая рыба?

— Отличная вещь; рыбные филейчики, закрученные и обжаренные в масле.

Полторы тысячи студентов возлюбленного профессором Вудраффом университета Джубы были недавно эвакуированы самолетами с юга страны, когда война сделала невозможным дальнейшее продолжение учебы, да и просто жизни. Профессор расхваливает своих студентов и говорит, что из суданцев получаются очень хорошие доктора. Однако нет денег, чтобы выпустить нужное число врачей. «Всемирная организация здравоохранения рекомендует, чтобы один врач приходился на каждую тысячу жителей, а в Судане, по моему мнению, один врач приходится на 10–12 тысяч человек».

После обеда, во многом вопреки здравому смыслу, я ввязываюсь в партию сквоша с Ноширом, работающим в Хартуме. Он явно привык к игре на жаре и потому проявляет полное понимание, когда после менее чем десяти минут игры я оказываюсь в состоянии полного коллапса.

— Сейчас здесь должно быть около 100°F, — утешает меня Ношир.

Май и июнь в Хартуме самые жаркие месяцы. Жена его однажды забыла в автомобиле куриные яйца, и, когда вернулась за ними, они оказались уже сваренными вкрутую.

Ему хорошо в Хартуме. Дети его посещают местную школу, и он рад тому, что им приходится учить арабский язык.

— Здесь хорошо, нет проблем с наркотиками, не сталкиваешься с бездумным насилием, семья держится вместе.

Выходя из Суданского клуба, я замечаю доску объявлений. На 4 октября назначен диско-буфет. Далее следует Международный день плавательных развлечений, Вечер европейской викторины и даже бал-маскарад по поводу Хэллоуина. Окружающий мир считает Хартум сонным центром разорванной войной и измученной голодом страны, находящейся на грани экономического коллапса, но для живущих здесь Ношира и профессора Вудраффа, худо или бедно, город этот является средоточием их вселенной. Для них и даже для меня, проведшего здесь всего половину недели, Хартум уже не кажется далеким, трудным, опасным. Это место, где мы находимся в данный момент. Это дом.

День 73: Хартум

До сих пор не появилось никаких признаков разрешения, необходимого нам для продолжения путешествия на юг. Коротаем время за посещением расположенного в пустыне верблюжьего рынка. Здесь со всей страны собрано огромное количество скота, сопровождаемого пастухами, прошедшими с животными сотни миль. Я спрашиваю о том, во что может обойтись приобретение верблюда — один владелец, в хорошем состоянии, с небольшим пробегом. Получаю ответ: 25 000 суданских фунтов, то есть 1000 фунтов стерлингов.

Омдурман. За покупкой верблюда

На пути домой мы попадаем в неприятную ситуацию. Мы остановились в одном из окружающих город безликих пустынных поселений. Сопровождающие нас устроители отправились покупать напитки. Бэзил снимает через окно прекрасную фигуру одетого суданца на фоне курящегося дымка. Камера его замечена, и двое или трое мужчин приближаются к автомобилю, с угрожающими жестами требуя пленку. Бэзил отказывается. Собирается толпа, атмосфера накаляется — как и сам день. В окна машины, в которой мы сидим, протягиваются руки, пальцы тычут в камеру. Кто-то кричит, чтобы мы не выходили наружу, — словно бы мы можем это сделать. Мы окружены, и люди барабанят кулаками по крыше. Весь шум поднят из-за того, что местным показалось, будто Бэзил фотографирует не стройную фигуру суданца, а кучу мусора на заднем плане. Проявляя изрядную ловкость рук, Бэзил отделывается от назойливого окружения, передавая кассету неэкспонированной пленки.

Заканчиваем день съемкой наименее провокационного из всех мыслимых объектов — точки, где встречаются воды Голубого и Белого Нила. Около нее покачивается на волнах стайка пеликанов. Различие в цвете воды очевидно: Белый Нил явным образом сер, а течение Голубого Нила, несомненно, отливает коричневым цветом.

Ложусь в постель под вопли разыгравшейся над городом очередной пыльной бури.

День 74: Из Хартума в Гедариф

В 5:00 меня будят. Разрешение прибыло еще накануне, в 23:00, и нам предстоит собраться и погрузиться в машины как можно скорее. Эритрейцы вернулись с тремя начищенными до блеска «лендкрузерами» фирмы «Тойота», багаж поедет на маленьком «Ниссане-патрол». Воду, еду, горючее и часть съемочного оборудования опытные руки привязывают к крыше, и в 7:30 мы отъезжаем.

После пустынной скачки из Атбары в Хартум наше продвижение в Гедариф, расположенный в 260 милях, проходит почти безоблачно. Мощные, хорошо подрессоренные машины скользят по посыпанному каменной крошкой шоссе. Это жизненно важная артерия снабжения для Судана, соединяющая столицу с Порт-Суданом, находящимся на берегу Красного моря.

Местность ровна, словно в Линкольншире, и широкие и зеленые каменистые поля по обе стороны дороги подкрепляют сравнение. Высокие минареты повсюду поднимаются над землей. Здесь есть и промышленность — фабрики по переработке хлопка, мукомольни, заводики расфасовывают медицинские препараты, глюкозу и стекло. Мимо проносится серый «Мерседес-500» с красной правительственной полосой, проскакивая буквально перед самым капотом приближающегося по встречной полосе грузовика.

В 10:20 утра бензин выплескивается на ветровое стекло, и нам приходится остановиться. С места сорвался карбюратор, и весь двигатель омыло драгоценным горючим. Потратив некоторое время на попытки прикрутить его к месту веревкой, наши эритрейцы решают, что необходим новый карбюратор. К счастью, мы находимся на подъезде к городу Эль-Хасахейса, и наш водитель Микеле уезжает за необходимым, а мы остаемся ждать его на бурой обгорелой обочине… За канавой тянется рядок кустов уши, плоды которой кажутся сочными и соблазнительными, но на самом деле смертельно ядовиты. Собирается стайка ребятишек — поглазеть на нас. Мое безграничное доверие к эритрейцам дает трещину.

12:30. Мы снова в пути. Совсем рядом с Гедарифом находится огромный лагерь беженцев, или «перемещенных лиц», вмещающий 22 000 эфиопов. Он находится здесь уже шестнадцать лет. Суданские власти вели благосклонную, но не совсем альтруистическую политику в отношении тех, кто боролся с правительством Менгисту, и подобные лагеря, в основном наполненные политическими беженцами, являлись центрами набора и подготовки солдат для сил тигре. Этот лагерь похож на небольшой городок, окруженный высоким забором, за которым выстроились длинные ряды круглых, крытых соломой хижин. Нас окружает многолюдная толпа. Я подозреваю, что подобные нашему визиты являются привычным развлечением посреди рутинной и скучной лагерной повседневности. Появление съемочной камеры также дает возможность поведать миру о своих скорбях и попросить помощи. Беженцы, на которых замечаю тенниски с надписями «Буря в пустыне» и «Рэмбо», рассказывают нам о том, что в лагере не хватает еды, что им приходится делать у суданцев самую грязную и тяжелую работу, чтобы заработать на пропитание, и что теперь, когда война окончилась, они хотят вернуться домой и ждут международного давления и помощи.

Самая тяжелая часть визита — отъезд. Трудно просто выехать из лагеря.

В Гедарифе мы останавливаемся в очередном правительственном рест-хаусе. Наши рассчитанные на несколько мест комнаты выходят на занавешенную от комаров веранду. Полы покрыты то и дело отстающим винилом, стены — голая штукатурка. Вентилятор есть, но не работает, есть и раковины — без воды. Безрадостное место. Перед ужином мы сидим с бокалами лимонада, не ощущая никакого уюта.

День 75: От Гедарифа до Канины

Будильник поднимает меня в 5:15. Выспался, невзирая на богатое шумовое сопровождение: собачий лай, крики петухов, невесть зачем поднявшихся в такую рань, кошачьи вопли, скрип сверчков и голоса муэдзинов. Словно бы кто-то ограбил Лабораторию звуковых эффектов ВВС и разом включил все африканские ленты. На рассвете даже свежо — 80°F (26°C), что приятным образом контрастирует с духотой и клаустрофобией ночи. Завтрака не будет, поэтому, подбодрив себя спором по поводу оплаты счета, рассаживаемся по машинам, в которых ночевали наши эритрейские водители, и направляемся к границе. По дороге придется устроить еще один пикник с тунцом от Сейнсбери.

Обозреваю карту из путеводителя Michelin (Северо-Восточная Африка и Аравия), отмечаю, что дорога до Галлабата действительно существует, но помечена синим пунктиром. Из информации к карте следует, что таким образом помечаются «дороги, не проходимые в дождливый сезон». Дождливый сезон, даже запоздавший, уже миновал, однако его последствия до сих пор смущают наших эритрейских сопровождающих.

Мы находимся всего в 96 милях от границы и при удаче можем к вечеру прибыть в Гондэр в Эфиопии.

По прошествии пятнадцати минут появляется первый зловещий признак, что все может обстоять не настолько просто. Мы подъезжаем к перекрестку в центре Гедарифа. В городе полно народа, люди покупают хлеб, продают вареные кукурузные початки или просто болтаются без дела. Вокруг машин собирается группа любопытных оборванцев, они заглядывают внутрь. Обыкновенно мы или выходим сами, или опускаем окна, но сегодня утром нам необходимо ехать. Вместо нас консультируются, куда-то показывают и спорят водители. Вполне очевидно, что они заблудились. По прошествии нескольких минут они садятся назад и с явным неудовольствием разворачивают машины в обратную сторону.

Сельскохозяйственные районы Судана часто страдают от засухи

Мы едем по грунтовой дороге, на размягчившейся почве которой идущие от границы грузовики уже оставили свои колеи. Именно здесь водители отрабатывают собственную плату. Им приходится читать неровную дорогу перед машиной, проводить ее по колеям, едва не чертя по земле днищем. Водителю надлежит сочетать решительность с деликатностью — стенки постепенно твердеющей глины местами едва толще яичной скорлупы.

Как нередко случается в Африке, посреди неведомой дали вдруг обнаруживается пешеход, и Микеле дважды останавливается, чтобы подвезти сперва женщину с дочерью, а потом фермера, которого зовут Ибрагимом. Он как раз направлялся к собственному полю в деревне Дока. У него двадцать коров, кроме того, он выращивает сим-сим, то есть кунжут. На нем безупречно белая джеллаба, опрятная кружевная такая, и он затевает с Микеле громкий спор о вере. Араб выступает против христианина.

Проведя в машине почти шесть часов, мы добираемся до того места, куда шел Ибрагим. На прощание он наделяет нас пророчеством: с его точки зрения, до Галлабата до темноты нам не добраться. Водитель со смехом отмахивается, однако предположение это рождает нелегкий вопрос. Транспорт, которым нас повезут по Эфиопии, должен вечером ожидать нас возле границы, и мы никак не можем предупредить тамошних устроителей о возможных неполадках.

Мы едем быстрее, чем тому способствует более твердая дорога между ржавых железных остовов деревни.

И тут мы поворачиваем не в ту сторону. Знаков на дороге нет, а у эритрейцев нет карты. Наконец мы находим некое подобие сухого речного русла. Мы едем вперед, «нисан» увязает, и Микеле приходится вытаскивать его. Увязает Микеле, и на сей раз вытаскивает его «нисан».

Ландшафт меняется, превращаясь из полупустыни в саванну. Доминируют акации. Люди в деревне, где мы останавливаемся, чтобы долить воды в радиаторы, также переменились. Здесь меньше джеллаб, больше цветных одеяний и тканей, а также браслетов, ожерелий и прочей причудливой бижутерии.

Колея теперь настолько усыпана ямами и промоинами, что нашим водителям приходится искать более сухие и менее изъезженные участки по обеим сторонам русла. Менее изъезжены они потому, что там растут посевы, и, когда мы проезжаем по ним, приминая маис и кунжут, я стараюсь не думать о тех обидных словах, которые скажут потом о нас местные жители.

По мере того как опускается солнце, краски окружающей нас страны делаются все более прекрасными. Чернота почвы контрастирует с бледно-лимонной листвой и сверкающей ржавчиной коры эвкалиптов.

В те моменты, когда наши водители не вытаскивают друг друга из грязи, они расспрашивают всякого мимохожего… малых детей, старух с вязанками хвороста, юных девиц — со все возрастающим отчаянием:

— Галлабат… где Галлабат?

Тянемся дальше. Один из «лендкрузеров» серьезно поврежден — у него лопнула подвеска. Приходится разгружаться и перераспределять багаж по другим и так уже загруженным машинам. Вокруг тьма кромешная. И пока мы занимаемся этим делом, из кустов появляются три фигуры. Первым идет маленький мальчик со свечой в руках. За спиной его горизонт тут же озаряется вспышкой молнии. Мы устали, испачкались, отсидели зады — но в мгновении этом кроется нечто незабываемое.

После тринадцатичасовой езды мы оказываемся в крохотном селении. Уличного света не предусмотрено, вокруг только едва освещенные хижины и собаки, рыщущие возле вонючего ручейка. Нам говорят, что это деревня Канина, и, поскольку она находится недалеко от границы, в ней есть полицейский пост. В полиции нам сообщают, что продолжать наше путешествие ночью крайне опасно, и предлагают остаться ночевать в пристройке на территории участка. Они составляют вместе постели, и при свете масляных ламп и ручных фонарей мы собираем на скорую руку трапезу из сырной намазки, прессованной курятины и прочих скользких, извлеченных из консервных банок продуктов. «Ванную комнату» заменяет большой горшок с водой, стоящий на глинобитном полу в одном из углов пристройки.

День 76: Из Канины в Шеди

Дневной хор в Канине не затихает всю ночь. Никогда мне еще не приводилось слышать такой симфонии хрюканья, ворчанья, мычанья, уханья, воя, лая и гогота. При дневном свете деревня вполне зелена и мила, поодаль от крытых соломой конических хижин в низинке стоят более фундаментальные сооружения, крытые ржавым железом.

Мы снова намереваемся выехать так рано, насколько это окажется возможным, и остановиться позавтракать лишь после того, как обретем твердую почву под ногами. Получить точную информацию, как и прежде, не удается, но говорят, что Галлабат находится не более чем в 30 км отсюда.

Мы выезжаем в 5:50, как раз перед восходом. Пыль и дорожная грязь покрывают все вокруг — наши тела, одежду, сумки, постели. Еще сорок восемь часов назад блиставшие безупречной чистотой «лендкрузеры» не узнать под коркой грязи.

Эритрейские водители, потрудившиеся вчера куда более основательно, чем мы сами, утром получают частичную реабилитацию. После вчерашних свободных блужданий они выработали систему, сводящуюся скорее к последовательному передвижению, чем к хаотичным гонкам. Ведущий водитель выезжает вперед и инспектирует маршрут, а потом возвращается назад и дает указания. Проблема, однако, остается фундаментальной. До Галлабата нет никакой дороги. До него нет даже непрерывной колеи. Любую колею, которая могла бы остаться на земле, прячет под собой сгущающийся ковер невысоких деревьев и подлеска. Темная тень эфиопских нагорий по-прежнему скрывается в мутной дали.

Мы продолжаем поиски, взрывая поля кукурузы и проса, скользя и дергаясь среди рытвин, оставленных в грязи автомобилями, куда более крупными, чем наши. Хотя Микеле и его люди отважно преодолевают гребни, переходя на полный привод и бросаясь вперед на полном газу, звука и решимости больше, чем действительного передвижения. Докучливые запахи перегретой резины и свежевспаханной земли лишь подчеркивают тот факт, что мы находимся не там где надо и что автомобили наши не соответствуют состоянию дороги. Не только земля становится все более липкой, но деревья тянутся к нам через окна, а когда я в очередной раз помогаю выталкивать «лендкрузер» из лужи, терновый куст пытается не пустить меня с автомобилем вперед. Я выдерживаю нападение, но мои брюки рвутся как бумага.

За прошедшие четыре часа к десяти утра мы продвинулись на семь с половиной миль. Идет четвертый день нашего пребывания в Судане, и страна все более и более не хочет расставаться с нами.

Полицейский эскорт, приданный нам властями в Канине, теперь полностью развалился. Пока они стараются приладить обратно трубку к радиатору, нас догоняет армейский взвод, настаивая на том, чтобы мы взяли вооруженное сопровождение до границы. Они говорят, что остатки разбитой недавно армии Менгисту бродят по холмам и «живут своим умом». Теперь к нашей собственной аварийной машине присоединяется раздолбанный полицейский эскорт и пару солдат приходится пристраивать в уже и без того перегруженные машины нашего конвоя.

Через час, около полудня, окрестности становятся более живописными, и мы останавливаемся, чтобы Найджел мог взобраться на холм и поснимать. Солдаты немедленно приходят в волнение и приказывают ему вернуться. Один из них — тот, который путешествует вместе с Анжелой и Патти, — рассказал им, что на этих высотах полно вооруженных людей, которые без колебаний нажмут на спусковой крючок.

Мы снова втискиваемся в автомобили лишь для того, чтобы за ближайшим поворотом наткнуться на перевернутый грузовик, возле которого на подобии дороги разбросаны мешки с солью. Он оказывается первым признаком идущего на север конвоя, задержавшего нас на месте более чем на час, пока мимо ковыляли сорок или пятьдесят грузовиков и тракторов с прицепами. Эти раскачивающиеся и перегруженные старые «остины» и «бедфорды», везущие на себе, помимо груза, пять-шесть вооруженных людей, легко справляются с подобной дорогой, но мне жалко Микеле, со злостью глядящего на оставляемые ими глубокие колеи, по которым нашим водителям придется возвращаться обратно.

В 15:00, преодолев за девять часов 14 миль, из деревьев въезжаем в скопление армейских палаток на холме. Внизу, под нами, вожделенный Галлабат.

Подобно Вади-Хальфа городок этот способен предложить взгляду куда меньше, чем предполагает его часто упоминаемое имя. Но для нас Галлабат и его эфиопский собрат Метемма, находящийся на другой стороне узкой долинки, являют собой некое подобие земли обетованной и обозначают завершение самого тяжелого участка пути, после того как мы оставили полюс.

Наш потрепанный конвой скатывается с горки к собранию крытых соломой хижин и толпе людей, собравшихся возле неопрятного с виду здания с надписью «Таможня Демократической Республики Судан». Все выглядит незнакомым и потенциально опасным, но, к нашему немыслимому облегчению, нас встречают наши эфиопские партнеры — журналист Грэм Хэнкок и Сантха Файа, малайзийский фотограф, долгое время проживший в стране. Они приносят нам добрую весть: мы уже пропущены через суданскую таможню, а на эфиопской стороне таможни не будет до Аддис-Абебы.

Суданско-эфиопская граница представляет собой стоячий ручей, через который перекинут недавно построенный бетонный мост. Меня ничуть не удивляет, когда Грэм говорит мне о том, что мы прибыли в область, где можно с высокой вероятностью основательно заразиться малярией. Я иду сквозь толпу, мимо осликов, грузовиков, любопытных лиц и вступаю на территорию Эфиопии, где пользуются не григорианским, а юлианским календарем[37], и потому здесь 1984 г., а месяц, кажется, январь.

Пока кладь нашу перегружают на новый комплект «лендкрузеров», я блаженствую за пивом — первым после Асуана за последние более чем две недели. Оно немногим холоднее моего разгоряченного тела, но все равно великолепно. Поскольку время близится к концу дня, нам советуют не пытаться добраться до Гондэра, поскольку дорога проходит через бандитскую территорию. Мы остаемся на ночь в деревне, удаленной от границы примерно на 25 миль. Не думаю, что мне или моим спутникам было важно, где ночевать, лишь бы была удобной кровать и имелось немного горячей воды. В Шеди их нет. Условия ночлега кажутся странными даже при свете свечи, в такой бедной обстановке нам еще не приходилось останавливаться. В мою комнату приходится попадать через тускло освещенный бар, не только испускающий запахи хлева, но и внешне похожий на него. В середине его сидят возле очага люди, а по бокам находятся комнатки, похожие на примитивные стойла. У моей каморки утоптанный земляной пол и плетеные с обмазкой перегородки. Еще есть ржавая железная дверь и потолок. Хозяйка приносит мне кресло и пару камней, чтобы подложить под ножки кровати. Пока я распаковываюсь, тараканы и жуки бросаются врассыпную от луча фонаря. Электрический свет поверг бы всех в полный ужас.

Этот «отель», в котором остановились только мы с Бэзилом, тем не менее куда более роскошен, чем прочие, по простой причине — в нем есть душ. Он состоит из пластмассового бака и сливного вентиля, который надо дергать за проволоку. Поток холодной воды повергает меня в небесное блаженство.

Перед сном основательно подкрепляюсь тушенкой Fray Bentos, печеньем Garibaldi и эфиопским пивом.

Эфиопия

День 77: Из Шеди Гондэг

Я долго не могу уснуть. Плотно завернувшись во вкладыш спального мешка, укрывшись им с ног до головы, я никак не могу примириться с кислым запахом, исходящим от липкой и грубой ткани матраса, сонмищем обитающих в нем насекомых и присутствием чужих тел за хлипкой, обмазанной глиной перегородкой. От защитного кокона мне становится жарко, и я распахиваю дверь, чтобы впустить внутрь толику воздуха. Потом я задремываю и просыпаюсь, обнаруживая над собой чью-то физиономию, мгновение спустя дверь захлопывается. Я снова задремываю и просыпаюсь на сей раз от совершенно нечеловеческого, сильного звука, похожего на вопль потрясенного кошмаром осла. Мне никогда еще не приводилось вставать в 5:15 с большей охотой. Плещу себе на лицо немного воды из бутылки и на цыпочках иду к двери, которая оказывается запертой снаружи. К счастью, удается без труда докричаться до Бэзила. Собравшись под еще не совсем просветлевшим небом, мы обмениваемся впечатлениями о пребывании в этой самой экзотической из гостиниц. В комнате Анжелы находился вооруженный охранник, хотя и не всю ночь, уверяет она, а стальные нервы Найджела лопнули, когда перед самым рассветом на его кровать запрыгнул кот.

Мы отправляемся в Гондэр перед рассветом. Дороги в Эфиопии прямее и лучше, чем в Судане, однако русла рек еще не просохли и их приходится преодолевать с большей осторожностью.

Я еду вместе с Грэмом, наполняющим мою голову историей и политикой страны, а за окном разворачивается пейзаж, напоминающий границу с Уэльсом. Он говорит, что сейчас самое удачное время для посещения Эфиопии, охваченной эйфорией после падения правительства Менгисту и после дождей, покрывших всю страну свежей зеленью.

Эфиопское приграничье. За чаем с солдатами

Полковник Менгисту правил страной шестнадцать лет после смещения императора Хайле Селассие. При Менгисту бедность и коррупция шествовали рука об руку с тоталитаризмом и неуместной просоветской политикой. Эритрейцы выступили против него, потому что захотели независимости для себя, а тигре — потому что захотели политических перемен в Эфиопии. В конечном счете народная армия находящегося на северо-востоке региона Тигре стала ведущей силой Эфиопского народного революционно-демократического фронта, прокатившегося по всей стране и заставившего Менгисту бежать в Зимбабве всего четыре месяца назад. Главой нового правительства сделался тридцатипятилетний Мелес Зенави. По словам Грэма, эта революция очень молода. «Молодые люди в возрасте от шестнадцати до тридцати лет за последние шесть месяцев полностью изменили лицо этой страны».

Солдаты, путешествующие вместе с нами в качестве охраны, состоят в добровольной армии, получающей плату только сигаретами, пропитанием и жильем. Эмблемы на их рубахах выведены от руки, они носят обрезанные джинсы и вооружены «Калашниковыми» — АК-47. Ребятам этим всего по пятнадцать-шестнадцать лет.

За окнами автомобиля появляется едва ли не альпийский пейзаж. Зеленые луга усыпаны недолговечными, но ослепительно-желтыми цветками, носящими имя «маскаль» и являющимися национальной эмблемой. Порхают бабочки и ткачики, золотые с зеленью и ярко-красные. Посреди высокой травы брошенный танк советского производства. Вокруг идиллия, но после войны нередки нападения на автомашины, и сопровождающий нас солдат снимает автомат с предохранителя и выставляет ствол в окно, внимательно оглядывая горы.

Останавливаемся в деревне, чтобы подкрепиться. Покупаем себе чай, а наша охрана, усевшись, переговаривается с коллегами. Интересно, что в поведении этих парней не обнаруживается бравады, агрессии, желания выделиться на окружающем фоне. Они сидят с серьезным видом, словно бы ответственность, лежащая на плечах освободителей, преждевременно сделала их взрослыми.

Но война связана и с жертвами. Здешние дети уже несколько лет не ходят в школу. Многие из них обнаруживают самую прискорбную худобу. Головы их часто выбриты, что в сочетании с заострившимися личиками и огромными глазами приводит на память жертвы концлагерей. И все это на фоне вполне швейцарского пейзажа.

Грэм усматривает причины для оптимизма.

— Прежние правительственные структуры были основаны на тотальном контроле над всей страной, свои представители у них имелись в каждой деревне. Соседи поощрялись к слежке друг за другом. Целью восстания было избавление от всего этого. Люди теперь на каждом уровне ощущают себя более свободными, чем прежде.

К середине дня мы въезжаем в деревню Эйкел. Под высокой неуклюжей металлической аркой — лозунги «Вся власть народу» и «Эфиопия будет страной тяжелой промышленности». Под ними нас окружает группа несчастных и бедных ребятишек. Они кричат, протягивая к нам пустые ладошки за подаянием. Я даю одному из них пачку влажных салфеток, которые мы держим при себе, и жестами показываю, что именно с ними надо делать. Когда мы отъезжаем по прошествии двадцати минут, он все еще трет свою физиономию.

За Эйкелем по широкому горному плато нас ведет каменистая колея. Грохочет гром, надвигается туча; наконец небеса разверзаются, и на нас сыплется град размером с хорошие виноградины. Видеть эти льдинки вокруг вдвойне странно, с учетом того, что лишь двадцать четыре часа назад мы покинули жаркий Судан.

Потоп удивительным образом освежает нас и окрестности, и, когда облака удаляются и пробивается солнце, мы оказываемся на окраине Гондэра. Намеченное трехдневное путешествие превратилось в четыре трудных дня, потребовавших пребывания в автомобиле по пятнадцать часов, и все мы устали, испачкались и мечтаем хоть о каком-то комфорте. Въезжать в этот крупный город, расположенный в 7000 фугах над уровнем моря и в течение 200 лет являвшийся столицей Эфиопии, нам приходится, пропуская толпу мужчин, явно находящихся в худшем чем мы состоянии. Они безрадостно спускаются вниз с жестянками или пластиковыми канистрами. Очевидно, это люди из стоявшего в Гондэре 70-тысячного корпуса правительственных войск, сдавшегося ЭНРДФ без какого-то сопротивления. Решать, что с ними делать, приходится новой администрации, и это действительно проблема, так как Менгисту держал под ружьем одну из самых больших в Африке армий. По оценкам, от 400 000 до 500 000 его людей еще находятся под арестом, а двум миллионам их близких приходится терпеть лишения.

Отель «Гохар» броско расположен на обрыве, господствующем над городом, окруженным горной панорамой. Нам еще не приходилось бывать в подобном месте. Отель, построенный для приема так и не приехавших сюда туристов, соединяет в себе музей, хранилище произведений местных художников и ремесленников с интересно оформленными местами общего пользования и пристойно укомплектованным баром.

На двери моей комнаты объявление несколько зловещего толка: «Room Service. Express snakes available at all times»[38].

Если не считать опасностей, которые олицетворяют собой экспресс-змеи, к основным достоинствам отеля «Гохар» следует отнести электрическое освещение, горячую воду (включаемую вечером на целый час) и свежую постель. Довольно прохладно, и я ежусь под двумя одеялами.

День 78. Из Гондэра до Бахир-Дара

Прохладное утро. Туман окутывает горные хребты,кроме, быть может, высочайших вершин и гребней. Помимо нас в отеле находится лишь пара сотрудников миссии Красного Креста и десять солдат ЭНРДФ, расквартированных в свободном от оплаты крыле. В фойе обнаруживаются свидетельства мертворожденной попытки привлечь сюда туристов. «Эфиопия — тринадцать месяцев солнечного света» — гласит один из плакатов, обыгрывая разницу в календаре. Другой постер рекламирует красоты расположенных неподалеку гор Сымен: «Величественная крыша Африки — зубастые вершины одна за одной уходят к бесконечному горизонту. Милые пасторали, пастухи со своими стадами, ковры альпийских цветов».

Жители эфиопских нагорий

Спускаемся вниз, к центру города. Лучше он выглядит издалека. Под живописными лоскутьями красных и серых крыш находятся улицы, полные униженных и обобранных людей. Такого простого, разумного и дешевого одеяния как джеллаба здесь почти не встретишь, отчасти из-за климата, а отчасти потому, что лишь 15 из 45 млн человек, составляющих население страны, являются мусульманами. Здесь носят то, что удалось раздобыть. Одна маленькая девочка одета как будто бы в ночную рубашонку, другая щеголяет в рваном вязаном свитере. Обувь есть у некоторых, но не у всех. Едой торгуют возле сточных ям, в которых нетрудно увидеть источник болезней. Скоро к нам прибивается стайка детишек, хотя некоторые из пожилых людей пытаются отогнать их, швыряя мелкие камушки. Дети нездоровы, у всех надутые животы и болячки на лицах, обсиженные мухами. Они невозмутимо наблюдают за нами круглыми выпуклыми глазами. Двое ребят побойчее пытаются заинтересовать нас упаковками из американских полевых рационов, нашедших сюда путь после Войны в Заливе. Мне предлагают подвергнутые сублимационной сушке «Вишневый пирог с орехами», «Рулеты Тутси», «Томаты в панировке» и «Фрикадельки из говядины с рисом» в одинаковых серых пакетиках.

Один из мальчишек, Мохаммед Нуру, хорошо говорит по-английски. В его семье семеро детей. Крупные семьи обыкновенны в беднейших регионах Африки, поскольку предоставляют экономическое преимущество — семейную рабочую силу. Мальчик этот терял на войне друзей и близких. Он мусульманин, но среди его друзей много христиан: обе религии здесь превосходно ладят.

Английский язык здесь преподают в школах в качестве иностранного языка, и Мохаммед слушает передачи ВВС World Service, в том числе о футболе. Любимой командой его является «Манчестер юнайтед», но я пытаюсь ориентировать его в правильном направлении.

Единственное, что имеется в Гондэре в избытке, — это швейные машины. Вереница швей тянется вверх по склону холма, и все они кажутся занятыми. Я прихватил с собой собственные брюки, жестоко пострадавшие при выезде из Судана, и буквально за полторы минуты строчки на педальной машинке мастер возвращает им здравие.

Чтобы как-то оторваться от безжалостного давления торга, мы с Грэмом удаляемся смотреть на сложенные из камня замки Гондэра. Первый был построен императором Фасилидасом в 1635 г., когда Гондэр сделался столицей благодаря распространившемуся в ту пору суеверию, требовавшему, чтобы название столицы начиналось с буквы «Г». Пятеро наследовавших ему императоров строили свои замки по соседству. Своеобразие этих темных башен имеет много общего с интересной историей Эфиопии. В Африке (и не только) нет другой прямой линии властителей, правившей на протяжении сорока пяти поколений, и, хотя эти укрепленные дворцы обнаруживают несомненное европейское влияние, Эфиопия никогда не была колонизирована. Любопытна связь с евреями. Грэм является автором хорошо разработанной теории, утверждающей, что ковчег Завета находится в этой стране, в расположенном не столь уж далеко отсюда храме, и только что завершил книгу о своем открытии[39].

В одном из уголков территории находится клетка со львом — первым, которого я увидел в Африке. Зовут этого льва Тафара, прежде он принадлежал Хайле Селассие, последнему императору. Селассие скончался в 1975-м, через год после того, как его сместил с престола Менгисту; вместе с ним умерла и императорская Эфиопия. Лев Тафара, бывший прежде ее символом, теперь является докукой едва ли не для всех. Клетка его невелика, и он, не зная устали, бродит по ней в обществе одних только мух. На спине и ногах его видны открытые раны. Прежде у него был партнер, который давно умер. Теперь ему уже двадцать лет, и остается только надеяться, что благородному зверю не придется долго терпеть подобное унижение.

Мы оставляем Гондэр в сгущающейся тьме и скоро оказываемся в самой сердцевине жуткой грозы, самой длинной и впечатляющей среди всех, которые я видел. Потоки воды захлестывают машины, и в течение более чем двух часов линейные молнии и зарницы рвут и полосуют небо. Вспышки временами выхватывают из тьмы впечатляющие своими очертаниями скалы и брошенные у дороги танки, вмороженные в негатив интенсивностью мгновенной вспышки. Иногда они освещают мой беззащитный чемодан, едущий на крыше первого автомобиля. Подобного рода проверки живописует коммерческая реклама.

В десять часов вечера мы приезжаем в город Бахир-Дар, расположенный в 110 милях от Гондэра, спустившись по дороге на целых 2000 футов. Дождь прекратился. Гроза миновала. Дорога перегорожена цепью, и после короткого ожидания сонный солдат, укутанный в розовое одеяло, но с винтовкой на плече, появляется у машин и принимается разглядывать наш «аусвайс». По лицу его видно, что он не понимает из написанного даже строчки. Солдат долго разглядывает бумагу, потом смотрит на нас, зевает во весь рот и жестом разрешает нам ехать.

Мой чемодан не выдержал натиска стихий. Совместное воздействие красной пыли и ливня придало некоторым из моих рубашек интересный оттенок.

День 79: Бахир-Дар

Наш отель смотрится в серые воды озера Тана, считающегося истоком Голубого Нила. Почти месяц пробирались мы вверх по течению реки из Каира. В садах, спускающихся к воде, полно гибискусов и пуансеттий, а над подходом к гостинице доминирует цветущая эвфорбия, дерево, похожее на кубок, а заодно и на гигантский кактус.

Мы собираемся в девять утра сделать вылазку к водопадам Голубого Нила, или к водопадам Тиссисат («Курящаяся вода»), как их называют местные жители.

За городом над полем лениво поднимается на крыло пара аистов, отлетая подальше от полей и от оживленной дороги, на которой полно людей, несущих связки хвороста в город. Трудно определить возраст этих жилистых фигур, бредущих на ногах, столь же тонких, как палки, слагающие их вязанки.

Водопады Голубого Нила, Эфиопия

Голубой Нил берет начало из озера Тана. Сток из озера зарегулирован плотиной с гидроэлектростанцией у города Бахир-Дар

В деревне Тиссабей, расположенной в 18 милях от Бахир-Дара, нам пришлось оставить автомобили и пройти последнюю милю до водопадов пешком. Однако в одиночестве остаться нам не суждено. Как только машины наши останавливаются на месте, к нам несется толпа жестикулирующих и орущих юношей. Все они хотят быть нашими проводниками. Они пользуются следующей методой: суют нам в руки длинные палки, и как только кто-нибудь из нас сжимает ее, с видом собственника останавливаются рядом. После жаркой и утомительной дискуссии мы выбираем группу проводников и носильщиков и отправляемся в поле по трудной каменистой тропе. Моими «проводниками» оказываются двадцатипятилетний Тадессе и Тафесе, на пару лет моложе его, а я — их «иностранец».

— Это наш иностранец! — кричат они всякому, кто пытается втиснуться между нами, и заботливо обращаются ко мне: — Ну как вы там? Отлично?..

При всех носильщиках, несущих наше съемочное оборудование, и при моей турецкой соломенной шляпе шествие наше, по всей видимости, напоминает традиционное изображение Великого Белого путешественника со свитой. Мы пересекаем живописный каменный мост из четырех арок.

— Мост построили португальцы, — сообщает мне Тадессе, за несколько секунд до того, как Тафесе сообщает мне то же самое, — раствор делали из песка и яичного белка…

— Из яичного белка и песка, — подтверждает Тафесе.

Становится жарко и все более влажно, и мы после сорокапятиминутного перехода взбираемся на длинный зеленый склон, переваливаем через гребень холма и оказываемся перед одним из величайших природных зрелищ. Это центральный каскад из трех видимых глазу. Вниз рушится огромный поток, каскад имеет такую массу, что кажется, будто обрушивается вниз вся земля. Непрерывный подземный грохот сотрясает почву под ногами. Местные жители говорят, что они никогда еще не видели этот водопад настолько полноводным.

Я замечаю обращенный к себе вопросительный взор Тадессе:

— И как он вам? Нравится?..

— Конечно, нравится… величественный, потрясающий, ошеломляющий.

— Значит… нравится.

Радуга висит над ущельем, а лежащие под нами утесы покрыты тропическими джунглями, миниатюрной экосистемой, порожденной клубящимися облаками водяной пыли. Побывавший в этих краях в 1780-х гг. путешественник Джеймс Брюс назвал открывшееся ему зрелище «ошеломляющим». Он считал себя первым белым человеком, увидевшим водопады, однако притязания его оспаривали двое священников. В 1965 г. здесь побывала королева Елизавета, для которой возвели специальную наблюдательную платформу. Сегодня от тридцатифутового перепада нас не отделяет ничего кроме скользкой травы. Патти едва не улетает вниз, утянув за собой большинство проводников.

14:15. Во время обеда в ресторане «Источник жизни» от широкой панели окна доносится резкий треск Мы невольно прячем головы, однако все цело. В стекло врезалась огромная птица-носорог, в оглушенном виде она свалилась в патио и лежит там, трепеща крыльями. Наконец она отлетает прочь, но только до воды. Сантха и один из официантов выбегают из ресторана и пытаются помочь птице, которая отбивается клювом от непрошеных помощников.

Небо над озером темнеет, похоже, что надвигается гроза — третья за три дня нашего пребывания в Эфиопии. Однако сборщики хвороста все еще плавают по озеру в своих узких папирусных лодчонках. С помощью этих хрупких, почти нематериальных суденышек осуществляется связь между находящимися на озере островками, на которых расположено около десятка монастырей. В некоторые из них впускают только мужчин; другие полностью отрезаны от внешнего мира.

Гроза так и не доходит до нас, однако низкие темные облака делают озеро Тана еще более таинственным и полным загадок.

День 80: Из Бахир-Дара до Аддис-Абебы

Шесть раз за последние семь дней нам приходилось вставать до рассвета, обычно для того, чтобы воспользоваться наиболее прохладным временем дня. Сегодня мы встаем рано, потому что нам предстоит долгая езда, если мы собираемся достичь Аддис-Абебы в соответствии с графиком. Столица находится в 300 милях отсюда, и мы идем на риск, пользуясь на первых 160 милях боковой дорогой, чтобы избежать загруженного грузовиками шоссе. На карте в моем путеводителе Michelin первая часть нашего путешествия выделена желтыми и белыми полосами, элегантно, но в общем-то без особой помощи отмечающими «дорогу, считающуюся непрактичной в плохую погоду». Поговаривают еще, что мост на ней обрушился, так что нас ждет приключение.

Выезжаем в 6:45 в приподнятом настроении, но к энтузиазму, вызванному перспективой нового большого шага на нашем пути, примешивается озабоченность. Если мы сумеем к вечеру добраться до Аддис-Абебы, то окажемся менее чем в 1000 миль от экватора, отделенного от нас длинными и прямыми дорогами.

На первом же контрольном пункте мы спрашиваем у солдата в ботинках, но без шнурков, слышал ли он что-нибудь об обрушившемся мосте. Солдат отрицательно качает головой. Еще через милю наш водитель Сайем останавливается и начинает спор со своими коллегами о горючем. Бензин в Эфиопии строго дозирован, его нельзя приобрести без купонов и соответствующих разрешений. Сайема беспокоит тот факт, что в гаражах, которые окажутся на нашем пути по объездной дороге, никто не будет знать о наших разрешениях. Учитывая все дорожные неприятности, случившиеся с нашим транспортом по пути из Хартума, у него есть все основания для беспокойства, но расчеты произведены, и мы вновь пускаемся в путь. Однако останавливаемся буквально уже через несколько ярдов: на сей раз, чтобы расспросить водителя встречного автобуса о состоянии подозреваемого моста. Все заканчивается улыбками — дорога вполне проходима.

Оставив позади селения, мы оказываемся посреди прекрасного аркадийского пейзажа — зеленых террасных полей, мимо которых по долине прокладывает свой извилистый путь река, стремящаяся к скалистым горам, наполовину укрытым дымкой.

Здесь царит какая-то палочная культура. У всех, кто попадается нам навстречу, в руках палки — для отдыха, защиты… наконец, для того чтобы пасти овец, коз и коров, постоянно куда-то идущих по дороге. Далекий силуэт пастуха, идущего, положив палку на плечи, можно назвать символом скотоводческой Африки.

В деревнях на главных улицах всегда многолюдно. Там истинное столпотворение и суета — мужчины, женщины, дети, ослы и собаки, и нашему водителю приходится изо всех сил гудеть, направляя машину в самую гущу. К югу от Моты, где шестилетняя оккупация страны войсками Муссолини оставила свой след в виде нескольких пузатых и абсолютно неуместных здесь общественных зданий в европейском стиле, мы взбираемся на широкое, заросшее травой плато, над которым далекие горы поднимаются к отметке 12 000 футов (3600 м). Шоколадного цвета ручьи уносят отсюда некую часть многомиллиардного, если мерить в тоннах, запаса богатых почв Эфиопии, которым отныне суждено заканчивать свой путь за Асуанской плотиной, заиливая пустынные воды озера Насер. На этом плато сложенные из дерева и крытые соломой домики часто окружены возведенной без раствора из аккуратно обтесанного камня стеной, однако жители деревень крайне бедны. Скудная одежда латается и штопается. Брюки занашиваются до лохмотьев, ботинки — до дыр. Здесь незаметно даже тех грузовичков-пикапов и тракторов, которые можно было встретить в беднейших областях Судана. Грэм видит объяснение этому факту в нежелании иностранцев вкладывать средства в экономику страны. При коммунистическом режиме Менгисту величина зарубежной экономической помощи в расчете на душу населения была минимальной среди всех слаборазвитых стран мира. Реальную помощь стране могут предоставить только долгосрочные, но никак не краткосрочные капиталовложения, да и те иногда обставлены таким количеством условий и выплат задолженностей, что неспособны принести какой-либо реальной пользы.

Мы добираемся до пересечения с основной дорогой на Аддис-Абебу после шести часов ничем не прерываемой, хотя и тряской езды и уже скоро движемся мимо лоскутного одеяла из зеленых и желтых полей в ущелье Голубого Нила, которое текущая на юг река прорезала на целую милю в скалистом массиве, прежде чем неторопливо повернуть на запад и на север — в Судан.

Высокие стены красного песчаника дышат теплом, становится жарко. Когда мы останавливаемся, чтобы перекусить возле ленивого водопада, мой термометр показывает 100 Т, и прохладный и свежий воздух высокогорья превращается в счастливое воспоминание. Мы вновь погружаемся в истребление запасов арахисового масла и печений, но уже не в одиночестве. Откуда-то сверху над нами доносятся тонкие, почти человеческие крики, и на каменном гребне появляется оливковый бабуин. Грэм говорит, что в Эфиопии теперь осталось совсем немного диких животных. На дне ущелья однопролетный стальной мост висит над Голубым Нилом, над его быстрыми и грязными водами. Этот мост, при том что он является жизненно важным звеном, соединяющим юг и север страны, никогда еще не попадал на пленку. При Селассие и Менгисту такое было просто немыслимо. И лишь благодаря везению, приведшему нас в эту страну сразу после освобождения, вместо враждебности и секретности нас встречают с интересом и желанием сотрудничать. Армия ЭНРДФ, похоже, настолько уверена в своих достижениях, что не нуждается ни в каких угрожающих и устрашающих позах; уникальное явление в нашем мире — армия, которая улыбается.

В полной мере воспользовавшись ее сотрудничеством, мы переезжаем через мост целых четыре раза. Солдаты усмехаются, глядя на то, как мы раз за разом повторяем одни и те же действия.

Около трех часов дня мы едем вверх по крутым поворотам к южной части ущелья и бросаем последний взгляд на Нил, две с половиной тысячи миль ведший нас по Африке. За горами, за Аддис-Абебой мы воспользуемся другим естественным природным ориентиром — Великой рифтовой долиной, которая приведет нас еще дальше на юг, в самое сердце континента.

Возле столицы поверхность дороги все в большей степени покрывают ямы и выбоины, ставшие следствием колоссальных перемещений войск в последние месяцы войны. По сторонам дороги брошена уйма всякой техники — транспортные машины пехоты, бронированные автомобили и танки. На фоне темнеющего за ними неба и молний, вновь полосующих западный горизонт, они образуют собой воистину апокалиптическую картину, и выскочившая на дорогу перед нами гиена только добавляет ей выразительности.

Полностью темнеет, и после восьми вечера мы замечаем перед собой огни столицы. Наши водители потратили на дорогу тринадцать часов, показав истинное достижение на поврежденных и темных дорогах.

Последнее пересеченное нами плато находилось на высоте 10 000 футов (примерно 3000 м) и Аддис-Абеба с ее 8000 футов (2400 м) является одной из самых высоких столиц мира.

Впервые на территории Эфиопии я замечаю частные автомобили. Обгорелый танк наполовину заполз на тротуар возле президентского дворца, напоминая о сопротивлении, оказанном войскам ЭНРДФ, штурмовавшим город. Президентская охрана сопротивлялась до последнего, на этом месте погибли две-три тысячи человек.

Оказавшись в «Хилтоне-Аддис-Абеба», претерпеваем культурный шок, попав в мир белых лиц, светлых волос и упитанных телес. Комендантский час с часу ночи до шести утра, но есть телефоны и минибары. Великолепнейший, потрясающий душ. Пыль стекает с тела грязными ручейками. Глаза мои окаймлены красными полосками и болят, где-то по пути меня искусали блохи, однако я вижу во всем этом скромную цену за все, что нам только что пришлось испытать.

Не могу не заметить, что на единственной разновидности продающихся здесь цветных открыток великолепными красками изображен мост через Голубой Нил — тот самый, который еще никто не снимал.

День 82: Аддис-Абеба

Аддис-Абебу в 1887 г. выбрал своей столицей император Менелик Название это означает «новый цветок» на амхарском, официальном языке Эфиопии. Это семитский язык, он более близок арабскому и еврейскому, чем любой другой африканский язык. Этот трудно описуемый и симпатичный город опрятно устроился в чаше между горами, не давая при этом весомых оснований для гражданской гордости. При Менгисту его украсили аляповатыми металлическими арками и башнями, прославлявшими эфиопский коммунизм. Одна из таких башен лежит на боку, преграждая дорогу к отелю. Мужчины в зеленых комбинезонах разбирают ее с помощью молотков и кислородно-ацетиленовых горелок Тонкие листы легко поддаются огню. Разрезанную красную звезду забрасывают в кузов грузовика.

Мы спускаемся с холма, мимо величественных, но заросших ворот старого Дворца императоров и опустевшего постамента, с которого тридцатифутовая статуя Ленина прежде смотрела пустыми глазами в сторону площади Революции. Ленин исчез с постамента, и площадь Революции теперь носит имя Мескеля[40]. Мы выходим к ней под аркой, украшенной зелеными, желтыми и красными лентами цветов национального флага Эфиопии и увенчанной поблекшим лозунгом «Да здравствует пролетарский интернационализм». Площадь представляет собой широкий и длинный прямоугольник с заросшими травой откосами, крепостными сооружениями и городским музеем по одну сторону и скучными современными зданиями — по другую.

Эфиопия. Императоры Эфиопии, считавшие себя потомками царицы Савской и царя Соломона, носили титул «Лев Иудеи». Изображение льва считается символом эфиопской государственности и венчает несколько памятников в Аддис-Абебе

Нам сообщают, что к площади направляется большая толпа, собирающаяся поддержать Объединенных демократических националистов. Эта партия выступает против планов правительства разрешить самоопределение Эритреи и других, склоняющихся к независимости провинций. Беспокойно снует туда-сюда пара полицейских джипов с пулеметами позади. Здесь настолько давно не слыхали о любых формах политического протеста, что настроение приближающейся толпы кажется едва ли не праздничным. Однако едва первые размахивающие флагами ряды демонстрантов вступают на площадь, раздается громкий треск выстрелов. Кое-кто из манифестантов бросается на землю, а мы рысью бежим к своим автомобилям.

Стрельба начинается снова, и мы уже ожидаем начала паники. Толпа отдельными ручейками собирается у центра площади. Тому или тем, кто пытался остановить их, заткнули глотку. Поскольку наши планы предусматривают прибытие команды в полном составе и целости на Южный полюс, ретируемся с места происшествия. Дальнейших инцидентов не происходит, однако впоследствии мы узнаем, что более 10 000 человек протестовали против политики нового правительства.

День 83: Аддис-Абеба

Сырое утро, моросит мелкий дождик, совсем не жарко, и мы пробираемся по склону, застроенному крытыми ржавым железом домишками к большой шестигранной и также крытой ржавым железом церкви Святого Михаила. Народ медленно и неспешно под дождем приближается к церкви. Зонтики подняты, торговцы предлагают толстые и тонкие свечи. Вдоль дороги выстроились нищие, и рядок людей стоит, обратившись лицом к церковной стене, беззвучно шевеля губами в молитве. Здание окружает рощица эвкалиптов, высоких и утомленных, придающих происходящему нотку сумерек.

Из 45 млн человек, образующих население Эфиопии, 25 млн являются христианами и к посещению церкви здесь относятся очень серьезно. Церковные службы длинны — идущая сейчас началась в шесть утра и продлится три с половиной или четыре часа, после чего состоится обрядовая трапеза, следом за которой начнется другая служба. Люди воцерковленные посещают церковь дважды за уик-энд и еще по праздничным дням, когда служба может идти до шести часов. Среди собравшейся паствы кого только нет (многие в храм вообще не заходят), в том числе немолодые люди в армейских шинелях, девицы в белых платьях и молодые люди в головных платках, которые стоя, с закрытыми глазами подпевают службе. Похоже, что здесь собралось не менее 1000 человек.

Нам приходится разуться, чтобы войти в церковь, устроенную в виде концентрических кругов, расходящихся от расположенной в центре здания святая святых. Похоже, для мужчин и женщин здесь предусмотрены отдельные секции. Одну аркаду занимают старцы, старейшины прихода — облаченные в белые одежды мужчины с увенчанными крестами (часто выполненными из серебра тонкой работы) палками в руках. По мере продвижения к центру пестрота красок нарастает, и в самой середине кажется, что ты находишься в магазине тканей.

Искусно используются занавески, ковры, бахрома и ламбрекены, сами священники облачены в весьма декоративные одеяния и накидки, часто расшитые сверкающей парчовой нитью. На стенах — там, где они не закрыты тканями и коврами, — рисованные сценки; на некоторых изображены творимые Христом чудеса, на других — Дева Мария, а на одной — Святой Георгий, вонзающий свое копье в пасть дракона. Все напоминает о церковных службах на Кипре и в Ленинграде и опять же указывает на более тесные связи Эфиопии с Севером и Востоком, чем с остальной Африкой.

Служба проходит очень торжественно, примечательны и церковные принадлежности. Выносят Библию в золотом окладе, 300-летнюю, написанную на специально обработанных шкурах, а не на бумаге. Почитатели касаются ее лбом и целуют, а потом зачитывают текст, написанный на древнем языке геэз[41], ныне по большей части понятном только священникам.

Но наиболее замечательной особенностью службы является музыка, исполняемая на трех больших — с бочонок — барабанах-кебров сопровождении систров, погремушек с деревянной ручкой, набранных из серебряных дисков, которые производят звон, чем-то похожий на звук тамбурина или кастаньет. Три барабанщика и двадцать других музыкантов неторопливо создают ритмический контрапункт все более убыстряющейся отрывистой декламации священника, при этом они шагают вперед, переступая направо и налево. Музыка имеет гипнотический характер и, возможно, предназначается для того, чтобы приводить музыкантов и всех присутствующих в возвышенное состояние духа. Посвятив службе три часа, мы уходим. Харизматичный и не знающий усталости главный священник под дождем стоит на открытом балконе, а с неба и с крыши льется дождь на него самого и ожидающую внизу толпу.

Священнослужители эфиопской ортодоксальной церкви

Если все сложится благополучно, мне предстоит поездка в Южную Эфиопию с сотрудниками независимой международной благотворительной организации «Оксфам». Днем я отправляюсь на встречу с ними в дом Белаи Верхе, проработавшего с «Оксфам» семнадцать лет, с того самого момента, когда эта организация появилась в Эфиопии. Его уютный и не забитый мебелью дом находится на одной из городских окраин, и, пока я разговариваю с ним и его людьми: Киросом — специалистом по воде и источникам; Неггаром, предложившим новую конструкцию для деревенских колодцев; и Ником Роузевиром, единственным англичанином в группе, жена Белаи готовит кофейную церемонию. Впрочем, это вовсе не церемония, совершаемая по редким и особым случаям, на самом деле она происходит несколько раз в день едва ли не в каждом доме этой страны. Эфиопы обожают кофе и выращивают ряд лучших в мире сортов.

Их любимый напиток не имеет ничего общего с растворимым кофе, и приготовление его начинается с поджаривания бобов на угольной плитке. Чудесный и колкий аромат поднимается от огня по мере того, как белые зерна становятся коричневыми. В меру поджаренные бобы нам предлагают понюхать для должного восприятия аромата, после чего женщина толчет их в деревянной ступке; затем толченые зерна высыпаются на соломенный поднос, после чего они перекочевывают в высокий и элегантный кофейник с узким верхом и немедленно заливаются кипящей водой. Далее кофейник ставится на угли — для подогрева. Стоит сказать, что кофе великолепен: острый, свежий и крепкий напиток.

Церемония, как говорит мне Белаи, должна занять около часа — двадцать минут на приготовление и сорок на само питье. За употреблением напитка мы проводим никак не меньше сорока минут, обсуждая недавний «переворот», как здешние предпочитают называть это событие. Кто-то говорит, что отстранение от власти Менгисту не может быть революцией, ибо таковая случилась в 1974 г. при свержении Хайле Селассие. И то, что произошло в мае, было всего лишь возвращением к прерванному курсу.

Неггар настроен более оптимистично: все еще уладится, особенно если фермерам позволят обрабатывать собственную землю и продавать произведенную собственными руками продукцию, однако в итоге Ник подводит разницу между «тогда» и «теперь».

— Шесть месяцев назад мы просто не смогли бы собраться здесь и поговорить подобным образом. При Менгисту Эфиопия была во всех отношениях закрытой страной.

Гостеприимная жена Белаи вместе с членами его семейства приготовила для нас также и ужин, за которым я впервые сталкиваюсь с основой эфиопской кухни — инджерой. Блины инджера приготовляются из грубомолотой муки плодов растения тэфф. Блины эти несколько напоминают резиновый коврик по размеру и консистенции, кисловаты на западный вкус, однако весьма полезны для почерпывания различных гарниров — универсального пряного соуса ват, шпината и похожего на фету сыра. Коллекция незнакомых вкусовых ощущений завершается медовым ликером тед.

День 84: Из Аддис-Абебы на озеро Аваса

В начале восьмого мы покидаем Аддис-Абебу и направляемся на юг. В обществе Ника я еду в оксфамовском «лендкрузере», за рулем помощник из «Оксфама» Тадессе.

Дорога из столицы засыпана каменной крошкой, и мы движемся быстро. Позади остаются фабрики и электростанции городских окраин. Ник считает, что промышленной структуры достаточно для покрытия потребностей Эфиопии, однако она используется лишь на треть своих возможностей.

Подавляющая часть эфиопов занимается сельским хозяйством. Среди них примерно четыре пятых кормят сами себя, ничего не выращивая на продажу. Наше путешествие от суданской границы проходило по землям провинций Гондэр, Шева и Арси, единственных трех, производящих в избытке. Остальные одиннадцать просто поддерживают выживание населения на минимальном уровне, как недавно было в Уолло, Тигре и Эритрее.

Такова мрачная реальность, несмотря на семнадцать лет трудов здесь «Оксфама». Однако Ник надеется, что эфиопы сумеют разрешить собственные проблемы. «Если как следует вдуматься, то окажется, что более половины общенационального валового продукта за последние семнадцать лет ушло на гражданскую войну, то есть слишком много как в расчете на отдельного человека, так и для страны, в которой существуют такие застарелые проблемы».

Ландшафт меняется снова, когда мы спускаемся с плато и въезжаем в Рифтовую долину, часть 4000-мильного разлома в земной коре, пролегающего от Красного моря до Мозамбика. Акации уступают место смоковницам и эвкалиптам, плоские верхушки которых повторяют рельеф плоской и широкой равнины, залегшей между противостоящими горными хребтами. Сухая пыльная почва утыкана термитниками — белыми, объемистыми комьями, напоминающими помет какой-то громадной твари, прошедшей по этому краю.

Возле Меки мы проезжаем мимо двух священников, стоящих на дороге под яркими цветастыми зонтиками. На какое-то мгновение кажется, что они «голосуют», однако на деле они собирают пожертвования на церковь. Заметив приближающийся автомобиль, они переворачивают зонтики ручкой кверху, и мимоезжий народ бросает в них деньги.

Возле Булбулы скот гонят на водопой к окаймленному пальмами водоему, питаемому узкой речонкой, здесь мы видим свой первый баобаб. Эти древние деревья иногда называют «деревьями перевернутыми», и, глядя на их широкие пузатые стволы и корявые, торчащие вверх ветви, действительно можно подумать, что их сунули в землю не тем концом.

К обеду мы успеваем без особого напряжения покрыть 150 миль и добираемся до шумного и делового городка Шашамене, располагающегося на перекрестье дорог. Над деловой главной улицей с ее магазинами, видеосалонами, гаражами и общественными столами для настольного тенниса кружат коршуны. Малые дети жуют сахарный тростник, в то время как их старшие братья и сестры торгуют кукурузой, сваренной на древесных углях. В тени огромного грузовика-«мерседеса» приютились кормящая ягненка овца и спящая собака. Под задней осью пристроилась подремать корова, возможно сбежавшая от легендарных эфиопских мясников, в лавках которых можно заказать кусок сырого мяса, каковое на ваших глазах срезают с туши, и съесть прямо на месте. Мы заглядываем в одну из них. Группа мужчин, находящихся в задней части лавки, активно жует посреди целых стен из мяса. Роджер очень настаивает на том, чтобы я присоединился к ним, однако они, слава богу, абсолютно не стремятся появиться на телеэкране. Аналогичное сопротивление оказывает нам полноватый и занимательный представитель растафарианской общины в городе. Быть может потому, что он родом из района Пекхэм на юге Лондона. Тони, разговаривающий с нами возле аккуратной и ухоженной коллекции деревянных хижин, обложенных сушащимся на траве бельем, напротив, обнаруживает параноидальную любовь к СМИ и претендует на принадлежность к одному из потерянных колен Израилевых. Кроме того, он заранее убежден в том, что мы по какой-то причине представим его не таким, как он есть.

— Вы такие!.. Что вы вообще знаете и понимаете в том, что мы делаем здесь?!

Понимание приходит из знания, но Тони непреклонен как адамант.

— Возвращайтесь через три года, когда мы здесь все уладим.

Дженет, которая также родом из Пекхэма, ободряюще улыбается, говорит, что не способна заставить его передумать, но помнит меня по группе «Монти Пайтон». Получается, что наше пребывание в Шашамене проходит в самых лучших традициях «Пайтонов».

Не добившись успеха в отношении сырого мяса и растаманов, мы устраиваемся на ночлег в расположенный возле озера отель в Авасе. С тем же успехом можно оформлять свое пребывание в зоопарке. Сидящая на столе администратора обезьяна невозмутимо отъедает ластик с конца карандаша. В саду пара птиц-носорогов с чернобелыми головами шумно возится под пологом пышных экзотических деревьев.

Тоннель между кустами гибискуса выводит нас к двустворчатым железным воротам, за которыми открывается само озеро Аваса. Вода окаймлена полосой тростника, и Ник, не сходя с одного места, показывает мне четырех зимородков, принадлежащих к различным видам, африканскую якану, ходящую по листьям лилий, и цаплю исполинскую, красношеего голиафа, властного над всем, что есть в тростниках, но тут же с коротким недовольным криком взметнувшегося ввысь вихрем черных и белых перьев при виде африканского орла-рыболова.

В сумерках бар отеля наполняется местными жителями и вездесущими сотрудниками миссий, «эйди», как их называют здесь. К несчастью, пиво заканчивается, и до десяти часов, когда начинается англоязычная программа новостей, в баре задерживаются немногие.

День 85. Озеро Аваса

Сегодня у меня выезд: надо посмотреть на программу водных ресурсов «Оксфам» за работой. Подобно многим другим людям, я в течение многих лет жертвовал на «Оксфам», и нельзя пренебрегать возможностью увидеть собственные денежки за работой. Мы направляемся в Бодити, небольшой городок, расположенный в двух часах езды по грунтовой дороге.

Программа агентства «Оксфам» рассчитана на минимальные капиталовложения и уровень технологической экспертизы. Нет смысла вкладывать деньги в сложную технику, если местные жители не обладают достаточной квалификацией, чтобы воспользоваться ею или просто починить в случае неисправности. В деревенском колодце, посмотреть на который привезли меня Кирос и Ник, используется простейший насос всего с двумя заменяемыми частями, причем поставить новые можно с помощью простейшего гаечного ключа. Колодец прорыт на глубину 90 футов, к почти неиссякаемому источнику воды. Прежде использовавшийся водный источник, которым служила ближайшая река, находящаяся в двух часах ходьбы от городка и потенциально опасная как источник возможного загрязнения, заменен теперь безопасным, безотказным и расположенным в самом центре поселка колодцем, обошедшимся примерно в 2000 фунтов, предоставленных в данном случае фондом Comic Relief. Рано, конечно, говорить о том, насколько существенные перемены внесет этот колодец в жизнь 600 местных жителей. Ник считает, что основной благодетельный эффект помимо очевидных преимуществ в области здравоохранения скажется на жизни местных женщин, традиционно обязанных ходить за водой к реке и носить ее домой. Они вдруг получили дополнительно три или четыре часа ежедневно.

В отеле нас ожидают плохие новости. Старый друг Монти Рубен, приглядывавший за нами в Кении, когда девять лет назад я снимал там «Миссионера», попал в госпиталь с сердечным приступом. Он должен был встретить нас на границе и проводить до Найроби, но теперь нам придется искать какую-то замену ему, причем быстро, потому что пересекать границу мы должны через два дня.

День 86: От озера Аваса до Мойале

В семь утра сгоняем обезьян с машин и снова грузим оборудование и пожитки. Начинается наш одиннадцатый день на территории Эфиопии. К вечеру мы надеемся оказаться в приграничном городе Мойале, находящемся в 325 милях отсюда. Выезжаем в самый местный час пик, образованный, по правде говоря, только нашими собственными машинами. Все вокруг ходят пешком: школьники, крестьяне, солдаты, рабочие, направляющиеся на текстильную фабрику или производственные линии Национальной табачной и спичечной корпорации.

Общественного транспорта здесь как бы и не существует. Люди или ходят, или набиваются в кузова ненадежных и перегруженных пикапов, мчащихся по улицам на смертоносных скоростях. Иногда показывается случайный автобус — настолько случайный, что его забивают по самую крышу. Единственной альтернативой является путешествие автостопом в кузове грузовика. На мой взгляд, в этом новом для меня способе знакомства с Африкой есть что-то особенно интересное, и дело кончается тем, что я стою вместе с торговцами бананами по главной дороге в Йирга Алем в девять часов утра во вторник. Через полчаса ожидания мы уговариваем небольшой грузовичок, загруженный тюками конопли, подвезти нас до Мойале.

Обочины возле дороги на этой полоске зеленой, плодородной, тропической долины бурлят жизнью. Кроме ставших уже привычными продавцов хвороста и древесного угля здесь присутствуют малые детишки, размахивающие гигантскими стеблями сахарного тростника, в четыре раза выше их самих, и на горячей поверхности дороги согбенные фигуры раскладывают сушиться белый арахис.

Мимо бредут пешеходы, в основном женщины с огромными грузами на спинах и головах. Целая гора сена скрывает под собой хрупкую немолодую леди, создавая впечатление, что копна эта движется по дороге по собственной воле.

Мы проезжаем мимо собравшейся на мосту толпы, разглядывающей неглубокий овраг. Только что вниз сорвался грузовик, лежащий на шестифутовой глубине, колеса его еще вращаются. Примерно через час пути на пустынном отрезке дороги между кустов акаций обнаруживается недавно обогнавший нас со стоявшими фигурами в кузове грузовичок-пикап: он лежит на боку, кабина его разбита, двое пассажиров мертвы.

После полудня облик окрестностей меняется, плодородная долина уступает место поросшей кустарником полупустыне. Впервые после Судана замечаю верблюдов, а архитектура термитников начинает приобретать воистину готический характер. Люди также меняются. Теперь мы находимся в земле племени борена, анимистов и собирателей. Женщины прекрасны, в своих пышных и ярких нарядах нефритово-зеленого, темно-синего и лимонно-желтого цветов. Они провожают нас широкими улыбками.

В 17:30 дребезжащий грузовичок провозит нас через последний из армейских постов — в город Мойале. Шлагбаум на въезде — жердину, протянутую через дорогу и утяжеленную на конце старым блоком цилиндров, — поднимает мальчишка-солдатик, держащий в руках веревку.

Город Мойале разделен на эфиопскую и кенийскую части грязным ручейком и причудливым забором, устроенным с кенийской стороны. Судя по количеству огней, шуму и толпам на улице, эфиопский Мойале будет побойчее своего брата. Здесь чувствуется распущенное нахальство и повышенная энергичность приграничного города. Спорят здесь громче, водители более нетерпеливы, требования более настойчивы. Из лавок доносится музыка. Изящные голубые, покрытые цветами жакаранды придают капельку стиля его улицам, честно говоря, не блещущим чистотой.

В отеле «Бекеле Молла» нас ждут добрые вести: во-первых, болезнь Монти Рубена не оказалась серьезной, а во-вторых, специализирующиеся на сафари Аберкромби и Кент в самую последнюю минуту договорились о доставке нас альтернативным транспортом до Найроби.

Управитель нашего отеля называет его самым лучшим в Мойале. Не могу даже представить, каковы здесь худшие. Вход в комнаты со двора, как в мотеле. Мне предоставлена двуспальная кровать с чуточку сыроватыми, но, по-моему, чистыми простынями… здесь действительно есть электрический свет, но в ванной нет воды, как нет ее и в смывном бачке. Наполовину полное воды пластиковое ведерко должно обслужить все мои нужды.

Мне говорят, что город поражен серьезным недостатком воды. Колодцы углубили, но вода в них солоновата. Юг Эфиопии и север Кении становятся частью Сахеля — переходной полосы от пустынь Сахары к саваннам, которая быстро превращается в пустыню. Эта информация лишь придает общий характер моему личному унынию. Все, что я видел в Африке, никак нельзя даже за уши притянуть к понятию прогресса, разве что за исключением увиденного мною вчера возле Бодити колодца с насосом. Впрочем, возможно, что сама концепция «прогресса» имеет западный характер и неприменима в африканских условиях. Все разговоры о «решениях» и «путях, ведущих вперед» могут лишь успокоить нашу совесть, но абсолютно бессмысленны до тех пор, пока не начнет сужаться зияющая пропасть между западной и африканской культурами, а для этого, вероятно, необходимо куда больше слушать и много меньше говорить.

Я заканчиваю день, сидя над своими заметками в гостиничном номере. Левую руку начинает что-то покалывать, и, поглядев на нее, я обнаруживаю, что целая колонна муравьев шествует по ней со стены к моему телу.

И еще… Последний раз вкусив инджеры и вата в городском ресторане, я обмазываюсь репеллентом, зажигаю одну из предоставленных заведением противомоскитных спиралек и делаю внушительный глоток виски. Надеюсь, что мои воспоминания об Эфиопии не будут омрачены этим унылым заведением, ибо многое из увиденного в этой стране оказалось для меня удивительным откровением.

Кения

День 87: Из Мойале до Марсабита

Будильник поднимает меня в 6:00. Электричество еще не включали… Умываюсь минеральной водой.

После завтрака садимся в новые автомобили под руководством Венди Корройер, впечатляющей своей компетентностью леди от Аберкромби и Кента. Машин всего четыре, все снова «лендкрузеры», однако эти оказываются больше предыдущих; купленные как однотонные грузовики, они были переделаны в крепкие и удлиненные джипы для работы на сафари. Мой водитель — человек средних лет, невысокий и мускулистый. Улыбчивый, но явно себе на уме. Зовут его Калулуи. Другие водители — Кабагире, молодой, тощий, застенчивый и симпатичный, а также Джордж и Вильям.

В 8:30 мы съезжаем с горки, оставляя позади Эфиопию. Из 1984 г. возвращаемся обратно, в 1991-й.

Когда кенийский таможенник ставит въездной штемпель на чистой странице моего паспорта, я говорю ему, что если появлюсь здесь через семь лет, это может показаться странным. Бросив взгляд на мою эфиопскую визу, он качает головой: «Нет, им нас никогда не догнать».

Поднявшись по горке на главную площадь кенийского Мойале, мы ожидаем вооруженную охрану, которая должна проводить нас до Исиоло. Третья подряд страна страдает от бандитизма. Здесь в нем обвиняют сомалийских партизан.

Мы въезжаем в говорящую на суахили часть Африки, и я могу стряхнуть пыль с моих джамбо (здравствуйте) и акуна матата (нет проблем). С легким намеком для нас pole pole на суахили означает «медленно-медленно».

Кения. Гигантский баобаб

Впрочем, это ничуть не мешает Калулуи после завершения всех пограничных проверок рвануть с места как одержимому. К сожалению, англичане никогда не уделяли такого внимания сооружению дорог как итальянцы, и гладкая асфальтированная дорога, протянутая в Эфиопии с севера к Мойале, к югу от этого города превращается в грунтовку. Тонкая пыль скоро окутывает буквально все, и я теперь понимаю, почему все так веселились, увидев меня за завтраком в чистой белой рубашке.

То и дело мы выскакиваем на мелкие ложбинки, и в течение пятнадцати секунд нас трясет как в шейкере во время приготовления коктейля. Не могу даже представить, каким образом автомобилям удается перенести подобное обращение. Поправка следует немедленно: не удается, и в 11:20 мы зарабатываем первый прокол.

Газели и зебры в саваннах на севере Кении

Венди философски относится к задержке. Она далеко не первый год работает в сфере сафари и оптимистично уверяет нас: «Пока у меня еще никто не умер». Родившаяся в Южной Африке и теперь живущая в Кении, она без всякого стеснения рекомендует себя как «старую колониалистку». С ее точки зрения, в стране многое улучшилось, но быстрый рост населения рождает проблемы. Диких животных теперь во все большей степени загоняют в требующие больших расходов резерваты, результатом чего сделался резкий рост поголовья слонов. Из вида, находившегося едва ли не на грани истребления, слоны превратились теперь в вид, угрожающий нарушить хрупкое равновесие окружающей среды. Ричарду Лики, директору кенийской природоохранной службы, по мнению Венди, предстоит принять трудное решение.

— Мы сделали этот стенд о браконьерской охоте на слонов, мы закопали всю добытую ими слоновую кость, так что теперь, когда мы привлекли внимание всего мира к проблеме, надо придумать другое решение, кроме выбраковки.

Если не считать контрольно-пропускных пунктов, отмеченных лежащими на дороге вверх гвоздями досками, перерывов в нашем движении немного.

Перекусив неуместным здесь сыром бри, франкфуртерами и свежим ананасом, мы, громыхая на ухабах, приближаемся к цели сегодняшнего дня — городу Марсабит, расположенному в 155 милях южнее Мойале.

Кустарник уступает место пустыне. Мы пересекаем унылый, лишенный почвы край черных базальтов, называемый Дида Галгалу, Равнина Тьмы, а потом, когда мы начинаем подниматься от равнины на 6000-футовое плато, на котором находится Марсабит, Золотой край, ситуация резко меняется. Мы наконец замечаем диких животных — дик-диков, самых крохотных представителей семейства антилоп; геренуков, которые, стоя на задних ногах, общипывают верхушки колючих кустов и никогда не испытывают потребности в питье; а также вездесущих газелей Гранта, настороженных и изящных. Поднявшись повыше, у кромки величественного вулканического кратера мы обнаруживаем, что за нами пристально наблюдает большой куду, великолепная высокая антилопа с красивыми спиральными рогами.

Местом нашего ночлега сегодня станет охотничий домик, расположенный в национальном парке возле кратерного озера. Едва мы приближаемся к месту, как из-за деревьев возникает неторопливая цепочка слонов (трое взрослых и трое молодых), царственным шагом направляющихся вокруг озера в нашу сторону. Это потомки величественного Ахмеда, единственного слона, охранявшегося президентским декретом. Слон этот жил здесь, в парке, под постоянной охраной собственных рейнджеров. Возможность попивать пивко на закате, наблюдая при этом, как юного отпрыска сего знатного прародителя учат правильно посыпать землей спину, стоит затрат на билет. На дереве возле меня висит плакат с надписью: «Животные обязаны молчать, когда люди пьют, и наоборот».

По посетившему нас стечению обстоятельств в отеле абсолютно нет света. Мы ужинаем при свечах, а потом сидим у костра, рядом с нами пристроился неухоженный и обездоленный гостиничный кот. То и дело из обступившей нас темноты доносится хруст веток — это питаются бродящие вокруг прожорливые слоны. Сочетание кота у очага и слонов в саду создает абсолютно нереальный и странно умиротворяющий колорит.

День 88: От Марсабита до Шабы

С первым светом мы уже в пути, на своей тряской и мучительной колее, уводящей нас из этого леса на вершине горы, мимо удивительных деревьев, чьи жилистые корни оплетают стволы. Венди сообщает нам, что это фиги-душители. Семена их переносят птицы, вырастая, эти растения оплетают живое дерево, набирают все новые и новые силы, пока не убивают приютившее их дерево.

Дорога на юг, как и прежде, не более чем пыльная колея, спускается с горы Марсабит на горячую каменистую равнину. Мы минуем группу пастухов из племени рендилле; эти высокие и очень стройные люди в головных уборах, с обнаженным торсом под цветными бусами на шее, гонят свой скот на водопой. В руках одного из них ружье, в руках у другого палка с плюмажем из страусиных перьев, знак того, что они идут с миром — если только вы не слон. Появившийся слон как раз и подходит к ним близко, и мужчины, швыряя камни, отгоняют его от стада. Чуть погодя мы встречаем группу женщин-рендилле. Представительницы этого кочевого народа ступают босыми ногами по пыльным рытвинам африканских дорог с той же непринужденной и безупречной грацией, как и любая из персон, появляющихся на обложке Vogue. Наголовные повязки их украшают диски золота или серебра, длинные шеи поддерживаются стопками ожерелий, тела их прикрывают свободные одеяния из красной и белой полосатой хлопковой ткани. Женщины ведут с собой осликов, обвешанных всякого рода пластиковыми емкостями. Они разыскивают воду.

Женщина из племени «бабочек»-самбуру, Кения

Гнезда ткачиков на невысоких плосковерхих акациях. Те из них, у кого гнезда аккуратные, называются общественными ткачиками, если же гнезда похуже видом и их необходимо постоянно поправлять, то хозяева их известны под именем воробьиных ткачей. Два белогрудых турако, называемых по крику уйди-птицами («go-away»), прогоняют нас криками, сидя на высокой ветке.

Снова в школе Лераты, Кения, которой я оставляю «весь мир»

Мы въезжаем на территорию самбуру, племени «бабочек». Они представляют собой ответвление народа ма, наиболее известными представителями которого являются масаи, много лет назад отделившиеся от самбуру и ушедшие на юг. Подобно рендилле и борена на юге Эфиопии самбуру остаются племенем, не принявшим западной культуры, до сих пор практикующим мужское и женское обрезание. Они любят блеснуть одеждой и украшениями, в особенности серьгами — кольца вставляются в уши сверху и снизу, а в мочках зияют отверстия в дюйм шириной.

Мне всегда приятно вспомнить, как я снимал «Миссионера» на территории самбуру, в деревне Лерата. Мы построили там настоящую церковку из обмазанного глиной плетня, вставили в окна цветные витражи, в ней я играл гимн «С гренландских ледяных гор»[42], текст которого местные ребятишки разучили ради такой оказии. Тогда наши строители сделали новую крышу над местной школой, и мне хотелось бы посмотреть, цела ли она, да и помнят ли нас вообще и какими словами вспоминают.

Вновь стоит обжигающая жара — 112°F, когда мы въезжаем в деревню. Школьников, одетых в желто-синюю форму, по всей видимости, предупредили о приезде знаменитости, и как только мы останавливаемся, они окружают Венди, с улыбками, песнями и рукоплесканиями. Когда их наконец переадресовывают ко мне, они смущаются и уже не могут проявить прежний энтузиазм. Однако преподает здесь наш старый знакомый Генри, крыша также на месте. Под ней я рассказываю детям о совершенном мной путешествии с помощью надувного глобуса, который так хорошо послужил мне во время «Путешествия вокруг света за 80 дней». В конце концов я дарю этот глобус школе Лераты, все восхищаются даром и отправляются играть им в футбол.

Молодой человек по имени Том, участвовавший в сценке с пением гимна, приехал сюда из Элдоретского университета, расположенного на западе страны, где он изучает социологию. Мы разглядываем фотоснимки, сделанные во время съемки, и вспоминаем подробности, а худощавые и фотогеничные представители старшего поколения обсуждают, сколько можно содрать с нас за съемку.

Мы находимся в бедной части страны, и живые и бойкие ребятишки трогают неимоверно. Генри рассказывает мне, что они строят спальню для тех детей, которым приходится ходить издалека. У них есть все, кроме опять-таки крыши Когда я оставляю Лерату, деньги на сооружение крыши у них уже есть.

Мы выезжаем из Лераты, и навстречу нам из кустов устремляется пылевой дьявол — вихрь, поднятый ветром на три или четыре десятка футов. Удивительно подходящий символ для нашего посещения Лераты. Ветер занес в этот край гиперактивных белых, дунул еще раз и унес за собой.

В четыре часа дня мы заглядываем в пустые глазницы двух массивных черепов водяных буйволов, отмечающих въезд в Национальный резерват Шаба, расположенный в 160 милях от Марсабита и всего в 50 милях от экватора.

«Шаба-лодж» — великолепный отель, бесстыдно современный, но без показной роскоши, искусно вписанный в ландшафт между высокими деревьями вдоль реки Васо-Ньиро. Вчера в Марсабите у нас была вода, но не было электричества, в предыдущую ночь, наоборот, было электричество, но не было воды, но сегодня мы располагаем плавательным бассейном, двуспальными кроватями, противомоскитными сетками, спальней и гостиной. Однако шок, вызванный комфортом, связан с менее приятными потрясениями. В частности, с пониманием того, что впервые с момента расставания с отелем «Олд катаракт» в Асуане мы вернулись назад, на туристическую тропу, — в мир бесцельно тыкающихся по сторонам видеокамер, пухлых белых ляжек и громких недовольных голосов.

День 89: Из Шабы в Найроби

Нас ждет важный день. Когда он закончится, мы окажемся в Южном полушарии, преодолев половину своего маршрута за три месяца.

Венди утверждает, что нам необходимо подняться в пять утра, если мы хотим увидеть вершину горы Кения, прежде чем ее затянут облака. Однако долговременная накопившаяся усталость побеждает краткосрочный интерес к выгодным кадрам, и мы собираемся на завтрак после шести утра. Воробьи и скворцы уже ожидают нас в столовой. Воробьи имеют вполне привычный облик, однако скворцы окрашены резче, чем их британские собратья. Этих птиц называют скворцами великолепными, их украшают синяя с металлическим отблеском спинка и каштановое брюшко.

В «Шаба-лодж» есть книжный магазин, и, ожидая отъезда, я успеваю купить бесценный экземпляр «Полевого определителя птиц Восточной Африки» (650 видов) и не менее информативный том «Млекопитающие Африки».

Теперь я наконец получаю возможность отличить зеленоспинную цаплю (редкий вид) от куда более обыкновенного аиста-марабу. Обе птицы шествуют размеренным шагом по песчаной полоске на самой середине реки.

Исиоло — местечко противоречивое. Здесь, на северной оконечности процветающего колониального хартленда[43], окружающего гору Кения, сходятся дороги из мусульманского Сомали и христианской Эфиопии. Изящная мечеть с тонкой филигранью вокруг окон, веером прекрасных, увенчанных куполами ниш на верху минаретов делит улицу с отделением Barclays Bank, видеосалонами, однокомнатными отелями и церквами адвентистов седьмого дня, а также некоторых других религиозных сект, живущих и процветающих в Кении. Придорожные торговцы здесь неуступчивы и агрессивны, однако машины движутся легко по асфальтовой дороге, покрытой слоем каменной крошки, после 320 миль по грунтовке.

От Найроби нас отделяет, заставляя пускаться в объезд к западу или востоку, внушительная глыба горного массива горы Кения. Батиан, высочайший из ее зубастых пиков, поднимается на высоту 17 000 футов. Это вторая по высоте гора Африки после Килиманджаро, и европеец, сэр Хэлфорд Маккиндер, впервые поднялся на нее в последнем году XIX в. Даже с жаркой равнины позади Исиоло можно разглядеть ледники и снежники на ее вершине, свидетельствующие о том, что и на экваторе всегда пребывает снег.

Дорога поднимается выше, и я понимаю, что Венди была права — облачный шлем уже начинает образовываться на вершине горы и скорее всего полностью укроет ее к тому времени, когда мы подъедем достаточно близко, чтобы начать съемки.

Пейзаж вокруг в очередной раз претерпевает удивительное преображение. Мы словно перенеслись в американские Скалистые горы — башни утесов горы Кения с одной стороны и плавная прерия — с другой.

Птица-секретарь, взъерошив перья, важно выхаживает по недавно убранному кукурузному полю, канюк изучает местность с верхушки телеграфного столба. Чуть выше упитанные и мохнатые овцы пасутся в тени горы.

— Великая родина свитеров, — говорит Венди.

Мы успеваем заснять вершину за считанные мгновения до того, как облака затянули ее, и дорога ведет нас вниз, в город Наниюки.

Клем и Анжела привезли из Найроби, чтобы удивить нас — вкупе с рядком внимательных к происходящему торговцев сувенирами, пару бутылок шампанского. Воссоединение команды во всей полноте не только является поводом для праздника, но также предотвращает приступ разочарования, ибо здешнему экватору, отмеченному линией электропередачи, шоссе и электрической подстанцией, место скорее в Кроудоне, чем в Кении.

В руинах некогда существовавшего в точности на экваторе отеля «Сильверберг», предлагавшего своим посетителям возможность купить пиво в Северном полушарии и выпить его в Южном, молодой африканец по имени Питер демонстрирует нам эффект Кориолиса, посредством которого энергия в Северном полушарии направляется направо, а в Южном — налево. Питер выливает чашку воды на севере, и посредством плавающей в ней щепки мы видим, что вода, вытекая, закручивается по часовой стрелке. После этого мы (то есть я и группа американских туристов) следом за Питером, его щепкой и пластиковым ведром переходим в Южное полушарие, где в ходе той же самой операции вода закручивается против часовой стрелки. На самой линии экватора щепка вообще не поворачивается.

Питер вежливо выслушивает наши выражающие удивление восклицания и начинает готовиться к следующему сеансу, в то время как мы получаем сертификаты, удостоверяющие то, что действительно видели это удивительное явление.

От полюса до полюса. Кения, экватор. Наша команда (Фрейзер Барбер, Патти Мусикаро, Найджел Микин, Анжела Элбурн, Роджер Миллс, Клем Валланс, Мирабель Брук и я)

Чтобы должным образом отпраздновать проведенный на экваторе воскресный день, мы окунаемся в бесстыдную роскошь «Маунт Кения сафари-клаба». Здесь, среди безупречно подстриженных, наманикюренных лужаек, которые патрулируют ибисы, цапли, павлины и аисты-марабу, находится знак, утверждающий, что мы трапезничаем в местечке с координатами 00,0 градуса широты, 37,7 градуса восточной долготы на высоте 7000 футов над уровнем моря.

Дорога до Найроби то и дело напоминает нам о том, насколько здешняя жизнь отличается от жизни в той Африке, которую мы видели последние шесть недель. Наряды племен уступают место теннискам и джинсам. Появляются частные легковые автомобили, а с ними и дорожные пробки, дорожные знаки, газеты, дождевальные устройства, селяне на велосипедах (кстати, почему в Эфиопии и Судане так мало велосипедов?), а также вежливые квахери («до свидания») на выезде из городов.

И мы прощаемся с Северным полушарием после трех проведенных в пути месяцев. Я даже не думаю о том, что нас ждет. Невозможно и вообразить, что нам предстоит преодолеть такое же расстояние.

День 95: Найроби

Странный психологический и физиологический факт — в путешествии, подобном нашему, свободное время является докукой. Система, настроенная на движение и быстрое приспособление к постоянно изменяющимся условиям, оказывается застигнутой врасплох и начинает сбоить, быть может, полагая, что все уже закончено. Адреналин отключается, и сразу вылезают все мелкие хвори. Я испытываю ощущение, утверждающее, что после пятидневного отдыха в Найроби все будут очень рады снова пуститься в путь. Всем нам прекрасно известно, что единственная дорога домой пролегает через Южный полюс.

Сегодня утром мне надлежит приодеться для следующей стадии нашего путешествия — сафари от Аберкромби и Кента в охотничьем резервате Масаи Мара. Из отеля меня забирает черный лондонский кэб. Побывав в Британии, президент Мои[44] остался от кэбов в таком восторге, что разрешил беспошлинный ввоз этих машин в Кению, и теперь в Найроби их насчитывается более 100 штук[45].

Деловая часть Найроби компактна, современна, однако не наделена особой красой. Голые бетонные стены чередуются с голыми стенами из стекла и алюминия. Блестящие стены новой штаб-квартиры горнодобывающей компании Lonrho доминируют над горизонтом. Если краны и строительные леса служат знаком уверенности в своих силах, то Найроби вполне благополучен, хотя местные жители, с которыми я разговаривал, усматривают в поддерживаемом Мои однопартийном государственном устройстве источник слабости и потенциального будущего хаоса. Оппозиция пребывает в строгом наморднике — лидеры ее в тюрьме, а цензура ограничивает пропаганду через прессу.

Однако у Колпро, устроителей сафари для богатых и знаменитых, дела идут обычным порядком. Впрочем, нет, не совсем, ибо, как рассказывает нам владелец магазина экипировки Четан Хариа, туристический рынок еще не оправился после кризиса в Заливе. Он с тоской вспоминает те времена, когда к нему заявилось сразу 270 американцев и «все они хотели увидеть одно и то же».

Семья его занялась этим делом тридцать лет назад, начиная от склада списанного военного снаряжения, и постепенно выросла в ведущего поставщика оснащения для сафари, во многом основанного на военной форме. Теперь, когда времена Хемингуэя ушли в далекое прошлое и охота находится под строгим контролем, в оснащении этом усматривается масса анахронизмов, порожденных скорее модой, чем практическими соображениями. Покрой куртки, похоже, определяется исключительно одними карманами.

Я останавливаюсь на куртке, рекомендуемой для «фотожурналистов», поскольку понимаю, каким поводом для невинного веселья станет она у всей команды. Наши веселятся.

Найроби, столица Кении

Фотография принца Чарльза — предыдущего покупателя — пристроена на стене возле кабинки для переодевания, из которой я являюсь во всей красе: в хлопковой куртке с картой Кении на спине, жилете фотожурналиста и брюках, от которых можно отстегнуть низ, если мне понадобятся шорты.

Будучи крайне полезным заведением, магазин Четана не обнаруживает никакого колониального снобизма, который я всегда связывал с сафари. Он с такой же радостью продаст вам ленту с записью местных племен, как и тенниску с надписью «Wild Thing» или сумку, подписанную «Horny Friends»[46].

На улицах здания одевают в национальные цвета, готовясь к завтрашнему празднованию Дня Кениаты, учрежденного в память о человеке, двадцать восемь лет назад приведшем Кению к независимости от британской колониальной опеки.

Подобно поставщикам обмундирования Колпро и самой Республике Кения, Аберкромби и Кент занимаются своим делом почти тридцать лет. Их оборудование для сафари находится в доме с прочными каменными стенами, расположенном в одном из процветающих индустриальных владений возле Найроби. Здесь на два грузовика «исузу» грузят одиннадцать с половиной тонн оборудования, которое понадобится нам в ближайшие три дня. Знакомые с дорогами деревянные и жестяные ящики набиты всем необходимым, начиная от туалетной бумаги и свежих цветов до грелок, бутылок с водой и ящиков шампанского. На складе выстроились ряды раскладных столов, кроватей, походных шашлычниц, мешки клюшек и молотков для крокета, полки заставлены фонарями «молния» и вешалками, грудами половиков, лопатами и туалетными сиденьями. Есть даже деревянная двуспальная кровать. «Обычно бережем ее для новобрачных», поясняет Мартин, ведающий нашими приготовлениями.

Дорога до Мары может оказаться сложной, большую часть ее образуют грунтовки. Мартин торопится отправить большие грузовики так скоро, как это только возможно. В этом году дожди ожидаются на две недели раньше срока и могут начаться уже завтра, а восьмичасовое путешествие до лагеря может занять до четырех дней в плохую погоду.

День 96: От Найроби до Масаи Мара

Подъем в 5:15 утра. И в путь — подальше от мира CNN, английских газет и телефонного доступа к домашней жизни.

Отодвигая занавески, я вижу темные облака, висящие над столицей последние несколько дней, не имея при этом никакого желания пролиться дождем. Внизу подо мной бордюр из белых, пурпурных, оранжевых и синих бугенвиллей почти полностью скрывает за собой сетчатую ограду, которую, как и коридор возле моей комнаты, патрулируют охранники с дубинками.

Я воссоединяюсь с Венди и Калулуи, и наш караван стартует в 6:30. На улицах Найроби в день Кениаты пусто, но как только встает солнце и мы направляемся на север по Трансафриканскому шоссе, дорогу скоро наполняют шальные микроавтобусы, которые здесь называют матату.

Вверх и вниз по цепочке плодородных долин и возделанным горным склонам, где выращивают для продажи в Европе розы, гвоздики и пуансеттии. За опрятно подстриженными зелеными изгородями образцовые, как с открытки, чайные плантации, ряды зеленых кустов отходят от скопления домиков под красными крышами. Казалось бы, у этой страны не может быть никаких оснований для забот, однако многие здесь считают, что в ближайшей перспективе Кению ждут серьезные политические неприятности.

Мы поднимаемся на верх восточной стены Рифтовой долины, на высоту примерно 8000 футов над уровнем моря. Отсюда открывается ошеломляющий вид на великий простор озаренной солнцем равнины, над которой на севере господствуют серые, изборожденные расщелинами стены потухшего вулкана Лонгонот.

Долина идеальна для ранчо, и когда в фильме «Могамбо» Кларк Гейбл взирает на этот самый вид и восклицает «Горилла!», всякий подлинный кениец корчится от смеха. До ближайшей гориллы надо ехать, по меньшей мере, 500 миль.

Наш отдых нарушается ревом грузовика «мак», направляющегося из Руанды в порт Момбаса. Он лихо катит с горы, разбрасывая за собой пыль и камни вокруг надписи на задней двери: «Хвали Господа. Он милостив».

Мы останавливаемся, чтобы позавтракать свежесваренными початками, купленными у ребятишек возле дороги. Ее патрулирует отряд бабуинов, подбирающих кукурузные и пшеничные зерна, выпавшие из кузова грузовика. У самок на животе болтаются малыши; повисев таким образом пять недель, они перебираются на спину к мамаше и ездят так еще три месяца, после чего им разрешается резвиться и играть по собственной воле. Венди говорит, что большинство туристов не видит всего этого. Их доставляют на Мара самолетом.

Развлечение продолжается. Мимо сквозь бледно-золотую траву без всяких усилий скользит жираф. Бубалы и газели Томпсона пасутся под хищным оком коршунов, грифов и канюков. Чернохвостый мангуст перебегает дорогу. Поднимаясь на западную стену Рифтовой долины, мы натыкаемся на стадо из пяти или шести десятков коз, рассыпавшихся по откосу с одной стороны дороги, они лижут землю и пытаются добыть соль из проделанных ими в почве маленьких ямок.

Теперь мы едем на запад, чуть возвращаясь назад, к нашему 30-му меридиану. В Нароке мы оставляем нормальную дорогу и вновь подпрыгиваем среди благодатно сухой колеи, мимо высоких, широко шагающих масаев, обычно облаченных в красные плащи или наброшенные через плечо одеяла. Их обнесенные заборами деревни называются маньятта. Заборы ставят мужчины, предоставляя женщинам куда менее почетное право обмазывать коровьим навозом стены плетенных из жердей домов.

К концу дня мы преодолеваем 145 миль от Найроби и въезжаем в Национальный резерват Масаи Мара. В отличие от расположенного южнее Серенгети, Мара не является национальным парком, и фермерам-масаям разрешается пасти здесь свои стада. Подобная смесь диких и домашних животных, эти коровы и овцы, пасущиеся рядом с жирафами и слонами, придают резервату некое подобие Ноева ковчега.

Однако теперь человек играет внушительную роль в Маре, и, когда мы приближаемся к реке, происходит послеобеденный вывоз туристов из охотничьих домиков к целой стае микроавтобусов с открытым верхом.

Венди относится к ним с легким пренебрежением. «Если ты побывал в Африке и ночевал в домике, то провел здесь отпуск; но если был в Африке и ночевал в палатке, то побывал на сафари».

Добравшись до нашего становища на берегу реки Мара, мы видим, что рабочие пока успели только расставить палатки: уборные еще не выкопаны и кровати не собраны. Патрик, maitre de camp, возивший на сафари еще Хемингуэя, но по-прежнему выглядящий всего на двадцать пять лет, приветствует нас, торопливо знакомит с тринадцатью душами обслуживающего персонала, подает чай в чашках и отправляет знакомиться с жителями местной реки. Население ее состоит примерно из тридцати бегемотов, которые пыхтят и хрипят как скопище стариков в клубе после ленча. Большую часть дня они проводят в реке, которую покидают по ночам, чтобы поесть, и, как мне говорят, проходят при этом через лагерь. «Пока ты остаешься в своей палатке, ничего плохого произойти не может», уверяет Мартин.

На школьные лагеря здесь решительно не похоже. Палатки просторны. В задней части под крышей устроено нечто вроде туалетной комнаты: стол, зеркало и пластиковый стульчак над свежевырытой ямой. Мне поставлена старомодная кровать, фонарь с солнечной батареей и стояк для одежды, а снаружи крыша тента простирается над умывальником и парой брезентовых кресел, в которых можно превосходно посидеть перед ужином, попивая виски под аккомпанемент грубых звуков, доносящихся от реки.

Обед подали с небольшой задержкой вследствие нападения бабуинов на кухню. Мартин рассказывает нам о том, как один из клиентов решил, что к стенке его палатки прислонился бабуин, и ударил по выпуклости тяжелым фонарем. Но оказалось, что в гости к нему приходил гиппопотам, бросившийся бежать сквозь кухонную палатку. Тент сопротивления оказать не мог, и бегемот исчез в кустах, унося на себе всю кухню.

22:20. На реке тишина. Большая луна освещает серебряными лучами деревья и ее берега. Охраняющие лагерь масаи из соседней маньятты сидят возле костра и негромко переговариваются. Один из них, пожилой, с коротко подстриженными седыми волосами, встает и несколько раз проходит между рекой и нашими палатками: кольца в ушах, в руке копье, закутан в одеяло. Меня охватывает ощущение того, что всю эту сценку я видел давным-давно во сне.

День 97: Масаи Мара

Рев, плеск и вопли гиппопотамов провозглашают конец ночи, и, когда до моих ушей доносится человеческий голос, я уже давно не сплю.

«Джамбо!» — раздается бодрый голос от соседней палатки, слышится звук открываемой молнии и сонные ответы ее обитателей. 6:00 утра. На сафари в кровати не поваляешься.

Свое «джамбо» я получаю через минуту-другую. Фляжка с чаем, тарелка с печеньем и молоко в фарфоровом кувшине поставлены около моей постели, в умывальник снаружи наливают горячую воду. Одеваюсь в купленное у Кол про облачение, смотрюсь в зеркало, в 6:45 выхожу наружу, пока солнце старается навести на небо безжизненное марево.

Мы продвигаемся по сырой и неровной тропе от берега реки к высокому склону, спускающемуся от уступа, — мимо зебры, импалы и пасущегося бородавочника. Бородавочники — уродливые, но располагающие к себе создания — живут в остатках муравейников и в логова свои погружаются задней частью вперед. По неведомой причине это делает их еще более привлекательными в моих глазах.

Шестеро слонов, хлопая могучими ушами, обрывая по пути ветки кротона, спускаются с холма подальше от нас. Мне говорят, что они спят ночью всего пару часов. Калулуи, обладающий несравненным шестым чувством в отношении присутствия животных, замечает вдалеке пару львов. Подъехав поближе, мы обнаруживаем перед собой несколько потрепанного жизнью самца и сонную самку. Оба зверя и усом не ведут в присутствии кружащих вокруг них в каких-то ярдах машин, от которых доносится стрекот камер. Львица, как следует зевнув и умывшись, неспешно встает, и лев немедленно следует за нею. Он прихрамывает. Львы во время свадьбы проводят вместе около недели, однако эта любовная интрига кажется нам законченной — если она вообще начиналась.

В следующем эпизоде мыльной оперы под названием Масаи Мара самец страуса расшибается в лепешку, пытаясь привлечь к себе внимание дам. Он не может полагаться на всякие тонкости, так как ноги его становятся розовыми на весь период токования, и потому учиняет вольный танец, удивительное зрелище при всем искусстве владения собственными перьями, которое заставляет нескольких длинноногих дам повернуть клювы в его сторону.

ВВС на сафари

Посреди жизни нас настигает видение смерти. Мы проезжаем мимо нубийских грифов, терзающих труп зебры. Птицы эти пользуются известностью мясников, только они обладают шеями и клювами, достаточно сильными для того, чтобы расклевать труп. Среди грубой травы на равнине повсюду видны черепа, кости, куски шкуры, и постоянное присутствие грифов, орлов, канюков и четвероногих падальщиков, таких как шакалы, остромордые и длинноухие, увы, напоминает нам о краткости и непрочности жизни.

Наша трапеза обставлена более изящно. Нас приглашают к завтраку, представляющему собой продуманный эпизод сафари. Пока мы шпионили за парой львов, лагерный персонал расставил длинный стол со свежими цветами и масленками из граненого стекла на верху уступа Олололо. Яйца, бекон и сосиски шипят на открытом огне, официанты обслуживают нас в смокингах. Широкая и плоская равнина уходит вдаль между стенами Рифтовой долины — на юг, в сторону Танзании. В тысяче футов под нами в тени прячется Мара, кишащая живыми созданиями. Сейчас она кажется серой и пустой, если не считать «Дугласа DC-З» времен Второй мировой войны, делающего широкий заход на посадку, — посадочная полоса расположена всего в нескольких сотнях ярдов от того места, где мы видели львов.

Львы в Масаи Мара II

Днем небо затягивает серая облачная пелена, начинается дождь, крупный и сильный, положивший конец сегодняшнему сафари.

Мы планировали свое путешествие по Африке так, чтобы оно приходилось между сезонами дождей, однако не согласовали свой график с природой. Поздние дожди в Судане, а теперь еще ранние дожди в Кении отнюдь не способствуют легкости нашего передвижения.

Температура падает до 63°F (17°C) — холоднее на нашем пути было только в северной Норвегии. Делать особенно нечего, остается лишь сидеть, смотреть, как капает вода с палаток, и прислушиваться к далекому бульканию, пыхтению, хрипению, сопению и прочим проявлениям бегемотовых радостей.

Позже к нам в лагерь приходят масаи, чтобы исполнить традиционный танец, повествующий об охоте на льва. После исполнения танца я спрашиваю у одного из них, не ушла ли такая охота в прошлое. Он отрицательно качает головой. Хотя в резервате официально запрещено убивать львов, они с односельчанами недавно взяли толкование закона в свои руки, после того как один из львов стал постоянно нападать на коз. Масаи выследили животное и убили его копьями и стрелами, не пользуясь ружьем. Сделает ли он это еще раз? Масай снова уверенно кивает, но добавляет, что вождя их маньятты недавно перетянули на свою сторону борцы за сохранение дикой природы. «Это делает нашу жизнь еще более трудной».

День 98: Масаи Мара

Просыпаюсь под облачным небом и моросящим дождем, что вовсе не радует, так как мы должны были начать день с облета Мары на воздушном шаре.

Прохладно и еще темно, когда мы прибываем к стартовой площадке, находящейся в месте, называемом Малый Губернаторский лагерь. В окружении деревьев и каменных, крытых соломой домиков с корзинками, висящими у дверей, она вполне напоминает английскую деревенскую полянку сырым ноябрьским утром. Впрочем, дождь недостаточно силен, чтобы заставить нас отменить путешествие, и как только начинается унылый рассвет, звучит приказ заполнить газом оболочки двух шаров. Наполненные, вместив в себя по 330 000 кубических футов нагретого до 100°C воздуха, они поднимутся в полный рост — на высоту 90 футов. День начинается под рев горелок, извергающих пронзительные языки желтого огня, под медленное наполнение пестрых гигантов.

Каждый шар способен поднять дюжину людей, и в рассветных сумерках собирается встревоженная толпа англичан и американцев. Я ощущаю острый укол в икру, и, нагибаясь, чтобы почесать укушенное место, замечаю, что все вокруг меня заняты тем же.

— Муравьиное сафари, — ободряет меня англичанин. — Тронь его — и сразу укусит.

Масаи — полукочевой скотоводческий народ, живущий в саваннах на юге Кении и на севере Танзании

Поскольку нижняя часть моих брюк уже обсыпана этими симпатичными тварями, а на земле видны следующие батальоны, комментарий этот не кажется мне особенно ободряющим, а попытка избавиться от них оказывается подобием последовательных очень легких ударов электрическим током.

Наконец высокие шары наполнены, и мы распределяемся по корзинам. Обе они изготовлены из традиционных материалов, дерева и тростника, и разделены на отдельные секции, поэтому снаружи мы, должно быть, напоминаем молочные бутылки в коробке с ячейками. Большинство моих собратьев-воздухоплавателей — американцы, но зато пилот — истинный бритт.

— Мое имя — Джон Коулмен, и сегодня утром я являюсь вашим пилотом. Как вы видите, на моих эполетах ровно три полоски — по одной за каждую стирку.

Пока мы неторопливо поднимаемся в небо над сумеречным лесом внизу, он не перестает балагурить.

— Если вы испуганы, не волнуйтесь. Я сам всякий раз пугаюсь, когда взлетаю. Кто мы — цыплята в корзинке!

Американцы заметно взволнованы, а также слегка разочарованы промозглым утром и отсутствием внизу диких зверей.

Джон Коулмен ведет нас над вершинами деревьев, и мы узнаем от него, что гиппопотамы, старательно будящие нас по ночам, живут в резервате в количестве 2500 голов, что двоякодышащие рыбы обитают в старичных озерах реки Мара, и закапываются в ил во время долгого сухого сезона, и выходят из него, когда начинаются дожди, и что слоны способны понижать температуру своего тела на одиннадцать градусов, просто хлопая ушами.

Коулмен опускает шар ниже, едва ли не к самой земле, скользя над ее поверхностью почти на высоте роста животного, но, так никого и не обнаружив, быстро поднимается на высоту 1500 футов. Полет в его исполнении кажется очень простым, но, по его словам, летать на шаре здесь одно удовольствие по причине отсутствия линий электропередачи и заборов из колючей проволоки, а также благоприятного климата, позволяющего работать в течение 350 дней в году. Опасно только залететь на территорию Танзании и приземлиться там. Сделать это несложно, и недавно вся корзина аэронавтов-сафари была арестована танзанийцами за незаконное пересечение границы.

Приземление сопровождается ударом, нас протягивает по земле, однако неприятных ощущений не наблюдается, и мы оказываемся на расстоянии пробки от еще одного завтрака с шампанским в Масаи Мара. Наши бокалы, наполненные розовым шампанским, бесспорно похожи на ноги разгуливающего вдалеке похотливого самца страуса, но за нашей «добычей» — беконом, яйцами, сосисками, грибами и круассаном — следит только желтобородый канюк, которого от длинного и низкого стола отгоняет ряд копий.

Коулмен завершает действо тостом за здоровье жен и подруг («Чтобы они никогда не встретились»!), после чего мы получаем очередной сертификат.

Мне кажется, будто на мне весь день воду возили, однако время близится всего к десяти часам утра, бледное солнце наконец начинает согревать травы, и незнающая усталости Венди ведет нас лицезреть очередное природное чудо.

Мы возвращаемся к донга, это слово на суахили обозначает небольшое заросшее русло, где вчера видели двух львов, подозрительно не желавших совокупляться. На сей раз ситуация существенно изменилась. Та же самая львица, но уже другой лев — возможно, брат отвергнутого жениха. Только теперь они явно заинтересованы друг в друге. Большие кошки сидят и внимательно смотрят друг на друга, потом, как было и вчера, львица встает и направляется в сторону. Словно на незримом поводке за ней следует ее партнер, дожидаясь, пока она припадет к земле. Поза эта служит для льва знаком, и он пристраивается сверху. Они совокупляются не более двадцати пяти секунд, негромко рыча, самец покусывает львицу в шею. После этого лев встает, а львица перекатывается на спину. После благопристойной паузы в девять или десять минут процесс повторяется.

Наконец из подлеска выбирается еще одна львица в обществе четверых очень юных котят. (Венди говорит, что этим львятам около шести недель, и, возможно, они впервые оставили логово и вышли на открытое место.) Один из них, смышленый и предприимчивый с виду, держится поближе к матери, двое остальных чуть отстают, но четвертый, последний и самый слабый в семье, едва способен угнаться за ними. Тем временем на пригорке их дядюшка и тетушка снова приступили к делу.

Все они как бы не обращают внимания друг на друга — как и на вторжение в их личную жизнь полдюжины телеобъективов. Что более печально, мне уже начинает казаться, что мамаша не обращает внимания на свое четвертое дитя, ковыляющее в высокой траве далеко позади всех, однако, едва я успеваю подумать об этом, львица поворачивает голову, мягко ступая, сходит с холма, берет отставшего младенца за шкирку и приносит его к остальному семейству. Деловая активность ее завораживает, и мы тратим на наблюдение за семейством целый полный час. Счастливая парочка за это время успела соединиться еще шесть раз.

Сетчатые жирафы в районе реки Тана в Кении

По прошествии недолгого времени мы натыкаемся на величественную колонну жирафов, без особой спешки — с их точки зрения — пересекающих ландшафт. Замыкает процессию жираф ростом поменьше, к тому же хромой, он отстает все больше и больше. На сей раз помощи ниоткуда не предвидится.

Венди качает головой.

— Все как обычно, выживают сильнейшие. Вот почему лучше, чтобы появился какой-нибудь хищник… они не могут убивать их стоящими… они дожидаются, пока жираф ляжет.

Рождение, размножение и смерть. Мы побывали сегодня около одного, и другого, и третьего.

Дождя, по сути дела, нет, но серые облака громоздятся, навлекая преждевременные сумерки. Из чемоданов извлекаются свитера, и обслуживающий персонал лагеря устраивает для нас костер возле реки. Я возвращаюсь к кухне. В духовку как раз загружают внушительных размеров пиццу. Патрик погружен в хлопоты, и я, наверное, мешаю ему, однако не могу уехать отсюда, не переговорив с человеком, бывшим в сафари вместе с Хемингуэем. Был ли Хемингуэй настолько хорош, как это следует из его собственных слов? Патрик кивает:

— Должно быть, учился стрелять у американских ковбоев. Некоторые попадают в живот или в ноги, но только не он. Он был хорош.

Прочие из блистательных клиентов Патрика не были настолько одаренными охотниками. Президенту Тито обыкновенно приходилось помогать.

— У нас были проблемы… стрелял он не лучшим образом.

Принц Чарльз, которого Патрик сопровождал в верблюжьем сафари на озеро Туркана, охотой не интересовался, но едва не стал объектом охоты.

— Он наступил на спину крокодила, приняв его за камень или бревно, лежащее на песке. И тут крокодил зашевелился, изрядно испугав принца!

На мой взгляд, Патрик предпочитает прежние дни, когда риск был больше, а группы меньше, когда можно было есть добытую дичину и спать под открытым небом.

Теперь, когда туризм прочно утвердился в этих краях, сафари превратилось в пародию на само себя. Мы одеваемся как белые охотники. С нами обращаются как с белыми охотниками, подносят виски на закате, жарят на завтрак яичницу с беконом, однако охотимся мы с камерами «Кэнон», не оставляя надежных автомобилей. Быть может, посетители здешних мест когда-нибудь получат возможность знакомиться с дикими животными, радоваться им, узнавать о них, не изображая из себя новой версии Хемингуэя.

Однако пока нас тешат и ублажают. После прощального обеда с барбекю из импалы и бубала персонал вносит приготовленный для нас торт и пляшет вокруг стола, распевая «джамбо бвана». Возможно, все это отдает колониальным душком, однако эти люди принесли нам много радости, и, как мне кажется, при этом им было не более противно, чем нам самим.

День 99: От Масаи Мара до Серонеры

Естественным образом в день отъезда погода много лучше, чем в любой из проведенных здесь дней, — на небе ни облачка, солнце сверкает. Плотный дорожный завтрак, в том числе свежий ананас, дыня, овсянка со всеми разновидностями холестерина, и дружеское прощание с Патриком и его персоналом, и в особенности с Венди, ставшей для нас таким замечательным проводником и спутником. Обмениваемся адресами, обещаем приехать со своими семьями. Однако полностью с Аберкромби и Кентом мы не прощаемся. Калулуи и Кабагире согласились провезти нас через Серенгети до посадки на поезд в танзанийском городе Додома, расположенном более чем в 450 милях к югу отсюда. Молодой атлетичный кениец Крейг берет на себя прежде принадлежавшую Венди роль организатора и устранителя препятствий, а также обещает замечать животных. Крейг родился и вырос в Кении, родители у него белые.

— Там нас называют ванильными гориллами, — ухмыляется он.

Мы выезжаем с гиппопотамьей Ривьеры в 19:45, направляясь на юго-восток, к танзанийской границе.

Наш 30-й меридиан остается недостижимым, так как дорогу на запад нам преграждает озеро Виктория со своими непредсказуемыми и нерегулярными переправами. Хорошая новость заключается в том, что сегодня утром я могу заменить запыленную и потертую карту Северо-Восточной Африки и Аравии, прослужившую мне целых семь недель пути от Порт-Саида, на безупречно чистую карту Центральной и Южной Африки.

Меня преследует чувство, что карта эта очень скоро потеряет свой идеальный вид, ибо мы вступаем на территорию, редко посещаемую европейцами, чтобы завершить последнюю тысячу миль объезда, начавшегося от юга Судана.

Выслеживать животных — занятие не менее заразительное, чем высматривать поезд, и один из пробелов в моей записной книжке заполняется уже через полчаса езды, когда мы наконец замечаем первого гепарда. Животное появляется в единственном экземпляре, однако производит на всех сильнейшее впечатление. Пасущаяся неподалеку газель Томпсона застывает буквально с раскрытым ртом. Импалы поворачивают головы и смотрят на гепарда словно загипнотизированные. Нет особого смысла спасаться бегством от животного, способного развить скорость до 110 км в час. Гепарды словно созданы для быстрого бега. Маленькая головка, длинное и мощное тело, стройные тонкие ноги. Эти звери выслеживают свою добычу с бесконечным тщанием и терпением, подбираясь к ней на сотню ярдов, прежде чем совершить решающий бросок. Терпение его настолько велико, а продвижение настолько медленно, что за проведенные рядом с ним пятнадцать минут шевельнулись разве что глаза зверя.

Возле границы мы замечаем первых мигрирующих гну. Откормившись на невысокой и обильной траве Мары, они возвращаются на юг длинными колоннами. Нам приходится ожидать двадцать минут пока одна такая колонна пересекает дорогу. Антилопы явно находятся в благоприятном расположении духа, они игриво бодаются, скачут, поворачивают в обратную сторону, словом, демонстрируют все повадки группы школьников, возвращающихся домой после выезда на природу. Понять не могу, что именно заставляет этих могучих, покрытых серой шкурой зверей так радоваться. Каждый год во время миграций их погибает до четверти миллиона голов. Некоторые умирают естественной смертью, но куда большее количество гибнет во время переправ через реки, от змеиных укусов (такие трупы хищники не трогают, ощущая присутствие яда в теле) и в результате нападений львов, леопардов, гепардов, сервалов.

Чуть поодаль мы встречаем пару гиен с куском мяса гну. Это звери пройдошистые, коренастые и плечистые. Конечно, им никогда не получить первой роли в диснеевском мультфильме, но они поддерживают здесь чистоту. Завалив какую-нибудь добычу, они так долго хохочут над нею, что выдают ее место другому, более сильному хищнику, который нередко прогоняет их. Неподалеку от кенийского пограничного поста в грязи увяз прочный на вид голубой грузовик. Его со скорбью разглядывает группа молодых белых людей. Это в основном австралийцы, новозеландцы и бритты, ищущие сухопутных приключений в туре из Найроби до Харари, Зимбабве. Группу возглавляют невысокий и улыбчивый молодой человек с копной волос на голове и девушка по имени Дэйви.

— Немецкий… изготовлен для использования на русском фронте, — говорит молодой человек, указывая гаечным ключом на застрявший автомобиль.

Невзирая на внушительные размеры машины, Кабагире умудряется вытянуть ее из грязи своим «лендкрузером». Антиподы садятся в кузов, и грузовик медленно и неуверенно проползает оставшиеся до границы несколько ярдов, оставляя позади себя две глубокие колеи и бабуина, методично сортирующего остатки возле лагерного костра с серьезным видом какого-нибудь судебного медика.

Беспрепятственно миновав таможню и иммиграционный контроль, мы спускаемся с короткой горки к мосту через реку Сэнд, а потом поднимаемся вверх мимо знака, на котором написано: «Добро пожаловать в Национальный парк Серенгети!». Стада слонов, более многочисленные, чем мы видели в Маре, толпятся на желто-бурой травянистой равнине, усыпанной деревьями в достаточном количестве, чтобы предоставить им тень и еду. Семейка бородавочников спешит проскочить перед капотом нашей машины, в унисон помахивая хвостами.

13:20 пополудни. Мы на пограничной станции Бологонджа. Между прочными каменными колоннами, увенчанными наверху массивными и рогатыми буйволиными черепами, находятся ворота с надписью: «Танзания». Я впервые вижу ворота в страну и потому исполняюсь теплых чувств к этому государству. Оно на целых 140 000 квадратных миль больше Кении, хотя и существенно уступает Египту, Судану или Эфиопии. Некогда являвшаяся частью Германской Восточной Африки, страна эта стала независимой под названием Танганьика в 1961 г., а объединившись с островом Занзибар в 1964 г., приобрела свое нынешнее название — Танзания.

Около крытого соломой бунгало, являющегося пограничным постом, мы ждем уже три с половиной часа, пока все наши разрешения старательно переписываются от руки. Мы ждем и ждем, и тут к нам снова присоединяются жители заморских краев, антиподы. Более с грузовиком ничего не случалось, однако им приходится держать двигатель включенным, так как у них полетел стартер.

Проехав наконец через ворота, мы оказываемся словно в Эдемском саду — посреди деревьев, сочной зеленой травы и журчащих ручьев, который, впрочем, скоро уступает место Серенгети, каким он должен быть, — покрытой кустарниками равниной площадью 57 000 квадратных миль. В отличие от Масаи Мара парк служит убежищем только для диких зверей. Здесь не встретишь ни домашнего скота, ни пастухов. Мы проезжаем мимо целой стаи львов, на сей раз примерно десять зверей собралось около добычи. Жертвой пал гну, и к тому времени, когда мы оказываемся рядом, самцы уже наелись и пыхтят в тени, в то время как самки разбирают остатки. Жуткое сборище из тридцати или сорока ссорящихся грифов и марабу дожидается объедков в нескольких ярдах от львов.

Высотомер на часах Бэзила показывает 1750 м (5500 футов), когда мы, переехав через реку Серонера, оказываемся под зеленым пологом махагоний, фиговых деревьев и зонтичных акаций, между которых разбросаны большие гладкие валуны. Наш отель стоит около одного из таких скалистых выступов, и в сумерках очень приятно пройтись по скалам, наблюдая за тем, как гаснет над Серенгети свет, распугивая при этом колонию суетящихся вокруг даманов — мохнатых тварюшек, чем-то похожих на дымовую заслонку. Полная луна неторопливо ползет вверх, и колоссальная равнина сливается вдали с не менее огромным небом.

Танзания

День 100: От Серонеры до озера Маньяра

Раздвигаю занавески в семь утра и обнаруживаю прямо перед собой круглые и полные любопытства глаза верветки… нос прижат к стеклу, она, не мигая, следит за мной. Я строго порицаю ее:

— Эх ты, мартышка!

Бэзил находит ситуацию забавной, однако мы уже три месяца в пути…

Утро свежее, чистое, даже блестящее, не могу поверить в то, что я еще жив и нахожусь в Серенгети, всего в нескольких часах пути от кратера Нгоронгоро, второго по величине на всей земле.

Четверть территории Танзании отведена под охраняемые территории, более высокой доли нет нигде в Африке. Мой водитель Калулуи работал здесь в 1960 г. и прекрасно помнит, как после организации Национального парка Серенгети охотники за одну ночь превратились в браконьеров. Он работал рейнджером и отвечал за просвещение тех, кто никак не мог понять, почему их пропитание теперь принадлежит кому-то другому. Позже он сделался проводником и знает много историй относительно разного рода несчастных случаев. Я заметил, что где бы мы ни останавливались в Серенгети, Калулуи сперва очень тщательно оглядывал окрестности, прежде чем выпускать нас из машины. Опыт научил его соблюдать высшую осторожность.

Однажды, по его словам, он тщательно обследовал окрестности одного дерева, прежде чем устроить под ним пикник, и уже на середине мероприятия обнаружил над собой в ветвях доедавшего добычу леопарда. Кто-то его заметил, вскрикнул, и зверь скатился вниз…

Кратер Нгоронгоро в Танзании — шестой по величине в мире. Диаметр —16 км, глубина — до 800 м. Площадь дна — 270 кв. км

Я признаюсь ему в единственном разочаровании от сафари: мне так и не удалось увидеть носорога и леопарда. Калулуи пытается отговориться общим наличием в парке таких животных как леопард, носорог, черепаха, шакал, спаривающиеся гну и буйвол, которого он без малейших колебаний называет самым опасным. «Много раз буйвол преследовал меня…» Я спрашиваю, что он советует делать в подобных случаях. «Я? Бежать… вверх на дерево!»

Он широко улыбается, словно бы вспоминая одно из давних, но забытых счастливых мгновений.

Мы едем на юго-восток мимо конца Олдувайского ущелья, в котором Луис и Мэри Лики, а недавно и Дональд Джохансен отыскали одни из самых ранних останков человеческих существ на планете, в том числе в расположенном поблизости Лаетоли, цепочку следов возрастом в 3,6 млн лет, отпечатавшуюся в затвердевшем впоследствии вулканическом пепле.

По извилистой дороге мы поднимаемся вверх от равнины к кромке кратера Нгоронгоро, находящейся почти в 6600 футах над уровнем моря. Открывается впечатляющий вид: с одной стороны — Серенгети, с другой — круглый контур кратера погасшего вулкана.

Вдоль гребня к нам движется группа пастухов-масаев. Об их приближении возвещает тонкий и нежный звон коровьих колокольчиков, который Венди обыкновенно называла «голосом Африки». Они молоды, в основном им нет и двадцати лет, в головных уборах из страусовых перьев, с огромными деревянными кольцами в ушах и в ярко-фиолетовых и темно-красных плащах. Ничто человеческое этим ребятам не чуждо. Я замечаю, как один из них поправляет свой наряд, смотрясь в окно автомобиля. Дружелюбие и любопытство с их стороны также вполне профессиональны: если мы хотим снять их самих или просто кратер за их спинами, то должны платить.

Мы продолжаем свой путь по дороге вдоль гребня. Повсюду на нашем пути попадаются группы ребятишек, украшенных бусами, с разрисованными лицами и копьями в руках. Они готовы за деньги в любой момент исполнить пародию на пляски масаев.

Охотничья база на кратере представляет собой спартанское, аккуратно расположенное скопление хижин, несколько напоминающее армейский лагерь, но на самом деле это отель, предлагающий постояльцам один из самых прекраснейших видов на нашей планете. Под нами раскинулся кратер в 12 миль шириной, деревья окружают содовое озерцо на самом его дне. Пеликан, лениво шевеля ногами, скользит по воде горячего источника. Поселок внутри кратера кажется мне менее темным и таинственным, чем я ожидал. Более того, внизу угадывается автопарк. И я вижу в нем больше микроавтобусов, чем диких животных вокруг. Впрочем, не виновато ли в этом видении поданное нам обманчиво крепкое пиво…

Работающий в отеле кениец укоряет меня за то, что я не спускаюсь в кратер.

— Это же восьмое чудо света, — уверяет он, указывая рукой на пейзаж, прежде чем обратить ко мне испепеляющий взор. — Вы видели его, но не прочувствовали.

По правде сказать, я прекрасно понимаю его, однако я путешественник, а не турист. И меня в большей степени интересуют даты отплытия кораблей из Южной Африки, чем отправление следующего автобуса с сафари на дно кратера. Черт побери, мой путь лежит до Южного полюса, а не оканчивается в Танзании. Однако я не говорю ему всего этого. Он может поинтересоваться причиной и припечатать меня к ковру.

Против собственной воли оставляя позади второй по величине кратер мира, мы спускаемся на юг сквозь густой тропический дождевой лес к деревням племени милу, соединенным сетью дорог, проложенных по красному грунту и находящихся в плохом состоянии.

В 17:00 мы добираемся до места, где нас ждет ночлег. Это еще один отель, располагающий потрясающим видом, на сей раз с вершины Рифтовой долины на озеро Маньяра. Последовательность коротких и крутых рек с напоминающими мантру названиями — Ямби, Эндабаш, Ндала, Хемхем, Мсаса, Мчанга и Мкинду — опускает воду с впечатляющей западной стены эскарпа через лес из фиговых и махагониевых деревьев и кротонов в узкое и длинное озеро, располагающееся в 2000 футах внизу. Над садом отеля доминируют яркие красные и зеленые зонтики трех пламенных деревьев (делоникс царственный), чьи цветы кажутся сегодня еще более удивительными на фоне шиферно-серого неба, предвещающего надвигающуюся грозу. С балкона я вижу, как она приближается, вижу полотнища дождя, проливающегося на озеро. Огненная развилина прорезает серую мглу, внезапно рассвирепевший ветер подбрасывает вверх пыль на берегу озера и гонит образовавшееся облако ко мне. Ветер трясет и дергает стекло, за ветром приходит дождь, а после дождя двойная радуга встает над северо-восточным берегом.

Масайские жирафы на берегу озера Маньяра в Танзании

После дождя гостиничный быт кажется таким банальным. В отеле полно западных туристов, кормят легкой курятиной, луковым супом и жареным барашком.

Засыпаю с томиком хемингуэевских «Зеленых холмов Африки» в руках. Прекрасно написанное, но безжалостное описание его охотничьих доблестей. Должно быть, в африканском буше не было более опасного зверя, чем старый добрый Эрнест, вышедший с ружьем, чтобы утвердить собственное «Я».

День 101: От озера Маньяра до Додомы

Сегодня нам предстоит проехать 250 миль, поэтому подымаюсь пораньше, в 6:15, чтобы раньше же и уехать. Выглядываю с балкона: в саду полным-полно бабуинов, явно пытающихся разорить ухоженное великолепие.

Выезжаем через час и сворачиваем направо в конце подъездной дороги. Поток автомобилей сафари поворачивает налево, и я ощущаю острое сожаление оттого, что позади остаются животные, которых мне так и не суждено было увидеть.

Полуразбитая дорога выводит нас на главное шоссе, ведущее от Додомы на Арушу. Шоссе отличное, сооруженное совсем недавно. На нем пока сохраняется даже белая разметка. Мы мчимся по нему 15 миль, до крупной фосфатной фабрики в Минджингу. Название этого поселка становится известным заранее, так как на дороге то и дело попадаются плакаты: «А ты пользуешься фосфатным удобрением Минджингу?», «А ты взял наше удобрение на пробу?» и наконец «Воп voyage (счастливого пути) из Минджингу». Однако последнее пожелание превращается в собственную противоположность. И из Минджингу до Додомы мы совершаем чистейший маль-вояж, ибо некогда посыпанная гравием поверхность дороги превратилась в мешанину мелких камешков, трещин и ямок.

Мы уже удалились от природных красот и прыгаем на ухабах между сухими соломенного цвета полями, где удается заметить голые пятна серой как пепел скалы, и лишь изредка «сосисочное дерево» оживляет пейзаж своими длинными цилиндрическими, свисающими с ветвей плодами.

Попадающиеся нам деревеньки неказисты на вид и бедны, в них выращивают самые основные культуры, такие как бананы, папайя и помидоры. В расположенном на перекрестке дорог городе Бабати мы покупаем для ленча жаренные в масле пирожки-самоса и хлеб. Здесь даже дети смотрят на нас с опаской, некоей настороженной подозрительностью, которой мы не встречали на своем пути нигде, кроме Судана, где ксенофобия как бы освящена государственной политикой. Чему здесь учат детей? Я знаю, что Джулиус Ньерере[47] проповедовал самодостаточность и неприсоединение, быть может, тешащие национальную гордость, но не способствовавшие экономической уверенности в собственных силах.

Пять или шесть часов мы едем вдоль извилистого гребня, густо заросшего акациями во всем великолепии красок — темно-зеленой, светло-коричневой и желтозолотой, кусочка осеннего леса в штате Вермонт. А потом мы спускаемся на равнину, где в качестве звезд представления выступают уже баобабы. Считается, что возраст некоторых из них достигает двух тысяч лет, массивные на вид стволы 30 футов в обхвате, а кора внешне похожа по цвету и текстуре на пушечную бронзу. Различные совы, птицы-носороги, летучие мыши и красноклювые ткачики строят на этих деревьях гнезда.

Через десять часов после отъезда с озера Маньяра мы наконец подъезжаем к окраинам Додомы, города, населенного всего лишь 45 000 человек, не числящегося даже среди десяти крупнейших населенных пунктов Танзании, однако пристроившегося в самой середине страны. О его претензиях говорит выцветший знак возле разбитой дороги: «Добро пожаловать в столичный город Додома!».

Здесь сильны позиции миссионеров. На въезде в город мы видим стройные ряды виноградных лоз, что выращивают отцы-пассионисты[48], производящие додомское красное, пробовать которое мне не советуют.

Отрезок дороги с двусторонним движением вокруг освежающего своей скромностью здания парламента ведет нас мимо католического книжного магазина, кинотеатра «Парадиз», штаб-квартиры правящей Революционной партии, и наконец мы останавливаемся перед колониальным фасадом отеля «Додома». С учетом того, что это лучший отель в столичном городе, с разочарованием отмечаю, что в кране нет горячей воды, хотя по требованию могут принести целое ведро. В гостиной пухлые кресла с торчащей из прорех набивкой расставлены вокруг старого фортепьяно. Пища безвкусная, хорошо, что хоть пиво холодное. Над моей постелью раскинут громадный противомоскитный полог, однако я немедленно замечаю в нем две огромные дырищи и показываю на них служителю. Беспомощно улыбнувшись, он извлекает флакон инсектицидного спрея размером с базуку и обрабатывает им комнату с такой щедростью, что мне не удается вздохнуть в ней по меньшей мере десять минут.

День 102: От Додомы до Кигомы

Я замечаю, что все в моей комнате, начиная от серой подушки, на которую я так и не посмел возложить голову, вплоть до зеркала, перед которым я не бреюсь, потому что нет горячей воды, снабжено длинным серийным номером и инициалами TRC, принадлежащими Танзанийской железнодорожной компании. И нахожу это вполне уместным, ибо нашим судьбам предстоит оказаться в ее руках на отрезке пути отсюда до замбийского города Мпулунгу — на 800 милях колеи, проложенной через сердце Африки.

Примерно в возрасте девяти лет или около того… разглядывая карту Африки, я ткнул пальцем в одно из белых пятен, тогда скрывавших под собой неисследованные места континента, и сказал себе с полной уверенностью и удивительной отвагой, с тех пор более не присущими моему характеру: «Когда я вырасту, то приеду сюда».

Я читал эти строчки вчера под писк комаров, стремившихся попасть внутрь через прорехи в пологе, и видел в этом воспоминании Джозефа Конрада о проведенном в Польше детстве отражение моего собственного мальчишеского интереса ко всему, что как можно дальше отстояло от домашнего окружения. Озеро Танганьика, второе по глубине озеро мира (уступающее только Байкалу), расположенное в центре африканского континента, окруженное горами, джунглями и бог весть чем еще, сейчас привлекает мое внимание. И находится оно в одном железнодорожном переезде отсюда.

Мне нравится Додома. В городе этом нет красот, но люди очень приятны. Танзанийцы не навязчивы, они не проявляют лишнего любопытства, не склонны к укоризненным и назойливым взглядам. Они просто спокойно занимаются собственными делами, например продают деревянные свистульки перед зданием парламента. «Сколько стоит?» — «Четыре сотни». — «У меня есть только две сотни». — «Отдам за три сотни». — «Но у меня есть только две сотни». — «Хорошо. Пусть будет две сотни». Мы торгуемся, как же иначе.

Слуги Бога пользуются здесь несомненным влиянием. Религия процветает. На одном из главных перекрестков увенчанное огромным куполом неоклассическое шато индийских христиан соседствует с четкими современными очертаниями кирпичных стен лютеранского собора, в свой черед обращенного к приземистым многогранным башенкам и куполам англиканской церкви.

На страницах выходящей на английском языке News читаю вполне привычный, даже ностальгический уже заголовок: «Неистовства разъяренных болельщиков».

Футбол здесь популярен, и сегодня предстоит великий матч: «Черные бойцы» Занзибара встречаются с «Железнодорожниками» из Морогоро, на телах которых, по всей видимости, в каком-нибудь укромном уголке выведено TRC.

В десять минут пополудни большой металлический цилиндр, повешенный снаружи конторы станционного начальника в Додоме, издает громкий звон, и все поставщики орехов, вареных яиц, бананов, вяленой рыбы, сладкого картофеля, резиновых сандалий, пресной воды, буханок хлеба, игрушечных аэропланов и прочих, необходимых в поездке разностей перемещаются поближе к колее. Появившийся вдали как трепещущее облачко дизельный локомотив с красным скотоотбойником и четким желтым «V» впереди медленно материализуется, влача за собой экспресс из порта Дар-эс-Салам[49], находящегося в 280 милях к востоку отсюда. При виде его я испытываю огромное облегчение. Вместе с лодочной переправой через озеро Танганьика он представляет собой второй важнейший этап оставшегося нам пути. Оба даются нелегко. Элемент неопределенности существует в отношении наших прав на купленные места, ибо подтверждения мы так и не получили, и в самом деле все наши купе заняты. Вежливые уговоры не дают результата, и нам остается только погрузиться в вагон и надеяться, что вид тридцати ящиков со съемочным оборудованием сможет заставить кого-то сдвинуться с места. Трогательное прощание с Калулуи и Кабагире, заботившимися о нас от самой границы с Эфиопией. Я оставляю Калулуи мою карту «Северо-Восточная Африка и Аравия», которая страшно интересовала его.

Танзанийский базар

Семь вечера. Отправляемся в вагон-ресторан, чтобы пообедать. На выбор курица или рыба с рисом или картошкой. Здесь жарко и людно, но находится и нечто знакомое. Металлическая табличка изготовителя над дверью гласит: «BREL, Derby 1980»[50]. Ну конечно, эти потрепанные вагоны, катящиеся по восточноафриканскому бушу, ничем не отличаются от вагонов British Inter-City. И при всем своем облике они лет на тридцать моложе тех, в которых приходится ездить на работу жителям лондонских пригородов.

Танзанийцы из народности маконде славятся резьбой по дереву. Фигурки изображают персонажи мифов и легенд

Мы часто останавливаемся, и я начинаю жалеть, что поел в поезде. Возле вагонов устраивается целое пиршество — на столах отварные куры, рис и бобы, подаваемые горячими с внушительной сковородки. Через окно можно купить кебаб, живую курицу и даже утку. На всех остановках я замечаю какое-то особенное настойчивое звяканье. Сперва мне кажется, что его производят цикады, но теперь я понимаю, что это дети, несущие свой товар — сигареты или бананы — в одной руке, зажимают в кулаке другой монетки и звенят ими, чтобы привлечь удачу.

Когда мы отъезжаем от Итиги, расположенного в 105 милях от Додомы, появляется наш проводник Мбего, похожий на призрак, в белой шапочке, синей рубашке и брюках, с бесформенным свертком, завернутым в зеленый брезент. Из свертка он извлекает мое постельное белье и стелит его с бесконечной тщательностью и аккуратностью. Позже я вижу его сидящим в проеме открытой двери вагона и задумчиво поглаживающим по голове сидящего рядом с ним молодого человека.

Наступает ночь, а вместе с нею темнота приходит в вагон: свет выключен. Перед сном читаю «Сердце тьмы» Джозефа Конрада[51] при свете фонарика. Снаружи Африка… «…ее тайна, ее величие, удивительная реальность ее прикровенной жизни».

День 103: От Додомы до Кигомы

Мне снятся тысячи шаркающих ног, говор странных голосов, кудахтанье кур, крики младенцев, звук влекомых мимо тяжелых предметов, звяканье, ругательства и непонятные крики. Мои глаза широко раскрыты, но я ничего не вижу. Окно мое загорожено. Шумы нарастают, становятся более громкими.

Утром оказалось, что наш поезд стал короче, и вагон-ресторан теперь тоже другой (часы в нем стоят на 8:10, а не на 1:05). За завтраком, состоящим из яичницы, вареной картошки, хлеба, маргарина и трех стаканов сладкого чая, я слышу объяснение вчерашнего сна. Вскоре после полуночи наш поезд остановился в Таборе, чтобы состав разделили и перегруппировали в три отдельных поезда. Патти и Крейг провели три часа на платформе, стараясь проследить, чтобы наше оборудование не уехало на север в Мванзу или на юг в Мпанду. Патти удостоилась предложения вступить в брак. Крейг, увы, такового не получил. Анжела пыталась помочь им и посветить фонарем, но наконец поняла, что все маневрирование в Таборе координируется с помощью фонарей.

Идем в вагон-ресторан на одиннадцатичасовой завтрак Вагон закрыт. Все окна занавешены какой-то тканью.

В экспрессе Кигома, Танзания

Вокруг неуверенные улыбки. Впрочем, кроме меня никто не встревожен. Я делаю вторую попытку через полчаса и обнаруживаю, что сдержанные улыбки превратились в искреннее веселье, хотя дверь ресторана по-прежнему остается закрытой. Наконец изнутри появляется просто сияющий солдат.

— Это девочка, — объявляет он.

Оказывается, едва ли не точно в тот самый миг, когда впервые после Средиземноморья мы оказались на 30-м меридиане, в вагоне-ресторане экспресса Дар-эс-Салам — Кигома родилась крохотная девчушка. Факт этот, на мой взгляд, с самой лучшей стороны характеризует вагон-ресторан, и я нахожу в нем очень доброе предзнаменование в отношении продолжения нашего путешествия.

В данное мгновение Меркурий давно уже находится не в ретрограде, дела идут сами собой, если и без особого комфорта, то, во всяком случае, гладко, и в конце дня по последней дуге мы въезжаем в Кигому, опоздав всего на три с половиной часа. Густой и тяжелый жар вливается в открытую дверь. Дети выскакивают из зарослей бананов, папайи и манго, чтобы помахать поезду. Мбего сидит на ступеньке в конце нашего вагона. Никаких признаков напряженности и стресса…

Вокзал Кигомы представляет собой отличное старое здание колониальных времен, и при своих арках и лоджиях вполне мог бы располагаться где-нибудь на севере Италии. Большие вокзальные часы стоят — в точном соответствии с прекрасной традицией TRC. А вот и информация по ведомству Департамента бесполезных фактов: из таблички на двери одного из помещений я узнаю, что начальник станции, Stationmaster, на суахили будет «стешинимаста».

На постой нас везет не особо речистый мужчина средних лет в ухоженной «тойоте-королла». На одном из окон переводная картинка с изображением папы римского. Наш таксист оказывается заодно врачом и приносит нам извинения за то, что не везет в гостиницу кратчайшим путем:

— Понимаете ли, не дорога, а сплошные выбоины.

Объезд приводит нас на колдобины красноземной грунтовки, с которой мы, распугивая кур и коз, попадаем к невысокому и ничем не примечательному фасаду железнодорожного отеля.

Ребенок, родившийся в вагоне-ресторане экспресса Кигома, Танзания

Разгружаемся — в пятьдесят третий раз. Кигома, высота над уровнем моря 2541 фут, население 50 044 человека, лишь самую малость отклоняется от нашего меридиана со своими 29,36 градусами восточной долготы. Так мы завершаем свой долгий обходной маневр на восток, начатый после Хартума и проделанный за тридцать дней, — к счастью вовремя, чтобы застать нечастый, но жизненно важный для нас паром до находящегося уже в Замбии Мпулунгу.

Клем, которому подобало бы чувствовать себя триумфатором, появляется из регистрационной комнаты в противоположном настроении. Как оказалось, в отеле никто и слыхом не слыхал про наши заказы, и у них не хватает места для всех. Кигома отнюдь не усыпана гостиницами, поэтому поиск альтернатив представляет для нас жестокий удар. Клем и Анжела приступают к небыстрому поиску нашей брони, а я через пустынный и неприглядный вестибюль попадаю в место, способное привести в хорошее расположение духа всякого, в каком бы расстройстве он ни находился. Несколько щербатых бетонных ступенек приводят меня на поросший травой бережок, уставленный столиками и зонтами, а за ними волны широкого сине-зеленого озера в летаргическом сне лижут грубый красный песок пляжа. Озеро Танганьика, образующее передо мной узкую бухточку между двумя невысокими травянистыми мысами, тянется вдаль, к тающим в дымке утесам Заира, прежнего Бельгийского Конго, «Сердца тьмы» у Конрада.

Захватывающее дух откровение в масштабе и пространстве… я словно бы открываю дверь в центр Африки. «Когда я вырасту, я приеду сюда…»

Что же, свой космический миг я пережил, а теперь надо обратиться лицом к реальности. «Железнодорожный отель» в Кигоме никак не назовешь сердцем тьмы. Он более похож на гибрид между пабом в Эрлс-Корт и каким-нибудь мелким «Хилтоном». На нестриженой лужайке становище антиподов — две дюжины австралийцев и новозеландцев пьют пиво. На озере за работой японская съемочная бригада… мимо нас проносится еще один запыхавшийся европеец со стопкой бумаг.

Отдав несколько часов терпеливым переговорам, мы обретаем нужное. Все комнаты расположены отнюдь не в гламурных функциональных блоках, совершенно не соответствующих великолепию места. В моей комнате находится небольшая кровать с рамкой для противомоскитной сетки, однако самой сетки не существует. Бетонный пол заходит в умывальный угол, где есть душ и поддон, но нет горячей воды.

Наконец я устраиваюсь с книгой Конрада на своей узкой постели и читаю, чтобы заснуть под нежный плеск, доносящийся от переполненного смывного бачка.

День 104: Кигома

День посвящен отдыху и восстановлению сил. Внимательно рассматриваю себя в зеркале, чтобы определить уровень повреждений, которые три с половиной месяца путешествия нанесли моей внешности. На меня смотрят тусклые усталые глаза, вправленные в красную от загара физиономию. Блеклая и невыразительная личность. Я напоминаю себе человека, уцелевшего в какой-то жуткой природной катастрофе. Мысль эта заставляет меня улыбнуться, и только тут я узнаю некую толику себя самого.

За завтраком — омлет, чипсы и нарезанный белый хлеб. Управитель извиняется за неудобства:

— У нас есть и водяные котлы и все необходимое, но никто не приходит, чтобы поставить их.

За омлетом несколько жутких африканских историй… Крейг говорит, что с его точки зрения электрошок является лучшим средством против змеиных укусов. Он вспоминает историю о приятеле, которому удалось сохранить себе жизнь после укуса «какой-то разновидности кобры», подключившись к подвесному мотору.

— Взял горсть земли в одну руку и находящийся под напряжением провод в другую. Пять ударов за пятнадцать секунд. Конечно, волосы на его голове стояли дыбом, и его подбрасывало на пару футов над землей, но врачи сказали, что эта процедура спасла ему жизнь.

После завтрака, удостоверившись в том, что крокодилы сюда не приходят, равно как и водяные змеи, со всеми предосторожностями окунаюсь. Вода чиста и прозрачна, окрестности прекрасны. Царящий вокруг покой не нарушают ни яхты, ни любители водных видов спорта. Лишь едва заметная волна от проплывающего мимо каноэ возмущает мирную гладь. И теперь имею право сказать своим внукам, что купался в озере Танганьика.

Обсыхаю под теплым солнышком с холодным пивом в руке. За стойкой бара вижу невысокого европейца. Узнаю, что некогда он провел в Антарктике девятнадцать месяцев.

— И как вам понравилось?

Он свирепо затягивается сигаретой, извлекая из нее весь никотин до последней унции, и, прежде чем ответить, закатывает глаза, следуя бесконечному выдоху.

— Скажем так., это испытание, которое следует пройти.

Ему известен теплоход «Агулхас», на котором мы рассчитываем добраться до Антарктики, и он просит меня передать от него привет капитану.

— Конечно… а как вас зовут?

— Доктор Брандт, — отвечает он после необъяснимой паузы.

Заканчиваю этот пестрый день в местном ресторанчике — за тушеной козлятиной и бурундийским пивом при отключенном электричестве. Нас пригласил сюда таксист и доктор Вильям, добровольно взявший на себя обязанности нашего гида в Кигоме. Ресторанчик, точнее то, что я могу видеть в свете керосиновых ламп, прост и доступен, в нем угадывается нечто древнее, едва ли не библейское. Над дверью большая деревянная доска с надписью от руки, похожая на знак паба. Я предполагаю, что на ней написано название ресторана, и прошу Вильяма перевести.

— Там написано: «Сперва плати — потом уходи».

Тем не менее козлятина великолепна, а самое главное — то, что она не принадлежит Танзанийским железным дорогам.

День 105: Кигома

Остался еще один день до отправления парома. Нанимаю лодку до Уджиджи, расположенного в нескольких милях от Кигомы на берегу. Городок этот, прежде благоденствовавший в качестве крупного центра работорговли, в 1871 г. послужил местом, в котором пути Ливингстона и Стэнли пересеклись.

На месте этой исторической встречи теперь воздвигнут крохотный музейчик, расположенный в ухоженном садике, устроенном на горке над деловым берегом. Памятник, «поставленный правительством территории Танганьика» в 1927 г., неприятной серой глыбой застыл под двумя манговыми деревьями, — как здесь утверждают, являющимися потомками того самого, под которым встретились Ливингстон и Стэнли. На камне изображена карта Африки с врезанным в нее крестом. Жесткое и надменное изображение. Кроме нас в музее присутствует лишь один посетитель — англичанин из Лестера, багровый и обгоревший на солнце. Ему уже за пятьдесят и, прочитав в книге о намерении Сесила Родса проложить железную дорогу от Кейптауна до Каира, он решил проделать все путешествие самостоятельно.

Лодкой до Уджиджи

Внутри музея обстановка более радостная. Большинство экспонатов — произведения местного учителя А. Хамиси. Целая серия картин посвящена великим мгновениям в жизни Ливингстона: «Доктор Ливингстон спасает Тчума и остальных от рабства»; «Доктор Ливингстон, сидя под манговым деревом, размышляет о рабстве в Уджиджи». Тут же находятся две модели, выполненные в натуральную величину из папье-маше: Ливингстон в темно-синем костюме-тройке приподнимает тропический шлем, приветствуя краснолицего Стэнли в голубом костюме-сафари.

Мы выезжаем из Уджиджи по улице Ливингстона, сворачиваем направо, на Лумумба-род и возвращаемся через Мвангу на деловую, обсаженную манго и акациями главную улицу Кигомы, также нареченную в честь Патриса Лумумбы, одного из великих героев борьбы за африканскую независимость, убитого в 1961 г.

Возвращаемся в «Железнодорожный отель» за час до заката. Волшебное время, когда солнце медленно опускается к озеру и всегда таящиеся в дымке горы Заира обретают резкость и глубокую черноту. Сегодня на берег высыпали все: австралийцы и новозеландцы, доктор Брандт, прямой и дымящий как паровоз, двое молодых голландцев, японский оператор, мастер подводных съемок, англичанин из Лестера; все они собрались, чтобы полюбоваться закатом; и на несколько минут все звуки вокруг, даже крики плещущихся у берега в воде голых ребятишек уходят куда-то вдаль.

День 106: От Кигомы до Мпулунгу

В 9:00 утра мы уже на берегу — в очереди за билетами на паром, который ходит отсюда в Мпулунгу раз в неделю. Передо мной стоит Френсис, фермер из Каремы, куда паром зайдет по пути. Я вполне непринужденным образом объясняю ему, чем мы здесь занимаемся и уже с большими трудностями зачем мы делаем это. Он внимательно слушает меня, а потом вежливо спрашивает:

— А поможет ли ваш фильм решить поставленные им проблемы?

Теплоход «Лиемба» водоизмещением 800 т, наделенный обводами столь же строгими и прямыми как спина прусского кавалерийского офицера, считается старейшим на нашей планете среди всех находящихся в эксплуатации кораблей. Судя по истории этого судна, ему более пристало бы имя «Лазарь Многострадальный». Сооруженное в Германии в качестве военного корабля, оно было доставлено сюда по суше разрезанным на отдельные части, после чего в 1913 г. его собрали на озере Танганьика. В конце войны немцы затопили свой корабль, пролежавший на дне до 1922 г., когда он был поднят и переоснащен англичанами. Далее он работал как пароход, пока в 1978-м не был переделан под дизель. После восьми десятков лет эксплуатации это судно остается единственным, обслуживающим выезд из Кигомы на юг и на запад. Если бы мы опоздали на сегодняшний рейс, то почти наверняка не успели бы и на рейс из Кейптауна до Антарктиды, и следующей оказии пришлось бы дожидаться целый месяц.

Мы отплываем в 17:00. Австралийцы и новозеландцы устроились на носовой палубе, местные жители толпятся на корме и спускаются на нижние палубы со своими коробками, полными пластмассовых сандалий, ананасов и противомоскитных спиралек, даже не думая протестовать против присутствия там двух принадлежащих белым «лендроверов», еще более уменьшающих доступное для них пространство. Во всяком случае, всем нам много лучше, чем нескольким сотням усталых и помятых пассажиров «Кабамбаре», баржи, только что пришедшей из Калемие, Заир. Все они стали жертвами межплеменных раздоров, только что вспыхнувших на их родине. Они даже не знают, примут ли их танзанийские власти.

…Последний взгляд, брошенный на Кигому с борта отплывающего парома. Я прибыл сюда, ожидая увидеть густые джунгли, змей, обезьян и болота. Однако городок этот, расположенный в самом центре Африки, скорее напоминает небольшой надежный и уютный порт на берегу какого-нибудь шотландского лоха[52], к которому протянута живописная линия железной дороги, изгибающаяся между водой и невысокими поросшими травой холмами. Нотку экзотики в общий пейзаж добавляют лишь яркие кроны жакаранд, цветущих на берегу.

Моя каюта буквально пропитана оттиском штемпеля Танзанийских железных дорог. Она считается кондиционированной, но вентилятор отсутствует. Раковина есть, нет только воды, горячей или холодной. Электролампа, увы, одна — остальные куда-то попрятались.

Через три часа после отплытия из Кигомы, когда я без малейшего энтузиазма взираю на тарелку с рисом и тощей куриной ножкой, голос машины меняется на октаву, корабль замедляет ход, и за какие-то секунды ночной воздух наполняется гулом голосов. Они становятся все более громкими и настойчивыми, к ним примешивается плеск весел и стук лодок о борта корабля. С некоторой тревогой вылетев на палубу, застаю необычную сценку. Под мощными бортовыми прожекторами «Лиембы» к борту корабля, как поросята к свиноматке, теснятся лодки, полные продавцов всякого рода еды; семейств, пытающихся перебраться вместе с багажом к нам на борт; а также водные такси, подающие сигналы потенциальным пассажирам. Все вопят, боясь, что их не услышат, с нижней палубы протягивается лес рук: машущих, подзывающих, протягивающих деньги, помогающих одним спуститься вниз, в качающееся на воде скопище лодок, а другим подняться на борт.

Соседи отчаянно соперничают друг с другом, чтобы подобраться поближе к «Лиембе». Как только на воде образуется хотя бы крохотное свободное от лодок местечко, пускаются в ход весла, и нос одной из лодок наезжает на борт другой и наконец отталкивается обратно — под громкие, полные негодования возражения. Младенцев бережно передают из одних протянутых рук в другие. Маленькие ребята вычерпывают воду из лодок. Это Африка и бизнес по-африкански. Белым остается только наблюдать и фотографировать. Во всем ощущается спешка — завораживающая, возбуждающая и утомительная. Позже мне говорят, что это полномасштабное нападение туземцев на корабль является всего лишь одной из пятнадцати запланированных остановок.

День 107: Из Кигомы в Мпулунгу

На борту «Лиембы», озеро Танганьика. Сегодня последний день октября 1991 г.

Перед рассветом прошел дождь, и я выхожу из своей каюты, переступая через голову спящей фигуры, закутанной в хлопковое одеяние и шерстяные накидки. Пространные английские извинения оказываются излишними, поскольку персона эта не просыпается. За лежащим пристроился ряд пассажиров. Они поворачивают ко мне лица — негодующие и неулыбчивые. Пусть моя жаркая и душная крохотная кабинка не является последним словом техники, однако это «первый класс». К тому времени, когда я возвращусь с завтрака, присутствующие на борту услужливые полицейские загонят эту публику назад, на нижнюю палубу.

Днем капитан соглашается дать нам интервью. Его имя Беатус Т. Мгамба, и проживает он на мостике корабля, на котором нет почти ничего кроме спасательных лодок, группы развеселых леди и крепко пьющего англичанина. В назначенное нам для интервью время — около 17:00 — я стучу в дверь каюты капитана Мгамбы. Спустя некоторое время на стук отвечает симпатичная леди, на голове которой тысяча косичек; она явно удивлена моим появлением. Я спрашиваю, где капитан. Она исчезает в каюте. И возвращается после долгой паузы и доносящегося изнутри бормотания.

— Он спит.

Эти слова она произносит с полной невозмутимостью и, выслушав сошедшие с моих уст бессмертные слова: «Когда капитан проснется, сообщите ему, что ВВС ждет», закрывает передо мной дверь.

Водоплавающая свадьба

Наконец появляется и капитан, несколько растрепанный, но удивительно бодрый после сна. Я спрашиваю его о проблемах, которые возникают при использовании восьмидесятилетнего корабля.

— Корабль большой, а машина маленькая… трудновато бывает маневрировать. — Он пожимает плечами. Да, карты озера у него нет. — Плаваем по опыту. Если держаться в миле от берега, кораблю ничто не угрожает.

«Лиемба», по его словам, имеет разрешение перевозить 500 пассажиров при 34 членах экипажа.

— Однако в летнее время, когда люди вокруг озера Танганьика убирают урожай, их может набраться больше.

— И на сколько же?

— До тысячи человек.

На одной из пятнадцати остановок к кораблю подплывает свадебный кортеж, чтобы встретить своих гостей. Ветер полощет огромные флаги и знамена, процессия оплывает корабль кругом с пением и скандированием. Продвижение «Лиембы» напоминает мне о рейсе Hurtigrute, возившей нас по норвежским фьордам три с половиной месяца назад. В обоих случаях корабль является единственным средством связи с общинами, не достижимыми ни по суше, ни по воздуху. На этом сходство, однако, кончается. Никак не могу представить себе, чтобы тропическое, не поддающееся контролю буйство «Лиембы» могло сколько-нибудь долго протянуть в холодных протестантских водах Северной Атлантики.

По мере того как мы продвигаемся на юг, на корабле появляются замбийцы. Завтра они будут голосовать на выборах нового правительства, и я с немалым потрясением слышу, что Кеннет Каунда[53] настолько утратил популярность, что может быть смещен со своего поста после двадцати восьми лет правления. Я-то всегда считал его наиболее надежным, успешным и ответственным среди всех постколониальных лидеров, но Джафет Зулу из Чинголы, называющий себя «простым бизнесменом», считает, что Каунда разрушил экономику страны, и уверяет меня в том, что не будет голосовать за него.

В сумерках, незаметно для всех, кроме меня, один из полисменов, сгоняющих нижних пассажиров с верхних палуб, снимает свою шляпу, потом ботинки и молится, обратившись в сторону Мекки. Зрелище земной власти, падающей ниц перед властью еще более высокой, странным образом трогает мое сердце.

Замбия

День 108: Из Кигомы в Мпулунгу

Корабль за ночь опустел. Если не считать экипажа, на «Лиембе» находимся только мы, Джафет вместе со своим другом и двадцать пять антиподов; в таком составе мы въезжаем в свою тринадцатую страну.

Новая страна и новый месяц, четвертый, проведенный нами в пути. Мелкие дефициты Танзании уже начали угнетать меня, и перспектива горячей ванны, чистой одежды и постели, далекой от жары и москитов, привлекает меня в большей степени, чем лабиринт лесистых бухточек и островков, образующих берег Замбии.

— Сегодня первый день весны, — стоя у палубного ограждения, слышу чей-то голос за моей спиной.

— Не говори глупостей, — отвечает другой голос, — сейчас ноябрь, а весна начинается в сентябре.

Ну конечно же это австралийцы. Или новозеландцы. Оглядевшись вокруг, я не вижу среди них лиц первопроходцев… передо мной бледные усталые дети. Похоже, что они просто сбились с пути, совершая переход от Сиднея до Брисбена или от Окленда до Веллингтона, оказавшись совершенно случайно прямо в сердце Африки. Они терпеливо ждут появления своего грузовика, который перегнали сюда по суше из Кигомы; он должен уже ожидать их возле причала. Путешествие должно обойтись им примерно в 1000 фунтов, и рассчитано оно на девять недель. Я восхищаюсь ими. Такое путешествие нельзя отнести к числу самых легких способов повидать мир, однако оно относится к числу тех, которые не могут не врезаться в память.

Замбия. Очарование дикой природы

Мы прощаемся с ними на причале маленькой пристани Мпулунгу. Вспоминая этот миг по прошествии времени, строгий и осанистый корпус «Лиембы», обслуживающий его кран посреди лесистых утесов, окруженный штабелями бочонков с нефтью и строительных материалов, я ощущаю его принадлежность к одному из фильмов о Джеймсе Бонде. Причем из самых популярных.

Проходим новую таможню и иммиграционный контроль, новая съемочная бригада — Роджер и Мирабель — принимает обязанности у Клема и Анжелы, знакомимся с новыми проводниками и устроителями. В данный момент я не нахожу в себе энергии на соответствующую реакцию.

Густая ватная жара кажется неизбежной принадлежностью озера, и я начинаю тосковать по открытым пространствам Кигомы.

Время ленча. Несколько прихожу в себя. Мы расположились в густом саду — в небольшом скоплении рондавелей[54], которые в непринужденной манере обслуживает Дениш, индиец, наделенный неподдельным обаянием и ослепительной улыбкой. Приехав в Мпулунгу на десятидневный отпуск, он был настолько очарован этим краем, что остался здесь и построил гостиницу для своих друзей и любых гостей, способных забрести в подобную глушь. Заезжая, натыкаемся на первых встречных — ими оказываются антиподы, уже разбивающие свои шатры, отмывающие одежды и выстроившиеся перед уборной и тоненькой струйкой холодной воды, замещающей здесь душ.

Я сижу в теньке под апельсиновым деревом, а вокруг меня суетится Джейк да Мотта, обаятельный, родившийся в Гонконге англичанин, который вместе со своей бригадой будет обеспечивать наше благополучие в течение ближайших нескольких дней.

Здесь, наверху, среди сложенных из камня хижин, кустов гибискуса и под ласковым ветерком, Мпулунгу неожиданным образом делается похожим на Прованс. Однако иллюзии этой суждено скоро рассеяться, и притом самым грубым образом.

Роджер, рвущийся приступить к делу, успел записать меня на прием к местному знахарю. После ленча мы отъезжаем от святилища Дениша по дороге, огибающей бухту, вдаль от Прованса, назад, в недра Темнейшей Африки.

Толпа людей окружает одно из самых внушительных бунгало в приозерной деревне, состоящей из хижин под соломенными крышами, в беспорядке окруживших небольшой пригорок. Некоторые из них, привстав на цыпочки, пытаются заглянуть в окно. В доме, просвещают меня, обитает эффити, местный черный маг, или колдун, которого обвиняют в смерти пятерых или шестерых человек. Зкахзръ-инганга побывал в доме колдуна и обнаружил там кожаную бутыль, в которой оказалась смесь крови и яда. Считается, что это кровь его жертв.

Комната, в которой проводится расследование, на первый взгляд не кажется сколько-нибудь зловещей. В одном конце ее, там, где бледный свет низкого неба проливается сквозь кованную из железа оконную решетку, находится крытый пластиком диван и соответствующее ему кресло. Пол сделан из голого бетона, стены оштукатурены и выкрашены серой краской. С потолка свисают два полусдутых больших пляжных мяча. На небольшом столике выстроена цепочка из шести похожих на куколки фигурок, одна из которых изображает белую женщину с подоткнутой короткой юбкой.

В углу съежился взволнованный и беспомощный обвиняемый, глаза его остекленели, взгляд остановился. На нем коричневая тонкая рубашки и брюки, черные туфли-мокасины и большие наручные часы. Обнаруживает удивительное и тревожное сходство с Нельсоном Манделой[55].

Знахарь, доктор Баела, еще молод, родом он из Заира. У него пухлые губы и большие ленивые глаза. На голове его убор из шкурки генетты, на розовой рубашке сзади вышито его имя, на глазах пара защитных очков для сварки. В одной руке его зеркало в виде сердечка с бордюром из раковин, в другой — небольшой горшочек с опущенным в него зеркалом. Его помощники облачены в белые хлопковые одеяния с красными крестами на них. Возможно, все дело в нашей камере, но все держатся неловко и напряженно, как дети перед началом школьного спектакля.

Приспешники Баелы резкими движениями снимают с руки обвиняемого часы, срывают рубашку и наносят на тело несколько отметин. На голову ставят изогнутый рог с привязанными к нему деньгами, трижды обносят вокруг него корзинку с белой тканью внутри. Двое юношей — мальчишки по сути дела — подходят к нему и какими-то грязными бритвенными лезвиями делают надрезы на шее и плечах. Надрезы наливаются кровью. Колдуну задают вопросы, но он только тупо молчит, и тогда порез наносится ему на лоб. В рану втирают некий порошок, отчего этот человек вздрагивает. Обвиняемого удерживают на месте, брюки его закатывают, разрезают кожу на коленях и пальцах ног. Покрытого кровью обвиняемого чем-то натирают и оставляют сидеть в уголке, а Баела со своей шайкой выходит наружу, чтобы дать интервью ВВС.

Я и прописанное мне лекарство на приеме у доктора Баелы в Мпулунгу, Замбия

Под снятыми очками Баелы оказываются красные и слезящиеся глаза, он курит пухлую сигарету и говорит тонким и певучим голосом. Я спрашиваю его о том, докучают ли мне какие-нибудь злые духи, и он через переводчика сообщает мне, что я являюсь обладателем злой тени. Это тень женщины.

Своим удивительным гипнотическим и монотонным голосом Баела спрашивает, не мою ли жену он видит. Я прошу его описать эту женщину. Он отвечает, что она невысокая, чуть полная, каковое определение выводит Элен из числа подозреваемых, но только увеличивает путаницу. Далее доктор Баела утверждает, что в дальнейшем предвидит опасность для моей жизни, а также кражу или пропажу вещей, однако он может дать мне лекарство, которое «изгонит» любое дурное влияние.

Смешно, конечно, даже писать об этом, однако Баела, называющий себя целителем, а не знахарем, имеет в деревне заметный успех, и в окружении пары сотен людей, верящих каждому произнесенному им слову, его слова о тени и лекарстве от нее производят на меня более глубокое впечатление, чем я ожидал. Он прописывает мне кусок коры, извлеченной из чемодана; его надлежит разломать на части, истолочь и обтереться в укромном месте, оставив по щепотке, чтобы поместить в каждую ноздрю.

Вечером у Дениша Джейк и его коллега Пол Мэрфи, сухощавый и жилистый замбиец, родившийся в Англии, готовят нам изумительную трапезу. Вдруг разражается гроза. Я выпиваю, пожалуй, слишком много вина, поскольку после Кении успел соскучиться по нему, и ощущаю необходимость как следует запить переживания этого необычного дня.

Волны дождя хлещут по деревьям, а мы с Полом беседуем о насущных проблемах страны, поскольку в Замбии сегодня день выборов. С его точки зрения, страна в первую очередь нуждается в дисциплине. Либерализм в его западном толковании в Африке неработоспособен. Он приводит в качестве примера Малави, где дела устроены, как ему кажется, должным образом.

К нам подходят Крис и Джин Бигеро. У них крупнейший в Мпулунгу бизнес, предоставляющий 300 рабочих мест местным жителям, — рыбная ловля. Разговор поворачивает на малярию.

— После первого знакомства с ней ты не захочешь второго. Тебе хочется одного — умереть, — говорит Крис.

Дениш соглашается и добавляет, что теперь приступы малярии посещают его примерно четыре раза в году.

К тому времени, когда мне удается попасть в хижину, которую я делю с Бэзилом, былая ясность полностью улетучивается из моей головы. С бесконечной осторожностью открываю дверь, чтобы не разбудить его, роняю фонарик, спотыкаюсь о лекарство доктора Баелы и едва не срываю собственную противокомариную сетку.

День 109: От Мпулунгу до Шивы

Эта ночь победная для Фредерика Чилубы, нового президента Замбии. Из города доносится музыка, у ворот перебрехиваются собаки Дениша, от одного из шатров антиподов доносится непрекращающийся кашель, и наконец начинают голосить петухи.

Увы, мой организм находится на грани коллапса. Не могу сказать, пробивал ли меня когда-либо прежде холодный пот, поэтому онемение рук, озноб и льющиеся с меня потоки холодного пота кажутся мне такими тревожными и даже пугающими. Не об этом ли мы говорили вчера вечером? Не таким ли образом начинается малярия? И что будет с нашим путешествием, если я подхвачу какую-нибудь особенную гадость?

Тревога и смятение переполняют мою душу, до тех пор пока приступ сам собой не проходит. Бэзил приносит мне толстый свитер и принимается копаться в своем внушительном фармакологическом собрании в поисках каких-то таблеток Завтраком мне служат чай, печенье и мед, дополняемые чуть тошнотворным водным раствором и таблетками против обезвоживания организма.

Я оглядываю окружающий нас сад. Сегодня утром все кажется другим — водяной бак; антиподы, вяло пакующие свои вещи, чтобы провести еще один день в дискомфорте; мухи, жужжащие вокруг псов.

Дениш сделал для нас все возможное. В конце концов его дом был построен в расчете на себя самого и горстки случайных путешественников, а не на тридцать пять человек, переночевавших у него прошедшей ночью. Мне жаль прощаться с ним, но я рад тому, что Мпулунгу остается за нашим спинами.

На дорогах заметны свидетельства эйфории, охватившей общество после победы Чилубы над Каундой, похоже, просто обвальной. Мужчины, женщины и дети поднимают руки с соединенными большим и указательным пальцами, приветствием MMD — Движения за многопартийную демократию. Группа крестьян собралась под раскидистым манговым деревом у радиоприемника, чтобы послушать прощальную речь Каунды.

Я вспоминаю сказанные мне на борту Джафетом слова о том, что кто бы ни победил на выборах, «насилия не будет… замбийцы не такие люди». Пол считает это отрицательным качеством. Замбию населяют 8 млн человек, расти на ее земле может все что угодно, но экономика находится в руинах, так как люди слишком беспечны и уступчивы.

В Касаме мы заезжаем в современный релаксационный отель «Квача», где в честь Чилубы пиво льется рекой. Над баром уже поместили его фото. Посетители кричат: «Этого человека мы ждали семь лет!»

Стотридцатимильный отрезок пути на юг в сторону Мпики пролегает по лесам равнины Молумба, во многом подвергшимся вырубкам и пошедшим на топливо и строительные материалы. Дорога обильно посыпана каменной крошкой, едем быстро, но, к тому времени как мы добираемся до Шивы — необычных красных кирпичных строений, домиков в стиле Хардли и островерхих сторожек этого истинно английского поместья в самом центре Африки, спускается тьма. Джон и Дорна Харви вместе с сыном Дэвидом тепло встречают нас, и собака Дэвида Дита завладевает моей шляпой.

Мой организм сумел пережить день, не рухнув в тартарары, но после блаженного купания в горячей ванне желудочные колики возвращаются, и благодаря полной неспособности есть я отправляюсь в постель.

День 110: Шива

Завтракаем тостами и домашним мармеладом за огромным столом из дерева маква, изготовленным по рисунку отца Дорны Харви — сэра Стюарта Гор-Брауна, человека, создавшего Шиву.

Сэр Стюарт приехал в Африку в начале столетия в качестве члена Пограничной комиссии, в буквальном смысле призванной создать карту Африки или хотя бы той части континента, которая граничила с Бельгийским Конго и Родезией. Он остался в стране, чтобы между 1928 и 1932 г. построить здесь имение Шива в эклектичном европейском стиле, с башенками, крутыми крышами и формальным английским садом[56]. В написанной в 1964 г. статье о доме журнал Horizon следующим образом суммировал его достижения: «Шива постепенно превратилась в рекламу Северной Родезии, где любезный сквайр, наделенный любовью к дипломатии, правил своим поместьем благосклонной, но железной рукой».

На могиле сэра Стюарта, расположенной на холме в миле от дома и глядящей на окаймленное лесами озеро Шива-Нганду, выбито имя Чипембеле. Я спрашиваю у Лорны, что оно означает.

— Это его африканское имя, оно значит «Носорог»… Этот зверь бросается на тебя, но останавливается, и отец был таким же. Он мог прийти в ярость, но через пять минут после этого уже просить об одолжении…

Джон Харви усматривает в этом положительное преимущество.

— Как политик он был грандиозен. Из той же породы, что и Черчилль, он попросту давил всех препятствующих и шел собственным путем.

Лорна считает, что своим поместьем сэр Стюарт управлял феодальными методами, как в Европе. Садовники и прочий рабочий люд заходили в дом не с парадного, а с черного хода, однако он не тратил времени на условности апартеида, существовавшего в Северной Родезии.

— Нас воспитывали в уважении к возрасту людей, а не к цвету их кожи.

Джон полагает, что влияние сэра Стюарта помогло стране избежать либо партизанской войны, погубившей Южную Родезию, либо терроризма, в полном масштабе развернутого в Кении Движением мау-мау. Правда, в итоге он потерял политическое доверие африканцев благодаря проведению патерналистского курса, не отвечавшего самоуправлению, которого они добивались. Он скончался в 1967 г., однако Шива до сих пор ощущает его присутствие — не только в книгах и на картинах, в носорогах, присутствующих в декоративных мотивах украшений балок и кирпичных стен, но и в духе. На балконе перед библиотекой до сих пор каждый день поднимают и опускают флаг, а работников поместья по утрам в семь часов созывает на развод барабан.

Вечером мы беседуем с Дэвидом Харви на разные темы. Харви, владеющий фермой на юге страны, человек вполне трезвый, как и следует выпускнику сельскохозяйственного колледжа. Знахарей уважает, и ему случалось пользоваться их услугами. Он собственными глазами видел, как знахарь шел вдоль строя работников фермы, одного из которых обвиняли в воровстве. Он по очереди прикасался палкой к плечам чернокожих, и на плече одного палка прилипла к телу. Виновный признался.

Многие из видных местных деятелей верят в приносящие удачу талисманы и амулеты. Даже Каунда, здравомыслящий выпускник школы при христианской миссии, расположенной всего в миле или двух отсюда, редко показывался на людях без некоего белого платка. Президент Заира Мобуту повсюду ходит с тростью.

Вернувшись в отведенную мне комнату, я убираю кору со стола и прячу ее в свою сумку. На самое дно.

День 111: Шива

Колики ослабели, но ночью по-прежнему мешают спать. Патти явно нездоровится, она ощущает симптомы малярии, невзирая на то что принимает таблетки от «лихорадки, недомогания, озноба, сопровождающегося потливостью, и головной боли». Листая справочник Daivood, я начинаю думать, что мне повезло, однако узнаю из книги, что инкубационный период после комариного укуса составляет минимум пять дней, а «признаки заболевания могут проявиться и через год, особенно в случае употребления противомалярийных препаратов».

Уголок сельской Англии в Шива Нганду

Сегодня мы снова осматриваем поместье, начиная с образцовой почты, располагающей красным почтовым ящиком, и заканчивая школой, где детей учат строить дома и ставить кровлю из местных материалов. Правда, по словам их учителя Джека, испытывают нехватку в таких элементарных предметах как «учебники, парты и ручки».

Тем временем Дэвид Харви прогоняет 2000 голов скота через озеро. Это следует делать раз в неделю, чтобы избавить животных от клещей, способных иногда вызвать смерть. Африка постоянно занята пожиранием самой себя — начиная от фиг-душителей и далее к скотьим клещам, змеям, гепардам и комарам-анофелесам, переносчикам малярии; все живое кого-то ест. Даже сейчас, пока мы говорим, белые муравьи-термиты проедают ходы в деревянных каркасах домов. Дэвид полагает, что любое использующее древесину строение необходимо перестраивать каждые два года, если только не были предусмотрены специальные меры защиты.

Даже Шива при всех предпринятых предосторожностях и потраченных деньгах постоянно борется за выживание. Великий человек почил, и Джону и Лорне приходится, напрягая силы, справляться со всеми обязанностями, налагаемыми содержанием поместья площадью сорок квадратных миль в стране, где инфляция составляет 150 процентов в год. Они пробовали торговать древесиной, занимались животноводством, разводили мясных и яйценоских кур, однако все производства протянули недолго. Джон надеется, что при новом правительстве дела пойдут лучше. Тем временем они с Лорной организовали «Сафари-Шива», чтобы использовать тот туристический потенциал, которым обладает дикая Африка на принадлежащей им территории.

В конце дня мы с Джоном уходим вниз, к озеру. Здесь спокойно, здесь нет места человеческому честолюбию и непостоянству судьбы. Я вижу, как он счастлив здесь, освободившись на мгновение от необходимости поддерживать сохранение мечты другого человека. Я оглядываюсь в поисках представителей той дикой фауны, на которую он собирается возложить свою последнюю надежду. Цапля изящно проносится над водой, над головой вскрикивает красногрудый чибис, цепочка бегемотьих следов тянется в грязи, уходя в воду, отражающую охряные краски нового заката.

День 112: От Шивы до Касанки

Просыпаюсь после беспокойной ночи. Патти много хуже, чем мне. Огромной дозой хлорохина удалось сбить температуру, но голова и желудок ее болят. Первой среди нас она отправляется сдавать кровь на анализ в госпиталь Чилонги.

Прощаемся с семейством Харви, не пожалевшим на нас ни своего времени, ни гостеприимства. По пути проезжаем госпиталь, открытый в поместье в 1938 г. Теперь он деградировал до статуса клиники, многие здания заброшены, крутые кровли снесены ветром, брошенные скелеты кроватей ржавеют у стен. Однако клиника по-прежнему полезна и современна. Сегодня день иммунизации, и 200 женщин и детей собрались, чтобы получить прививку от коклюша, полиомиелита, туберкулеза, столбняка и свинки. Все в лучших нарядах, дети в вычурных вязаных шапочках и кофтах, некоторые из женщин в твидовых юбках и на высоких каблуках, несмотря на жару в 90°F (32°C). Однако признаков царящего здесь несомненного упадка, запахов пыли, грязи и вездесущей человеческой плоти не заметить нельзя. Африка вознаграждает тебя, но и взимает свое.

Едем на юг по лесу и зарослям кустарника. На ночлег останавливаемся в новом лагере, находящемся в Национальном парке Касанка. Согласно десятилетнему контракту им управляет общительный энтузиаст и авантюрист, англичанин Дэвид Ллойд, некогда располагавший кучей денег, но спустивший большую часть их во время управления охотничьими сафари в Заире. Домик его, находящийся возле заросшего тростниками озера, чист и ухожен, а также свободен от комаров — благодаря обилию лягушек. Здесь я узнаю много больше о бегемотах, чем за все время пребывания возле реки Мара в Кении. Браконьерство в этих краях приобрело такой размах, говорит Дэвид, что когда в 1986 г. он принял управление парком в свои руки, в нем насчитывалось всего три гиппопотама.

— Первые два года они вообще не заходили сюда — настолько были запуганы.

Теперь в общей сложности их пятнадцать, причем семеро или восьмеро из них являются отпрысками тех троих уцелевших. Я задаю ему вопрос о концертах, которые гиппопотамы закатывали в Кении.

Дэвид рассказывает, что каждый издаваемый этими зверями звук имеет особый смысл. Бегемоты «очень умны», и в словаре их насчитывается более 100 различных звуков.

Перед сном я решаю, что настало время сделать то, что я так долго откладывал. На всякий случай. Я вынимаю данную доктором Баелой полоску коры из своей сумки, отрезаю от нее кусок своим швейцарским армейским ножом, растираю его в порошок и, старательно выбрав укромное место, растираю порошком тело, после чего принимаю душ, сохранив по щепотке порошка для каждой ноздри. Результат ощущается мгновенно. Я чихаю без остановки целых двадцать пять минут. Никто из наших, ни Джейк, ни Дэвид, ни все их помощники не имеют представления о том, кору какого дерева я только что вдохнул. Однако впервые, после того как мы оставили Мггулунгу, я ощущаю себя настолько хорошо, что действительно наслаждаюсь обедом.

Направляюсь к себе. Со стороны костра доносятся негромкие голоса, на озере переговариваются лягушки-быки. Над головой чистое, яркое, усыпанное звездами небо. Никаких огоньков и всполохов на горизонте. Чистое небо. Чистое ночное небо.

День 113: От Касанки до Лусаки

Где-то посреди ночи задувает сильный ветер, и я просыпаюсь. Ветер вздыхает и завывает около хижины с невыразимой скорбью. Лежу без сна и размышляю о предстоящем дне. Если все сложится благополучно, я окажусь в Лусаке сегодня к вечеру, далее последует водопад Виктория. Судя по тому, что мне рассказывают, наши трудности на этом заканчиваются. В Зимбабве и Южной Африке жизнь обустроена и комфортабельна. По западному образцу. Акуна матата. Никаких проблем. Дикая и неуютная, непостижимая Африка уступит место Африке прирученной и причесанной — с горячими ваннами и ледяным пивом, с кондиционерами и ежедневными газетами, с французскими винами и кредитными карточками. И, лежа в хижине на берегу лесного озера, прислушиваясь к стенаниям ветра, я ощущаю острую печаль, рожденную близким расставанием с тем, что было суждено пережить за последние месяцы, и возвращением в мир, где жизнь продезинфицирована и дозирована телевидением, газетами, магазинами и маркетинговыми компаниями.

Наконец я слышу стук в дверь, и негромкий голос произносит:

— Половина пятого, сэр.

На рассвете небо покрыто облачными пятнами после ночной бури, и над деревьями за озером проступает оранжевая каемка. Новое прощание и в путь — вдоль каменистой грунтовки, ведущей из парка, а потом на юг, к Лусаке, столице Замбии, находящейся более чем в 300 милях отсюда. Из последних восемнадцати дней мы отдали дороге и съемкам семнадцать и потому испытываем некую добрую и старомодную усталость. Сделанный Патти анализ крови не дал решительных свидетельств того, что у нее малярия, так как содержание лекарства в ее крови после принятых доз было еще слишком высоким, но в госпитале решили, что симптомы вполне соответствуют этому заболеванию. В данный момент она слишком слаба, чтобы работать, однако обязана путешествовать с нами, а поправляться запихнутой на заднее сиденье тряского микроавтобуса не так-то просто.

Наше первое знакомство с Zambian Railways на поезде, следующем из Кабве до Лусаки, благоприятным не назовешь. Поезд опаздывает, а прибыв, обнаруживает такое нежелание отправляться в путь, что из станционного громкоговорителя несется странное объявление: «Экспрессу номер два освободить платформу для прибытия экспресса номер один».

Указание помогает, однако движение остается муторно медленным. Внутренность построенных в Японии вагонов находится в жутком состоянии. Все вентиляторы сломаны, обивка оторвана и отодрана клочьями. Колея в плохом состоянии, поэтому движение не просто некомфортно, но еще и медленно. Пассажиров все это не особенно беспокоит. Сидя в дергающемся и раскачивающемся вагоне, они читают газеты и религиозные тексты. Заметив мой интерес, любезный джентльмен ссужает меня экземпляром Zambia Daily Mail. Газета полна верноподданнических объявлений, публикуемых компаниями, поздравляющими мистера Чилубу с победой. Правда, передовица, озаглавленная «Замбия: куда теперь?», не столь восторженна: «Замбия является госпиталем, а граждане ее — пациентами. Пребывая во власти колонизаторов, мы не имели крупных поводов для беспокойства, но теперь, когда наши черные братья добились независимости, это не так. Дело в том, что в головах у наших лидеров царит какой-то умственный беспорядок».

Тот факт, что подобный текст мог быть вообще напечатан, является одним из самых лучших успехов Замбии. И благодаря иронии судьбы одно из лучших достижений Каунды — учреждение двухпартийной системы и свободной прессы — стало инструментом его же собственного падения.

День 114: Из Лусаки до Ливингстона

Мы приезжаем в Лусаку и оставляем ее так быстро, что не успеваем обзавестись новыми впечатлениями. В отеле все просто и удобно. Патти закончила прием противомалярийных препаратов, и ей стало значительно лучше.

Мы выезжаем рано, покидая Лусаку по бульвару Саддама Хусейна, вновь отклоняясь от нашего 30-го меридиана в сторону Ливингстона, находящегося еще в 300 милях к юго-западу, на замбийском берегу реки Замбези.

Главная улица Ливингстона обставлена невысокими и запущенными домами в колониальном стиле. Завидев автобус с туристами, менялы выскакивают навстречу машине, самоубийственным образом рекламируют собственное занятие и отпрыгивают в самую последнюю минуту.

Наш отель носит название «Муси-о-тунья», это местное название водопада Виктория и в переводе означает «Гремящий дым». Отель современный, но содержится без усердия. Затхлый запах проникает в мою ванную сквозь расположенную высоко в стене решетку. Но жаловаться не стоит; во всяком случае, у меня есть ванная. Но нет чемоданов. Персонал гостиницы в Лусаке забыл забрать их из моего номера, послан запрос. Вся моя одежда, впрочем вполне возместимая, дневники и магнитофонные записи, собранные с таким трудом, остались без всякого присмотра в 300 милях отсюда. Как и кора доктора Баелы.

День 115: Ливингстон

Полумильная прогулка по хорошо увлажненным садам отеля выводит меня на Верхнюю тропу, а потом к кротким водам Замбези, плавно текущим в сухой сейчас сезон к 250-футовому обрыву. В марте и апреле река наполняется, и, как говорится в туристических буклетах, «крупнейший на планете полог падающей воды» шириной в целую милю проливается в громадную трещину, расколовшую массивную базальтовую скалу, образованную застывшей вулканической лавой.

Не встречая никаких препятствий в виде оград или запрещающих надписей, я прохожу по руслу реки, действием воды и камня превращенному в лабиринт ям, промоин, каналов и котлов, к самому краю водопада, где скудные остатки реки невинным образом низвергаются в пустоту. Преодолевая сосущий страх, я подхожу к кромке насколько возможно близко и заглядываю через нее. Далеко-далеко внизу падающие ручьи стремятся к бушующему водяному инферно; струи разбиваются о растрескавшуюся черную скалу, вспениваются, отбрасываются вперед, отражаются назад и окончательно разбиваются об утес. Брызги, результат столкновения воды со скалой, разлетаются во все стороны, уносятся порывом собственного движения к небу, взметаются над краем ущелья. Во время полноводья это облако — «гремящий дым» — можно заметить за двадцать миль, и именно оно в 1855 г. привело к водопаду Ливингстона, первым среди белых людей увидевшим такое чудо. С опаской поворачивая назад, чтобы вернуться по ложу реки на берег, я отмечаю отрешенное и беспорядочное своеволие Замбии, позволившей мне без протестов, препятствий или преград оказаться в этом потрясающем своим величием месте. Чувство это позволяет мне с олимпийским спокойствием смириться с вестью о том, что мои чемоданы были найдены и отправлены в Лусакский аэропорт, однако не были погружены на самолет. Я не могу больше носить свою тенниску, к третьему дню пришедшую в столь невозможное состояние, что я полощу ее в водах Замбези. К обеду выхожу в одолженной мне Бэзилом одежде. Сегодня в ресторане рыбный вечер, и поэтому все официанты щеголяют в соломенных шляпах.

День 116: Ливингстон

Утренние газеты сообщают, что президент Чилуба отменил чрезвычайное положение, просуществовавшее в Замбии двадцать семь лет. Полиции было приказано устранить все дорожные блок-посты (столь обычные в таких странах как Судан, Эфиопия и Кения), ограничены были и ее права и на обыск и задержание.

У нас с командой сегодня день новых переживаний. Сегодня суббота, и потому здесь проводятся спуски по порогам. Мы собираемся возле бассейна, чтобы записаться на это мероприятие, при этом освободить принимающую нас компанию от любой ответственности за последствия, сохраняя бравый вид. Бэзил погрузился в полное безмолвие. Он сумел уверить себя в том, что предоставляемые для съемки возможности перевешивают тот простой факт, что он вообще не умеет плавать. Ну, разве что самую малость. Фрейзер потратил пару часов, придумывая водостойкий метод записи моих воплей, стонов и криков. Согласно его мудрому решению диктофон, батарея, микрофон и все связующие их провода должны быть упакованы в многочисленные кондомы.

— Никогда не использовал столько за один день, — оправдывается он.

Найджел располагает небольшой водостойкой камерой, установленной на огромном штативе, пристроившемся на его плече как большой попугай. Патти предстоит попасть в число избранных, проехавшихся по белой воде порогов на плоту, предварительно переболев при этом малярией.

Организатором нашей экспедиции становится невысокий и худой бородатый американец Конрад. У него напряженное, даже маниакальное выражение глаз, смягчаемое быстрой улыбкой. Мы получаем спасательные жилеты и наставления из уст американки Хейди, умудряющейся предоставить страшную информацию с обезоруживающей и простодушной веселостью. Большая часть ее сообщения относится к тому, что происходит, когда нас сбрасывает с плота в воду.

— Отдайтесь течению. Не пытайтесь плыть… Когда вас выбросит на поверхность, сумейте как следует вдохнуть до того, как вас снова утянет вниз.

К концу инструктажа ноги мои превращаются в желе, а Бэзил становится бел как мел. Подобрав спасательные жилеты, мы направляемся к реке.

Однако Конрад и Хейди не подготовили нас к спуску в ущелье, примерно к тридцати минутам скалолазания в заметную жару по гладким и скользким валунам. Спуск тяжел даже в обыкновенное время, а с киносъемочным оборудованием мы подходим к плотам уже в состоянии временного изнеможения.

Мы рассаживаемся по надежным с виду, прочным резиновым плотам, изготавливаемым в Англии фирмой Avon. Садимся по восемь человек, рулевой располагается на центральной поперечине. Выходим на быстрину — карликами среди отвесных скальных стен и базальтовых башенок. Река Замбези в своем течении через ущелье проходит через двадцать с лишним порогов, из которых нам предстоит преодолеть только десять первых.

Компанию мне составляют местные жители, среди них кое-кто, к счастью, знает, что надлежит делать. Наш кормчий Алекс, гибкий черный замбиец, учит нас технике так называемого хай-садинга, требующего сгибать на плоту тело как можно дальше вперед, опуская тем самым его нос вниз и не позволяя перевернуться под напором воды. Просвещенные, мы выплываем на простор относительно спокойного и не буйного плёса перед первым из порогов, и ждем, пока спустится вниз плот с операторами. Хейди выводит его на позицию. Бэзила заткнули на самую заднюю скамейку, чуть ли не на самое дно плота, он цепляется руками и ногами за все, за что только можно уцепиться. Хейди медленно подводит плот к самой кромке порога. Многое зависит теперь от того, как точно она направит его. Удовлетворенная местом, она направляет свое суденышко вперед, на самую быстрину. За долю мгновения плот ускоряется словно ракета, дергается, вертится, взлетает на отраженной волне, на мгновение пропадает за впечатляющим облаком водяной пыли и наконец вылетает, покачиваясь, на спокойную воду.

Спуск по пенным порогам реки Замбези

Зрелище это еще более ускоряет биение и без того напряженного сердца, и только когда мы сами уже летим вниз по бурунам, следуя команде Алекса «Пошли!», только тогда я начинаю ощущать восторг полного погружения, расслабляюсь и даже подозреваю, что способен насладиться испытанием.

Пятый порог наиболее впечатляет своим крутым перепадом высотой более 25 футов. Восторг и волнение компенсируют усталость, по мере того как мы переходим к последовательности более длинных, но не настолько крутых порогов. На мой взгляд, на каждом пороге мы проводим не более сорока пяти секунд, однако это время уплотнено таким огромным количеством действий, что выразить свои чувства можно только оглушительным криком.

Водопад Виктория на реке Замбези. Замбийская сторона

Искреннее облегчение при достижении десятого и последнего порога, сулящего завершение рабочего дня, и расслабляющее воздействие тихого вечернего света, отражающегося от стенок каньона, заставляют меня совершить очень глупый поступок.

Экипажу моего плота удается убедить меня в том, что есть еще более волнующее переживание, чем спуск на плоту по белой воде. Стоит попытаться самостоятельно проплыть по ней, точнее, позволить воде пронести твое тело через порог. Я спрашиваю про крокодилов, которых мы видели в верхней части ущелья. Никаких проблем, они боятся быстрой воды. Я спрашиваю о камнях. Никаких проблем, они лежат много ниже поверхности. Их энтузиазм вкупе с моим восторгом по поводу того, что удалось выжить на предыдущих порогах, заставляют меня покориться приступу природной порывистости и спрыгнуть вместе со своими спутниками с плота в воды порога номер десять.

Едва оставив плот, я сразу же понимаю, что делать этого не следовало бы. Быстрое течение совершенно не позволяет контролировать свое тело в воде. В течение минуты вода крутит и вертит меня, и наконец отбойная волна затягивает меня, беспомощного, под воду. Я ударяюсь о совершенно бесспорную скалу, более того, о скалу особенно крепкую и острую.

Вся сила удара, благодарение Богу, приходится на нижнюю часть моей спины, защищенную спасательным жилетом и, кажется, диктофоном Фрейзера. Тем временем моя лодыжка трещит от соударения с другой скалой, оказавшейся там, где ей вовсе не положено быть. Подзаведенный ударом, я с трудом выныриваю на поверхность под воздействием могучего и неудержимого негодования. Я успеваю рявкнуть «Сукины дети!» и хлебаю изрядную порцию замбезийской воды, прежде чем вновь исчезнуть под нею.

Мои компаньоны уже сидят на берегу, оглядываясь по сторонам в состоянии полного блаженства, когда мне наконец удается выбраться из потока и взобраться на скалистый бережок. Не хочу портить им веселья, поэтому улыбаюсь и начинаю неторопливый подъем по ущелью, довольный уже тем, что, как я успел убедиться, кондомы Фрейзера сохранили свою целостность, что бы я ни проделывал с собой.

В отеле меня ждет новый удар, уже другого свойства: прибыл один из моих пропавших чемоданов, другой же потерян компанией Zambian Airways, и никто, похоже, не испытывает особых надежд на его обретение. Та злая сила, которая досаждала мне в Замбии, проявила свою настойчивость до конца.

Зимбабве

День 117: От Ливингстона до водопада Виктория

Засыпаю на час с помощью пары таблеток парацетамола, а затем мучительно и урывками два или три часа сопротивляюсь липкой жаре (кондиционер абсолютно неработоспособен) и острой боли, которая возникает в моей грудной клетке всякий раз, когда я пытаюсь перевернуться на другой бок. В три часа ночи сдаюсь, неловко выползаю из кровати и начинаю соображать, что было в моем потерянном чемодане. Фонари, мои любимые ботинки, мой любимый свитер, мой личный дневник (хотя, слава богу, не мои записные книжки). Исчез, к моему великому облегчению, и кусок коры, врученный мне доктором Баелой. Почти сразу после осознания этого мне становится легче.

В 9:00 мы покидаем замбийскую таможню и направляемся к мосту через водопад Виктория, по которому проходит граница с Зимбабве. Сооруженный почти девяносто лет назад, он соединяет в себе функции дорожного, железнодорожного и пешеходного мостов, к которым сегодня добавлена еще и развлекательная составляющая. Группа людей предлагает посмотреть, как они будут прыгать с моста в ущелье на резиновых тяжах. Организаторы представления «Киви экстрим» считают, что являются пионерами так называемого бунги-джамп в Африке. Индонезийским словом бунги, просвещает меня Байрон, предводитель прыгунов, имеющий на своем счету рекордный прыжок на 800 футов, называется особо упругая лиана, которой пользуются при прыжках.

Водопад Виктория на р. Замбези. Зимбабвийская сторона

Едва не расставшись с жизнью в водах Замбези, я не испытываю ни малейшего желания бросаться вниз головой в ущелье, однако желающий все-таки находится. Это Конрад, наш вчерашний организатор. Тонкий и незаметный рядом с массивными белыми парнями в теннисках с названиями марок пива, составляющими основу корпуса прыгунов, он нервно улыбается, пока лодыжки его обматывают красным полотенцем и старательно закрепляют на них веревку. Привязанный за ноги, он влезает на парапет моста, облизывает губы, что-то бормочет — и бросается вниз и в сторону от моста. Широко разведя руки в стороны, живым распятием он пролетает почти 300 футов, отделяющих его от реки. Там, когда верная смерть уже оказывается совсем рядом, фигурка его замирает на долю секунды и начинает быстро подниматься к нам. Оставив Конрада маятником раскачиваться вверх и вниз в ущелье Замбези, направляемся дальше, в Зимбабве.

Зимбабве на шестнадцать лет младше Замбии, и страна эта только что отметила десятилетие собственной независимости под руководством Роберта Мугабе. На стенке иммиграционного ангара А находится старая рельефная карта, на которой стерто слово «Родезия» и от руки вписано новое название. Старое название столицы «Солсбери» поверху заклеено кусочком ленты с надписью: «Хараре».

Хараре (бывший Солсбери), столица Зимбабве

Вселяемся в отель «Виктория-фоллз», безупречно чистый, крашенный белой краской комплекс с красными крышами и сверкающими опрятностью зелеными лужайками. Сувенирные лавки со стороны Замбии могли похвалиться только своей патетической пустотой, однако здесь полки полны всякого пушистого вздора, хотя на них не видно ни единой газеты или книги. Комната удобна и рациональна. Мягкие ковры, шторы в цветочек. Все вокруг так и отдает духом старого доброго дома.

Платой за этот мягкий и ненавязчивый уют является возвращение в мир условностей. В баре «Я полагаю» предупреждающая надпись гласит, что между 7:00 и 11:30 одежда должна быть «опрятно-деловой, запрещены джинсы, тенниски, куртки-такки».

День 118: Водопад Виктория

Меня везут в местный госпиталь на рентген. Госпиталь работает всего только месяц, в нем царит безупречная чистота, он хорошо оборудован и почти пуст. Даме в рентгеновском отделении просто нечем себя занять и, принимая меня, она откладывает в сторону книгу, которую только что читала. Сделав четыре снимка, она удовлетворяется содеянным, и я отношу различные виды на мою грудную клетку к врачу, который обнаруживает волосяную трещину и прописывает мне паракодеин[57], чтобы помочь уснуть.

Найджел, уже давно говоривший, что у меня трещина в ребре, выражает сочувствие:

— Тут ничего не поделаешь. Боль утихнет сама… примерно через шесть недель.

Главная моя ошибка в том, что я совершил свой глупый поступок не перед объективом камеры. Теперь мне суждено кряхтеть и держаться за бок всю оставшуюся до полюса часть нашего путешествия, и все будут считать, что скриплю я по старости.

День 119: От водопада Виктория до Булавайо

Из Кейптауна прилетает бомба — то есть телекс. На «Агулхасе», южноафриканском транспортном корабле, который только и может доставить нас в Антарктику, нет свободных мест. Полный комплект уже забронирован учеными и топографическим персоналом. Но мы должны любым способом попасть на полюс. Нельзя же, одолев едва ли не весь путь, остановиться в нескольких шагах от цели. Звоним в лондонский офис, чтобы там проверили состояние «Агулхаса» и проанализировали любые возможные альтернативы.

Тем не менее жизнь должна продолжаться, а это означает, что пора собираться и снова отправляться в путь.

Возвращаюсь по саду к администрации и обнаруживаю группу туристов, застывших под невысокими деревцами манго, в кронах которых бесчинствует стайка павианов, бомбардирующая облаченных в красные рубахи швейцаров палками, ветками и надкусанными плодами манго. Удивительно, сколь немного хватает человеку, чтобы приободриться.

В 17:00 собираемся на станции Виктория-фоллз, чтобы отправиться ночным поездом в Булавайо. Подобно всему прочему в городке, вокзал находится в безупречном состоянии. Он представляет собой невысокую и элегантную жемчужину в стиле греческого возрождения со свежевыкрашенными голубой краской дверями и соответствующими стилю деталями; на платформе находится декоративный пруд, растут пальмы, красный жасмин и удивительные, пламенеющие красным огнем деревья.

Поезд опаздывает на час, однако стоит такого ожидания. Вагоны словно облачены в достойные и даже немодные коричневые со сливками ливреи; сплетенные инициалы «RR» (Родезийские железные дороги) выгравированы на окнах и зеркалах более старых вагонов, в чьих темных, отделанных красным деревом купе выставлены фотографии диких животных, водопада Виктория и прочих зимбабвийских аттракционов. Здесь прошлое хранили с подчеркнутым вниманием, — в очевидном контрасте с Замбией, где не сохраняется даже настоящее.

Через несколько минут после отъезда является проводник, чтобы проверить, все ли необходимое у меня есть.

Едва я успеваю разложить карту, чтобы проверить маршрут, дверь снова скользит в сторону, и появляется проводник с мешком для мусора. Похоже, что эта страна одержима воистину неафриканской любовью к чистоте.

Темнеет к тому времени, когда мы доезжаем до Хванге, или Банки, как обычно называют здесь этот населенный пункт. Здесь находятся крупные залежи угля, и, быть может, поэтому до сих пор трудится некоторое количество паровозов — Бейера-Гарретта, потребляющих в день до семи тонн угля. Их вид, звук, запах под ночным небом рождают комок в горле старого путешественника.

День 120: Булавайо

С того времени как поезд наш переезжает стрелку и сбоку появляется приветствие «Добро пожаловать в гостеприимный Булавайо!», меня не покидает иллюзия пребывания в Суррее году так в 1958-м.

Паровозы расталкивают по путям товарные вагоны, а большие желтые дизеля привозят экспрессы из Пламтри и Мафикенга, составленные из лакированных деревянных вагонов под крышами с фонарями верхнего света.

В отель мы едем по широким улицам — когда первопоселенцы закладывали их, ширина выбиралась так, чтобы упряжка быков могла развернуться, не пятясь назад.

Заметны перемены — Селборн-авеню стала Леопольд Такавира-авеню, Родс-стрит сделалась Джордж Силикунда-стрит, а Грей-стрит, Бирченаф-род и Квинс-род вместе составили Роберт Мугабе-вей. Однако сам город по-прежнему остался городом школ-интернатов и боулинг-клубов, и когда белые говорят, что он имеет многонациональный характер, то имеют в виду при этом обитающих здесь шотландцев, ирландцев, немцев и южноафриканцев.

Здесь имеются площадки для крикета и даже Эскотский скаковой круг. На главной улице — британские магазины, принадлежащие эпохе, предшествовавшей появлению «Теско».[58]

На дорогах полно автомобилей старых марок, выпускавшихся в 1940–1960-х гг., прочных старых велосипедов, снабженных спереди багажником для покупок. В Микл-стор сегодня начинается «Ранняя рождественская распродажа».

Отнюдь не все здесь гарантировано и комфортабельно — зловещий плакат в центре города гласит: «Экономьте воду. В наших водохранилищах ее осталось только на двадцать две недели». Однако после Судана, Эфиопии, Танзании и Замбии мне приходится ущипнуть себя, чтобы убедиться в том, что я не сплю и Булавайо не является порождением моего затуманенного паракодеином разума.

Вечером четыре часа гремит гроза с ливнем, добавляющим день-другой к запасам воды. После дождя, разразившегося в жаркий и влажный день, воздух наполняется тучами крылатых насекомых, совершающих массовое харакири на оконных стеклах. Пол говорит, что это крылатые муравьи, вылетающие, чтобы найти пару, забраться в норку и приступить к размножению. Этих муравьев едят по всей Африке обыкновенно в жареном виде.

День 121: Булавайо

Вода не является единственным редким товаром в Зимбабве. Статья в утреннем выпуске Bulawayo Chronicle озаглавлена «Нехватка Библий». Религиозные лидеры Булавайо утверждают, что «к повышению спроса привело умножение церквей Троичного толка, отколовшихся от основной римско-католической церкви». Но спрос и падает одновременно. Секретарь боулинг-клуба в Булавайо Перл Шеппард винит в этом независимость:

— Страну покинула уйма народа… у нас было порядка 400 членов… а теперь их число сократилось до 120.

И когда мы приезжаем для съемок, Перл смущается тем, что мы можем неправильно истолковать приветствующий нас у входа большой плакат: «ВВС. Не оставляйте ворам вещей на веранде».

— Дорогие мои, ВВС — это «Булавайо-боулинг-клуб», — поясняет она извиняющимся тоном.

Невзирая на пасмурное и моросящее утро, на лужайке около двух десятков любителей боулинга. Мужчины стройны, худощавы и седоволосы. Женщины по большей части, но не без исключения, упитанны и полногруды и, как следует ожидать, моложе мужчин.

— Здесь собирается очень репрезентативная публика, представители всех жизненных путей, всех возрастов и бог еще знает чего… все они приходят, чтобы заняться боулингом.

Я спрашиваю Перл, есть ли среди членов клуба черные африканцы.

— У нас таких нет. Просто африканцы не особенно интересуются боулингом. Чернокожие игроки в Булавайо есть только в ассоциации слепых боулеров… Игра их подчас представляет собой фантастическое зрелище, ведь они не могут видеть, что делают, и действуют по команде, однако им иногда удаются совершенно невероятные броски.

…Эта шотландская леди является действующим чемпионом Зимбабве и охотно приступает к игре — широкоплечая и загорелая, сдвинувшая шляпу на затылок, не выпускающая изо рта сигарету. Она энергично подбадривает соперниц. Когда приходит ее очередь, она посылает шар одной рукой, держа в другой сигарету. Пока шар выписывает едва заметную дугу, она выпрямляется и, неторопливо и задумчиво затягиваясь дымком, подбодряет посланный ею снаряд:

— Давай же, малыш… действуй, детка.

Примерно в 35 милях от Булавайо в умеренно живописном и исторически интереснейшем районе источников Матопос похоронен человек, который своей прозорливостью, решимостью и ненасытным честолюбием создал страну, пятьдесят семь лет носившую его имя, прежде чем стать Зимбабве в 1980 г. За свою короткую жизнь он успел оказать существенное влияние на всю Южную Африку — устраивая фермы, разрабатывая месторождения и устанавливая коммуникации. Когда в 1902 г. Сесиль Родс скончался в Кейптауне, личный поезд, спроектированный американской компанией «Пульман», доставил его тело в Булавайо. Родс немного не дожил до пятидесяти лет и оставил в своем завещании точные инструкции. «Я восхищен величием и уединением Матопо в Родезии и хочу, чтобы меня похоронили именно там… на горе, которую я любил посещать и которую называл «Вид на мир», в высеченной в скале квадратной яме на верху горы, прикрытой простой бронзовой плитой с таким словами на ней: «Здесь лежат останки Сесиля Джона Родса»».

По прошествии девяноста лет, несмотря на угрозы Мугабе выкопать тело и отослать его назад в Лондон, именно в этом месте и почиет Родс. Окрестности теперь объявлены Национальным парком, что имело и негативные последствия благодаря насильному выселению местных жителей и обвинениям в осквернении священных мест народа ндебеле, выдвигаемым его представителями.

Могила находится на верху огромного гладкого гранитного выступа, увенчанного кольцом массивных валунов высотой до двадцати футов и застывших подчас под абсолютно отрицающими гравитацию углами на самом краю склона.

Но страна Зимбабве не была бы сама самой, если бы подъем на гору к могиле не был сопровожден официальной инструкцией. «К могиле алкоголь не приносить. Не включать радио. Не шуметь. Не приводить домашних животных» — гласит плакат.

Вид на богатый и неправильный скальный ландшафт, округлые горки и длинные плавные гребни, покрытые зарослями леса, действительно великолепен, и предзакатный гаснущий свет солнца, играя на желтых и красных пятнах покрывающего скалы лишайника, создает теплое сияние.

Чтобы как-то уравновесить красноречивое влияние белой культуры, я провожу вечер в пивном баре «Умтшитшимбо», расположенном на задах отеля «Беверли», где вживую выступает ансамбль «Саутерн Фривей»[59]. Бетонные столы и скамьи поставлены на блоки из прессованной угольной пыли, и зелень присутствует здесь только на стенах, где небрежно намалеваны сценки из африканской деревенской жизни — кухонные очаги, питье самогона, чешущие зад павианы. Перед сценой уже собралась толпа. Собравшиеся сидят плечом к плечу, пиво стоит перед ними на самой сцене. Пиво — «Черный ярлык», который пьют из бутылки, или «Касл», — часто дополняется более крепкими напитками. Наибольшей популярностью пользуются кварты джина. Ансамбль начинает, и ему немедленно отвечает щедрый и заразительный рев, наполняющийся особым одобрением, когда на сцене появляется впечатляющая дива по имени Тхандека Нгоро. Ее драматическая внешность и могучий голос, на мой взгляд, скорее бы подошли миланской опере Ла Скала, чем пивному саду «Умтшитшимбо».

День 122: От Булавайо до гор Соутпансберг

Встаем в шесть утра, чтобы упаковать вещи и отправиться из Булавайо в нашу последнюю африканскую страну. Следующими городами на проведенной на юг линии станут Претория и Йоханнесбург в Южной Африке.

Теперь все должно происходить быстро. Мы имеем возможность преодолевать длинные отрезки пути по прямым дорогам из дегтебетона, и достопримечательностей на нашем пути предвидится немного. Сегодня мы намереваемся приблизиться к Южному полюсу еще на 400 миль.

7:15 утра. Автовокзал Булавайо. Для республики, основанной и возглавляемой закоренелым марксистом Робертом Мугабе[60], Зимбабве демонстрирует здравое уважение к частному предпринимательству. На автобусах — названия компаний. Автобусы окружены коммерсантами, предлагающими всевозможные дорожные принадлежности, начиная от афрорасчесок и кончая мотками бечевки для увязывания багажа.

Время ленча: после долгой и монотонной утренней езды по сухому и пустынному бушу наши автобус и микроавтобус въезжают в Бейтбридж, ничем не примечательный приграничный городок. После жаркого ассорти в «Бейтбридж-инн» на зимбабвийской стороне мы переезжаем через Лимпопо и оказываемся на территории Южной Африки.

Развалины сооружений древней цивилизации Зимбабве. XIV в.

Мне хотелось бы не столь будничным образом пересекать Лимпопо, так как подобно названиям кратера Нгоронгоро, озера Таньганьика и реки Замбези река Лимпопо носит одно из самых таинственных и красноречивых среди всех африканских имен. Мне хотелось бы сказать, что я искупался в ней (как в озере Танганьика и в Замбези) или плавал по ней на лодке, или хотя бы подобрался поближе к бегемотам, валяющимся в ее красной и мутной воде. Однако река эта претерпела участь всех прочих рек, которым суждено было сделаться национальными границами, и купаться в ней не рекомендовано по соображениям государственной безопасности. И в особенности на этой границе между управляемым белыми экономическим гигантом к югу от реки и начинающейся за ней на севере Черной Африкой. Хотя апартеид как будто бы скорехонько свернут, тысячи ярдов колючей проволоки, два десятифутовых забора из стальной сетки, сторожевые посты и башни с прожекторами через каждых двадцать ярдов по-прежнему отделяют и Южно-Африканскую Республику от остального мира и Лимпопо — от желающих искупаться в ней.

Пол офиса Южноафриканской иммиграционной службы замощен каменной плиткой. Офис снабжен современными, эффективными кондиционерами, компьютерами и тонированным стеклом. На стенах постеры, но не из тех, что рекламируют красоты страны. Вместо того под призывом «Будь внимательным и спасешь свою жизнь» они учат нас, как распознать мину мелкого заложения, противопехотную мину, фугас ТМ-57 и гранаты М-75, Ф-1 и РГД-5.

Снаружи первые белые солдаты, которых мы видим на территории Африки, проверяют въезжающие в страну автомобили. Они кажутся мне необученными и нескладными, на нездоровых красных физиономиях покрасневшие глаза. Они досматривают в основном грузовые автомобили, частных машин здесь на въезде в страну не слишком много. Несколько африканок голосуют, чтобы их подбросил один из больших грузовиков, проезжающих, хрустя гравием, через контрольный пункт с грузом кобальта и меди из Замбии и Заира.

Клем арендовал для меня BMW, и не простой BMW, а белый. Выбор его трудно назвать благоразумным, но тот, кто в пути уже четыре месяца, побывав за это время в четырнадцати странах, готов воспользоваться любым подвернувшимся на пути бонусом. Я проверяю карту, вставляю в кассетник запись Боба Сигера и уношусь на юг, в Трансвааль. Экономическая трансформация от дикого, неустроенного и беспорядочного к комфортабельному, расходуемому и безгранично возможному, начавшаяся в «Виктория-фоллз» и продолжившаяся в Зимбабве, наконец завершена.

Южная Африка

День 123: От гор Соутпансберг до Йоханнесбурга

После жаркой ночи, проведенной в мотеле в Соутпансберге (Солончаковые горы), при надтреснутом ребре, позволяющем мне заснуть только сидя, мы снова в пути и минуем несколько тоннелей, проходящих сквозь складки и изломы хребта, являющегося частью гор Дракенберг. Если я не слишком ошибаюсь, тоннели Фервурда (названные в честь доктора Хендрика Фервурда, премьер-министра и упорного сторонника апартеида, убитого в 1966 г.) являются первыми тоннелями, по которым нам пришлось проехать на почти 12 000-мильном пути. По прошествии еще 40 миль я с удивлением осознаю, что оставшаяся позади часть Южной Африки находится в тропиках, о чем свидетельствует высокий и современный, увенчанный хромом монумент, отмечающий тропик Козерога.

Насколько же изменились обстоятельства моей жизни с тех пор, как мы пересекли линию тропиков девять недель назад — от парома в Вади-Хальфа до BMW!

Мы проезжаем Питтсбург, на мимолетный взгляд город чистый, ухоженный и богатый, а потом через разные городки, чьи имена вроде Потгиетерсрус и Набоомспруит, свидетельствуют о рождении во времена, последовавшие за Великим треком 1837 г. Тогда 10 000 поселенцев-буров, так и не сумев сжиться с англичанами, оставили Капскую колонию и отправились на север. Теперь эти гордые коммуны оповещают о себе весомыми бетонными знаками. Отели и торговые пассажи пристраиваются за фальшивыми кирпичными фасадами, а на автомобильных стоянках полно аналогов моего BMW. Похоже, что экономические санкции не вызвали здесь особых неприятностей.

Драконовы горы (Дракенсберг) в ЮАР. Их недра таят множество полезных ископаемых, а на поверхности немало редких видов флоры и фауны

Мы мчимся к Претории еще по одной колоссальной и впечатляющей африканской равнине. Это Высокий Велд. Четырехполосное шоссе находится в хорошем состоянии и отнюдь не перегружено. Пухлые и высокие кучевые облака неторопливо ползут по широкому синему небу.

Мы прибываем в Преторию, расположенную более чем в 200 милях от места нашего последнего ночлега как раз вовремя, чтобы попасть на большой местный футбол. Кристофер, чернокожий водитель микроавтобуса, в который мы все переселились, приходит во все возрастающее волнение по мере нашего приближения к суперстадиону «Эттериджвилль». Эттеридж населен чернокожими и небезопасен для белых. Оглядывая окрестности расположенного на холме района, с церковью и кирпичными домами под ржавыми жестяными крышами, я не вижу особых причин для беспокойства. Улицы не метены, мысль посадить здесь дерево-другое никому и в голову не приходила, однако не видно, чтобы кто-то грозил нам кулаком. Мы приближаемся к стадиону, автомобилей становится все больше, и Кристофер впадает в откровенную панику. Здесь небезопасно, здесь вокруг одни чернокожие, и разве нам неизвестно, что они делают с белыми, оказавшимися в подобных местах? Убивают их, вот что.

Памятник Крюгеру в Претории

И вдруг страх оставляет его. Наш водитель замечает в очереди за билетами на матч несколько белых лиц. И все они живы и здоровы. Мы следуем за дорогим красным автомобилем на стоянку. Плата за билет — пять рэндов — около фунта, что совсем неплохо с учетом того, что мы попали на полуфинал кубка, в котором встречается местный клуб «Сандаунс» с текущим обладателем трофея — «Джомо Космос» из Йоханнесбурга.

В течение последних девяти лет команду «Джомо Космос» тренировал шотландец из Арброата по имени Рей Мэтьюз. Я получаю почетное право слышать, как он заводит игроков в раздевалке. Шотландский акцент тренера не обнаруживает и малейшего следа двадцатилетнего пребывания в Южной Африке. «Мотале, ты пасуешь Минкхалебе… Масинга, ты страхуешь Сингиапи…»

Игроки кивают головами, словно бы и в самом деле понимая наставника. Я спрашиваю у Рея о том, какой, по его мнению, эффект производят подобные наставления. Он пожимает плечами в знак полного недоумения.

— Разговариваешь словно с детьми. Никогда не знаешь заранее, как они будут действовать в какой-либо ситуации.

Его команда, девятеро чернокожих и двое белых, выбегает на вполне зеленое, вопреки недостатку воды поле. Первый тайм проходит скучно. Оживление наступает после перерыва.

Полиции почти не видно, и местная публика ведет себя вполне благопристойно, невзирая на пропущенный от ребят Рея Мэтьюза гол. Никто, в том числе игроки проигрывающей команды, не обнаруживают признаков мрачного раздражения, некогда столь характерного для английского футбола.

В 35 милях по быстрому и современному шоссе находится Йоханнесбург — столица провинции Трансвааль, населенный 1,6 млн душ. Высокие башни из стекла и стали глыбами упираются в небо. И пока мы ожидаем в пропитанном «музычкой» вестибюле йоханнесбургского «Сан-отеля», Найджел, беспомощно оглядев хромированное убранство, растения в горшках и фонтанчики, недоуменно спрашивает у меня: «Куда же девалась Африка?»

День 125: Йоханнесбург

Ноябрьское утро. Йоханнесбург. Понедельник. Молчаливые небоскребы медленно оживают после уик-энда, на дорогах постепенно образуются пробки, как и в любом крупном городе нашей планеты. Мы направляемся из города на юго-запад, чтобы посетить место, не похожее на любой другой населенный пункт мира.

Соуэто, расположенный в 12 милях на юго-восток от Йоханнесбурга, образован тридцатью тремя городскими общинами с населением 3,5 млн человек Первые здания были построены в 1933 г., после чего объявили конкурс на имя нового города. Одним, не слишком желанным претендентом был Фервурдвилль, однако в итоге предпочтение было отдано Соуэто[61]. Это холодное и функциональное имя прикрывало конкретную цель: размещение дешевой, лишенной гражданских прав рабочей силы, предназначенной для добычи минеральных ресурсов края. Однако все прибыли стекались в Йоханнесбург, а не в Соуэто, вот почему по прошествии шестидесяти лет контраст между обоими городами просто потрясает. Горизонт Соуэто не нарушается никакими вертикалями. Примитивные одноэтажные жилища расползаются ряд за рядом по склонам нагих, без единого деревца холмов. На улицах полно неубранного мусора, который иногда сжигают прямо на месте. Все остальное кружит и уносит ветер. Станции, откуда город ежедневно покидают сотни тысяч рабочих, после недавней серии нападений на пассажиров патрулируются вооруженной охраной. Те, кто может позволить себе, пользуются вездесущими частными микроавтобусами, охватывающими своими услугами весь город. Рассказы о зверствах «Инкаты»[62] ужасающи. В городе воцарился страх. Как кто-то сказал мне: «Когда Манделу освободили, все ходили в теннисках с надписью «АНК», но теперь их не увидишь на улицах».

Таково первое мрачное впечатление от Соуэто, но если заглянуть за физическое различие, за непристойное несоответствие условий жизни в обоих, так близко расположенных друг от друга и столь взаимозависимых городах, то можно обнаружить много признаков жизни и надежды. Я приехал сюда, чтобы посетить семейство из Соуэто, некогда жившее в Лондоне по соседству с нами и недавно получившее разрешение вернуться в родную страну. Нас сопровождает житель Соуэто по имени Джимми, зарабатывающий на жизнь в качестве экскурсовода по этому городу. Джимми полон острот, попеременно обаятелен, близок по духу, словоохотлив, отрывисто-груб и деловит. Он профессионал и специалист по выживанию. Он предлагает мне позавтракать у него в доме, существенно отличающемся от традиционного образа крытой жестью хибары.

Соуэто, злосчастный пригород Йоханнесбурга

К дому его ведут кованые железные ворота, а потом дорожка мимо недавно посаженных жакаранд. Внутри образцовая кухонька со всеми современными удобствами и приспособлениями, увешанная репродукциями и картинами. Предметом его особенной гордости является экземпляр поваренной книги Роберта Кэрриера с дарственной надписью автора.

Пока мы завтракаем, Джимми постоянно висит на телефоне, занятый какими-то деловыми переговорами. Перерыв делается, только чтобы принародно отчитать садовника Роя, явившегося на работу с получасовым опозданием.

— Понедельник — день тяжелый, — Джимми кивает в сторону удаляющегося после выволочки Роя, — здесь пьют весь уик-энд без перерыва.

Я спрашиваю его о том, есть ли в Соуэто белые.

— Есть, конечно… Пятая часть фирм, занимающихся извозом, принадлежит белым. На электростанции их много работает. Есть даже целый район, Пауэр-парк, где живет много белых…

Негритянская семья возле своего дома в Соуэто

По соседству с Джимми — в районе Диеп Клооф, или Престиж-парк, как его называют, вдоль улиц выстроились построенные по индивидуальным проектам виллы, с венецианскими шторами, двойными гаражами, стрижеными лужайками и растительными бордюрами. Лениво выползают задним ходом из радиоуправляемых гаражей «мерседесы». Один из коттеджей даже может похвастать высшим для Соуэто шиком: белым охранником. За последних пять лет цены на эти дома взлетели, их покупают бизнесмены, врачи и адвокаты. Один из этих домов куплен человеком, зарабатывающим 150 000 рэндов[63] в год на торговле мясом; другой обошелся преподобному Чикане в 800 000 рэндов (150 000 фунтов).

— Бизнесмен именем Господним, — ехидничает Джимми, когда мы проезжаем мимо.

По нашему настоянию и с некоторым, заметным мне недовольством он показывает нам и оборотную сторону Соуэто, трущобный район, известный под названием «Деревня Манделы». Вдалеке, над жестяными кровлями и не оборудованными стоками улицами, поднимаются прямые контуры отвалов золотодобывающих рудников.

В Соуэто каждые пять минут рождается по младенцу, просвещает нас Джимми. Пятидесяти процентам населения меньше шестнадцати лет. И многие тысячи этих детей обитают в подобных условиях, во временных самодельных хибарах, которые можно соорудить за день из любых оказавшихся под рукой материалов. Здесь часты пожары, а мер санитарии, за исключением нескольких предоставленных советом пластмассовых туалетов, просто не существует. Лачуги обыкновенно состоят из одной комнаты, предметом местной роскоши может служить дряхлая переносная газовая плитка или старое автомобильное сиденье. Очень часто стены хибар изнутри оклеены страницами торговых каталогов или модных журналов. Трехкомнатные квартиры, телевизоры, души, холодильники и прочие предметы, которых не могут позволить себе обитатели этих жилищ, служат тем фоном, на котором разворачивается их жизнь.

Да, понедельник — день тяжелый. Постоянно видны скорбные персонажи, бредущие по пыльным дорожкам между хижин. Однако детишки смотрят на нас круглыми, полными любопытства глазами, готовы в любой момент рассмеяться или улыбнуться.

Теперь я направляюсь в район Орландо, чтобы повидать семейство Гвангва. Изгнанные из Южной Африки за принадлежность к АН К, Джонас, музыкант, в качестве композитора принимавший участие в создании музыки для фильма «Крик свободы»[64], его жена Вайолет и двое их детей искали убежище во многих городах. Я никогда не надеялся встретиться с ними в их собственном доме, и встреча приносит мне огромную радость. Вайолет приветствует меня дружеским объятием, от которого вот-вот треснет другое ребро, а на дворе их дома выложено сухим коровьим навозом традиционное африканское приветствие: «Добро пожаловать, Майкл, в семейство Гвангва!»

Вайолет извиняется за отсутствие Джонаса.

— Он сегодня встречается с Нельсоном Манделой.

Уважительная причина.

Отобедать мы отправляемся в гиибин. Так первоначально именовали кабачок, в котором из-под полы продавали алкогольные напитки. Но теперь это достаточно пристойная передняя комната на соседней улице. За банкой лагера «Касл» Вайолет рассказывает мне о своей жизни.

Проведя восемь лет за границей, она находит, что дела переменились к худшему: «…семьдесят пять процентов населения не могут позволить себе построить новый дом». Рост среднего класса сопровождается ростом насилия и неуверенности в завтрашнем дне, и все же она считает, что возвратившемуся назад изгнаннику незачем учить остававшихся здесь тому, как им строить жизнь. Путешествия по свету родили в ней родственное моему ощущение.

— В большинстве стран, где ты оказываешься, люди стремятся быть гостеприимными. Они, как ты знаешь, гордятся своей страной, богаты они или бедны, они хотят, чтобы ты чувствовал себя желанным гостем, хотят показать тебе, как и чем живут… То же самое происходит и здесь.

Чуть позже к нам присоединяется вернувшийся с приема Джонас, наносящий моей грудной клетке новое короткое и резкое потрясение. Я спрашиваю его о том, как там Мандела. Джонас улыбается:

— Рукопожатие у него столь же крепкое, как и прежде.

Джонас пробыл в эмиграции тридцать лет, но его до сих пор удивляет реакция старых знакомых.

— Люди, которых я не видел с шестидесятых годов, подходят и пожимают мне руку.

Я спрашиваю его о том, замечает ли он разницу в людях той поры и нынешнего времени, и он уверенно кивает:

— Понимаешь, они расправили плечи, разогнулись… раньше они ходили, уставившись в землю, ими было так легко командовать.

На этой оптимистической нотке мы оставляем Соуэто.

Воссоединение с семьей Гвангва и написанное коровьим пометом «Добро пожаловать!»

День 126: Йоханнесбург

Впервые после своего купания в Замбези высыпаюсь ночью, проспав без перерыва целых пять часов. Это и хорошо, ибо сегодняшний день не обещает отдохновения телу. Мы спускаемся в один из золотых рудников, на которых основано благосостояние не только Йоханнесбурга, но и всей Южной Африки. Золото приносит третью часть экспортных доходов страны, а уголь, платина, уран и прочие минералы, добываемые в этих краях, поднимают эту цифру почти до двух третей. Разработка нового рудника может обойтись почти в 20 млрд рэндов (3,8 млрд фунтов). Поэтому неудивительно, что горнорудная промышленность находится в крепких белых руках.

Рудник Западный Глубокий (Western Deep), который разрабатывает компания Anglo-American, одна из шести частных компаний, контролирующих 95 процентов производства золота, содержится не в патологической опрятности и чистоте. Невзирая на нехватку воды, дождевальные установки увлажняют лужайки на подходе к конторе, люди с заостренными палками убирают придорожный мусор.

Вестерн-дип. Две с половиной мили под землей

Нас принимают быстро и эффективно — как пациентов в дорогом частном госпитале, и препровождают в приемную, где угощают кофе и печеньем под строгими и чистыми взорами директоров Anglo-American, чьи фотографии в рамках являются единственным украшением комнат. Далее нас проводят в раздевалку, где каждый предмет нашей одежды заменяют на фирменный, и через какие-то минуты мы появляемся в белых комбинезонах, защитных касках и резиновых сапогах в качестве гостей Западного Глубокого.

Когда нас снабжают наголовными фонарями и батареями к ним, начинается длинное и, вне сомнения, ритуальное повествование Мартина де Бирса, солидного и усатого, — в стиле крикетистов Южного полушария.

Рудник Deep Mine присутствует в Книге рекордов Гиннесса как место самого глубокого проникновения человека в земную кору: глубина его — 3773 м, то есть почти две с половиной мили. Очень скоро этот результат будет превзойден новым стволом, который опустится ниже 4000-метровой отметки. В честь рудника выпущена тридцатицентовая почтовая марка, отмечающая его как одно из высших достижений южноафриканской науки и техники после 1961 г., наряду с пересадками сердца Кристианом Барнардом и устройством для использования энергии волн. В любой момент времени в шахте работают 7000 человек, чтобы спустить всех вниз, необходимо потратить четыре часа. В качестве рабочей силы на семьдесят два процента используются мигранты, в большинстве своем из Сискея и Транскея (двух псевдогосударств, созданных в годы апартеида, чтобы поощрить банту к самостоятельному развитию), а также из Мозамбика. «Очень спокойные люди, единственный народ, который легко уживается со всеми другими племенами», — говорят мне. Мартин предпочитает больше говорить, чем выслушивать вопросы. Я ощущаю, что под поверхностью здесь копится гнев, возможно куда более близкий к поверхности, чем что-либо другое в Западном Глубоком.

Если не считать садовников, я еще не встречал здесь черных лиц. И потому предполагаю, что все они находятся под землей. Мы грузимся в лифт, чтобы присоединиться к ним. Звякая и гремя, он отправляется в путешествие к центру земли со скоростью 70 м/с. Можем занести в свой актив еще один вид транспорта. На глубине двух километров нас выгружают в мир, столь же безукоризненно чистый, как только что оставленный нами. Пахнет свежим цементом, словно в только что построенном подземном гараже.

Я спрашиваю у Мартина, является ли этот рудник образцовым, так сказать, витриной компании.

— По стандартам Anglo-American образцовым считается рудник Южный. Там под землей все раскатывают на «лендроверах».

Температура на такой глубине достигает 50°C, и потому компании Anglo-American приходится кондиционировать земную кору до приемлемых 28,5°C… «предела, установленного лабораторией человеческого тела».

До сих пор обстановка казалась нам вполне приемлемой с бытовой точки зрения, чистой и просторной. И тут мы внезапно оказываемся в месте, где подземная автостоянка превращается в пещеру, и вся косметика, наведенная фирмой Anglo-American, не может более спрятать реалий горнорудной промышленности.

Коридор сужается до узкого и скользкого, залитого водой прохода в скале. Источником света для меня может служить только собственный шлем, и опору для ног нащупать непросто. Подъем по грубому камнепаду приводит нас в узкую камеру. Грохот отбойных молотков мешает слушать инструкции, стоять распрямившись также не получается.

Вдали от кондиционеров температура быстро растет, и с меня начинает катиться пот. Осторожно, бочком мы протискиваемся сквозь трехфутовую щель в рукотворную пещерку, где согбенные горняки трудятся над поверхностью скалы. Здесь царит великая жара, основательно приправленная жутким грохотом работающих отбойных молотков.

Бригады из трех человек работают здесь при температуре 90°F (32°C) в течение шестичасовой смены. Один непосредственно оперирует отбойным молотком, второй следит за оборудованием, третий поливает скважину, чтобы не пылила. Четвертым является единственный белый в бригаде, горный инженер, следящий за фасом скалы и помечающий красной краской места для бурения. Я нахожусь совсем рядом с породой и теперь вижу выходящую на ее поверхность золотую жилу и трогаю ее. Она не блестит. Золото здесь присутствует в карбонизированной форме. На самом деле золотоносная полоска в несколько дюймов шириной, усыпанная белой кварцитовой галькой, на фоне темного известняка и лавы напоминает скорее черный пудинг.

Прежде чем мы покидаем Западный Глубокий, нас допускают в святая святых — золотоочистительную фабрику № 2. Здесь при температуре в 1600°C один из самых древних, магических и таинственных процессов в истории завершается превращением черного пудинга в золото. Требования к секретности предъявляются самые строгие; за нами запирается дверь из стальной сетки.

Вооруженная охрана проверяет каждый кадр, Найджел получает строгое указание: «В той стороне ничего не снимать, иначе камеру конфискуем».

Напряженность нарастает: тигель медленно переворачивается, и расплав начинает вытекать из него.

— Это золото?.. Это уже золото? — спрашиваем мы, люди не знакомые с делом, но эксперты, взирающие сквозь зеленые фильтры на качество расплава, только качают головами. На первой минуте вытекает только шлак. Затем струя становится ярче и белее, и все с облегчением вздыхают, когда форма слитка начинает наполняться желтым металлом стоимостью в 150 000 фунтов.

Мне говорят, что если я сумею поднять слиток, то мне позволят унести его с собой. Интересно, кому-нибудь удавалось это сделать?

На обратном пути из Западного Глубокого, пролегающем между серых отвалов породы высотой в пятьдесят футов и желто-белых плато битого камня длиной в сотни ярдов, я пытаюсь понять, почему золото до сих пор остается настолько желанным, настолько ценным металлом, что ради него создают таких технических монстров, как оставленный нами рудник. Удовлетворительного ответа, похоже, нет ни у кого.

Вернувшись в отель, звоню своему сыну, у которого сегодня двадцать первый день рождения, и, только опустив трубку, осознаю, насколько далеко от дома оказался и сколько миль мне предстоит еще преодолеть, прежде чем я вернусь домой.

Наше ближайшее будущее до сих пор неопределенно. «Агулхас» по-прежнему непреклонен, и нам остается размышлять о приближении к Антарктике с других направлений — из Австралии, Новой Зеландии или от южной оконечности Южной Америки. Однако мы уже заказали билеты до Кейптауна на «Синий поезд». Бронь на столь эксклюзивные поезда обходится крайне дорого, и потому я не вижу оснований не завершать наш путь через Африку на южной оконечности материка, даже если мы не представляем, куда он нас далее поведет.

День 127: Из Йоханнесбурга до Кейптауна

Неприятные ощущения в спине по-прежнему остры по ночам. Время лечит, напоминают мне с разных сторон, однако меня устроила бы и кроха помощи. Приветливый и предупредительный йоханнесбургский аптекарь рекомендует арнику, гомеопатическое средство, и костяную муку в таблетках. Они присоединяются к внушительному запасу болеутоляющих препаратов, которые по весу уже приближаются к утерянному в Лусаке чемодану.

Йоханнесбургский вокзал в 10:00 пустует, если не считать небольшой группы пассажиров. Носильщики «Синего поезда», наверное, самые шикарные в мире — при своих синих блейзерах, серых брюках с наглаженными до остроты ножа складками и в кожаных ботинках, отполированных до зеркального блеска. К сожалению, на их лицах присутствует кислое выражение, словно бы всех постигла эпидемия зубной боли. Однако провожая нас на посадку, один из них исчерпывающим образом проясняет ситуацию.

— Простите за запах, — он поворачивается к воротам, — это еноты. Писают тут повсюду.

Группа собратьев-путешественников втиснута на узкий ковер в специально устроенном контрольном пункте посреди пустой и длинной платформы. Они кажутся несколько взволнованными и беззащитными, словно бы возможность пользоваться «Синим поездом» выделяет их среди прочих людей в качестве наиболее желанного объекта ограбления на всем белом свете. Некоторые изучают информационную доску, живописующую подробности ожидающей нас бесстыдной роскоши.

«Одежда: ленч — опрятная деловая, обед — элегантная».

Раскидываю умом, пытаясь сообразить, что в моем поредевшем гардеробе при надлежащем воображении может подпасть под определение элегантной одежды. И терплю неудачу.

Два лазурно-голубых дизельных локомотива, тянущих из Претории семнадцать вагонов соответствующего цвета, легко вписываются в изгиб платформы и плавно останавливаются, после чего стюарды торопливо расстилают перед каждой дверью того же цвета ковры, помеченные монограммой «В».

Ну и так далее. В моем купе обнаруживаются окно, занимающее целую стену, большое с двойным остеклением, кондиционер, ковер, личное радио и термометр, полубутылка шампанского, газета и венецианские шторы с электронным управлением.

Незадолго до 11:30 грудной женский голос дуновением доносится из интеркома: ««Синий поезд» готов к отправлению». Состав едва заметно трогается с места, начиная дорогу из Йоханнесбурга; отделяющие нас от Кейптауна 900 миль мы должны преодолеть за двадцать два часа. Впервые после Тромсё мы удаляемся на запад от нашего 30-го меридиана и скорее всего не встретимся с ним до тех пор, когда я достигну Южного полюса.

Потертый свекольно-сметанного цвета местный состав из Соуэто на встречном пути направляется в город. Мы набираем скорость, пролетая мимо неряшливых станций вроде Браамфонтейна и Мэйфэйра, на платформах которых теснятся толпы чернокожих в головных платках и свитерах, и мчимся мимо более приятных пригородов, таких как Юнифайд и Флорида. Мне еще не приводилось ехать на поезде в подобном комфорте, и наличие кондиционера, толстого остекления и ковров на стенах создает впечатление герметически закупоренной капсулы, позволяющей пассажиру обозревать внешний мир, будучи полностью отстраненным от него, — быть может, бессознательно имитируя систему апартеида, официально отмененную всего пять месяцев назад.

В семнадцати вагонах путешествуют девяносто два пассажира — сущая малость, если сравнить с 4000 душ в восемнадцати вагонах «Экспресса Нильской долины». Ездить на крышах здесь не разрешается. В Zambian Railways в вагоне-ресторане вообще не было пищи; ну а на «Синем поезде», садясь за ленч, я обнаруживаю перед собой сервировку из тринадцати предметов. Поезд несется по просторам Высокого Велда, и мне приносят паштет из кингклипа (местная рыба) и капского лосося. Страна золота и золотого зерна. По далеким горам медленно движется тень грозы.

Газета Johannesburg Star обнаруживает другие свидетельства быстрого выхода страны из давней изоляции. Впервые за последние тридцать лет Южной Африке разрешили принять участие в Олимпийских играх. На страницах объявление о возобновлении авиарейсов South African Airways до Нью-Йорка. Тем временем проводники в униформах проходят по крытым коврами коридорам, собирая одежду для глажки. Негромкая музыка иногда прерывается объявлениями:

— А сейчас в окнах правой стороны поезда вы можете увидеть нескольких носорогов.

Мы безуспешно ищем за окном носорогов. Мне почему-то попадаются только телеграфные столбы.

— Леди и джентльмены, в окнах левой стороны вагона вы можете увидеть фламинго.

Принимаю душ перед обедом и повязываю свой многоцелевой галстук, чтобы добавить ту самую, пока недостающую нотку элегантности своему внешнему виду, и неспешно отправляюсь в бар. Окна в нем такого размера, что с учетом минимальной ширины разделяющих соседние окна рам создается странное впечатление свободного полета над землей.

Чудесный закат над городом Кимберли, который может похвастать крупнейшей в мире рукотворной дырой в поверхности земли. Некогда в этой дыре одновременно копались 30 000 отважных искателей алмазов. Когда в августе 1914 г. алмазоносную трубку закрыли, глубина ее составлял а три с половиной тысячи футов, а периметр достигал мили.

День 128: Из Йоханнесбурга до Кейптауна

5:30 утра. Просыпаюсь и вижу перед собой обжигающий чай в белом фарфоровом чайнике. Впервые после знакомства с водопадом Виктория я сумел уснуть, не пользуясь болеутоляющим, и впервые в Африке выспался в поезде. Даже сожалею о вчерашнем приступе энтузиазма, следуя которому я распорядился, чтобы меня разбудили на рассвете.

Во внутренних районах ЮАР наблюдается невероятное разнообразие форм горных плато и цепей

Мы едем через нагорье Каруу, получившее свое название от готтентотского слова, означающего «Земля жажды». Подкрепленный этой информацией, бреду в вагон-ресторан — мимо стюардов, уже полирующих дверные ручки.

Мы приближаемся к самому концу Африки. За системой стиснутых друг другом хребтов прячется Кейптаун, богатейший уголок самой богатой из провинций. Собственная земля Бога. Сижу и наблюдаю за тем, как солнце согревает горы, и позволяю себе ностальгическое воспоминание о том августовском рассвете, когда, оставив позади Средиземное море, мы впервые увидели огни Африки. Сейчас конец ноября, и разгар лета непонятным образом преобразился в начало весны. Не могу точно сказать, что ждет нас впереди, однако внезапный прилив оптимизма сообщает мне, что все уладится. Африка испытала и проверила нас всеми возможными способами, и мы выжили, пусть, быть может, в синяках и царапинах. Мои дети в таких случаях говорят: «У папы приступ блаженства». Пока мы выкатываем из одиннадцатимильного тоннеля в просторную долину, заполненную виноградниками, я ощущаю, что данный приступ вправе продлиться некоторое время.

Мыс Доброй Надежды

Величественные пейзажи Африки вызывают прилив восторга. Башни туманно-голубых горных хребтов — Матроосберг, Шварцберген и Хеке — расступаются, чтобы явить финальный эпический облик Столовой горы и просторов Атлантики. Головокружительный спектакль природных красот вдохновляет наши утомленные путешествием души.

День 130: Кейптаун

Вчера я стоял на мысе Доброй Надежды, невысоком скоплении скал, о которые разбиваются огромные волны, забрасывая на берег гигантские водоросли, а сегодня я сижу на вершине Столовой горы, крутого утеса, поднимающегося на 3500 футов над Кейптауном. Стоит теплое весеннее утро, и скальные даманы начинают брачные игры, куда бы мы ни направляли камеры. Великолепный вид простирается до Кейп-пойнта, оконечности мыса, где теплые воды Индийского океана встречаются с холодными водами Атлантики. На этом побережье все масштабно. Крутые, увенчанные белой пеной валы накатывают из тысячемильных океанских просторов, длинные белые пляжи и вершины, окружающие город с востока, — Сигнальная гора, Львиная голова, Двенадцать Апостолов и знаменитая Столовая гора. Порывистый ветер задувает с моря, вместе с солнцем и пейзажем очищая и восстанавливая наши перебравшие путешествий организмы.

Вид на эту массивную природную гавань заставляет вспомнить, что этот самый процветающий уголок Африки по иронии судьбы получил серьезный удар от одного из беднейших, когда 130 лет назад де Лессепс решил прорыть канал через египетскую пустыню. Все торговые корабли из Индии и стран Востока немедленно получили более короткий, удобный и менее опасный маршрут в Европу, а Кейптаун потерял 200-летнюю монополию в качестве ремонтной и снабженческой базы. Сегодня порт не блещет активностью, если не считать крепенького исследовательского корабля с красным корпусом, заканчивающего последние приготовления к восьмидневному плаванию до Антарктиды. Пользуясь сильным биноклем, я читаю на корпусе название: «Агулхас».

Хотя на свете существуют и места, куда более худшие, чем Кейптаун, приходит хорошая весть: после лихорадочных международных телефонных переговоров нам удалось обеспечить себе проезд в Антарктиду альтернативным путем — через город Пунта-Аренас на юге Чили. Плохая новость состоит в том, что нам приходится забыть о следовании по 30-му меридиану и о продолжении путешествия по поверхности земли. Перед нами поставлен выбор: или лететь в Антарктиду, или вообще отказаться от продолжения путешествия.

Чили

День 133: Сантьяго, Чили

Сантьяго. Вторник. Утро. Нам потребовалось почти три месяца, чтобы проехать 6800 миль от северной до южной оконечности Африки, и всего лишь сорок восемь часов, чтобы пролететь 6200 миль, разделяющих Южную Африку и Чили. Однако при всем том, к месту нашего назначения мы не приблизились.

Сантьяго и Кейптаун находятся на 33° южной широты, примерно в 4200 милях от Южного полюса. Между этими городами есть и другие аналогии. Оба города принадлежат к зоне умеренного климата и имеют явно европейский облик, отражающий стиль и вкусы первопоселенцев — испанцев в Чили и британцев в Капской колонии. Обе страны производят хорошее вино. В политической истории обеих стран недавно бушевал разгул насилия и угнетения. Отец и двое братьев Патрисио, нашего устроителя и проводника по Сантьяго, в сентябре 1973 г. были арестованы и брошены в тюрьму за поддержку президента Альенде, придерживавшегося социалистической ориентации, а самого Патрисио исключили из университета за политические воззрения. Он не затаил злобы и не считает себя особенным неудачником. Полиция генерала Пиночета, пришедшего к власти в ходе военного переворота, арестовала 250 000 сторонников Альенде и три месяца продержала их на стадионах страны, причем 2000 человек бесследно исчезли. Хотя Чили теперь правит реформист и либерал, президент Патрисио Эйлвин[65], их до сих пор не нашли.

Сантьяго, столица Чили

Солнечное утро у подножия Анд, температура ползет за 70°F (20°C), и военный оркестр марширует возле причудливого, построенного в колониальном стиле президентского дворца Ла Монеда, что в переводе означает «монетный двор». Для данной цели это здание и было построено в 1805 г. Именно здесь совершил самоубийство президент Альенде, после того как здание было обстреляно ракетами истребителей «Хокер Хантер» по приказу возглавившего мятеж Пиночета.

Заученные перестроения караула сменяют друг друга, а затем после долгих приготовлений военный оркестр со смаком заводит незабвенную мелодию «Happy Birthday to you»[66]. Звучит не одинокий хор, но длинная симфоническая вариация, на пять минут повергающая собравшихся в полное недоумение. Предположительно, объектом представления является сам президент, однако уверенности в этом никто не испытывает.

Монумент закрыт. Сантьяго-де-Чили

Обедаем в превосходном крытом рынке; снаружи классический фасад, внутри элегантные и причудливые чугунные конструкции. Товары свежие, все в изобилии — спаржа, клубника, авокадо, вишни и ананасы, к которым присоединяется обильный ассортимент морепродуктов, в особенности морской угорь, мелкие твари под названием пикороко, странные слепые упругие создания, живущие в скалах. Их покупают с раковиной и на пару минут бросают в кипящую воду.

Устраивать рестораны на продуктовых рынках кажется весьма здравой идеей, и моя трапеза в обществе Патрисио в марискерии «Донде Аугусто» кажется одной из лучших. Хорошая еда, хорошее вино являются вступлением к Pisco Sour.

Pisco представляет собой eau-de-vie[67] с третью лимонного сока, яичным белком и большим количеством льда. Напиток получается острым и забористым. Пока мы выпиваем, подходят музыканты, играющие на таких традиционных инструментах как куена, набор дудок, предпочтительно бамбуковых, но теперь пластмассовых, и чарранго, десятиструнный инструмент, прежде изготовлявшийся из панциря броненосца, а ныне из дерева. Звучание западает в душу и, если верить Патрисио, имеет столь старинный и традиционный характер, что Пиночет даже попытался запретить этот инструмент — за слишком большое соответствие «левой» идеологии.

Чтобы увидеть городскую панораму, поднимаемся на фуникулере повыше зоосада, на горку, увенчанную сорокафутовой статуей Девы Марии. Следуя гнутому металлическому указателю с надписью «А La Virgen», мы поднимаемся наверх по лестницам и ступеням для того лишь, чтобы обнаружить, что Дева закрыта. Заглянув внутрь, я вижу небольшую часовню.

Надо мной высится стальная Дева, отлитая во Франции в 1908 г. и привезенная сюда «в честь 50-й годовщины принятия догмата о Непорочном Зачатии». Руки разведены в стороны, голова чуть приподнята, а глаза смотрят в пространство.

День 134: От Сантьяго до Пунта-Аренас

6:30 утра. На улице 9°C, и я выхожу из отеля в толстой рубашке и свитере — впервые после расставания с северной Норвегией. Мы несем с собой емкие сумки с антарктической одеждой, в срочном порядке присланной нам из Лондона. Аэропорт Сантьяго набит битком, и, предъявляя для проверки сорок одно место багажа на шесть человек, мы отдаем себе полный отчет в том, что в очереди на рейс компании LanChile до Консепсьона и Пунта-Аренас друзей у нас найдется немного.

Пунта-Аренас, находящийся на южной оконечности Южной Америки в паре миль от пролива, отделяющего материк от Огненной Земли, представляет собой нечто незнакомое всем членам нашего видавшего виды и страны экипажа. Благодаря происшедшей в Кейптауне резкой смене планов даже Клем, всегда заранее исследовавший маршрут насколько это представлялось возможным, находится в полном неведении в отношении ожидающих нас 4000 миль.

Дожидаясь посадки, мы обмениваемся слухами и догадками в отношении дальнейших перспектив нашего путешествия. Фактов в нашем распоряжении воистину немного. Существует некая компания Adventure Network — то есть она, по крайней мере, отвечает на телефонные звонки, принимает заявки и располагает бланками с шапкой. Фирма утверждает, что осуществляет прямые перелеты из Пунта-Аренас на антарктическую базу, расположенную в горах Патриот, и имеет возможность предоставить нам транспорт для дальнейшего полета оттуда до Южного полюса. Тот факт, что никто из нас не способен найти Пэтриот-хиллз на любой карте Антарктиды, лишь усиливает наше недоумение.

Система оповещения внезапно оживает.

— LanChile, рейс 085 на Консепсьон и Пунта-Аренас готов к посадке.

Я бросаю последний взгляд на расписание полетов. Наверху его написано: «27 ноября».

Первым, умеренно дискомфортным фактором в нашем полете является то, что осуществляется он на самолете «Боинг-707», машине отличной, однако давно снятой с эксплуатации на тех рейсах, которыми мне приходилось последнее время летать.

Перелет до города Консепсьон недолог, однако ландшафт меняется немедленно. Горы стали крутыми и щерба-«тыми, к морю сбегают узкие, зеленые и лесистые долины. Объявление в кабине, которое мы читаем, отправляясь на терминал, советует нам оставаться на борту. «Продолжительность нашей стоянки в аэропорту составит приблизительно двадцать минут».

Проходит семь с половиной часов, но мы по-прежнему остаемся в Консепсьоне. Мы играли в карты, читали книги, неоднократно пили пиво и кофе и даже съездили в центр города, где в отеле нам был предложен унылый завтрак. Патти и Фрейзер выкроили толику времени на шопинг, или розничную терапию, как они называют это занятие. Я знакомлюсь с ученым, отправляющимся исследовать береговую линию Антарктиды. Ему уже приходилось стоять на Южном полюсе. Было 50 градусов ниже нуля… «…Дыхание у тебя словно отмерзает. Ну, почти. Ты находишься на высоте в 10 000 футов».

Мне и в голову не приходило, что такое унылое, негостеприимное, не знающее солнца в течение половины года место как Южный полюс к тому же еще и находится на уровне альпийских вершин.

Причиной нашей задержки является «Боинг-707», на мой взгляд, поставленный на рейс в последнюю минуту в качестве замены. Когда пришло время запускать двигатели, во всем аэропорту Консепсьона не нашлось достаточно мощного генератора. Однако двигатели наконец запущены, и в конце дня мы снова взлетаем. На сей раз отказывает кондиционер, и, когда под крылом появляются ледяные вершины и ледники, температура на борту приближается к суданской.

Где-то внизу под нами заканчивается Панамериканское шоссе, а с ним и дороги до Пунта-Аренас. Длинное чилийское побережье превращается в захватывающе прекрасную россыпь гористых островов, проливов и фьордов, выглядывающих из-под плотного облачного одеяла на короткие, но вдохновляющие мгновения.

В 19:30 мы поворачиваем над проливом Магеллана и спускаемся над поросшей редкой травой равниной к аэропорту «Карлос Ибаньес» в Пунта-Аренас. Теперь мы находимся на 53° южной широты. Я должен чувствовать себя как дома, ибо родился и вырос как раз на 53-й параллели — северной конечно.

Понимание этого доносит до меня масштаб той части пути, которую нам еще предстоит совершить. Пунта-Аренас будет нашей последней остановкой перед Антарктикой, однако городок этот отстоит от Южного полюса столь же далеко, как Шеффилд от Северного.

День 136: Пунта-Аренас

Просыпаюсь от звука автомобильной сигнализации, на короткое и счастливое мгновение переносящего меня в Лондон. Неторопливо пробуждающееся сознание возвращает меня к тесным, ничем не украшенным стенам номера отеля «Кабо-до-Хорнос» в Пунта-Аренас. Под романтическим названием отель «Мыса Горн» скрывается абсолютно неромантичное восьмиэтажное кирпичное сооружение, чьи бледно-желтые стены под невысокой, чуть заостренной крышей стоят на вершине холма, высящегося над городом.

Вчера отослал открытку дочери, причем отчаянно хотелось соврать ей и сказать, что окно моей комнаты выходит на Огненную Землю. Но к Огненной Земле обращены окна номера Бэзила, а с моей стороны они выходят на главную площадь с ее аккуратными деревьями, содержащимися в такой же чистоте и почете, как в любом французском провинциальном городке, покровительственно окружившими пышное бронзовое изваяние Фернандо Магеллана. Великий человек попирает одной ногой пушку на постаменте, две русалки под ним поднимают щиты с гербами Испании и Чили. На одной стороне памятника изображена Патагония, на другой — Огненная Земля вместе с бронзовым рельефом отважного кораблика Магеллана. Он прокладывал между ними путь в 1520 г., став первым европейцем, проплывшим из Атлантического океана в Тихий. Неведомый мне скульптор поместил под ногами Магеллана также двоих покоренных индейцев. Чтобы благополучно вернуться из Антарктиды, положено припасть с поцелуем к пальцу ноги одного из них. После знакомства с корой доктора Баелы я внимательно отношусь к любым суевериям и посему торопливо прикладываюсь к пальцу.

Далее отправляюсь в отель «Навигантес», чтобы встретиться с нашими собратьями по предстоящему путешествию и получить инструктаж в отношении запланированного на завтра отбытия.

Некоторые из них обладают неожиданно высокой квалификацией. Грэм Джой, проницательный и остроумный новозеландец, ходил на Северный полюс на лыжах. На всю дорогу у них ушло пятьдесят шесть дней, причем следы белых медведей попадались на всем пути.

Пестрые крыши Пунта-Аренас, Чили

— Это заставляло нас держаться вместе, — ухмыляется он, — никто не хотел отставать.

Он возглавляет группу из семи австралийцев и новозеландцев, намеревающихся подняться на гору Винсон, которая при своих 16 000 футов (4892 м) над уровнем моря является высочайшей точкой Антарктиды. Некоторые из них завершают серию восхождений на высочайшие вершины всех континентов. Помощником Грэма является Питер Хиллари, сын сэра Эдмунда, первым поднявшегося на вершину горы Эверест.

Дама в этом отряде, доктор из Австралии, пролетела на легком самолете над океаном из Калифорнии в Сидней, летала над США и Европой. Они много говорят об уверенности в себе, о проверке себя. Австралиец, адвокат и директор компании, цитирует вдохновившие его слова Питера Хиллари: «Это жажда познания тех пределов, которые доступны тебе, и продвижение к этим пределам».

Я с облегчением знакомлюсь с Рудольфом Дрисколлом, тихим и несколько мрачным американцем, уже оплатившим полет на полюс к нашему прибытию. Руди не поднимался на горы и не летал по миру на легких самолетах, однако после случившегося десять лет назад развода ходил на Северный полюс на русском ледоколе (в компании еще восьмидесяти девяти человек) и путешествовал по Транссибирской железной дороге.

— Сын сказал мне: ступай, папа, проветрись. И я отправился в путешествие.

Остаток нашей партии дополняют японцы — трое аккуратно и одинаковым образом одетых альпинистов и бодрый и лохматый весельчак и провокатор по имени Синдзи Кадзама. Кадзама-сан, как именуют его соотечественники, намеревается совершить первое путешествие к полюсу на мотоцикле. Он уже поднимался на нем на Эверест — на высоту 15 000 футов. Ему помогают ассистент по имени Антонио и безупречно одетое кинотрио.

В Англии многие предполагали, что я намереваюсь совершить путешествие от полюса к полюсу по суше. Здесь, в вестибюле отеля «Навигантес», находящегося в Пунта-Аренас, я прихожу к выводу, что являюсь самым здравомыслящим человеком среди собравшихся. За исключением, однако, местного руководителя Adventure Network, оказавшегося не одичавшим бородачом и не высушенным путешествиями двухметровым детиной, но стройной, привлекательной и не громкоречивой шотландкой по имени Энни.

Она просвещает нас, рассказывает о том, что компания Adventure Network и ее великолепно названный филиал Antarctic Airways были основаны в 1983 г. двумя канадскими горовосходителями и «опытным антарктическим пилотом Джайлсом Кершоу». Последнее имя она произносит без запинки, что дается ей не слишком легко, так как Кершоу, человек во всех отношениях отважный и неординарный, погиб в катастрофе более года назад. Она пробыла за ним замужем восемнадцать месяцев. Два года спустя Adventure Network устроила постоянный базовый лагерь в Пэтриот-хиллз, на 78° южной широты.

Основными опасностями для человека в Антарктиде, объясняет она нам, являются холод, ветер и снег. Обнаженные участки тела скоро обмораживаются, а болезненную снежную слепоту приобрести не так уж сложно. В любое мгновение может налететь метель, поэтому «всегда передвигайтесь группой». Оставляя завтра утром отель, мы должны быть одеты как положено и иметь при себе все необходимые вещи; «…каждый из вас должен быть самодостаточной единицей, способной функционировать, если самолет совершит посадку в любом месте Антарктиды».

Нас заверяют в том, что на базе имеется постоянный доктор. Фамилия его Скотт, и, как кричит какой-то остряк из задних рядов, «…он берет за операции на сердце не так уж много».

— Положительных результатов в его практике столь же немного, — немедленно приходит ответ.

После инструктажа я разговариваю с Энни и удивляюсь тому, как мало еще людей побывало на Южном полюсе. В этом месте, более высокогорном, более холодном и менее доступном, чем Северный полюс, никто не был целых сорок четыре года, после того как Скотт покинул его в январе 1912 г. В 1956 г. там побывала экспедиция американского флота. С тех пор на полюсе постоянно работали ученые, однако туристы появлялись нечасто. По подсчетам Энни, за шесть лет работы Adventure Network доставила на Южный полюс всего двадцать пять или двадцать шесть человек.

Все это заставляет меня серьезно задуматься, когда чуть позже, поглядывая на пестрые крыши этого компактного, обладающего собственным характером городка, я вновь проверяю список необходимых вещей.

День 137: Пунта-Аренас

Прибываем в аэропорт, однако новости не радуют. Наш пилот Брюс Олкорн, седовласый и седобородый широкоплечий канадец, налетавший четверть века в Арктике и еще три года здесь, на противоположной стороне планеты, согнулся над компьютером метеорологической службы. Он манит меня к себе и показывает на четыре области низкого давления, лежащие между нами и Пэтриот-хиллз.

Южная оконечность Чили

Несколько дней назад на этом пространстве насчитывалось девять воздушных фронтов. Он качает головой.

— Такого больше не увидишь нигде на свете. Если бы такую метеокарту занесло в Европу, всем пришлось бы перебираться куда подальше.

Его тревожит то, что вокруг сплошные дожди, а сочетание влаги и высоты ведет к оледенению. Также важно иметь «хорошее видение» гор. А это подразумевает, что он не поверит в их существование, доколе не увидит собственными глазами. Здесь нет никаких радиомаяков. Более того, в широтах более высоких, чем 60-я параллель, отсутствует даже спутниковое покрытие. Именно поэтому Брюс любит видеть, куда направляется.

Он представляет меня второму пилоту, которого зовут Луи:

— Настоящий каскадер высшей квалификации, знаете ли.

Моложавое, угловатое, симпатичное лицо. Глаза, отвечающие тебе бесстрастным взором.

— Так значит… сегодня мы не полетим? — спрашиваю я у Брюса.

— Безусловно.

— Значит, завтра?

Брюс пожимает плечами.

— Завтра я буду здесь примерно в 7:15 утра… а к 7:30 мы примем решение.

Должно быть, я смотрю на него как пес на косточку. Он не хочет разочаровывать меня, однако ему не нравится и то, как я смотрю на него.

— Задержки на пять — десять дней у нас достаточно обыкновенны, дело в погоде… а не в желании потомить вас.

Возвращаюсь назад в «Кабо-до-Хорнос», к горестной табличке на лифте: «Пожалуйста, нажимайте кнопку только один раз». Я в преисподней. Все мы одеты, а полюса нет и не предвидится. Отправляемся в ближайшую пингвинью колонию, однако начавшийся яростный шторм не позволяет Найджелу снимать.

После скверной паэльи[68] рано отправляюсь в кровать. Лежу и тревожусь из-за всяких пустяков.

Антарктида

День 138: Из Пунта-Аренас до Пэтриот-хиллз

Уже декабрь. Рождественские открытки. Списки подарков. Вечеринки. Телефонные звонки. Мутным оком вглядываюсь в циферблат часов, пока рука моя тянется к трубке. Сейчас 7:15 утра, и голос в ней сообщает мне о том, что в полдень мы улетаем на Антарктиду. Влезаю в терможилет и кальсоны, джинсовую куртку, верные молескиновые брюки, толстый вязаный свитер, две пары носок, ботинки «Asolo» и пуховик фирмы RAB из Шеффилда. Звоню домой, чтобы сообщить о том, что я улетаю на Южный полюс. Никто не подходит. Оставляю сообщение на автоответчике.

— Отправляюсь на Южный полюс. Пока!

Надеясь, что делаю это в последний раз, нажимаю «кнопку только однажды» и снова прощаюсь с опытным персоналом «Кабо-до-Хорнос». В отеле привыкли служить стартовой точкой для исследователей Антарктики, и на всякий случай наши комнаты останутся свободными до завтра.

Классические очертания «Дугласа DC-6», синяя и красная полосы по белому с серебром фюзеляжу, оказываются на взлетной полосе. Возле него видим Брюса Олкорна и его жену Пат, приглядывающую за погрузкой и заправкой. Вчера Энни Кершоу сказала мне, что самолет был построен в 1948 г. Брюс качает головой, успокаивая меня:

— Нет, конечно же нет… в 1953-м.

Я уже собираюсь ответить «когда это еще было», но тут соображаю, что это самолет из моего детства. Именно его я рисовал, намереваясь изобразить самолет.

Ледяные поля Антарктиды

Мы поднимаемся на борт по подозрительно тонкой и хрупкой выдвижной лестнице, для страховки держась за веревку. Внутри самолета никакой давки и тесноты, привычных для коммерческого рейса. Практически мы оказываемся внутри пустого фюзеляжа, в который помещается все необходимое для полета. До Пэтриот-хиллз нас летит двадцать восемь человек, поэтому нам приготовлено тридцать мест. От грузового трюма пассажиров отделяет перегородка, за которой почетное место предоставлено мотоциклу Кадзама-сан. Безупречно белый, он стоит в своей раме подобно рыцарю… Брюс в командирском комбинезоне с четырьмя полосами на эполетах и квалифицированный каскадер Луи забираются в тесный кокпит и проводят последнюю проверку.

Вокруг царит нервное возбуждение. Сухой голос Брюса доносится из интеркома:

— Сначала придется потерпеть… над горами сильная турбулентность… Садиться будем на ледяную полосу… лед грубоват, и аэроплан вихляет… Двигатели шумят… Но все в порядке… рад буду видеть вас в кокпите, но если вы соберетесь снимать со вспышкой, предупредите меня заранее… пугаюсь, понимаете ли.

Луи добавляет, что корпус не герметизирован, что кондиционера на борту нет, и просит следовать знаку и не курить. Сообщение вызывает дружный гогот и одобрение австралийцев:

— А на борту у вас, между прочим, люди!

Я вижу, как Бэзил, не представляющий лучшего занятия, чем пара-другая затяжек перед началом путешествия в края, что на старых картах обыкновенно назывались Terra Australis Incognita, поглубже зарывается в кресло.

В 12:10 заводится первый двигатель, и, когда обороты набирают все четыре, корпус самолета начинает трястись и дергаться, и Энни с облегчением машет рукой на прощание, когда мы отъезжаем на взлетную полосу.

В 12:30, получив уточненный прогноз погоды, DC-6 грохочет по взлетно-посадочной полосе, уверенно поднимается в небо, разворачивается и направляется на юг вдоль Магелланова пролива, подальше от нефтеперегонных и яркоокрашенных крыш Пунта-Аренас и просторного безлесного плато Огненной Земли.

Поднявшись на крейсерскую высоту в 10 000 футов, мы видим за окнами первые облака и посылаем прощальный взгляд величественным, увенчанным снегом Андам, протянувшимся отсюда на 4500 миль до берегов Карибского моря.

С помощью приколотой к перегородке карты Антарктиды из National Geographic, Роб, высокий и худощавый молодой канадец из Network, рисует нам план восьми с половиной часов путешествия: 1700 морских миль при крейсерской скорости 220 узлов сулят нам прибытие в 20:30. Первые четыре часа мы будем лететь над проливом Дрейка. Ближе к континенту появятся первые айсберги и ледяной шельф, когда мы пересечем море Беллинсгаузена. На сушу выйдем над островом Александра, на 70-м градусе южной долготы, и далее над хребтом Эллсворта.

В отличие от Арктики — холодного океана, покрытого многофутовыми льдами, Антарктика представляет собой сушу, придавленную ледовым щитом, местами достигающим толщины 12 000 футов. По площади этот континент превосходит США, хотя общее население его никогда не превышает 4000 человек (Согласно моей оценке, это означает, что после приземления — если таковое произойдет — наша съемочная группа составит одну шестьсот шестидесятую часть всего населения Антарктиды.)

Примерно через три часа летного времени от Пунта-Аренас, когда все мы расхаживаем по самолету, собирая на скорую руку ленч, самолет резко дергается, взлетает вверх, ныряет обратно и мгновенно набирает прежнюю высоту Пока мы пытаемся восстановить равновесие, лаконичный голос Брюса гудит по интеркому:

— Мы только что задели Южный Полярный круг.

Появились первые ледяные поля. Огромные белые плавучие платформы снизу отливают пронзительной нефритовой зеленью, некоторые из них достигают в поперечнике трех четвертей мили и 800 футов высоты (хотя над поверхностью может находиться всего 200 футов). Паковый лед, начинающийся как свернувшееся молоко в чашке черного кофе, затем превращающийся в дробленую яичную скорлупу, сливается в постоянную полосу льда, и поэтому невозможно различить, где кончается шельфовый лед и начинается сам континент. Внизу задувают свирепые ветры, вспенивающие волны и сдувающие снежные шлейфы с утесов. Эти ветры называют катабатическими, их вызывают массы чрезвычайно холодного воздуха, опускающиеся на полярное плато и стекающие с него вниз, подчас ускоряясь по мере приближения к берегу до 180 миль в час.

Ровную белую пустыню под нами пронзают нунатаки — вершины, которым хватает высоты, чтобы пробиться сквозь ледяной щит. Затем появляются гряды черных скал, из которых слагаются горы Эллсворта.

Существенная доля Антарктики пока остается не нанесенной на карту, и в полном разгаре находится гонка за право назвать новую гору, плато, залив или ледник. Полную сумятицу в вопросах топонимики предотвращает международный комитет, рассматривающий названия и заявки. Судя по последней карте, его членам существенно не хватает воображения — одна из горных цепей получила название «Хребет Исполнительного комитета». Если это сойдет им с рук, буду добиваться, чтобы какой-нибудь горке присвоили название «Пик Пэлина».

Мгновение посадки приближается. Брюс сравнивает посадку самолета на ледяную полосу с приземлением на булыжную мостовую. Солнце проплавило во льду карманы, так называемые проталины, делающие его поверхность коварной и неровной. Лед настолько скользок, что пилот не сможет рискнуть и воспользоваться тормозами и вынужден ограничиться только изменением оборотов. Однако самолет с такими большими колесами как наш посадить на снег вообще невозможно.

В 19:45, развернувшись в последний раз под прикрытием невысокого скалистого гребня, Брюс опускает DC-6 прямо на прозрачную, стеклянную, сине-зеленую поверхность антарктической ледяной шапки. Шума становится больше, голос моторов все пронзительнее, нас подбрасывает и качает. За окнами проносятся снежные вихри созданной самолетом скоротечной метели. После пары проникнутых напряжением мгновений все успокаивается, Брюс разворачивает самолет и катит нас к скоплению топливных бочек и тесной группе прицепленных к снегокатам Ski-Doo деревянных саней.

Опасности антарктической жизни начинаются с того самого мгновения, когда ты ступаешь ногой на «почву» этого континента. Континент этот чрезвычайно скользок, и все мы, шаркая ногами, отчаянно пытаемся удержаться, то и дело мешая передвигаться другим. На приветствия времени практически нет. Сегодня в Пэтриот-хиллз должен быть самый оживленный день сезона. Двадцать восемь человек вместе с выгруженным багажом следует перевезти по льду в находящийся в полумиле отсюда лагерь. Самолет нужно заправить и в течение двух часов отправить обратно в Пунта-Аренас, иначе двигатели замерзнут.

Я решаю дойти до лагеря. Впереди меня хрустящая поверхность продутого ветрами льда и снежных гребней, называемых застругами (надо же, русское слово), простирается до горизонта. Небо безоблачное, и мы снова вернулись в Страну полуночного солнца. Ветер милостив и кроток, на моем термометре 22°F (−6°C). Сущая ерунда.

Я думаю о том, что нахожусь теперь всего в 600 милях от Южного полюса. С точки зрения своего домашнего глобуса я как раз пребываю в той темной и никому не видной области у его основания, с которой никто и никогда не смахивает пыль. И вот реальность, потрясающая своей иронической противоположностью. Чистая, ясная, ослепительная белизна. И тишина, которую нарушает только скрип и хруст снега под ногой.

База Пэтриот-хиллз представляет собой подлинную коллекцию современных легких палаток различного размера и цвета — в основном красных и белых, сделанных из армированной нейлоновой ткани. Патти будет располагать собственной, но нам пятерым и Руди придется ютиться вместе. Одна из палаток выполняет функции кухни, столовой, радиорубки, офиса, библиотеки и места общего сбора.

Я как раз выкладываю свой спальный мешок, когда раздается рев авиационных двигателей, высовываю голову из палатки — как раз вовремя для того, чтобы увидеть DC-6 взмывающим футов на тридцать над лагерем и удаляющимся в сторону от гор. Брюс отправился назад, домой, а с ним и наша единственная надежда на спасение.

В общей палатке врач Скотт и новозеландка Сью уже соорудили горячий, густой и питательный суп из мяса и овощей, после чего альпинисты — японцы, австралийцы и новозеландцы — на одномоторном самолетике Otter отправляются к массиву гор Винсон, находящемуся в полутора часах лета отсюда. Следует использовать каждое мгновение хорошей и устоявшейся погоды.

Питер Хиллари находится во второй очереди отлетающих. Вместе со своим отрядом он вернется сюда лишь через две недели. Я спрашиваю у него, сына прославленного сэра Эдмунда, имел ли он возможность стать не альпинистом, а кем-то еще.

— Ну, я бы сказал, что дело обстояло как раз наоборот, и отец отговаривал нас от путешествий в горы… он совсем не хотел делать из нас альпинистов.

Уж и не знаю, что там случилось не так, но Питер кажется мне одним из самых горячих энтузиастов — выдержанным, предприимчивым и все-таки способным не воспринимать это занятие слишком всерьез.

После отбытия Брюса и отряда, отправившегося на штурм Винсона, на базу возвращается некое спокойствие. Группа Кадзама-сан ставит собственные палатки. Мотоцикл его подобно конкурсной скульптуре располагается посреди лагеря. Фрейзер вовсю снимает лопату — постигает ее, по его собственным словам. Найджел потягивает виски на припеке возле нашего походного шатра. Уже два часа ночи, но никто из нас еще не способен отвести глаз от ослепительно белого ландшафта.

День 139: Пэтриот-хиллз

«Вдали от берега жизни нет, и поэтому нет бактерий, нет заразы, нет хищников, нет следов человеческого пребывания. Вокруг царит клиническая чистота... Ее можно сравнить только с жизнью в глубинах океана или в космосе».

Я читаю это описание Антарктиды в книге Роланда Хантфорда «Последнее место на земле» за ранним утренним чаем в общей палатке. Воздух снаружи практически недвижим. Безмолвие невозможно описать словами. Как будто разом отключили все, что может жить, может производить звуки. Жена Брюса называла это молчание оглушительным, таково оно и есть на самом деле.

У нас есть шанс отправиться на полюс завтра. Погоду нам дают с базы Амундсен-Скотт. Все весьма ограниченное человеческое присутствие в Антарктиде связано с не менее ограниченным количеством научно-исследовательских станций на ее поверхности. (Поскольку международные договоры на следующие пять десятков лет запрещают любую разведку и разработку минеральных ресурсов континента, крупные денежные мешки еще не угнездились в этих краях.) Эти станции или базы обмениваются друг с другом информацией и даже сплетничают по радио в течение дня, подобно членам какого-то эксклюзивного клуба, часто даже не зная друг друга в лицо.

Послеобеденная прогулка в горах Патриот

Adventure Network является единственной туристической организацией на всем континенте. Но их появится больше, если не мешать Майку Шарпу.

— Вы доставляете сюда разных людей… до шести десятков душ… хотя прежде этот континент был наглухо закрыт для всех неправительственных организаций… государства управляли Антарктикой. То есть, все организации, подобные ВВС, например, должны были следовать правительственной линии в отношении Антарктиды, в то время как сейчас они вправе самостоятельно передвигаться по континенту… и это произвело эффект. Правительственные организации теперь прочищают свои топливные цистерны и вывозят отсюда мусор, в то время как прежде они просто устраивали здесь свалки.

В конце сезона лагерное снаряжение закапывают в снежную пещеру глубиной четыре фута, которую вскрывают в следующем году. Так поступают и с самолетами. «Сессну-185» закапывали вверх хвостовым оперением, чтобы можно было найти ее на будущий год, но свирепые зимние ветры сорвали с места бочонок, поломавший хвост самолета. Сейчас починкой его занят Билл Алеекук, эскимосский инженер, работающий в компании первый год. Белых медведей в Антарктиде не водится, эскимосов в ней тоже не наблюдалось — до прибытия Билла в ноябре прошлого года.

Пожелания Кадзама-сан

Общая палатка постепенно наполняется. Чай и кофе завариваются на вытопленной из снега воде, получающейся в металлическом баке, подогреваемом керосиновой горелкой. Возле бака в пластиковой емкости свежие нарезанные кирпичики снега — антарктический эквивалент угольной или дровяной корзинки.

Кадзама-сан занят опробованием своего мотоцикла. Это «Ямаха» со специально спроектированным двигателем, малошумным и с чистым выхлопом; толстая задняя шина утыкана шипами как пояс панка для лучшего сцепления со снегом. Кадзама-сан — личность харизматическая, заражающая весельем. Он побывал на своем мотоцикле на Северном полюсе и на Эвересте, а теперь, если повезет, побывает и на Южном полюсе. Я спрашиваю его о дальнейших планах.

— Луна! — провозглашает он с маниакальной улыбкой.

Я верю ему.

В 14:45 Кадзама-сан и его команда оставляют лагерь после подобающей церемонии в японском стиле. Он повязывает поперек живота желтую ленту с пожеланиями удачи и направляет свою белую «Ямаху» из лагеря. Мотоцикл настолько легок и невесом, что со стороны кажется, что наш самурай едет верхом на пуделе. За ним следует Роб на снегоходе Ski-Doo с двумя прицепами, на одном из которых находится рация на солнечных батареях. Все сделано с максимальным почтением в отношении окружающей нас среды, однако она пренебрегает подобными знаками внимания. Санный прицеп застревает на первом подъеме, и его приходится заталкивать наверх. Наконец уже вдалеке мы видим, как мотоцикл Кадзама возглавляет шествие через снежную пустыню как гаммельнский крысолов. Японцы рассчитывают добраться до полюса за двадцать восемь дней.

Менее чем через два часа возвратившийся Роб приносит известие, что в связи с необыкновенно теплой погодой (сегодня всего — 1°C) экологически чистый мотоцикл Кадзама увяз в снегу. Он намеревается продолжать путешествие по ночам.

Вечером мне удается связаться по радио с женой через Энни Кершоу и Пунта-Аренас. Разговаривать со своим уютным домом в Лондоне, находясь на просторах Антарктиды, — на это можно было только надеяться; и тот факт, что чрезвычайно искаженный условиями передачи голос Эллен делается похожим на крик полузадушенной олуши, свидетельствует о том, что мы находимся в стороне от основного русла мирового общения. Однако она явно слышит меня, а среди доносящегося до моего слуха бульканья я угадываю пожелание удачи и теплое объятие.

Сью приготовила для нас итальянскую пасту, которую мы запиваем красным чилийским вином. Чуть позже Бэзил и Найджел исчезают в озаренной солнцем ночи со Ski-Doo и ледорубом и возвращаются назад с победой и куском льда, взятым от соседней горы — столь же старым, как и сама горная порода. Бэзил с видом высшего удовлетворения бросает кусок льда в бокал.

— Вот оно, мгновение. Этому виски десять лет. А льду — два миллиона!

В этой солнечной преисподней, где светло 24 часа, я теряю представление о времени. Покидая общую палатку, я знаю только то, что меня провожает льющийся из кассетника голос Билли Холидея и что Бэзил всерьез засел за виски в компании небритого и красноглазого ветерана из Канады по имени Дэн. Если будет на то воля погоды, завтра Дэн повезет нас в самолете на Южный полюс.

День 140: От Пэтриот-хиллз до гор Тиэль

Пробуждаюсь после предельно уютной, теплой, ласковой как в материнском чреве ночи, свернувшись калачиком в своем спальнике под унылый стон полярного ветра, вздыхающего, шипящего, теребящего края палатки, как навязчивый сосед. Как будто радуясь моему пробуждению, он набирает силу. Оглядываюсь вокруг. Фрейзера не видать — надо думать, находится где-то в недрах своего спального мешка; Клем благополучно похрапывает, как делал бы, даже если бы битва при Ватерлоо разыгрывалась сейчас у стенок палатки; Бэзил спрятал лицо от прямого света и в тени напоминает не то банковского грабителя, не то личность, подвергшуюся косметической хирургии. Найджел уже проснулся и, должно быть, тоже гадает, означает ли перемена погоды новую задержку. Руди уже встал и где-то ходит.

Омывания в Антарктике чисто формальны, если не вдаваться в подробности. Мы можем попирать ногами семьдесят процентов мирового запаса пресной воды, но добраться до нее непросто. И если только некая внимательная душа не встала раньше тебя, не вырубила брикет снега и не бросила его в бак, то с равным успехом можешь считать себя находящимся посреди пустыни. Единственное место для умывания находится в кухне. Даже в палатке температура воздуха составляет всего 42°F (5,5°C), поэтому раздеваться как-то не хочется. Каким образом можно вымыться в Антарктике, и представить себе не могу, хотя Патти утверждает, что сумела справиться с этим делом.

Нам предстоит пролететь 600 миль. И рядом нет ни Дэна-пилота, ни кого-то вообще способного прояснить положение дел. Ветер то стихает, то набирает силу. За окном вихри поземки проносятся по льду.

Дверь, невзирая на сопротивление, растворяется, появляется округлый закутанный силуэт, вырисовывающийся на фоне ясного неба. Словно прилипнув к месту, сверток этот застывает на мгновение, расставив вбок руки словно пингвин, потом проникновенно вздыхает и начинает раскутываться. И лишь после того как с головы оказываются снятыми несколько головных уборов, можно окончательно увериться в том, кто пришел. Скотт печет на завтрак дрожжевые блины. Мы съедаем их с сиропом «Lumberjack». Майк запрашивает погоду на Южном полюсе. Видимость несколько ограничена дымкой, но в прочих отношениях все в порядке. Температура — 26°C. Ветер — четырнадцать узлов. Нет никаких причин оставаться на месте. Поэтому дано разрешение на погрузку в аэроплан.

Дэн учился летать в американских ВВС, а потом на Аляске. Пока мы собираем свое оборудование, я замечаю, что он задумчиво посматривает на самолет. Я спрашиваю у него, хорошо ли он знает полюс.

Он скребет заросший белым волосом подбородок:

— Никогда не бывал там.

Дэну, должно быть, забавно смотреть, как беззвучно ходит вверх и вниз моя челюсть, ибо, лукаво сверкнув глазами, он добавляет:

— Вообще-то я — северянин и приехал сюда на юг ради зимы… порадоваться хорошей погоде.

Я пытаюсь извлечь из ситуации максимум возможного и стучу по обшивке самолета.

— Тогда, быть может, эта машина участвовала в большом количестве полярных экспедиций?

— Ничего подобного. Наш рейс будет первым полетом одномоторного турбореактивного самолета Otter на полюс.

Отсюда автоматически следует, что ни пилот, ни самолет, ни даже Скотт, наш сопровождающий от Adventure Network, никогда не бывали на полюсе. Итак, мы оказываемся первопроходцами.

Теперь я понимаю, что именно имел в виду Майк Шарп, когда вчера говорил мне о том, что успехи Adventure Network «основаны на чистом энтузиазме… здесь собрались авантюристы… еще не уставшие искать приключений на свою голову».

В 15:45 мы прощаемся — не с Пэтриот-хиллз, но с Бэзилом и Патти, которым придется остаться здесь. Конечно, роли были распределены давно, но не так легко оставлять друзей рядом с конечной целью нашего путешествия.

Мы втискиваемся в узкие сиденья, ставшие еще более мелкими благодаря количеству наших одежд. Словно бы садимся за парты для первоклашек. Кроме того, кабину приходится делить с бочкой керосина, камерой, провиантом и лагерным снаряжением, насосами и лопатами. Пустым остается только проход между сиденьями, но и его скоро заполняет собой алюминиевая лестница.

В 15:50 эта крылатая коробка, плотно набитая людьми и их пожитками, покатила по ребристому изборожденному льду, развернулась и начала самый долгий и неубедительный разбег изо всех, что мне приходилось испытывать на собственной шкуре. Пилот здесь, собственно, ни при чем, просто непрекращающиеся удары самолетных лыж по застругам не позволяют машине набрать нужную скорость. Щелястый фас скал Пэтриот-хиллз быстро приближается к нам, и рука моя плотно впивается в сиденье передо мной. И тут после двух-трех газельих прыжков мы оказываемся в воздухе, и уже через несколько минут группа, размахивающая руками внизу, превращается в пятнышки на снегу.

Мы летим, как говорят местные жители, «вовнутрь» — над плоским плато с немногими отличительными чертами, поднимающимся от 4000 футов возле Пэтриот-хиллз до официальных 9348 футов на полюсе, хотя, согласно местному атмосферному давлению, высота там составляет 10 600 футов.

По пути нам приходится совершить посадку возле гор Тиэль, чтобы дозаправиться и позволить Дэну сбросить бочки с горючим для экспедиции Кадзама-сан, которая пройдет неподалеку от этого места.

После двух или трех заходов, пока Дэн и Скотт разыскивают топливные бочки, мы садимся на лед в месте, носящем название Королевский пик Два с половиной часа мы провели, сидя в тесном самолете, не имея возможности изменить позу, и теперь так приятно пройтись по льду даже под напором сильного и жгучего ветра.

Скотт приставляет нас с Руди к делу — собирать палатку. Занятие это ничуть не затруднительно, насколько я понимаю, для человека, знакомого с подобными материями, однако я никогда не любил лагерный быт, и пучок фиберглассовых стержней ни о чем не говорит мне. Скотт проявляет ангельское терпение.

— На них цветные обозначения, — поясняет он уже несколько отрывисто. Указание бесполезно, потому что мои очки совершенно искажают цветовую гамму.

Кряхтя, стеная, стараясь примирить требования точной сборки с толстыми полярными перчатками, мы расставляем палатку и заползаем внутрь, чтобы напиться чаю и кофе, пожевать шоколад, пока Дэн сбрасывает горючее для Кадзама примерно в 50 милях от нас.

Естественным образом, в закоулках ума шевелится понимание того, что мы находимся при минусовой температуре в 300 милях от Южного полюса, не располагая в непосредственной близости каким бы то ни было транспортом… повод достаточный для разного рода сомнений. Не так уж часто ты имеешь возможность сказать, что жизнь твоя зависит от одного человека, однако Дэн может и не вернуться назад, и с этой мыслью нельзя смириться.

Ветер заметает нас снегом. На открытом месте, вдали от покровительственного барьера Королевского пика нам пришлось бы еще хуже. И все мы не скрываем облегчения, когда красная искорка самолета показывается возле горы.

Дэн в последний раз проверяет прогноз погоды, связываясь с базой Амундсен-Скотт. Как было с Рассом на Северном полюсе, в такие времена на пилота ложится особая ответственность. Дэну прекрасно известно, что между нами и полюсом не будет ни безопасного уголка, ни места, где можно заправиться топливом. Оценить информацию и принять правильное решение может лишь он один. И он решает продолжать полет.

23:30. Позади остался усыпанный камнями склон уступа, и внизу теперь нет ничего, кроме белизны во все стороны куда ни глянь. Сидящий передо мной Клем пристраивается вздремнуть. Дэн сменил шляпу из тюленьей кожи на бейсболку, которую удерживают на месте наушники. Скотту не терпится узнать, чувствует ли кто-нибудь из нас воздействие высоты, ибо мы находимся сейчас примерно на 20 000 футов (около 6000 м) над уровнем моря в негерметизированном самолете. Я ощущаю, что чаще дышу, но во всем остальном чувствую себя превосходно, и волнующая ситуация уже далеко прогнала тот мрак и усталость, которые навалились на меня возле Королевского пика всего час назад.

День 141: На Южном полюсе

00:30. Перекрывая шум двигателей, Дэн кричит, что до полюса остается сорок семь минут.

01:00. Служба управления полетами на базе Южный полюс передает:

— Обозначенная посадочная полоса отсутствует, и правительство США не может разрешить вам посадку Как приняли?

Дэн:

— ОК.

— ОК. Спокойной посадки.

Скотт предлагает Руди глотнуть кислорода. Эффект пребывания на высоте теперь вполне ощутим. Дыхание частит, каждое движение требует двойного усилия.

01:10. Видим впереди Южный полюс. Он находится где-то посреди комплекса строений, над которым доминирует 150-футовый геодезический купол. Повсюду автомобили и строительные материалы. Самое деловое место во всей Антарктике.

01:20. Мы приземляемся на станции Южный полюс Амундсен-Скотт, самолет останавливается на широкой и расчищенной снежной взлетной полосе.

Две основательно закутанные фигуры с базы ждут нашего появления из аэроплана, мы обмениваемся приветственным рукопожатием. Однако старший из двоих, американец по имени Гэри, сразу же напоминает нам о том, что согласно политике Национального научного фонда, здесь не принято оказывать какую бы то ни было материальную поддержку неправительственным организациям, каковую представляем мы. Скотт отвечает, что наша экспедиция находится на полном самообеспечении и что компания Adventure Network располагает здесь запасом топлива и собственным жильем.

Официально проинформировав нас о том, что желанными гостями мы здесь не являемся, Шри приходит в лучшее расположение духа и приглашает нас на кофе.

И когда мы идем к куполу, мимо Portakabins, штабелей дерева и теплоизоляционных материалов, всего того сора и чепухи, что можно найти на задворках строительной площадки, до меня во всей полноте доходит, сколько усилий следует приложить просто для того, чтобы станция существовала. Я словно бы провалился в сон: сколько ни перебираю ногами, купол не приближается.

Минует как будто целая жизнь, и мы спускаемся между вырубленными во льду ступенями к широкому подземному входу, над которым располагается многозначительная надпись: «Соединенные Штаты Америки приветствуют вас на станции Южный полюс Амундсен-Скотт».

Нет даже претензий на нейтралитет. Преодолев 23 000 миль, мы оказались в самом конце земли, и что же? Здесь тоже Америка.

На Южном полюсе — с опозданием на 80 лет

Открываем дверь, такую же тяжелую как в морозильной камере, и входим в теплую и ярко освещенную столовую. Играет музыка. «If You Leave Me Now», Чикаго. Свежий апельсиновый сок и кофе. На теннисках надпись: «На лыжах на Южный полюс — 2 мили от базы, 12 дюймов пороши». Мужчина в шортах загружает на поднос сосиски под соусом чили, суп с индюшкой, жареный картофель и лимонный пирог с маком. Один из поваров даже узнает меня:

— Эй… вау! Да это же Майкл Пэлин! — он стряхивает со своего комбинезона след соприкосновения с лимонно-маковым пирогом и протягивает мне руку — Добро пожаловать на Южный полюс!

Южный полюс живет по новозеландскому времени. Вокруг меня все едят, но не потому, что сейчас два часа ночи и они не могут уснуть, но потому, что мы перепрыгнули вперед на шестнадцать часов, совершив рекордный прыжок во времени. Эти люди пришли сюда, чтобы поужинать.

С вожделением взираю на гамбургеры и картофель-фри, гадая, в какой мере потребление того или другого продукта противоречит правилам Национального научного фонда, но после кофе мы возвращаемся наружу. Скотт, Фрейзер, Найджел и Клем отправляются выкапывать палатку, которую оставили здесь в прошлом году, чтобы мы могли выспаться и поесть. Руди возвращается к самолету. Я уже собираюсь присоединиться к ним, но вдруг понимаю, что посреди всех этих правил, предписаний и директив, посреди кофе и рукопожатий с лимоном и маком полностью забыл о том, что привело нас в эти края.

Температура вместе с пронизывающим ветром едва ли не парализует — кругом — 50°C, и в 03:15, на высоте 10 000 футов над уровнем моря я приступаю к заключительному этапу нашего необычайного путешествия.

В нескольких сотнях ярдов от купола на снегу полукругом расположены флаги всех работающих в Антарктике наций, посреди которого на постаменте поблескивает глобус. Это и есть «Парадный Южный полюс», возле которого снимаются знатные гости.

Хрустя снегом, прохожу мимо него, задыхаясь, не чувствуя лица, и наконец оказываюсь возле небольшой медной трубы, торчащей из земли фута на три. Она и отмечает собой точное положение точки с координатой 90° южной широты. Отсюда все направления указывают на север. Здесь я могу обойти мир за восемь секунд. В этой точке я непринужденно возвращаюсь на 30-й меридиан восточной долготы, а потом на 30-й меридиан западной долготы, и на 72-й к востоку, и на 23-й к западу. Я стою сразу на долготе Токио, Каира, Нью-Йорка и Шеффилда. Я стою на Южном полюсе.

Вдалеке я вижу группу людей в анораках; расхаживая по снегу, они то и дело останавливаются, располагаются кружком, ударяют в снег лопатами. Этот странный ритуал они исполняют все более расходящимися кругами. Наконец Клем, Найджел, Фрейзер и Руди отказываются от продолжения поисков, и мы вместе стоим на самом дне мира. Или на его макушке. Все зависит от того, как смотреть.

Послесловие

Первый же газетный заголовок, который я увидел после своего возвращения домой в декабре, гласил: «СССР прекратит свое существование в канун Нового года». Еще несколько месяцев назад сама мысль об этом показалась бы смехотворной. Однако за время нашего путешествия между полюсами случилось много такого, что прошлое кажется принадлежащим к другой эре. Распался Советский Союз, но на месте его появились новые страны. Сегодня наше путешествие прошло бы через двадцать государств вместо семнадцати — маршрут наш пополнился бы Эстонией, Белоруссией и Украиной, на страх картографам. Ленинград превратился в прежний Санкт-Петербург. Гренландия заявила свои права на Санта-Клауса. «Гренландская полиция обвиняет Финляндию в похищении Санты» — такой заголовок также попался мне на глаза. Новгородское блюдо удивительным образом доехало до Лондона в целости и сохранности, но не выдержало десятимильного путешествия от столицы до Уотфорда.

Команда наша вполне доказала, что жизнь есть и после полюсов. Фрейзер вернулся в кратер Нгоронгоро через несколько месяцев после нашего возвращения. Приставшая по пути к Патти малярия ко времени написания этой книги более не высовывала носа. Мое ребро исцелилось по прошествии предсказанных шести недель, и я не испытал никаких других побочных эффектов, если не считать повторяющегося кошмара, в котором на мое тело наносится инвентарный номер Танзанийских железных дорог.

Печальной новостью стала смерть Лорны и Джона Харви из Шивы, последовавшая через шесть месяцев после нашей остановки у них. Они и много других людей встречали нас с терпеливым, искренним и щедрым гостеприимством, без которого книга «От полюса до полюса» не имела бы шансов появиться на свет.

Об авторах

Майкл Пэлин написал семь бестселлеров о путешествиях: «Вокруг света за 80 дней», «От полюса до полюса», «Полный круг», «По следам Хемингуэя», «Сахара», «Гималаи» и «Новая Европа», которые он создавал параллельно с одноименными фильмами ВВС. Он также автор рассказов для детей, пьесы «Уикенд» и романа «Кресло Хемингуэя». М. Пэлин — британский актер, один из участников знаменитой комик-группы «Монти Пайтон». Он снимался в нескольких фильмах «Монти Пайтон» («Житие Брайана», «Миссионер», «Частное торжество», «Американские друзья», «Свирепые существа»), получил премию за роль неудачника Кена в кинофильме «Рыбка по имени Ванда». Среди успехов М. Пэлина на телевидении два фильма для серии ВВС «Великие железнодорожные путешествия», пьесы «К востоку от Ипсвича» и «27 ноября». В 2006 г. первый том его дневников «1969–1979: Годы с Пайтоном» долгое время находился в списке бестселлеров. В 2008 г. публикация специального переработанного издания «Вокруг света за 80 дней» совпала с выходом документального фильма ВВС «Вокруг света за 20 лет». Сайт Майкла Пэлина в Интернете: www.palinstravels.co.uk.

Бэзил Пао начал карьеру фотографа в 1980 г., вернувшись в Гонконг после того, как проработал десять лет в США художником-постановщиком в компаниях Atlantic, Polygram и Warner Bros. Его первая совместная работа с Майклом Пэлином — создание дизайна книги по сценарию комедии «Житие Брайана по Монти Пайтону». С тех пор они вместе работали над семью книгами о путешествиях. В 2007 г. Бэзил Пао написал и снабдил фотографиями книгу о Китае «Портрет восходящего дракона».

Примечания

1

Пенрит — городок в графстве Камбрия (регион Северо-Западная Англия). — Примеч. ред.

2

Для сохранения чисто английского колорита в переводе сохранены традиционные английские единицы измерения: 1 фут = 30,4 см; 1 миля = 1609 м; 1 фунт = 0,454 кг. — Здесь и далее примечания переводчика. Примечания редактора отмечены особо.

3

Ню-Олесунн (норв. Ny-Alesund, «Новый Олесунн» — населенный пункт в норвежской провинции Свальбард (архипелаг Шпицберген). Ню-Олесунн является самым северным в мире постоянным общественным поселением.

4

Предположительно, впервые обнаружен викингами или поморами в XII в. (был известен поморам под названием «Грумант»; сейчас так называется один из заброшенных поселков на островах). С 1194 г. некий Свальбард упоминается в норвежских летописях. Однако нет уверенности, что имелся в виду именно сегодняшний Свальбард. Это могли быть и Гренландия, и Ян-Майен. В 1596 г. острова были «бесспорно» открыты и документированы голландцем Виллемом Баренцем, который дал главному острову название «Шпицберген», что в переводе означает «Острые горы». Баренц обнаружил на острове и в его сопредельных водах большое число моржей и китов, что дало старт многочисленным промысловым экспедициям. Примерно в это же время архипелаг появился на русских картах под названием «Святые русские острова». Через несколько лет свои претензии на эти земли заявили Англия и Дания.

5

Аналог нашего «эрудита».

6

Йодль — напев альпийских горцев.

7

Британский актер, сценарист, комик, сотрудничавший с Пэлином в группе «Монти Пайтон».

8

Типи — традиционное жилище кочевых индейцев Великих равнин Северной Америки. Имело форму конусообразного шалаша. Часто путают с вигвамом, который в действительности имел куполообразную форму. — Примеч. ред.

9

Свято-Троицкая Александро-Невская лавра, мужской православный монастырь в Санкт-Петербурге (статус лавры с 1797 г.) — Примеч. ред.

10

Пэлин имеет в виду усадьбу Кушелева-Безбородко. — Примеч. ред.

11

Гелий Иванович Снегирев (1927–1978, псевдоним Евгений Снегирев). — Примеч. ред.

12

Пэлин сгущает ситуацию. Город остается населенным по сию пору. Благодаря то ли халатности, то ли бедности, а может и презрению к опасностям.

13

Формика — фирменное название прочного жаростойкого пластика одноименной компании; часто используется для покрытия кухонной мебели.

14

Английский музыкант. Начинал карьеру вокалистом, флейтистом и перкуссионистом британской группы «Генезис», затем с успехом занялся сольной карьерой.

15

Курортный городок в Западном Йоркшире.

16

Месье Юло является персонажем, созданным и сыгранным французским комиком Жаком Тати (настоящее имя Яков Татищев) в нескольких фильмах.

17

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — британская сестра милосердия, прославившаяся своим участием в Крымской войне (1853–1856). Тони Кертис (1925–2010, наст, имя Бернард Шварц) — знаменитый американский киноактер. — Примеч. ред.

18

Правильно: Цельмиуса Поленемуса.

19

Принцесса Маргарет, графиня Сноудон (1930–2002), младшая сестра королевы Елизаветы II, младшая дочь короля Георга VI и его жены, королевы Елизаветы.

20

Национальное блюдо киприотов — запеченные в духовке бараньи голяшки. В дословном переводе — «разбойничья еда».

21

Запеканка с тонкими ломтиками баклажанов, прослоенных мясным фаршем (чаще бараньим), под соусом из томатов и овощей, с золотистой сырной корочкой сверху.

22

Имеется в виду Happy Trip, «Счастливый путь».

23

Оберег от сглаза и порчи.

24

Прокат велосипедов.

25

Алан Мурхед (1910–1983) — военный корреспондент и автор популярных исторических книг.

26

Египет без проблем.

27

Ван Моррисон (р. в 1945 г.) — североирландский автор-исполнитель, известный своей уникальной «рычащей» манерой исполнения и гибридом фолк-музыки с американскими стилями (блюзом, соулом, джазом и госпелом). — Примеч. ред.

28

Джон Гаранг де Мабиор (1945–2005) — лидер Народной армии освобождения Судана (с 1983 г.). После подписания мирного соглашения стал вице-президентом Судана и главой автономной администрации Юга, но вскоре погиб в авиакатастрофе. — Примеч. ред.

29

Глостерская железнодорожная вагонная компания.

30

Ribena — фирменное название витаминизированного напитка из черной смородины.

31

Окра, или бамия, распространена в ряде стран Южной Европы, в Америке, Африке и Азии. По вкусу плоды бамии являют собой нечто среднее между баклажаном и спаржей, широко применяется в кулинарии.

32

Государственный флаг Соединенного Королевства.

33

В январе 2011 г. в Южном Судане прошел референдум по вопросу об отделении от Судана. Большинство граждан проголосовали за независимость. Официальное провозглашение нового государства состоялось 9 июля 2011 г. Президентом стал Салва Киир Маярдит. — Примеч. ред.

34

Джон Хеннинг Спик (1827–1864) — английский исследователь Африки. В 1854–1855 и 1856–1859 гг. вместе с Р. Ф. Бертоном исследовал Сомали и открыл оз. Танганьика, в 1858 г. открыл оз. Виктория и установил, что р. Виктория — Нил вытекает из него.

35

Менгисту Хайле Мариам (род. в 1937 или 1941 г.) — руководитель революционного режима Эфиопии в 1974–1991 гг. Ныне в эмиграции. — Примеч. ред.

36

Эритрея получила независимость от Эфиопии в мае 1993 г. Бессменным президентом является Исайас Афеворки. — Примеч. ред.

37

Правильнее сказать, что он имеет некоторое сходство с юлианским. Эфиопский календарь основан на более древнем, александрийском (коптском). «Отстает» от привычного нам календаря на семь лет и восемь месяцев. — Примеч. ред.

38

«Обслуживание номеров: срочные закуски в любое время». В объявлении вместо snacks (закуски) значатся snakes (змеи).

39

Хэнкок Г. Ковчег Завета. М.: Вече, 2000; М.: ЭКСМО, 2006. Книги Хэнкока переведены на 20 языков, общий тираж составил 4 млн экз.

40

Гебре Мескель Лалибела — эфиопский царь (1185/89–1225/29) из династии Загве. Признан святым Эфиопской церковью, столица его царства город Роха после смерти царя названа его именем. Ныне г. Лалибела — центр паломничества (был построен как подобие нового Иерусалима). — Примеч. ред.

41

Эфиопский язык (геэз) — ныне вымерший классический эфиопский или древнеэфиопский язык, язык древнего Аксумского царства. Относится к эфиопской группе семитских языков.

42

Гимн под названием «From Greenland’s Icy Mountains» был впервые опубликован в журнале евангелических христиан в 1821 г.

43

Хартленд, Heartland (от англ, heart — сердце, land — земля, территория, букв, сердцевинная земля) — геополитический термин. Получил широкое распространение после выхода книги английского географа Хэлфорда Джона Маккиндера (1861–1947) «Демократические идеалы и реальность» (1919). В Хартленд Маккиндер включил центральную часть Евразии — географическое пространство России, Восточную и Центральную Европу на западе, Тибет и Монголию на востоке. Здесь использован в переносном значении. — Примеч. ред.

44

Даниэль Тороитич арап Мои (род. в 1924 г.) — президент Кении в 1978–2002 гг. — Примеч. ред.

45

Ныне в Великобритании кэбом называют такси (в XVIII–XIX вв. — наемный экипаж на конной тяге.). — Примеч. ред.

46

«Дикий зверь», «Рогатые друзья» (англ.).

47

Джулиус Камбарадже Ньерере (1922–1999) — политический деятель Африки в период деколонизации, первый президент Танзании (1964–1985). В 1990 г. оставил политику. Танзанийцы относились к нему с огромным уважением, называя мвалиму (учитель). — Примеч. ред.

48

Братья Страстей Господних, клирики братства Св. Креста и Страстей Христовых — конгрегация, основанная в 1720 г. в Пьемонте с целью поучения народа путем проповедей о крестной смерти Христа.

49

Дар-эс-Салам (араб., суахили — Дом мира) — крупнейший город (2,5 млн чел.) и порт Танзании; в 1964–1993 гг. столица страны. — меч. ред.

50

British Rail Engineering Limited (BREL) — бывшее вагоностроительное отделение British Rail.

51

«Сердце тьмы» (1902) — приключенческая повесть английского писателя Джозефа Конрада (1857–1924).

52

Лох (гэльск. loch) — шотландское название пресного озера или глубокого морского залива. — Примеч. ред.

53

Кеннет Дэвид Каунда (род. в 1924 г.) — первый президент Республики Замбия (1964–1991). Проводил политику «африканского социализма». — Примеч. ред.

54

Традиционный дом в африканском стиле. Обычно рондавель имеет круглые или овальные очертания и сооружается из имеющихся под рукой материалов.

55

Нельсон Мандела (род. в 1918 г.) — первый чернокожий президент ЮАР (1994–1999) — Борец за права человека, узник режима апартеида (1964–1990). Один из создателей Африканского национального конгресса (АНК, с 1944 г.). Лауреат Нобелевской премии мира (1993). — ред.

56

Сад, которому свойственны небольшие размеры, геометризм планировки, обилие цветов. — Примеч. ред.

57

Наркотический препарат.

58

«Теско» — британская компания, крупнейшая розничная сеть в Великобритании. Основана в 1924 г.; первый магазин под этой маркой появился в 1929 г. в пригороде Лондона.

59

Южный свободный путь (англ.).

60

О поступательном развитии Зимбабве можно говорить лишь применительно к 1980-м и началу 1990-х гг., да и то с оговорками. (Вспомним о притеснениях народа ндебеле в 1982–1987 гг.). После засухи 1992 г. и последовавшего голода было введено чрезвычайное положение; программа восстановления, разработанная МВФ, привела к еще большему недовольству населения. В 2002 г. Содружество наций приостановило членство Зимбабве из-за нарушений прав человека и фальсификации выборов; в 2003 г. Мугабе сам объявил о выходе из Содружества. Проведенная правительством Мугабе земельная реформа (1999), подкрепленная «борьбой с расизмом» (принудительное, сопровождавшееся погромами изъятие земель у белых фермеров и передача этих угодий черным), привела к разрухе в сельскохозяйственном секторе экономики. Страна превратилась из экспортера сельхозпродукции в импортера продовольствия. Из-за постоянной нехватки наличности в стране Центробанк Зимбабве стал выпускать купюры номиналом в сотни тысяч, а затем в миллионы, миллиарды и даже триллионы зимбабвийских долларов. По темпам роста инфляции был поставлен «рекорд» во всемирной истории. Наблюдаются катастрофический рост цен и безработицы. В 2009–2010 гг. национальная валюта выведена из обращения. В стране имеют хождение доллары США, разменными монетами являются рэнды ЮАР. — Примеч. ред.

61

Soweto — South Western Township, Юго-западная городская община (англ.).

62

Партия свободы «Инката». Формально эта партия была движением протеста против апартеида, но придерживалась более консервативных взглядов, чем АНК (Африканский национальный конгресс).

63

Современный курс: 1 рэнд = 41 руб.

64

Действие фильма происходит в конце 1970-х гт. в самый разгар политики апартеида (Великобритания, 1987 г. Реж. Ричард Этгенборо). — Примеч. ред.

65

Патрисио Эйлвин Асокар (род. в 1918 г.) — видный политический деятель, христианский демократ, президент Чили в 1990–1994 гг. Его преемники: Эдуардо Фрей, Рикардо Лагос, Вероника Мишель Бачелет и (с 2010 г.) Себастьян Пиньера. — Примеч, ред.

66

С днем рожденья тебя (англ.).

67

Водка (фр.).

68

Паэлья — испанское блюдо из риса, подкрашенного шафраном, с добавлением оливкового масла. Могут добавляться морепродукты, овощи, курица, колбаса. — Примеч. ред.

Content

Майкл Пэлин
От полюса до полюса

Введение

Благодарности

Арктика

Гренландия и Шпицберген

Норвегия

Финляндия

СССР

Турция

Родос

Кипр

Египет

Судан

Эфиопия

Кения

Танзания

Замбия

Зимбабве

Южная Африка

Чили

Антарктида

Послесловие

Об авторах

Примечания