Стенькин Василий Степанович

Рассказы чекиста Лаврова [Главы из повести]

Василий Стенькин

Рассказы чекиста Лаврова

Главы из повести

От автора: Я рассказываю о делах, хорошо знакомых мне по своей без малого тридцатилетней чекистской службе в Бурятии. Повесть «Рассказы чекиста Лаврова», как и все, что мною написано на эту тему, основана на документах. В повести сохранены существующие географические названия, изменены лишь фамилии персонажей.

Вестовой атамана

I

Зима сорок третьего года была в Забайкалье необычайно суровой. Морозы доходили до пятидесяти трех градусов. Кажется, все замирает в такие дни: ветка не шелохнется, птица не пролетит, собака не тявкнет. Сизый сухой туман придавил город.

Улицы пустынны. Редкие прохожие бегут, укутавшись до самых глаз. В котельных больших домов зло матерятся кочегары: угольная пыль, смешанная с мокрыми опилками, еле тлеет. В квартирах замерзает вода. Люди придумывают обогревательные «агрегаты». Летят пробки, горят провода, а толку мало.

Нашему первенцу Володе идет четвертый год. Чтобы спасти ребенка от верной гибели, находим угол в частном доме, отапливаемом дровами. Условия: платим двести пятьдесят рублей в месяц — это четвертая часть моей зарплаты — и обеспечиваем дровами: двадцать кубометров за зиму.

Дом смотрит на север, сырой и холодный. Топим три раза в сутки, отчего прибавляется влажность и еле заметно — тепло. Перед новым годом в нашу ограду въезжает груженая с верхом машина. Привезли двухметровые кряжистые бревна. Федор Степанович — наш хозяин — крепкий старик с рыжими тараканьими усами — долго ходит возле сваленных комлей, тыкает их своими аккуратно подшитыми валенками и что-то бормочет про себя.

— О чем вы, Степаныч?

— От таких дров, паря, однако, не жди тепла.

Пилим. Говорим о войне, о втором фронте, с которым союзники безбожно тянут, о недавней Тегеранской конференции.

— Я тебе, Максим Андреич, что скажу, — начинает Федор Степанович, выпуская из рук пилу. — Этот Черчилль, — старик делает ударение на втором слоге, — туды его мать, еще покажет себя... Тебе сколько годов?

— Двадцать пять.

— Стало быть, в гражданскую войну ты только на свет был нарожден, а мне тогда уже за сорок перевалило. Я хорошо помню, как этот Черчилль, — тут Федор Степанович опять ругнул капиталистов, — сколачивал силы против нас... Думаешь, прозрел он? Нет. Черт во что ни рядится — все чертом остается.

Нашу работу и политические дебаты прерывает посыльный. Меня срочно вызывают на службу.

В просторном светлом кабинете сидят начальник Управления и начальник отдела. Они о чем-то тихо разговаривают. Я без разрешения ворвался в кабинет и поэтому чувствую себя стесненно.

Начальник Управления предложил мне сесть и молча протянул поступивший из Москвы документ. Читаю:

«По полученным данным, вскоре после нового года с территории Маньчжурии японской разведкой будет заброшен в Советский Союз агент-диверсант. Не исключено, что на некоторое время он остановится в селе Бичура у проживающего там агента семеновской контрразведки под кличкой «Ногайцев».

«Ногайцев» — постоянный житель указанного села, у него есть дочь по имени Ксения, работает птичницей. Других сведений нет.

Примите срочные меры к установлению «Ногайцева» и задержанию агента-диверсанта»...

Я молча возвращаю документ.

— Ясно, товарищи? — спрашивает полковник.

— Не очень, конечно, — улыбается начальник отдела, вялый, мешковатый подполковник, — маловато данных.

— Я звонил в Москву, — говорит полковник, — ничего нового. Наверное так сделаем: в Бичуру сейчас поедет лейтенант Лавров, на месте ознакомится с обстановкой. Потом решим об оперативной группе в помощь работникам районного отделения. Так?

У меня мелькнула мысль: «Как добраться туда? Почти двести километров, зима, бездорожье».

— Вы что-то хотите спросить, Лавров? — обратился полковник, заметив мое движение.

— Думаю, как добраться туда, — сказал я, вставая.

— Сидите, сидите. Могу предложить два варианта: либо найти попутную машину, либо — бензин. Конец года, у нас весь лимит исчерпан, горючего нет. Добудете бензин — берите любую машину. Договорились? Желательно выехать завтра: время не терпит.

Я обошел все городские базы МТС и колхозов, но ни попутчиков, ни бензина не было. И только через два дня на перевалочной базе Цолгинской МТС я встретился с директором и главным бухгалтером — у них было горючее и не было машины. Мы быстро сговорились и рано утром следующего дня тронулись в путь.

В Бичуру приехали ночью. Высокие окна закрыты плотными ставнями на железные болты. Тишина. Темень. Только вьюга крутит над крышами да изредка собака беззлобно тявкнет.

II

Село Бичура вольно раскинулось в широкой долине Хилка. Говорят, от одного крайнего двора до другого без малого полтора десятка километров. Дома срублены из толстых лиственничных бревен, на века поставлены.

И люди под стать домам — рослые, крепкие, могучие семейские, чьи предки были высланы из России царицей Екатериной за приверженность старым обрядам русской церкви, за почитание строптивого протопопа Аввакума. Но и вдали от родных мест старообрядцы свято чтили и хранили верность старине, старались жить так, как жили деды.

Неумолимые законы самой жизни, свежий ветер революции и бурные события тридцатых годов расслоили семейщину. Так веялка отделяет зерно от половы. И все-таки многие нравы и обычаи старины старообрядцы сохранили до наших дней.

И вот в этом огромном селе нам нужно найти человека под шпионской кличкой Ногайцев, имеющего дочь Ксению. Больше мы ничего о нем не знаем.

Первая ниточка, за которую мы зацепились, была, конечно, эта птичница Ксения. Наметили: во всех колхозах села выявить всех птичниц с момента коллективизации. Переговорили со многими людьми, перелистали уйму конторских книг и дел — ни одной Ксении не нашли.

В картотеке паспортного стола милиции отыскали более двухсот женщин с таким именем. Проверили их и отцов — живых и умерших. О тех, которые выехали из села, послали запросы... Ничего. Занялись поисками самого Ногайцева. Главное направление поиска определялось предположением: если Ногайцев завербован контрразведкой атамана Семенова, значит, это скорее всего человек, служивший у белых, либо имевший какой-то иной контакт с белогвардейцами.

На схематическом плане Бичуры мы нанесли условными точками всех, кто мог быть как-то полезен нам: старых коммунистов, бывших красных партизан, мудрых дедов...

Ясный, солнечный день. За двойными стеклами отведенной мне комнаты заиндевелые тополя, побелевшие телеграфные провода, сизые дымки труб. Изредка пронесется легкая кошева, запряженная низкорослой монгольской лошадкой, и пробежит сибирская лайка, весело задрав хвост и навострив уши.

Входит высокий, чернобородый мужик в полушубке, перетянутом цветным кушаком. Сел, положил рядом с собою шапку, кожаные залоснившиеся рукавицы и пригладил шершавой ладонью черные, без седины волосы.

— И пошто люди эту отраву чадят, холера ее побери, — кивнул он на пепельницу, забитую окурками. — Жизнь по своей охоте укорачивают...

Говорит он не сердито, с какой-то веселой ноткой в голосе. Видно, в хорошем расположении духа.

— Дрянь, конечно, — соглашаюсь я. — Когда-нибудь люди будут смеяться над этим: дым глотали. Приятно? Нет. По привычке...

— Худая привычка, — мужик помолчал. — Много в людях дурных обыкновений, а все равно человек от этого не становится хуже, потому как есть творение божье...

«Ишь ты, куда повернул», — подумал я и перешел к делу.

— В белых-то? Многие служили. Село наше сколько раз переходило из рук в руки. Белые придут — мобилизуют, красные — опять же призывают. Которые посправнее, те больше к белым льнули, а беднота — к красным. Время-то шибко заполошное было.

— Я-то? Поначалу — у белых, опосля с партизанами ходил. Под Зардамой с япошками дрался, отметину имею.

Мужик помахал левой рукой, показывая ограниченность движения в плечевом суставе.

— Которые до конца с Гришкой Семеновым якшались? Таких, однако, у нас нет... А тебя, паря, что интересует-то? — неожиданно спросил он.

Я задумался, как лучше объяснить цель нашей беседы. Обманывать его не хотелось, а сказать правду не мог. Старик, не дождавшись моего ответа, продолжал:

— Однако Советская власть все грехи отпустила. Чего же теперь ворошить былое?

С полчаса я еще поговорил со стариком, но без всякой пользы для дела: ни одной фамилии он так и не назвал. Всякими увертками, отговорками и ссылками на «дырявую память» уходил от моих вопросов.

Ошибку свою я понял на второй день, когда поговорил с настоящим красным партизаном.

— Лоскутов-то? Не, паря, не по адресу попали. Он, зараза, всю жизнь нам поперек пути стоит.

— Он же партизан, ранение имеет.

— Какой он партизан, язви его в душу! В последний момент силой его загнали в отряд против японцев. Шальным осколком задело. Теперь похваляется этим...

За три месяца мы перебрали чуть ли не всех жителей села. Выявили до тридцати человек, служивших в белых казачьих частях. Наше внимание привлекли два человека: Афанасьев Григорий Иванович и Белых Спиридон Калистратович.

Афанасьев пятидесяти семи лет, богатырского телосложения, смоляная борода лопатой. Живет со старухой. Дочь Устинья имеет свою семью. Все, у кого спрашивали о нем, отзывались об Афанасьеве как о надежном человеке: дезертировал от бандита Семенова, воевал с белыми и японцами, вспоминали даже, что он — лучший ичижный мастер в селе.

Белых еще нет и пятидесяти, щупленький, подвижный, без усов и бороды, работает конюхом в колхозе. Двадцатилетним парнем добровольно ушел с белыми и вернулся последним, когда разбитые наголову войска атамана отступили в Маньчжурию. О нем говорили как о человеке начитанном, любящем поспорить о политике, но злом и ехидном.

Прошли декабрь, январь, февраль. Мы проверили всех приезжающих в Бичуру. Но ни о Ногайцеве, ни о связнике из-за кордона ничего нового не узнали. После долгих размышлений у меня возникла мысль: поехать к пограничникам, порыться в документах о нарушениях государственной границы.

III

Нарушений на границе протяженностью не в одну тысячу километров было больше, чем я предполагал. Нарушители, в основном, китайцы, пробирались на Алдан, Олекму, Витим, чтобы поискать свое счастье в золотоносном песке. Впрочем, под такой легендой японская разведка нередко засылала и шпионов.

Я перелистал в Управлении множество дел по нужному нам периоду, но не нашел ничего интересного. Поскольку документы за февраль еще не поступили, мне посоветовали выехать на одну из застав, на участках которой отмечалось больше всего нарушений и чрезвычайных происшествий.

Начальник заставы старший лейтенант Кравчук, молодой и форсистый, весело посмеялся над моим «сухим пайком» — аттестата у меня не было, и я неделю питался соленым омулем, который заготовила в дорогу жена — накормил обедом, привел в красный уголок и усадил за шахматную доску.

— Не журись, — пошутил он, похлопывая меня по коленке, — найдем твоего связника: у нас тут всякой твари по паре.

Шутка Кравчука оказалась пророческой. Утром, листая очередное дело на нарушителя, я обнаружил короткое письмо. Меня бросило в жар. В письме была фраза, которая ничего не говорила пограничникам, но имела большое значение для меня: «Передайте, пожалуйста, Ногайцеву, что я очень прошу его исполнить все требования и поручения подателя сего».

Кравчук тут же вызвал старшину, принимавшего участие в задержании нарушителя.

Рослый скуластый старшина бойко начал свой рассказ — должно быть, он не в первый раз повторял эту историю.

— Мы сидели в секрете. Слышим — ветка хрустнула. «Однако, сохатый», — сказал рядовой Климов. — Я говорю: «Ты чо, сдурел, сохатые откочевали отсюда. Может, волк». Глядим, человек стоит на тропке, озирается, будто принюхивается. Я крикнул: «Стой, варнак!» Он шарахнулся в кусты и побег. Мы по следу — за ним. Стрелять я запретил, хотел взять живьем... А он, зараза, отстреливался. Потом, однако, обессилел и последним патроном порешил себя...

— Какие документы были у нарушителя? — спросил я, хотя понимал бессмысленность этого вопроса: в деле-то их нет.

— Документов не было, товарищ лейтенант... В козырьке лисьего малахая нашли письмо.

— Письмо я прочитал.

— Больше ничего не обнаружили, товарищ лейтенант. Надо быть, успел выкинуть. Снегу не менее метра, — добавил старшина, будто оправдываясь.

Кольцо снова замкнулось. В письме кроме Ногайцева никто не упоминается. Обращение безличное: «Друг мой». О нарушителе осталось только описание примет в медицинском акте, подтверждающем самоубийство.

Я возвратился ни с чем. Правда, письмо с согласия Кравчука взял с собой, оставив расписку об этом.

На некоторое время интерес к Ногайцеву пропал: дело считалось совершенно бесперспективным.

Меня же Ногайцев измучил совершенно. Чем бы я ни занимался в ту весну, в мыслях неизменно возвращался к делу Ногайцева. Какие поручения вражеской разведки успел он выполнить? Что задумал еще?

Наконец, я решил обратиться к начальству с одним рискованным замыслом: встретиться с Афанасьевым, предъявить ему письмо, найденное у нарушителя границы, и потребовать отчет о его шпионских делах.

Мои подозрения сосредоточились на нем по двум причинам. У него есть дочь. Афанасьев дезертировал из белой армии тогда, когда атаман Семенов был в зените своей зловещей славы, прибыл в село, занятое белыми, и жил, не скрываясь от властей. Настораживало лишь одно: добрые отзывы односельчан о нем. Но чекистская практика, убеждал я себя, знает немало подобных примеров.

— Беспочвенная фантазия, — коротко и категорично сказал начальник отдела, выслушав мое взволнованное и сбивчивое объяснение. — Твои подозрения субъективны, это раз. Мы не знаем устный пароль, которым, без сомнения, был снабжен связник, это два.

— Это особый случай, — горячился я. — Если Афанасьев не шпион, он не поймет письма, и мы ничего не потеряем. Если он шпион, то, конечно, насторожится и каким-то образом проявит себя. Надо же нам как-то выбираться из тупика!

— Хорошо. Я подумаю.

На второй день начальник отдела был сговорчивее.

— Что-то в твоем предложении есть, — сказал он мне. — Пойдем к начальнику Управления, доложишь сам.

Полковник поддержал мою идею. Но идти мне на встречу с Афанасьевым не разрешил.

— Надо подобрать постарше товарища, — сказал он, — имеющего больший жизненный опыт и хорошо знающего местные условия.

Решили послать Василия Иннокентьевича Бабкина, степенного и вдумчивого сотрудника, заканчивающего последние годы своей службы в должности заведующего чекистским архивом.

Недели через две Василий Иннокентьевич, соответственно экипированный, обеспеченный необходимыми документами, с заученной и усвоенной легендой, выехал в Бичуру.

IV

Осенью семнадцатого года казачий есаул Григорий Семенов, облеченный высокими титулами генерала и атамана Забайкальского казачьего войска, ехал в родные места. В новом кожаном бумажнике, приобретенном в Петрограде, лежал мандат за подписью премьера Временного правительства Керенского. Семенову поручалось быстро, не предавая дело широкой огласке, сформировать казачьи части и двинуть их на подавление назревающей в столице «анархо-большевистской революции». Выбор не случайно пал на Семенова. Сын казачьего офицера и ононского кулака, он имел основания ненавидеть большевиков, которые замахнулись не только на казачьи привилегии, но и грозятся лишить зажиточных казаков богатства.

Атаман невидящим взглядом смотрел в окно вагона и думал. Семенов знал, с чего начинать, имел немалый опыт формирования казачьих батарей, сотен и полков. Но это если... если не успели большевистские идеи проникнуть в души казаков.

В коридоре, возле приоткрытой двери купе стояли высокий красивый адъютант и вестовой с лихо закрученными усами. Он тоже глядел в окно, но всем существом своим чувствовал каждый взгляд, поворот головы хозяина.

Есаул Григорий Семенов и казачий урядник Григорий Афанасьев встретились на турецком фронте.

Однажды Афанасьев докладывал есаулу о своей дерзкой вылазке во вражеский тыл. Семенов похвалил его, обещал представить к георгиевскому кресту. Узнав, что Афанасьев родом из Забайкалья и, стало быть, его земляк, есаул взял его к себе вестовым. С той поры вот уже третий год Афанасьев неотлучно находится при Семенове.

Атаман крякнул, вздохнул глубоко, со стоном. Афанасьев обернулся

— Худо, Гриша. Мутит. Голова свинцом налита. Тебе, семейщина, хорошо: не знаешь такой беды. Не куришь, не пьешь...

— Так точно, ваше превосходительство?

— И баб не щупаешь? — пошутил Семенов.

— Приходилось, ваше благородие, — весело ответил Афанасьев. Шутки атамана надо было понимать. — Только теперешняя моя жена рано посадила меня, как кобеля, на цепь. Ни на шаг не отпускала. Ух, и норовистая, холера!

Григорий показал атаману пожелтевшую от времени карточку жены. Семенов похвалил:

— Красивая, видно. Как звать-то?

— Евлампия.

— Это что означает по святцам?

— Благосветная.

— Ишь ты, благосветная! Как-нибудь заеду в гости, — пообещал он.

— Всегда рады, ваше превосходительство, — ответил Григорий.

Душа его возликовала. Он гордился, что так вот запросто может разговаривать с человеком, которого судьба вознесла на такую вышину.

Пожив неделю в родной станице Дурулгуевской, Семенов приступил к исполнению порученного дела. Он разъезжал по станицам, проводил совещания станичных и поселковых атаманов, часто выступал, призывая казаков «грудью встать на защиту казачьих привилегий и православной веры от безбожников-большевиков».

Поначалу люди слушали атамана. Ему удалось создать не одну добровольческую сотню. Но весть о свержении Временного правительства перепутала все планы. Бедняки, а за ними и середняки покидали дружины и сотни. «Звание-то казачье, да жизнь собачья» — без боязни ворчали на сходках. Стали создаваться бедняцкие отряды.

Чтобы не попасть в руки большевистских комиссаров, Семенов с горсткой верных ему людей ушел за границу, в Маньчжурию. Там он сколотил наемное войско из «всяких нехристей и басурманов», как позднее скажет Григорий. Русских было так мало, что даже должности взводных приходилось отдавать наемникам.

Вскоре после рождества, отслужив молебен, Семенов двинул свои отряды в Забайкалье, но получил столь сокрушительный отпор от бойцов первого Аргунского полка, что четыре месяца не мог опомниться. И лишь опираясь на помощь интервентов-японцев атаман осмелился вновь переступить границу.

Тогда-то и отличился вновь вестовой Гришка Афанасьев, заслужив отеческое расположение атамана.

Отряды Семенова расположились на северном склоне сопки. Меж гранитных выступов расставили тяжелые орудия и не менее полсотни пулеметов. Атаман был уверен в неприступности своих позиций. Один полк он оставил в резерве на станции Оловянной. В разгар боя к Семенову прибежал запыхавшийся есаул Косых и доложил: «Красные обходят с флангов. Пологий южный склон сопки — плохая защита. Если они прорвутся к нам, в тыл, возможно полное окружение и вряд ли удастся кому уйти живым отсюда».

Семенов приказал Григорию скакать в Оловянную и немедленно поднять запасной полк.

Афанасьев совершил чудо. Он прорвался через неприятельские цепи, и ни одна пуля не задела его. Подмога подоспела в самый критический момент. Красные отступили.

Атаман трижды поцеловал Григория.

— Ты избавил меня от бесчестия и смерти, — сказал он. — Отныне считаю тебя побратимом...

С той поры Семенов достиг многого. Его войска захватили Читу, Верхнеудинск и «напоили коней в Байкале», как обещал атаман своему войску.

Партизаны укрылись в тайге, копили силы. Пламенные слова большевистской правды, которые они разносили по селам и казачьим станицам, будоражили и поднимали народ.

Семенов сидел как на горячих углях, чувствовал: не прочна земля под ногами, клокочет она, того и гляди случится взрыв.

И в одну из своих бессонных тревожных ночей атаман позвал вестового.

— Жалко мне расставаться с тобой, Григорий, — начал Семенов, постукивая костяшками пальцев по столу. — Люблю тебя, а разлучиться придется.

Говорил он вяло, голосом сильно уставшего человека. Григорий насторожился, не догадываясь, куда клонит атаман.

— Надежнее тебя у меня никого нет. Я тебе верю: ты не предашь и не струсишь...

— Ваше превосходительство, не томите душу, откройте суть, — не выдержал Григорий.

— Сейчас открою... Чувствую я, Григорий, что-то неладное готовится...

Семенов взял с края стола плетеную нагайку — с ней он никогда не расставался — и стал рассматривать рукоятку, сделанную из чисто отполированной кости. Григорий бессмысленно наблюдал за ним.

— Имею донесение твоего земляка, председателя волостного земства Павлова. Не спокойно в Бичуре... Что-то там заваривается недоброе. Хочу тебя послать...

— Как же, ваше превосходительство? — не стерпел Григорий. — Мое место при вас, ваше превосходительство...

— Там сейчас важнее... Приедешь домой, скажись дезертиром. Приглядывайся, принюхивайся, в случае чего — прямо ко мне. Ежели придется другому человеку придти к тебе, запомни пароль: «Ногайцев». Это твоя секретная фамилия на всю жизнь...

Долго атаман разъяснял Григорию его новые обязанности.

— Коня сдать, ваше превосходительство? — спросил Григорий с тайной надеждой.

— Бери коня, — милостиво отвечал атаман, — и помни: одержим полную победу — непременно заявлюсь к тебе в гости... Погляжу твою Благосветную, — и, благословляя, Семенов широко перекрестил Григория.

V

На вершине Заганского хребта Григорий остановился. Расседлал коня, расстелил под березой потник, прилег. В высокой синеве плыли на восток сизые тучки. «Тоже, однако, в Бичуру спешат... Им легче: шпионить не надо...»

Это слово, впервые пришедшее в голову, обожгло Григория. Он, может быть, только сейчас понял, за какое опасное поручение взялся. «Промахнешься — вздернут на осине. Как есть вздернут, не пожалеют...»

Дом оказался под замком. Григорий знал место, где обычно прячется ключ, но, не входя в избу, поскакал на заимку. «Уборочная. И отец, и Евлампия с дочуркой, надо быть, там».

Он не ошибся. Они убирали ярицу. После поцелуев и коротких расспросов Григорий взял у отца литовку — ох, как наскучили руки по работе! — и пошел, оставляя за собою саженные прокосы. Старик складывал в суслоны снопы, которые невестка навязала за день.

Солнце скрылось за дальними сопками. Лишь оранжево-золотистый веер лучей освещал закатную сторону неба...

В конце второй недели к Григорию зашел его сосед, однофамилец, Иван Афанасьев. Здоровенный мужчина с рыжей, будто из красной меди, окладной бородой, открытыми голубыми глазами.

— На побывку, чо ли, паря, пожаловал, али так чо? — словно невзначай спросил Иван, расправляя свою роскошную бороду.

Вопроса этого Григорий ждал. Кто-кто, а уж сосед Иван за Семеновым не побежит, это он знал точно и решил «открыться».

— На побывку... бессрочную, однако, — добавил он после малой паузы, пристально всматриваясь в собеседника.

— Отпустили, чо ли?

— Отпустили на неделю. А вон и вторая кончается.

— Не боишься?

— Волков бояться — в лес не ходить, — уклонился Григорий от ответа.

— Война-то долго будет, нет ли?.. Шибко худые вести: чужеземные войска везде...

— Кто ж ее знает, когда она кончится. А чужеземцев чего бояться — как пришли, так и укочуют...

— Выходит, надолго снял доспехи свои?

— Жизнь покажет...

Почти каждый день стал наведываться Иван. Григорий совсем осмелел и теперь в полный голос поносил не только интервентов, но и самого атамана, которому служил верой и правдой.

— О славе да богачестве печется. На народном горе, как на дрожжах, вознесся...

Как-то вечером Иван пригласил его с собой. В просторной избе собралось полтора десятка мужиков. Хоть и односельчане, но не всех знал Григорий. За старшего тут был чернявый безбородый мужик, по-видимому, не здешний.

— Товарищи! Дни иностранных захватчиков и их холуев сочтены. Красная Армия победоносно продвигается на восток, сметая на своем пути всю продажную шваль. Нам надо нажать изнутри и тем приблизить час победы...

Потом он стал говорить о конкретных задачах: подбирать верных людей, создавать отряды, готовить удар. Разговор затянулся за полночь. Расходились по одному-два человека, чтобы не привлечь внимания шастающих по селу семеновских милицейских патрулей.

В субботу Григорий заседлал жеребца и ускакал, едва развиднелось, в Верхнеудинск. Домашним наказал: кто будет спрашивать — поехал в лес заготовлять дрова.

На случай, если задержит милицейский патруль или конный разъезд, Григорий имел удостоверение за подписью атамана. В документе говорилось, что Григорию Ивановичу Афанасьеву предоставлен отпуск по семейным обстоятельствам. Предписывалось всем должностным лицам не задерживать его. Срок отпуска был умышленно обойден.

В Верхнеудинске Григорий быстро добился встречи с Семеновым: офицеры, охранявшие ставку, хорошо знали и самого вестового и то, что к нему благоволит атаман.

Григорий обстоятельно доложил о сходке и прибавил:

— Бичурские большевики, ваше превосходительство, и которые сочувствуют, открыто действуют. Они могут такой пал пустить — не затушишь...

— Затушим, Григорий. А не затушим, так задушим, — захохотал атаман пропитым басом. — Кто там главный зачинщик?

— Главные, однако, Петров Иван и Ткачев, имя не знаю.

— Благодарю за верную службу! Смутьянов мы проучим. А ты возвращайся домой и лезь глубже. Ужом ползи, а до самого центра дойди.

— Буду стараться, ваше превосходительство.

— В деньгах не нуждаешься?

— Никак нет, ваше превосходительство!

Через несколько дней в Бичуру прибыл карательный отряд под командой Макаренко. Бандиты на глазах у детей выпороли Ткачева и Петрова и потребовали выкуп за арестованных по две тысячи рублей. Родители Ткачева распродались до нитки и выручили сына, а бедняка Ивана Петрова каратели увезли с собой и расстреляли на Малетинском хребте.

Григорий остался вне подозрений. Жил дома, занимался хозяйством. Только на исходе третьего месяца, в середине ноября его опять позвали на нелегальное собрание. Теперь выступал стройный голубоглазый юноша с русыми вьющимися волосами в потрепанной юнкерской шинели на плечах.

— Кто это? — шепотом спросил Григорий у Ивана Афанасьева, сидевшего рядом с ним.

— Новый учитель Сергей Тарасов...

Это был Сергей Юльевич Широких-Полянский, революционер, недавно бежавший из Читы, ловко обманув семеновскую контрразведку. Он под видом учителя прибыл в Бичуру по поручению Прибайкальского подпольного комитета РКП(б). Местные коммунисты знали его по партийной кличке. Подпольный комитет большевиков, говорил Тарасов, призывает народ к восстанию. Начать его должны села Десятниково, Мухоршибирь и Бичура.

VI

Григорий не мог дождаться конца собрания. Его колотила дрожь. «Вот он центр, вот он, — лихорадочно повторял он в какой уж раз. — Доподлинно надо разнюхать все. Главное — план и сроки вызнать».

Домой вернулся позднее обыкновенного, и Евлампия, встревоженная мужниными отлучками, сильно подозревая, что затеял ее Гриша что-то против властей, слезно запричитала:

— Ой, не лез бы ты в пекло. Боюсь я за тебя, Гришенька... Нынче вон курица петухом пела. Не было бы беды...

Григорий тяжело сел на лавку, невидяще взглянул на жену:

— Погоди, мать, большое дело наклевывается. Все ладно будет, не печалься. Бог не выдаст — свинья не съест.

За неделю до выступления Тарасов сообщил: срок восстания назначен на девятнадцатое декабря. Обезоружив местную милицию, повстанцы идут на Окино-Ключи и далее на Троицкосавск, где томятся в белогвардейских застенках полторы тысячи революционных бойцов.

И снова Григорий Афанасьев заседлал жеребца и с места погнал наметом. «Загоню — не беда. За такие вести, — думал он, — атаман косяка лошадей не пожалеет».

Семенов совещался, и Григорию пришлось ждать больше двух часов. Новый адъютант, не знавший Афанасьева, выпроводил его из приемной в коридор. Григория это обидело, но адъютант поступил правильно, по уставу, и он подавил в себе обиду.

Семенов был взбешен развивающимися событиями. Самые жестокие репрессии не заставили умолкнуть большевистских агитаторов. До контрразведки доходят какие-то глухие отзвуки нарастающего гула, но откуда он идет, никто толком не может понять.

Отпустив офицеров, Семенов нервно шагал из угла в угол.

— Ваше превосходительство, — доложил адъютант, войдя без стука, — к вам настойчиво просится крестьянин Афанасьев.

— Афанасьев? — переспросил Семенов, прикрыв глаза ладонью. — Какой Афанасьев?

— Говорит, был вестовым вашего превосходительства.

— А, Григорий! Пропусти, пропусти.

Выслушав Григория, атаман долго молчал, шагал по кабинету, поскрипывая начищенными до лакового блеска сапогами.

Григорий не сводил с него глаз. «Постарели, ваше превосходительство, — сочувственно размышлял он. — Лицо-то вон какое бледное, опухшее и цвет землистый, как у покойника. Таким ли вы были, ваше превосходительство. Орел орлом!»

— Девятнадцатого... — проговорил наконец Семенов. — Девятнадцатого... Оттуда — японцы, отсюда — мы. Разом ударить и навсегда покончить со смутьянами... Девятнадцатого. Успеем...

Атаман достал из сейфа небольшую пачку сотенных и молча протянул Григорию. Вяло обнял его, так же без энтузиазма поблагодарил: «Спасибо, Григорий, уезжай с богом» — и отвернулся к окну.

Атаман распорядился так: за счет ближних, благополучных сел подбросить подкрепление бичурской милиции; капитану Атраховичу выехать в Бичуру и сформировать из верных крестьян отряд самообороны; главарей большевистского движения не трогать до прихода войск, дабы не вызвать преждевременного пожара, к ликвидации которого недостаточно подготовлены; перебросить туда два батальона войск, численностью не менее четырехсот штыков и сабель; просить японское командование направить в Бичуру союзные войска. Повстанцы намечают в случае удачи повести наступление на Окино-Ключи. Подтянуть туда из Троицкосавска отряд в триста пятьдесят сабель и двести штыков.

На одном из последних собраний среди повстанцев вспыхнул жаркий спор. Горячие головы стояли за то, чтобы в назначенный срок, девятнадцатого декабря, поднять людей. Другие, более осторожные, считали выступление в этот день безумием: милиция получила большое подкрепление и сумеет быстро подавить восстание. Они говорили, что следует подтянуть к селу вооруженные партизанские силы из других сел.

Выступление отложили до прибытия подкрепления. Григорий был рад такому решению: японцы подоспеют наверняка.

В дни перед восстанием Григорий старался как можно меньше показываться на людях. Но отсидеться, спрятаться от гула растревоженного села ему все-таки не удалось. Однажды, тяжело отбухав в тесовые ворота и до смерти перепугав Евлампию, во дворе появился сосед Иван.

— Ты, паря, пошто затерялся. Али не слышал, как все повернулось? — радостно доложил он, вытирая рукавом стеганки потное лицо. — Милиция разбеглась. Поручик Гутовский и капитан Астрахович пойманы и теперь у нас в штабе...

— Бери бердану, пошли, — заторопил он Григория. — Выступаем на Окино-Ключи...

Евлампия заголосила, запричитала, будто по покойнику, кинулась на шею. Григорий устыдился и ушел с Иваном. Какая власть ни победит, а ему до конца дней своих жить с односельчанами, в предателях да трусах ходить — тоже не больно сладко.

Бой за Окино-Ключи был жарким. В течение трех дней село несколько раз переходило из руки в руки. Был смертельно ранен в голову Иван Афанасьев, командовавший объединенным партизанским отрядом.

Когда батальон карателей был разбит и открылся путь на Троицкосавск, поступили тревожные сведения о том, что со стороны Петровского Завода идут на Бичуру около четырехсот семеновцев и вдвое больше японцев. И вместо того, чтобы наступать на юго-запад, на выручку товарищей, томящихся в белогвардейских застенках, партизаны повернули на север, откуда нависла страшная угроза.

А в это самое время войсковой старшина Львов во исполнение полученных сверку указаний отдал приказ № 14 от 1 января 1920 года. «Приказываю, — говорилось в том зловещем документе, — содержащихся в тюрьме арестованных передавать в распоряжение сотника Соломахи по его требованию». В течение десяти дней полковник Сысоев, сотник Соломаха и их подручные перебили и зарубили почти полторы тысячи отважных бойцов революции.

Первая стычка с японцами на Заганском хребте не принесла победы партизанам. Численно превосходящий противник имел орудия и пулеметы, а защитники освобожденной Бичуры были вооружены берданами, охотничьими ружьями да самодельными пиками.

Интервенты заняли Заганский станок и несколько ближних сел, за которые цепко держались, потому что мороза они боялись не меньше, чем партизан.

Передовые партизанские взводы и роты шли по открытой степи. Каждый человек выделялся на снежном просторе черной точкой мишени. Неприятель, ожесточенно обстреляв партизанские позиции, несколько раз пытался предпринять контратаку, но всякий раз вынужден был отступить с большими потерями. Понимая, что ночь — союзник партизан, японцы стали отходить, сжигая дотла населенные пункты и оставляя за собою костры, на которых догорали трупы самураев, погибших без славы и чести на чужой земле.

Но Григорий уже не видел этих страшных костров. Накануне шальный осколок вражеского снаряда перерезал сухожилие левой ноги. Рана, много лет служившая неопровержимым доказательством причастности к партизанскому движению, скоро зажила, но и следа не оставила от былого бравого вида вестового. Он согнулся, скособочился, ходил теперь, опираясь на палку и как-то странно приседая. Франтоватые усы и те затерялись в зарослях смоляной бороды.

VII

В конце января двадцатого года в Бичуре состоялся съезд трудящихся Прибайкалья. Он обратился с пламенными словами ко всему трудовому народу.

«Товарищи рабочие, крестьяне, казаки и буряты восставшего Прибайкалья! — говорилось в принятом воззвании. — Мы восстали против наших насильников, разорителей наших сел и деревень, расхитителей народного хозяйства, против банд Семенова и его союзника — Японии... Мы клянемся не сложить оружия до полного уничтожения контрреволюционной реакции...»

Началось массовое изгнание интервентов и белогвардейцев с советской земли.

В Бичуре жизнь входила в нормальную колею. На месте сожженных домов поднимались новые. Крестьяне готовились к весне: без хлеба нет жизни.

Семь лет прожил Григорий Афанасьев тихо и мирно: пахал землю, сеял и убирал хлеб, ездил на базар, встречался с соседями. Как человека грамотного и заслуженного — получил тяжелую отметину в боях с самураями — его выбрали секретарем сельского Совета. Пост хоть и небольшой, а все же почет со стороны односельчан, и жалованье никогда не лишнее в хозяйстве.

Но шпионская служба, как зыбкая трясина: стоит ступить на нее — затянет.

Поздней осенней ночью в ставень окна, выходящего в ограду, кто-то осторожно постучал. Так стучится только худой человек. Дрогнуло сердце Григория. Накинув на плечи полушубок, он вышел в сени и спросил, кого надо. В ответ назвали его имя.

Вошли в избу, Григорий засветил семилинейную лампу, висевшую под матицей.

Перед ним стоял высокий сутулый мужчина в кожаном картузе, брезентовом плаще с капюшоном и добротных яловых сапогах.

— Не признаете, Григорий Иванович? — спросил мужчина, стягивая картуз и отбрасывая полы плаща.

Григорий вроде бы признал в ночном госте капитана Корецкого — офицера для особых поручений при штабе Семенова, но побоялся ошибиться, ответил уклончиво:

— И признаю и нет.

— Капитан Корецкий.

— Так, так... Раздевайтесь. Откуда? Куда? — Григорий суетился, ковыляя по горнице.

— А я тебя не узнал бы, — признался Корецкий, переходя на «ты» и оставляя без ответа вопросы хозяина. — Вон как перемололо тебя...

— Да, укатали сивку крутые горки. Полторы ноги осталось. Лишь бы на земле устоять, ветром не сдуло бы...

Корецкий снял плащ и стеганку. В пестрой рубашке и сером засаленном пиджачке, он был похож на бухгалтера захудалой артели.

Прошли в заднюю избу, подальше от настороженных вздохов Евлампии, и Григорий вновь повторил свои вопросы.

— Оттуда. Пока к тебе, — коротко ответил Корецкий, пристально всматриваясь в Григория. — Вот письмо от Григория Михайловича, — добавил он, подавая Афанасьеву конверт.

Афанасьев, читая письмо, шевелил губами. Его густые брови то сходились к переносице, то разлетались.

— Дело верное. Слушаю, ваше благородие.

— Я еду в Москву, — начал Корецкий простуженным голосом, — на обратном пути заверну к тебе и заберу все, что ты можешь передать атаману. А сейчас помоги мне заменить документ: даже самая хорошая липа легко обнаруживается.

Григорий пообещал изготовить удостоверение сельского Совета и достать свидетельство об освобождении от военной службы.

До рассвета сидели Афанасьев и его гость. О многом переговорили. Корецкий рассказал и о том, как ездил с атаманом в Америку.

— Это было в двадцать втором году, — начал Корецкий, посасывая незажженную трубку. Несмотря на исключительность случая Афанасьев не разрешил «сквернить» избу. Забываясь, капитан тянулся к спичкам, но хозяин всякий раз останавливал его.

— Приехали мы в Нью-Йорк накануне пасхи. Атамана пригласили туда для доклада сенатской комиссии. Когда мы ехали из порта в центр города, творилось что-то неописуемое: люди взбирались на крыши и заборы, высовывались из окон, заполнили улицы — с ликованием встречали атамана... Конечно, нашлось десяток недовольных крикунов из русских, которые разыгрывали возмущение. Сотни полицейских с трудом очищали дорогу...

Сенатская комиссия предъявила атаману иск в полмиллиона долларов за товары какой-то американской фирмы, будто бы захваченные казаками Семенова, обвинили в преступлениях против человечности и бандитизме. Цель тут была одна — обелить себя задним числом. Его превосходительство посадили в тюрьму и начали следствие. Газеты подняли вой, расписывая зверства белой армии. Они ссылались, как на очевидца, на полковника Морроу, командира американского полка, находившегося в Забайкалье. А этот очевидец не только присутствовал при уничтожении пленных большевиков, но и лично сам отдавал команды...

Так что ничего не вышло у американцев. Пришлось им освободить атамана. Ведь тот мог раскрыть их дела. Испугались. Вместе варили кашу — вместе хлебать.

Через неделю капитан Корецкий уехал и как в воду канул. Прощаясь с Афанасьевым, он сказал зло и убежденно:

— Китайцы готовят большой поход на Россию... Мы придем с ними. Жди, веди счет подлым делам тех, кто продался красному дьяволу. Сполна расплатимся...

Не один год Григорий ждал возвращения своих хозяев, так и не дождался...

VIII

На этот раз Бичура встретила нас погожим днем. С Заганского хребта, ослепительно сверкавшего в лучах весеннего солнца, тянул свежий порывистый ветер, и безлистые еще деревья покорно склоняли перед ним ветви с набухшими почками.

На распутье Василий Иннокентьевич покинул машину и, опираясь на массивную палку, пошел пешком по направлению к тому концу села, где жил Афанасьев, а я поехал к центру.

По легенде Василий Иннокентьевич должен выдавать себя за скотогона на монгольских дорогах, и сейчас трудно было узнать в нем всегда аккуратного и по-стариковски чистенького капитана Бабкина.

Поношенная шуба, покрытая выцветшей далембой и подпоясанная холщовым кушаком, собачья ушанка, развалившиеся ичиги совершенно преобразили Василия Иннокентьевича. Довершало дело заросшее седой дремучей щетиной лицо.

Метрах в двухстах от дома Афанасьева Василий Иннокентьевич остановил молодую женщину в семейском наряде.

— Скажи, красавица, кто тут у вас может ичиги залатать? Вовсе развалились, язви их... Ровно в чулках по грязи шлепаю.

Накануне целый день шел мокрый снег, и улицы действительно были непроходимы. Женщина смущенно зарделась от ласкового обращения прохожего.

— Сейчас, сейчас. Кто же у нас тут? Да вон Григорий Иванович... Налево, шестой дом. Жестяной конек на крыше. Видите?

— Пока не вижу, но найду. Большое спасибо, красавица. Дай бог счастья тебе.

Григорий Иванович хлопотал по двору. Он долго разглядывал ичиги Василия Иннокентьевича.

— Подлатать, паря, можно бы, да материалу нет.

— Уж найдите, я хорошо заплачу.

— Где же найдешь, коли нет...

Василий Иннокентьевич собрался было открыть Григорию подлинную цель своего визита, но в это время из сеней вышла Евлампия с помятым ведром в руке. Она поздоровалась с Бабкиным и стала скликать кур, косо посматривая на незнакомого гостя.

— Да уж как-нибудь через нет, — продолжал канючить Василий Иннокентьевич. — Пропаду я в такой обувке...

— Откуда будешь-то? — спросил Афанасьев, вдруг меняя направление разговора.

— Пришлый я, издалека, — уклончиво отвечал Бабкин.

— Каким ветром в наши края занесло?

— Скот перегоняем.

— Из Монголии чо ли?

— Оттуда.

— Жалко тебя. И правда — пропадешь, холера тебя забери. Пойдем в избу, может, отыщем чего.

— Спасибо, хозяин. Век буду молиться за тебя.

— А веришь в бога-то?

— Как все ноне.

— То-то и оно. Раздевайся.

Василий Иннокентьевич снял шапку, шубу и повесил на оленьи рога, прибитые к стене, стянул ичиги и прошел вперед, оставляя на яично-желтом полу мокрые следы, причесал редкие волосы и неумело перекрестился на передний угол.

Афанасьев взялся за ичиги.

— Подошву, паря, менять надо. Работы до полночи. Ночевать- то есть где?

— Разве в гостинице, если... Отстал от напарников.

— Туда не попадешь: местов нет. Ночуй у нас, — милостиво предложил Афанасьев, чем несказанно обрадовал гостя.

Когда Евлампия, вздыхая и приговаривая что-то, ушла спать и они остались вдвоем на кухне, Бабкин приступил к делу.

— Я к тебе, Григорий Иванович, с поручением от его превосходительства, — сказал Бабкин, наблюдая, какое действие окажут эти слова на Афанасьева.

Григорий Иванович вздрогнул, точно от удара, и выронил кривое шило.

— Какого еще превосходительства? Ноне таких званиев нет, — строго ответил он, пытаясь скрыть волнение.

— От Григория Михайловича... атамана Семенова.

— В гостях, чо ли, у него побывал?

— Служу у него.

— У генерала без армии, у атамана без войска? — насмешливо спросил Афанасьев, окончательно овладевая собою.

— Дай-ка нож.

Василий Иннокентьевич старательно, не спеша подпорол подкладку пиджака, вынул и подал Григорию письмо. То самое письмо на тонкой японской бумаге, которое было найдено у нарушителя границы.

Афанасьев долго читал письмо, видимо, мучительно обдумывая, как ответить и поступить, руки его дрожали.

— Что ж, Ногайцев, поговорим о деле.

— Можно поговорить...

Целую неделю прожил Василий Иннокентьевич у Афанасьева. Днем помогал по хозяйству, а ночами выслушивал его исповедь. Григорий Иванович расспрашивал об атамане Семенове, его жизни, планах и намерениях.

— Худые вести, шибко худые, — сказал он, — выслушав сообщение Бабкина о том, что японцы не собираются выступать против Советского Союза. — Надо быть, боятся... Американцев, сказывают, ладно потрепали, а против русских робеют, слабы...

Трудно было понять, чего больше в этих словах — горечи и сожаления или гордости.

— Григорий Иванович, — как-то спросил Бабкин, — а не пытался ты найти единомышленников? Один — в поле не воин.

— Как не пытался. Привлек двух мужиков: Спиридона Белых да Никифора Лоскутова... А толку из того...

— Порученья им давал какие?

— Сам, почитай двадцать годов без поручениев живу. Беда как привык к безделью... — усмехнулся он. — Вы вот навещаете годом да родом...

— Сиди тихо, как заяц в копне, не то сожрут. Время наше не пришло.

— Сижу. Подохнем, однако, пока придет желанное время.

— Наперед батьки лезть в пекло тоже негоже.

Афанасьевы провожали Василия Иннокентьевича, будто дорогого гостя. Евлампия, которой Григорий выдал его за сослуживца и фронтового друга, выстирала белье, починила одежду, напекла лепешек, сварила десяток яиц. Когда он скрылся за поворотом, они зашли в опустевший дом и вдруг почувствовали себя одинокими и старыми. Вспомнили: даже дочь Устинья редко навещает. Своя семья — свои заботы. Слушали, как тоскливо воет ветер в щелях ставней и застрехах крыши, как хрипло лает Полкан, звеня тяжелой целью.

IX

Исповедь бывшего вестового вызвала большой интерес. Наши сотрудники проверили, насколько она соответствует историческим фактам.

Воспоминания красных партизан — участников гражданской войны объективно подтверждали рассказ Афанасьева.

Подтягивание к Бичуре карательных отрядов, а потом и японских войск, усиление семеновской милиции в дни, предшествовавшие восстанию, партизаны рассматривали как следствие предательства. Они подозревали эсера Шацкого, кулака Булычева, не догадываясь, что в их ряды проник агент белогвардейской контрразведки. Вспоминая трагическую гибель революционных бойцов в Красных казармах Троицкосавска, партизаны с болью и горечью говорили: «Гибель этих товарищей стала прямым укором нашей неопытности — ведь если бы в свое время мы заняли Троицкосавск, этого, наверное, не произошло бы». Между тем именно предательство Афанасьева и вызванное этим наступление японцев и семеновцев с севера отвлекли силы партизан и нарушили план похода на Троицкосавск. Такой связи партизаны тогда не могли видеть.

Телеграммы, приказы, информационные письма, обращения и воззвания партизанских и белогвардейских штабов также не опровергают этой версии.

Посещение Семеновым США в апреле двадцать второго года изложено капитаном Корецким весьма тенденциозно, можно сказать, поставлено с ног на голову. Люди выходили на улицу не приветствовать атамана, как говорил Корецкий, а с совершенно противоположными намерениями.

Газета «Нью-Йорк Америкен» писала четырнадцатого апреля: «Тысячи людей ожидали появление Семенова. Они ожидали его не для приветствий, а для того, чтобы сказать «Долой!» и освистать казачьего атамана... Когда упитанный генерал со своими неповторимыми усами, идущими через щеки к глазам, был проведен на допрос, гневный рев толпы затопил все крики полицейских...». Это, конечно, совсем не то «ликование», о котором говорил капитан.

Что касается сообщений американских газет о зверствах семеновцев над мирным населением, то Корецкий не покривил душой, сказал правду.

«Нью-Йорк трибюн» опубликовала материалы сенатской комиссии. Они раскрывали страшный эпизод уничтожения патриотов на станции Андриановка.

«Согласно показаниям, — писала газета, — пленники, наполнявшие целые вагоны, выгружались, затем их вели к большим ямам и расстреливали из пулеметов. Полковник Морроу сказал, что они были не большевиками, а невинными крестьянами... Апогеем казни было убийство за один день пленных, содержащихся в пятидесяти трех вагонах, всего более тысячи шестисот человек... Затем был банкет и пиршество».

Поистине, кровавый пир!

Верны замечания Корецкого и о полковнике Морроу, об американских офицерах и солдатах, принимавших непосредственное участие в убийствах советских людей.

Наконец, разговор с Семеновым.

В октябре двадцатого года атаман, покинув свое разбитое воинство, вылетел из Читы самолетом: на земле все пути отхода были перекрыты. Ровно через четверть века он опять же самолетом возвратился на советскую землю. На этот раз под конвоем чекистов.

Я увидел обыкновенного старика, лысого, обрюзгшего. Щеки отвисли; пальцы толстые, как сардельки, изредка вздрагивают; потухший взгляд темных коричневых глаз выражает полную отрешенность.

Говорит он скупо, будто отмахивается от надоедливых мух. Своего вестового атаман помнит, только отчество путает, называет «Петровичем».

— Скажите, — спросил я, — у вас не возникло подозрений в отношении Афанасьева после того, как не возвратились посланные к нему агенты?

— Нет, — ответил Семенов. — Есть люди, которым, поверив один раз, не перестанешь верить всю жизнь, что бы ни случилось. Таким человеком я считаю Григория... Здесь мне предъявляли показания капитана Корецкого... Его Григорий не предал. Он сам ошибся и попался в хорошо поставленную ловушку...

Беседа закончилась, Семенов тяжело поднялся и, по-стариковски шаркал тапочками со стоптанными задниками, ушел в сопровождении дежурного.

Я получил справку. В ней указывалось: капитан Корецкий арестован в январе двадцать восьмого года. Он готовил террористический акт.

Настала пора встречи с Григорием Ивановичем Афанасьевым. Передо мною стоит бородатый старик, опираясь на массивную самодельную палку. Вид у него жалкий. Только мысль о тяжком предательстве отгоняет жалость. И все-таки я начинаю с расспроса о ранении. Он обстоятельно рассказывает об этом и о том, где и как лечил ногу.

— Теперь буду говорить о своем деле, — начинает он, не дожидаясь моих вопросов. — Ты, паря, слушай и не перебивай...

Он уселся удобнее, прислонил к стене палку — поправил штанину на покалеченной ноге. Все это проделал степенно, не спеша.

— Тридцать лет ждал я этого дня. Знаю, каждая дорожка, даже самая торная, начинается с первого шага и кончается — последним. Буду в колонии ичиги шить. Старухи нет рядом, так теперь уж она без надобности, — грустно шутит он.

Ничего нового рассказ Афанасьева не прибавляет к тому, что нам известно о нем, лишь уточняет какие-то детали.

В беседе с Василием Иннокентьевичем он сообщил, что завербовал односельчан Белых и Лоскутова для работы на японскую разведку. Я спрашиваю об этом.

— Соврал, паря следователь. Прихвастнул, — пояснил Афанасьев. — Знаю этих людей по службе у белых, думал, при необходимости не откажутся помочь...

Я не стал переубеждать Афанасьева. Это его право — мерить людей на свой аршин. Последний шаг по своей тропке жизни он уже, пожалуй, сделал.

«Разыскивается...»

I

Дело Николая Ставрова возникло по тем временам совсем обычно.

Поступил розыскной циркуляр.

«Разыскивается Ставров Николай, 1920 года рождения, уроженец Восточной Сибири, по специальности шофер. В период немецкой оккупации добровольно поступил на службу в полицию, участвовал в карательных операциях против советских партизан. При отступлении немцев бежал с ними. В июне 1945 года завербован офицером разведки западной державы в качестве агента, готовится к переброске в Советский Союз по каналу репатриации».

На первом этапе перед нами стоят две задачи: установить место рождения Ставрова, чтобы собрать более полные данные о нем и родственниках; проверить — не укрывается ли он сейчас в Забайкалье.

Месяца через три убеждаемся: Ставрова Николая на прописке в нашей местности нет.

Я на всякий случай беру на заметку механика автобазы Ставрова Никифора Игнатовича, родившегося в восемнадцатом году в Краснодарском крае. Насторожила профессия и, самое главное, то обстоятельство, что в городе живут два Никифора Игнатовича Ставрова, год и место рождения которых тоже совпадают. Второй Ставров Никифор работает слесарем в гараже «Стройтреста».

Естественно, стали разбираться в судьбах двойников. Выяснилась такая картина.

На одном из хуторов близ станицы Екатериновской жил зажиточный казак Игнат Тимофеевич Ставров. В тридцатом году хозяйство было изъято, а сам он с женой и детьми выселен в Сибирь. Старики помнят: у Ставровых была дочь Анастасия и два сына — Никифор и Николай. В то время старшему сыну исполнилось лет двенадцать, а младшему, должно быть — десять. Но кто из них старше, Никифор или Николай, хуторяне не могли сказать. Архивы станичного Совета не сохранились.

Идем по следу. В Канском районе Красноярского края жила семья кулака Ставрова. В тридцать шестом гону Игнат Тимофеевич умер от сибирской язвы. Старший сын Никифор вскоре выехал на Дальний Восток, по слухам, работает где-то на строительстве паровозо-вагонного завода. Жена Игната Ставрова вместе с младшим сыном Николаем «укочевала», как говорится в справке, в Боготол, где живет ее дочь Анастасия с мужем... Фамилию его не знают: человек он не местный.

Знакомлюсь с автобиографиями и анкетами Ставровых.

Механик Никифор Ставров вот уже двенадцать лет работает на автобазе. Начинал с подсобного рабочего на стройке. В годы войны пользовался бронью. Об отце он пишет так: «Мой отец Ставров Игнат Тимофеевич не захотел вступать в колхоз и переехал в Красноярский край, там и умер». О брате: «Брат Николай накануне войны жил на Кубани. Считаем его пропавшим без вести».

Жизненный путь слесаря Никифора Ставрова имеет много общего с историей жизни его однофамильца. Но и разница большая. Слесарь Никифор Ставров паспорт получил на основании военного билета, а военный билет — по справке Управления милиции об утрате документов. В автобиографии пишет: «Родители жили в Восточной Сибири. В тридцать шестом году я уехал на Дальний Восток. Всю войну служил в армии, демобилизован в октябре сорок пятого года...» О родственниках ни слова. Однофамильцы или братья Ставровы? Является ли разыскиваемый автослесарь Ставров агентом западной разведки? У механика — бесспорное алиби.

Ответ первой задачи мы нашли сравнительно быстро. Пользуясь тем, что в военкоматах шел обмен военных билетов, мы попросили райвоенкома вызвать Ставровых на один день и час. В коридоре среди многих военнообязанный, ожидавших приема, сидел мой помощник лейтенант Кручин в штатской одежде. Он должен был наблюдать за встречей двух Никифоров.

Ровно в назначенное время вошел механик Ставров. Он неторопливо осмотрел длинный коридор, увешанный плакатами.

— Тут очередь или как? — спросил Ставров, обратившись к пожилому мужчине.

— Нет. Сами выкликают. Ждем вот.

Ставров проследовал в дальний угол и присел на корточки, сцепив в замок руки перед собою.

Автослесарь Ставров опоздал минуты на четыре. Он поздоровался, ни к кому не обращаясь, прислонился к стене, скрестив ноги, и стал ждать.

Шло время. Ставровы не обнаруживали никаких признаков знакомства, не проявляли друг к другу ни малейшего интереса, и лейтенант Кручин начал было подумывать, не пора ли ему покинуть пост.

Но вдруг приоткрылась дверь, и зычный голос офицера выкрикнул: словно команду:

— Ставров Никифор Игнатович!

Ставровы чуть не столкнулись лбами. Они внезапно остановились, ошеломленные.

— Коля? Живой! — опомнился механик. Он по-мужски неловко обнял и поцеловал брата.

— Никифор? Ты здесь? — удивился слесарь, озираясь по сторонам.

— Товарищи, заходите же, не задерживайте, — поторопил их офицер.

— Ладно. Никифор, иди. Я подожду.

Вскоре Никифор вышел и сразу кинулся к брату.

— Все в порядке. Иди!

— Я в другой раз приду... Где же билет?

— Через три дня. С билетами — это те, кто раньше сдавал документы.

Ставровы ушли, оживленно разговаривая. Люди с недоумением смотрели им вслед. Только лейтенант Кручин понял: братья встретились после двенадцатилетней разлуки. Значит, слесарь Ставров присвоил имя брата. Подозрения вокруг Ставрова сгущались. Оставалось найти последнюю разгадку. Фотокарточки Ставрова разослали для опознания лицам, знавшим немецкого полицая Николая Ставрова.

Томительное ожидание длилось почти два месяца. Наконец, получены неопровержимые улики: Ставров — разыскиваемый государственный преступник. Но тут выясняется — Ставров скрылся. Упустили! Долго мы не имели никаких сведений о нем, словно сквозь землю провалился. С первым же известием я пошел к начальнику управления.

— Хорошо, Лавров, — сказал полковник, выслушав мой доклад, — бери в помощники старшину и езжай в Красноярский край. — Он строго посмотрел на меня и добавил: — Но шпиона ты должен привезти... Ты понял меня?

II

Поезд мчится по извилистой дороге, размеренно постукивая колесами на стыках рельсов и тягуче сигналя на крутых поворотах.

В нашем купе оказались одни мужчины: я, старшина Филинов и два молодых солдата. Впрочем, они, забросив на свои места вещмешки и пилотки, тут же ушли в соседнее купе, где ехали студентки-практикантки. Оттуда уже доносились задорный смех и голоса, ведущие счет «дуракам» и «козлам».

У меня не выходит из головы мысль: чем вызвано бегство Ставрова? Где и как мы оставили след, настороживший его? Я перебираю в памяти все наши действия и шаги. Наиболее вероятным остается предположение, что кто-то проговорился из тех людей, через которых наводились справки. Правда, мы предупреждали их. Но я знаю, есть люди, не умеющие хранить тайну.

Мои размышления сделали несколько спиралей и стали повторяться. Тогда я решил отключиться, устроился поудобнее и стал глядеть в окно

Десять лет, как я живу в Забайкалье, почти все мелькающие за окном станции и полустаночки знакомы мне лично. Вот сейчас будет Тимлюй. Здесь меня впервые встречала девушка. Стоял тогда весенний погожий денек, и сама она, радостная. нарядная, была похожа на весну. Потом будет станция Посольская. Года четыре тому назад ездил я с друзьями рыбачить на Посольский сор. На обратном пути встретилась узкая речушка с высокими скальными берегами. Через нее переброшено толстое, в два обхвата, бревно. С тяжелой ношей за плечами мы переходили по нему. Осень, бревно сырое, скользкое, а внизу, метрах в двадцати под нами, поток ревет. Надвигалась буря. Со стороны Байкала доносился беспрерывный глухой гул. С нами был пожилой нервный мужчина. Он боялся ступить на бревно. Его мы перенесли на руках. Запомнился нам этот переход... На станции Мысовая вел я тайную войну с одним разуверившимся во всем человеком, который всю жизнь томился жаждой мести и тем загубил себя.

Утром следующего дня на одной из станций в вагон зашел старший лейтенант милиции и громко крикнул: «Капитан Лавров есть здесь?» Проверив мои документы, старший лейтенант вручил мне телеграмму:

«Груз находится деревне Поселье Боготольского района Корнаковой Анастасии Игнатовны = Бородин».

«Груз» — это Ставров. Положение наше облегчилось: теперь мы имеем адрес и не будем ловить зайца в поле. Я прошел в купе начальника поезда и предупредил, что мы едем до Боготола. Он обещал сохранить места за нами и вызвался оформить наши билеты.

В Боготол мы приехали ночью. В единственной гостинице, куда мы обратились, нам предложили одну койку на двоих. Рассчитывать на что-то лучшее в этом городишке не приходилось.

Начальник райотдела старший лейтенант Балакин принял нас любезно, но тут же огорошил, сообщив:

— Села Поселье во вверенном мне районе нет.

— Как нет?

— Вовсе нет.

— А что есть похожее, созвучное?

— Похожее? Черт его знает...

— У нас есть село Большая Косуль, — подсказал лейтенант Грачев, присутствовавший при беседе, — местные жители называют его «Бекосуль». Может, там?

— Пригласите участкового уполномоченного милиции.

По звонку Балакина в кабинет вошел молодой симпатичный парень в штатской одежде. Он поздоровался со всеми за руку и, не дожидаясь приглашения, сел на свободный стул.

— Вам не приходилось слышать в Большой Косули фамилию «Корнакова Анастасия Игнатовна?» — спросил я.

— Как не приходилось, знаю. К ней месяца два тому назад приехал брат из Забайкалья... По моим данным, у него есть огнестрельное оружие...

— Чего же ты смотришь? — начальственным тоном спросил Балакин, хотя этот красивый младший лейтенант не подчинен ему.

— Я только получил эти данные, — спокойно ответил младший лейтенант. — Еще начальству не докладывал.

— Брат этот работает где?

— В Александровской тракторной бригаде механиком.

— Спасибо. Вы можете быть свободны, товарищ младший лейтенант, — сказал я, обращаясь к участковому. — Ну, а как нам туда добраться, товарищ Балакин?

— Можно на лошадке, не откажу. Или найти попутную машину. Я пошлю с вами вот лейтенанта Грачева...

Попутной машины мы не нашли и поэтому поехали на лошади. Крупный саврасый мерин с огромным вздувшимся животом шел довольно ходко, но бег для него был сущим наказанием. Пробежав двести-триста метров, он начинал фыркать и возвращался к степенному шагу.

Поля только что освободились из-под снега и были похожи на огромное лоскутное одеяло с желтыми, сиреневыми и зелеными квадратами. Висит сизоватая дымка, и тусклый солнечный диск кажется оранжевым. К непогоде.

До Большой Косули путь был не так уж велик, и к вечеру, пригласив с собой председателя Александровского сельсовета, бывалого фронтовика, рослого и ладно скроенного, мы приехали в тракторную бригаду.

Ставров был на месте. Мы предъявили ему ордер на арест. Среди механизаторов послышался ропот. Я не мог понять, чем обеспокоены люди.

Председатель прошептал мне на ухо: «Вчера здесь проводили совещание, трактористов ругали за невыполнение плана, они связывают арест Ставрова с тем разговором».

— Товарищи, — обратился я к собравшимся. — Задержание Ставрова не связано ни с работой бригады, ни тем более со вчерашним совещанием. Он арестован, как государственный преступник...

Ставров стоял, потупив голову.

Пошел дождь, к ночи сменившийся мокрым снегом. К утру совершенно развезло дороги. К переправе через Чулым мы отправились пешком — я, старшина Филинов и Ставров. Лейтенант Грачев остался по делам в селе.

Река, забитая шугой, кипела. Старик-перевозчик, сдвинув треух, долго царапает затылок.

— Куды беду сейчас... Вона какая пурга... Однако, паря, переждать надо.

До обеда сидели в его землянке, слушали байки, до которых охочи деревенские старики. Но вот река начала очищаться, шуга пошла полосами и островками.

— Ну что, дед, пора?

— Пора дак пора, — соглашается старик. — Четырех, однако, не подымет лодчонка-то. Ладно, попытаем судьбину...

Мы со стариком сели за весла, старшина — на корму, не отпуская заведенные за спину руки Ставрова. Оставлять его руки связанными было опасно, утонет, свободными — перевернет лодку.

На середине реки лодка попала в кипящую кашу. Она так густа, что весла не пробивались через нее. Шуга, наслаиваясь, поднялась почти до верха борта. Неуправляемую лодку сносило течением все дальше вниз. Наконец, нам удалось повернуть ее носом против течения. Шуга со скрежетом обошла лодку, и мы попали в чистую прогалину. Ставров пристально и напряженно смотрел на меня.

До берега оставалось метров двадцать. И вдруг лодка сделала резкий крен — мы все в воде.

Я плыву на спине. Следом за мною Ставров. Старик и старшина ухватились за лодку и, энергично двигая ногами, гнали ее к берегу. Вода обжигает тело, льдинки царапают шею, подбородок. Недалеко от берега Ставров, отставший от меня метра на три, начал все чаще и чаще нырять. Возвратился к нему, и он тут же утянул меня под коду. Вспыли, я схватил его за ворот комбинезона так, чтобы он снова не уцепился за меня. Наконец, ноги касаются дна. Перевозчик и Филинов причалили метрах в ста ниже по течению. Вблизи мы увидели развалившуюся сараюшку. С подветренной солнечной стороны ее разделись и обсушились.

Мы не сразу догадались, почему перевернулась лодка.

— Вон варнак ваш опрокинул, — сердито проворчал старик, стрельнув колючим взглядом в Ставрова. — Поганец!

Ставров недели две путал, выкручивался, пытался выяснить, что известно о нем следователю. Но и у самого опытного преступника рано или поздно происходит психологический надлом, когда он убеждается: запирательство бесполезно, чистосердечное признание — единственный выход из положения.

Такой момент наступил и у Ставрова.

— Ладно, — бросил Ставров, отрешенно махнув рукой. — С чего начинать? С самого детства?

— Нет, — спокойно сказал следователь. — Вашу жизнь до момента выезда из Канского района мы уже записали. Там все верно. Начинайте с войны, только без путаницы.

— Пишите.

— Запишем потом. Рассказывайте, а мы с товарищем капитаном послушаем.

— Наш хутор на реке Ея, — начал Ставров, — со слов родителей представлялся мне райским местом... В тридцать девятом году я в Боготоле сел на поезд и со многими пересадками доехал до Краснодара, а оттуда — до хутора. Там жила тетка, сестра отца, одинокая старуха. Она обрадовалась приезду племянника и не чаяла души во мне. Ну, немного пожил у тетки и поехал в станицу, поступил шофером в райпотребсоюз. Осенью сорокового меня призвали в армию. Началась война.

Наша часть сражалась в моих родных местах. Весной сорок второго года наш батальон попал в окружение. Командир приказал пробиваться в одиночку. Я пришел в свой хутор. Жил у тетушки. Немцы, по слухам, заняли Кавказ, подходят к Волге. Я рассудил так: наши придут не скоро, помирать с голоду неохота — надо искать работу. В станице встретил дружка, он служил в немецкой полиции. Работа, говорит, легкая: ходим вокруг станицы да песенки поем.

Словом, подал я заявление о желании служить в полиции. Написал автобиографию: отец раскулачен, потом будто бы расстрелян НКВД, сам, мол, сидел в тюрьме. Это я цену себе набивал. Приняли. Первые дни действительно вроде ничего. Служба не трудная, платили нормально. Потом послали в Днепровские плавни, партизан ловить. Там страшновато было...

— Сколько партизан вы лично убили?

— Не знаю, не могу сказать. Стрельба сильная была.

— Продолжайте, Ставров.

— После Сталинграда немцы покатились на Запад. И мы, вся полицейская шушера, — за ними. А куда деваться? Добровольная служба в полиции, участие в карательных операциях против партизан — за это не помилуют. Так и бежали с ними. В начале сорок пятого я попал в лагерь. Это немцы придумали — дескать русские освободят вас из лагеря, поверят, что вы не по доброй воле служили у нас...

— Одну минуту, Ставров, — перебил следователь. — Вы когда ушли из Краснодарского края?

— Летом сорок третьего.

— До начала сорок пятого, почти два года, немцы даром кормили вас?

— Нет, конечно. Где-то западнее Киева, потом в Карпатах нас посылали против партизан...

— Много раз вы лично участвовали в боях?

— Порядочно.

— Вместе с немцами?

— Да, одним нам они, должно быть, не доверяли.

— Расскажите подробнее о споем участии в карательной операции под городом Чагор Черновицкой области.

Ставров сильно вздрогнул, прикрыл глаза ладонью и минуты две молчал. Мы его не торопили.

— Нас подняли ночью по тревоге, — начал он медленно, как бы через силу. Оберлейтенант Шарнгорст, командир «зондеркоманды», к которой мы были причислены, объяснил: вблизи Чагора в деревне укрылись партизаны. Под утро мы заняли деревню. Взрослых мужчин расстреляли всех до единого, дома сожгли...

— Рассказывайте дальше.

— Так вот, нас определили в лагерь. Условия? Наравне со всеми военнопленными. Эти четыре месяца показались мне длиннее четырех лет...

— Кто вас освободил?

— Наш лагерь находился в Австрии, его освободили американские войска. Привезли на сборный пункт в Грац. Большой, красивый город, разделен рекой. Мур называется. Жили мы там здорово: пили, любовь крутили с австриячками. И наших девок дополна было. Все могло кончиться хорошо, если бы не...

Ставров остановился на полуслове и задумался. Видимо, еще сомневался — все ли знают о нем.

— Смелее, Ставров. Чего это вы заколебались? Расскажите о ваших встречах с капитаном Харрисоном.

— Значит, и об этом знаете? Разрешите попить, гражданин следователь?

Я налил стакан воды из графина, подал Ставрову. Он залпом выпил.

— Однажды вечерком я с товарищем пошел на вокзал, — начал Ставров. — Просто от безделья. Может, бабенок хотели подцепить... У пакгауза разгружали вагон. Ящики, в них коньяк с красивыми этикетками. Мы обратили внимание: грузчики долго задерживаются на складе, и ящики остаются без присмотра. Улучили подходящую минуту, взяли по ящику — и деру. Нас поймали, отвели в полицию, а оттуда — в тюрьму.

Дней десять прошло, однако. Вызывает этот самый капитан Харрисон...

— Какой он из себя? Обрисуйте.

— Высокий, плотный, я на рост не жалуюсь, а рядом с ним — пацан пацаном. Волосы пепельного цвета, может, седые, блестящие, будто корова лизнула, а тут, — он показал на пробор, — широкая просека... Глаза болотные... Ну, зеленоватые и всегда мутные... Очень смешные у него уши: маленькие, одно ухо оттопырено, а второе прижато к голове.

— Переводчик присутствовал?

— Нет. Капитан Харрисон прекрасно говорит по-русски: чисто, без акцента. Я даже думаю, что он из белоэмигрантов, и фамилия Харрисон не настоящая.

— С чего начался ваш разговор с капитаном Харрисоном?

— Он попросил рассказать о моей жизни. Я сообщил о раскулачивании отца, а потом столько наговорил на себя, — здесь Ставров выругался столь крепко, что мы со следователем поморщились, — уши вянут. Будто я дезертировал из Красной Армии, лично поймал и расстрелял командира партизанского отряда и еще черт-те что...

— Это зачем же?

— Наверное, хотел больше угодить Харрисону. И что меня сбило с толку: Харрисон ничего не записывает, мели, думает, что хочешь... Ладно. Потом он спросил о ящиках. Тут уж не соврешь — с поличным поймали... Да, говорит Харрисон, попал ты, как кур во щи. А парень ты, видать, хороший. Я тебе помогу выпутаться из этой истории. Я, понятно, обрадовался, стал просить его, чуть ли руки не целую. Только, говорит, услуга за услугу. Когда вернешься на родину, выполнишь несколько наших поручений. Я сообразил, в какую беду толкает меня капитан. Нет, отвечаю, я лучше два года — это Харрисон объяснил, что за мое преступление по здешним законам полагается два года — отсижу в австрийской тюрьме, а шпионом не стану.

Он, зараза, смеется. О, это слишком просто, говорит. Нет, голубчик, мы тебя здесь даром кормить не будем, передадим русским, вместе с описанием твоих похождений у немцев.

По его звонку зашел солдат с магнитофоном. Прокрутили мой рассказ. За такое, подумал я, не помилуют. И тут мне пришло в голову решение: принять предложение капитана Харрисона, выпутаться из беды, а вернусь на родину — там посмотрю. Хорошо, говорю, я согласен, если поручения не очень опасные.

В общем, назавтра меня из тюрьмы перевезли на частную квартиру, стали обучать, как выявлять оборонные предприятия, их назначение, мощность, пропускную систему...

— Об этом, Ставров, мы поговорим позднее, — остановил я Ставрова. — А сейчас скажите, кому и как вы должны были передавать собранные шпионские сведения?

У меня мелькнула мысль: нельзя ли воспользоваться способом, который определили Ставрову, и вывести на связь разведчика западной державы, возможно, живущего в нашей стране под каким-то прикрытием.

— Капитан Харрисон дал мне пять или шесть заполненных открыток. Когда появится необходимость, я приезжаю в Москву и бросаю одну открытку в любой почтовый ящик. Через три дня в обусловленном месте меня встречает женщина. Она будет держать в руках мою открытку...

— Вы познакомились этим способом?

— Нет.

— А где открытки?

— Я их сжег в пункте фильтрационной проверки.

— Почему?

— Во-первых, боялся, что открытки навлекут подозрения на меня, во-вторых, я не собирался выполнять поручения Харрисона...

«Какая возможность упущена!» — подумал я с сожалением, и рассказ Ставрова значительно потерял интерес для меня.

— Явка с повинной, — сказал следователь, — могла серьезно облегчить вашу участь... Вы не знали об этом?

— Знал, как не знал. Капитан Харрисон разъяснил и предостерег, чтобы я не попался на эту удочку.

— Почему?

— Потому, что после явки с повинной, сказал он, начнется проверка и выявится моя служба в немецкой полиции и «зондеркоманде». А этого мне не простят.

— Скажите, а документы вы действительно теряли в октябре сорок пятого года? — спросил следователь.

— Нет, конечно. Заявление в милицию я сделал для того, чтобы изменить имя и получить второй аттестат. Все документы тогда были при мне, уже позднее я их уничтожил.

...В октябре сорок пятого года в ресторане Харьковского железнодорожного вокзала сидели за столиком три молодых солдата. Все они только что уволены из армии в запас. Официант, седой мужчина, прихрамывающий на правую ногу, принес солдатам счет и предупредил, что ресторан закрывается.

Высокий длиннолицый солдат в лихо сдвинутой пилотке полез в карман и вдруг упавшим голосом сообщил:

— Братцы, у меня бумажник сп... перли...

— Ты что, Николай, шутишь?

— Честно, ребята...

— Надо заявить в милицию.

Дежурный отделения милиции внимательно выслушал хмельных друзей, что-то записал на листочке бумаги и велел зайти утром. Ночь солдаты прокоротали на жестких скамьях зала ожидания. Назавтра их принял пожилой майор.

— Вы можете подтвердить личность Ставрова? — обратился майор к солдатам.

— Так точно, товарищ майор. Вместе служили, — не моргнув, подтвердили они.

— Хорошо, вы можете быть свободны.

— Николай, мы тебя подождем внизу, — сказал небольшой чернявый солдат.

Майор достал из стола бланк, нацепил на нос старомодные очки с самодельными проволочными дужками.

— Фамилия? — строго переспросил майор.

— Ставров.

— Имя и отчество?

— Никифор Игнатьевич.

— Как Никифор? Друзья только что Николаем тебя именовали...

Майор отодвинул бланк и недоверчиво посмотрел на заявителя. Ставров разыграл смущение.

— Видите ли, товарищ майор, по документам я Никифор, а называю себя Николаем. Никифор — старое, неприличное имя...

— Неприличных имен нет, — пробурчал майор, видимо, вполне удовлетворенный объяснением Ставрова.

Он протянул заполненный бланк и записку.

— Это справка о том, что ты заявил об утрате документов. Видом на жительство служить не может, но до дому доберешься... С запиской пройдешь к военному коменданту, второй подъезд налево. Получишь продуктовый аттестат и денег на дорогу. В другой раз рот не разевай, — напутствовал майор, дружелюбно улыбаясь.

Прощаясь с «сослуживцами» на перроне вокзала, разъезжались в разные стороны отвоевавшие свое солдаты, Ставров в который раз повторял:

— Вот спасибо, ребята, выручили, а то волокиты не оберешься.

Тонко рассчитывал Ставров. Прими вымышленную фамилию — первая же проверка все выявит. А Ставрова Никифора могли проверять сколько угодно.

— И еще один вопрос, — сказал следователь, заканчивая допрос. — Как вам удалось в один день выписаться и сняться с военного учета?

Ставров скупо улыбнулся: чего же, мол, тут сложного.

— Вскоре после приезда сюда я пошел прописываться. Разговорился с паспортисткой. Эммой ее звали. Девушка рослая, симпатичная, посмеяться любит. Я пригласил ее в кино, она согласилась. После еще встречались. Когда я узнал, что моей персоной интересуются в этом доме, вечером пошел к Эмме и сказал, что у меня большие неприятности на работе и мне надо срочно уехать. Оставил Эмме паспорт и военный билет. К обеду все было готово.

— Кто предупредил вас?

— Наш диспетчер Устюжанинов. А ему под большим секретом сообщил директор автобазы...

Ставров ушел в сопровождении дежурного. Дело закончено.

Content

Стенькин Василий Степанович Рассказы чекиста Лаврова [Главы из повести]

Василий Стенькин Рассказы чекиста Лаврова Главы из повести

Вестовой атамана

«Разыскивается...»