Евг. Долматовский

Последний поцелуй

Новые стихи

Во второй половине двадцатого века

«Одному поколенью на плечи…»

Одному поколенью на плечи —

Не слишком ли много?

Испытаний и противоречий

Не слишком ли много?

Я родился в войну мировую,

Зналось детство с гражданской войною,

И прошел полосу моровую,

И макуха

Знакома со мною,

И разруха

Знакома со мною.

Старый мир напоследок калечил,

Но убить нас не смог он.

Одному поколенью на плечи —

Не слишком ли много?

А считалось, что только одною

Мировою войною

Вся судьба одного поколенья

Ограничена строго.

Сколько дней я сгорал

В окруженья,

Сколько лет я бежал

В наступленье —

Не слишком ли много?

Так дымились Освенцима печи,

Что черны все тропинки до бога.

Одному поколенью на плечи

Не слишком ли много?

Путешественнику полагалось

Два — от силы — кочевья,

Борзый конь, и натянутый парус,

И восторг возвращенья.

Нам — транзитные аэродромы,

Вновь и снова дорога.

И разлук и моторного грома

Не слишком ли много?

Одиссею — одна Одиссея…

Нам же этого мало.

Раз в столетие землетрясенье

На планете бывало.

Трижды видел, как горы качались,

Дважды был я в цунами.

(А ведь жизнь —

Только в самом начале,

Говоря между нами.)

Это б в прежнее время хватило

Биографий на десять.

Если вихрем тебя закрутило,

На покой не надейся.

Только мы не песчинками были

В этом вихре,

А ветром,

Не легендою были,

А былью,

И не тьмою,

А светом.

Равнодушные с мнимым участьем

Соболезнуют, щурясь убого.

Только думают сами —

Поменяться бы с нами местами.

Одному поколению счастья

Не слишком ли много?

А они-то ведь, кажется, правы!

И меняться местами,

Нашей выстраданной славой

Ни за что

и ни с кем

мы не станем!

1965

Кавалерия мчится

Слышу дальний галоп:

В пыль дорог ударяют копытца…

Время! Плеч не сгибай и покою меня не учи.

Кавалерия мчится,

Кавалерия мчится,

Кавалерия мчится в ночи.

Скачут черные кони,

Скачут черные кони,

Пролетают заслоны огня.

Всадник в бурке квадратной,

Во втором эскадроне,

До чего же похож на меня!

Перестань сочинять! Кавалерии нету,

Конник в танковой ходит броне,

А коней отписали кинокомитету,

Чтоб снимать боевик о войне!

Командиры на пенсии или в могиле,

Запевалы погибли в бою.

Нет! Со мной они рядом, такие, как были,

И по-прежнему в конном строю.

Самокрутка пыхнет, освещая усталые лица,

И опять, и опять

Кавалерия мчится,

Кавалерия мчится,

Никогда не устанет скакать.

Пусть ракетами с ядерной боеголовкой

Бредит враг… Но в мучительном сне

Видит всадника с шашкой,

С трехлинейной винтовкой,

Комиссара в холодном пенсне,

Разъяренного пахаря в дымной папахе,

Со звездою на лбу кузнеца.

Перед ними в бессильном он мечется страхе,

Ощутив неизбежность конца.

Как лозу порубав наши распри и споры,

Из манежа — в леса и поля,

Натянулись поводья, вонзаются шпоры,

Крепко держат коня шенкеля,

Чернокрылая бурка, гривастая птица,

Лязг оружия, топот копыт.

Кавалерия мчится,

Кавалерия мчится,

Или сердце так сильно стучит…

1965

Пустяки

Не будем говорить о пустяках…

Нет, будем! Это чрезвычайно важно!

Пустяк на хилых ножках прискакал

В обличив словесном иль бумажном.

А знаете ли вы, кто я таков?

Спросил противным хитрым голосишком.

И войны начинались с пустяков,

И катастроф я натворил с излишком.

Не верю я ни чувствам, ни словам,

Я миру насолю

И лично вам.

Клялись, что будем в чувствах высоки,

Не выпуская руку из руки,

Но постепенно, медленно и тайно

И в нашу жизнь проникли пустяки,

Тяжелые готовя испытанья.

Не там поставлен препинанья знак,

Вся песня — к черту.

Разберись в причинах!

И великана сокрушит столбняк

От въевшихся в царапину песчинок.

Ползет по быту сволочь мелочей,

Клубится, громоздясь, перерастая

В громадную бессонницу ночей,

В охрипшую от воя волчью стаю.

Мне трудно говорить о пустяках,

Пред ними я испытываю робость.

Остановись! Держи себя в руках!

Еще полшага сделаешь — и пропасть.

Малюсенький,

Сорвавшийся в вершин,

Мохнатым комом обрастает камень.

Великое мы как-нибудь свершим,

Нам справиться бы только с пустяками!

1966

«Хочу предупредить заранее…»

Хочу предупредить заранее

Пришедшего впервые в гости,

Что в нашей маленькой компании

Умеют подшутить без злости

Над самым страшным и трагическим,

Как говорится, нетипическим,

Что в жизни приключалось с каждым.

А вот о горе не расскажем.

Пускай бренчат душевно нищие

Дешевой мелочью обид,

Венца тернового не ищем мы,—

Вокруг земли — венец орбит.

Шатавшие путями грозными,

Мы можем искренне и честно

Быть (иль казаться) несерьезными

И улыбаться неуместно.

1966

Слова, пришедшие потом

Слова, пришедшие потом,

С пятиминутным опозданьем,

Точны, как юбилейный том,

Оттиснутый вторым изданьем.

А те, что именно сейчас

Так убедительны и метки,

О ребра яростно стучась,

Не в силах вырваться из клетки.

Признанье смято немотой.

Она уйдет, смеясь и плача.

Послушай! Оглянись! Постой!

Начну — и все скажу иначе.

Бывает — с возвышенья сцен

Оратор чушь пустую треплет.

Прогонят — вновь он Демосфен,

Герой невысказанных реплик.

В мгновенном споре ты мычишь

И заикаешься уныло,

Зато потом — слова-мечи,

Любое б недруга убило.

Слова никчемные — гуртом,

Толкутся, блеют, как бараны.

А мудрые придут потом

И хлынут, словно кровь из раны.

1966

«Моих собратьев моды атакуют…»

Моих собратьев моды атакуют,

Но неохота поддаваться мне.

Остаться старомодным я рискую,

Как пограничник на коне.

Почувствовав, как целится мне в спину

С той стороны потомок басмача,

Я первым карабин старинный вскину

И выпущу обойму сгоряча.

И в зарослях запутаюсь, как в сплетнях.

А если ранят, опаленным ртом

Я крикну: — Приложи траву-столетник,

А все антибиотики потом.

Увидеть бы склоненным над собою

Прекрасное лицо…

И сквозь века

Услышать: «Мой любимый, что с тобою?»

1966

«Еще недавно в город незнакомый…»

Еще недавно в город незнакомый

Беспечно приезжал я в первый раз.

Там девушки стояли на балконах

С магнитами провинциальных глаз.

Я проходил, предчувствуя победу:

Вы не целуйтесь, девушки, ни с кем,

Когда-нибудь еще раз я приеду

И, может быть, останусь насовсем,

И счастье принесу чудесной самой,

Веселой, грустной, доброй и упрямой.

Я приезжаю в город на рассвете,

По улицам курчавым прохожу,

Спешат автобусы, играют дети,

Этаж пускает зайчик этажу.

Глядят с балконов, из открытых окон,

Избранницы сегодняшней весны,

Но, как магниты с выключенным током,

Теперь глаза темны и холодны.

Желаю радости чужим невестам.

Я здесь в последний раз, и то проездом.

1966

Рост

Это привычно и очень просто —

Быть человеком среднего роста.

Мы не гиганты, да и не гномы,

Метра не два, но и не полтора,

Обычные люди — будем знакомы,—

Давно записали наш рост доктора.

Зато поколением, вслед за нами

Идущим,

любуется вся земля:

Возвышается девушка, словно знамя,

И парни строятся, как тополя.

Великаны русские всё заметней,

Горды осанкой, в плечах широки,

Так что уже шестнадцатилетним

Тесны отцовские пиджаки.

А знаете ль вы,

что в Союзе Советском,

К цифрам Госплана весомым довеском,

Согласно антропометрическим данным,

На три сантиметра вырос народ?

И пусть вам в стихах не покажется странным

Столь прозаический оборот,

Я славлю эти три сантиметра,

Как дни, приближающие к весне,

Они наращивались незаметно,

Подобно цветам, а может, во сне.

Путь к ним —

это наши сутулые ночи,

Затем пригибали мы юность свою,

Чтобы собрать миллион одиночеств

В общую силу, в одну семью.

Когда бухенвальдская гильотина

Рубила головы, даже она

Не укротила, не укоротила

Росток

человеческого зерна.

Ученые пусть диссертации пишут,

А мне сантименты, читатель, прости.

Не надо горбиться! Голову выше!

Давайте,

товарищи,

будем расти!

1965

Ответ на анкету

Что мне нужно для счастья? Признаться, подобных анкет

Раньше я не встречал в пестроте комсомольских газет.

И поскольку я возраст читательский ваш перерос,

Отвечаю робея на этот задорный вопрос.

Что мне нужно для счастья? Во-первых, мне нужен покой,

Но не тихая гавань! Мне нужен покой

вот такой:

Чтобы всем киприотам спокойно и вольно жилось,

Чтобы знамя Патриса Лумумбы над Конго взвилось,

Чтоб выгнал захватчиков гневный и мудрый Вьетнам,

Чтобы в море Карибском не шастала смерть по волнам.

Что мне нужно для счастья? Тревога нужна — во-вторых.

Да такая, чтоб вовсе минут не осталось пустых.

Надо столько построить, придумать и изобрести.

Жизнь еще коротка, но уже беспредельны пути.

Неуемную жадность — как высшую щедрость прими:

Много нужно иметь, чтоб делиться со всеми людьми.

Что мне нужно для счастья? Мне — в-третьих — суровость нужна,

Чтобы гад не прополз в отвоеванные времена,

Чтоб горел клеветник — чтобы жарился он не в аду,

А вот здесь, на земле, непременно у всех на виду.

Пусть для сволочи всякой не хватит моей доброты.

Человек только тот, чьи глаза на поверке чисты.

Что мне нужно для счастья? В-четвертых, — любви глубина.

Не в-четвертых — во-первых! Большая любовь мне нужна!

Просто доброе слово… Улыбка… Уверенность в том,

Что, кочуя по свету, прописан я в сердце одном.

1965

К вопросу о сновидениях

Тысячелетняя загадка снов

Наукой современной приоткрыта.

Нашли механику ее основ —

Подкорковое преломленье быта.

Сны — это как дыхание, как пот.

Исследование мозга показало:

Не будет снов — и человек умрет,

Явь исчезает, если снов не стало.

Так, значит, чтобы жить, я обречен

В уюте книжном, на тигровой шкуре

Сто раз смотреть один и тот же сон —

Громаду гибели в миниатюре.

После гулянья с дочкой,

После дня

Важнейших споров в секции поэтов,

Гестаповец ко рву ведет меня,

Сейчас я упаду, свинца отведав.

…Я жить не смог бы, если бы порой

Не озарял мой сумрак сон второй:

Ты ласково склонилась надо мной,

Ладонью доброй губы остудила

И прошептала — не мечись, родной,

Все хорошо у нас,

Все — так, как было.

В значенье снов я веру потерял —

Согласно лженаучному заглавью

Ученым представляю материал

Несоответствия меж сном и явью.

1966

Верность

Вы, женщины сороковых годов,

Родившиеся при Советской власти,

Средь вас я знаю многих гордых вдов,

Всегда молчащих о своем несчастье.

Не вышли замуж вновь не потому,

Что так легко в душевной жить пустыне:

Вы сохранили верность одному,

Погибшему на Волге иль в Берлине.

Рассказывали детям вы о нем,

Как о живом, веселом и крылатом.

И на своих плечах держали дом —

Он тесен был и латан-перелатан.

Ушли служить красавцы сыновья,

Вы на свиданье отпустили дочек.

Их вырастила добрая семья —

Не горестные руки одиночек.

Я скульпторов, что лепят монумент,

В котором воплощен Победы образ,

Прошу учесть среди ее примет

И эту невоинственную область

Улыбок строгих, книжек и корыт,

Где столько лет спокойно, величаво

Живет солдат, который был убит,

Его любовь, бессмертие и слава.

1965

«Да, есть еще курные избы…»

Да, есть еще курные избы,

Но до сих пор и люди есть,

Мечтающие —

в коммунизм бы

Курные избы перенесть.

Но для самих себя едва ли

Они вертят веретено.

Квартиры их к теплоцентрали

Подключены давным-давно.

Зато, надменны и спесивы,

Они решаются решать,

Кому лишь мачеха — Россия,

Тогда как им —

родная мать.

А кто им дал такое право?

Страданья дедов и отцов?

Добытая не ими слава

Иль цвет волос

в конце концов?

А ну, не прячься, отвечай-ка,

Посконным фартуком утрись,

Певец частушек с балалайкой

Из ресторана «Интурист»!

Зачем при всем честном народе,

Меняющем теченье рек,

Вы в русской ищете природе

Черты, застывшие навек?

Я был в соседнем полушарье,

И я вас огорчить могу:

И там цветы иван-да-марья

Легко пестреют на лугу.

Не в том Отечества отличье,

Не только в том —

скажу точней —

России древнее величье

В делах высотных наших дней.

Смешно рядить —

кто ей роднее,

Себя выпячивать притом,

Когда равны мы перед нею

И навсегда в долгу святом!

1964

«Еще когда мы были юными…»

Еще когда мы были юными…

Точнее, с самой колыбели,

О людях мы светлее думали,

Чем есть они на самом деле.

Мы подрастали в детском садике,

Был каждый грамм пшена сосчитан.

Уже тогда красавцы всадники

Нас взяли под свою защиту.

Мы никому не разрешили бы

Упомянуть — хоть в кратком слове —

О том, что их шинели вшивые

И сабли в ржавых пятнах крови.

Благоговенье это детское

Мы пронесли сквозь бури века,

Влюбленные во все советское

И верящие в человека.

Вы скажете: а где же критика,

А где мученья и сомненья?

У атакующих спросите-ка

За пять минут до наступленья.

Нет, для сочувствия умильного

Своих устоев не нарушу:

В большом походе — право сильного

Боль не выпячивать наружу.

Пусть слабые пугливо мечутся,

В потемках тычутся без цели,

С мечтою нашей человечеству

Светлее жить — на самом деле.

196З

Из семейных преданий

Начало первой мировой войны…

Интеллигент в воротничке крахмальном

Глядит в припухшие глаза жены.

Он не был никогда таким печальным.

Что завтра? Трехлинейка и шинель,

На голове ученой блин с кокардой.

С отсрочкой безнадежна канитель,

И жизнь уже поставлена на карту.

И, вспоминая умершую дочь,

Он щурится стыдливо, близоруко.

Всего одна им остается ночь,

А там, быть может, вечная разлука.

Грозовый август… Туча мошкары

У лампы керосиновой на даче.

Вчерашний филин ухает из мглы,

Как будто пушек дальняя отдача.

В последней ночи, отданной двоим,

Слепая боль, глухая безнадежность.

И навсегда необходимо им

Запечатлеть свою любовь и нежность.

Мальчишка иль девчонка? Все равно,

Пусть будет! Не гадая, кто любимей,

Придумано уже, припасено

Ему и ей годящееся имя.

На станцию на дрожках чуть заря

Уедет рекрут, завершая повесть,

Последние часы боготворя,

К неотвратимой гибели готовясь.

Но пуля, что его еще найдет,

Отсрочена пока на четверть века.

В разгар весны на следующий год

Произойдет рожденье человека,

Которому сурово суждены —

О сбывшемся не мудрено пророчить —

А все ж, дай бог, чтоб только три войны,

Дай бог, чтоб только три последних ночи.

1965

Боль Вьетнама

Бомбы падают близко —

у самого сердца.

Не забыть, не забыться, товарищи, нам.

Разбомбленная старость,

убитое детство  —

Нашей жизни открытая рана —

Вьетнам.

Забывать не хочу

и забыться не смею.

Вижу хижины,

вижу изгибы траншей.

В джунглях хищники есть,

в джунглях водятся змеи,

Но незваные гости лютей и страшней.

Парни рослые —

сплошь как в команде бейсбольной.

Только это со смертью игра,

а не в мяч.

На горящие джунгли взирает без боли

Аккуратный,

окончивший колледж,

палач.

Вот следы интервентов —

дождями не смыть их.

Поднимается мир на вьетнамский набат.

Превращаются там Сулливаны и Смиты

В неизвестных солдат,

в неизвестных солдат.

Мне на Эльбе встречаться пришлось

с их отцами,

Как известно,

с фашизмом сражались они.

Сыновья показали себя во Вьетнаме.

Виноваты вы сами,

что доброе «ами»

Как позор,

как проклятье звучит в наши дни.

Я не радуюсь гибели диких пришельцев —

Горе их матерей безутешно.

А все ж,

Рисовод и зенитчик — точнее прицелься.

Отбомбились? Уходят?

Нет, врешь, не уйдешь!

Кровью крашены

красные волны в Меконге,

Но Вьетнам до победы сражаться готов.

Мистер Джонсон!

Ужели рыбацкие джонки

Угрожают дредноутам ваших флотов?

Против морд этих бритых

с оскалом злодейским

Непреклонность фарфоровых матовых лиц,

И фигур узкоплечая хрупкая детскость,

И язык, мелодичный, как пение птиц,

Мы-то знаем:

у тех, кто за правое дело

В бой идет,

есть геройства особый запас,

Наливающий сталью тщедушное тело,

Приводящий в смятенье рискнувших напасть.

1966

Я смогу!

Движенья акробатов отработаны,

Блестит в лучах прожекторов трико.

Простившись с повседневными заботами,

Под куполом юнцы парят легко.

На этот блеск толпа глядит восторженно.

Сиянья детских глаз не передам.

И на колени капает «морожено»,

Которое разносят по рядам.

Гимнасты голенасты, светло-розовы.

В испуганной оркестром тишине

Они плывут, как рыбы в круглом озере,

И кланяются на песчаном дне.

Но меркнет это царственное зрелище,

Когда выходит рыжий на манеж,

Ногами двигать толком не умеющий,

В широких путах клетчатых одежд.

Мысы штиблет он поправляет палкою,

Приподнимает шляпу-канотье,

Смущает первый ряд улыбкой жалкою…

И вдруг взмывает к звездной высоте.

Блестящие трико такие тусклые!

Куда там акробатам до того,

Кто под лохмотьями скрывает мускулы,

Небрежно прикрывая мастерство.

Легко расправясь с неуклюжей робою,

Он лихо выгибается в дугу…

Приду домой и сам взлететь попробую

Я тоже неуклюжий. Я смогу!

1965

«Юбилеи вокруг, годовщины…»

Юбилеи вокруг, годовщины,

Круглых дат центробежный полет.

Были мальчики, стали мужчины,

Зря надеялись — нас обойдет.

Закругляемся, крутимся тоже,

Начинаем отсчитывать дни.

Изумляемся тем, кто не дожил:

Сколько сделать успели они…

1965

«Я верил в детстве искренне и твердо…»

Я верил в детстве искренне и твердо,

Что мир не существует без меня.

Лишь отвернусь — и очертанье стерто,

Сомкну ресницы — вот и нету дня.

Глаза открою — мир возникнет снова

В цветах и красках.

И всесильно слово.

Но отрочество разом оглушило

Фантазию.

Я начал понимать,

Что все и без меня и есть и было,

Уйдет и без меня придет опять.

А все же не исчезло ощущенье,

Что я устроен чуточку не так,

Как все,

И не могу попасть в крушенье,

Меня минует пуля и сыпняк,

Любимая до гроба не разлюбит,

И мама вечно жить на свете будет…

Со мной считаться не желает время

И обходить не хочет стороной.

То, что могло произойти со всеми,

Безжалостно случается со мной:

Вагоны под откос.

Осколок в темя.

И ни одной поблажки… Ни одной!

1965

«Во второй половине двадцатого века…»

Во второй половине двадцатого века

Вырастает заметно цена человека.

И особенно ценятся мертвые люди.

Вспоминают о каждом из них, как о чуде.

Это правда, что были они чудесами,

Только, к счастью, об этом не ведали сами.

Но живые в цене повышаются тоже,

Это знают —

Особенно кто помоложе.

Дескать, я человек —

Наивысшая ценность.

Но, прошу извинения за откровенность,

В лисах ценится хвост,

В свиньях — шкура и сало,

И в пчеле почитается мед, а не жало.

Человеку другие положены мерки,

Целый мир называет его на поверке.

И цена человека —

Неточный критерий,

Познаваемый только ценою потери.

Велика ли заслуга —

Родиться двуногим,

Жить в квартире с удобствами,

А не в берлоге?

Видеть мир, объясняться при помощи речи.

Вилкой с ножиком действовать по-человечьи?

Тех, кто ценит себя, я не очень ругаю,

Но поймите — цена человека другая!

1965

«Иносказаний от меня не ждите!..»

Иносказаний от меня не ждите!

Я вижу в них лишь разновидность лжи.

Что думаешь о людях и событьях,

С предельной откровенностью скажи.

Я знаю силу выстраданной правды

И мысли обнаженной и прямой,

И мне противны хитрые тирады,

Рожденные иронией самой.

Испытанный и радостью и болью,

Искавший путь не по чужим следам,

Ни плакать, ни смеяться над собою

И сам не буду и другим не дам.

1965

Напоминаю

Поэт обязан напоминать,

Не но секрету — через печать.

Напоминаю молчащим врозь,

Надувшим губы, глядящим вкось,

Что я их помню — пять лет назад,

Ладонь в ладони, глаза в глаза.

Напоминаю — не без причин,

Тому, кто нынче — высокий чин,

Что путь нелегкий он начинал

С пренебреженья ко всем чинам.

Напоминаю клеветникам

Закон, известный по всем векам,

Что с опозданьем большим, но все ж

В мученьях адских сдыхает ложь.

Напоминаю друзьям своим,

Равно — и старшим и молодым,

Что возраст — это условный счет,

Не поддавайся — не подсечет. Напоминаю…

И вас прошу

Напоминать мне — пока дышу.

1965

День победы в Бомбее

Вновь испытанье добром и злом.

Над храмом, над лавкою частника,

Всюду знакомый паучий излом —

Свастика, свастика, свастика.

Она была нами как символ и враг

В атаках растоптана намертво,

Но свастика здесь — плодородия знак,

Простая основа орнамента.

…Сейчас на Красной площади парад,

Знаменами пылает боль былая,

Радиоволны яростно трещат,

Перебираясь через Гималаи.

В клубе со свастикой на стене

Сегодня мое выступление:

Москва в сорок первом,

Европа в огне, Берлинское наступление.

Смуглые парни сидят вокруг,

Всё в белых одеждах собрание,

Всё в белых одеждах… Мне кажется вдруг,

Что я выступаю у раненых.

Сейчас ты вспоминаешь там, в Москве,

И эти двадцать лет, и те четыре,

Как жизнь твоя была на волоске,

Как «фокке-вульфы» свастику чертили.

Арийцы не просто шли на восток,

Их планы историки выдали:

Когда мы сердцами легли поперек,

Путь их был в Индию, в Индию.

В обществе дружбы кончаю речь,

Слушают миндалеглазые,

Как удалось от беды уберечь

Мирные свастики Азии.

Прохлада с океана наплыла,

Седое небо стало голубее.

Ты и не знаешь, что со мной была

На Дне Победы в городе Бомбее.

1965

Отпечатки ладошек

Бангалор, Бангалор,

навсегда он запомнился мне

Отпечатками детских ладошек

на белой стене.

На беленой стене,

очень четко видны при луне,

Отпечатки ладошек горят —

пятерня к пятерне.

Замарашки мальчишки,

чумазые озорники,

Для чего оставлять на стене

отпечаток руки?

Это черная глина

со дна обмелевшей реки —

Отпечатки ладошек,

как будто цветов лепестки.

И никто не смывает

веселых следов озорства.

Это к счастью намазано —

так утверждает молва,

Вековая молва

большей частью бывает права,

Заявил о себе

бангалорский сорвиголова!

Отпечатки ладошек

пускай сохраняет стена —

То ли черные звезды,

то ль огненные письмена.

В них таинственный смысл,

и его расшифровка трудна,

Надо знать этот мир,

все события и племена.

Отпечатки пылают

при плоской восточной луне,

И немножечко грустно,

что в детстве не выпало мне

Отпечатка ладошки

оставить на белой стене

И себя утвердить

в растопыренной пятерне.

1965

Южный Крест

Над горизонтом низко Южный Крест,

Холодное созвездье этих мест.

А ночь, как печь, и призрачно далек

Созвездия бесстрастный холодок.

Из края вьюг я пролетел сюда,

Где грела нас Полярная звезда.

1965

Рикша

Я, к порядкам чужим не привыкший,

С чемоданом тяжелым в руках,

Растерявшись, стою перед рикшей,

Не могу объясниться никак.

Он пытался схватить мою ношу,

Подкатил экипажик к ногам.

Чемодан? Лучше я его брошу,

Только вам его в руки не дам.

Не считайте такое загибом —

Кипячусь в исступленье святом:

Не могу я быть белым сагибом,

У меня воспитанье не то.

А обратное быть не могло б ли?

Убеждайтесь, что я не шучу,

Дайте в узкие впрячься оглобли,

По Калькутте я вас прокачу!

Голый рикша — лишь кожа да ребра,

Исполняющий должность коня,

С удивленьем, с ухмылкой недоброй

Исподлобья глядит на меня.

Не прозренье, а только презренье

В перезрелых, как вишни, глазах,

Подозренье под маской смиренья,

Как сто лет и как двести назад.

1965

Предшественник

На белом камне Тадж-Махала,

Дворца, хранящего века,

Следы невежды и нахала —

Кривые росчерки штыка.

Солдат Британии великой

Решетки древние рубил:

Он принял сумрак сердолика

За ослепительный рубин.

И, выковыривая камни

Из инкрустаций на стене,

Он ослеплял цветы штыками,

Не думая о судном дне.

Ах, мальчик Томми, добрый Томми,

Над Темзой в свете мокрых лун

Он в чопорном отцовском доме

Был паинька или шалун.

Из Агры он писал, что жарко,

Что не оправдан мамин страх,

Что могут дома ждать подарка

И повышения в чинах.

…Я в Индию приехал позже,

Мне Томми встретить не пришлось.

Но вспомнить не могу без дрожа

Века, пронзенные насквозь.

Я видел на других широтах,

Пусть сыновей других отцов,

В карательных баварских ротах

Таких, как Томми, молодцов.

Он их предшественник законный,

Хотя и вырастал вдали

Завоеватель тех колоний,

Что нынче вольность обрели.

Все плиты мрамора, как в оспе,

Штыком осквернены века.

Знакомая, однако, роспись,

И так похожи почерка!

1965

Жара

Температура крови — тридцать семь

По Цельсию у ночи колдовской,

А днем пылающих деревьев сень

Не оградит от влажности морской.

Все вверх ползет безжалостная ртуть:

Вот сорок, сорок два и сорок пять…

Соленый этот кипяток вдохнуть —

Как будто самого себя распять.

Шары жары катит в меня Бомбей,

И пот стекает струйками со щек.

Сейчас взмолюсь я: только не убей,

Мне дочку надо вырастить еще.

Но не услышит зной моей мольбы,

Не установит для меня лимит.

Печатью солнца выжигая лбы,

Он поровну, всех поровну клеймит,

А эти боги с лицами людей,

И эти люди с лицами богов

Живут, благословляя свой удел,

На жарких землях пятьдесят веков.

И три недели жалкие мои,

Мой испытательный короткий срок,

Твердят: о снисхожденье не моли,

Узнай, пойми и полюби Восток.

1965

«Как просто объявить себя святым…»

Как просто объявить себя святым,

Тряпицу вывесив, как флаг, на жерди

Над глинобитным домиком своим,

И размышлять о жизни и о смерти;

Уйдя от всех трудов, тревог, забот,

Накрыв худые плечи мешковиной,

Скрестить колени, восседать, как бог,

Потряхивая шевелюрой львиной.

Ты в мире гость и в каждом доме гость.

Вставай, иди топчи свою дорожку.

Голодные отсыплют рису горсть,

Бедняк отдаст последнюю лепешку.

Постой! Ответь мне на вопрос простой:

Они святые или ты святой?

1965

Система йогов

Изучать систему йогов не хочу,

К огорчению факиров и ученых.

В детстве было: руку на свечу —

Прослывешь героем у девчонок.

Многоликий, многоногий бог

Смотрит, кто это к нему приехал в гости;

Смог бы иностранец иль не смог

Для проверки воли лечь на гвозди?

Я сумел бы, да не стану напоказ

Протыкать себя отточенным стилетом.

Признаюсь, что пробовал не раз,

Правда, оставался цел при этом.

У себя я снисхожденья не просил —

Будет страшно, будет больно, ну и ладно!

Ревности горящий керосин

Я глотал отчаянно и жадно;

Если сердце обвивала мне змея,

И сжимала, и сжимала, и сжимала,

Слишком громко, но смеялся я.

Пусть считают — мне и горя мало.

Между ребер мне вонзали клевету,

Заставляли выгибаться, я не гнулся,

И мерзавили мою мечту,

Чтобы рухнул и уснул без пульса.

Было на ухабах всех моих дорог

Столько случаев для испытанья воли,

Что могу, как настоящий йог,

Демонстрировать пренебреженье к боли.

1965

«В Европе есть страна — красива, аккуратна…»

В Европе есть страна — красива, аккуратна,

Величиной с Москву — возьмем такой масштаб.

Историю войны не повернешь обратно:

Осело в той стране пять тысяч русских баб.

Простите, милые, поймите, я не грубо,

Совсем невмоготу вас называть «мадам».

Послушайте теперь охрипший голос друга.

Я, знаете, и сам причастен к тем годам.

На совести моей Воронеж и Прилуки,

Всех отступлений лютая тоска.

Девчонок бедных мраморные руки

Цепляются за борт грузовика.

Чужая сторона в неполные семнадцать…

Мы не застали их, когда на запад шли.

Конвейером разлук чужим годам сменяться.

Пять тысяч дочерей от матерей вдали.

Догнать, освободить поклялся я когда-то.

Но, к Эльбе подкатив, угас приказ — вперед!

А нынче их спасать, пожалуй, поздновато:

Красавицы мои вошли в чужой народ.

Их дети говорят на языке фламандском,

Достаточно прочны и домик и гараж,

У мужа на лице улыбка, словно маска,

Спланировано все — что купишь, что продашь.

Нашлись и не нашлись пропавшие без вести.

Теперь они навзрыд поют «Москва моя»,

Штурмуют Интурист, целуют землю в Бресте,

Приехав навестить родимые края.

1967

Брюссельский транзит

Простите за рифму — отель и Брюссель,

Сам знаю, что рифма — из детских.

На эту неделю отель обрусел

Полно делегаций советских.

По облику их отличить мудрено

От прочих гостей иностранных.

Ни шляп на ушах, ни широких штанов

Давно уже нет, как ни странно.

Спускаюсь на завтрак, играя ключом.

Свои тут компанией тесной.

Пристроился с краю.

За нашим столом

Свободны остались два места.

И вдруг опустились на эти места

Без спроса — две потные глыбы.

Их курток нейлоновая пестрота

Раскраски лососевой рыбы.

А может быть, солнечный луч средь лиан

Такое дает сочетанье.

Свои парашюты свалив на диван,

Они приступают к питанью.

А морды!

Морщинами сужены лбы,

Расплющенные сопатки.

Таким бы обманным приемом борьбы

Весь мир положить на лопатки.

Пока же никто никому не грозит,

Мы пьем растворимый кофе.

В Брюсселе у них лишь короткий транзит

И дальше — к своей катастрофе.

Куда? Я не знаю… Туда, где беда,

Иль в Конго, иль в джунгли Меконга

Несет красноватого цвета вода

Обугленный трупик ребенка.

А пленник,

В разбитых очках,

Босиком,

Ждет казни, бесстрастно и гордо,

Клеймя густокровым последним плевком

Вот эти заморские морды.

Как странно, что женщина их родила,

Что, может быть, любит их кто-то.

Меж нами дистанция — пластик стола,

Короче ствола пулемета.

…Закончена трапеза.

Мне на доклад

О мирном сосуществованье.

Им — в аэропорт.

Через час улетят

Туда, где проклятья, напалмовый ад,

Бамбуковых хижин пыланье.

Уехали парашютисты.

Покой

Опять воцаряется в холле.

А запах остался — прокисший такой,

Всю жизнь его помнить мне, что ли?

Так пахло от той оскверненной земли,

Где воздух еще не проветрен.

Так в ратушах пахло, откуда ушли

Вот только сейчас интервенты.

1966

Дюны Дюнкерка

Дюны Дюнкерка… Дюны Дюнкерка…

Сдунул тяжелые волны отлив,

Утром сырая равнина померкла,

Давнишней драмы следы обнажив —

Ржавая каска, худая манерка.

Дюны Дюнкерка. Дюны Дюнкерка.

Молча брожу я по зыбкому полю

Боя иль бойни второй мировой.

Чайки, кричащие будто от боли,

Вьются, кружат над моей головой.

Каждый отлив — как упрек и поверка —

В дюнах Дюнкерка, в дюнах Дюнкерка.

Если б они побережье Ламанша

Не уступили так быстро врагу

И не отхлынули, строй поломавши,

Бросив оружие на бегу, —

Фронта второго была бы примерка

В дюнах Дюнкерка, в дюнах Дюнкерка.

В сороковом роковом это было,

Переменить ничего не дано.

Стала Атлантика братской могилой,

Баржа, как гроб, погружалась на дно.

Мертвых сиреной звала канонерка

В дюнах Дюнкерка, в дюнах Дюнкерка.

Видно, нормандских лиловых ракушек

Не соберу я на мертвом песке.

Дула уснувших без выстрела пушек,

Ребра шпангоутов и чайки в тоске.

Ржавая каска, худая манерка.

Дюны Дюнкерка, дюны Дюнкерка.

1966

Цветы Сахары

Когда вонзится молния в песок,

Спекаются песчинки при ударе

И возникает каменный цветок

В зыбучей гофрированной Сахаре.

Я повидал зеленую зарю,

И миражи, и караван в пустыне,

И каменную розу подарю

Той, что в глаза мои не смотрит ныне.

А где же влажный бархат роз живых,

С которыми тебя встречал всегда я?

Меж твердых лепестков цветов моих

Гнездится не роса, а пыль седая.

Смеяться надо мною не спеши,

Я говорю по-честному, без позы:

В пустыне выжженной моей души

Остались только каменные розы.

Иду, иду… Вокруг песок, песок,

И молнии его кинжалят злобно.

Вдохнуть былую нежность в лепесток

Застывшей розы

Ты одна способна.

1966

Не в рифму

«Ко мне явилась рифма — вся в слезах…»

Ко мне явилась рифма — вся в слезах.

Бедняжечка! Она едва дышала,

На ней буквально не было лица.

Шатаясь, спотыкаясь, добрела

До белого, как обморок, блокнота,

И я с тяжелым сердцем записал

Историю ее грехопаденья:

В нее влюбился молодой поэт;

Он ей прощал все то, что было раньше,

И мировую славу обещал.

Но, боже мой, как с ней он обращался!

Ломал, корежил, гнул и так и сяк. Кричал он:

Устаревший жалкий штамп

Считать, что рифма — звонкая подруга

А эти «рифм отточенные пики» —

Средневекового оружья род.

Для современной рифмы корневой

Достаточен и слог в начале слова.

Потом и этот слог — ко всем чертям!

Она повисла на опорной гласной,—

Так альпинист над пропастью висит

На перетертой о скалу веревке.

…Нечесаная, жалкая, в лохмотьях

Средь ночи рифма приплелась ко мне,

Как раз, когда над первою строкой

Я мучался…

— А я к тебе вернулась,

Прости меня. —

Я не сказал ни слова,

Но ложе ей из книг соорудил:

Товарищ Маяковский в изголовье

И сам поручик Лермонтов — в ногах.

Страдалица, забудься, отдохни,

Мы утром обо всем поговорим…

Ночь проведу над белыми стихами.

1966

Год спокойного солнца

Этот год называется

Годом спокойного солнца.

Я не спорю с наукой,

По сердцу мне это названье,

Только в этом году

Крылья бомбардировщиков наглых

Над вьетнамской землей

Заслоняли спокойное солнце.

Только в этом году

Наша дочка, мудрец-несмышленыш,

Улыбаясь, прошла

Над разверзшейся бездной сиротства.

И бесились тайфуны —

У каждого — женское имя.

(Кто-то их окрестил

Именами своих ненавистных.)

И три месяца кряду

Ташкент колотило о землю,

Так, что с хрустом ломались

Иголки сейсмических станций.

И Флоренция

Грязью затоплена до подбородка,

И на улицах Аккры

Темнокожие люди стреляют друг в друга,

И в Уэллсе

Гора наползла на шахтерский поселок.

Я отнюдь не хотел

Заниматься обзором текущих событий,

Просто вспомнилось мне

То, что было

И что происходит

В год спокойного солнца.

Постой!

Ты сегодня не слушал последних известий.

В катастрофе погиб

Самолет с водородною бомбой.

С января по декабрь

Тесно году спокойного солнца.

Он легко переходит

Границы листков календарных.

Я не спорю с наукой.

По сердцу мне это названье,

И мучительно хочется,

Чтобы оно оправдалось.

…Далеко-далеко от земли рассиялось

спокойное солнце.

1966

«Человек, укрощающий молнии…»

Человек,

Укрощающий молнии,

Каждое утро смотрящий буре в глаза,

Очень скверно играет на скрипке.

Человек,

Который под пыткой

Улыбался зло и презрительно,

Улыбается нежно ребенку.

Человек,

Рубающий уголь,

На пластах крутого падения,

Любит пить жигулевское пиво.

Человек,

Для спасения многих

Дважды себя заражавший холерой,

Рассказывает анекдоты.

Человечек,

Который скверно играет на скрипке,

Улыбается нежно ребенку,

Любит пить жигулевское пиво

И рассказывать анекдоты,

Размышляет:

Как я похож

На укротителя молний,

На того, кто молчал под пыткой,

На шахтера и микробиолога.

Впрочем, я даже больше их —

Я собрал в себе их черты и приметы.

1966

В защиту канарейки

Эта птичка попалась

В силки репутации, в клетку:

Старый символ мещанства —

Сидит канарейка на рейке.

Только я не согласен

С такой постановкой вопроса.

И прошу пересмотра,

И срочно прошу оправданья.

Биография птички:

Она из семейства вьюрковых.

Уточняю по Брему,

Что это — отряд воробьиных.

Ей бы жить на Мадейре,

На Канарских бы жить, на Азорских,

Заневолили птичку,

Еще и мещанкой прозвали!

Кто бывал в Заполярье, тот видел:

В квартирах рабочих,

Моряков, рудознатцев

Сидят канарейки на рейках.

С ноября и до марта

Мерцают они словно звезды,

Всю полярную ночь

Красный кенарь поет, не смолкая.

В министерство ли, в отпуск

Приедет в Москву северянин,

Он найдет канарейку,

Заплатит безумные деньги.

И везет самолетом,

Потом сквозь пургу на собаках

Это желтое счастье

Иль красное — счастье двойное.

Соловьи Заполярья!

От вашего пенья зависит

Настроенье людей,

Выполненье заданий и планов.

Канарейка на рейке,

Какая чудесная птица!

У мещанства сегодня

Другие приметы и знаки.

1966

«Люди добрые! Что нам делать…»

Люди добрые! Что нам делать

С нашей вечною добротою?

Мы наивны и мягкосерды,

Откровенны и простодушны.

А мерзавцы и негодяи

Видят в этом лишь нашу слабость.

Верно: если душа открыта,

То в нее очень просто плюнуть.

Неужели так будет вечно?

Неужели светлому миру

Не избавиться от негодяйства?

Люди добрые! Что нам делать?

Я вас к подлости не призываю,

Но зову на помощь суровость:

Доброта — лишь только для добрых,

Чистота — лишь только для чистых,

Прямота — для прямых и честных.

А для подлых — ненависть наша:

Надо их же собственной грязью

Беспощадно забить им глотки.

1966

Когда он остается один

Что делает человек,

Когда остается один

В комнате, где нету зеркала,

В котором он мог бы себя увидеть?

Он улыбается или хмурится?

Напевает или ворчит?

Сгорбился или расправил плечи?

Какое у него выраженье лица?

Не чтение, не сочиненье письма,

Не подготовка к экзамену или зачету —

Я именно хотел бы увидеть,

Что делает человек,

Когда он ничего не делает.

Как семена в перезревшем цветке

Вырастали мы в коммунальных квартирах;

Койки студенческих общежитий

Толпились, как шлюпки около пристани;

Прочитайте в энциклопедии,

Что такое барак,

Где по очереди спят на нарах

Дневная и ночная смена.

Я уж не говорю о солдатских годах,

Где даже могилы были общими,

А когда красноармеец оставался один,

Он вызывал огонь на себя.

А теперь мне очень хочется знать,

Как ведет себя человек

С самим собой наедине,

Когда никто на него не смотрит.

1966

«Вдруг оказалось…»

Вдруг оказалось:

Глаза — это вовсе не синие звезды,

А только сетчатка и роговица,

Хрусталик и радужная оболочка.

Вдруг оказалось:

Ночь — это вовсе не заговорщица,

А только темное время молчания:

Я тоже имею право на отдых.

Вдруг оказалось:

Письмо — это вовсе не голос сердца,

А только конверт, бумага и марка,

И ты же знаешь, что все в порядке.

Вдруг оказалось:

Что я — это вовсе не тот человек,

А только ошибка и заблужденье.

И все это выяснилось за три минуты.

1965

Без обратного адреса

Едва потрясенный Ташкент

От контузии первой очнулся,

С полустанков и станций

Поспешили к нему эшелоны.

Стеновые панели,

Лекарства,

Провиант и одежда.

От колхозов и строек,

Обкомов и горисполкомов.

На тюках и контейнерах

Надписи: «Срочно! Ташкенту!»

Ниже — адрес отправки,

Здесь всю географию видно.

На Товарной — разгрузка.

Аврал — в отделеньях почтовых.

Горы белых посылок

И надписи: «Срочно! Ташкенту!»

А на многих посылках

Отсутствует адрес обратный:

Передать кому надо…

Неразборчива подпись.

Что в посылке?

Домашние вещи —

Костюм — широченные плечи

И цветастое платье —

Подросток иль просто худышка.

Что в посылке?

Нарядная кукла,

Ботинки (разок надевали)

И белье в магазинной обертке

И пакеты сухого печенья.

Вам спасибо, колхозы и стройки,

Обкомы и горисполкомы,

За бетонную вашу поддержку,

За всю многотонную помощь.

Как спасибо сказать

Широченным плечам и худышке?

Дорогие мои,

Что ж вы адреса не указали?

Прожил я свою жизнь

В государстве обкомов и строек,

Много всякого было —

Больших потрясений и малых.

Но всегда, если горе,

Товарищ приходит на помощь.

Нет обратного адреса

И неразборчива подпись.

Только нам этот адрес известен,

Далекий и близкий.

Пробиваемся мы в этот край

Через бури, проклятья и штормы,

Это город Грядущий,

Проспект Беззаветного сердца,

Номер дома любой назови

И любую квартиру.

Эшелоны несутся в Ташкент

И летят самолеты

От колхозов, строительств,

Обкомов и горисполкомов.

Больше всех беспокоится

Самая трудная стройка —

Это стройка души человека,

Открытая людям,

Так, что даже не надо

Указывать адрес обратный.

1966

«Обезумевший атом…»

Обезумевший атом

Не вернется в свою оболочку,

И не будет опять

Африканец рабом бессловесным,

И межзвездный корабль

Снова шаром воздушным не станет.

Прошлогодние платьица

Дочке уже не годятся,

И к начальному замыслу

Не возвратится поэма,

И плодам-кулачкам

Не разжаться в цветок пятипалый.

Будь я даже назначен

Волшебником или пророком,

Ничему на земле

Я бы не дал обратного хода,

Невозможное дело.

За это и браться не стоит.

Но упрямо, всю жизнь,

Я пытаюсь вернуть изначальность

Нашей трудной любви.

Чтобы снова свиданием первым

Стали все эти годы.

Я верю, что это возможно.

1966

Речные трамваи

Речные трамваи, речные трамваи,

Меня вы включили в свое расписанье.

С рассвета до полночи действует пристань

Под самыми окнами нашего дома.

На праздники вы мне приносите песню,

А в будни — журчанье воды и мотора,

Дышу я то легкою грустью отплытья,

То смутной тревогой схожденья на берег.

Речные трамваи, речные трамваи,

На палубе топчется юнга в фуражке,

В бушлате, расстегнутом молодцевато,

С пушком на губе и большими руками.

Кольцо на канате одною рукою

Набросив на кнехт, он небрежно, любезно

Всегда помогает пройти пассажиру

Полшага по трапу над черной водою.

Речные трамваи, речные трамваи,

Почти каравеллы, почти бригантины,

Корветы и шлюпы, фрегаты и шхуны,

Плывущие вдаль, мимо парка культуры.

Возьму я билет за пятнадцать копеек,

Попробую с юнгой начать разговоры.

Но юнга презрительно курит. Он видит

На траверзе неба коралловый остров.

1966

«Все изменилось…»

Все изменилось… Поле стало нивой,

Ручей стал речкой, городом — поселок;

Песок с цементом сделались бетоном;

Нектар цветочный превратился в мед.

Железо, раскалившись, сталью стало…

Все изменилось, но не потеряло

Своей первоначальной чистоты.

А ты не только часть, ты ум природы.

Но по сравненью с ней за наши годы

Гораздо медленней менялась ты.

1965

Напоследок

Что ж, расставаться так расставаться.

Все решено.

Все ясно.

Все кончено.

И нам остается один разговор,

Совершенно спокойный,

Очень тихий.

Последний.

Ты обещала мне рассказать

О тех временах, когда была счастлива,

Потому, что не знала меня,

Губителя твоей жизни.

Говори, говори, говори,

Я слушаю, слушаю, слушаю.

Это надо рассказывать годами?

Ладно, я вытерплю напоследок.

Ты просишь меня объяснить,

Почему такие странные письма

Я присылал тебе с дороги,

Не пользуясь знаками препинанья.

Но в каждом отдельном случае

Была особая причина.

Это надо рассказывать годами!

Ладно, уж выслушан напоследок.

Мы давно собирались высказать

Друг другу свои упреки.

Пожалуй, настал подходящий момент.

Ты начинай. А я продолжу.

Как хорошо, что все позади.

Ни спешить, ни горячиться не надо.

Это надо рассказывать годами?

Ладно, уж выскажемся напоследок.

Кроме того, нам просто необходимо

Досказать все недосказанное,

Договорить все недоговоренное,

На что никогда не хватало времени.

И мы печально молчим вдвоем,

Медлим, откладывая объясненье,

Для которого нужна целая жизнь

И хотя бы еще одна ночь напоследок.

1966

Дельфины

Запрет всемирный — не трогать зверя,

Который близок людской породе.

Как быстро люди договорились

О том, что надо беречь дельфинов!

Дельфины любят играть, как дети,

Им ультразвуки вполне доступны,

А если горе, дельфины плачут…

И, значит, надо беречь дельфинов.

Дельфины дышат! Дельфины видят!

Дельфины плавают вольным стилем,

Дельфины любят совсем как люди,

Давайте будем беречь дельфинов!

Играют дети, как дельфинята,

Им ультразвуки доступны тоже,

Мы, как дельфины, умеем плакать,

И, как дельфины, мы нежно любим.

Уж раз причиною эта близость

И так не трудно договориться,

За сходство маленькое с дельфином

И человека беречь бы надо!

1966

Товарищ песня

Товарищ песня

(Из одноименного фильма.)

Друзья со мной, друзья вокруг,

И все равны мы в дружбе верной,

Но есть один особый друг,

Для нас, для всех, он самый первый:

Товарищ песня,

Товарищ песня,

С тобой сильном, с тобой красивей человек. Ты верный спутник,

И добрый вестник,

И первая любовь навек.

В мотиве светлом и простом

И гром эпох и сердце слышно.

Когда влюбленные вдвоем,

И песня тут — не третий лишний.

Товарищ песня,

Товарищ песня,

С тобой сильней, с тобой красивей человек. Ты верный спутник,

И добрый вестник,

И первая любовь навек.

От колыбели до седин

Она всегда и всем ровесник.

А кто героя в бой водил?

Героя в бой водила песня.

Товарищ песня,

Товарищ песня,

С тобой сильней, с тобой красивей человек. Ты верный спутник,

И добрый вестник,

И первая любовь навек.

1965

Песня о матери

(Из кинофильма «Товарищ песня»)

Улетаю опять…

За горами мой путь, за морями

За горами мой путь, за морями…

Всем любимым приходится ждать,

А особенно старенькой маме.

Ты стоишь на ветру,

И платок опустился на плечи.

И платок опустился на плечи…

Не грусти, прилечу поутру,

А быть может, вернусь лишь под вечер.

Не изведан маршрут,

Много дела на нашей планете.

Много дела на нашей планете…

Старых летчиков матери ждут,

И для них мы по-прежнему дети.

Прилечу я домой,

Будем вместе, даю тебе слово.

Будем вместе, даю тебе слово…

Только завтра в двенадцать ноль-ноль

Улетать на заданье мне снова.

Улетаю опять…

1965

До востребования

(Из кинофильма «Товарищ песня»)

В районном отделении почтовом

У третьего окошечка стою

И очень робко называю снова

Я имя и фамилию свою.

До востребования,

До востребования,

Я проездом, я спешу!

Понимаете ли вы,

Я не требую,

Лишь письма от нее у вас прошу!

Просто умоляю…

Начальница тоски моей не слышит

И на меня не поднимает глаз.

Вам, гражданин, наверно, только пишут,

Бесстрастно отвечает каждый раз.

До востребования,

До востребования,

Я проездом, я спешу!

Понимаете ли вы,

Я не требую,

Лишь письма от нее у вас прошу!

Просто умоляю…

Любовь должна быть в заказном конверте!

Полдня прошло, а я все жду и жду.

Еще разок, пожалуйста, проверьте,

А через час я к вам опять зайду.

До востребования,

До востребования,

Я проездом, я спешу!

Понимаете ли вы,

Я не требую,

Лишь письма от нее у вас прошу!

Просто умоляю…

1965

Песня на рассвете

(Из кинофильма «Товарищ песня»)

Я люблю тебя, ты пойми,

Я приду за тобой на рассвете,

Потому что такой не бывало любви

За последние двадцать столетий.

Берег морской,

Встреча с тобой.

Сердце стучит, и шумит прибой.

Я люблю тебя, я могу

Для тебя сделать все, что захочешь,

Соберу в Заполярье цветы на снегу

Или солнце зажгу среди ночи.

Берег морской,

Встреча с тобой.

Сердце стучит, и шумит прибой.

Я люблю тебя навсегда.

Ты моя — говорю, не робея.

Если мне от любви суждена лишь беда,

Все равно благодарен судьбе я.

Берег морской,

Встреча с тобой.

Сердце стучит, и шумит прибой.

1965

Ностальгия

Едва за холмами Отчизна,

А ты себя ловишь на том,

Что вот уже начал отсчитывать числа,

Когда возвратишься в своё дом.

Если по-научному это ностальгия,

Болезнь неизлечима, пока вдали Россия,

А если по-простому —

Тоскую я по дому,

Пока вдали Россия.

Все больше летаем и ездим,

Ночами ища вдалеке

Короткие волны последних известий

На русском своем языке.

Если по-научному это ностальгия,

Болезнь неизлечима, пока вдали Россия,

А если по-простому

Тоскую я по дому,

Пока вдали Россия.

И вот показались березы.

Так сладок Отчизны дымок,

Он щиплет глаза, появляются слезы

И в горле счастливый комок.

Если по-научному это ностальгия,

Болезнь неизлечима, пока вдали Россия,

А если по-простому —

Тоскую я по дому,

Пока вдали Россия.

1966

Эта летняя ночь

Эта летняя ночь

Обещает быть очень короткой,

Потому тороплюсь,

И не то и не так говоря,

Потому через тьму

Мы приходим летящей походкой.

Оглянись!

Нас уже нагоняет заря.

Эта летняя ночь

Может быть только раз, лишь однажды.

Потому у меня

Даже образ старинный возник:

Друг без друга всю жизнь

Мы брели, задыхаясь от жажды.

Что спасет?

Только губ твоих чистый родник.

Эта летняя ночь

Отгорит, промелькнет, как зарница,

Потому я хочу

Сохранить ее в сердце навек.

И, быть может, тогда

Вновь и снова она повторится.

Жизнь моя!

Ненаглядный ты мой человек.

1966

Товарищ Арсений

(Песня из одноименного кинофильма)

Всю жизнь ткала суровую холстину

Ткачиха русская, седая мать.

Трех сыновей одна она растила

И вышла с ними грозный век встречать.

Ее старшой загинул в год Цусимы,

Он был в команде крейсера «Варяг»,

Лоскут холста не пригодился сыну,

Ушел на дно без савана моряк.

Был сын второй на площади Дворцовой,

Ходил просить свободы у царя.

Его укрыл холстиною суровой

Кровавый снег в начале января.

Ты снова ткешь, на холст роняя слезы,

Но ты не плачь, родимая, не плачь,

Твой младший сын сумеет встретить грозы.

Настало время! Будем ткать кумач.

1965

Воспоминание об Алжире

В саперной части я служил,

Там, где березы и метель,

Читал в газетах про Алжир,

Он был за тридевять земель.

И вдруг Алжир меня зовет

Освободить страну от мин.

Кто доброволец — шаг вперед,

Шагнули все, не я один.

Так всю жизнь готов шагать по миру я,

Верные товарищи со мной.

Я до основанья разминирую

Наш многострадальный шар земной.

Не брал оружия с собой,

В далекий путь я только взял,

Я только взял в тот мирный бой

Миноискатели и трал,

Прошел я с ними весь Алжир,

Мне было выше всех наград,

Что будет здесь цвести инжир,

Светиться будет виноград.

Так всю жизнь готов шагать по миру я,

Верные товарищи со мной.

Я до основанья разминирую

Наш многострадальный шар земной.

Был ранен взрывом командир,

Глушил нас гром, душил нас зной,

И стала мне страна Алжир

Нежданно близкой и родной.

Я про Алжир люблю прочесть

Депеши утренних газет.

Читаю и горжусь, что есть

На той земле мой добрый след.

Так всю жизнь готов шагать по миру я,

Верные товарищи со мной.

Я до основанья разминирую

Наш многострадальный шар земной.

1965

Песня северных друзей

Говорят, северяне суровы,

Это выдумка, честное слово,

Ты на внешность поменьше смотри,

Разобраться сумей, что внутри.

Почему?

Потому,

Что, если рядом друг,

Станет север светлей

И теплей, чем юг.

Наше общее море такое —

Ни минуты не знает покоя,

На поверхности лед, а под ним

Протекает горячий Гольфстрим.

Почему?

Потому,

Что, если рядом друг,

Станет север светлей

И теплей, чем юг.

Надо чаще сходиться нам вместе,

Говорить обо всем, честь по чести,

И совсем хорошо, если вдруг,

Взявшись за руки, станем мы в круг.

Почему?

Потому,

Что, если рядом друг,

Станет север светлей

И теплей, чем юг.

1966

За все в ответе

(Из кинофильма «Мирное время»)

Почему ты глядишь так строго?

Уже оседлан гиссарский конь,

На рассвете опять дорога,

Опять атака, опять огонь.

Посмотри мне в глаза,

Улыбнись, недотрога,

Печалью своей лучше сердце не тронь.

На рассвете опять дорога,

Опять атака, опять огонь.

За отвагой мы нежность прячем,

С открытым сердцем вперед летим.

Не умеем мы жить иначе,

И не умеем, и не хотим.

Так давай пожелаем друг другу удачи,

Проверим, мы крепко ли в седлах сидим.

Не умеем мы жить иначе,

И не умеем, и не хотим.

А навстречу горячий ветер,

Но за горами — сады в цвету.

Наша юность за все в ответе,

За власть Советов и за мечту.

Это мирное время на нашей планете

Всегда береги, как солдат на посту.

Наша юность за все в ответе,

За власть Советов и за мечту.

1965

Лирическая песня

(Из кинофильма «Мирное время»)

Я самых-самых нежных слов не знаю,

Но прошу, поверь словам простым,

Ведь я тебя пока лишь только называю

Дорогим товарищем своим.

Пусть беды все скорей проходят мимо,

Мой родной, мой милый человек,

Как я хочу тебя назвать своей любимой

И еще товарищем навек.

В огне твоем горю и не сгораю,

Мы живем дыханием одним.

Но я тебя пока лишь только называю

Дорогим товарищем своим.

1965

Он и она

Высоко догорают созвездья,

По проспектам идет тишина.

Только двое стоят у подъезда,

Только двое —

он и она.

Ощущается близость рассвета.

Дай согрею — рука холодна.

Только двое на улице этой,

Только двое —

он и она.

У меня есть звезда на примете,

А тебе приглянулась луна.

Только двое сейчас в целом свете,

Только двое —

он и она.

Случай, может быть, обыкновенный,

Но такие у нас времена —

Снова двое летят по вселенной,

Снова двое —

он и она.

1965

Танцевальная площадка

Если спросит, я отвечу,

Не стесняясь, не тая:

Место нашей первой встречи

Не таежные края,

Не пустыня и не горы,

Не целинные просторы.

Я запомнил, друг мой верный,

Место встречи нашей первой:

Танцевальную площадку

В парке нового района,

Где тревожно и влюбленно

Я смотрел в глаза твои.

Танцевальную площадку,

Где поют в листве зеленой

От заката до рассвета соловьи.

Это — самое начало

Наших утренних дорог,

Море нас потом качало

И мороз полярный жег.

На строительных площадках

И в тайге, в глухих распадках,

Где мы только не бывали,

Добрым словом поминали:

Танцевальную площадку

В парке нового района…

Пусть, как юность, будет вечен

Наш большой упрямый путь.

Но на место первой встречи

Мы придем когда-нибудь.

Нелегка была дорога,

Повзрослели мы намного.

Не узнает нас, наверно,

Место встречи нашей первой:

Танцевальная площадка

В парке нового района,

Где тревожно и влюбленно

Я смотрел в глаза твои.

Танцевальная площадка,

Где поют в листве зеленой

От заката до рассвета соловьи.

1965

Последний поцелуй

Легенда

1

Я не стану обманывать вас,

Сантиментов не ждите,

Не о тихих тропинках рассказ,

Не о маленьком быте —

О трагической верности речь,

О молчанье под пыткой.

Не хотел заголовком завлечь

Я толпу любопытных.

Просто я еще жил до войны,

До берлинской победы,

И историю той старины

Вам обязан поведать.

О товарище нашем одном,

До сих пор не воспетом,

Чья фамилия в сейфе штабном

И портрет — под секретом.

Знать, еще продолжает он бой

И, держась и  воюя,

Отдает вам последнюю боль

Своего поцелуя.

Для чего в ваш веселый покой

Я тащу сочетанье

Поцелуя и боли людской,

Громкой славы и тайны?

Может, не про последний писать

Поцелуй, а про первый?

Но седая угроза опять

Бьет планету по нервам.

Если сбор трубачи протрубят,

То тревоге навстречу

Выйдет вновь неизвестный солдат,

Безымянный разведчик.

2

Берлинская тюрьма. Как трюмы,

Сырые камеры угрюмы,

И — кажется — они пусты,

Но вдруг стальные цепи клацнут,

И узника наряд матрацный

Проявится из темноты.

И медленно, неторопливо

Лицо возникнет из наплыва:

Рот, как бы стянутый узлом,

Глаза, округлые по-птичьи,

Нацеленные в безразличье,

В пространство меж добром и злом.

Колпак тюремный лезет на лоб…

Жена родная не узнала б,

И в страхе открестилась мать,

Увидев этого арийца.

Кто он? Разбойник иль убийца?

Как удалось его поймать?

Представьте!—

Немец образцовый

И безупречный офицер

Квадрат секретной карты новой

Брал объективом на прицел!

Он в генеральном штабе схвачен.

Какой скандал! Позор и жуть!

На карте был ведь обозначен

Особый план…

Кто знал — забудь!

К столь важной тайне он причастен,

Что и тюремное начальство

Знать сути дела не должно.

Пытали током — бесполезно,

Пустили в дело прут железный,

А не дознались все равно,

Зачем он выкрал то, что выкрал.

Молчит… Ни вздох, ни стон, ни выкрик

Не выдадут его. Молчит.

Кому хотел продать он тайну?

Он и во сне молчит, случайно

Себя не выдаст и в ночи.

Быть может, это жажда денег?

С кем связан этот шизофреник?

Зачем он к плану подходил?

Копалось чуть не все гестапо

И наконец искать устало —

Он, видно, действовал один.

Какая все-таки удача,

Что на пороге был он схвачен

И сразу спрятан под замок,

И надо, чтобы гильотина

С размаху тайну поглотила,

Нацелясь в третий позвонок.

Отдать под суд? Но могут судьи

Добраться до секретной сути.

Он будет без суда казнен,

Но волен испросить свиданье —

Его последнее желанье

Обязан выполнить закон.

Не так-то легок путь к мертвецкой.

Об аккуратности немецкой

Спокон веков недаром речь:

Сначала вылечат ангину,

Потом на горло гильотину,

Чтоб напрочь голову отсечь.

3

Памятью вновь возвращаюсь

К тридцатым годам.

Сам удивляюсь,

Как выстоял в их урагане.

Но ироническим взглядам я их не отдам,

Перед врагами

Не выставлю на поруганье.

Мир небывалый

Из хаоса стройки возник.

Нашею кровью

Написан его черновик.

Это оттуда

Потом уходившие в бой

Брали устои свои и законы:

Без колебаний закрыть амбразуру собой,

И самолет на таран, коль иссякли патроны.

…В этих далеких тридцатых

Шифровкой в Москву

Вызван один молодой командир

Из Ташкента.

Красная площадь пред ним —

В первый раз наяву!

Все достоверно и сказочно,

Как кинолента.

С ним говорит командарм —

Большелобый латыш.

Острые ромбы на красных петлицах

Рядочком.

— В службе разведки

Пилюлю не позолотишь.

Вы ведь женаты,

У вас малолетняя дочка.

Наш разговор,

Понимаете сами, мужской и прямой.

Дело смертельно опасное —

Жить под секретом.

Если душа не лежит —

Возвращайтесь домой.

Честное слово,

Никто не узнает об этом.—

(Старший товарищ

С глазами балтийской волны,

Видно, напрасно дает это честное слово.

Лишь Революции наши сердца отданы,

Сами себя ее именем судим сурово,

И перед нею одною

Мы в вечном долгу.)

— Не сомневайтесь. Согласен. Сумею.

Смогу.

4

Устал следить за узкоплечей тенью

Тюремный надзиратель сквозь глазок.

Гестаповца выводит из терпенья

То, что проклятый смертник спит как бог.

Безумец странный не прошел над бездной

И завтра будет без суда казнен.

Пока ж, в обнимку с койкою железной,

Должно быть, смотрит свой последний сон.

…А он мой современник и ровесник.

Я в сон его посмею заглянуть,

Чтоб через годы — запоздалый вестник —

Поведать людям про геройский путь

Разведчика с душой прямой и чистой,

Который даже в облике чужом,

Потерянный за острым рубежом

Глубинно ощущал себя Отчизной.

Жестокая и сложная эпоха

Меж мировыми воинами была.

Не только с розы — и с чертополоха

Собрать пыльцу обязана пчела.

…Во сне он видит Родину.

В ту пору

О Родине высокие слова

Не подступали близко к разговору

И намечались в образах едва.

Сегодня это странно вам, я знаю,

Но мы стеснялись этих слов тогда,

И «широка страна моя родная»

Казалось откровеньем в те года.

Да, это Родина в платочке красном,

В мужском перелицованном пальто

Склоняется над узником несчастным,

И кружится решеток решето.

А может быть, житейский этот образ —

Не только Родина — его жена,

На горестную жизнь с улыбкой доброй

И на святую ложь обречена—

Виденье все острее, все яснее

В том комсомольском стареньком платке.

О самом главном говорит он с нею

В безмолвном сне — на русском языке:

Прости меня! Судьбу я выбрал злую…

Приблизься к прутьев скрепленным рядам,

В последний раз тебя я поцелую,

Тебе губами тайну передам.

Ту, за которою, со смертью  рядом,

Ходил пять лет, забыв родную речь,

Под ненавистным спрятанными нарядом,

Чтоб Родину свою предостеречь.

Когда Москву предупредить удастся

О нападенье, об условном дне,

Пойду на плаху с ощущеньем счастья,

Исполнен долг…

Как жить хотелось мне!

5

Не смей вспоминать! Как чужая повесть

Пусть в памяти прежняя жизнь мелькнет.

Тогда под столицей шел первый поезд,

То был девятьсот тридцать пятый год.

Нежданная встреча в метро Арбатском.

Толпою несло и кружило нас.

Тебя я увидел в костюме штатском

Впервые. Не знал, что в последний раз.

Сказали друг другу — До встречи скорой.

Звони… Непременно… И ты звони.

О, эти никчемные разговоры

Среди суматохи и толкотни.

Не знал я, не ведал, что ты обязан

Забыть телефонные номера,

Не знал, что ты должен отринуть разом

Все то, чем дышал, все, чем жил вчера.

Штабистами выработана легенда,

Отныне твоя это будет жизнь.

Продумана с точностью документа,

Запомни — и данных ее держись.

Запомни, товарищ, ты не был русским,

Родился и вырос в краю чужом.

Забудь комсомол и свои нагрузки.

Твой орден в сохранности сбережем.

Запомни — на ферме ты жил в Тироле,

Мечтал быть картографом с юных лет.

Забудь свой детдом. В этой новой роли

Для воспоминаний лазейки нет.

Запомни молитвы. Сумей ночами

Немецкие длинные видеть сны.

Забудь, как рубились вы с басмачами

В долине расплавленной Ферганы.

Запомни шифров тире и точки,

Условных фраз корневую суть.

Забудь золотые косички дочки,

Глаза своей первой любви забудь.

Легенда подписана командармом.

Не скоро вернется она домой,

Не скоро действительно легендарным

Героем ты станешь, товарищ мой.

6

Моабит, молчащий среди ночи.

Коридор — шеренга одиночек.

Тени… Тени…

Темный камень замер.

Тельман где-то здесь, в одной из камер. Легче,

Если с ним в одном ряду —

В бой последний,

В смертную беду.

7

Для разведчика главное — связь.

Это азбука. Это основа.

Связь с Москвою оборвалась

Хмурой осенью тридцать восьмого.

Вдруг исчез, словно канул во тьму,

Той тревожной порою

Человек, приходивший к нему

Каждый месяц с московским паролем.

С передатчиком мучался он

По ночам, до рассвета.

Стало ясно, что шифр изменен —

Позывные опять без ответа.

Он не знал, что погиб командарм,

Тот латыш синеглазый,

И замкнула беда провода,

Не дослушав полфразы.

Что случилось? Москва далеко,

Все запутано в мире,

А его заподозрить легко —!

В ненавистном мундире.

Это он понимал хорошо,

Не поддавшись обиде,

Под двойною угрозою шел

По опасной орбите.

Детский дом и ташкентский кавполк

Так его воспитали:

Он обязан исполнить свой долг,

Остальное — детали.

Что ж, тогда улыбайся, майор,

Добрый немец, рожденный в Тироле.

Не сфальшивил нигде до сих пор

Ты в смертельно рискованной роли.

Был ты сплетнями скромно задет,

Ползал мелкий слушок меж знакомых:

С экономкой своей Лизабет

В отношениях он незаконных.

Впрочем, это, конечно, пустяк,

Те, что сплетни пускают, неправы.

Молодой офицер, холостяк,

Разве может прожить без забавы.

8

Под танковыми траками хрустят,

Ломаются и рушатся границы.

Сдавая в плен полки своих солдат,

Пылают европейские столицы.

Счета заокеанские растут.

Идет война — вторая мировая.

Разведчик наш, забытый на посту,

Ведет сраженье, планы узнавая.

Не в силах ни проверить, ни узнать,

Доходят ли до Центра донесенья,

В свой час он шифрограммы шлет опять.

Пусть дома недоверье,

Пусть презренье,

Да это ж пустяки в сравненьи с тем,

Что он разведал и сказать обязан

Про тайны бетонированных стен,

Молчащих под конвоем старых вязов.

Он предвещает схватку двух миров.

Он объясняет истинную цену

Недавних пактов и договоров,

Как клятвопреступленье и измену.

Но это — вывод… Он без фактов гол.

Нужны разведке факты? Их все больше:

Сегодня корпус танковый прошел

К границам нашим по дорогам Польши;

Похвастался баварский инженер

Рецептом облегченного дюраля.

В штабах —

Планшеты карт СССР,

Двухверстка — аж до самого Урала.

Наступит скоро сорок первый год.

В который раз он ставит знак вопроса,

Что означает сверхсекретный код,

Упрятанный под кличкой «Барбаросса»?

9

Наконец он узнал: «Барбаросса» — название ночи,

Той, которой в году не бывает светлей и короче,

Но не будет в истории ночи темней и длиннее —

Больше тысячи суток сражаться придется нам с нею.

Невеселая участь разведчика или провидца —

Знать заранее то, что должно или может случиться.

Долог путь узнаванья.

Догадке, маячившей слабо,

Подтвержденье нашел он в секретных бумагах генштаба.

Как он в тайну проник

И какою разведал ценою

План, хранимый врагом за стальной и бетонной стеною?

Как он в тайну проник?

Я скажу вам, товарищи, честно:

Это мне неизвестно,

Почти никому неизвестно.

Я пытался спросить

У седых генералов в отставке.

Улыбались они:

Не даются подобные справки.

Может, лет через сто

Это больше не будет секретом.

Вот тогда и узнаешь,

Тогда и расскажешь об этом.

10

Разгадан «Барбаросса»! О мой бог!

Ариец — кто б подумал — был двуликим.

Он схвачен был, не выйдя за порог.

Какие вам еще нужны улики?

Кому хотел изменник сбыть товар,

Не удалось узнать.

Ему же хуже.

Гестапо, подлеца арестовав,

Прорваться слухам не дало наружу.

Он будет обезглавлен.

С ним умрет

До срока тайна слова «Барбаросса».

Одно лишь непонятно — сжатый рот,

Молчание на пытках и допросах.

Презренные, они поймут потом,

Кого пытали,

С кем имели дело,

Когда на Буге наведут понтон

И в крепость Брест ворвутся оголтело.

Когда у раненых политруков,

Дедов колхозных,

Партизанок юных

Не смогут сталью вырвать жалких слов,—

Им те последней кровью в морды плюнут.

Преступник, что под пыткою молчал,

Не расставаясь со своею тайной,

Лишь на приказ тюремного врача

Ответил долгой гласною гортанной.

Лечиться? А теперь не все равно ль?

Еще денечек — долгий иль короткий.

Был у врача в бутыли риваноль

С бумажным, в складках, колпачком на пробке.

Майор перед врачом разинул пасть.

Лечиться он готов лекарством тухлым.

Тут надо ж было колпачку упасть.

Вот он уже под войлочною туфлей.

Пропажи не заметив, врач ушел.

В глазок увидели, как бедолага,

Согнувшись, трогает рукою пол.

О, как ему нужна была бумага!

Не понял часовой, что колпачок

Аптечный

Арестант меж пальцев стиснул.

Он о бумаге и мечтать не мог!

Теперь бы только передать записку!

Холодным нимбом светится из тьмы

Отросший ежик — голова седая.

Он требует начальника тюрьмы:

Мне, смертнику, положено свиданье!

Он хочет видеть фрейлейн Лизабет,

Что в доме экономкой состояла.

Пускай последний принесет обед

И пива — ну хотя бы полбокала.

Ах, немец остается сам собой —

Начальник даже улыбнулся криво:

Его отправят завтра на убой,

А он вот напоследок просит пива!

Ну что ж, законы надо соблюдать.

Пусть уходящий к черту бога славит.

А эту фрейлейн выследить и взять

Потом труда большого не составит.

11

Берлинская ущербная луна

Тюремную посеребрила кровлю.

Здесь узники в былые времена

Последние слова писали кровью.

От этой романтичной старины

В тюрьме осталась только гильотина,

И то к ней провода подведены —

Ручной, наверно, силы не хватило.

А если надо экстренную весть

Послать в Москву перед дорогой вечной,

И нет карандаша, и только есть

Клочок бумаги — колпачок аптечный?

Тогда цепями кожу рассади

И кровью напиши свою депешу.

Ведь все равно погибель впереди —

Ты будешь обезглавлен иль повешен.

В безвестье горестен конец пути,

Но пусть последнему поверят риску:

По вызову должна в тюрьму прийти

Товарищ Лизабет и взять записку.

12

С преступником этот свет

Прощается так красиво:

Ешь последний обед,

Пей последнее пиво.

Женщина принесла

Все, что ей приказали.

Что говорить, мила,

С полными слез глазами.

Ей в темя целится мрак

Дулами коридоров:

Дура, еще не так

Будешь ты плакать скоро.

Камера для свиданий,

Как клетка, разделена —

Стальные толстые прутья

От пола до потолка.

Он — в полосатой куртке,

В траурном платье — она.

Молча следя за ними,

Конвойные курят пока.

Отпущено пять минут —

И смертника уведут.

Прутьев холодный ряд.

Тихо звенят оковы.

О чем они говорят?

Речи их пустяковы.

Тюремщики заскучали:

Надо же, черт дери,

Вести разговор о погоде,

О том, что скоро весна,

Когда во дворе квадратном

Ему не дождаться зари.

И этой ночью гестапо

Схвачена будет она.

Четыре минуты.

Три.

Молчание.

Тишина.

Ему не увидеть зари,

Схвачена будет она.

Конвой, на часы смотри,

Осталась минута одна.

Ему не увидеть зари,

Схвачена будет она.

13

Тридцать секунд до конца…

Сближаются между прутьев

Страдальческих два лица,

Глаза их мерцают ртутью.

Глазами отдан приказ —

И понят, и принят ею.

Дай губы мне! В первый раз?

В последний — это вернее.

Фашисты? Пускай при них!

Прощанье прервать посмейте.

К бессильному рту приник

Печальной улыбкой смертник.

Почувствовала, как он

Губами сухими шарит,

Подталкивая языком

Какой-то шершавый шарик,

Быть может, с вестью такой,

Что стоило — жизнь на плаху.

Держать его за щекой!

Не дрогнуть лицом! Не плакать!

Кричит надзиратель: «Прочь!»

Ключами бренча со злостью.

Уводят смертника в ночь,

Уводят ночную гостью.

В гестапо решили так:

Девчонке отдать посуду,

Прослеживать каждый шаг —

За нею агент повсюду.

Схватить ее? Подождем!

Сперва обнаружим связи.

Бежит она под дождем,

Кусаются брызги грязи.

Толпа волной из кино.

С чужими плечами слейся!

Страшно? А все равно

Шагай средь людей — и смейся.

(Кто ты? Потом! Потом

Все расскажу я людям.

Вместе мы под Орлом

И под Берлином будем.

Мы в Моабит войдем

С девушкой из разведки.

Пыльный стенной пролом,

Грубые прутья клетки…)

Скройся! Спеши! Беги!

В этом твоя победа,

Надо, чтобы враги

Сбились сейчас со следа.

Ты передать должна

Срочное донесенье —

Если завтра война,

Может быть, в нем спасенье.

Скрывшись за поворот,

Засветит она фонарик,

И наконец развернет

Мокрый шершавый шарик.

И, задыхаясь, прочтет,

Что целится в нашу юность

Тысяча девятьсот

Сорок первый год,

Двадцать второе июня.

14

Он пропал, не снеся головы,

Долгу преданный свято.

Я не знаю, дошла ль до Москвы

Им добытая дата.

Может быть, и дошла, но тогда

Было трудно поверить,

Что с таким вероломством беда

В наши вломится двери.

Если цели своей не достиг

Беззаветный разведчик,

Все равно его подвиг велик,

И прекрасен, и вечен.

Невидимкой он был? Все равно

В пору грома и молний,

Как в еще не звучавшем кино,

Был горнистом безмолвным!

Нам грядущее смотрит в глаза,

О былом беспокоясь,

Вот и должен я был рассказать

Эту грустную повесть

О товарище нашем одном,

До сих пор не воспетом,

Чья фамилия в сейфе штабном

И портрет — под секретом.

Знать, еще продолжает он бой

И, держась и воюя,

Отдает вам последнюю боль

Своего поцелуя.

1966–1967

Content

Евг. Долматовский
Последний поцелуй

Во второй половине двадцатого века

«Одному поколенью на плечи…»

Кавалерия мчится

Пустяки

«Хочу предупредить заранее…»

Слова, пришедшие потом

«Моих собратьев моды атакуют…»

«Еще недавно в город незнакомый…»

Рост

Ответ на анкету

К вопросу о сновидениях

Верность

«Да, есть еще курные избы…»

«Еще когда мы были юными…»

Из семейных преданий

Боль Вьетнама

Я смогу!

«Юбилеи вокруг, годовщины…»

«Я верил в детстве искренне и твердо…»

«Во второй половине двадцатого века…»

«Иносказаний от меня не ждите!..»

Напоминаю

День победы в Бомбее

Отпечатки ладошек

Южный Крест

Рикша

Предшественник

Жара

«Как просто объявить себя святым…»

Система йогов

«В Европе есть страна — красива, аккуратна…»

Брюссельский транзит

Дюны Дюнкерка

Цветы Сахары

Не в рифму

«Ко мне явилась рифма — вся в слезах…»

Год спокойного солнца

«Человек, укрощающий молнии…»

В защиту канарейки

«Люди добрые! Что нам делать…»

Когда он остается один

«Вдруг оказалось…»

Без обратного адреса

«Обезумевший атом…»

Речные трамваи

«Все изменилось…»

Напоследок

Дельфины

Товарищ песня

Товарищ песня

Песня о матери

До востребования

Песня на рассвете

Ностальгия

Эта летняя ночь

Товарищ Арсений

Воспоминание об Алжире

Песня северных друзей

За все в ответе

Лирическая песня

Он и она

Танцевальная площадка

Последний поцелуй