Макдональд Джоанна

Игры на острове

Сказочный остров, лучший из всех,

место наслаждений и любви.

Джон Драйден

Король Артур,

V Песнь Венеры

ГЛАВА 1

С потолка свисали молотые колбасы, косички из высушенных стручков красного перца и гроздья чесночных головок. Когда дверь открывалась, чешуя шелестела. За холодным стеклом громоздились сыры.

На полках стояли бочонки зеленых и черных маслин рядом с бутылями розового суго, зеленого песто. Рядом с ними лежали ярко-красные связки свежих местных колбасок и сушеных помидоров. В «Доме Джанелли» продавалось огромное количество разнообразных сортов макарон, пельменей в вакуумной упаковке. Огромные пирамиды из банок с консервированными овощами представляли собой коллажи из артишоков и узоров «в горошек» из маслин и пуговичек жемчужно-белых шампиньонов. Доходящие до потолка полки были забиты консервными банками и бутылками с маслом из тыквенных семян, уксусом, настоянным на пряностях, белыми трюфелями и зернами красного перца. «Дом Джанелли» казался кулинарной пещерой Аладдина.

Нелл Маклин с наслаждением вдыхала эти ароматы — смесь запахов свежемолотого кофе. Сегодня же добавился еще запах маринадов, вызревших сыров и уложенных в плетеную корзину у входа ярко-оранжевых лисичек, похожих на экзотических бабочек. Нелл внимательно изучила фруктовые ряды, миновала очередь, ожидавшую у прилавка, улыбкой попросив у всех прощения и махнув рукой в ответ на приветствие радушного владельца магазина — самого синьора Джузеппе Джанелли. Тот артистически натирал на терке сыр пармезан, работая перед зачарованной публикой, как бродячий актер.

В «Доме» Нелл была постоянной и любимой покупательницей: такая симпатичная, улыбчивая, да еще и помощник режиссера по реквизиту и кулинарной телевикторине под названием «Горячий Гриль». Ведущий программы, гастрономический эрудит Гордон Гриль, за одну минуту мог очистить от еды множество сковородок, услаждая слух зрителей каламбурами, а готовил — как никто другой. «Я сокращаю комментарии, чтобы улучшить как компот, так и компетенцию», — с подъемом острил ведущий, заставляя публику смеяться грубым сентенциям типа «Здесь, в «Горячем Гриле», много консервированных продуктов, а вот ваши улыбки всегда должны быть с пылу с жару!» После эфира Нелл часто ловила себя на том, что кривила душой, пытаясь довести до сознания своего почти выдающегося шефа, что устраивать цирк — губить свою репутацию. Однако программа была чрезвычайно популярна, и любой, даже самый обидчивый шеф-повар знал, что после его появления в ней доходы ресторана подскочат неимоверно.

Нелл отвечала за реквизит этой кулинарной викторины, в которой сначала три шеф-повара отвечали на вопросы, после этого в течение тридцати секунд им показывали набор ингредиентов, а затем просили перечислить, сколько составных они распознали и запомнили. В конце викторины повара готовили блюдо из какого-то продукта или же из всех тех, что они перечислили. Затем жюри, представленное Гордоном Грилем и почетным гостем (обычно политиком или актером), дегустировало блюдо, которое частенько оказывалось таким, что пальчики оближешь. Политики и актеры чувствовали себя перед камерой непринужденно, искренне выражали восторги, и так же убедительно плевались, если творение поваров не отвечало их вкусам.

Представляя в уме форму с паштетом из гусиной печенки, Нелл поражалась, как можно смешивать шпинат с лесными орешками. Она достаточно долго проработала в передаче «Горячий Гриль», чтобы предсказать, когда судьям после дегустации на записи потребуются лекарства от болей в печени. У нее самой желудок был луженый, или, как говорил ее брат Тэлли, «бетономешалка». Нелл полагала, что брат имел в виду его размер, а не способность переваривать пищу.

Своей фигурой Нелл Маклин не напоминала тростинку. Повышенный интерес к кулинарии, подкрепленный тематикой ее шоу, за последние двадцать лет жизни сделал Нелл, по выражению добрых друзей, «пухленькой», а по мнению портных — «полной». Нелл была привлекательной женщиной среднего роста, с густыми вьющимися светло-каштановыми волосами, с нежной кожей, с блестящими голубыми глазами и доброжелательной улыбкой, хотя она сама относилась к своей внешности критически и поэтому мало интересовалась одеждой, предпочитая посещать не магазины моды, а продуктовые магазины со специями.

У прилавка со свежими овощами взгляд Нелл привлекла большая коробка с яблоками для начинки. Их светло-зеленая шершавая кожица напоминала ей цвет лица Гордона Гриля после того, как передача окончена и грим снят. Яблоки для начинки, гусиный жир, орешки и шпинат — такая мешанина точно проверяет как мастерство соперничающих шеф-поваров, так и вкусы судей… С ядовитой улыбкой Нелл отобрала три яблока, бросила их в корзинку и, проходя через контроль, поприветствовала Джанелли:

— Привет, Джо!

— Привет, дорогая! — прокричал ей Джузеппе с ужасным итальянским акцентом. Друзья Джанелли называли его «Джо», а его магазин обычно называли «магазин Джо».

— Наилучшие пожелания Горди!

Гордон Гриль и Джо Джанелли были добрыми друзьями. Но Нелл не могла объяснить, что их сближало. Она встречалась со своим темпераментным ведущим только в студии и не могла даже вообразить, что кто-то по доброй воле может искать его общества.

— Глаз-Ватерпас снова все переделал! — воскликнула Кэролайн Коен, девушка с фиалковыми глазами, темноволосая фея — помощница выпускающего, делившая с Нелл в телецентре офис. Нелл выгрузила из сумки продукты от «Джо» на свой уже заставленный стол и удивленно посмотрела через комнату. Кэролайн стучала по клавиатуре специальной машинки с крупным шрифтом, которым печатали сценарии.

— Перепечатать больше некому? — сочувственно спросила Нелл. — Это, наверное, третий вариант на этой неделе!

— Уже четвертый, — пробормотала Кэролайн, не прекращая истязать клавиатуру. — Пожалуйста, Нелл, не давай никаких ингредиентов со сложным правописанием, потому что «Пи» как «Би» всегда занимают вдвое больше места, когда текст поступает от тебя.

После того, как программа выходила в эфир, Кэролайн готовила детальный отчет под названием «Программа», или перечень для радио. Составление отчета могло занять целый день.

— Только лесные орешки. Я оставлю тебе на столе один из пустых пакетов, чтобы ты сверила написание.

Нелл стала опустошать сумку, выкладывая свежие продукты в большую коробку, готовясь отнести ее в студию записи.

— Зачем ты это покупаешь? — вскрикнула Кэролайн. — Неужели мало тех орехов, которые уже вошли в перечень? Я их люблю, но ведь они очень калорийные!

Нелл глянула на худенькую Кэролайн и недоверчиво подняла брови.

— А ты не подсчитывала их еще раз, дорогая? Ты ведь просто растворишься, если потеряешь хоть килограмм.

— А если я поправлюсь, мне придется покупать новое платье. А когда копейки… Черт! — Кэролайн перестала стучать и вернула назад каретку. Электрическая машинка прогрохотала, как очередь из автомата. — Ну вот, придется перепечатать всю строчку. Пожалуйста, не разговаривай со мной. Вообще-то — этот подсчет не для меня, а для Дэйвида. Он хочет похудеть, а я обещала ему в этом помочь.

— Дэйвид — это Дэйвид Гедалла? Я думала, он тебе вовсе не нужен.

— Не нужен, конечно, — игриво усмехнулась Кэролайн. — Я думаю, когда Дэйвид сбросит вес, на него станут заглядываться другие девчонки и он бросит меня. Я уверена, он худеет только потому, что так хочется его маме.

— Но Дэйвид — не маменькин сынок, — робко возразила Нелл, заправляя белую блузу за пояс цветастой юбки. Дэйвид Гедалла был старинным другом ее брата, с которым она недавно познакомила Кэролайн.

— Ну, что ж, ты лучше его знаешь, — заметила Кэролайн, глядя нахмурившись на печатную машинку. — А тебе-то он нравится, Нелл? Ведь вы давно знакомы. Если бы ты поступила благородно и осчастливила его, он бы мне не надоедал. Вот проклятье! — Сработал ограничитель ленты. Нелл весело засмеялась.

— Выражаешься в стиле Гордона, — заметила она, подражая манере шефа, в чем очень поднаторела. — «Поройся в муке и отыщи несколько лепешек». — Нелл состроила гримасу, так изменив свое лицо, что стала немного похожа на Гордона Гриля.

Но сбить Кэролайн с толку было невозможно.

— Нелл, не уходи от разговора, — укорила она подругу, одновременно разыскивая новую ленту. — Почему ты всегда защищаешь Дэйвида? А может, у тебя с ним что-то было да кончилось и надо сплавить мальчика?

Нелл казалась оскорбленной.

— Вовсе нет! Мы давно отошли от всей этой романтики. По-моему, тебе с ним будет хорошо, вот и все.

— Почему? Потому что мы оба евреи?

— Нет. Просто потому, что вы — мои друзья. Мне нравится сватать, это забавно. И посему приглашаю вас сегодня на обед.

— Ладно, обед — это прекрасно, но боюсь, ты устроишь собственное сватовство, — живо ответила Кэролайн. — А нас с Дэйвидом ожидает обычный обед.

Она посмотрела на часы, висящие над дверью: скоро должна начаться запись дневной программы.

— Мне нужно закончить через пять минут, а ты лучше подумай, с чем поженить орешки.

— Ох, да не волнуйся ты! Для этой недели я уже составила идеальную смесь. — Нелл подхватила коробку с продуктами и направилась к двери.

«Идеальная» — не совсем точное слово, как показала практика. Продюсер требовал, чтобы после записи на студии почетного гостя доставляли домой — сейчас это была актриса, Глория Паркер, плотная женщина в годах. Нелл была поглощена дорогой и не сразу заметила, что ее пассажирка замолкла и побледнела.

— Д-д-думаю, что меня вот-вот с-с-стошнит, — внезапно выдавила Глория. И тут же подтвердила свои слова делом. Нелл, всегда любезная и доброжелательная, не смогла заставить себя улыбаться: мало того, что придется стирать бледно-розовые брюки, но избавиться от тошнотворного запаха в салоне машины не скоро удастся.

— Вот же окно, — возмущенно пробормотала она, выворачивая руль и торопясь подъехать к тротуару, но тут же почувствовала раскаяние. Как ни крути, а продукты выбирала она! Подавляя приступы тошноты, она помогла Глории убрать машину.

— И-извините, — пробормотала расстроенная актриса. — Д-д-должно быть, это от яблок. Похожи на яичницу-болтунью!

Нелл снова взялась за руль, ничего не сказав, хотя знала, что виноваты не яблоки, а море вина, выпитого актрисой после записи. И тут, удивительно кстати, явилась утешительная мысль.

«Так проходит Глория![1] — чуть не вслух произнесла Нелл, призвав чувство юмора. — Боже мой, я становлюсь хуже Гордона Гриля!»

Тэлли Маклин вошел в свою квартиру на первом этаже. Из больших окон открывалась зеленая панорама Гайд-парка. Эти окна поменяли десять лет назад при ремонте и перестройке здания, ранее принадлежавшего иранскому посольству. После того как на телевидении прогремело дело САС, дом под номером 27 по Принцес-Гейт стали обходить стороной. Поэтому когда Тэлли покупал эту квартиру, ее цена оказалась совсем пустячной. Со временем, однако, дом снова сделался чрезвычайно престижным. Тэлли и по натуре, и по профессии был игроком, и обычно покупал оптом любой товар, который позднее надеялся продать с выгодой.

— Джемма? — позвал Тэлли, поставив черный кожаный кейс на столик в холле и ослабив галстук. Он чувствовал себя уставшим и в то же время довольным после тяжелого рабочего дня.

Наградой за труд стала прибыль, выразившаяся пятизначной цифрой, которую Тэлли сегодня заработал.

Услышав его голос, из боковой двери вышла высокая изящная блондинка в голубом шелковом кимоно. Выглядела она надутой.

— Привет, — сказала Джемма равнодушно.

— Ну да, от радости ты прямо лучишься, — заметил Тэлли, подавив порыв броситься ей навстречу. Только не говори, что на обложке «Вог» снова напечатали фото Наоми Кэмпбелл[2].

— Не будь такой занудой, — отрезала Джемма. — К моему настроению «Вог» отношения не имеет. Это все целлюлит[3].

— А это что — новый журнал?

— О Боже, как ты не можешь понять! — Джемма подошла к телевизору и включила его. Она двигалась с грацией хищницы — характерной кошачьей походкой манекенщицы. Однако именно из-за подиума, на котором она проводила почти весь день, у нее были растерты до боли стопы, потому что их всовывали то в очень узкие туфли, то в туфли на очень высоком каблуке.

— На это нет времени, нам нужно быть к восьми у Нелл, — напомнил ей Тэлли.

— Я не поеду. — Джемма упала на мягкую софу, обитую парчой. Обставить эту квартиру Тэлли приглашал дизайнера по интерьеру, и гостиная была просто симфонией желтых тканей, подобранных с большим вкусом, в тон к кремовым стенам и коричневой полировке.

— Черт возьми, но почему?

— Не хочется. — Джемма взяла пульт дистанционного управления и стала переключать с канала на канал. Быстро сменялись звуки музыки и речи, пока не появилось на весь экран улыбающееся лицо Гордона Гриля, в течение получаса соединяющего кулинарную забаву с играми. «Давайте снимем напряжение ситом».

Тэлли все еще стоял посередине комнаты в угрожающей позе, спиной к телевизору. Его светлые волосы спускались до темных бровей, нависавших над блестящими голубыми глазами. Тэлли перевел взгляд на Джемму, которая смотрела мимо него в экран.

— Ты заболела? — спросил он спокойно, хотя сам кипел.

— Нет.

— Тогда поторопись и переоденься. — Тэлли повернулся и развязал галстук до конца.

— Я не вижу ничего страшного в том, что не пообедаю у твоей сестры. Она даже не заметит, если я не приду. Она меня вообще недолюбливает.

— Вздор. Люди не отказываются от приглашения на обед, даже если думают, что не нравятся хозяйке — это глупость из тебя прет.

— Ничего у меня не выпирает… Что ты такое говоришь! — сердито возразила Джемма. — У меня вообще ни жиринки нигде, что бы там ни выдумал Марк Фозергилл.

На лице Тэлли появилось изумленное выражение.

— A-а, я понял, — воскликнул он, садясь рядом с Джеммой. — Так вот о чем идет речь. Марк Фозер-Мучитель сделал язвительное замечание по поводу твоего задка, и ты обиделась. Ну что ж, это славная попка, как мне известно. Почему ты обращаешь внимание на замечание этого попсового модельера?

— Тэлли наклонился и прижался к ее уху, утопив лицо в длинных спутанных волосах. — Невежды вроде него даже не понимают, что женская попка должна быть именно такой. Он чересчур перетрудился, трахая волосатые мужские зады.

На секунду Джемма оживилась.

— Ты так думаешь? — спросила она, сразу же отреагировав на это замечание и отталкивая Тэлли. — Нет, он прав. Я поправилась, да еще этот целлюлит. — Джемма встала, отстраняя его руку: — У меня завтра фотосъемка купальных костюмов. Мне нельзя сегодня вечером есть.

— Боже всемогущий! — взорвался Тэлли, теряя терпение и выпрямляясь. — Как мне все это надоело, Джемма! Разве можно ужиться с женщиной, у которой мысль об обеде связана с приемом витаминной таблетки и с кружкой травяного чая?

Тэлли прошел к двери, ведущей в спальни, и яростно дернул ее.

— И здесь воняет эпилятором. А если берешь мою бритву, то клади ее на место, или я натолку стекла в крем для лица.

— Это не моя вина, — заголосила Джемма, по-рысьи скользнув за ним и обхватив себя руками, как бы защищаясь. — Я манекенщица! Я должна быть худой, а моя кожа — гладкой. Мы не сможем зарабатывать, если позволим себе немного лишнего и прибавим фунт веса.

Расстегивая рубашку, Тэлли повернулся к ней со злорадной усмешкой.

— Некоторые люди вообще ничего не едят, а все равно глупые, — съязвил он.

Нелл пыталась понять, как ей пришло в голову устраивать званый обед в день выпуска программы. Чистка машины после того, как с ней поработала Глория, отняла драгоценное время. Теперь Нелл должна была куски копченого лосося укладывать один к одному на тарелки, вместо того чтобы украсить их листьями укропа. По счастью, телятина, приготовленная в прошлый выходной в соусе из сметаны с фенхелем, разморозилась не свернувшись, а молодая картошка и молодой лук-порей от «Маркса и Спенсера» выглядели очень аппетитно и нуждались только в кипящей воде в нужное время. Десерт Нелл задумала как оригинальную смесь «тысячи листьев» из слоеного печенья, крыжовника и взбитых сливок, но он от ее жестокого обращения с ним превратился в нечто, скорее напоминающее «тысячу комков», а не «тысячу лепестков».

— Все это похоже на убийство в горах! — вздохнула Нелл, борясь со вздувшимся крыжовником. Было почти восемь, а она даже не принарядилась к встрече гостей. Покончив с «тысячью листьев», Нелл побежала из кухни в спальню своей так называемой «садовой квартиры», которая располагалась в полуподвале.

Сделанные с изяществом узоры украшали подушки и сиденья на стульях. С заднего хода квартиры можно было пройти в ухоженный садик. В солнечные июньские вечера вроде этого Нелл могла принимать гостей на свежем воздухе, подавая напитки перед обедом.

— Слава Богу, из одежды выбирать особо нечего, — пробормотала она, снимая хлопчатобумажную блузу и юбку и убирая их на дно шкафа.

Единственное, что подходило — это шелковая рубашка с набивным рисунком из фламинго, которую Нелл прикупила на недавней распродаже в «Монсуне». Не обтягивая фигуру, рубашка скрывала все недостатки верхней части тела. К ней Нелл надела черные сшитые на заказ брюки. Черные туфли без каблука лучше всего подходили для женщины, хлопочущей на кухне перед приемом гостей.

«Мама возмутилась бы ужасно, узнав, что это моя почти единственная нарядная одежда», — подумала Нелл, проводя щеткой по коротким кудрявым волосам. Но ей некогда было анализировать безотчетное чувство вины, возникшее по этому поводу, потому что у входной двери раздался звонок.

— О Боже, я еще не накрасилась, — воскликнула Нелл и поспешила к двери.

Первым пришел сосед Лео Тэрнбалл. Он был художником и работал время от времени в отделе дизайна передач на Би-Би-Си, рисуя декорации и бутафории, что тут же и оплачивалось. Но он мечтал рисовать на стенах. В этот вечер Лео пребывал в приподнятом настроении.

— Я получил заказ! Я получил заказ! — восклицал он, пока Нелл открывала дверь, потом заключил ее в объятия и протанцевал с ней по узкому холлу, ударяя то об одну стену, то об другую, не замечая острых углов, дверных косяков и картин в рамах.

— О-ох, да осторожней! Привет, Лео, ну, прекрати! — кричала девушка, заглушая его радостные возгласы. Когда Нелл высвободилась из объятий Лео, она заработала по меньшей мере четыре синяка. Нелл хотелось их почесать и потереть, но она не могла этого сделать.

— Конечно, я тоже за тебя рада, — уныло добавила Нелл, — но все же успокойся!

Сама Нелл была в состоянии тихой депрессии, и ликование Лео казалось ей неуместным.

Он немного сник.

— Извини, — сказал Лео виновато. Он был высокий, темноволосый и очень красивый. Сейчас Лео был одет в джинсы и голубую рубашку с пятнистым рисунком. Лео никогда не наряжался, и Нелл даже подозревала, что у него нет ничего, кроме поношенных синих джинсов. Часто у Лео вообще не было денег, но когда они появлялись, он становился щедрым, покупая подарки своим друзьям и раздаривая их с веселой улыбкой. Сейчас Лео, улыбаясь, сообщил Нелл о новом заказе.

— Я так рад, так рад. Это произошло именно сегодня, и я должен тебе обо всем рассказать.

Пока он говорил, снова позвонили в дверь.

— Через минуту ты сможешь рассказать поподробнее и не только мне, — заверила его Нелл, направляясь к двери. — Налей себе вина. Оно на кухне, как тебе известно.

Звонившими оказались Тэлли и Джемма.

— Привет, Нелл, — небрежно сказал Тэлли, наклоняясь, чтобы поцеловать ее и передавая ей бутылку. — Надеюсь, тебе понравится. Это новое вино из Австралии.

Тэлли гордился тем, что у него хорошие отношения с поставщиками вин.

Нелл подняла брови, глядя, как брат вошел в холл, опередив Джемму; потом сказала:

— Большое спасибо. Привет, Джемма.

Женщины обменялись щедрыми поцелуями, и Джемма угрюмо проплыла мимо Нелл, войдя вслед за Тэлли в комнату, которая служила и гостиной, и жилой комнатой. Там она намеренно расположилась как можно дальше от Тэлли. Нелл не знала, что Тэлли вынужден был пригрозить Джемме, что выставит ее из своей квартиры, если она не пойдет с ним на обед, но Нелл чувствовала, что в личной жизни брата все далеко не безмятежно. Она пожала плечами. О коротких любовных связях Тэлли было всем известно.

Нелл успела услышать, как Лео еще раз с большим подъемом объявил о своем заказе, и в дверь еще раз позвонили.

— Вновь приветствую тебя, коллега по кулинарии, — весело объявила Кэролайн, просовывая осторожно голову в дверь, прежде чем войти, и нюхая с преувеличенным любопытством воздух. — Здесь не может пахнуть семейным средством после бритья? Только не говори мне, что пришел Глаз-Ватерпас.

Нелл возмутилась.

— Неужели ты думаешь, что я могу подвергнуть тебя такому испытанию после рабочего дня? — запротестовала она. — Я считаю, мы и так наказаны. Привет, Дэйвид, — с теплом в голосе добавила Нелл, обращаясь к полному мужчине с вьющимися темными волосами, стоявшему за Кэролайн и одетому в строгий костюм-тройку. Это и был Дэйвид Гедалла, которого Нелл знала еще со школы, а теперь пыталась подружить с Кэролайн. Однако пока усилия Нелл оставались напрасными.

Давать званые обеды было для Нелл самым большим удовольствием на свете. Ей доставляло наслаждение заботиться о том, как будут выглядеть блюда, радуя глаз и удовлетворяя вкусы самых придирчивых гурманов. Разыскивая различные рецепты, Нелл не считалась ни с какими трудностями, экспериментируя с ингредиентами, пробуя соусы и добавки — точно так же, как большинство женщин примеряют одежду и аксессуары. Радость друзей за столом для нее была важнее, чем ее собственный вид, и Нелл испытывала удовольствие, слушая похвалы, которые обычно ей доставались. Но сейчас, казалось, что-то нарушилось. В конце концов ей стало интересно, не вызвано ли общее дурное настроение вирусом, которым она сама же заразилась, потому что первым пострадало ее настроение.

— Я буду разрисовывать плавательный бассейн Тревору Энтуистлу, — объявил Лео, когда компания собралась вокруг белого металлического стола, заставленного напитками и канапе, накрытого в тени деревьев в садике. Хотя садик был общий и вечерним солнцем наслаждались разные компании людей и гуляющие поодиночке, гости Нелл оставались чужими друг другу.

— Треввер или Уэввер? — интригуя, спросила Кэролайн. — Он сооружает новый бассейн? В такие дни нужно побольше платить астрологам.

— Об этом ничего не знаю, — сознался Лео. — Думаю, у него неплохо идут дела, потому что он купил этот роскошный дом на реке в Брэйе, а теперь пристраивает к нему бассейн. Говорит, что не хочет, чтобы он выглядел как общественный туалет — с кафелем и всем прочим. Поэтому и пригласил меня его разрисовать: дно, стены, потолок и вообще все.

— Что же вы будете рисовать — голых красоток? — циничный вопрос Тэлли был навеян ссорой, которая у него произошла с Джеммой. Он рассердился за то, что она пыталась поставить свои очередные фотосъемки купальной одежды выше званого обеда у сестры. Тэлли считал работу Джеммы недостойной и называл ее «сутенерской возней перед камерой», ради которой не стоило мучиться.

— Это я решу сам, — немного обидевшись, ответил Лео. — Конечно, мне еще нужно будет получить одобрение Тревора, но думаю, что подходящей темой будет природа.

— Что вы имеете в виду — потеки от разбитых яиц? — изумленно спросил Дэйвид. — Как в передачах ТВ?

Лео выглядел оскорбленным.

— Не совсем так, конечно. Я буду рисовать облака, громовые раскаты, молнии, ветер со снегом, град, и, конечно, солнце. Я хочу изобразить все времена года.

— Как у Тернера, — заключила Кэролайн. — Только кисти Тэрнбалла.

— Чтобы посетить этот бассейн, люди будут проделывать долгий путь, — вскричал Лео, выдавая этим манию величия, которая в нем таилась. — Как посещают Сикстинскую капеллу!

— Но это будет всего-навсего баня Энтуистла, — вставил Тэлли. — До некоторой степени то же самое.

— Получше, чем танкер с патокой доверху, — съязвила Джемма, злобно глядя на него. — Весь плавательный бассейн можно этим заштукатурить.

— Я кое-что для вас приготовила, — вмешалась Нелл, нарушая наступившее гнетущее молчание.

Она приготовила маленькие квадратики печенья, покрытого сливочным сыром со шпинатом, крошечные кубики сыра «бри», зажаренные в сухарях, как пончики, и напекла колечек с рыбной начинкой.

Однако никто до них не дотронулся. Только Дэйвид взял одно печенье, виновато кашлянув. Джемма просто покачала головой и начала пить минеральную воду, упорно избегая взгляда Тэлли. Лео был слишком возбужден, чтобы есть. Он размахивал руками, углубившись в дальнейшие описания своих творческих планов, а Тэлли пристально смотрел на Джемму и не заметил предложенного блюда. Кэролайн просто улыбнулась и проговорила:

— Я не должна есть, милая.

«Почему я нервничаю?» — спрашивала Нелл сама себя, уставясь отсутствующим взглядом на Кэролайн. Девушка миниатюрна, как эльф. Ее ноги были настолько худы, что, казалось, их может сломать сильный ветер. «Должно быть, у нее восьмой размер, — подумала Нелл. — Ей диета нужна, как океану вода». Но промолчала и налила себе вина в бокал. Ей вдруг стало все равно, что сама она может быстро опьянеть.

За обедом гости почти ничего не ели. Собрав посуду после первого блюда, Нелл положила в кошачью миску нетронутые куски копченой лососины. Когда к ней приходили гости, Нелл обычно не обращала внимания на кошку Тэтчер, но сегодня она обрадовалась, что у нее есть кошка.

Звучала ария в исполнении Паваротти; телятина была изумительной, но Нелл заметила, что Джемма режет мясо на маленькие кусочки и катает их по тарелке, время от времени неохотно отправляя в рот кусочек порея. Кэролайн упросила положить ей «только самую-самую маленькую порцию», которую так и не съела. Тэлли ел быстро и рассеянно, не испытывая удовольствия от пиши, а Лео размахивал вилкой в оживленной беседе, кое-что отправляя в рот, а кое-что на скатерть или на ковер. Дэйвид оказался самым благодарным гостем и, покончив со своей порцией мяса, попросил добавки, но Нелл знала, что сделал он это только из вежливости. В добавках Дэйвид совсем не нуждался, — он имел избыточный вес, но, по крайней мере, он осознавал, каких трудов стоил Нелл этот обед, и не одобрял такое к ней пренебрежение. «Он добрый», — думала Нелл, поливая соусом вторую порцию мяса. Кэролайн посмотрела на Дэйвида с укором, передавая ему тарелку.

Нелл вдруг осознала, что сама она ест с жадностью, как бы компенсируя всеобщее воздержание, и даже невзирая на то, что потом будет себя за это ругать. С одной стороны, Нелл презирала одержимость страны по поводу диет и веса, а с другой — хотелось и самой в этом участвовать, только бы сохранить стройную фигуру. Как-то неприлично быть круглой там, где весь мир состоит из углов. В то же время Нелл раздражало, что люди могут пренебрежительно отвергать ее еду, приготовленную с таким старанием. «Зачем людей приглашают на обед? — возмущенно думала Нелл. — Только затем, чтобы все они могли усесться за хорошо сервированный стол. А я еще хочу разделить с ними хлеб и вести умную беседу! Они не должны приходить, если не собираются есть».

Видя, что гости ничего не едят, Нелл решила вообще не подавать десерт «тысяча листьев». Если не едят удавшееся блюдо вроде телятины, то неудавшееся и вовсе не стоит подавать. Вместо десерта Нелл принесла сыр с фруктами и графин выдержанного портвейна высшей марки, который, как она заметила, Тэлли опробовал раньше всех.

Неожиданно вечеринка распалась, не дойдя до конца. Первой захотела уйти Джемма в десять тридцать, ссылаясь на фотосъемки ранним утром и прося Нелл «быть великодушной и простить ее». Тэлли ушел вместе с ней с весьма мрачным выражением лица. Кэролайн отказалась от кофе, сказав, что от него она не уснет, потом объявила, что у нее болит голова, умоляя Дэйвида подвезти ее. Нелл удивила эта просьба Кэролайн, но Дэйвид охотно согласился ее выполнить.

К одиннадцати остался один Лео, все еще продолжая рассказывать о своем заказе и о том, сколько он хотел бы на этом заработать. Нелл слушала его несколько минут, наливая свежий кофе и пытаясь понять, почему обед не удался. Ей нравился Лео, особенно после того, как он два года назад рассказал, что он гомосексуалист. Сейчас они обычно делились впечатлениями о разных событиях, и Нелл смирилась с тем, что красивый добродушный Лео притягивает к себе массу поклонников, а она нет. Нелл беспокоилась о его здоровье, в век СПИДа, но ему ни словом не обмолвилась. Беспорядочные связи Лео — это его личное дело, а недоброжелатели всегда найдут о чем посплетничать. Но сегодня бесконечный рассказ Лео о заказе казался Нелл невыносимым.

— Почему никто ничего не ел? — внезапно спросила она, в то время как Лео увлеченно рассказывал о заказе. — Я приготовила обед, налила всем вина, а они говорили только о своих диетах и о том, сколько прибавили в весе.

Лео пришел в замешательство. Как могла смениться тема разговора, когда он размышляет об относительных качествах сияний и кучевых облаков?

— Они — что? — переспросил Лео.

— Ты должен был заметить, — нетерпеливо ответила Нелл. — Даже Дэйвид ел так, будто боялся отравиться, особенно после того как Кэролайн посмотрела на него укоризненным взглядом. — Лео, ты тоже думаешь, что иметь пристрастие к еде плохо?

— Конечно, нет.

— Рубенсу нравились полные женщины, — продолжала Нелл. — А тебе?

Лео пожал плечами.

— Трудно что-то сказать, если ты вообще не интересуешься женщинами.

Нелл невесело засмеялась.

— Ты меня убил. Я решила больше не хлопотать, устраивая обеды. Еда вышла из моды, найду себе другое хобби. Только вот беда — больше мне ничего не удается.

— Знаешь, это зависит от того, как на это посмотреть, — задумчиво сказал Лео. — Тебе нужно заставить других думать, что твои блюда — изысканнейшие деликатесы, но от них никто никогда не располнеет.

Нелл ничего не ответила, но всерьез задумалась над услышанным.

ГЛАВА 2

Было 24 июня — день летнего солнцестояния, когда веселые англичане обычно зажигают костры и прыгают через огонь, чтобы получить магическую энергию до конца года. Погода стояла чудесная, и Лондон заполнили туристы, гуляющие по паркам, бродящие по магазинам и катающиеся на прогулочных катерах по Темзе. Торговцы наркотиками на дискотеках в клубах могли хорошо заработать. Сколько беззаботных людей, молодых и старых, искало впечатлений и удовольствий, а может, и настоящего чуда в конце июня.

В Сити винные бары были до отказа заполнены во время ланча, хотя игристое австралийское вино в меню заменило французское шампанское в качестве марочного напитка. Дэйвид Гедалла, однако, заказал вино настоящее, потому что он и Тэлли праздновали.

— С днем рождения, старина, — а ты и в самом деле постарел, — подшучивал Дэйвид, поднимая бокал. — Каково это — встретиться с полицейскими моложе тебя?

— Сам это узнаешь всего через месяц, — проворчал Тэлли, отпив из своего бокала. — Двадцать девять. Это какой-то водораздел. Как говорится: «слезятся глаза, рука усохла, щеки пожелтели».

— «Поседела борода, укоротились ноги, а брюхо выросло», — закончил Дэйвид. — Это последнее относится все-таки только ко мне. «Генрих IV», часть вторая, верно? Не такие мы и старики, если помним Шекспира со школы. Что ты страдаешь? Ты хорошо зарабатываешь, строен, хорош собой, и тебе еще не стукнуло и тридцати. Покорить мир тебе — все равно что устрицу вскрыть.

Тэлли поморщился.

— Никогда не любил устриц. Противные, вонючие, мокрые, с острыми краями. Я бы омара ел каждый день. В самом деле, думаю, надо разорить отчима ради сегодняшнего вечера. — Он заметно оживился. — Это будет хоть какая-то компенсация за то, что придется выслушивать его бубнеж о компьютерах.

— Обед по случаю дня рождения?

Тэлли кивнул и нахмурился.

— Мать настаивала, а Джемма идти отказалась. На самом деле это даже лучше, потому что они друг друга недолюбливают. Не знаю, долго ли я буду вместе с Джеммой.

— Ты ведь всегда был из тех, «кто любит женщин и бросает их», верно? Не знаю, почему ты позволяешь им к себе вселяться — все равно потом тебе приходится их снова выдворять. Однажды какая-нибудь девушка и с тобой так же поступит. А Нелл собирается приехать?

— Да, конечно. Общий день рождения — это то немногое, что нас сближает.

Дэйвид искоса поглядел на друга.

— Возможно, ты заблуждаешься и вас сближает больше, чем ты думаешь. А как Нелл восприняла то, что ей стукнуло двадцать девять?

Тэлли тряхнул головой.

— Я ее не спрашивал. Наверняка она почти счастлива. Нелл всего-то и надо сбросить несколько стоунов[4], и тогда ей не составит труда выбрать себе пару.

— В этом твоя беда, Тэлли. Думаешь, секс — это главное? — В голосе Дэйвида прозвучало некоторое раздражение.

— Ну, а что, разве не так? По-твоему, миллионная сделка должна заключаться примерно за секунду. Если я стану богатым, то, честно говоря, я хотел бы выбраться отсюда и заняться птицеводством или еще чем-то вроде этого. Правду говорят, что брокерство — это игры для молодых мужчин. Десять лет такой работы отнимают у тебя все силы.

— Ага, значит, есть какая-то компенсация и для нас, неповоротливых страховых работников.

— Ох, Гедалла, ты всегда будешь в костюме в тонкую полоску. Даже катаясь в инвалидном кресле с шофером, когда тебе стукнет девяносто.

— А есть некий признак богатой шишки?

— Может быть. Я ведь не спускаю слезящихся глаз с Персидского залива и с доллара.

— Звучит как отличное сочетание.

— Масло и уксус — и побольше масла![5]

Для любого человека двадцатидевятилетие — это определенный рубеж. Неудавшийся обед еще больше усилил депрессию Нелл. Казалось, развалилось все. В студии она не смогла усмирить особенно знаменитого и темпераментного шеф-повара, который разъярился на записи. Из-за одного шутливого замечания Гордона Гриля. Запись оказалась негодной, и на следующую неделю пришлось приглашать других участников состязания. Продюсер был очень недоволен, Гордон Гриль обижен, а Нелл уныло доедала авокадо, взбитые сливки и обожаемые ею фрукты, из тех, что набрала для викторины. После всего этого Нелл хотелось только добраться до дому, уютно устроиться с хорошей книжкой и с коробкой шоколадных конфет на диване, но она должна была отобедать с родителями.

— Вы оба, как пасмурное ирландское лето, — недовольно заметила вечером их мачеха, поглядывая то на одного, то на другого хмурого близнеца, пока отец наливал шампанское.

Айэн Маклин женился на Сайнед О’Брайен, когда она была на пятом месяце беременности, через две недели после развода с первой женой, Дональдой, матерью двойняшек. Тэлли и Нелл забрали из разных школ-интернатов, чтобы они присутствовали на свадьбе. Им не говорили о ребенке, и в свои двенадцать лет они были слишком ненаблюдательны, чтобы заметить животик, обсужденный всеми и каждым, у двадцатидвухлетней невесты. Появление сводной сестры через четыре месяца не изменило отношения детей к Сайнед, к которой они относились скорее как к старшей сестре, а не как к злой мачехе.

— Спиртное их сейчас развеселит, — весело сказал отец. Сам он шампанского не пил, предпочитая виски либо собственного производства, либо покупное. Айэн Маклин был крепкий шотландец лет шестидесяти и, как он говаривал, повторяя за Мюриел Спарк, «в расцвете своих лет». Он поднял высокий стакан: — С днем рождения!

— С днем рождения! — как эхо прозвучал еще более сильный высокий голос: его мать, Кирсти Маклин, приехавшая в гости из Глазго, была невысокой восьмидесятилетней дамой, с густыми вьющимися волосами и пухлым телом. Взглянув на бабулю Кирсти, Нелл представила, как будет выглядеть через пятьдесят лет она сама, если столько протянет.

— Шампанское — дрянь! — громко сказала девушка-подросток с рыжими, как огонь, волосами, в синих джинсах и мешковидной красной рубашке с напечатанным словом «OINK». Она подлила себе еще и выпила залпом, как будто боялась, что жидкость испарится.

— Будь осторожней, Наэм, а то у тебя начнется икота, — мягко предупредила Сайнед. Это семнадцатилетнее создание было причиной ее брака: нечаянная беременность заставила ее уйти с любимой работы — Сайнед была стюардессой. А теперь Наэм стала причиной частых волнений матери.

— Удача — это прекрасно, должно быть, — пробормотала девушка, плюхнувшись на диван рядом с Тэлли и пролив ему на брюки шампанское. Наэм принялась отряхивать его, улыбаясь: — Извини, но это ведь не краска. Боже мой, как чудесно стать двадцатидевятилетним. Можешь делать что захочешь, а не то, что хотят другие. Мне не разрешают ходить даже в «Тайм Кэпсюл», потому что еще не начались школьные каникулы! И неважно, что экзамены позади, — Нелл глянула на мать, и та передернулась, словно увидела что-то ужасное.

— А что такое «Тайм Кэпсюл»? — поинтересовался Тэлли, с грустью ощущая, что его брюки промокли.

— Невежество, какое невежество! — насмешливо вскричала Наэм. — Это самое опасное тусовочное место в городе, вот и все.

— Наэм! — в один голос воскликнули Кирсти и Сайнед.

— Я возьму вас туда отпраздновать день рождения, если мне разрешат, — с мрачным видом протянула девушка. — В «Тайм Кэпсюл» классная музыка и потрясающее освещение.

Она опрокинула одним махом остаток шампанского в рот и вопросительно посмотрела на отца, подняв бокал. Айэн Маклин делал вид, что не замечает этого.

— Очень весомо звучит, — усмехнулся Тэлли, — но все впереди. Думаю, пока я туда не попаду, меня не должны считать взрослым.

— Ну да, если ты взрослый, они тебя не запишут, — возразила Наэм. — Это классный аттракцион.

Нелл с сочувствием улыбнулась Сайнед. «Тайм Кэпсюл» была дискотекой, известной тем, что там свободно распространяли наркотики. Ее посещала молодежь лет двадцати, а Наэм заявила, что туда ходят ее друзья. Когда Сайнед запретила дочери ходить на дискотеку, семнадцатилетняя Наэм сказала, что ее начнут высмеивать ровесники как слюнявого младенца в мокрых трусиках, который не покидает материнских колен. Но Нелл подозревала, что, несмотря на запрет родителей, Наэм будет ходить в «Тайм Кэпсюл» по крайней мере раз в неделю:

Сайнед улыбнулась в ответ.

— Вы что же, не собираетесь смотреть подарки? — спросила она, передвигая по стеклянной поверхности кофейного столика несколько пакетов в яркой обертке. Семья Маклинов жила в доме с террасами на улице Голливуд-Гарденс, отходящей от Рулгэм-роуд, небольшой тихой улице, красиво обсаженной вишневыми деревьями. Квартиру, расположенную на четвертом этаже, меблировала фирма Осборна и Литтла; здесь висело несколько широких асимметричных полотен Энтони Грина, изображающих сцены семейной жизни. Сайнед они нравились потому что, как она говорила, на них изображались сцены из ее собственной жизни. Когда Маклины поселились здесь пять лет назад, во времена изобилия, вскоре после того как Айэн открыл свою золотую жилу предпринимателя по производству виски в Индии, дом сиял чистотой. Теперь на всем здесь лежала печать заброшенности.

— С днем рождения, Тэлли и Нелл. — Мальчик с лицом ангела, аккуратно причесанный, одетый в темно-серые брюки и блейзер — форму начальной школы, — вошел в комнату и спросил улыбаясь: — Можно мне выпить шампанского?

— Конечно, нельзя, — отрезала Наэм.

— Конечно, можно, — разрешила Сайнед, беря бутылку.

— Благодарю тебя, Найниэн, — ответили в один голос Тэлли и Нелл, принимая поздравительные открытки, которые мальчик подал виновникам торжества.

— Противный мальчишка, — пробормотала Наэм брату. Сама она не подумала ни об открытках, ни о подарках. Наэм находилась в состоянии постоянной вражды с Найниэном. Он обладал всеми качествами, которых не было у нее. Найниэна считали добросовестным, воспитанным, талантливым мальчиком. Хорист из Вестминстерского Кафедрального собора, он только что вернулся домой после занятий в хоре, которые посещал днём. Наэм, злорадствуя, предвкушала, что приближается день, когда у брата станет ломаться голос.

Прочитав открытки, именинники набросились на подарки. Кирсти привезла каждому по бутылке чистого солодового виски.

— Надеюсь, он вам понравится. Это «Талискер», изготовленный на спиртовом заводе в Скайе, — объяснила им Кирсти. — Не посрамит остров Талиску, где я выросла. И знаете, он появляется на рынке иногда.

Из дорожной сумки у кресла она достала номер «Скотиш Филд». На разделе «Поместья для продажи» лежала закладка. Пока еще никто не успел заинтересоваться журналом. Найниэн взял его у бабушки стал читать.

Тэлли распаковал второй пакет и выпрямился, приложив к груди шелковую, цвета морской волны, рубашку от «Армани».

— Вот это да. Посмотрите, как мне идет! — радостно произнес он и, наклонясь, поцеловал Сайнед. — Большое спасибо. Благодарю, папа.

Тэлли улыбнулся отцу, которого хватил бы удар, если бы он узнал, сколько заплатила за рубашку Сайнед. Айэн полагал, что предметы одежды должны стоить не больше 20 фунтов, за исключением килта Маклинов — этой юбке в клетку позволялось достичь в цене сотни фунтов. Однако стоимость еды и выпивки мало интересовала Айэна.

— Бабушка, Талиска выглядит сказочным местом, — заметил Найниэн, оторвавшись от журнала. — Ты на самом деле там жила в молодости?

Кирсти Маклин кивнула.

— Жила, пока мне не исполнилось восемнадцать и я не вышла замуж за твоего деда.

— Две сотни акров природных лугов и лесов, с белыми песчаными пляжами и частной пристанью, — прочитал внук. — Он, должно быть, удивительно красивый. А много там разных животных?

Найниэн обожал животных, у него в спальне жили несколько мелких грызунов — еще одна причина для трений с Наэм, которая постоянно говорила, что они пробираются к ней в комнату.

— Сотни, — заверила его Кирсти. — Барсуки, олени, тюлени и выдры. Это рай, окруженный серебряной водой.

— Подхалим, — пробормотала брату Наэм. — Льстивая дрянь.

Спрятавшись за журнал, чтобы не видела мать. Найниэн показал сестре два пальца — именно так, как это делают хористы.

С некоторым сомнением Сайнед смотрела на Нелл, которая открывала второй пакет. В нем была пара леггинсов с лайкрой цвета электрик с рисунком из золотых цепей, ключей и висячих замков. Нелл достала леггинсы из пакета, вызвав у присутствующих радостный крик.

— Не знаю, какой они фирмы, — быстро сказала Сайнед. — Но надеюсь, тебе они понравятся. Я сомневалась насчет размера, но ведь лайкра растягивается, верно?

Сама Сайнед надела под шелковую зеленую блузку колготки желто-зеленого цвета. У нее были красивые ноги, а свободная рубашка скрывала слегка округлившиеся формы.

Нелл смотрела на леггинсы и пыталась представить свои полные ноги, обтянутые цепями и замками с дужками.

— От устриц совсем не поправляются, а в «Бентли» такая английская атмосфера! — разливалась по телефону Дональда. Сидя за ресторанным столиком, покрытым белоснежной скатертью, мать двойняшек была безукоризненно причесана, стройна и элегантна в красном шелковом платье. Ее второй муж, Гэл Доукси, сидел напротив, одетый в нарядный шерстяной костюм серого цвета от Сэйвил Рау, который был ему к лицу.

Семья Доукси всегда обедала в половине девятого.

— Это английское время обеда, — изрек Гэл, растягивая слова, как иностранец с той стороны Атлантики. С тех пор как он женился на Дональде, Гэл пытался избавиться от американского акцента, но теперь он сильно гнусавил, и Тэлли говорил, что у Гэла «полон рот картофельного пюре». Гэл любил все английское, и Дональда не могла признаться ему, что она родилась в Эдинбурге. Она оправдывала себя тем, что все равно американцы считают Шотландию так или иначе частью Англии!

— Как поживает Джемма? — спросил Гэл. — Очень жаль, что она не смогла прийти.

— Работает, — соврал Тэлли, вспоминая категоричный отказ Джеммы обедать с его «ужасной» матерью и отчимом.

— Я отпраздную с тобой, когда ты вернешься домой, — пообещала она, успокаивающе шепча на ухо, — в чем мать родила, естественно…

Официант поставил перед Тэлли запеченного омара, и он вспомнил длинные стройные ноги Джеммы, ее нежную влажную коралловую плоть. Тэлли начал с наслаждением поглощать искусно приготовленное блюдо.

Дональда уплетала устрицы одну за другой.

— Я обожаю устриц, — живо заметила она, подцепив длинными накрашенными ногтями зернышко лимона. — На самом деле можно заметить, как они вздрагивают, когда капает сок!

От отвращения Нелл жевала быстро-быстро, как голодный щенок. Она уже доедала свое блюдо, когда Гэл расправлялся со вторым омаром.

— Не ешь так быстро, Нелл, — укоризненно заметила мать, вылизывая бледную перламутровую внутренность очередной устрицы.

«Она похожа на кошку у блюдца со сливками», — подумала Нелл, хотя знала, что Дональда терпеть не может сливки.

— У меня осталась эта привычка от школы-интерната, — сказала она задиристо. — Когда ешь быстро, не чувствуешь вкуса еды.

— Но эта еда деликатесная, — возразила Дональда.

— И врач по питанию в клубе здоровья, куда я хожу, говорит: «Скорость дает полноту, а замедление даст похудание».

— Это хороший клуб, — прокомментировал Гэл, расправляясь с еще одним ракообразным. Салфетка была заботливо заткнута за воротник, чтобы не испачкать галстук от «Пьера Кардена». — Это на Беркли-Скьюа.

— На Беркли-Скьюа худеют все, кто пожелает, — тихо промурлыкал Тэлли, вращая на столе банку с пряностями. — Я туда обычно хожу в бар с сандвичами. Там отличные круассаны[6] с бананом.

— Круассаны? — изумленно воскликнула Дональда. — И бананы? Только ты можешь такое есть и не толстеть, Тэлли. Наверное, у тебя талия ни на дюйм не увеличилась с тех пор, как тебе исполнилось шестнадцать. Это положительно возмущает. — И в ее голосе, без сомнения, прозвучала гордость.

Нелл догадывалась, о чем думает мать: «Он весь в меня!» «Почему все говорят только о диете и весе? — спрашивала она себя в отчаянии, разрезая очередную булочку и щедро намазывая ее маслом. — Почему мать с отчимом не интересуются моей программой или делами Тэлли? Почему не расскажут нам о том, как провели праздники на Бермудах? Ни о чем, кроме грехов желудка!»

— У англичан только один недостаток, — громко заметил Гэл. — Их привычка есть. Все эти ланчи, связанные с бизнесом. Неудивительно, что среди пожилых нет деловых людей. Те, кто в возрасте, уже не способны работать. — Это критическое замечание так поразило его самого, что он сильно нажал на щипцы и при этом рассыпал по белой скатерти аккуратно сложенную кучку скорлупы, которая лежала теперь на столе, как красное конфетти. Тэлли пальцем выудил кусочек из бокала с вином, пробормотав что-то о контузии раковиной. Подбежала официантка с маленькой серебряной щеткой и совочком и принялась убирать.

Дональда согласилась с последним замечанием мужа.

— Ты прав, дорогой! Даже уезжая на уик-энд в загородные отели, они там только едят и пьют, а в фирме «Эппл» действительно беспокоятся о здоровье сотрудников. Вы знаете, что Гэл придумал тесты на дыхание? Каждого работника компании могут протестировать на работе. Правда, это замечательно?

Гэл был президентом британского отделения крупной американской компьютерной фирмы.

— На Треднидл-стрит это бы прошло не так гладко, — заметил Тэлли. — И что будет, если они попадутся? Их лишат лицензии?

— Им сделают предупреждение, — серьезно объяснил Гэл. — Спиртное недопустимо на работе. Тем более, если работа связана с компьютерами. — Он повернулся и кивнул официанту, подающему вино. — Конечно, рюмку-другую вина вечером можно пропустить, — добродушно добавил Гэл. — Особенно в праздники.

Он поднял бокал на длинной ножке, чтобы полюбоваться прозрачной жидкостью, которую налил официант.

— Я очень рад, что не работаю в корпорации «Эппл», — прошептал Тэлли, наклоняясь к Нелл, чтобы поднять с пола салфетку. — Меня бы сразу подловили.

Нелл усмехнулась. Хоть Тэлли на ее стороне. Никогда он не говорит о диетах и не защищает воздержание от спиртного ни под каким видом, и он строен на зависть. Как жаль, что Нелл не унаследовала стройную фигуру матери, а пошла в отца, который был коренастый и полный. «Мужчину полнота украшает, а женщину приводит в уныние», — вздохнула Нелл про себя.

— Ты потом не сможешь проводить меня домой? — вдруг спросила она у брата. — Я не на машине, а кроме того, я бы хотела с тобой поговорить кое о чем.

Тэлли удивленно посмотрел на сестру. В последнее время они мало общались — только обменивались любезностями или поддерживали разговор в гостях.

— Но если только на Брук-Грин меня протестируют на спиртное, я свалю вину на тебя, — сказал он, но эту реплику Нелл приняла за знак согласия.

— В этом году мы не купили подарков на день рождения, — объявила Дональда, пока официант собирал тарелки. — По крайней мере — никаких красивых пакетов. Мы решили подарить вам вместо вещей путевки на отдых — что намного приятнее.

Дональда вынула два конверта из вечерней сумочки из золотого ламэ и многозначительно посмотрела на Нелл.

— Для тебя Нелл, «Чэмпнис». Я знаю, что ты возражать не будешь. Ты, дорогая, располнела излишне. — Она протянула дочери толстый конверт, а тощий — Тэлли. — А для тебя, Тэлли, «Британские авиалинии». Не знали, куда ты захочешь полететь, тебе самому решать, какой выбрать маршрут.

— Отличная идея, — сказал Тэлли, с нетерпением разрывая конверт и доставая содержимое. — Благодарю, мама. Спасибо, Гэл.

Его благодарный поцелуй отвлек внимание матери от дочери. Нелл, не веря своим глазам, смотрела на хрустящий конверт кремового цвета с выдавленными красными буквами и чувствовала, что глаза наполнились слезами, слезами унижения. Путевка на отдых на оздоровительной ферме! И это от матери, которая, кажется, искренне не догадывается, какую боль причинила этим подарком. Нелл вслепую открыла свою сумку, стоявшую у ее ног на полу, и сунула туда нераспечатанный конверт. Пока Нелл это делала, она могла справиться со слезами и заставить себя улыбаться.

— Благодарю, мамочка, — сказала Нелл, наклоняясь, чтобы поцеловать мать. — Огромное спасибо.

— Я очень люблю ездить на оздоровительные фермы, — громко сообщил всем Гэл. — Вы оттуда приедете помолодевшей на десять лет.

— И, надеюсь, на десять фунтов похудевшей, — добавила Дональда так же громко. — Ну, не чудесно ли это, Нелл?

— Бедная девушка считает, что придерживаться диеты очень тяжело, — сообщила она всем посетителям ресторана, говоря это, по-видимому, своему мужу. — Небольшой толчок для начала — это фантастическая помощь.

Нелл еле сдерживала свое негодование. Ее затошнило. Желудок сильно сжало, но она знала, что сдержится. Она должна все стерпеть и выглядеть довольной.

— Да, фантастическая! — чуть слышно произнесла Нелл.

После обеда, проезжая по Пикадилли, Нелл заметила, и не в первый раз, как длинные ноги Тэлли исчезают в темноте, в тени под приборной доской «БМВ». Ноги в прекрасно сшитых темно-синих брюках, которые он надевал к модной куртке из жатого льна цвета беж, казались Нелл очень длинными. Даже когда Тэлли склонялся над рулем машины, на его животе не образовывалось складок. Руки брата, умело управлявшие рулем, были загорелыми, с длинными ухоженными пальцами. Пока Нелл терзала собственные бледно-розовые толстые пальцы, она должна была спуститься по сиденью вперед, чтобы упереться в пол ногами — намного короче, чем у прекрасно сложенного Тэлли. Из окон машины Нелл видела пары элегантно одетых театралов, возвращающихся в гостиницы. Смеющиеся, отобедавшие люди выходили из «Пиццы» в парке, из «Кафе тяжелого рока», подталкивая и зовя друг друга, гибкие и ловкие, в свободных рубашках и обтягивающих джинсах. Казалось, они из другого мира, который Нелл недоступен, — и не только из-за скорости движения и тонированных стекол.

— О чем ты хотела поговорить? — спросил Тэлли, поворачивая руль, чтобы свернуть на Пикадилли. Слева, когда они пересекали перекресток Найтсбриджа и выезжали на Кенсингтон-Гор, засверкали ярмарочные огни Гэрродса. Неожиданно Нелл очень живо вспомнила, как однажды встретила здесь известную поп-звезду, с несчастным видом бродившую по отделам, торгующим едой. Она была одета в объемный кафтан какой-то народности и беспрерывно прихлебывала из картонки свежевыжатый апельсиновый сок, крепко сжимая картонку в пухлом кулаке. Это было незадолго до того, как певица умерла. От чего? Сколько ей было лет?

Сделав усилие над собой, Нелл вернулась к настоящему.

— О том, что стукнуло двадцать девять, — ответила она. — Я хочу, чтобы ты задержался у меня ненадолго. У меня есть хорошее бренди.

Тэлли кивнул и нахмурился. Он думал о Джемме. На самом ли деле она ждет его, чтобы преподнести подарок на день рождения — свое прекрасное, ароматное и гладкое тело? Тэлли представил, как Джемма, обнаженная, лежит на их кровати королевского размера, но почему-то не почувствовал вожделения. Тело Джеммы доступно всегда, а поговорить с сестрой тет-а-тет ему удавалось все реже и реже, поэтому Тэлли даже обрадовался представившейся возможности провести остаток вечера с Нелл.

Улицы с домами за «Олимпией» были пустые и тихие, хотя свет горел почти во всех окнах. Единственным напоминанием об обеде Нелл служили подвядшие лилии, сейчас источавшие сильный аромат. Обеденный стол был придвинут к стене, на нем стояла швейная машинка, которая потонула в море разноцветных кусочков ткани, — доказательство изготовления новой лоскутной работы. Нелл показала на столик рядом с диваном, покрытым плотной хлопчатобумажной тканью. На нем стоял поднос с несколькими бутылками и бокалами.

— Налей себе арманьяк, — сказала Нелл, — а я приготовлю кофе.

Когда они, довольно неловко, уселись на одном конце дивана, покачивая бокалы с бренди и глядя на пар, поднимающийся из красивых фарфоровых чашек с черным кофе, Нелл спросила:

— Куда ты хотел бы полететь в отпуск?

Тэлли сделал большой глоток арманьяка, поставил бокал и, вынув конверт из внутреннего кармана, достал тонкий проспект «Британских авиалиний» и открыл его.

— Точно не знаю, — сказал он. — Это на две сотни фунтов. Для полета в Париж на двоих маловато. Мама не оставляет надежду! Никогда ей не нравилась Джемма. Что ж, думаю, что это взаимно.

— Ты не хотел бы отдохнуть вдвоем в Глазго? — Нелл сказала это с напором, решительно, будто долго это обдумывала. — На это достаточно.

Тэлли посмотрел на нее ошеломленно.

— Глазго? — повторил он. — Да зачем же мне туда ехать? Жители Глазго думают, что «Глазго живет», и начнут досаждать нам ужасными разглагольствованиями о Боге и звездах, но, боюсь, это меня не убеждает.

— Ох, Тэлли, неужели ты не хочешь побывать в городском театре, покататься на трамвае — да мало ли что еще? Сейчас Глазго уже не провинциальный городишко.

— О’кей, дарю тебе все это. — Тэлли вопросительно выгнул бровь. — Но я не ценитель культуры. Назови мне хоть одну причину, по которой именно я должен посетить Глазго? Только не говори о возвращении к своим корням.

— Такое может сказать бабушка Кирсти, — лукаво усмехнулась Нелл, — а я только шепну: ячменные лепешки татти.

Тэлли поднял руку, покорно сдаваясь, и засмеялся. Выражение его лица стало естественным, и он сразу помолодел на несколько лет.

— О’кей, лепешки татти — очень веская причина. В самом деле я могу съесть целую кучу лепешек, жаренных с беконом. Все эти креветки и листья салата не могут насытить мой желудок.

— Но ты только что устроил омарам термидор, — возразила Нелл. — Страшно даже подумать, сколько они стоили.

— Да, я обожаю, омары, — испытывая наслаждение, произнес Тэлли. — Хорошо, что Большой Гел не отделался треской и чипсами. Я заметил, что ты себя тоже не ограничивала, — закончил он ехидно. — Особенно в булочках.

Нелл вспыхнула.

— Я их ела, чтобы досадить маме.

На ее круглом разрумянившемся лице выразилась обида.

— С ее стороны зверство — посылать меня в Чэмпнис. Смешно рассказывать всему свету: «Бедная девочка считает, что сидеть на диете тяжело!»

Ее подражание материнскому голосу было настолько точным, что Тэлли рассмеялся.

— Не хихикай, — остановила его Нелл. — Вот у тебя все отлично. Ты просто чертовски строен. — Она глотнула как следует бренди и передернула плечами.

Стало тихо. Детьми Нелл и Тэлли мало были вместе, потому что их отправили в разные школы, а потом, подростками, они учились в разных школах-интернатах. И у них не было той органичной близости, какая должна была бы быть между двойняшками.

Тэлли смотрел на сестру, с удивлением отмечая про себя, что ее он понимает лучше, чем Джемму.

— А что ты имела в виду, когда спросила в машине, каково это, когда стукнет двадцать девять? — наконец спросил Тэлли.

Нелл ответила быстро, и с такой горячностью, которая его поразила:

— Это очень солидный возраст, ты так разве не думаешь? К двадцати девяти уже следует чего-то добиться в жизни. Я хотела спросить: то, где ты сейчас, — это то место, где ты хотел бы быть? И стал ли ты тем, кем мечтал стать?

Нелл ожидала, что ее брат опять скептически засмеется и потребует объяснить, почему для этого пустого разговора она затащила его сюда среди ночи, но, к ее удивлению, Тэлли не засмеялся. Вместо этого он задумался на несколько секунд над ее вопросом. Потом заговорил, и его ответ удивил Нелл.

— Я думаю, ты так говоришь потому, что недовольна собой. И я чувствую то же самое.

— Хочешь сказать, что я тебе тоже не нравлюсь?

— Нет, глупенькая. Я недоволен собой.

Нелл недоверчиво хмыкнула:

— Это просто нелепо! Ведь в тебе воплотилось все, о чем я мечтаю: ты стройный, обаятельный, умный мужчина, — намного интереснее меня. — Она поставила рюмку и прижала колени к груди. Раскритиковав себя, Нелл порозовела от смущения..

— Но ты добрая, гостеприимная и щедрая. У тебя есть настоящие друзья. А я — циничный, агрессивный, грубый и, видимо, вообще неспособен к человеческим нормальным отношениям, особенно с женщиной. Боже мой, Нелл, даже разговаривая с тобой, я стараюсь доказать свою мужественность! Я лишен добросердечия. Я думаю только о том, как достать деньги и на что их потратить. Неужели этому можно позавидовать?

Склонив голову набок и положив подбородок на колени, Нелл напоминала нахохлившегося воробья.

— В наш век молодых профессионалов многие посчитали бы это вершиной своих достижений, — возразила она. — Быть богатым, красивым, стройным престижно, а иначе почему же все этого хотят?

— Хотят этого? — переспросил Тэлли. — Но я не так богат. У меня просто есть золотые украшения и солидный счет в банке.

— У тебя автомобиль «БМВ», часы Патека Филиппе и профиль Мела Гибсона, — заметила Нелл. — Мне это кажется неплохим «ярлыком»[7].

— Ха-ха, сегодня день каламбуров, — натянуто улыбнулся Тэлли и сделал хороший глоток бренди. Собственное имя его раздражало. Это была короткая форма имени Талейран. — «Господи, какое ужасное имя. Зачем меня так назвали? Намного лучше — Нелл», — думал Тэлли. Однако многие считали, что имя «Тэлли» подходит ему — нравится это Тэлли или нет. Длинная прядь светлых волос упала на один глаз, делая его похожим на взъерошенного растерянного мальчика. Скорбное выражение лица усиливало это впечатление.

— Я могу заколачивать большие деньги, но характер у меня ужасный, — мрачно произнес он. — Думаю, исчезни я с лица земли сегодня вечером, ни один человек этого не заметил бы.

— Ради Бога, Тэлли! — Нелл была удивлена своим внезапным приступом жалости к брату. — А как же Джемма?

Тэлли так стукнул бокалом, что Нелл вздрогнула, про себя поблагодарив Уотерфорда за такой прочный хрусталь.

— Мы с Джеммой не Ромео и Джульетта. Иначе говоря, в мире, который нравится мне, Джемме нет места, — резко пояснил он. — Хотя это все, что у меня есть. А мечтаю я об ангеле с глазами Бемби и с хорошим аппетитом, который заполнит холодильник пивом и маслом, а не соком и деревенским сыром!

Нелл наморщила лоб.

— Всегда говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок — но ведь ни один мужчина не хочет, чтобы у женщины он был, верно?

— А я хочу, — ответил Тэлли. — Я хочу подружку с добрым сердцем и с желудком гурмана, и мне хочется, чтобы ее любимым блюдом был я. — Внезапно он представил обнаженную Джемму, грызущую морковку. — И я не хочу, чтобы меня любили только за модную одежду и солидный счет в банке.

Нелл пристально смотрела на Тэлли. Как можно так мало знать о своем родном брате? Он намного больше похож на нее, чем она полагала!

— Давай подумаем — почему, — вдруг сказала Нелл.

— Почему — что? — спросил Тэлли озадаченно.

— Почему нам это нравится. Это, должно быть, связано с нашим происхождением. Наверное, мы больше шотландцы, чем нам кажется. Возможно, это из-за бабули Кирсти. Помнишь, она говорила об объявлениях в «Скотиш Филд»? — Нелл наклонилась, чтобы поднять сумку с пола, и вынула из нее сложенный лист газеты. — Это здесь. Я оторвала, пока никто не видел. — Она протянула отрывок Тэлли.

Развернув газету, он увидел цветное фото большого серого замка на фоне зеленых лужаек и голубой воды, блещущей сквозь деревья и цветущие рододендроны. Над фотографией черными буквами было напечатано название известного агентства по продаже недвижимости: «Продается остров из-за тяжелой семейной утраты».

Прочитав это вслух, Тэлли заметил:

— Что они хотят сказать — что, владея им, инфаркт заработаешь?

— Конечно, нет! Ох, не знаю, — воскликнула Нелл, выхватывая у него отрывок газеты. — Я просто подумала, что, может быть, это тебя заинтересует, вот и все.

— Что — купить остров, где жила бабушка? В дебрях дикой Шотландии? Ты шутишь?

Нелл спрятала газетный отрывок обратно в сумку. Она чувствовала, что Тэлли смотрит на нее, его взгляд раздражал Нелл, но она не хотела встречаться с братом взглядом и сидела отвернувшись.

— Да, конечно, пошутила, — пробормотала Нелл, зная, что это ложь. Она вовсе не шутила: никогда в жизни она не была так серьезна. Число «двадцать девять» ужаснуло ее, подвигнув на решительные действия.

— Мы и не должны его покупать, — продолжала она гнуть свое. — Просто поедем и посмотрим, вот и все. Посмотрим, где наши корни. Мы достигли того возраста, когда хочется их обрести.

Долгое молчание Тэлли причиняло ей боль. Наконец он заговорил, мрачно нахмурившись, как будто делал какое-то великое открытие.

— Я всегда считал, что нас с тобой, кроме дня рождения, ничего не объединяет, — сказал Тэлли, — и, возможно, ошибался. — Хорошо, давай слетаем в Шотландию.

Он снова вынул из кармана свой билет, помахал им, как веером, перед лицом Нелл. Она посмотрела на брата, широко улыбнувшись.

— На самом деле? — недоверчиво спросила Нелл. — Великолепно! Я уверена — не могли же назвать остров «Талиска» ни с того ни с сего.

— Что за бредовая идея, — вскричала Сайнед, когда Нелл рассказала ей об их плане. — Это же сумасшествие!

Нелл воззрилась на мачеху. Едва ли Сайнед годилась на роль осмотрительного человека.

— Какую назначили цену? — Зеленые глаза мачехи смотрели с любопытством.

— Просят триста пятьдесят тысяч, — ответила Нелл. — Довольно дешево, если сравнивать цены на дом в Голливуд-Гарденс.

— Наш дом стоил дешевле, — возразила Сайнед.

— Кроме того до Талиски долго добираться. Что ты об этом думаешь? — Она перелистывала каталог «Некст» и передала Нелл посмотреть открытую страницу. На ней были фото моделей, одетых в кожаную сбрую, юбки и узкие брюки, вверху бочонком, с поясами с огромными пряжками.

— Для земляных работ отлично, — заметила Нелл.

— Но мы все-таки полетим в Шотландию.

Сайнед записала что-то на бланке, лежащем на столе рядом с ней.

— Я закажу эту юбку. Она отлично подходит к новому жакету от «Бигглса». Бабушка Кирсти говорит — один взгляд и погибла.

Нелл хихикнула:

— Забеременеешь?

— Влюбишься, — пояснила Кирсти Маклин, входя в гостиную, где они сидели. Она была перестроена из кухни и занимала почти половину этажа в задней части дома. — С первого взгляда — вот увидишь. Когда вы поедете?

На подоконнике Кирсти разложила пучок колючих черенков. Всякий раз, когда старая дама приезжала погостить, Сайнед жаловалась, что она привозит очень много вьющихся роз, а потом развешивает стебли на всех свободных стенах и на решетке в маленьком садике. Сама Кирсти упрямо называла это «капелькой безрассудства».

— В конце недели, при первой же возможности. Тэлли говорит, что не может брать рабочие дни, и я тоже, пока программа готовится.

— Мне нравится твоя передача, — сказала Кирсти. — Особенно, понравилась последняя, где был шеф-повар, этот молодой шотландец — как же его звали? Кажется, Калюм.

— Калюм Стрэчен. Он был ужасно несдержан, бабуля. Даже перед записью, когда только устанавливали звук, он взорвался, потому что режиссер спросил у него, что входит в хаггис[8]. Кажется, Стрэчен решил, что его проверяют, так что режиссер еле жив остался!

— Может, у него не было ингредиентов, — глубокомысленно с заметным акцентом заметила Кирсти. — Его делают немногие.

Будучи всю жизнь членом Шотландской национальной партии, Кирсти, когда приезжала в Лондон, культивировала свой акцент. Нелл подозревала, что бабушка делает это из упрямства.

— А если они его и приготовят, то есть его наверняка не будут, — прокомментировала Сайнед.

— Не могу представить, чтобы кто-то ел такое блюдо.

— Это от того, что ты ирландская язычница, — отрезала Кирсти. Этой словесной перепалкой с невесткой она очень наслаждалась.

— А мне оно даже понравилось, — добавила Нелл, вспоминая остроумного молодого человека, которому удалось во время записи передачи несколько раз даже подавить усмешку на лице Гордона Гриля. Потом, когда передача прошла, она подчеркнула его имя в свой книжке контактов. Всякий, кто поставил на место Глаз-Ватерпас, определенно заслуживал второго приглашения на программу.

— Ты же не собираешься бросить программу, Нелл? — спросила Сайнед с неподдельным интересом. — Ведь это хорошая работа. Когда я говорю приятелям, что ты участвуешь в передаче «Горячий Гриль», они тебе завидуют.

«Попробовали бы они сами», — подумала Нелл.

— Нет, я не собираюсь бросать работу, — ответила она, подмигнув бабушке. — Мы просто покопаемся в наших корнях.

Кирсти Маклин смотрела на Нелл не моргая. Вьющиеся седые волосы обрамляли ее ангельское лицо, как нимб, голубые глаза глядели загадочно.

— Ты не знаешь Талиску так, как знаю ее я, — произнесла она.

ГЛАВА 3

Если вы посмотрите на географическую карту, то увидите, что Шотландия расположена в северной части Великобритании. Проливы у Литл-Минч и Норт-Минч отделяют группу Гебридских островов от материковой части Шотландии. Среди множества этих островов Талиска как крошечный брильянт.

«Сверху это больше напоминает камень оливин», — думала Нелл, наслаждаясь первым впечатлением от вида острова из пластикового ветрового стекла вертолета. Он казался не шире полумили — неправильный прямоугольник, лежащий на середине пути от кромки длинного морского залива, наподобие драгоценного камня, обрамленного шелковистой пеленой темной воды. Почти вся центральная часть Талиски заросла травой, и горячее июньское солнце выжгло растения до желтовато-зеленого цвета и ослепительно отражалось от песчаных скал, которые вышли на поверхность там, где постепенно не стало земли. На севере острова крутые, заросшие деревьями горы и массивные скалы подходили к узкому, покрытому галькой побережью; а на юге к пляжу со сверкающим белым песком мягко спускались гладкие скалы и трава песколюб. И где-то посередине, защищенный от редких восточных ветров поясом из высоких шотландских сосен, но открытый более теплым ветрам с запада и великолепному виду на пролив, стоял замок — высокая, неприступная и неприветливая башня из серого гранита, с различными пристройками, сделанными позднее. В конце подъездной дороги, огибающей заросли рододендронов с темной листвой, находился мостик — изогнутая арка из камней над узким водным проливом. Такой узкий пролив между островом и материком на старошотландском языке назывался «киль», и именно этот киль превращал Талиску в таинственный остров, окруженный мифами и преданиями.

Однако в брошюре агента по недвижимости, которую Нелл крепко сжимала в руке, мифы не упоминались.

Пилот вертолета пытался выполнить приказы жестикулирующего мужчины в юбке-килте, стоящего внизу, на земле. Мужчина старался сохранить приличия, удерживая раздуваемую ветром юбку и в то же время направляя винтокрылую машину на наиболее подходящее место посадки — на зеленую лужайку перед замком.

— Наймем вертолет, — сказал Тэлли, когда выяснил, что Талиска расположена в двух часах езды от аэропорта в Глазго.

— Не сходи с ума, — запротестовала Нелл. — Ведь это вылетит в копеечку, а мы едем только посмотреть на остров.

— Но так будет гораздо быстрее, — напомнил ей Тэлли. — В воскресенье я должен вернуться в Лондон. Пойдем наймем вертолет. Обратная дорога будет стоить не дороже, чем нанять машину на два дня.

Нелл не стала возражать. Если Тэлли хочет вывернуть карман, чтобы пролететь над Лох-Ломондом, Бен-Луи и проливом Брендера, она согласится на это. К тому же это впечатляющее, волнующее зрелище — смотреть с высоты на суровые и величественные холмы, поднимающиеся над синими проливами, над серебряными ручьями, извивающимся между красных скал с их крутыми каменистыми склонами. Нелл удивлялась, глядя на проворную овцу, бегающую по обрывистым горам, и на одинокие рябины, выросшие на отвесных склонах скал. Это было прекрасное начало для поиска родовых корней.

— Эндрю Рэмсей-Миллер, — представился, протягивая руку, человеку в килте Тэлли, опередившему Нелл. — Представитель агентства.

Это был невысокий светловолосый мужчина среднего возраста, с добродушным открытым лицом. Если бы килт был надет с подпоясанным, застегнутым на медные пуговицы кителем, а не с просторной твидовой курткой, представителя агентства можно было бы принять за майора горных шотландских стрелков. Шел он слегка приволакивая ногу и болтал без умолку.

— Должен предупредить — я здесь на правах любителя, — начал Рэмсей-Миллер, пожав руки Тэлли и Нелл и уложив дорожные сумки в багажник «лендровера», который стоял на дороге. — Мой брат работает в администрации агентства и попросил меня помочь. — Губы Рэмсей-Миллера шевелились, он продолжал говорить не переставая, но взлетающий вертолет издавал такой шум, что Нелл и Тэлли не слышали последних слов, а их гид вел своих экскурсантов к огромным обитым железом дубовым воротам, ограждающим замок. Ворота вели в сводчатый туннель, пролегавший под величественной гранитной башней и выходивший на вымощенный камнем двор, где их надоедливый гид продолжил свой монолог:

— Сегодня вы можете остановиться у меня. Мой «заброшенный замок» стоит прямо на берегу. Это старый замок, но я бы его превратил в гостиницу. Плати по счетам, как вам известно, и никаких неприятностей. Я частенько думаю, что этот замок может стать прекрасным отелем. Конечно, нужно многое сделать. Здание ужасно запущено, годами там ничего не ремонтировали. Прежний его хозяин сделался нелюдимым, когда постарел. Канализация никудышная, нет отопления и труб для водопровода… Замок требует основательного ремонта. В общем, вы можете себе это представить.

Вот главный вход. Он ведет в новую часть замка, построенную около 1860 года, когда семья сделала себе состояние на торговле табаком в Глазго. В этой части замка комнаты намного больше, чем в башне. Она была построена не из прихоти, а скорее для защиты, как и большинство замков в те времена, когда существовала Горная Шотландия, а здесь целые века мало что менялось. Вы попадете в нее с первого этажа. Что вы хотите сейчас? Провести вас как экскурсантов, или вам больше хочется побродить по замку, а потом я вас повожу по острову? Здесь на холме коттедж, конюшни, фермерские строения и пристань для лодок, — вы, наверное, захотите взглянуть на них.

Когда Рэмсей-Миллер остановился перевести дыхание, Тэлли настойчиво попросил его оставить их вдвоем. Нелл согласно закивала.

— Отлично, — добродушно ответил многословный мистер Рэмсей-Миллер. — Я почитаю газету, пока вы тут походите. Буду здесь, в холле, если понадоблюсь. Все открыто. — Еще раз он прогремел связкой огромных железных ключей, гром которой, как оркестр, сопровождал его монолог, и пошел к туннелю.

— Быстрей! — воскликнула Нелл, схватив Тэлли за плечо и почти бросившись к двери. — Неважно, как мы пойдем, но нужно скорее убраться отсюда, пока он не вернулся.

Тэлли выругался.

— Как его зовут?

— Кажется, он назвался Эндрю Рэмсей-Миллер.

— Ему бы больше подошло имя Эндрю-Болтун. Где мы? — Тэлли огляделся, рассмотрев стены прохода, в котором виднелось несколько дверей.

— Думаю, это кухонные помещения, — ответила Нелл, изучая план этажа в помятой брошюре. — А вот это, наверное, задняя лестница в конце здания.

— Хорошее место для начала, — пробормотал Тэлли. — Читай карту, а я буду делать отметки. — Он вынул из кармана кожаной куртки аккуратную, переплетенную в сафьян записную книжку.

Утром, когда они собирались в аэропорт Хитроу, Нелл заметила, что Тэлли сегодня, вопреки обыкновению, одет не по погоде и не так, как того требуют обстоятельства. Для июня кожаная куртка была слишком жаркой, но она оказалась незаменима в вертолете, сама же Нелл надела легкий жакет и брюки и продрогла. И сейчас, идя по слабоосвещенному проходу, ей опять стало холодно. Нелл удивило и то, что брат делает какие-то пометки, когда они приехали просто посмотреть.

Талиска представляла собой замок, построенный в пятнадцатом веке и напоминающий множество других крепостей, рассыпанных по островам и мысам западного гористого шотландского побережья. Он был построен из серого гранита, высокий и просторный, с маленькими оконцами со свинцовыми переплетами, с шиферной крышей, с фронтоном и несколькими башенками, в одной из которых находилась узкая винтовая лестница, соединяющая три верхних этажа и крышу. Эта башня немного отличалась от других таких же укрепленных замков тем, что была построена над туннельным проходом с воротами, который вел в сарай с каменными стенами, куда загоняли скот в случае опасности, но в девятнадцатом веке его заменили зданием в баронском стиле, свидетельствующим о процветании лорда и его семьи. Это было построено для старшего сына, феодала ранней викторианской эпохи, у которого управляющим имения служил отец бабушки Кирсти. Однако эта ветвь клана Маклеодов закончила свое существование с его смертью. Две его дочери вышли замуж за богатых англичан и не пожелали поддерживать хиреющий замок и окружающие, его огромные пастбища.

Все комнаты, предназначенные для делового викторианского магната, — для семьи и приема многочисленных гостей, которые приезжали из Глазго на пароходе, — располагались в здании баронского стиля. Здесь было шесть гостиных, с панелями из мореного дуба и с изумительной красоты лепниной на потолках. Здесь находилась библиотека, хранившая сотни старых фолиантов в кожаных переплетах, гостиная и столовая, где висели гардины из вытершегося красного бархата, украшенного золотыми кистями; светлая комната для завтрака, шумная бильярдная, холл с почерневшими от дыма стенами и с огромным камином. Из холла на первый этаж вела деревянная, украшенная резьбой лестница с несколькими площадками. Здесь располагались четыре спальных комнаты, из которых открывался чудесный вид на залив и на гору. В каждой спальне стояла массивная кровать на четырех столбиках с широким пологом из прозрачного шелка.

От площадки на первом этаже в средневековую башню вела выщербленная винтовая лестница с узкой аркой. Главную комнату этой башни, темную, со сводчатым потолком, с маленькими квадратными окошечками, окружали толстые каменные стены. Над этой комнатой размещались еще две — примерно такие же, но без сводов. В каждой комнате стояли шкафы.

На всем в замке лежала печать заброшенности. Долгие годы здесь никто не жил, и случайно попавший сюда посетитель чувствовал себя неуютно.

— Поразительно! Это гротеск, — воскликнул Тэлли, что-то помечая в записной книжке.

Каким-то зловонием пахнуло из старых комнат и вынудило их бежать, чтобы почувствовать свежесть воздуха от сквозняка на лестнице.

На втором этаже крыла времен королевы Виктории было больше спален, но их убранство было намного скромнее, чем в спальнях первого этажа, но зато отсюда открывался еще более великолепный вид на залив и горы. Верхний этаж состоял из обширной мансарды, часть которой была поделена на комнаты-спальни для слуг, а остальная часть завалена ненужным домашним хламом, накопившимся за несколько сотен лет. Спускаясь по задней лестнице, Нелл и Тэлли обследовали место за кухней и обнаружили комнату для прислуги, прачечную, комнату, где перегоняли виски, и большую кладовую. По обе стороны туннельного прохода располагались маленькие отсыревшие комнаты, в которых когда-то жила стража. Через люк в одном из проходов каменная лестница привела их в холодный сырой подвал, находившийся под бильярдной и перегруженный целыми рядами винных ларей. Окна с решетками во всю стену пропускали достаточно света, чтобы все разглядеть, но либо последний хозяин выпил все сам, либо подвал опустошили предприимчивые наследники, но он был пуст и заброшен.

— Вот это на самом деле впечатляет! — И Тэлли втянул в себя пахнущий вином воздух. — В этой комнате хранились тысячи бутылок.

— Здесь все такое ветхое, — заметила Нелл с досадой. — Трудно даже представить, что все так и было, когда здесь жила бабушка Кирсти.

— Да, замок как древний памятник, верно? Что же, мы должны и остальное осмотреть. — Тэлли подтолкнул ее к лестнице. — Не хмурься, Эллен Маклин. Я думал, тебе старые вещи нравятся.

— Нравятся, но я не люблю, когда они в пыли и плесени. — Нелл осторожно пошла впереди и, идя, не переставая ощущала пыльный налет. — Кроме того, я проголодалась, а ты? Кажется, сто лет прошло, как мы съели круассаны Британских авиалиний.

Выйдя в туннель, Тэлли достал две шоколадки «Марс» и протянул одну Нелл.

— Ешь и радуйся. Мы снова отдаемся в руки Эндрю-Болтуна.

Нелл разорвала обертку шоколадки и, радуясь виду лакомства, сказала:

— «В руки» — точное выражение; ты заметил, что его инициалы составляют слово «рука»?

— Да, действительно. Но человек он безвольный, — комментировал Тэлли, набив рот шоколадом. — Очень благородно с его стороны субботу посвятить нам.

Возможно, попав на родину своих предков, Тэлли вдруг почувствовал необычную доброжелательность к этому человеку.

Единожды начав, их гид в юбке продолжал словесную осаду во время осмотра разросшегося фруктового сада, который тянулся за домом, отделяя его от конюшен и хозяйственных пристроек.

— Конечно, я помню Талиску, когда она была очень славным местом, — рассказывал Рэмсей-Миллер. — Охота на дичь, рыбная ловля, пикники, теннис и все такое. Вон там, видите, старый теннисный корт, и в конце за конюшнями последний лорд построил корт для сквоша[9]. Это даже вызвало неодобрение в свое время, потому что местные жители не отличали сквош от крикета, но старик в тридцатых годах учился в Эдинбурге, когда сквош только-только входил в моду. Конечно, корт и сейчас там, но я не знаю, в каком он состоянии. Его забросили на целые годы, как и бильярдную. Вы ее нашли? Это по другую сторону башни, видели? Хорошо. Немного как в ночном кошмаре, да? Не знаю, как они могли играть без электричества — должно быть, с лампами Тилли или с чем-то другим. Конечно, электричество сейчас не очень надежно, но, по крайней мере, остров подсоединили к главной линии электропередачи, а это великое дело, из-за водоснабжения. Вода подается из резервуара на вершине холма, который я вам позднее покажу. Хотите осмотреть всю постройку со стойлами? Это молокоприемная и маслобойня, а также помещение службы, все стойла и хлева.

Тихий, бесконечный поток информации и сплетен сопровождал Тэлли и Нелл, как радиокомментарий, пока они осматривали различные постройки за замком. Часть конюшен была перестроена в гаражи и навесы для тракторов, но старый корт для сквоша остался нетронутым, только стены его потрескались, а пол был грязным, но ровным, потому что каким-то чудесным образом сохранилась крыша.

— Думаю, тут они хранили сено, — неожиданно сказал Тэлли, опускаясь на колени, чтобы изучить узкие, плотно подогнанные доски. — Просто счастье, что пол не прогнулся и не покоробился.

— Вы играете в сквош? — с интересом спросил Эндрю Рэмсей-Миллер. — Сам я всегда играл, когда учился в колледже, но тут, в Лорне, конечно, нет корта, и поблизости, как мне известно, на сотни миль его нет.

— А где дом управляющего? — спросил Тэлли, завладев вниманием гида. — Мы ведь его еще не видели, верно?

— Он на холме. Если вы здесь все осмотрели, мы можем туда отправиться.

Старый дом бабушки Кирсти поразил экскурсантов. То, что они увидели, трудно было назвать домом. Это была просто-напросто прихожая с кухней и небольшая жилая комната. Еще две комнаты располагались под крышей, до них добирались по лестнице, которая была чуть длиннее трапа. Возможно, это был когда-то один из первых домов династии, существовавших еще с тех времен, когда к замку не пристраивали особняк. Стены дома были толщиной в два фута, сооружены из необработанных камней, собранных на склоне холма; трещины заполнены вереском, а внутри — грубо оштукатурены. Даже в теплый июньский день внутри было холодно; только узкие полоски солнечного света, пробивающегося сквозь крошечные окошки, освещали печальные комнаты. Полы на нижнем этаже были каменные, а наверху из неровно постеленных досок. Единственным местом, где взрослый мужчина мог стоять во весь рост, было место под слуховыми окнами.

Нелл удивлялась, как ее прабабушка смогла вырастить шестерых детишек в такой тесноте и почему Кирсти хранит в памяти только хорошие воспоминания о доме, где удобства ни к черту.

Тэлли с недовольным видом осматривал маленький коттедж, не делая никаких заметок в своей книжке, но отметив каждый недостаток недоверчивым хмыканьем. Он взобрался по шатким ступенькам на верхний этаж, согнувшись почти вдвое, чтобы осмотреть комнаты мансарды из конца в конец, и выглянул в окошки через лопнувшие стекла вниз, где у подножия холма стоял величественно большой дом. Несколько минут Тэлли даже задержался около наружной уборной, от которой исходило зловоние.

Наконец он сказал:

— Здесь на самом деле жил управляющий? Я-то думал, что у лошадей конюшни получше.

Эндрю Рэмсей-Миллер кивнул.

— Однако это правда, — согласился он. — Старый лорд имел репутацию строгого хозяина. Он был настоящий старый деспот, если хотите знать мое мнение. Для местного населения лорд вообще ничего не делал, кроме того, что выгнал их с острова и посоветовал им селиться, где угодно. Лорд ценил свое уединение, как они говорят. Здесь жили только семья управляющего и слуги.

Спускаясь к подножию холма, Тэлли оставался угрюмым и молчаливым; его прежняя доброжелательность улетучилась, и записную книжку он спрятал в карман. Нелл неожиданно почувствовала благодарность за бесконечный монолог гида, потому что добрых полчаса Тэлли олицетворял собой странствующего монаха, погруженного в собственные мысли, и только иногда смотрел отрешенным взглядом на то, что ему показывали. Они сели в «лендровер» и поехали к мосту. Там Нелл, облокотившись на каменный парапет, любовалась темными, бурлящими водами пролива. Наступило время прилива, и поток бился о гранитные своды прямо под ее ногами.

— Тут на вид глубоко, — заметила Нелл. — Опасно?

— Во время приливов, думаю, может быть опасно, — подтвердил, нахмурившись, Эндрю Рэмсей-Миллер. — На картах его обозначают как «киль Талиски», но местные зовут его «Килши», что значит «сказочный поток». Однако они больше похожи на водяных духов или Силкиз. Интересно, кто бы это мог быть?

К ним приближался крепкий мужчина в замасленном синем комбинезоне и старомодных сапогах. Он шел развалистой походкой моряка. В одной руке незнакомец нес грязную черную сумку для инструмента, а в другой упаковку с шестью банками пива Макивеца. Мужчина казался довольно недружелюбным, а на его сильно загорелом лице темнела многодневная щетина. В ответ на приветствие Эндрю Рэмсей-Миллера он неохотно остановился.

— В доме никого нет, — сказал ему Рэмсей-Миллер. — Вам что-нибудь нужно?

— А с кем я говорю? — грубо спросил незнакомец. У него были темные волосы, на вид он был сильным мускулистым мужчиной лет тридцати пяти.

Человек в килте, однако, не оробел.

— Я представляю агентство, — ответил он приветливо. — Меня зовут Рэмсей-Миллер. А вас?

— Макферсон, — нехотя буркнул человек. — Я пришвартовал к пристани рыбацкий бот. Сейчас это никому не мешает. Очень удобно добираться домой. Ближе, чем из Оубена.

— А, — протянул Рэмсей-Миллер. — Значит, ваш дом неподалеку?

Макферсон махнул головой в том направлении, откуда шел. Там вдалеке виднелись беспорядочно рассыпанные дома деревни, крыши которых поднимались над придорожным дроком.

— В Сэлеке, на главной дороге.

— А ваш бот? Вы его сейчас заберете? Без команды?

— Без команды. — Макферсон встряхнул тяжелой сумкой, и раздался звук удара металлических предметов. — Здесь мои инструменты. Мотор заработает как миленький.

Внезапно он повернулся и пристально посмотрел на Тэлли.

— Покупаете землю? — спросил он грубовато.

Глядя на него так же пристально, Тэлли неопределенно пожал плечами.

— Приглядываюсь, — ответил он. — А каковы у вас уловы?

— Неплохие, — с видом знатока ответил Макферсон. — Креветки, омары, морские гребешки. У меня бот только для прибрежного лова.

— И хватает на жизнь? — Казалось, Тэлли искренне интересуется этим.

Макферсон издал смешок:

— Уж точно не на ту, что вы называете жизнью. Вы из Лондона?

— Да, если это важно, — подтвердил дружелюбно Тэлли. — Бывали в Лондоне?

Его вопрос был встречен хмуро.

— Нет. Что я могу там делать?

— То же, что и я делаю на Талиске, — ответил Тэлли. — Посмотрели бы.

— Я никогда не бездельничал. И вам советую поступать так же. — Таков был короткий ответ. Макферсон кивнул Нелл и, минуя мост и открытые окованные ворота, пошел через остров, крутя свой тяжелый мешок, как метатель молота на играх Северной Шотландии.

— Гмм, — пробормотала Нелл с облегчением. — А он, кажется, немного колючий.

— Ох, да они все недотроги, эти рыбаки с западного побережья. — Рэмсей-Миллер наблюдал, как человек скрылся за рододендронами за поворотом дороги. — Они думают, что каждый чужак — это еврократ, проверяющий квоты на рыбную ловлю. Он подобреет, когда высосет содержимое этой упаковки из шести банок. Хотел бы я знать, однако, в курсе ли агентство, что он держит бот у пристани. Ну да ладно, я думаю, это никому не повредит. Пойдемте, посмотрим сами. Эта прекрасная пристань была построена для пароходов, которые обычно заходили раз в неделю, и для провиантских ботов. Весь уголь для дома доставляли дымарем, до того как проложили шоссе.

— Что такое «дымарь»? — спросила Нелл, садясь в «лендровер».

— Маленький береговой грузовой пароход. Конечно, вряд ли сохранился хоть один. Только у коллекционеров, ими владеют фанатики. Один такой обосновался в Оубене — возит туристов по островам — недельное путешествие со стряпней первоклассного повара. Думаю, он процветает.

Их гид свернул с дороги и начал сражаться с колеей, которая была вся в рытвинах и шла по песчаному берегу, омываемому зеленой водой.

— Какой красивый берег, — восхищенно произнесла Нелл, — а вода холодная?

— Ледяная, — заверил ее Рэмсей-Миллер. — Плавать можно только в самую жару, и даже тогда рекомендуют надевать водонепроницаемый костюм.

— Как жаль, — вздохнула Нелл. — А выглядит так маняще, как на открытках с Карибов, только без пальм.

— Если бы это было похоже на Карибы, западное побережье Шотландии так бы не пустовало, как пустует сейчас, — заметил гид. — А за это мы должны благодарить климат и комаров великой Северной Шотландии.

— Комаров? — удивилась Нелл, но вопрос остался без ответа, потому что неожиданно машина подпрыгнула и Тэлли ругнулся, ударившись головой о крышу.

— Извините, — Рэмсей-Миллер боролся, дико вращая руль. — Для таких дорог иногда недостаточно четырех колес.

— А это единственная дорога к пристани? — поинтересовался Тэлли, ожесточенно потирая голову.

— Нет, есть дорога получше от конюшен, но я подумал, что вы хотите увидеть берег моря. Ну, как, обошлось?

— Раз я тут очутился, придется потерпеть, — проворчал Тэлли. Настроение его после удара не улучшилось.

«Лендровер» обогнул каменистый бугор вышедшей из земли породы, и путешественники увидели островной причал, — пирс из прочных, пропитанных креозотом бревен, с настилом из темного, но все еще прочного дерева. В настиле был единственный пролом. Задрав нос, от пирса уходил ярко разукрашенный рыбацкий бот с коротенькой мачтой и стрелой для сети. Он направлялся в неспокойные воды пролива, где вода от свежего ветра покрылась барашками.

— По-моему, он сказал, что собирается повозиться с мотором, — сказала Нелл. — Интересно, почему он соврал? В конце концов, почему бы ему не выйти в море, если нужно?

— Обычно они одни не выходят, — заметил Рэмсей-Миллер озадаченным тоном. — Даже маленькому боту, который ходит у берега, нужна команда из двух человек, чтобы ловить рыбу. Что же, возможно, он и не собирался работать. Прямо здесь у залива есть бар, куда ходят многие рыбаки. Он, может быть, выпьет немного с парнями.

— Тест на трезвость — единственный способ справиться с этой проблемой, — заметил Тэлли. — Может, у вас его делают перед тем, как взяться за штурвал?

— Но у Макферсона ведь была упаковка в шесть банок, — вставила Нелл. — Зачем ему ее нести в бар?

— Верно, — согласился Рэмсей-Миллер. Он повернул на подветренную сторону пирса и остановился. Здесь был построен из необработанного камня сарай для лодок, которые спускали к берегу по камням прямо на днищах.

— Обычно здесь держали все для увеселительных прогулок, для рыбной ловли и пикников. Хотите посмотреть? У меня должен быть ключ.

Несколько минут Рэмсей-Миллер искал подходящий ключ, а в это время Тэлли задумчиво кидал камни в воду залива, а Нелл стояла и смотрела туда, где сходятся земля и небо. В миле от залива виднелся остров Лисмор — возвышающаяся полоска яркой зелени, а за ним еще через одну полоску воды вставали голые скалы Кингерлоха на полуострове Морверна. Нелл знала эти названия, потому что изучила карту перед тем, как сюда приехать, но цвета на карте, отпечатанной государственным картографическим управлением, и ее контуры не могли подготовить Нелл к зрелищу, которое предстало перед ней. Разительные контрасты между низинными зелеными полями Лисмора и темной, сказочной синевой пролива от беспорядочно расположенных холмов, поднимающихся к небу, создавали картину такой красоты, что у Нелл навернулись на глаза слезы. Она сквозь их пелену видела темные округлые, похожие на пушечные ядра, спины тюленей, растянувшихся на шхере, вымытом прибоем, слева от нее, а справа — стаю глубоко ныряющих черных и белых устричных куликов — сорок, добывавших себе пищу вблизи скалистой галечной береговой линии. Нелл вспомнила слова, произнесенные бабушкой Кирсти в гостиной Голливуд-Гарденс: — «Ты не знаешь Талиску так, как знаю ее я», — и она поняла со странным удивлением, что наплыв чувств, охвативший ее, должно быть, отголосок того, что было у ее бабушки, которая выросла здесь, наслаждаясь великолепием этой природы.

Содержимое сарая для лодок оказалось скромнее, чем предполагали путешественники. Здесь были всего пара двенадцатифутовых, обшитых внахлест, яликов с мачтовым гнездом в передней банке и один с современным корпусом из стекловолокна с проржавевшим навесным мотором, прикрепленным к корме. Они уж точно не взяли бы призов на недельных морских гонках Северо-Западной Шотландии.

Наступал вечер, и сразу повеяло свежим ветром, и воздух стал прохладным. Пора было возвращаться, и Рэмсей-Миллер сказал, что они осмотрели почти все, что можно осмотреть, не надевая специальной обуви, чтобы походить по северной холмистой части острова и пересечь центральные пастбища.

— Если вас еще что-то интересует, вы можете завтра вернуться и прогуляться по острову, а здания вы видели все. Едем в Лорн?

В сравнении с Талиской, «Замок Лорн» нельзя было назвать замком. Это был охотничий домик с амбразурами, который предки Эндрю Рэмсей-Миллера приспособили для бесчисленных облав и охотничьих съездов, так любимых во времена королевы Виктории. В те времена многие феодалы уезжали из Лондона или из своих поместий на юге на осеннюю охоту. Так что он сохранял атмосферу «родного дома», перенесенного из Беркшира или Букингемшира, и был окружен парком с подстриженными лужайками и оградой из самых разных деревьев: дубов, буков и лиственниц, изогнутых от почти постоянного западного ветра к холмам, как бы ища защиты в их уютных складках.

Путешественники поехали узкой дорогой, которая круто спускалась в лесистую долину от главной дороги, ведущей на север из порта Оубен. У отеля было припарковано несколько автомобилей.

— Похоже, что нескольких гостей с шоссе нам удалось заполучить, — заметил Эндрю Рэмсей-Миллер. — Сезон открылся, и дела начинают улучшаться, слава Богу.

В холле за старинным столом регистрации не было ни души, но хозяин не забеспокоился.

— Служащие в это время обедают, — объяснил он. — Я вам покажу, какие комнаты для вас приготовили.

Он зашагал по широкой, покрытой ковром лестнице, стены украшали ветвистые оленьи рога и другие трофеи охотничьего домика. С потолка свисала паутина, и было видно, что должного присмотра за домом не велось. К тому же комнаты, которые показал гостям Эндрю Рэмсей-Миллер, не были приготовлены для новых постояльцев. Постели не постелены, грязные полотенца и белье лежали сваленными в кучи. Увидя все это, хозяин разозлился и бросился вниз по лестнице, бормоча, что позовет жену. Тэлли и Нелл остались стоять в недоумении на площадке.

— Вот тебе и «добро пожаловать тысячу раз», — недовольно произнес Тэлли, напомнив про табличку с приветствием у дороги, которую они видели по пути. Эндрю Рэмсей-Миллер объяснил им, что старинное галльское приветствие путешественникам звучит именно так.

— Хватит и одного раза, — заметила Нелл. — И принять бы горячую ванну!

В этот момент по ступенькам к ним поднялась, добродушно улыбаясь, невысокая, темноволосая, энергичная женщина в пестром фартуке.

— Прошу прощения за это, — сказала она, протянув руку и слегка растопырив пальцы. — Я — Фи Рэмсей-Миллер, жена Эндрю. Он, должно быть, забыл предупредить меня, что вы останетесь здесь переночевать. Иногда с Эндрю такое случается, когда голова у него забита другим. Вы подождете эти комнаты или хотите, чтобы я показала вам другие? Они находятся повыше и не такие просторные, зато, конечно, дешевле.

Она ждала ответа, стараясь не показывать вида, что торопится вернуться в кухню.

— Мы пойдем наверх, — сказала Нелл, подхватывая обе дорожные сумки, уловив нетерпение миссис Рэмсей-Миллер. — Я уверена, что комнаты наверху прекрасные, а вид из окон там лучше, верно?

Ничего не ответив, Фи Рэмсей-Миллер быстро развернулась и пошла на второй этаж по более узкой и крутой, чем прежняя, лестнице. Одна из предложенных комнат оказалась малюсенькой и выходила окнами на задний двор с переполненными мусорными баками. Эту комнату, проявив благородство, занял Тэлли, предоставив Нелл комнату побольше, в которой стояла довольно неуклюжая на вид двуспальная кровать с белым, вышитым «фитильками» покрывалом, изъеденным молью. Из этой комнаты открывался прекрасный вид на запад, и сейчас заходящее солнце разливало свет в окна комнаты. Кроме того, Нелл обнаружила здесь ванную комнату, располагавшую большой, старомодной и только слегка позеленевшей ванной, которую ей не терпелось немедленно заполнить, но гости с большой дороги, появление которых с такой радостью отметил Эндрю Рэмсей-Миллер, очевидно, поторопились смыть с себя дорожную пыль и истратили всю имевшуюся в отеле горячую воду.

— Это место похоже на башни Фолти! — застонал Тэлли, теша себя сравнениями. — Ни комнат, ни вида из окна, да еще и без горячей воды! Впредь я не буду рассчитывать на гостеприимство Северной Шотландии, если эта гостиница — тому пример. Давай, скорее спустимся и выпьем. Не могли же они выпить все виски.

И точно — в ряду бутылок, нагроможденных на буфете в гостиной отеля, похожей на сарай, нехватки в «живой воде» галлов не наблюдалось. Комната сама по себе не была веселой — народу не было, и меблировка ее состояла из темных, обитых блестящей кожей кресел, стоящих на полированном деревянном полу. По этой спартанской поверхности были разбросаны шерстяные коврики в персидском стиле. В камине лежали сухие дрова.

— Неужели здесь нет стола, ломящегося под тяжестью лепешек и песочного печенья? — вопрошал Тэлли, прижимая руку к животу и страдая от голода. — Ну ладно, гостеприимство должно все-таки возобладать и спасти наши жизни!

Единственное дорожное галльское приветствие, казалось, пришлось Тэлли по нраву и он стал легкомысленно циничен, невзирая на разочарование обслуживанием в гостинице. Пренебрегая всем ассортиментом только солодовых сортов виски, которые предлагали продегустировать двенадцать спиртовых заводов, он выбрал «Фэймос Грауз» и налил две здоровенные порции, долив доверху воды из кувшина, предварительно проверив ее поверхность.

— А из кухни, кстати, вкусно пахнет, — заметила Нелл, потягивая носом воздух. — Так что у нас должен быть хороший обед.

Отпив из своего бокала, она хотела узнать мнение Тэлли о Талиске, но только Нелл открыла рот, как вошел, сияя улыбкой и потирая руки, Эндрю Рэмсей-Миллер.

— Вижу, вы приготовили себе выпивку. Хорошо, хорошо. Вы обратили внимание на форму этого буфета? Это еще одно дополнение к тому, что у вас уже есть, и мы это вставим в счет. Ха-ха! Конечно, нам нравится выпивать дома, но боюсь, что в теперешнем экономическом климате…

— Что, чувствуется небольшой спад активности? — поинтересовался Тэлли, не заметив раньше планшета с прикрепленным к нему счетом, в который, как он понимал, записывается его выпивка. Он вынул ручку «паркер» с золотым пером и стал записывать, прервавшись, чтобы узнать, не хочет ли Рэмсей-Миллер к ним присоединиться.

Хозяин покачал головой.

— Нет, благодарю, я немного повременю. Да, по-видимому, люди не тратят так много денег, как обычно тратили. Хотя должен сказать, что рынок «постели с завтраком» развивается хорошо. Возможно, ухудшается бизнес туризма. Мы почти уже решились немного снизить уровень услуг. Знаете, не предлагать высококлассного обслуживания и снизить цены. К этому вынуждают обстоятельства.

— Так вы считаете, что у людей нет денег, чтобы их тратить? — спросил Тэлли, подмигнув Нелл за спиной у Эндрю Рэмсей-Миллера.

— Ну да, раз они не тратят их в Шотландии.

— А может быть, им не предлагают того, на что они хотели бы потратиться? — произнес Тэлли задумчиво.

— Вы что, предполагаете заняться гостиничным бизнесом? — с любопытством спросил Эндрю Рэмсей-Миллер. — Поэтому вы и присматриваетесь к Талиске?

Тэлли ответил не сразу, и в разговор вступила Нелл.

— А вы бы это порекомендовали? — спросила она, усевшись на подлокотник кресла. — Ведь у вас есть опыт.

Расправив килт, хозяин гостиницы медленно сел в другое кресло и наклонился вперед, облокотившись на голые колени. Нелл не могла не подметить, что в его манере держать килт приличным образом, окутывая твердые бедра, есть что-то забавное.

— Десять лет назад, когда мы затеяли это дело, обстоятельства были более благоприятными, — ответил Рэмсей-Миллер. — Если же вы решили открыть свое дело, я вас отговаривать не хочу, но лично я снова не начинал бы.

Он казался каким-то огорченным, и Нелл стало интересно, не вправляла ли ему жена мозги по поводу комнат. Нелл подумала, что это он вместе с женой готовил обед на кухне.

— Все готовит ваша жена? — спросила она.

Хозяин почти виновато ответил:

— Да, она готовит. Увольнение шеф-повара было одной из статей уменьшения расходов, на которое мы вынуждены были пойти. У нас не ресторан, и не имело смысла держать повара постоянно.

— Что ж, с удовольствием отведаем блюда вашей жены, — тепло сказала Нелл. — Пахнет очень вкусно.

Эндрю Рэмсей-Миллер перевел взгляд с Нелл на Тэлли.

— В настоящее время вы работаете в этой области? — спросил он.

— Нет, — ответил Тэлли. Я работаю в Сити, а Нелл на телевидении.

— На телевидении! На самом деле? В какой программе? Может, я знаю?

— Возможно, знаете, — неохотно сказала Нелл. — Я помощник режиссера в «Горячем Гриле». Это что-то вроде кулинарной викторины.

— Ну да! Мы ее часто смотрим. Мы даже думали послать на нее нашего повара, пока тот не ушел, но он отказался. Боюсь, что ему не нравился режиссер; повар говорил, что он насмехается над соревнующимися. Впрочем, держу пари, что ваша работа интересная. Не могу даже представить, чтобы кто-то ее бросил ради гостиницы в Шотландии.

— По крайней мере я умею справляться с темпераментными поварами, — отпарировала Нелл. У нее кружилась голова. Крепкое виски на пустой желудок сделало ее легкомысленной, и беседа, казалось, пошла в том направлении, которого она вовсе не ожидала. На самом ли деле они обсуждали возможность открытия гостиницы на Талиске?

В этот момент в комнату вплыла элегантная пара среднего возраста. Они только что приняли ванну и стали изучать бутылки, стоявшие на буфете. Эндрю Рэмсей-Миллер поднялся.

— Ну что ж, обед скоро будет. Увидимся позднее.

Уходя, он обменялся любезностями с новоприбывшими и указал на планшет.

Когда «наш хозяин» покинул комнату, Тэлли наклонился к Нелл и прошептал:

— Обещаю никогда не снижать уровня услуг, никогда не носить килт и не надоедать гостям сплетнями.

Она совсем растерялась.

— Ты всерьез хочешь превратить Талиску в гостиницу? — разубеждая, сказала Нелл. — Откуда у тебя такая мысль?

Она сидела как на иголках, обнаружив, что в его уме крутятся те же мысли, что и у нее, а она-то всегда думала, что они полная противоположность друг другу!

— От тебя, в тот вечер, — сказал Тэлли, отпив еще виски. — Ты сказала, что в двадцать девять мы должны сделать что-то стоящее. Я все время об этом думаю.

— Ты не говорил мне об этом раньше.

— Да. Сознаюсь, я чувствовал себя как-то глупо. Думал, что ты посчитаешь меня полным идиотом.

Нелл тихонько засмеялась.

— Нет, я не посчитала бы так, я чувствовала то же самое, начиная с того ужасного обеда, когда никто ничего не ел, а Лео, оставшись один, сказал мне очень интересную вещь.

— И что же он сказал?

Вдруг за стеной комнаты прозвенел такой громкий звонок, что Нелл и Тэлли подскочили от неожиданности. Посмотрев друг на друга, они рассмеялись.

— Скажу за обедом, — вставая, ответила Нелл и поставила пустой бокал на стойку буфета. — Я ужасно проголодалась.

Обед улучшил настроение. После деликатесного супа из цветной капусты на выбор подали жареную телятину и припущенную лососину с гарниром из свежих овощей в соусе, а на десерт меренгу из крыжовника с лесными орехами. Среди обедающих были и местные жители, и было совершенно ясно, почему они сюда пришли.

— Этот суп — превосходный, — заметила Нелл, с наслаждением глотая пюре со сливками «Крем дю Барри». — Да, капусты и сливок достаточно. Но очень калорийно, как сказала бы Кэролайн. Вот почему замечание Лео было таким важным. Я жаловалась ему, что все целыми днями только и делают, что взвешиваются и соблюдают диету, а он сказал, что если открыть ресторан, где будут готовить изысканную еду, от которой не полнеют, то можно заработать состояние. И я подумала, что он прав.

Тэлли нахмурился.

— И что ты собираешься делать — дать перечень калорий в меню рядом с ценой? — спросил он недоверчиво.

— Нет, конечно, нет. Просто еда должна быть немного нежнее, чем вот такая.

— Было бы неплохо. А как же секс?

— При чем здесь секс?

Тэлли насмешливо фыркнул:

— Это уравнение, дорогая Нелли. Здоровая еда даст здоровое тело, а здоровое тело означает секс. Косвенно ты способствуешь легкой еде и тяжелому дыханию. Вот что я имею в виду!

Последние слова он произнес громче, чтобы перекрыть взрыв смеха, которым Нелл встретила его замечание.

Она тряхнула головой, все еще давясь смехом, посмотрела вокруг и заметила, что на нее косятся другие обедающие.

— Я знаю, что ты меня всерьез не воспринимаешь, — сказала Нелл, наконец успокоившись. — Но вот мы с тобой обсудили и стол, и постель и сошлись во мнении, верно?

— Имеешь в виду место для голодной диеты и постельных сумасшествий?

— Ну, не такой уж голодной. Людям приятно осознавать, как ты знаешь, что их заставляют есть творог и редиску. Нужно немного уменьшить на них давление. Как ты считаешь?

Несколько секунд Тэлли всматривался в лицо сестры. Нелл была права, — он никогда ее всерьез не воспринимал. Просто она была его сестрой. Доброжелательная, беззаботная, общительная, душа компании, но никогда Нелл не была тем человеком, с которым нужно считаться. И даже сейчас предлагает сумасшедшее изменение жизни, а звучит оно всего лишь как деловое предложение. Он, должно быть, что-то недопонимает.

— Что же, богатые и знаменитые всегда ищут возможности и себя баловать, и не прибавить в весе, — согласился он. — Это одна из проблем, когда имеешь деньги, — тебе нужен прекрасный имидж, чтобы продвигаться вперед. Так что, я уверен, если ты способна предложить купание в роскоши без ограничений, ты наверняка выиграешь. А если ты, кроме того, сможешь предложить еще оправу и обстановку для суперпряного секса, то конкуренты у тебя — только в раю!

— Как ты считаешь, Талиска — подходящее место? — сейчас Нелл доедала лососину и думала, что если они устроятся на Талиске, кулинарное мастерство Фи Рэмсей-Миллер может составить им конкуренцию.

— Да, думаю, что подходит. Остров всегда действует на воображение немного магнетически, и мы можем это использовать в качестве тайной приманки. Здесь богатые и знаменитые смогут расслабиться, отдохнуть от сумасшедшей гонки, восстановить силы и поправить здоровье. По-моему, это должно сработать.

— А когда это пришло тебе в голову? — спросила Нелл, заинтригованная тем, что его мысли настолько близки ей, невзирая даже на то, что он больше сосредоточен на сексе, чем на похудании. Но она боялась, что брат немного дал волю фантазии, и что все это у него пройдет, как только он вернется в Лондон и погрузится в свои дела.

— Это случилось в Домике управляющего, — задумчиво сказал Тэлли. — Можно ли было представить, что бабуля Кирсти выросла в такой нищей лачуге, недалеко от огромного замка? И все равно она вспоминает Талиску как сказочное и удивительное место. Значит, здесь есть нечто особенное, хотя я еще не понял, что именно.

— А я поняла, — прямо ответила Нелл, вспомнив чувства, которые охватили ее на берегу. — Бабушка Кирсти не видела ни замка, ни острова. Она смотрела дальше — на залив, на небеса и на горы. И она любит так сильно не Талиску, а то, что идет через Талиску.

— А что идет? — спросил Тэлли.

— Небеса и воздух, и красота, и кругозор, чтобы понять самое себя, — ответила Нелл, удивляясь себе. Слова слетали с ее губ сами собой, но казалось, она повторяет чьи-то мысли.

— Чрезвычайно экзистенционально, — сухо заметил Тэлли. — Но факт остается фактом: ее семью эксплуатировали и разорили, и я считаю, что, может быть, очень интересно заглянуть в бухгалтерские книги. И если вот эта гостиница — пример обычного гостеприимства горной Шотландии, конкурировать с ними будет не так уж трудно. — Тэлли презрительно развел вокруг руками. — Кроме еды, здесь все в развале.

Он помолчал, пристально и с чувством глядя на Нелл.

— Знаешь, Нелл, я говорю серьезно. Это восстановит справедливость, если именно потомки бабушки Кирсти спасут Талиску от последствий нерадивости лорда.

— Может быть, вовсе не мы спасаем Талиску, а Талиска спасает нас, — задумчиво возразила Нелл, чувствуя, как у нее от переживаний и предчувствий сжало сердце.

ГЛАВА 4

— Ты меня разыгрываешь! — воскликнул Дэйвид Гедалла, когда, спустя неделю, Тэлли сообщил ему о своем намерении купить Талиску. — Что ты там собираешься делать — захватить синекуру?

В восьмидесятые годы некоторые крупные оптовики взяли на вооружение последнюю модель компьютера и линии факсовой связи в отдаленных районах, пытаясь объединить городские и загородные базы. К ним относились с иронией многие молодые предприниматели вроде Тэлли, которые считали, что охота на фазанов и последующий товарный спрос взаимоисключающи.

— Конечно, нет, — Тэлли решительно завязал шнурки на спортивном ботинке. Они с Дэйвидом готовились начать партию в сквош, в который играли постоянно в лондонском клубе, членами которого были оба. Единственное занятие, которое поддерживало Тэлли в форме, был сквош.

— Я собираюсь открыть отель для уставших от города людей вроде тебя, чтобы они приезжали и вновь обретали радость жизни.

— Отель? Да помилуй Бог! Ты знаешь, как им управлять? Ты умеешь вести такие дела? Можешь его организовать? Теперь-то я уж понял — ты дурачишься. — Дэйвид подхватил ракетку и вышел из раздевалки. — Да там ты даже в сквош не сможешь сыграть, — заметил Гедалла, включая свет на пустом белом корте. Зажглись неоновые трубки, залив все вокруг ослепляюще-ярким светом.

— На Талиске можно играть, — важно ответил Тэлли. — Там есть корт, так что не воображай, что сможешь у меня отыграться. Посмотри правде в лицо, Гедалла, тебе нужно немного отдохнуть. Выглядишь ты неважно. Я приглашаю тебя быть нашим первым гостем. — Сказав это, Тэлли послал маленький зеленый мяч в стену, чтобы размяться.

— Нашим? — переспросил Дэйвид, отбивая мяч.

— Нашим с Нелл. Я собираюсь взять в партнеры сестру.

Следующий мяч Дэйвид пропустил и ударил в металлическую полоску ниже красной линии на передней стенке. Раздался звук, напоминающий пушечный выстрел.

— Извини, — сказал он, подхватив мяч и начиная игру снова. — Ты сказал — с Нелл?

На его лице выразились недоверие и тревога.

— Да, именно так. — И пока мяч несколько раз не ударился о ракетку и стенку, никто не произнес ни слова; только удары мяча раздавались в тишине.

— Скажи, что ты об этом думаешь? — наконец, требовательно спросил Тэлли, поймав мяч и вопросительно глядя на приятеля.

Дэйвид тряхнул головой, как бы очнувшись.

— Не знаю, насколько ты серьезен, потому что никогда прежде ты не предпринимал никаких дел вместе с Нелл. Вы оба держались особняком друг от друга, верно?

Потом он пожал плечами, и на его круглом лице появилась легкая улыбка.

— Что же, я всегда считал, что Нелл — девушка что надо, — добавил Дэйвид, задумчиво кивая. — Может, это самое лучшее, что ты когда-либо предпринимал. Приглашение принимаю. Обязательно приеду у вас пожить.

Тэлли кинул ему мяч и тоже усмехнулся:

— Видишь? Когда ты слышишь о чем-то дельном, сразу берешь в толк. А сейчас работай, ты, льстивый негодяй!

* * *

Первая реакция Джеммы была такой же.

— Ты шутишь, — засмеялась она недоверчиво, когда Тэлли ей рассказал о своем намерении. — Да ты месяца в деревне не выдержишь.

— Надо понимать так, что тебя со мной не будет? — вкрадчиво спросил он. Тэлли решил поговорить с Джеммой во время обеда в одном из ее любимых ресторанов, полагая, что на людях она не сможет закатить ему истерики, что позволяла себе последнее время все чаще, действуя ему на нервы. В этот вечер Джемма не только ела, но до этого момента, казалось также, была довольна собой. Тэлли хотел полюбопытствовать, отчего это. Возможно, ей предложили сняться в рекламе на ТВ, когда Джемма уже отчаялась прорваться в телепостановки.

— Ты предлагаешь мне поехать в Шотландию? — Джемма наслаждалась муссом из авокадо. Они обедали у Лангана, где она оказалась в кругу звезд и известных личностей, у которых здесь были постоянные столики. Джемма надела нарядное платье от «Вивьен Уэствуд» — сочетание черного, как смоль, и серого цветов, фасон которого, как она надеялась, заинтересует светских хроникеров, вертящихся у входа. Ее высокая стройная фигура и развевающиеся пряди светлых волос обычно очень хорошо получались в газетах, даже на расплывчатых снимках в колонках сплетен.

— Конечно, я хочу, чтобы ты поехала, — пространно начал Тэлли, корочкой хлеба собирая соус около остатков «виноградных улиток по-прованский». — Талиске ты будешь очень к лицу. Я прямо вижу тебя на лестнице в кашемире и жемчугах.

— Да, но подходит ли она мне? — усмехнулась Джемма.

— Почему бы нет? Правда, сейчас там небольшое запустение, но, когда мы приведем все в порядок, Талиска станет эталоном стиля и удобства. Там мы сделаем сауны и спортивный зал. В чистейшем воздухе Талиски от целлюлита не останемся и следа!

Недавно Тэлли убедился, что целлюлит — не выдуманное заболевание, но он не так ужасен, как его представляет Джемма.

Но она возразила:

— Все так, но, может быть, в этом замке плесневой грибок образуется?

Тэлли был удивлен. Раньше Джемма не отличалась такой находчивостью.

— Так мне не удастся убедить тебя приехать? — спросил он, дав знак официанту налить еще вина. Они выпили бутылку бургундского алиготе 1987 года, которое он выбрал, зная, что оно нравится Джемме.

Она взволнованно вытянула руки, чуть-чуть не задев вилкой их соседа по столику.

— Извините! — воскликнула Джемма, и под ее проникновенным умоляющим взором слова возмущения, уже готовые сорваться с его уст, не могли сойти с языка.

А Тэлли она сказала:

— Как я могу, дорогой мой? Да я через десять минут сделаюсь только преданьем старины глубокой. Никакой агент не станет морочить себе голову, названивая манекенщице за пять сотен миль в деревню, когда он может прямо на Слоуэн-стрит найти двадцать других!

— Ты себя недооцениваешь, — упрекнул ее Тэлли. — Часто именно отсутствующий человек становится более любимым.

Джемма тряхнула головой.

— Конечно, приятно так думать, но опасаюсь, что с глаз долой — долой из «Вог». Кроме того, мы оба городские жители. Какого черта тебе пришло в голову уехать из Лондона?

— «Бежит время, как двигаются руки ткачихи», — ответил Тэлли, цитируя старую школьную поговорку, которая казалась забавной в юности и которую только сейчас он начал ценить. — И кстати — о челноках. Из Хитроу один такой летает в Шотландию каждые два часа. Ты можешь в любой момент уехать. Проведаешь нас и вернешься в Лондон.

— Ты говоришь, будто завтра уже собираешься ехать, — поддразнила Джемма его. — Но одно-два дела тебе все же нужно вначале сделать — например, добыть денег. Как ты предполагаешь это сделать?

— Не знаю почему, но от тебя я не ожидал такого вопроса, — сказал Тэлли ей с притворной обидой. — Я считал, что ты думаешь, я при деньгах.

Джемма нахмурилась.

— Тэлли, ты знаешь, я не гребу деньги лопатой.

Он сжал ей руку, как бы извиняясь.

— Знаю, что не гребешь. Ты суперсексуальная суперманекенщица, и я просто дурак, что с тобой расстаюсь. Очень сожалею.

Тэлли поднял бокал и посмотрел на Джемму поверх него. Сегодня вечером она в самом деле была сногсшибательна. Не было угрюмого, с уныло поджатыми губами рта, который в последнее время так портил прекрасные правильные черты ее лица.

— Я собираюсь продать квартиру, — продолжал Тэлли. — Нелл продаст свою, а недостающую нам сумму получим в виде субсидий. Знаешь, очень хорошие субсидии дают тем, кто в отдаленных районах создает рабочие места, — от Регионального фонда Европейского сообщества, Шотландского туристического совета, предприятий Шотландии и островов.

Джемма высвободила свою руку и подняла ее, защищаясь.

— Пощади меня, пожалуйста. Не хочу слышать о моих соперниках в борьбе за твои привязанности. Когда ты уезжаешь? На следующей неделе я начинаю новую работу и на какое-то время уеду. Неужели ты хочешь, чтобы я уехала раньше?

— У нас еще есть время в запасе, и его больше недели, — улыбнулся Тэлли. — У тебя классные новости насчет работы. Ты сейчас в прекрасной форме.

Он наклонился к Джемме и тихо прошептал: «Сейчас сразу не оборачивайся, но сюда как раз подходит Джерри Холл».

Джемма слегка повернулась, не веря своим ушам, но поняла, что Тэлли ее разыгрывает.

— Так ты меня обманываешь! Ты омерзительное дерьмо, Тэлли Маклин. И я чертовски рада, что ты уезжаешь!

— Извини меня, Тэтчер, — виновато говорила Нелл, перекладывая из целлофанового мешочка мозги в сливочном масле в кошачью миску. Это блюдо приготовил один из поваров для телеконкурса, но после программы никто из студийной группы его не захотел доедать. — Надеюсь, тебе мозги понравятся. Может быть, это примирит тебя с тем, что ты останешься у Сайнед. Всего на несколько месяцев, пока мы более-менее все организуем. А ты мне обещай не ловить ручных мышей Найниэна. Если переловишь этих мышей, очутишься в приюте для кошек.

Нелл необыкновенно быстро продала свою квартиру, а сейчас уже четвертую неделю упаковывала нажитое за двадцать девять лет и должна была перенестись из одного мира в другой.

Команда, выпускающая «Горячий Гриль», уже запланировала прощальную вечеринку. События происходили со страшной скоростью, и присутствие котенка, тихо и старательно поедающего блюдо из мозгов, вызвало грусть и утешало одновременно.

— Боже мой, Тэтчер, то ли я делаю? — спрашивала Нелл, гладя кошачью головку. — Думаю, ты мне посоветуешь не оглядываться назад. Как же это говорилось? «Для дамы нет возврата!»

— Сама с собой разговариваешь? — спросил Лео, выходя из садика. — Дверь была открыта — надеюсь ты не возражаешь.

Тэтчер перестала вылизывать миску и недовольно ушла из комнаты. С гостями она была неприветлива, даже с таким частым гостем, как Лео.

— Ты считаешь, я спятила? — поинтересовалась Нелл. — Надеюсь, что, когда я уеду, ты будешь по мне скучать.

— Если только я отыщу дорогу и деньги, я приеду тебя навестить. До Бродмура долго добираться. — Улыбаясь, Лео сел на кухонный стол, а ноги положил на другой стул.

— Это место называется Талиска, — терпеливо напомнила ему Нелл. — И там ты можешь получить еще один заказ.

— Ого! Впрочем, я должен еще отработать свою технику на вереске и чертополохах. И много там работенки по подтяжке лица?

Этот вопрос Нелл встретила смехом, а потом вздохнула:

— Скорее там необходима полная, пластическая операция. Бог знает, откуда возьмутся деньги; во всем этом я полагаюсь на Тэлли. По части сложения он гений.

— Да, как-никак, а у его подружек всегда сложение было хоть куда, — согласился Лео.

— Ради Бога, не упоминай подружек Тэлли. Джемма улетела в Тринидад сниматься в коммерческом фильме и ехать в Шотландию не хочет. Видно, из-за этих каталогов с купальными костюмами уволились все сотрудники. А Тэлли замусолил свою черную книжечку, переплюнув всех по мужской части. Будто решил до того, как уедет из Лондона, станцевать роджер со всеми, кто носит юбки.

Лео в удивлении поднял красивые, как у девушки, брови:

— Похотливый козел. Он еще не продал свою квартиру?

— Это мне не известно, но он объявил о ее продаже на рынке только пару недель назад. — Нелл подала Лео бутылку белого вина и штопор. — Вот. Терпеть не могу откупоривать. Это вино из Австралии. Тэлли принес его на тот ужасный обед. Лучше мы сами его распробуем.

— Вы с Тэлли совсем не похожи, верно? — заметил Лео, когда они налили себе вина; охлажденные бокалы сразу запотели. — Почему ты все это делаешь, Нелл? Серьезно.

— Серьезно? — Она сделала глоток, смакуя вино. — Что ж, неплохое. Тэлли знает толк в марочных винах и прочих продуктах. Это должно пригодиться.

— Ты собираешься нанять профессионалов, чтобы вести дела?

— Нескольких. Я попыталась недавно заполучить шеф-повара. Одного, про которого я подумала, что он захочет к нам присоединиться, но он, видимо, останется в своей норе. Хотелось бы знать, где шеф-повары проводят отпуска? Для них должно быть ужасно, если им не нравится еда там, где они отдыхают.

— На мой вопрос, Нелл, ты так и не ответила. — Лео с укором посмотрел на нее. С темными волосами, завязанными сзади, как хвост у пони, он был похож на красивую и недовольную школьной учительницей ученицу. — Зачем ты это делаешь? У тебя карьера «с перспективой», как говорится, и приятное уютное гнездышко с кошечкой. Почему ты бросаешься в рискованный бизнес, в котором ты ничегошеньки не смыслишь? Это сумасшествие. Тебя на это уговорил Тэлли?

— Нет, конечно. Мы рады, что убедили друг друга. — Нелл взъерошила свои каштановые непослушные волосы. В хлопчатобумажных брюках и свободной белой рубахе в форме буквы «Т» Нелл была похожа на тролля — куклу из резины, — в последнее время они заполнили магазины игрушек. — Для богемного художника ты слишком консервативен, а, Лео? — Она засмеялась. — Может, я хочу выскочить из этих крысиных гонок. Знаешь такую песенку? «Нелли, слониха, упаковала сундучок и распрощалась с цирком…» Это как раз обо мне!

— Не глупи, — с неожиданным участием упрекнул Лео. — Ты и не слониха, и не Нелли.

— Наблюдение ошибочное, но звучит хорошо, — заметила Нелл. — Вернемся к слонам, — добавила она вдруг, как будто ее осенило. — Тебе не хочется провести неделю на турбазе? Ехать туда сейчас у меня нет времени, а я все еще держу билет, подаренный мамой. Как только ты закончишь разрисовывать бассейн Энтуистла, ты можешь на недельку отправиться в Чэмпниз. Ты обязательно там встретишь множество богатых людей, которым нужно trompe l’oeils[10] из задних проходов. О, прошу прощения. Я не собиралась говорить такую грубость, как у меня вышло.

— Кроме тебя, никто не trompe l’oeil, — возмутился Лео. — Никто мне столько лапши на уши не вешал, только бы не отвечать на вопрос.

— Ты ведь поедешь, верно? — Нелл вскочила и достала конверт из сумки, висящей на стене, где лежали самые разные вещи. — Вот билет. Впрочем, ради Бога, не худей там, а то ты совсем растворишься. Поезжай и поищи тему для картины на стене в нашем новом спортивном зале. Его сделаем в старой бильярдной. Тэлли говорит, что хочет, чтобы это напоминало вакханалии в Римских купальнях. Знаешь, голые распаренные тела, — так, чтобы народ возбудился до того, как во всем этом разберется. Что ты на это скажешь?

Лео взял конверт и, смущенно качая головой, сказал:

— Думаю, что я сразу же все перепутаю.

— Мы не могли поверить своим ушам, — звучал взволнованный голос Дональды. Они сидели, выпивая перед ланчем, в следующее воскресенье в гостиной Доксиса в особняке Мэрилбоун. Это место было выбрано из-за его близости к офису Гэла на Бейкер-стрит и к любимым магазинам Дональды на Бонд-стрит и Южной Моултон-стрит. Из окон — от потолка до пола — открывался вид на городские предместья Северного Лондона; огромные стены из кирпича и бетона доходили до горизонта, их однообразие оживлялось зеленью — деревьями и травами Парка Регента и Примроуз-Хилла. Шум автомобильного движения нарастал снизу, поднимаясь с воздухом, насыщенным газами. Нелл никогда не могла понять, почему их привередливая мать живет в таком загрязненном выхлопными газами районе.

— Но раз ты выставил на продажу свою квартиру, мы должны поверить, что ты в самом деле намереваешься это сделать, — заметил Гэл, подавая Тэлли джин и тоник. Себе он налил чаю со льдом — одна из немногих привычек янки, которая у него еще осталась, — эта, да еще страсть к футболкам с яркими рисунками и надписями. Одна на нем как раз и была, которая рекламировала его собственную фирму: было изображено огромное надкусанное яблоко с семечками в техниколоре, которые выглядели как микрочипы. Ниже было написано: «Байт успеха».

— О да, мы это считаем неплохим делом, — усмехнулся Тэлли, весело поднимая бокал и сделав хороший глоток. — Как раз это мне и было нужно! Последняя ночь была очень нелегкой.

— Жжешь свечу с двух концов, — укорила его мать, отпив минеральной воды. — А кто все эти странные женщины, которые отвечают по твоему телефону? С тех пор как уехала Джемма, я не узнаю ни одного голоса.

— Ах, это… Думаю, это агенты, показывающие квартиру, — тут же нашелся Тэлли. — У меня нет времени этим заниматься. Я все предоставил им.

Нелл чуть не подавилась, отхлебнув джин из стакана, но ничего не сказала. Как она уже отметила в разговоре с Лео, ее брат, казалось, исхитрился опробовать каждую сочную сирену Лондона, перед тем как загнать себя навек на забытые острова Шотландии. Казалось, это не сходится с его заявлением, что на самом деле он ищет гингам[11] и яблочный пирог, но, возможно, он просто таким образом прощался со своей старой жизнью. Тэлли бросил на сестру быстрый взгляд. Ему хотелось знать, на самом ли деле Нелл целомудренна, или она тайно посещает бары для одиноких и подхватывает фланирующих мужчин?

Сам Тэлли был очень сексуальным, и ему трудно было поверить, что другие люди более воздержанны. Свои многочисленные связи с красотками на Слоуэн-стрит Тэлли совмещал с профессиональными делами, где — при новом напряжении в Персидском заливе — он проводил на рынках нефти последнюю схватку, надеясь удачно выйти из этой рискованной сделки, добавив солидный пакет ценных бумаг и закладных, которые он намеревался прокрутить, чтобы профинансировать их совместный бизнес с островом.

— Мне известно, что агенты по продаже недвижимости работают в разное время, чтобы отвоевать нужную квартиру, но чтобы они смотрели квартиры в семь часов утра — это трудно представить, — ядовито сказала Дональда. — Я надеюсь на твое благоразумие, Тэлли. — В ее словах проскальзывал оттенок обожания.

Дональда была несколько старомодна, но она прощала мужчинам беспорядочные связи, считая их признаком здоровой зрелости, и в то же время осуждала женщин, которые с ними разделяют такое неразборчивое поведение, говоря — «они не лучше, чем того заслуживают».

— Я думал, ты будешь рада, что нет Джеммы, мама, — лукаво заметил Тэлли. В табеле о рангах Дональды Джемма классифицировалась как нежелательная, потому что была из тех, кого эксплуатируют и работала манекенщицей. — Ты ведь никогда ее не любила.

— Она была предпочтительнее шотландского острова! — воскликнула мать. — Это все проделки этой старой ведьмы, матери Маклина!

— Это не так, неправда, — запротестовала Нелл, кидаясь на защиту бабушки Кирсти. — Она там жила, но она не заставляла нас покупать Талиску. Я думаю, это скорее романтика, то, что мы возвращаемся к своим корням по бабушкиной линии.

— Дорогая моя Эллен, из романтических представлений ты жизнь не построишь, — бросил Гэл. — Жизнь — это не только миска с вишнями, и ты не можешь ждать, что кто-то выручит тебя, когда дорога сделается трудной.

Гэл говорил с легкостью, свободно смешивая английские и американские клише.

— Я постараюсь помнить об этом, — пообещала Нелл, съежившись, как всегда, от поучающего тона Гэла. Она старалась любить отчима, но он воплощал в себе все, что ее раздражало: важность, большое самомнение и отсутствие чувства юмора. И Нелл никак не могла признать, что мать его любит на самом деле. Хотелось бы ей знать, не наследуется ли такое неумение разбираться в людях.

— Мы надеемся, что вы пригласите каких-нибудь клиентов из ваших друзей, — продолжала Нелл. — Каких-нибудь управляющих высокого полета, которым предложите отправиться на супер-октане на уикэнд. Вы можете рекомендовать Талиску, заманивая роскошной обстановкой и насыщенной витаминами едой.

— Так вот с чем вы намереваетесь его продавать? — с интересом спросил Гэл. — Это неплохая идея. Долл, мы сами можем съездить. Я никогда не был в Шотландии.

Дональду явно передернуло. Шотландия была местом, откуда она бежала, как только смогла, и куда она не желала бы возвращаться. Выйдя второй раз замуж, Дональда не столько скрывала свое место рождения, сколько старалась на этом не акцентировать внимание. Себя она поздравила с тем, что отсутствие у Гэла возможности посетить Шотландию может быть прямо отнесено к ее геркулесовым усилиям избегать страну и как географическое место, и как предмет для разговора.

— Думаю, мне пора заняться ланчем, — живо сказала она, поднимаясь. — У нас припущенная морская форель, но о голландском соусе я не позаботилась. Надеюсь, никто не возражает. Это и так вкусно.

Дональда быстро вышла из комнаты, обманчиво спортивная в свободном воскресном костюме и туфлях для занятий аэробикой. Она выглядела так, будто только что вернулась после спортивной тренировки, но на самом деле Дональда не любила потеть и охотнее занималась йогой, чем «ходьбой для сжигания калорий».

Гэл подмигнул Тэлли, вызвав повышенный интерес у Нелл.

— Ваша мать полагает, что я не знаю о ее шотландском происхождении, — быстро поделился он секретом. — А я это всегда знал. В ее метрике было написано «Эдинбург», когда я обращался за разрешением на брак, и я даже знаю, что это столица Шотландии.

Гэл захихикал, радуясь от души своей небольшой шутке и разрушая убеждения Нелл о том, что у него нет врожденного чувства юмора. — Не волнуйтесь, мы вас на Талиске навестим. Мне хочется проверить шотландские клетки и узнать, нет ли там клана Докси!

— Вы меня не разыгрываете? — допытывался Калюм Стрэчен, удивляясь, как и другие, говорившие: «Вы, должно быть, пошутили?» Вы… открываете гостиницу? В Шотландии?

— Именно так, — подтвердила терпеливо Нелл, дрожащей рукой держа телефон. Сделать этот звонок стоило ей массу нервного напряжения. — Мы с братом. Мы все-таки шотландцы.

— Меня не обдурите, — прогремел голос в трубке, с акцентом, который не оставлял сомнений относительно происхождения его обладателя. — Говорите, как Делия Смит.

Нелл рассердилась. Как осмеливается этот шеф-повар с грубым голосом критиковать ее произношение? Это не обрадовало бы даже ее учителей.

— Я польщена! — насмешливо сказала она. — Будете слушать продолжение?

— Что вы хотите?

— У меня предложение, — взяла быка за рога Нелл, вообще отказавшись говорить по телефону. — Мы можем встретиться?

— Может быть, — прозвучал нерешительный ответ. — А какое предложение? — Судя по тону собеседника, он думал, что предложение неприличное.

— Мы ищем шеф-повара, которого интересует здоровое питание, а также «кухня высокой культуры». Я думала, что вы можете быть подходящим кандидатом.

— Почему я?

Нелл глубоко вздохнула. Эта беседа потребовала от нее всего ее умения общаться.

— Ну, вы молодой, инициативный шотландец и вы осадили телеведущего, Гордона Гриля.

— И почему это может сделать меня подходящим для того, чтобы готовить у вас на кухне, даже если, предположим, я и захочу? — несмотря на воинственный тон, нотка неподдельного интереса слышалась в грубоватом ответе повара.

— Я знаю, что вы с амбициями. Мы будем работать в Шотландии. Вы шотландец. Наше предприятие может дать вам благоприятную возможность упрочить свою репутацию в родных местах. Мы пытаемся делать нечто, не похожее на других: готовить вкусную еду, от которой не полнеют.

— Что же это? Заливное из огурцов? — насмешливо произнес повар.

— Нет, не обязательно огурцы — если вы, конечно, не настаиваете! — Нелл становилась нетерпеливее. Определенно, этот звонок был ошибкой. — Решайте — хотите вы встретиться или нет? Когда мы говорили в студии, у меня сложилось впечатление, что вы хотите вернуться в Шотландию, вот и все. — И это было правдой. Калюм Стрэчен был в настоящее время главным шеф-поваром в хорошо известной элитной гостинице около Герродса. Благодаря своему профессионализму, он вывел ресторан на самый высокий рейтинг в путеводителях, но сам чувствовал себя в Лондоне, как рыба, выброшенная на сушу. Он родился в Крифе, городке в Пертшире, который был известен тем, что открывал ворота в Горную Шотландию, и асфальтовые джунгли юго-восточной Англии немного душили Стрэчена.

— О’кей, давайте встретимся. «Оздоровительный бар соков» Гэрродса, три тридцать, — быстро произнес повар.

— Вполне подходит, — пробормотала Нелл. — Прекрасно.

«Дежурным» соком в тот день был сок из черной смородины и малины. Нелл задумчиво отпивала из стакана, косясь одним глазом на эскалатор, который подвозил посетителей почти к дверям «бара здоровья». За кассой беспрерывно гудели соковыжималки. Нелл узнала спортивную фигуру шеф-повара почти сразу же, как он ступил на эскалатор. Стрэчен выделялся шевелюрой кудрявых рыжих волос, и выглядел он моложе, чем показалось Нелл при первой встрече; возможно, ему было лет двадцать пять. Лицо Стрэчена было напряженным, даже воинственным, с густыми бровями и коротким острым носом. Держался он настороженно, как будто каждый момент ждал, что его как-то заденут. У него было выражение лица не слишком счастливого молодого человека.

— Мисс Маклин? — Голос Стрэчена прозвучал тише, чем по телефону, но, услышав обращение, Нелл напряглась. Ей всегда не нравилось это официально-неопределенное «мисс».

— Пожалуйста, говорите «Нелл», — сказала она, протягивая руку. Она не встала, а жестом пригласила повара сесть с ней за столик. — Может, и я могу вас называть Калюмом? Я как-то не привыкла обращаться «мистер» и «миссис». На Би-Би-Си это не принято. — Нелл дружелюбно улыбнулась.

Он посмотрел так, будто хотел что-то сказать по поводу Би-Би-Си и фамильярности подобных обращений, но, промолчав, кивнул и сел. Стрэчен был в джинсах и футболке и немного выделялся своей одеждой из толпы нарядных дам-покупательниц, окружавших их.

— Благодарю, что пришли, — нервно продолжила Нелл. Ей хотелось, чтобы он улыбнулся, потому что его сердитое лицо было довольно неприятным. Как ей помнилось, когда он улыбался, вид у него был поприятнее. — Хотите сока? Довольно вкусный.

— Да, хочу, благодарю, — согласился Стрэчен и сделал заказ одетому в униформу, похоже, студенту, который протирал соседний столик.

Некоторое время он переводил взгляд с Нелл на шумный аппарат у кассы и опять на Нелл.

— Так что это у вас за идея с новой кухней? — резко спросил Стрэчен. — Вы что-нибудь в кулинарии понимаете?

Нелл вздрогнула, ошеломленная, не ожидая, что он из тех, кто пустится в расспросы.

— Я уже много лет этим занимаюсь, но никогда не посещала кулинарную школу или что-то подобное, если вы это имеете в виду, — ответила она.

Стрэчен явно расслабился.

— Это хорошо, — выдохнул повар, и лицо его просветлело. — Я думал, вы собираетесь прочитать мне лекцию о кухне с низким содержанием жиров. Это именно то, что меня особенно интересует.

— Неужели? — воскликнула пораженная Нелл. — Я не знала. Я искала вас только потому, что хотела в шотландском отделе иметь шеф-повара шотландца. Думала, что шотландец намного лучше будет знать, какие там доступны продукты.

— Для ингредиентов места лучше не придумаешь! — воскликнул повар, и его зеленовато-карие глаза, обрамленные светлыми ресницами, засияли радостно. — Лондонцы думают, что здесь есть все, но нет свежее и обильнее продуктов, чем в Шотландии.

Стрэчену принесли сок. По мере того как он пил, он становился все оживленнее.

— Но, конечно, их ели не все. Мне не хотелось бы готовить целый день без передышки. А это ваше место как будто немного удаленное, — с некоторым сомнением в голосе заметил он.

— Да, это остров, — уточнила Нелл. — В этом — часть его привлекательности. Но с материком он связан мостом, а от Глазго не так уж далеко, на вертолете.

— Вертолет! Каких же вы ожидаете клиентов? Миллионеров? — Калюм был разочарован. — Но их вы не заставите есть тертые огурцы и листья салата.

— Я уже вам сказала, что необязательно готовить только овощные блюда, — с раздражением возразила Нелл. — Давайте-ка я начну с самого начала и опишу вам место и как мы думаем его благоустраивать, а потом вы поделитесь своими соображениями, если вы вообще заинтересуетесь и захотите к нам присоединиться. Может быть, остров у западного побережья — это слишком сильный культурный шок для выходца из центральной части.

Теперь Стрэчен разозлился в свою очередь.

— Криф — это не центральная часть, — сказал он. — Я житель горной Шотландии, и этим горжусь.

Оживившись, он похорошел, а черты лица стали выразительнее.

Нелл подумала, что он, когда злится, выглядит действительно обворожительно, как павлин, распускающий хвост. «На Талиске жизнь скучной не покажется, если он приедет туда работать», — решила она. Широкая улыбка смягчила ее реакцию на его негодующее заявление.

— Что ж, вижу, границы Шотландии очень неопределенные, — примирительно заключила она. — Так или иначе, из Лондона путь долгий, а это самое главное.

Стрэчен снова немного успокоился.

— Да, тут вы правы. Расскажите мне об этом острове.

Часом позже они все еще сидели в «Оздоровительном баре с соками» и оживленно разговаривали, голова к голове, когда Калюм посмотрел на часы:

— Черт возьми! Это уже столько времени? Мне нужно идти! — Он поднялся; исчезли все признаки воинственной настороженности. Стрэчен натянуто улыбнулся Нелл, но это уже говорило о том, что они стали приятелями.

— Я подумаю о вашем предложении, — пообещал он, наклоняясь, чтобы пожать Нелл руку. — А вы пишите мне поподробнее, как идут дела с отелем. Желаю удачи!

— Благодарю, — ответила Нелл, тоже улыбаясь Калюму, отметив при этом, как преобразилось его бледное напряженное лицо. — Буду держать вас в курсе.

Размышляя над тем, что их объединило, она наблюдала, как медленно поднималась по эскалатору на следующий этаж его огненно-рыжая голова. Уж не взаимное ли чувство бесприютности в Лондоне их сблизило, хотела бы она знать. «Вы, Калюм Стрэчен, как рыба, выброшенная на берег, — сказала Нелл себе, — и я надеюсь, что вы у меня на крючке».

* * *

Нам было грустно вдруг узнать,

Что ты нашла другую страсть,

И это не «Горячий Гриль».

Отель тебе навеки мил.

Потерю сердце быстро забывает,

И свято место пусто не бывает!

— На Вордсворта не похоже, верно? — сухо прокомментировала Сайнед, отрывая глаза от многословного прощания, из которого она зачитала отрывок. — Что ж, полагаю, они думали, что это имеет значение. Как прошла вечеринка?

Нелл слегка скривилась.

— Просто классно! Ее устроили после записи, и Глаз-Ватерпас прыгал, как лягушка по горячим углям. После программы он всегда как одержимый. Режиссер отчаялся записать всю программу сразу, и ему пришлось ее монтировать, а коллеги уже стали строить догадки, кто же займет мое место.

— А что они тебе подарили? Осмелюсь предположить, нечто удивительно бесполезное и никуда не годное. — Когда Сайнед увольнялась со своей авиалинии, ей подарили «Атлас мира» с поясами времени и пояс Гуччи, которые, хотя бы потому, что она оставляла работу стюардессы и увеличивала свой вес из-за беременности, казались особенно неподходящими подарками.

— Собственно, подарки неплохие, — сказала ей Нелл, смущенно одергивая на себе рубашку в форме буквы «Т». Она как-то легкомысленно надела леггинсы Сайнед, которые та ей подарила на день рождения, но чувствовала их на себе, как тяжелые, вычурные оковы, и закрыла их поэтому, как можно больше, сверху черным мешком. — Прощальная речь и пара зеленых футболок! Возможно, они решили, что это будет отличная шутка, но на самом деле эти вещи будут мне очень нужны, особенно когда я на Талиске несколько месяцев пробуду как в лагере, пока строители не закончат работу.

— А ты уверена, что ты сможешь там жить в одиночестве? — обеспокоенно спросила Сайнед. — По-моему, это ужасно!

— Ну, я не думаю, что долго буду в одиночестве, — возразила Нелл. — По крайней мере, я на это надеюсь. Неделю или больше в замке пробудут топографы и архитекторы, потом начнут работать строители, а мы должны что-то сделать с садом и привести его в божеский вид. Я хочу выращивать побольше разных овощей и пряностей для кухни.

— О Господи, вот что значит молодость! — воскликнула по-ирландски мелодраматически мачеха. — Я тебе говорю, Нелл, к тому времени, как ты со всеми этими делами разберешься, ты станешь собственной тенью.

— Это может вызвать изменения, но не знаю — какие, — задумчиво сказала Нелл. — Тэлли тоже там будет, как только покончит выманивать деньги у сговорчивых банков. Он захвачен торговлей, к тому же у него есть какие-то великие идеи — вроде рассылки брошюр в «клубы здоровья» и спортивные центры, вплоть до футбольных клубов и клубов регби. Может, нам удастся зазвать Карлинга или Гэрри Лайнекера на Талиску!

— Если Бог поможет, вы даже Гордона Гриля можете заполучить, — прокричала Наэм, входя в комнату с Тэтчер на руках. — Нелл, это крутая кошка. И имя у нее тоже дикое.

Нелл была рада видеть, что с ершистым подростком кошка так быстро освоилась. Очень редко этот котенок признавал кого-то, кроме Нелл, и оставлять его было мукой.

— Чувство явно взаимное, — сказала она Наэм. — Может, вы с ней обе разделяете нонконформистские взгляды. Только держи ее подальше от зоопарка Найниэна! Я не хочу, чтобы он обвинил ее, что она загрызла его хомячков.

— Она может спать в моей комнате, — примирительно предложила Наэм. — Поставлю там ей поднос для испражнений.

— Если она сможет отыскать его среди другого дерьма, — фыркнула ее мать, но в душе она была рада, что дочь предлагает помочь. В течение длинных летних каникул у Наэм проявлялись все классические симптомы все отрицающей бескомпромиссной юности. Если она не закрывалась в своей комнате, хихикая с задушевными подружками, или не уходила с заносчивым незнакомым парнем в дурацких жестянках подергаться в дискотеки и кафе, то потерянно бродила по дому, бросая повсюду огрызки яблок и пустые банки из-под диетической кока-колы и проклиная страшную скуку. Ее присутствие нарушало всякий порядок в доме и сбивало привычный режим дня.

— А где бабушка Кирсти? — Вдруг спросила Нелл. — Я хотела с ней сегодня увидеться.

— Она пошла делать покупки, — ответила Сайнед. — Она хочет закупить все, что, как она говорит, не сможет купить в Глазго.

— Вроде сапог до бедер модели Анелло и Давида и подтяжек-йокеров для свободных вьетнамских штанов, — захихикала Наэм, теребя Тэтчер за уши.

— Не будь такой вредной, Наэм, — укорила Сайнед. — Может, она собирает магазинные сумки Гэррода, чтобы вручить их всем своим друзьям на Рождество. Скажи мне, Нелл, за какое время ты соберешь старушку?

Нелл и Кирсти Маклин улетали в Глазго вместе, а потом Нелл должна была еще несколько ночей провести с бабушкой под одной крышей, пока не отправится в Оубен. Она хотела ознакомиться с работой архитекторов нескольких фирм, которых ей рекомендовали в Глазго, а также купить себе более подходящее средство передвижения. Ее оглушительно трещащая развалина, безобразно испачканная Глорией, была почти готова к продаже через автодилера. Для поездок по Талиске ей хотелось купить что-то более прочное и вместительное.

— Надо около часа времени, — ответила Нелл. — Мы успеем на челнок в двенадцать дня.

— Люблю летать, — призналась бабушка Кирсти на высоте 30 тысяч футов, уткнувшись в поднос с чаем Британских авиалиний. — Не знаю, почему все мои приятели говорят, что полет их утомляет.

Нелл пробормотала в ответ что-то нечленораздельное. Она не вслушивалась в беззаботную болтовню своей бабушки. Для Нелл этот полет имел огромное значение. Думать, что она покидает Лондон, возможно, к лучшему — было бы преувеличением. Почти вся ее жизнь, с трехлетнего возраста, прошла в огромной столице Англии или вблизи нее, а сейчас она станет для Нелл чужой. Странно, но чувства потери у нее не было. Возможно, Лондон всегда был для нее чужим. Нелл так сильно хотелось поскорее перерезать все нити, связывающие ее с Лондоном, что ключи от квартиры она с легкостью отдала агенту по недвижимости. Все ее вещи и мебель отправили в пикфордовском контейнере и в определенный срок их должны были доставить в Талиску. На неделю (или около того) Нелл должна была превратиться в путешественника: не принадлежать ни к какому месту, а все, что ей необходимо, иметь с собой в чемодане. Будущее она находила и пугающим, и привлекательным одновременно, и от этого съела весь джем, сливки и масло, предложенные на ланч в самолете, чтобы себя успокоить.

— На этой неделе я могла уже взять шеф-повара, — заметила Нелл, облизывая пальцы. — Он шотландец. Ты, может, его помнишь. Однажды он был на «Горячем Гриле» и поставил Гордона на место! Он рыжий, как черт, и такой же у него характер. Зовут его Калюм Стрэчен.

— Хорошо его помню, — подтвердила бабушка Кирсти. — Яркий парень, с искрой в глазах.

— Когда я встретилась с ним, искры в глазах почти не было, — сухо парировала Нелл. — Больше был похож на сосульку! Но потом немного оттаял. Сказал, что подумает над моим предложением. Я думаю, он должен приехать.

— Для настоящих людей Талиска как магнит, — заявила бабушка.

— Бабуля, ты должна приехать поскорее. Давай я заеду и заберу тебя через месяц или раньше?

— Нет, спасибо, — решительно возразила она. — Я не хочу видеть все там разрушенным и обветшавшим. Я слишком стара, чтобы переносить бытовые неудобства. Приеду, когда у меня будет уютная спальня с хорошей ванной.

— Хорошо. — Нелл с любовью наблюдала, как бабушка аккуратно отправляет в рот кусочек намазанной маслом лепешки.

Для своих восьмидесяти лет она была весела и беззаботна, как пташка, как воробей, прыгающий по изгороди, или как малиновка на лугу. В глубине души она надеялась пережить еще одну зиму не болея, и, рассчитывая на это, имела решимость отложить свой приезд на Талиску.

— Ты приедешь на торжественное открытие и займешь лучшую комнату в гостинице.

— Я вспомнила как-то одну историю, — сказала Кирсти Маклин, вытирая рот бумажной салфеткой. — На детских праздниках лорд всегда рассказывал истории. Обычно он собирал детей раз в году, и мы все приходили — его собственные дети, ребятишки пастуха, дочка повара и мы все из домика управляющего. Он рассказывал истории о Талиске, о ее прошлом и людях — настоящие сказки! Подозреваю, что он их сам и сочинил. Вот та, что я вспомнила, была о двухголовом чудовище, которое обычно выплывало из глубин пролива при сильном приливе и наводило ужас на жителей. Что-то вроде «тяни-толкая» — людоеда, если ты помнишь истории о докторе Дулиттле. И от этого мог погибнуть остров, если бы не нашлись два смельчака из молодых островитян. Видишь ли, у чудовища было две головы, и сражаться нужно было двоим, которые были бы похожи между собой, — иначе говоря — близнецами. Именно близнецы убили чудовище и спасли остров. Разве это не хороший конец? — Закончив рассказ, бабушка Кирсти засмеялась, довольная собой.

Нелл подозрительно посмотрела на бабушку.

— Это ты сама придумала, бабушка Кирсти! — укоризненно воскликнула она.

— Я? — сверкнув голубыми глазами, переспросила старушка. — Что ж, я тебе еще что-то должна рассказать, да, должна, Нелл, чье настоящее имя — Эллен. Знаешь ли ты, что «Эллен» — это шотландское название острова, по-галльски — «Элан»? А «Таллак» — это по-галльски «холл». «Таллак иске» — Талиска переводится как «холл для рыбаков». Так остров Талиска — это «Элан Таллак иске», или Эллен Талиска. Видишь, это уже не я придумала!

ГЛАВА 5

Нелл смотрела через стол на важного адвоката со светлыми волосами и глубоко посаженными серыми глазами.

— Что вы мне такое рассказываете, мистер Макиннес — что мой брат ошибся?! — недоверчиво спросила она.

Алесдер Макиннес поигрывал разноцветной ручкой с гравировкой, которую почти год назад подарила ему жена на сорокалетие. Обычно, вспоминая жену, он становился грустным, но сейчас его внимание было сосредоточено на изучении молодой женщины, сидящей напротив него. Макиннес думал об ее полноте, так приятной глазу; Нелл сразу понравилась ему, едва переступила порог, но, пожалуй, до того, как заговорила — потом ее голос вызвал некоторое разочарование из-за явного англицизма речи. Весь ее внешний облик (невысокая, вьющиеся каштановые волосы, свежий здоровый цвет лица, твердый рот и прямой взгляд синих глаз), без всякого сомнения, доказывал ему, что она шотландка. А Алесдер Макиннес был истинным шотландцем, начиная с добротного, хорошо сшитого твидового костюма от «Гэрриса» до удостоверения на стене, где было написано «Член-корреспондент Сигнета», престижного института в Эдинбурге, который поддерживает процветание и влияние высшего эшелона шотландских юристов, составляющих законы. Будучи от природы человеком справедливым, Макиннес старался подавить это чувство разочарования, которое, как он знал, было проявлением шовинизма, но, подобно многим шотландцам, справиться со своей натурой не мог.

— Не совсем ошибка, мисс Маклин, — уклончиво ответил он, не желая намекать, что кто-то был беспечен в делах. — Это более похоже на ошибку по невежеству — erratum ingnorantis.

— Но это одно и то же, — нетерпеливо возразила Нелл. — Если не возражаете, мистер Макиннес, объясните мне еще раз. Я все еще не уловила разницы между английским и шотландским законом в этом деле.

Алесдер понимающе улыбнулся.

— Это действительно маленькое различие, но очень важное, — сказал он. — В Англии согласие на покупку автоматически ведет к контракту. В дальнейшем стороны могут его разорвать или продолжать торговаться вплоть до момента, когда стороны придут к согласию или к изменению контракта, тогда как в Шотландии передача собственности обычно ведется, исходя из того, что, когда сделано и принято предложение купли-продажи, тогда немедленно заключается контракт и обе заинтересованные стороны должны с этим согласиться одновременно. Решив купить Талиску, ваш брат не выполнил этого необходимого действия в отношении своей сделки, а она является объектом, требующим разрешения на куплю-продажу.

— Так действительно, мы обязаны оформить покупку вне зависимости от того, получим ли мы разрешение на перестройку замка в гостиницу, верно? — Задавая вопрос, Нелл наклонилась вперед, не догадываясь, что этим она позволила Алесдеру Макиннесу соблазниться, невольно бросить взгляд за привлекающий внимание незастегнутый ворот. Август выдался дождливым, но погода даже в северо-западной Шотландии стояла по-летнему жаркая, и Нелл не застегивала несколько верхних пуговиц на широкой хлопчатобумажной блузе.

У Алесдера возникло естественное мужское желание, о котором он почти забыл, и он сразу покраснел, а это случалось с ним очень редко. Прошлым летом его жена после пятнадцати лет их супружеской жизни погибла в автокатастрофе. Гибель жены стала для Макиннеса трагедией, и он с тех пор не думал ни о каких любовных отношениях, и этот внезапный прилив крови к лицу, да и к другим, более подвижным частям тела, очень его удивил. Его обеспокоил этот «прилив хладнокровия». От этого Макиннес разволновался, чувствуя какую-то угрозу себе, стал злиться и завертелся на стуле, устраиваясь поудобнее.

— Короче говоря — да, — буркнул он, а потом добавил более спокойно: — Вам придется выплатить за Талиску, как было договорено, вне зависимости от того, согласится ли районный комитет по планированию изменить статус замка.

Его явный злобный выпад обескуражил Нелл, но она решила, что причиной этому послужило что-то другое — не она и не ее дело — может, плохой завтрак, а может, какое-то недомогание.

— Ну, что же, — смиренно вздохнула Нелл. — Нам остается только надеяться, что у них не будет возражений. Как вы думаете, могут возникнуть какие-то осложнения? — Ее неосведомленность была искренней, поэтому забавной.

Алесдер Макиннес уже пожалел о том, что дал волю эмоциям, и снова стал доброжелательным. Его добродушному лицу улыбки шли больше, чем мрачность. Как юрист он иногда проявлял жестокость, но в глубине души Макиннес осуждал себя за подобные проявления.

— Надеюсь, осложнений не будет, — сказал он. — Это на самом деле важное обязательство, которое на вас возложено, мисс Маклин. Если вы на первом же препятствии споткнетесь, это просто стыд.

Адвокат кашлянул, как бы стесняясь своего следующего замечания.

— Конечно, несколько слов, сказанных нужным людям, могут помочь. Вы или брат знаете кого-нибудь, кто мог бы замолвить словечко за ваш проект?

Нелл вгляделась в его лицо. Искренне ли он полагает, что одно только влияние сможет облегчить их дорогу, или же он хочет ей сказать, что нужно дать взятку? Нелл почувствовала себя беспомощной, как человек, попавший в незнакомую местность. Потом вдруг она поняла, что должна сделать.

— Сколько у нас времени до того, как будет обсуждаться заявление? — спросила Нелл, снова с горячностью подавшись вперед.

На этот раз она поймала невольный быстрый взгляд адвоката, но Алесдер уже справлялся в настольном календаре, помечая недели пишущей ручкой.

— Комитет по планированию собирается каждую третью среду месяца, — произнес он. — У вас в запасе две недели.

— Возможно, у меня есть какие-то семейные связи, которые могут пригодиться, — сказала Нелл, вставая и протягивая руку адвокату. — Не буду вас больше задерживать. Вы на меня потратили слишком много своего драгоценного времени. Я приеду и снова встречусь с вами перед заседанием комитета, если все будет в порядке. Просто чтобы проверить, не возникла ли у нас какая-нибудь особая трудность.

Макиннес тоже встал и обошел стол, подойдя к ней. Он не сказал ей, как обычно, что его время — это ее деньги. Макиннес уже почти был уверен, что это дело — не юридическое.

— Я прослежу за этим, мисс Маклин. Пожалуйста, знайте, что вы можете рассчитывать на меня как на юриста и как на человека. При оказии, мы, провинциальные юристы, можем быть полезны как финансовые советники, агенты по продаже недвижимости и даже как социальные работники!

Добрая, располагающая улыбка Макиннеса, казалось, очаровала Нелл, когда он, пожимая ей руку, провожал ее до дверей. Его участливость не сочеталась с тем представлением о черствых, глубокомысленных законниках, которое у нее было всегда.

— Вам в дальнейшем потребуется юридическая помощь, как только вы получите разрешение на проект переделки, — добавил Макиннес. — Для контрактов со строителями и тому подобное. Я настоятельно вам советую ничего не подписывать до тех пор, пока они не будут проверены.

— Не буду, — заверила Нелл адвоката. — Для Талиски Макиннес и Мюррей будут шефами по расставлению точек над «i» и палочек у «t». Она помолчала, пока он открывал перед ней дверь. — Существует ли Мюррей, между прочим, или это одна из организаций для официальных случаев, за которым прячется команда из одного человека?

С его лица исчезла улыбка, и Макиннес стал грустным.

— Мюррей — это фамилия моей жены, — объяснил он. — Мы были коллегами, но я овдовел год назад, так что теперь, боюсь, я и есть команда в одном лице. Однако фамилию я оставил для преемственности, а может быть — как напоминание.

Нелл была даже напугана тем, каким неуважительным способом, исходя из обстоятельств, она получила такие печальные сведения.

— Простите меня, — просто сказала она. Что еще она могла добавить?

В тот же вечер Нелл позвонила отцу.

— Папа, ты мне нужен, — сказала она. — Мне нужен предприимчивый человек. Тэлли что-то замышляет в каких-то, как он считает, выгодных сделках, которые, как он сказал, сразу же решат все наши финансовые проблемы. Давать деньги нужным людям я не умею: дам так, что будет похоже на взятку, но, как я подозреваю, это то, что мы, может, здесь должны делать. Ты не можешь приехать на несколько дней?

Пока говорила дочь, Айэн Маклин почесывал лысину и в волнении оттягивал воротник рубашки. Со времени выполнения домашних заданий в начальной школе старшая дочь впервые взывала о помощи, не считая финансовой поддержки во времена ее студенчества. Айэн Маклин был нелепо горд тем, что Нелл почувствовала, что должна к нему обратиться, но ему представилась благоприятная возможность приобретения использованных бочек у одного из крупнейших испанских производителей спиртного, и Маклин знал, что вылетать в Херес ему нужно на следующий день. Кроме необходимого качества воды и ячменя, секрет хорошего виски заключается в выдержке напитка в старых бочках из-под спиртного, а эти бочки — большая редкость. Частенько предпринимая очень рискованные шаги в собственном бизнесе, Маклин полностью поддерживал решение сына и дочери открыть гостиницу, но почему, хотел бы он знать, призыв о помощи пришел в столь неподходящий момент?

— Хорошо, конечно, я приеду, — сказал он, тщательно скрывая свои сомнения. — Следующая неделя подходит?

Нелл почувствовала, что у нее сердце готово вырваться из груди.

— Да-да, полагаю, подходит, но мы будем плавать при слишком сильном ветре. У тебя нет в этих местах каких-нибудь родных, которые могли бы занимать влиятельные должности? У бабушки Кирсти было пять братьев и сестер, верно? У них должны быть родственники, проживающие по соседству.

— Боюсь, что нет, Нелл. Видишь ли, там никому не нашлось занятия. Они все уехали на юг или за границу. Нет, тебе придется устраивать дела с моей помощью. Я вылечу завтра. Во сколько уходит после обеда поезд из Глазго на Оубен?

Дело с бочонками должно будет подождать. Маклин надеялся, что его испанский партнер может примириться с маленьким английским «manana» (завтра).

— Два тридцать от Куинн-стрит в Глазго. Я тебя встречу. Я купила подержанный «дайхацу» с четырьмя двигателями[12]. Он немного похож на «джип», так что ты меня сразу найдешь среди «вольво» и «воксхоллов». Папочка, миллион раз спасибо! С нетерпением буду ждать, когда ты приедешь!

Несколько дней, которые провели в Оубене Нелл и Айэн, были, может, самыми счастливыми днями в их жизни. Отъезд Нелл в школу-интернат в одиннадцать лет, развод Айэна и повторный брак, новая семья и студенческие годы Нелл, проведенные в Бристольском университете, все это было в их отношениях, основанных почти на голом факте отцовства. Нелл не знала почти ничего об увлечениях отца, кроме его склонности к флирту с девушками, годящимися ему в дочери, — увлечение, которое ее всегда раздражало и беспокоило, — и его способности становиться на короткую ногу почти с каждым встречным-поперечным. Этот талант дал ему много друзей, но отнял жену: никогда Дональда не могла смириться с тем, что своих друзей и ее Айэн ставит на равных.

Для Айэна характер Нелл тоже оставался загадкой. Сначала ему казалось удивительным и радостным событием рождение двух детей. Айэн думал, что, подрастая, они будут одинаково думать и поступать так же, как он. Реальность привела его в замешательство и отпугнула. С самого рождения двойняшки развивались совершенно по-разному. Тэлли просыпался в пять утра и плакал, а Нелл просыпалась в семь и начинала лопотать. Он выплевывал еду, она ее жевала. — Тэлли начал ходить в десять месяцев, Нелл в восемнадцать. В детские годы то, что было черным для Тэлли, было белым для Нелл. Он любил велосипеды «БМХ» и скейтборды, она любила котят и пони. Тэлли смотрел «Старски и Хатч», Нелл — «Голубого Питера». Он любил пиццу, она — шоколадные пирожные. Тэлли возился с «Аэрофиксом», Нелл — с вязальной «Нэнси». Он был худой и угловатый, она очаровательной пышкой. Перечень противоположностей был бесконечным… Семейную жизнь это превращало в кошмар. К тому времени как двойняшкам исполнилось семь лет, Айэн уже исчез из жизни Нелл, оставив ее на материнское попечение, не зная даже, что девочка была похожа на него, именно его ждала и только им восхищалась. Все внимание и силы, которые оставались у Айэна после работы и общения с людьми, он посвящал сыну, пока не встретил Сайнед… А потом у них родилась дочь Наэм, так похожая на мать. В первые годы второго брака Айэн ими обеими восхищался, пока не появился Найниэн, живой ум которого вызывал чувство гордости у отца. В ежедневном общении с женой и младшими детьми у Айэна почти не оставалось времени следить за успехами старших детей, двойняшек-противоположностей.

Предоставив отцу разрешение своих проблем, Нелл наблюдала с восхищением, как отец в Оубене срывал покровы с влиятельных лиц. Человек, который прорвал, преодолев множество препятствий, красную финишную ленту, протянутую Индийской гражданской службой, чтобы сделать то, что все считали невозможным, а именно — построить спиртовой завод в обществе, пропагандирующем трезвость, — он нашел проще простого процесс перевода на свою сторону шотландского комитета по планированию. И Айэн быстро установил личности членов комитета района Аргилл и Бьют, а потом, умело проверив, кто из них наиболее влиятелен, он быстро вычислил, что если сможет склонить на свою сторону трех человек, то решение об изменении использования частного замка под гостиницу должно пройти как по маслу. Айэну удалось добиться своего всего за несколько дней. Tour de force[13] был демонстрацией того, как надо управлять делами на разных этапах.

У Айэна осталась масса времени на то, чтобы Нелл показала ему Талиску, рассказала об их планах и выслушала его идеи и советы. Они вместе обошли дом, обстукивая штукатурку, чтобы выявить несущие нагрузку стены, поднимая пыль столетий и созывая славные тени прошлого. Айэн обнаружил, что дочь разделяет и его любовь к истории, и ностальгию; Нелл понимает его юмор и изучает детали. Он восхищался ее способностью ухватить размах задачи и очень гордился остроумием и находчивостью Нелл, проявившимися при первой встрече с архитектором, которого она сама нашла, представив ему свой перечень продуманных требовании по переделке здания. Отец очаровал Нелл тем, чем очаровывал всех, — смеющимися голубыми глазами, плавной остроумной речью, живым умом и красивым открытым лицом. Он был хитрый, но не мошенник, умный, но не ловчила, любитель выпить, но не пьяница. Впервые Нелл забыла о своем отчаянии из-за того, что унаследовала основательность отца, когда жаждала получить больше его самоуверенности и обаяния, не догадываясь даже, что она получила изрядную долю и этих его качеств.

— Тут вы найдете все для своего вожделения и возрождения. За «оба В»! — провозгласил тост Айэн, поднимая бокал, в последний вечер, проведенный с дочерью вместе.

Хотя они остановились в одном из многочисленных отелей в Оубене с видом на гавань, они поехали в «Лорн Кэстл» на прощальный обед, потому что Нелл хотелось показать Айэну местных конкурентов. Как всегда, от стряпни Фи Рэмсей-Миллер текли слюнки, и Нелл подумала, что намерение Рэмсей-Миллера понизить статус своей гостиницы может обозначать, что они не станут соперничать с ними.

Нелл пожелала отцу здоровья. Ее не удивила его реакция на идею Тэлли разрекламировать отель, взывая к телу и желудку. Взрыв радостного смеха Айэна был искренним, и он объявил, что место, которое способствовало бы любому омоложению — сексуальному или телесному — имело право на его самую сердечную, самую чувствительную поддержку! Если даже Талиска больше ни на что не пригодится, решила Нелл, она уже сослужила службу в появлении новой привязанности между ней и отцом.

Когда уехал Айэн, с чувством неизбежности этого дела Нелл принялась размещать свои пожитки в пустующем домике управляющего. Походная печь, подарок от «Горячего Гриля», оказалась очень кстати, потому что в кухне не было ничего, кроме каменной раковины и старой угольной печки с духовкой, которую, как Нелл поняла, ей никогда не наладить.

Лучшее время дня у нее заняло приведение в сносный вид уборной во дворе, а на это потребовался галлон дезинфицирующего средства и литр отбеливателя. Пока Нелл скребла и красила, она поклялась, что, в свою очередь, заставит Тэлли чистить другой туалет!

Он появился, как будто был телепатом, как раз на следующий день после того, как домик стал пригодным для жилья. Его «БМВ» вскарабкался вверх, везя такие жизненно необходимые вещи, как стереоустановка, телевизор и бутылки недопитого вина из его винного погреба. У Тэлли был вид человека, изрядно выпившего накануне.

— Я заключил выгодную сделку! — прокричал он вместо приветствия. — На товарных биржах я самый крутой торговец! Я поставил на Ирак, высчитав, что эмбарго на поставки нефти наложат на него, и от сделки с одним бизнесменом получил самый большой доход на свете! Жаль, тебя там не было, это было потрясающе!

Нелл неуверенно засмеялась. Ну разве ей когда-нибудь удастся заставить этого финансового гения чистить уборную?

— Для меня это звучит совершенно непонятно, темный лес, — ответила она, с некоторым сомнением изучая содержимое машины. Неужели все это поместится в крошечном домике? — А на это можно купить несколько кроватей или каких-нибудь джакуззи[14]? Это все, что я хотела бы знать.

— На это можно купить целый склад джакуззи, меблировать массу спален, оборудовать дюжину кухонь, отреставрировать зубчатые стены и перекрыть крышу над кортом для сквоша, не говоря уже о постройке плавательного бассейна, и на всю жизнь нанять братьев Руа! — Тэлли гордо посмотрел на Нелл и снова захохотал, еще громче прежнего и морщась, потому что от смеха голова у него заболела еще сильнее.

— Правда, я пока от всей сделки получил только проценты, но этого должно хватить для строительства. А остальные наличные, сестричка, я достану у чванливых банкиров и жестокосердых спонсоров по всему миру. Завтра мы засядем с этим славным юристом, которого ты нашла, и все хорошенько проработаем. Но прежде всего — аспирин и шампанское. Аспирин вылечит головную боль, а шампанское умиротворит «Келпи» или другое противное существо, выглядывающее из вод пролива.

Он открыл багажник и достал бутылку «Боллинжер» из кучи разной одежды. У Тэлли была склонность заполнять вещами багажник машины, а не упаковывать чемодан.

— Найдется у нас таблетка аспирина? — страдая от боли, грустно спросил он. — От Лондона дорога была чертовски утомительная.

— В коттедже есть, — кивнула Нелл. — Бокалы у нас тоже есть.

Когда было разлито шампанское, Нелл решила, что сейчас не самое подходящее время упоминать об уборной, а Тэлли решил, что не стоит волновать Нелл, упоминая о том, как прошли его дни, полные тревоги, потому что его нефтяная сделка висела в воздухе, в ожидании того, как свои причудливые капризы проведут через ООН мировые лидеры. Самым важным в его успешном завершении сделки было то, что он из нее вышел — это заслуживало его похмелья, и без надобности рассказывать Нелл, что весь проект с Талиской мог быть оставлен. Она и не узнала никогда, как они были близки к неудаче, еще не успев ничего начать.

Со своей стороны, Нелл тоже ничего не рассказала Тэлли о знаке вопроса, который повис над жизненно важным для них разрешением от комитета по планированию. У нее не возникало и тени мысли, что искусное манипулирование местными политиками со стороны Айэна может провалиться, — Нелл была уверена, что план переделки замка утвердят, как было условлено.

Большое предприятие с Талиской начало обретать форму, когда архитекторы стали разрабатывать детальные схемы переделок. Библиотека превращалась в бар-гостиную, комната для завтрака — в комнату с телевизором для конференций; столовую и гостиную должны были так соединить раздвижными дверями, чтобы их можно было открывать для особых целей, а часть холла было решено превратить в место для регистрации. Первый спор у Тэлли с Нелл произошел из-за двуспальных кроватей. Ведь некоторые чокнутые клиенты могут захватить с собой детей, а другие гости, особенно более пожилые и нездоровые, могут сюда приехать только для отдыха, ища в Талиске тишину и покой.

— Некоторые люди предпочитают две кровати рядом, а не одну двуспальную, — упрямо настаивала Нелл.

Тэлли недоверчиво хмыкнул.

— Даже если им по семьдесят, пока они дочитают нашу брошюру, у них так взыграют гормоны, что они воспримут эти две кровати как несомненное препятствие, — сказал он.

Нелл было бы очень интересно знать, кто же пишет эту рекламную чудо-брошюру, но пока этот вопрос она не поднимала. Наконец, они договорились на трех комнатах с двумя кроватями — из десяти, и обнаружили, что, даже передвинув стены и трубы водоснабжения, они сумеют разместить гигантские кровати и двухместные джакуззи только в четырех комнатах.

— У нас будут двойные неприятности, — печально предсказал Тэлли. — Увидишь — спрос будет превышать предложение.

— Ладно, мы всегда можем две кровати связать вместе, если в этом будет необходимость. И, кстати, о раздевании, — продолжила Нелл, дипломатично меняя тему разговора. — Архитектор говорит, что можно оторвать панельную обшивку и отбелить стены до белесо-песочного цвета. По-моему, для столовой это отлично, как ты думаешь? Светло и много воздуха.

— Для дамской парикмахерской годится, — возразил, протестуя, Тэлли. — Панели светлые, а ковры — как кудри Кармен. И раз уж зашла речь о коврах — вчера по телефону Гэл предложил, что они могут быть в цветах клана Маклинов — ты можешь в это поверить? Думаю, он вот-вот сделается настоящим шотландофилом и из шкафа выпадет скелет Матери Каледонии!

— О Господи, он, может, тайно берет уроки шотландских народных танцев! — воскликнула Нелл.

— Мамочка умрет! Что же, в одном он прав: ковры должны иметь какой-то рисунок, или они будут выглядеть как черт-те что. Может, приглушенная клетка-шотландка — это как раз то, что надо?

— Ладно, все это я предоставляю тебе, — великодушно сказал Тэлли. — Интерьеры тебе удаются. В твоей квартире было очень хорошо. Все эти лоскутные работы и набивки на ситце — это в памяти запечатлелось. Моя, казалось, не существует, когда меня там нет. Что-то вроде Чеширской квартиры: появляется, когда открываешь входную дверь, и немедленно исчезает, как только ты вышел. Нам не нужно ничего такого анонимного во внутренней отделке. Талиска должна выглядеть так, будто она всегда существовала и будет существовать, как Шотландия, — вечно и бесконечно прекрасная.

— Ты так говоришь, как пишут в туристических рекламных проспектах, — с воодушевлением сказала Нелл. — Можешь так написать для нас. Да, я согласна заниматься интерьерами столько, сколько надо, если только не предполагается, что наводить порядок в доме — тоже моя обязанность. Еще, Тэлли, — я не хочу, чтобы ты обсуждал, не консультируясь со мной, затраты и чего сколько нужно, как ты это сейчас делаешь. Я наняла архитекторов, и в том, что они делают, хочу участвовать, как никто другой.

— О’кей. Но раз мы уже на домашнем фронте, давай не забывать об одной довольно важной вещи, — сказал Тэлли. — Я долго не задержусь в этой хибаре на семи ветрах на горе. И где мы собираемся поселиться? Нам ведь тоже, как и гостям, нужны свои земные радости.

— Но не с видом на море и не с лечебной ванной, — возразила Нелл. — Это мы должны оставить богатым клиентам.

Тэлли засомневался.

— Ладно, я готов распроститься с видом из окна, но настаиваю на приличной постели и джакуззи. Я не собираюсь брать обет целомудрия, обеспечивая клиентов всеми мыслимыми удобствами для их шумных игр. Я возьму себе задние комнаты за кухней наверху, две, и ванную. А ты?

Нелл кусала губу, размышляя:

— Поселюсь в башне. Комнату на первом этаже нужно оставить для гостей, которым нравится сводчатый потолок, потому что мы ее можем меблировать наподобие средневекового покоя, дубовыми сундуками и декоративными драпировками на стенах.

— Да, — протянул Тэлли. — Представляю себе Полония, все время подглядывающего из-за гобеленов! Что ж, ты, наверное, права. У людей вроде Гэла в таком помещении дух захватит.

— Впрочем, две комнаты наверху разные, — продолжала Нелл. — Лестница очень узкая и крутая, а окна на стене очень высоко. Чтобы что-то увидеть из них, надо вставать на цыпочки. Но мне хотелось бы их занять. Мне они понравились.

— Маленькое орлиное гнездо Нелл, — усмехнулся Тэлли, бессознательно задевая чувствительность Нелл к опекающему тону. — Можешь там наверху уютно устроиться со всеми своими лоскутами и любовными романами.

— Да уж, — сделала она гримаску в ответ на снисходительный тон брата. — Маленькая Хозяйка вяжет в мансарде, сидя в кресле-качалке, пока Большой Брат бесится, наминая свои шары в спальне на первом этаже! Давай, Тэлли, пока мы здесь, продолжай действовать, как привык. Утешай себя тем, что когда Маленькая Хозяйка занимается грязными туалетами и простынями, мужчина имеет дело только с важными вещами — вроде винных бочек и балансовых отчетов!

Тэлли выглядел задетым и ошарашенным:

— О чем ты говоришь? Как мы до этого докатились?

— До этого докатились, потому что ты предполагаешь, что будешь заниматься умственной работой, а я буду делать грязную. И ты ее делаешь, верно? Сколько ты уже здесь находишься — две недели? И когда ты пропылесосил в доме или приготовил еду, не говоря уж о том, чтобы очистить уборную!

Такая критическая минута должна была наступить. В крошечном домике они жили вдвоем, а привыкли жить каждый своей собственной жизнью (хотя Тэлли жил не один, но, по крайней мере, каждый жил, как хотел), но стили их жизни были совершенно несовместимы. Нелл злилась из-за привычки Тэлли жить в постоянном шуме (телевизор, стереоустановка, радио) и в постоянном беспорядке (грязная одежда, невымытые бокалы из-под вина, вонючие обрывки газет из-под рыбы и чипсов). А Тэлли бесился из-за неуправляемой страсти Нелл к аккуратности, ее тяги к дневной рутине и ее привычки есть. Тэлли ел, чтобы жить, а Нелл жила, чтобы есть. Ему нравилось поесть быстро, когда он был голоден, пусть хоть рыбу или чипсы. А Нелл любила приготовить блюда из свежих продуктов, даже здесь, где единственными приспособлениями для стряпни были походная печь и тостер. Образ жизни у них всегда был разным, и в этом отношении ничего не изменилось. И более того, невзирая на многочисленные просьбы, Тэлли появлялся в туалете только затем, чтобы его заполнить!

— Перестань злиться и не действуй мне на нервы, — горячо огрызнулся Тэлли. — Я сделаю, что мне положено, когда до этого дойдет дело. Зачем держать это место в таком порядке, как в книге по образцовому домоводству, если мы так или иначе через несколько недель отсюда выберемся?

— Это не только уборки касается, это твое отношение в целом! Либо мы тут на равных, либо мы вообще тут не будем. Ведь не в игру мы здесь играем. О, я знаю, что ты думаешь: это все большая забава — секс под душем и любовные игры в рододендронах, и это все будет. Но это нужно организовать так, как надо, и чтобы это сделать, мы должны работать вместе. Перестань ко мне относиться как к девчонке, предоставив мне устраивать все домашние дела в то время, как ты сам сосредоточился на том, что считаешь делом важным. Нам все нужно делать вместе, или же ничего не получится, Тэлли. Тебе пора начать выполнять свою долю работы по дому!

Тэлли отреагировал в своей обычной манере на то, что он называл «женскими вспышками гнева». Он наорал, а потом ушел.

— Господи, вы, женщины, все одинаковые, — завопил Тэлли с неожиданной яростью. — Если вы не хнычете, что толстеете, то жалуетесь, что всю тяжесть тянете вы! Послушай, дорогая: я не собираюсь к тебе придираться. Мне все равно, какие комнаты ты занимаешь или как собираешься жить. Ты можешь тратить сколько угодно времени на эту проклятую печь и кормить себя, дуру, и ты можешь крутиться до посинения, подмывая и подтирая, пока ко мне не цепляешься. Вот что я тебе скажу — я тебя не прошу это делать и не буду чистить этот гребаный туалет!

Закончив говорить, Тэлли пошел к двери и захлопнул ее с грохотом.

Безошибочно чувствуя, куда идти, он двинулся в пивной бар. Это была прогулка на километр пути, достаточная для прочищения мозгов, по проезжей дороге через мост, в центральную деревню Сэлэк, которая славилась своей «Гостиницей Оссиана». На самом деле это была вообще не гостиница, а бар для местных рыбаков и фермеров. Тэлли не хватало того, почти исключительно мужского, общества биржевиков из Сити, а также расположенных поблизости от Сити ресторанов и винных баров. Он уже начал осознавать, как резко он изменил свою жизнь, и ему нужно было найти мужскую компанию, беседа в которой предотвратила бы его от зацикливания на пути спорта. У Тэлли не было в привычке обдумывать проблемы или их обсуждать; он от них просто уходил в надежде, что они решатся сами собой. И вот в таком расположении духа он второй раз встретил рыбака Мака Макферсона.

В баре народу было немного, и человек, который оставлял свой бот в Талиске, сидел в одиночестве, грустно размышляя над полупустой кружкой пива. Тэлли любезно ему кивнул, подошел к стойке бара и попросил пинту горького. Просьба была встречена ироническим фырканьем, но не со стороны бармена, молодого человека с хорошим цветом лица, который тотчас же стал наливать, а со стороны рыбака Макферсона.

— Что-нибудь не так, Мак? — спокойно спросил Тэлли. Со времени покупки Талиски он только однажды разговаривал с «Рыбаком Маком», как он прозвал его, и все, что было им сказано, — это разрешение пользоваться пристанью.

— Пи-инту горькаво, — передразнил рыбак, стараясь повторить выговор Тэлли.

Тэлли старался сохранять хладнокровие. Он уже был на грани срыва, ему тошно было от поучений Нелл, не хватало еще этого рыбака!

— Какие возражения? — сквозь зубы процедил он.

— Мы здесь не пьем горького, парень, — протянул Мак. — Горькое — это английский напиток.

Тэлли принял пинту от бармена, подал деньги и потянул пиво из-под тонкой белой шапки пены.

— По-моему, очень похоже на горькое, приятель, — заметил он и еще раз отхлебнул.

— Тяжелое, — сказал Мак. — Мы называем его «тяжелое».

Тэлли осторожно поставил свою кружку на прилавок и придвинул стул. По мере убывания пива убывало его раздражение. Он искал что-нибудь, что отвлекло бы мысли от Нелл и Талиски, и дискуссия на тему удивительных расхождений между английской и шотландской номенклатурой спиртного обещала быть насыщенной и многообещающей.

— Это очень интересно, — серьезно заметил Тэлли. — Хотелось бы знать — почему?

Мак нахмурился, пытаясь сообразить, валяет Тэлли дурака или всерьез интересуется.

— Я не знаю, — осторожно сказал он. — Может, потому, что оно тяжелее, чем светлое.

— Тяжелее, чем светлое, — повторил его слова Тэлли. — Я так понимаю, что светлое — это английское «легкое»?

— Может быть, — последовал уклончивый ответ.

— А было бы логичнее, если бы по-английски горькое называли «тяжелым», а шотландцы называли его «темным».

Тэлли удовлетворился своим анализом и за это время выпил полпинты.

Мак угрожающе наклонился вперед на своем стуле:

— Вы меня разыгрываете?

— Конечно, нет, — дружелюбно возразил Тэлли. — Я по-дружески. Чтобы закрепить это, давайте возьмем шотландское. — Он потянулся и поднял пустую кружку Мака. — Вы, кажется, готовы для другого напитка.

— Виски, — пробормотал Мак. — Его мы называем «виски».

Тэлли подумал немного и потом кивнул.

— Верно, — ответил он. — Там, на юге, на самом деле есть только один вид виски, не как здесь, и это шотландское виски! Бармен, два двойных, пожалуйста.

Мак стоически удержался от замечания, что в Шотландии вы или «набрались виски», или «хорошо хлебнули виски», но «двойного», извините, нет. Ему не хотелось предложение выпить подвергать опасности.

Общим результатом этой встречи было два тяжелейших похмелья и начало необычной дружбы. Тэлли начал регулярно наведываться в «Оссиан», чтобы повидаться с Маком, и познакомился там с несколькими другими местными, победив их первоначальную враждебность веселым разговором и добрым расположением. Поскольку прачечное оборудование в Талиске в настоящее время не работало, а Нелл надоело стирать, его одежда сделалась такой же грязной, как у фермеров и рыбаков, а так как бритье с холодной водой было для него мучительно, подбородок его, подобно всем прочим, покрылся щетиной.

Нелл отказалась от какого-либо участия в быстром превращении брата из крупного дельца Сити в местного шута горохового.

— Раз ты выглядишь, как мусорщик, ты запросто можешь очистить туалет, — вот что она сказала. И, к ее удивлению, Тэлли, наконец, его очистил.

Но пока Тэлли заводил в баре себе дружков, Нелл сделалась мучительно одинока. Дни проходили в суете, в замке начали работать строители, заполняя комнаты постоянным стуком и визгом пил; дневные проблемы, как обычно, требовали решения. Трудными для Нелл были вечера, когда большой дом погружался в темноту, а Тэлли охотно принимал предложение последнего уходящего рабочего подбросить его до бара. В Лондоне Нелл привыкла возвращаться в пустую квартиру, но там ее ждали Тэтчер и телефон, и постоянно доносился шум автомобильного движения и жизни людей большого города, а когда чувствовала, что ей этого хочется, — встречалась с друзьями или с другими людьми. Что значит быть одинокой на самом деле, она поняла на Талиске в окружении дикой природы. Одиночество встречало ее каждый вечер, наваливаясь, как кирпичная стена, — безысходное одиночество, тянущееся минута за минутой, час за часом меркнущего дня, пока, наконец, не приходил Тэлли, нетвердо ступая по дорожке к замку, возился с задвижкой и, раздеваясь в темноте, он тихо ругался. Нелл не хотела говорить брату, как ей одиноко, потому что чувствовала в этом свою вину. Тэлли нашел компанию в баре, но это были всего лишь мужские посиделки, особенно зимой. Местные женщины туда с мужчинами не ходили. Они встречались дома, в церкви или на еженедельных заседаниях местного собрания. Ни одного из этих мест Нелл не посещала, потому что прихожанкой не была и никого из местных женщин не знала. Кроме того, она считала, что хорошо провести вечер — это не только выпить чаю с пирожными.

Однако и в одиночестве она продолжала объедаться. Выглядело это так, будто Нелл думала, что, набив желудок, сможет заполнить пустоту в своей жизни. Ела она много; ужин из мучного и риса приправляла вкусными, сытными сливочными соусами, любовно приготовленными на плите от «Горячего Гриля» с двумя горелками, которые шипели в пустом замке, как бы разговаривая с ней. И после, опустошив тарелки, она уплетала один за другим бисквиты, пока не заглушала свою тоску чтением очередного романа.

Однако к ноябрю, когда они благополучно подключились к основному водоснабжению, а водопроводчики и электрики закончили замену старых труб и проводки и проложили новые, а слесари закончили свою работу в ванных и уборных и прибыли штукатуры и маляры, Нелл увидела благоприятную возможность освободиться от одиночества. Она позвонила Лео.

— Как ты отдохнул на турбазе? — спросила она после обмена приветствиями.

— Там была парилка, — ответил Лео, как всегда, двусмысленно. — Там были смешанные сауны. Я познакомился с той частью женской анатомии, с которой, думал, никогда персонально не встречусь.

— Извращенец! — воскликнула Нелл, слушая с удовольствием хорошо знакомый ей выговор — в нос и растягивая слова, как говорят многие женщины. — Только не рассказывай мне, что там никто не положил глаз на такого мужика, как ты.

— Я не могу отрицать, — согласился Лео. — Когда я пропускал благоприятный случай? Меня до сих пор бесплатно растирают чрезвычайно мускулистые руки одного массажиста, если уж быть точным. А как идут дела в Бродмуре?

— Ну, тут тоже достаточно трений, но не таких приятных, как у тебя. Тэлли не удалось найти себе любовницу, и он постоянно ругается со мной, а печали свои развеивает в баре. Похож теперь на парня из бара. К тому же он оштукатурил стены, поэтому-то я тебе и звоню. Ты не можешь приехать ненадолго? Мне хотелось бы обсудить кое-какие фрески.

— Да — будь уверена! Сейчас я смогу изобразить отличную вакханалию, после того, что увидел в сауне.

— Приезжай как можно скорее. Я могу тебе составить компанию, не говоря уже о работе кистью.

— Как же я могу устоять? От растираний тела я, между прочим, уже устал. Надо сменить обстановку, я приеду в следующую пятницу.

— Я пошлю тебе билет на самолет, и ты заодно проверишь для нас, как выполняются договора по доставке. Мы зарегистрировались через агента по путешествиям на получение билетов, и на оформление транзита, и на полет на вертолете.

— Вертолет? Вот это мне по душе, — в упоении пропел Лео.

— Извини, Лео. Посадочная площадка еще не закончена, и сейчас луг напоминает болото. Тебе придется ехать в Оубен поездом. Я тебя обязательно встречу.

Приезд Лео обрадовал Нелл, но не доставил удовольствия Тэлли.

— С Лео можно пообедать, — говорил Тэлли, — но нервирует, если видишь его долго.

— Мне он нравится, — заявила Нелл. — Мне с ним весело, а насчет фресок у него есть некоторые отличные идеи. Он покопался в библиотеке в старых книгах и нашел одну с фантастическими рисунками полевых цветов. Он хочет их использовать как основу для картин в спальнях.

— А что плохого в обоях?

— Господи, Тэлли, какой ты иногда бываешь невежественный! Обои прекрасно, но скучно. Ты же сам говорил, что хочешь, чтобы люди запомнили Талиску. Это ты о ней сказал: «бесспорно вечная и бесконечно прекрасная»?

— Я считаю, что Лео не очень талантливый и вечно держит себя по-женски.

— А тебе не кажется, что ты просто слегка предубежден? Может быть, Лео гей, но он не вызывает раздражения, и он талантлив по-настоящему.

— Ладно, в этом я должен полагаться на твое слово.

— Да, боюсь, что должен.

Погода становилась все ветреней и туманней, с деревьев опали все листья, а Лео задавал вопросы, на которые можно было ответить только летом: «Какой самый распространенный полевой цветок на Талиске? Растет ли здесь какой-нибудь цветок лучше, чем где-либо?»

Наконец, Нелл осенило связать Лео с бабушкой Кирсти, и они составили перечень десяти красивых и необычных цветов; по их названиям обозначили спальни, на стенах которых цветы должны были стать основой росписи, а также дополнительно вошли в эскизы украшения интерьера.

Между тем водопроводчики приступили к установке больших круглых джакуззи, ванн, на которых настаивал Тэлли, для оборудования четырех самых роскошных апартаментов. Один из них был перестроен из двух комнат на втором этаже, но верхняя лестница была такой крутой, что невозможно было пронести огромную ванну.

— Вот проклятье! Что мы можем сделать? — допытывался Тэлли у бригадира-строителя, когда они собрались в обед выпить по чашке кофе. Голос Тэлли был опасно напряжен, и Нелл ожидала взрыва. Она пила кофе с Лео, обсуждая рисунок для одной из настенных картин.

— Подумай хорошенько, — настаивал Тэлли. — Решение должно быть. Может, пронести через окно, или сверху вниз, через купол?

Бригадир нахмурился и отрицательно помотал головой.

— Трогать его вы не должны, — произнес он. — Иначе от него будут протечки, так что лучше оставить его, как есть.

Лео поднял глаза от планшета, на котором он беспрерывно черкал и рисовал что-то.

— Дин-дон-дон, — сказал он, почти напевая.

Тэлли повернулся к нему с воинственным видом.

— Что за черт — все эти твои «дины» и проклятый «дон»? — грубо спросил он. — Еще одна сказочная цветочная идея?

Лео покачал головой.

— Дин-дон-дон, — повторил он, весело улыбаясь. — Блоки в лестничный проем.

Какую-то секунду вид у Тэлли был такой, будто он собирается уступить своей внутренней антипатии и врезать кулаком Лео в челюсть. Потом выражение его лица изменилось, и он засмеялся.

— Блоки в лестничный проем! Да, да — отличная мысль! Перекинем несколько веревок через блоки в лестничном проеме — вот это трюк! Спасибо, Лео. — Тэлли похлопал Лео по спине, а бригадир перестал скрипеть зубами.

Лео беззаботно пожал плечами.

— Установка декораций на сцене, — пояснил он. — Все, что вам нужно — это мощный блок и полиспаст. Если хотите, я вам помогу.

— Всякую помощь примем благодарно, — согласился Тэлли, который, невзирая на недостатки, не был злопамятным. С этого момента его отношение к Лео изменилось.

Художник уехал через несколько дней, пообещав вернуться с красками, когда закончат основную внутреннюю отделку, а Нелл начала рыться в альбомах образцов и каталогах тканей с рисунками, изображающими флору и фауну Шотландии. Проектирование продолжалось не одну неделю, потому потянулись недели ожидания, пока изготавливались по заказу ковры и ткани, прежде чем можно было обивать мебель и делать занавеси.

Долгими холодными вечерами Тэлли усердно корпел над брошюрой. Фотографии могли подождать, пока не будет завершена отделка, а рекламный текст — это главное. Она должна стать увлекательной, как бестселлер, и немногословной, как девиз.

— Занятые люди не будут интересоваться деталями, — повторял Тэлли, набирая и снова переделывая текст на компьютере, который по его настойчивой просьбе прислал Гэл, так как пока они не открыли контору и не обзавелись никакой техникой.

— Если чтение займет больше двух минут, это плохо. — Он вслух прочитал текст, набранный до этого: — «В прозрачном воздухе Талиски вы скажете «прощай» своим заботам. Резвитесь в вереске и уютно устраивайтесь у нас. Привозите сюда свой необузданный аппетит, расстроившиеся взаимоотношения, и мы возродим вас к жизни! Несколько дней, проведенных на диком шотландском острове в приятном опьянении, как от шампанского, в невообразимом комфорте роскошного замка, с необыкновенной кухней, дающей силу, изысканной, но почти без жиров, вернут упругость походке и блеск глазам. В вашу жизнь вернется романтика благодаря отдыху у горящего камина или прогулкам по цветущим горным лугам. Резвитесь, кувыркайтесь в постелях удовольствия и радости, купайтесь в минеральных ваннах, повышающих чувственность. Понаблюдайте за птицами и прислушайтесь к жужжанию пчел: они знают, как сделать свою жизнь стоящей.

На нашем сказочном острове вы претворите в жизнь любую самую фантастическую мечту и любую фантазию, похожую на мечту!»

— Остановись, Тэлли, — прервала его Нелл, послушав последний вариант рекламной брошюры. Знаешь, ведь это точь-в-точь похоже на рекламный проспект для магазина!

Ближе к Рождеству Тэлли и Нелл перебрались наконец в большой дом, а потом отправились на юг, чтобы праздничное время провести в Пентхаусе на Мэрилбоун и на Голливуд-Гарденс. Оба единодушно решили, что чувствуют себя неуклюжими странниками в лондонском празднично суетливом движении. Казалось странным, что люди спешат куда-то день деньской; раздражало, что почти у всех на лице была какая-то озабоченность и неприятно удивляло отсутствие красоты среди многочисленных блестящих украшений и остролиста. С удивлением и удовлетворением Нелл поняла, что скучает по Талиске.

Главной удачей поездки было то, что она убедила Дональду с Гэлом выбраться на обед в сочельник в ресторан гостиницы «Найтсбридж» Калюма Стрэчена, где она преуспела в уговорах молодого шеф-повара переехать на Талиску сразу же после Нового года.

— Помните, что я не даю никаких обещаний, — предупредил Стрэчен, пристально глядя на нее своими карими глазами в светлых ресницах.

Нелл подозревала, что его явная враждебность была напускной, за ней он старался скрыть свое страстное желание уехать обратно в Шотландию. Нелл была уверена, что они оба одинаково страдают от того, что заработанные в Лондоне деньги не приносят им счастья.

— Мы не ставим никаких условий, — согласилась она равнодушно. — Но как только мы заплатим вам жалованье, вам нужно сообщить нам, как лучше оборудовать кухню, независимо от того, будет она вашей или нет.

Перед тем как снова улететь на Талиску, они весело провели два дня в компании отца, который использовал свои связи в торговле вином и спиртными напитками, чтобы облегчить дорогу своему сыну к первоклассному отбору вин высшего качества для Талиски. А Нелл вместе с Сайнед ходила по магазинам, изучая ассортимент столовых приборов, китайского фарфора и стекла. Позднее, уже отобрав образцы, она сделала напрямую заказы производителям.

Последний вечер в Лондоне они провели в маленьком бистро с Дэйвидом и Кэролайн, которые держались, как всегда, друг с другом несколько отчужденно, но обоим было интересно услышать, как продвигаются дела с гостиницей.

— Согласно плану, — убедительно врал Тэлли, — на Пасху будет торжественное открытие.

Нелл представила себе пустые комнаты замка, наполовину оштукатуренные стены, окна без занавесок и помещения кухни без оборудования и повара.

— Вы оба должны приехать, — настаивала она с горячностью. — К тому времени мы этот орешек разгрызем. («Или он нас разгрызет», — подумала Нелл цинично.)

ГЛАВА 6

Проклиная все на свете, Тэлли переносил кучу огромных каминных решеток к топке камина в холле. «Он похож на странствующего рыцаря в доспехах», — восхищенно подумала Энн Соутар, неся коробку с тарифными счетами и замедляя шаги перед регистрационным столом. Хотя эти ее мысли были так же тщательно запрятаны, как и седеющие светлые волосы под широкую бархотку, в душе Энн Соутар была романтиком. На самом деле, высокая фигура Тэлли (в одной руке длинная, как копье, кочерга, в другой — пара огромных каминных щипцов) вызывала в памяти средневекового воина, хотя образ рыцаря в сверкающих латах немного портили синие грязные джинсы и рубаха с закатанными рукавами.

В начале марта Энн поступила на службу в качестве гостиничного секретаря и регистратора в одном лице и сразу доказала свою незаменимость, умудрившись волшебным образом навести порядок в деловых бумагах, а также наладить принтер компьютера, который прислал Гэл. Нелл вздохнула с облегчением и передала Энн полностью всю секретарскую работу, освободив себя для того, чтобы заняться меблировкой и украшением отеля. В новом офисе, расположенном в одной из комнат на первом этаже башни, между Энн и Тэлли быстро установились те отношения, которые обыгрываются в телевизионных постановках. Он безжалостно над ней подшучивал, а она протестовала и возражала, но при этом таила глубоко скрытые и страстные желания.

Чувствуя это, Тэлли желал удовлетворить эти подавленные желания. В конце концов однажды утром он прервал нудную конторскую работу и, плотоядно настроенный, досконально изучил новую секретаршу. Ей было чуть-чуть за сорок, фигура была хорошая и, как он подозревал, под приятной внешностью скрывалась живая и страстная натура. Половые потребности Тэлли оставались неудовлетворенными. Однако, возможно, к счастью для эффективной работы конторы, его похотливые желания в отношении Энн продолжались очень недолго, и вскоре, с появлением Либби Кокс, совершенно прошли.

— Боже мой, мистер Маклин, красавчик! — пролепетала Либби, обращаясь к Тэлли при первой встрече. Ее заокеанский сленг не имел отношения ни к замку, ни к пейзажу. Она была спортивной австралийкой, с рыжими волосами и персиковой кожей. Кокетливый взгляд ее зеленых глаз откровенно приглашал всякого мужчину, которому, как она полагала, хватит не более пяти секунд для прочтения. Тэлли читал его, по крайней мере, пятнадцать. Она приехала сюда из Лондона, откликнувшись на объявление о наборе гостиничного персонала, которое он, по совету отца, послал в Австралийскую Высшую комиссию. Явилась она, одетая в вызывающе коротенькие шортики, с тяжелым рюкзаком, волоча за собой подружку и товарища по путешествию, Джинни Томсон, маленькую веснушчатую девушку с каштановыми волосами, которая в телефонном разговоре смущенно отвечала, что она разыскивает шотландские корни семьи.

— Я рад, что вам понравилось место, — ответил Тэлли, полагая, что в отношении Либби голос по телефону его не обманул. Внешне она была настолько же притягательна, как это обещал голос по телефону. — Нам хотелось вам угодить. Кладите вещи в машину, и я доставлю вас на места проживания. Они на конюшне, но это не значит, что о вас не позаботились. Мы их переоборудовали и установили там кое-какую мебель.

— Конюшня должна быть очень удобной, если там хватает соломы и есть хорошая компания, — Либби искоса бросила на Тэлли взгляд, залезая в машину так, чтобы дать Тэлли возможность увидеть с самой выгодной стороны крепкие круглые ягодицы, выглядывающие наподобие больших спелых персиков из коротеньких шортов. — Верно, Джинни?

— Не совсем, — ответила, усаживаясь впереди, ее подруга, одетая более строго. — Я не очень люблю лошадей.

Тэлли включил первую скорость и покатил по только что покрытой гравием боковой дороге, которая соединяла гостиницу с конюшнями. Здесь жили в основном сотрудники гостиниц, весь верхний этаж был превращен в спальни, ванные, общую кухню и холл.

— Там нет ни одной лошади, — весело ответил Тэлли. — Езда верхом на лошади по острову не доставит большого удовольствия, потому что здесь множество крутых подъемов-спусков и скал. Единственные животные в стойлах — это две наши коровы, Брайд и Марсали, но их загоняют только вечером, за ними присматривают садовники.

— Садовники? — спросила Либби с надеждой в голосе. — И сколько их там?

— Двое — Мик и Роб. Они тоже живут в конюшнях. Скоро вы с ними познакомитесь.

— А сколько у вас всего сотрудников? — спросила Либби. — Я имею в виду, гостиница не очень большая, да?

— Когда мы откроем, у нас будет десять комнат для клиентов, столовая рассчитана на сорок мест. Часть персонала — уборщицы и официантки — местные, они работают по часам, с гибким рабочим графиком. Потом еще Калюм, шеф-повар, его помощник Крэг и Энн Соутар, она занимается регистрацией. На следующей неделе появится новый официант, Тони, он будет заодно и барменом; потом я и моя сестра Нелл. Да, еще сейчас здесь Лео — он художник, который расписывает стены. Однако не думаю, что он вас заинтересует, — добавил Тэлли, покосившись на Либби, которая наклонилась вперед, руку положила ему на плечи и дразняще потерлась об его ухо. — За обедом вы со всеми познакомитесь. Обед у нас в семь тридцать, но когда мы откроем отель, мы должны будем обедать раньше.

— А когда это будет, мистер Маклин? — спросила Джинни, выбираясь из машины, которая с визгом затормозила на конюшенном дворе. Так же как и Нелл, Тэлли очень полюбил старенькую машину с четырьмя двигателями, которую она купила, когда собиралась переехать на Талиску. В эти дни «БМВ» чаще оставался в гараже. Иногда его брали, чтобы привезти гостей от железнодорожной станции в Оубене или доставить их от уже достроенной посадочной площадки для вертолетов.

— Официальная дата открытия — это Страстная пятница, но за неделю до этого у нас будет что-то вроде домашней вечеринки для друзей и родственников, — так мы сразу сможем решить любую проблему до того, как появятся клиенты. Пока у нас десять дней в запасе, чтобы привести место в идеальный порядок.

— Тэлли оценивающе поглядел на девушек, задержав пристальный взгляд на Либби, которая в свою очередь улыбнулась ему весело и понимающе.

— Вы, я надеюсь, подойдете нам, — заметил он. — Вы готовы к любой тяжелой работе?

— Думаю, вы найдете, что мы готовы на все, мистер Маклин! — смело ответила Либби, и даже Джинни, которая привыкла к манерам своей подружки, покраснела при ударении на слове «все».

— Вы разобрались с печью? — спросила Энн, отрываясь от своих фантазий о рыцаре. — Все еще кажется, что здесь немного дымно.

Она принюхалась к явно задымленному воздуху, потом отпрянула, потому что Тэлли повернулся к ней и несколько раз помахал пальцем перед ее носом.

— Она не слушается меня, мисс Соутар, — пожаловался он с сильным раздражением. — Я прочистил ее кочергой, наорал на нее и накормил сочными поленьями из фруктовых деревьев, но она не сдалась и ради меня не разгорелась. Все, на что она способна, это посылать дымовые сигналы.

— О Боже! — пробормотала Энн, подавив смех. — Может, надо попробовать одеяло? У моей тети была печь, которая дымила, и она обычно вешала старое одеяло, чтобы из нее не дымило.

— Для этой печи одеяло должно быть слишком большое. — Тэлли наклонился, чтобы еще раз сердито заглянуть в упрямую печь, и толкнул выступающее полено, рассыпав по комнате веер искр.

— Чертово пекло, только посмотрите! — воскликнул он, подтолкнув горящее полено, которое угрожало прожечь подстилку, заранее расстеленную им перед новым ковром. — Раз искры не летят в трубу, как можно надеяться, что туда потянет дым? А ведь сегодня после обеда я жду прихода пожарного инспектора.

— Ты еще не исправил ее? — повторив вопрос Энн, спросила Нелл, когда вошла через парадный вход, сопровождаемая двумя могучего вида подвыпившими рабочими. — Эти люди должны разгрузить фургон, но я не хочу, чтобы они вносили сюда новые софу и кресла, потому что иначе они пропахнут дымом еще до того, как кто-то на них сядет.

— Поставьте их пока в гостиную и закройте дверь, — посоветовал Тэлли, угрюмо глядя на едкие серые клубы дыма, выходящие из топки прямо в комнату. — Потом мы их перенесем. С этой печью нужно что-то делать! Может, на трубе нужно поставить новые горшки? — добавил он.

— А трубочист сказал, что они были в хорошем состоянии, — напомнила ему Нелл, кивнув двум мужчинам, чтобы проносили груз.

— Трубочист и не знал, что было на трубе, — возразил Тэлли. — Разве наши гости смогут фантазировать о любовных утехах, сидя перед камином, когда их встретит задымленный дом?

— И прокопченный регистратор, — добавила Энн, которая еще не совсем верила в то, что Талиска может стать райским уголком влюбленных. От рекламы, придуманной Тэлли, ее кидало в краску, но надо сказать, она с нетерпением ждала возможности понаблюдать за шалостями гостей, которых брошюра привлечет, но, конечно, снаружи, а не в спальнях.

— Тебе нужно посоветоваться с пожарным инспектором, может, он что-нибудь посоветует, — предложила Нелл. — Он должен знать, как бороться с дымом.

Однако пожарный инспектор оказался довольно неприступным. Он был молодой, одетый в темное, как гестаповец, и, громко стуча подбитыми железом носками и каблуками ботинок, проходил через каждую комнату, лестницу и коридор, делая в документах одну за другой пометки, затем спрятал документы в планшет. Сопровождал инспектора Тэлли. Едва перемолвившись с ним, инспектор проверил сигнализацию на дым, которую подключили как раз перед его приходом, чтобы она не издавала шум каждый раз, когда камин в холле начинал очередное дымоизвержение; проверил аварийное освещение и все огнетушители, осмотрел каждый рукав и ведро, зажигая спички возле занавесок и драпировок, и засек время, которое потратил на спуск из комнаты наверху башни к парадной двери. Наружная пожарная лестница была построена в дальнем конце викторианского крыла, и Тэлли недаром радовался, что они с Нелл выполнили все требования региональной пожарной инспекции, без разрешения которой отель нельзя было открывать.

Тем более он был не готов к реакции инспектора, последовавшей в конце проверки, когда тот неожиданно остановился, да с такой военной точностью, что в какой-то момент у Тэлли мелькнула дикая мысль, что надменный молодой человек крикнет: «Хайль, Гитлер». Вместо этого он печально сказал:

— Боюсь, так дело не пойдет, мистер Маклин, — и, засунув под мышку планшет, инспектор уставился на хозяина суровым взглядом.

Они остановились в холле, только поэтому Тэлли решил, что это относится к слабому запаху дыма из камина.

— Дымит совсем немного, — возразил он. — Я уверен, что через день-другой мы решим эту проблему. Это только потому, что печь долгое время не топили.

Инспектор отрицательно покачал головой:

— Нет, я имею в виду не камин. Я говорю о том, как подняться и спуститься с верхних этажей.

— Не понимаю, — озадаченно произнес Тэлли. — На восточном конце есть металлическая пожарная лестница, а в западном крыле — каменная лестница. По предписаниям пожарников в таком большом отеле, как наш, должно быть две огнестойкие лестницы, разве не так?

— Именно так, мистер Маклин. Две лестницы, — согласился инспектор. — А это значит, что вот этой пользоваться нельзя. — И он выразительно кивнул головой в сторону резной витой лестницы, которая была главным украшением холла Талиски. Вся многолетняя копоть ее была соскоблена, и все сооружение утопало в радужном свете свежевымытого переплетчатого хрустального купола крыши. Великолепная резьба на дубовых перилах со столбиками была очищена и отполирована до ярко-золотого цвета; два благородных льва, поддерживающих геральдические щиты, охраняли ее стойки-балясины, а невысокие ступеньки покрывала светлая тканая дорожка, украшенная орнаментом из цветов пурпурно-голубого цвета, которые с июля до сентября густо покрывают луга на острове. Это была удивительной красоты архитектурная композиция, созданная для того, чтобы превратить любое восхождение или спуск по ней в эстетическое наслаждение.

Наступило долгое молчание, во время которого Тэлли в изумлении переводил взгляд с лестницы на пожарного инспектора и опять на лестницу. Видимо, он пересчитывал отдельные столбики-балясины — так долго он в них вглядывался, а потом на его лице появилось напряженно-вопросительное выражение, когда он снова обратил взор на визитера.

— Извините, — сказал Тэлли холодно. — Я не вижу лестницы. Если вы считаете лестницей эту прекрасную антикварную мебель, то я должен вас заверить, что, если, паче чаяния, кто-то случайно поставит на нее ногу, с ним случится то же самое, что случилось с невежественным обывателем, который менял электролампочку, взгромоздившись на бесценный чиппендейловский стул!

Снова наступила тягостная тишина, вдруг розовые щеки инспектора густо покраснели. Он нерешительно опустил глаза на документ в планшете.

— Что же, ладно, — запнувшись, сказал он. — Я понимаю, о чем вы говорите. Образец мебели… Очень хорошо, что вы так назвали. — Инспектор поставил неразборчивую закорючку в конце документа и вынул его из папки. — В таком случае, кажется, все в порядке. Ваше разрешение, мистер Маклин.

Тэлли взял бесценный бланк и внимательно изучил его, перед тем как передать его Энн, которая тихо стояла за регистрационным столом и наблюдала за происходящим.

— Вот наше разрешение от пожарников, Энн. Внесите его в банк данных на букву «П», пожалуйста, и покажите мистеру… Госкинсу, где у нас выход. У меня срочное дело на чердаке. До свиданья, мистер Госкинс, благодарю вас. — Тэлли пожал руку молодому человеку.

Энн, улыбнувшись, положила бумагу на стол и обернулась к инспектору, который был крайне удивлен, увидев, как хозяин гостиницы живо понесся по драгоценному «образцу антикварной мебели», перепрыгивая через две ступеньки сразу.

«Срочным делом на чердаке» Тэлли назвал послеобеденное рандеву с Либби, которая в ее теперешнем положении уборщицы и горничной перед открытием согласилась провести тщательную уборку в его квартире. Однако ее пластиковый пакет с принадлежностями для уборки стоял нетронутый в маленьком коридоре между спальней и гостиной. Тэлли, страстно желая убедиться, что Либби дождалась его, чуть об него не споткнулся. А беспокойство его было напрасным. Девушка-австралийка стояла в спальне, вертясь перед большим зеркалом на дверце гардероба, беспокойно одергивая лиф и юбку своего шелкового темно-синего платья. Рабочий комбинезон лежал на полу там, где она его сбросила.

— Чистишь перышки? — лениво поинтересовался Тэлли, прислонившись к двери и наблюдая с изумленной улыбкой за ее поведением.

— Это платье надо бы привести в порядок, — объявила Либби, ничуть не смущенная его внезапным появлением. — Я подумала, что, пока жду здесь, могу его померить. Предполагается, что мы в этих платьях будем подавать обед, но на мне оно плохо сидит. Посмотри на длину юбки — старомодная, и лиф — я сверху напоминаю мешок картошки.

— А на самом деле это не так, — и Тэлли, чтобы оценить получше, прошел в комнату, тщательно закрыв за собой дверь. — М-м, — протянул он, пожирая глазами Либби — от загорелых ног в сандалиях до рассыпавшихся светлых волос. — Оно определенно лучше выглядит, когда снято, а не надето.

Их глаза встретились в зеркале, и Либби широко раскрыла глаза, изобразив удивление.

— Вы считаете, что мы будем подавать обед голыми? — лукаво спросила она, как обычно, растягивая слова.

— Только для меня, — смело ответил Тэлли, улыбаясь ей в ответ тоже с вызовом.

— Однако сейчас не обеденное время, — сказала Либби, посмотрев на часы. — Сейчас время арво-чая.

— Арво-чая? Что это за чертовщина? — спросил он.

— То, что вы пьете в арво! Во второй половине дня! — повторила Либби, округляя гласные.

— Я должен попробовать этот арво-чай, — объявил Тэлли многозначительно, усаживаясь на кровать. — Он сладкий и мокрый, и его подают из походного котелка?

Либби придвинулась к нему, все еще поглаживая юбку шелкового платья.

— Нет, он горячий и с паром, а подают его с медом.

Ее грудь, обтянутая синим шелком, находилась на уровне его лица, и Либби знала, что Тэлли хочет до нее дотронуться, но повернулась к нему спиной, на которой по всей длине бежала молния. Со смешком в голосе она спросила:

— Ты не мог бы мне расстегнуть?

— С удовольствием, — проурчал Тэлли, быстро расстегивая молнию и усаживая ее себе на колени. — Что именно ты хотела бы, чтобы я расстегнул сначала?

Ответа на вопрос он не ждал, его руки уже расстегивали платье, губы прижались к губам Либби, а язык проник через раскрытые зубы в рот. Тэлли не привык так долго воздерживаться, и его нетерпеливое желание было все сильнее и очевиднее под ее сжавшимися ягодицами, и Либби это возбуждало, а не отпугивало. Секундой позже платье перелетело через голову, и он осознал с огромным удовлетворением, что под платьем у нее ничего не надето. Будоражащая мысль пришла, когда он ласкал губами ее упругую медовую грудь с твердыми темными сосками. Она мыла полы, не надевая трусов? Господи, в следующий раз ему нужно подсмотреть, когда она будет мыть лестницу! Каков, должно быть, вид между столбиками! Тем временем Либби изо всех сил старалась высвободить из тесноты брюк его собственный столбик, и очень скоро кровать королевского размера, на которой он так настаивал, использовалась для специфической цели, которую он и имел в виду, а Либби подхлестывала его такой разновидностью австралийских ругательств, каких он не слыхивал ни от кого в округе.

* * *

Новая кухня в «Талиске» сделалась царством Калюма Стрэчена. В ней он был законодателем, деспотом, а случалось, и милостивым диктатором. Во время его новогоднего визита Нелл с Тэлли убедили повара, что это благоприятная возможность не только вернуться в его любимую Шотландию, но и сохранить свое профессиональное мастерство и придумать совершенно новые блюда, которые могут со временем прославиться, как рецепты братьев Руа или даже самого великого Эскофьера! Поразмыслив в Лондоне над их предложением, Калюм прислал им детальные схемы приспособлений, а также перечень утвари, которая понадобится. И в начале марта Нелл и Тэлли были удостоены одной согласительной встречи, которая оказалась более похожей на императорскую аудиенцию. После нее они были уже полностью отстранены от кухни, когда Калюм начал проверять на деле новое оборудование и составлять свое меню. Одному-единственному человеку разрешалось входить в это закрытое кулинарное заведение, — это был парнишка по имени Крэг Армстронг, долговязый сынок владелицы местного хозяйственного магазина, дамы, которая по чистой случайности оказалась бывшей школьной подружкой матери Калюма. Крэгу было шестнадцать лет, и он упросил, чтобы ему разрешили уйти из школы и начать стряпать, и его ученичество у Калюма было как бы проверкой, на самом ли деле он готов сделать карьеру как мастер «высокой кухни».

Калюм старался изо всех сил превратить жизнь Крэга в мучение. По десять часов в день подросток только и делал, что чистил, резал и шинковал овощи и фрукты, мыл посуду, а когда случалось ему повозиться у плиты, его кулинарные попытки подвергались такой безжалостной критике, что любой парнишка в шестнадцать лет неделю проплакал был, выслушав подобное. Крэг, наоборот, только пожимал плечами и принимался готовить новое блюдо, а когда приползал домой совершенно без сил, говорил своей матери, что Калюм Стрэчен — самый удивительный человек на свете.

В конце марта новые, разнообразные, вкусные блюда начали появляться из чистейшей и новейшей кухни, а обслуживающий персонал просили оценить еду во время обеда. Нелл не была уверена в успехе этого мероприятия, потому что она представляла Калюма нетерпимым к критике, но, к ее удивлению, он внимательно слушал все, что ему говорили. А однажды, когда садовник Мик, выросший около Глазго, с отвращением отодвинул тарелку с жареной грудкой утки с кедровыми орешками и попросил «приличную порцию не такого жирного», Стрэчен воспринял это как должное.

— Он был прав, — позже заметил Калюм, вычеркивая красным рецепт забракованного блюда в записной книжке. — Это очень жирно. Утка жирная, масло есть в ядрышках кедровых орехов, и я ведь их не должен вместе соединять. Попробую вместо этого приготовить грудку индейки с жареными миндальными орехами. — Повар произносил буку «л» очень мягко, по-шотландски, и Нелл подумала, что от этого звука орехи кажутся вкуснее. Она частенько в перерыве между делами пила с Калюмом кофе, восхищаясь его кулинарной фантазией и умением ценить свое мастерство.

— Постольку, поскольку это не лесные орешки, — усмехнулась она.

— А чем вам не нравятся эти орехи? — с интересом спросил Калюм.

Когда Нелл рассказала ему о Глории, он посмеялся, и на его бледных щеках появились ямочки.

— По-моему, я в первый раз вижу, как вы смеетесь, с тех пор, как вы сюда приехали, — сказала ему Нелл. — Я уже беспокоилась, что вам тут не по себе.

Калюм подумал, сделавшись привычно угрюмым.

— Начинать новое предприятие — это не веселое дело, — наконец выговорил он. — Можно будет повеселиться, когда дела пойдут на лад.

— Калюм, а как вам кажется, «Талиска» будет процветать? — спросила она ради интереса. Нелл должна была себе признаться, что находит Калюма довольно привлекательным. И голос, и черты лица молодого шеф-повара были чисто шотландскими. У него были темно-рыжие волосы и белая кожа, покрывающаяся веснушками от первых весенних лучей солнца. Умные карие глаза в обрамлении густых белых ресниц магнетически притягивали. Стрэчен был среднего роста — пять футов, семь или восемь дюймов, и он был удивительно гибок и подтянут для человека, который проводит почти все свое время, готовя еду.

Калюм в раздумье потер подбородок, где росла такая же рыжая, как волосы на голове, щетина.

— Думаю, что будет, — сказал он, подумав. — Как только ваш брат получит разрешение на открытие отеля.

Весь февраль мало что было слышно о Тэлли. Едва закончили доставку вин в подвал, он уехал на «БМВ», доверху нагруженном рекламными проспектами, и вернулся как раз тогда, когда Энн покончила с банком данных. Тэлли привез с собой договоры по финансовым контактам, но его теория гласила, что каждый, у кого есть деньги, должен быть в дружеских отношениях с банкирами и брокерами, и именно через эти контакты состоятельные и нуждающиеся в отдыхе люди узнают об уникальных восстановительных качествах Талиски.

— Стоит только одному человеку обмолвиться несколькими словами с другим или перемигнуться с несколькими коллегами на обеде с банкирами, как они поймут, что упустили прекрасную возможность, и сами захотят приехать сюда, — предрекал Тэлли. — Сиди и жди. Мне уже обещали статью в журнале о путешествиях «Америкен Экспресс», а в апреле мы появимся в журнале «Форбс». На «конкорд» будут проданы все билеты для крикливых торговцев с Уолл-стрит, стекающихся сюда вместе с секретаршами, и тут неважно, что делает фунт с долларом. Нас должны наградить Британские авиалинии!

— А нам нужна награда от руководства по гостиничным путеводителям, — заметила Нелл. — Надеюсь, Мичлин в Эго Руней не задержатся с визитом.

Капиталовложения Маклинов в Талиску достигли огромных сумм, и часто ночью в своей комнате, подсчитывая их в уме, Нелл съедала целый пакет шоколадных бисквитов, чтобы умерить панику из-за превышения кредита.

Тэлли привык к счетам на миллионы фунтов. На товарных биржах он регулярно оперировал восьмизначными цифрами. Он понимал, что эти серьезные деньги всегда обращаются в мире, и, несмотря на почти ежедневную статистику, сообщающую о неудачах в бизнесе, он не терял уверенности, что найдутся люди, готовые легко расстаться с крупными суммами, если их убедят, что то, на что они потратятся, должно им прибавить общественный вес.

Для Тэлли Талиска была чем-то вроде содержанки — прекрасной и желанной, обладание которой требует заботы и затрат, которую другие должны домогаться и которой он — за настоящую цену — может и поделиться. Именно он устанавливал цены, выставив такой внушительный тариф на гостиничные комнаты и на обслуживание, что Нелл запротестовала, боясь, что никто вообще не приедет.

— Посмотрим, — сказал Тэлли, хитро улыбаясь. — Люди заплатят хорошие деньги за все, что им по-настоящему захочется, и они захотят поехать на Талиску, потому что это райский уголок. Единственное, что нам нужно предпринять — это сделать все, чтобы о ней стало известно.

Алесдер Макиннес сделался частым гостем, любезно привозя контракты для подписи и возвращая проверенные документы, чаще даже не ожидая, что Тэлли или Нелл приедут в Оубен.

— Мне удовольствие составляет уезжать из конторы, — объяснял он им, — и мне приятно наблюдать, как продвигается перестройка.

Несмотря на то что она первая с ним познакомилась, Нелл заметила, что хотя он и не прочь был с ней поболтать, но решать более важные дела предпочитал с Тэлли.

Нелл все больше замечала, что люди считают Талиску заслугой Тэлли. А ведь идея о перестройке замка в отель пришла в голову ей первой, и именно она выбрала почти всю мебель, керамику, фарфор, стекла, все ткани и ковры, а также подобрала цветовые гаммы — вплоть до постельного белья и полотенец. Ее брат все это присвоил так, как он овладевал женщинами — решительно подавляя своей силой воли, и тут Нелл заметила, что сведена на положение младшего, почти до одного только имени на документах. Она понимала, что это уже становится какой-то навязчивой идеей, но не могла от нес избавиться; и это мучило ее все сильнее, по мере того как отель расширялся. Тэлли нанимал все новых сотрудников во время своих разъездов, и в результате этого (хотя им сообщалось о партнерстве) все они старались угодить скорее ему, чем ей. Именно Тэлли они считали «боссом». «Не из-за полноты ли они не принимают меня всерьез? — начинала задумываться Нелл. — Возможно, излишний вес — это помеха», — думала она.

Исключением был Калюм. Если он с кем-либо заговаривал, то обычно выбирал Нелл, и однажды в середине марта он любезно пригласил ее в кухню. Сначала она просто наблюдала, чистила и резала фрукты — к радости Крэга, но потом начала суетиться у печей и духовок, приготовляя супы и жаркое, вымешивала и взбивала тесто. Калюм ничего не выпекал, не делал тортов и в свои блюда добавлял сливок совсем немного. Все молоко, надоенное от двух джерсейских коров, сепарировали, а из сливок приготовляли деликатесный сыр «Талиска», который предлагали к десерту на обед, подавая со свежими пряными травами из сада, или запекали в тесте. Там, где по рецепту было необходимо молоко, использовали обезжиренное. Калюм сам составлял и готовил соусы и особое жаркое, которые должны были прославить его кухню. Овощи Калюм тушил, супы загущал яйцом или осветлял, соусы чаще всего разбавлял жирными бульонами из костей или пюре, чем маслом, а фруктовые десерты обычно покрывал взбитым белком, а не взбитыми сливками. Каждое блюдо было необычайным по вкусу, деликатесным, и гости просили добавки, если обед из пяти блюд их не насыщал. Нелл и Калюм считали, что их клиенты должны уходить из столовой сытыми, но не до такой степени, чтобы у них была испорчена печень и их клонило бы в сон. Конечное их намерение было таково: гости Талиски должны уезжать отдохнувшие, посвежевшие и с новыми силами; самое главное — чтобы им хотелось приехать снова.

— Я думаю, у нас возникла трудность, мисс Маклин.

Нелл с раздражением отметила, что Роб Фрэйзер всегда использует в речи двусмысленное женское обращение, когда разговаривает с ней, делая ударение на «мисс», и она находила это довольно неприятным. Ей не удалось убедить его обращаться к ней по имени, и она не могла не чувствовать, что в его словах есть какой-то странный подтекст. Как садовник — мастер-на-все-руки — Роб был загадкой: он был очень квалифицированным специалистом, изучал геологию в Эдинбургском университете, а потом работал в Национальном геологическом управлении. Но год назад он оставил свою службу и стал бродягой, подрабатывая время от времени, и, до работы в Талиске, жил почти без средств к существованию. Отзывы о нем из Управления были, однако, хорошие, и Тэлли не возражал против того, чтобы дипломированный геолог копался в огороде или доил коров, если именно это он хочет делать.

Нелл почему-то всегда находила, что ей трудно встречаться с Робом взглядом. Глаза у него были желто-коричневые и слегка светились, и всегда казалось, что они хотят добавить что-то недосказанное к земным словам, которые произносят его уста. Роб был темноволосый и носил длинные волосы; его обычно напряженное лицо иногда озарялось ослепительной улыбкой, открывавшей крепкие белоснежные зубы. Нелл находила в нем что-то от молодого Шона Коннери, до того, как его одели в смокинг и заставили выступать перед публикой.

— Какая трудность, Роб? — неохотно спросила она. Он нашел Нелл в углу кладовой, где она пересчитывала туалетные принадлежности и горела желанием поскорее отправиться в кухню, потому что Калюм обещал ей показать, как осветлять консоме.

Роб прислонился к дверному косяку, загораживая Нелл выход. Он улыбался и поигрывал тонким кожаным ремешком, который обычно носил на шее.

— Путешественники, — сказал он. — Я их увидел, когда прибивал у моста новый знак. Они стали лагерем на поле Мак-Кэндлиша.

— Какие путешественники? — спросила Нелл, покорно прервавшись в середине подсчета количества туалетной бумаги, поняв, что вынуждена будет начать счет сначала.

— Вы их знаете — они называют себя «путешественниками Нового Века». Они переезжают на старых автобусах и фургонах с места на место. Большинство из них живут как бродяги.

— Так, как и вы жили? — Нелл спросила, не подумав, что лучше бы не спрашивать.

Роб нехотя улыбнулся:

— Да, мисс Маклин, как и я жил. Вот почему я знаю, кто они такие — от них одни хлопоты.

Нелл вздохнула раздраженно.

— О Господи! Пожалуйста, объясните, что вы имеете в виду. У нас и так достаточно хлопот, когда осталась неделя до открытия гостиницы. Почему это они еще добавят хлопот?

— Сейчас их еще немного, но это только первые бродяги. Сюда явится еще больше, если они найдут хорошую стоянку. Еще сотни.

Наконец Нелл поняла смысл его слов.

— Сотни — прямо у нашего порога? Ох, нет! Вы говорите мне, что наши гости будут прокладывать себе дорогу через толпу бродяг, чтобы сюда попасть? — Она ударила амбарной книгой по мешку с овсяной мукой. — Пойдемте, вы покажете мне их.

Вездеход стоял во дворе перед кладовой. В возбуждении Нелл села за руль и, поддав газу, разметала гравий из-под колес. Роб вцепился в приборную доску так, что даже побелели костяшки пальцев.

— Все в порядке, — пробормотал он. — Они никуда не денутся.

Свежий новенький знак на конце моста гласил: «Гостиница «Остров Талиска» — настоящий райский уголок». Элегантная надпись, на кремовом фоне ярко-синим цветом. Голубые цветы скабиозы, выбранные в качестве знака гостиницы, завитками украшали края. За окном, в поле, заросшем длинными коричневыми перезимовавшими травами и озимыми культурами, широким кольцом припарковались разноцветные машины. От разведенных повсюду костров в небо поднимался дым, а несколько голодных собак с надеждой разрывали кроличьи норы. Ворота были открыты, двери их провисли, и Нелл проехала через них. Вездеход понесся, ошалело перелетая через ямы и бугры необработанного луга. Машина остановилась, не доехав несколько ярдов до разноцветного двухэтажного автобуса, покрытого надписями, сделанными из спрея.

Грязный мужик в темно-красной рубахе, запачканных куртке и брюках черного цвета подошел, когда Роб с Нелл вышли из машины.

— Что вам надо? — равнодушно спросил он.

— Я хотела вам задать этот же вопрос, — парировала Нелл. — У вас есть разрешение разбить здесь лагерь?

— Ну, — протянул мужчина, воинственно скрестив руки на груди. Еще двое подошли к нему с разных сторон лагеря — амбал в засаленном пиджаке и довольно красивая, но хмурая женщина с ребенком под мышкой.

— А твое какое дело, толстуха? — вызывающе спросила, обращаясь к Нелл, женщина. — Вали отсюда и оставь нас в покое! Мы не любим, когда коровы, вроде тебя, тут что-то вынюхивают!

Головорез издал насмешливый смешок, а на лице первого мужчины отразилась усмешка.

— Если не хочешь связываться, дорогуша, пойди и потолкуй с фермером Джайлсом. Если он скажет — порядок, значит — порядок, идет? — И он обнял женщину за плечи, с видом собственника положив руку на ее мягкую грудь, обтянутую засаленным ситцем, и рассеянно ее погладил, а она в это время насмешливо смеялась, глядя на Нелл. Вокруг них собралась кучка детей постарше, а взрослые прекратили свои дела и с интересом наблюдали за ними.

Нелл почувствовала, что побагровела от ярости, с болью сознавая, что Роб стоит рядом и тоже слышит язвительные замечания женщины. Без дальнейших комментариев она развернулась и взобралась на водительское место. Роб молча взгромоздился с ней рядом, и Нелл поехала назад через ворота, от гнева и унижения почти ничего не различая.

Двор фермера находился в двух сотнях ярдов от лагеря бродяг. Он стоял на конце участка, окруженный ржавеющими железными крышами и неровными стенами, сложенными из шлакоблоков. Вид у стен был такой, будто при первом порыве ветерка они рухнут. Позади двух ветхих сараев, полных навоза, бродил скот, топтавший трясину из гнилой соломы и коровьего навоза, а в воздухе стояла неописуемая вонь.

— Слава Богу, что этого не увидят наши гости, — пробормотала Нелл, которой удалось справиться со слезами, сделав несколько глубоких вздохов, и успокоиться. — Как он может так обращаться со скотиной? Где же этот чертов мужик?

Фермера звали Дункан Мак-Кэндлиш. Его 300-акровая ферма тянулась вдоль противоположного от Талиски берега Килиша. На ферме он держал крупный рогатый скот и несколько свиней. Дункан был взбалмошным, неразговорчивым холостяком, который ради денег был готов на все, а к женщинам питал необъяснимую вражду.

Как и все близлежащие строения, фермерский дом был ветхим. Звонок не работал, и Нелл громко забарабанила в треснувшую дверь, с которой посыпалась краска. Прошло несколько минут, прежде чем Мак-Кэндлиш отозвался, а потом наконец открыл дверь и встал молча в дверном проеме, недовольно дожевывая, потому что его оторвали от еды. Он был коренастый, среднего возраста и лысый, а одет был в засаленные вельветовые брюки цвета хаки на подтяжках и толстую клетчатую хлопчатобумажную рубаху с грязным платком, висевшим, вроде потника, у него на шее. Глаза Мак-Кэндлиша были затуманены, от него пахло виски, которым он обмывал мясной пирог, чтобы легче глоталось.

— Вы разрешили тем людям за мостом разбить лагерь? — спросила Нелл, стараясь подавить свои дурные предчувствия.

— Ага. Я сказал им, что они могут оставаться столько, сколько захотят, — спокойно ответил Мак-Кэндлиш, игнорируя гостью и обращаясь к Робу. Такое пренебрежительное отношение возмутило Нелл, но она позволила Робу беседовать.

— Они вам заплатили за поле, мистер Мак-Кэндлиш? — недоверчиво допытывался мастер-на-все-руки.

— Ясно — заплатили! — фыркнул насмешливо фермер. — Не думайте, что я позволю им вытаптывать одно из моих лучших пастбищ за так. Они мне заплатили все, что положено, вперед, и мы квиты.

— А на сколько месяцев вперед?

— На три, хоть это вас не касается, — с вызовом ответил Мак-Кэндлиш.

— Они здесь пробудут три месяца? — вскричала Нелл в ужасе. — Это же лучшая часть нашего сезона!

— Они за столько заплатили, — сказал фермер, вытирая губы углом платка. — И они это получат. Теперь вы все узнали. Всего хорошего! — Он шагнул назад и с такой силой захлопнул дверь, что едва не отшиб гостям носы.

— Очаровательный человек, — буркнула Нелл, пробираясь к вездеходу мимо собачьей конуры и птичьих клеток. Бешеный лай, как аккомпанемент, сопровождал всю встречу, но, по счастью, собаки были привязаны где-то внутри лабиринта из ветхих строений.

— Но что-то мы можем предпринять? — простонала она, направляя машину в сторону моста.

Несколько детей постарше из лагеря затанцевали-затряслись, как дервиши, на той стороне дороги, показывая им пальцами «знак победы», когда они проезжали мимо них.

— Как бы я их, этих бродяжек, посшибала! — рассердилась Нелл и вцепилась в руль, борясь с желанием свернуть в их сторону.

Роб хрипло засмеялся.

— Это вас поставит на самом деле в дерьмовое положение, — прокомментировал он. — Если вы собьете детей, тут же явится все, как один, с вечной ненавистью путешествующее братство. Не стоит!

— Но они нам все развалят, — вздохнула Нелл, не обращая внимания на необычную фамильярность его тона. — Мне нужно повидаться с нашим юристом.

— Юристы? Ух! — зло пробормотал Роб.

Нелл подъехала к месту стоянки вездехода на заднем дворе и сердито выключила мотор. Она уже потянулась к ручке дверцы, когда Роб внезапно сказал:

— Знаете, это неправда.

— Что неправда? — Она на секунду замерла.

— То, что сказала женщина. Назвала вас толстой коровой. Это не так.

Нелл не ответила. В ее мозгу и так отпечатались, как клеймо, эти слова, сказанные женщиной. Она не хотела их обсуждать. Это была старая история со скоропалительными суждениями.

— Вы можете похудеть, конечно, но это будет когда у вас появится мужчина, — продолжал Роб. — Вам нужно попользоваться немного тем, что у вас есть, чтобы потерять немного лишнего веса. Вас это может позабавить.

Нелл не верила своим ушам. Она не понимала, плакать ей или смеяться. Не очень деликатно, но Роб делал ей предложение! Не ее ли внешний вид «пышечки» послужил приманкой для предложения любовных игрищ? Как оказалось, не только Тэлли — «босс», но и она, Нелл, была просто «одной из девушек», которая доступна для предложений поразвлечься в кладовой.

— Уверена, может, — пробормотала она, открывая дверцу настежь. — Но не сейчас, Роб. «Позабавиться» — в моем списке дел стоит на самом последнем месте. После парацетамола и горячей ванны. Если увидите моего брата, скажите ему о бродячих путешественниках, ладно? И скажите еще, что я позвоню юристу.

Нелл выпрыгнула из машины и захлопнула дверцу. Когда она пошла прочь, то надеялась, что всей спиной выражает сильнейшее негодование.

— Боюсь, мы ничего не можем сделать, — печально сказал Алесдер, стоя на берегу Килиша, напротив лагеря путешественников. Теперь здесь было не менее тридцати машин, и с каждой минутой подъезжали все новые. — У них есть разрешение, и они уплатили за аренду. Эти люди имеют полное право оставаться здесь.

— А как насчет постановлений по здравоохранению? — с дрожью в голосе спросила Нелл. — Наверняка у властей есть возможности следить за чистотой природы. Ведь скоро пролив станет грязным.

— Совет посылает инспекторов, — объяснил Алесдер. — Они убедятся, что вырыты ямы для уборной и есть источник питьевой воды.

— Но они уборной не пользуются, — прогремел голос Тэлли. — Под мостом уже полно куч.

— Это отвратительно! — вскричала Нелл. — И они на своей стороне пролива не остаются. У нас уже есть масса доказательств, что они бывают на острове. Мик нашел капканы на кроликов на восточном лугу. Если коровы попадут ногой в капкан, то могут сильно пораниться.

В самом деле сообщение Мика за завтраком в это утро привело в замешательство всех работников. Приятель Роба, сельскохозяйственный рабочий, был крепким и словоохотливым ирландцем из Глазго, по имени Мик Линэгэн, который обучился сельскохозяйственным работам и садоводству на ферме в сельскохозяйственной школе по «перечню Д» для молодых правонарушителей, куда его послали в шестнадцатилетнем возрасте после того, как Совет по делам несовершеннолетних в Глазго объявил его «закоренелым мошенником». Выйдя в девятнадцать лет из школы, он нашел работу на ферме и в город больше не вернулся, избежав таким образом городских соблазнов, повлиявших на его пренебрежение к закону. Поэтому у него была хорошая характеристика, и он явился в Талиску с блестящими рекомендациями от своего предыдущего работодателя, животновода из Эйршира. Когда нужно было заниматься коровами в Талиске, опыт работы Мика с рогатым скотом оказался очень кстати. Подоив коров и снова отведя их на пастбище, как обычно, Мик вернулся на завтрак и описал капканы, которые нашел, а также смело объявил, что считает Марсали «невестой быка». «Ее нужно обработать», — добавил он с глупой усмешкой и разрумянился. Опрошенный затем Тэлли, Мик сообщил, что у Марсали все признаки течки и что если ее оставить без свидания с быком, удой начнет снижаться.

Под хриплый и веселый смех остального персонала Тэлли уставился тупо на Мика и наконец спросил, что он предлагает.

— Ну, если вы не хотите иметь дело с быком, вам нужно позвать зоотехника, — просто сказал Мик. — Местный союз фермеров знает номер спермы.

Договорились с местным агентством по искусственному осеменению, которое согласилось как можно скорее заказать подходящую сперму быка джерсейской породы. И все это, подумал с кривой улыбкой Тэлли, займет времени меньше, чем разбить яйцо за завтраком!

— Полиции глаз нельзя спускать с лагеря, — продолжал участливо Алесдер. — Вам нужно сообщать обо всех случаях нарушения закона с их стороны.

— Вы виделись с Мак-Кэндлишем? — спросил Тэлли. — Разве его не волнует, что они разорят его ферму, затоптав его луг? Кроме того, у них множество диких собак, которые наверняка дерутся с его злыми псами. — Тэлли уже имел неприятную встречу с собаками Мак-Кэндлиша, стерегущими стадо.

Возвращаясь однажды ночью из «Оссиана» в сильном подпитии, он должен был бежать бегом к мосту и только-только успел захлопнуть кованые ворота перед их щелкающими и оскаленными зубами. Ворота управлялись с помощью электроники, и из дома за ними следила телекамера, расположенная высоко на одной из шотландских сосен. Они могли их держать закрытыми перед бродягами-путешественниками, но беда в том, что тут были свои недостатки. Они не могли установить постоянный контроль на мониторе, приказывая открывать ворота нужным гостям. А закрытые ворота отпугнут клиентов, которых ни один новый отель не может себе позволить упустить.

— Я видел Мак-Кэндлиша и должен признать, что он кажется каким-то непробиваемым, — ответил Алесдер. Он хотел успокоить Нелл, но сознавал, что его слова только все усугубляют. — Он сказал, что столько, сколько будут находиться путешественники, они могут пользоваться местом. За это они заплатили.

— Этот мужик — жулик! — воскликнул Тэлли. — Хотел бы я знать, сколько он с них за это содрал.

— По крайней мере он-то получил компенсацию, — мрачно пробормотала Нелл. — И можно поклясться, что он уже получил дотацию от ЕС за то, что не обрабатывает это поле. Он все время потешается над банком, а вот нам в конце концов придется объяснять какому-нибудь высокомерному банкиру-кредитору, почему люди не горят желанием пробираться через множество старых машин и немытых тел, чтобы добраться до нашего роскошного отеля. — Нелл повернулась к Алесдеру со страданием на лице. — Ах, Алесдер, может, вы хоть что-нибудь можете сделать?

После всех встреч и заключения сделок в течение последних шести месяцев они, наконец, стали называть друг друга по имени.

— Боюсь, что нет, Нелл. — Алесдер выразился очень точно, сожалея в то же время о сути своего ответа.

— Господи! Какого черта брать юриста, который не может пользоваться законом? — сердито вспылила она.

— Успокойся, Нелл, — пробормотал Тэлли. — Это вина не Алесдера. В конце концов, большинство гостей с Востока прилетают на вертолете, и им не нужно бежать через толпу отвратных путешественников. Господи, только взгляните, видите? Их стало еще больше. Их просто сотни!

— Боюсь — у ваших ворот волки, — с бессильным сочувствием заметил Алесдер.

— Они больше похожи на проклятых змей в траве, — возразила Нелл, отходя к подъездной дороге, не в силах стоять и смотреть, как еще одна процессия из дребезжащих машин подъезжает к их райскому уголку, созданному с такой заботой и тщанием.

ГЛАВА 7

Домашнее торжество перед открытием гостиницы на Талиске вынуждены были проводить за закрытыми дверями. К Страстной пятнице собралось столько путешественников, что внушительная коллекция старых машин, отчаявшись найти пристанище на поле Мак-Кэндлиша, теперь заполонила весь зеленый луг прямо у моста. Только узкая полоса шоссе осталась открыта для сквозного проезда, а так как путешественники со временем узнали, кому принадлежит черный «БМВ», каждый раз они встречали его богатым набором насмешек и мяуканья. Алесдер Макиннес истощил все способы судебного воздействия, какие только возможны, чтобы гарантировать персоналу гостиницы и ее гостям беспрепятственный и спокойный проход, но пачки бумаг с копиями решений суда мало что значили для бродяг-путешественников. Как разъяснял Алесдер отчаявшейся Нелл, они в конце концов никому не причинили никакого физического вреда; просто они сделали приезд и отъезд с острова делом не слишком приятным. А кроме того, путешественники распространили зловоние, и Килиш уже перестал быть таким сказочно прозрачным, как прежде. Течение пролива было то сильнее, то медленнее — в зависимости от прилива и отлива, — но он не мог совладать с волной свежих стоков из лагеря путешественников.

— Ну, старина, — говорил, растягивая слова, пробивший себе дорогу Дэйвид Гедалла, приветствуя Тэлли на большом вымощенном дворе замка. — Тебе наконец-то удалось заловить своих кредиторов.

— Да-да, — отвечал Тэлли, быстро отступая назад, как делали обыкновенно друзья в Сити. — Mea чертова culpa[15]! Каков бардачок! Похож на Алькартрас, верно? Ну, что ж, во всяком случае, эта тюрьма выглядит более комфортабельной. Пойдем взглянем на твою камеру. Если Кэролайн понравятся твои мускулы, у тебя появится шанс добиться успеха, забив мяч.

— Отказываюсь от такого необыкновенного способа охоты, — весело ответил Дэйвид, идя следом за другом по главной лестнице. — У меня уже в работе другие планы, — добавил он так тихо, что Тэлли не расслышал.

— Вида на море не получишь, пока не заплатишь за это, сколько положено, — сообщил Тэлли, открывая дверь в комнату Дэйвида на втором этаже. — Боюсь, что тебе это покажется немного неинтересным.

— Ого! — Дэйвид даже присвистнул в восхищении, когда вошел. — Немного скучновато, конечно.

Ему отвели единственную сдаваемую клиентам комнату, из которой не открывался вид на пролив. Она располагалась над квартирой Тэлли, которая помещалась над кухней, но, чтобы компенсировать отсутствие развлечения для глаз, внутри Нелл обставила и украсила ее с особенной заботой. Одна из оригинальных кроватей с пологом, на четырех ножках, была перенесена сюда с нижнего этажа и полностью отреставрирована; резные дубовые стойки украшали позолоченные листья и ярко-голубые занавеси, заканчивающиеся вверху балдахином, сплетенным из золотой тесьмы. Тут стояли ярко-голубые, с золотой набивкой на ткани кресла, окружавшие красивейший инкрустированный стол из розового дерева с вазой с весенними цветами. Из той же ярко-голубой ткани были сшиты занавеси на окнах, богато украшенные кистями и обшитые золотом, чтобы как-то смягчить и заключить в раму суровый скалистый ландшафт за стеклом — с травой и голыми застывшими деревьями. Стены, покрашенные не кистью, а валиком, были бледно-зеленого цвета, с фризом[16], который Лео нарисовал кистью, — изображение скабиозы волнистой линией тянулось на уровне головы по всем стенам комнаты. Эта комната была элегантной и покойной, и она вызвала восхищенный свист Дэйвида.

— Чувствую здесь руку Нелл, верно? — поинтересовался он.

— Да, девушка помешалась на полевых цветах, — сказал Тэлли, указывая на орнамент на стене. — Она все комнаты обозначила по названиям цветов, которые цветут на острове, а это ее любимый — скабиоза. Она называет его эмблемой Талиски. Лео тут недели провел, вырисовывая в каждой комнате фризы. Он так устал от этого, что еще и не приступал к картине на стене по моему заказу в спортивном зале. Может, ему все равно, но на его месте, после всех этих лепестков и ростков, я бы с удовольствием порисовал для разнообразия обнаженное женское тело.

— А ты, Тэлли, все такой же мещанин, — заметил Дэйвид, открывая дверь в ванную. Там все было в зеркалах с золотой каймой по краю; стены выложены белым кафелем, с таким же, в голубые цветочки, фризом по периметру стен; на ванне и раковине золотом сверкали различные краны. Дэйвид дотронулся пальцем до двери душа, сделанной из матового стекла, с гравировкой эмблемы отеля.

— Есть тоже такое прекрасное растение под названием «экономия», которое в этих местах произрастает, но я уверен, что ни одну комнату его именем не назвали.

Тэлли ужаснулся:

— Просто уверен, что не назвали! Ведь тут больше подходит цветок под названием «расточительство»!

Дэйвид засмеялся:

— Что же, если оно у вас есть, выставляйте его, заманивайте людей. Между прочим, как Нелл? Вы еще спокойно друг с другом разговариваете?

Тэлли скривился:

— Почти что. У нее отличное настроение. Эти дни она в своей стихии, помогает шефу в кухне. Наверное, это истинная любовь. Никому бы не удалось удержать ее вдали от этого места.

— Что ты говоришь?! — Дэйвид вопросительно поднял брови и покусал нижнюю губу, размышляя. Что-то пришло ему на ум, он задумался. Через какое-то время он спросил: — Так, значит, никаких сожалений, Тэлли?

— Нет, в самом деле — никаких. Особенно сейчас, когда я познакомился с Либби Кокс. Рад признать, что она немножко поднимает температуру. В обед ты ее увидишь. Она одна из официанток — та, что с удовлетворенной улыбкой! — Тэлли сделал неприличный жест и, хихикая, направился к двери. — Распаковывайся. Напитки в баре в семь тридцать. Надеюсь, у тебя тоже будет удовлетворенная улыбка, когда ты поедешь назад.

— Вот над этим я и поработаю, — отозвался Дэйвид.

Первый этаж гостиницы был предназначен для семьи Маклинов, многочисленной и разнообразной, и Нелл беспокоилась, как уживутся родительские пары. Кроме одной странной и неожиданной встречи, Дональда и Айэн более пятнадцати лет не жили под одной крышей. Нелл и Тэлли хотели отменить приглашение Доксисов на официальное открытие на Пасху, но потом решили, что те могут быть справедливо обижены, что их не позвали на семейное торжество. Так что они пошли на авантюру, поселив Айэна с Сайнед в «Диком ирисе» — самом большом и самом роскошном апартаменте с бронзой и позолотой — на одном конце замка, а Гэла с Дональдой в комнате с арочным потолком в древней башне на другом конце, надеясь, что она отвечает страсти Гэла к «истории».

— Найниэна и бабушку Кирсти мы поселим в двух комнатах рядом, — сказала Нелл, делая себе пометки. — Они должны ужиться.

— А вот в столовой нам нужно посадить их как можно дальше друг от друга, — добавил Тэлли. — Я не хотел бы, чтобы в середине обеда полетели во все стороны мои викторианские перегонные аппараты.

— Давай-ка надеяться, что они будут под таким впечатлением, что за неделю не посмеют перейти границы приличия, — вздохнула Нелл, суеверно перекрестив все пальцы, какие сумела. Одна только мысль о матери заставляла ее чувствовать себя все еще маленькой, невоспитанной девочкой.

— Ладно, они, черт возьми, обязаны быть хорошими гостями, — сказал Тэлли. — Во всяком случае, отец не может ворчать по поводу вин, раз он сам помогал мне их отобрать.

По счастью, погода в начале апреля выдалась теплой, ясной и солнечной. Бабушка Кирсти встретила Айэна, Сайнед, Наэм и Найниэна в аэропорту Глазго и присоединилась к ним, чтобы долететь до Талиски чартером на вертолете, а это значило, что они смогли избежать встречи со сбродом у ворот. Сооружение площадки для вертолета сейчас было закончено, она тянулась вдоль ограды сада на зеленой прибрежной полосе, по-галльски называвшейся «мачер». К дому от нее вела новая гравийная дорожка с четверть мили. Тэлли погрузила Айэна, Сайнед, Кирсти и багаж в «БМВ», а Нелл приветливо улыбалась с водительского места вездехода, пока взбирались и рассаживались возбужденные сводные брат и сестра, говорившие оба разом.

— Эти вертолеты просто круче некуда. Хотелось бы мне иметь такой в Лондоне, — восхищалась Наэм.

— Я насчитал тридцать три оленя, которые бежали по холмам, — кричал Найниэн ломающимся тенором. Сейчас он не посещал занятия хора, ожидая, пока кончится ломка голоса. — И мне кажется, что я видел золотого орла. Могут у орла быть золотые перья, Нелл?

— Да, очень даже могут быть, Найниэн. И с вами тоже очень приятно встретиться, — сухо ответила Нелл, втайне довольная тем, что на двух избалованных лондонских подростков Талиска и Северная Шотландия произвели такое сильное впечатление, что они забыли даже, как здороваются.

— Это просто чудо! — воскликнула Наэм. — Это настоящий замок? И у него есть подъемный мост и все такое?

Нелл затормозила следом за «БМВ» у парадного входа в гостиницу:

— Такого мостика нет, но в замке сохранились старые уборные. Правда, мы их почистили немного и, конечно, навели на них, глянец.

— Нуу! — надула щеки Наэм. — Кто же захочет пользоваться средневековой уборной?

— Некоторым это нравится, но в ваших комнатах обычные удобства с низким сиденьем, так что у вас все — о’кей. — Нелл открыла двери. — Я покажу вам, где вы будете спать, когда устрою бабушку Кирсти. А пока осмотритесь здесь.

Она почти побежала туда, где ее отец, мачеха и бабушка остались в ожидании выгрузки багажа.

— Бабуля Кирсти! Добро пожаловать на Талиску! — закричала взрослая внучка, широко раскинув руки.

Для Нелл приезд бабушки на целую неделю был самым важным. Она жаждала одобрения бабушки, как сухая земля жаждет влаги.

Кирсти тоже очень тепло ее обняла, сказав:

— Как я рада видеть тебя, моя малышка Нелл! Очень, очень рада!

Никто, кроме бабушки, никогда не называл ее «малышкой», и за это Нелл любила ее.

— Как мне хочется тебе все-все рассказать, бабуля. Ты очень устала от дороги?

— Конечно, не устала, — отрезала Кирсти. — Всего-навсего короткий прыжок. Но по мне, они очень шумные, эти машины. — Она повысила голос, чтобы перекрыть шум улетающего вертолета.

— Как тут моя девочка? — загремел Айэн Маклин, сердечно целуя Нелл. — Выглядишь прекрасно, надо сказать по размышлении.

— О чем размышлять? — засмеялась Нелл, целуя отца. — О чрезмерных превышениях кредитов?

Тэлли вынимал сумки из багажника.

— Вы видели путешественников по ту сторону моста? — спросил он. — Они просто инфернально надоедливы. Кажется, мы не в силах их отсюда выставить.

Это нелепо, — сказала Сайнед. — В самом деле это ужасно. Но не обращайте внимания — мы не позволим им испортить нашу встречу. Нам не нужно ходить где-то от них близко, вот и все. Боже мой, Тэлли, это место просто сказочное.

Сайнед стояла, пристально глядя на пролив, который в лучах солнца блестел серебристой голубизной, разрезанной и разграфленной темными полосами течения и мелкими барашками от ветра; ее рыжие волосы тоже развевались на ветру. На ближнем бледно-зеленом мачере колыхались, двигаясь, волны трав, посреди серых скал и черных морских водорослей, устремляясь вниз, носились с криками чайки и бакланы. Казалось, пролив уходит в бесконечность; только еле заметная размытая полоса розовато-лилового цвета указывала, где же море уступило место небу. На северо-западе маячили острые вершины горы Морверн, похожие на кабаньи клыки, а на юге, где береговая линия отражала солнце, заснеженные вершины выныривали из сверкающих лугов и цепи искрящихся бело-песчаных пляжей, исчезая в отдаленной весенней дымке. Как сказала Сайнед, зрелище было воистину сказочным.

— Но еще немного свежо, — прагматически заметила Нелл, беря под руку мачеху. — Из ваших комнат ты все это можешь разглядеть даже лучше. Пройдемте в дом!

— Мне все нравится, что у тебя описано в брошюре, Тэлли, о кухне с низким содержанием жира, — сказала Сайнед, когда они толпой проходили через туннельный проход, где раздавалось эхо. Кадки с лавровыми деревьями и жасмином сейчас были расставлены у главной двери в крытом дворике, радуя и успокаивая глаз зеленью.

— Как вы находите — подходит это к моему виду дамы среднего возраста? — Сайнед похлопала себя по животику под кожаным брючным костюмом коричневого цвета, который надела в дорогу. Затягивая широкий пояс жакета, она пожаловалась, что он теснее, чем должен быть.

— Что ж, тебе стоит здесь побыть два дня, как ты увидишь явный результат, но, во всяком случае, потолстеть ты не должна, пока вы здесь находитесь, — это наш Калюм может обещать, — объяснил ей Тэлли.

— Спасибо на добром слове. Ох, вы только на это взгляните! — Сайнед остановилась как вкопанная в дверях холла, чтобы оценить первое впечатление от интерьера. — Разве не красота? Это дом, о котором мечтает каждый!

Солнечный свет лился в холл через переплет купола над лестницей и отражался на панелях теплого цвета и на широкой дорожке с изображением скабиозы. Под аркой лестницы диванчики и кресла, обитые ситцем в старомодный цветочный рисунок, создавали уютный уголок, приглашая там посидеть, а на большом резном дубовом буфете стоял медный чайник и тихонько, по-домашнему шумел; в полной готовности стоял серебряный набор для чая.

Традиционное шотландское печенье к чаю, единственное, что выпекал Калюм, было в виде фруктовых лепешек, легких как пух, замешанных на снятом молоке с минимумом жира, и к ним подавались свежий творог и мед, вместо масла и джема. Неделя яркого весеннего солнца разбудила тысячи спящих цветов на лугах, окружавших замок, и теперь под каждым деревом обильно зацвели клумбы нарциссов-жанкилей, их охапки принесли в дом, и яркие желтые головки, поставленные в вазах вместе с ветками набухших, готовых распуститься вишен, осветили все темные углы. Ярко горящие поленья в камине сулили романтические мечты, обещанные в рекламном проспекте Тэлли, а проблема дыма была разрешена при помощи одеяла тети Энн. Под одеяло из пальто был прикреплен большой кусок огнестойкого пластика, и совсем незаметно уменьшившаяся топка, в которой около трех часов назад развели огонь, теперь дымила только в трубу.

— Чай будем пить через несколько минут, после того как вы осмотрите свои комнаты. Тут все так, как ты помнишь, бабуля? — горячо спросила Нелл; сопровождая бабушку вверх по «образцу антикварной мебели», как назвал лестницу Тэлли.

Кирсти Маклин энергично затрясла головой.

— Вовсе нет, — откровенно сказала она. — Когда лорд рассказывал нам истории на ежегодном детском утреннике, в холле всегда было дымно. И мы всегда кашляли!

Нелл посмотрела на Тэлли, поймав его взгляд, так как он тоже поднимался сзади них, идя впереди Айэна и Сайнед. Брат и сестра весело усмехнулись, разделив чувство тайного триумфа. Как-никак, а они переплюнули старого лорда!

— Господи Боже мой, какая восхитительная комната! — воскликнула Дональда, когда ей и Гэлу показали их покой в башне. — Сколько же ей лет?

— Ух ты! На самом деле — историческая, — взволнованно гремел Гэл. — Только взгляни на этот потолок — просто как в церкви.

— А кровать! И этот балдахин! Где же ты достала такие сказочные ткани, Нелл? — Дональда была восхищена изображениями лесных зверей (оленей, барсуков, белок, фазанов — среди папоротников и грибов, в обрамлении орнамента из вереска и колокольчиков) на стене напротив массивной кровати на четырех столбиках. Сама кровать была закрыта пологом из ткани, дополняющей рисунок обивки — стилизованный цветочный рисунок, на котором повторялась тема рисунка на стене. Нелл обнаружили, что купить подходящую старинную мебель, полностью соответствующую средневековой атмосфере, — дорого, но, по счастью, в конюшнях нашлась старая дубовая подставка с полочкой, которую отреставрировали и теперь поставили между оконными отверстиями, а на ней — пару изумительных оловянных подсвечников шестнадцатого века, купленных Нелл на местном аукционе, на который она случайно попала. Центрального освещения не было, свет проникал через старые канделябры кузнечной работы, вставленные в стены, но теперь с подводкой электричества и очищенные от груза паутины с древнейших времен. Вся комната создавала впечатление возможности обратного путешествия во времени. Убрали только пыль веков, а современными жизненными удобствами снабдили так, чтобы это не бросалось в глаза. Ванную установили в старой гардеробной и, кроме этого, еще оставили старую отдельную уборную, к которой подвели трубы водопровода и канализации, но сохранили каменное сиденье, сооруженное пять веков назад в отсеке, в толще замковой стены.

На расстоянии фута от кровати на старинном сундуке с резной крышкой поставили вазу с цветами и вишневой веткой. На каменных оконных подоконниках были разложены толстые подушки; еще стояла софа, обитая современным твидом в клетку, цвета вереска на более темном фоне.

— Драпировка — это просто удача. Тэлли ее разыскал во время одной из поездок в обивочной мастерской в Эдинбурге, — объяснила матери Нелл. — Она была изготовлена по заказу графа, который не смог ее выкупить.

— А вы-то сможете за это расплатиться? — с волнением спросила Дональда. — Дорогая, кажется, вы на эту гостиницу должны были потратить целое состояние. Вы уверены, что она того стоит? Я имею в виду, что остров так далеко от Лондона, а теперь еще эти ужасные люди перед воротами! Как ты думаешь — нам ничего не грозит?

По настоянию Тэлли Дональда с Гэлом из-за путешественников на Талиску тоже прибыли, на вертолете, но, несмотря на это, с высоты птичьего полета они рассмотрели расположившихся здесь бродяг и поняли, как давит на психику вид полуразвалившихся машин и оборванных людей.

— Мамочка, конечно, мы в безопасности, — поспешила успокоить ее Нелл. — Они совершенно безвредны, хотя Бог их знает, где они добывают себе пропитание. Их, может, многовато, и от них воняет, но они никуда не лезут и никакого вреда нам не причиняют.

— Никогда не знаешь, чего ждать, — глубокомысленно заметила Дональда. — Это Шотландия, а по моим наблюдениям, шотландцы способны к бешенству да к тому же злопамятны и завистливы.

Нелл в изумлении воззрилась на мать, отказываясь верить своим ушам.

— Как ты можешь такое говорить, мамочка, если ты сама шотландка?

Дональда решительно тряхнула головой и наградила дочь укоризненным взглядом.

— Давно уже нет, давным-давно. Я перестала быть шотландкой, как только развелась с твоим отцом.

— Но ты же родилась в Шотландии! — возмущенно возразила Нелл.

— К несчастью — да, но, как только я свою ошибку осознала, я уехала отсюда, — сказала Дональда с присущим ей чувством юмора. — А вот зачем тебе понадобилось сюда возвращаться, я никогда не пойму.

Нелл сообразила, что если мысли на эту тему будут занимать ее мать весь уик-энд, то это может стать угрожающим. Споря сама с собой, Дональда была способна впасть в уныние и испортить всем жизнь за пять минут.

— Ну что ж, так или иначе, насколько я знаю, путешественники не шотландцы. Я даже думаю, что вряд ли они могут вспомнить, откуда они. Я только хочу, чтобы они убрались.

Дональда была готова пуститься в дальнейшие нудные рассуждения о Шотландии и шотландцах, но в этот момент из ванной комнаты появился улыбающийся Гэл.

— Долл, ты только взгляни на стульчак там! Не могу поверить, что в средние века шотландцы были уже настолько цивилизованы. Это место, да и все в Шотландии, — просто удивительно!

И если Дональда собиралась продолжать и дальше высказываться против шотландцев, то сейчас прикусила язычок.

— У мамы назревает истерика, чувствую, как назревает, — со стоном пожаловалась Нелл Кэролайн, которая распаковывала багаж. — Большая ошибка — пригласить ее сюда одновременно с отцом.

— А почему? Наверняка они уже не ссорятся. Ведь они уже столько лет в разводе, разве не так? — Кэролайн вешала в шкаф платье ошеломляюще красного цвета.

Ее комната на втором этаже была названа «Очиток полевой», в честь полевого цветка, который очень редко встречается на юге Британии, но хорошо разрастается на прибрежных песчаных дюнах Гебридских островов. Вместо того чтобы выполнить орнамент, Лео нарисовал, как разрастается очиток на берегу, и изобразил на стенах и на потолке несколько клумб.

В обстановке комнаты сочетались кремовый и бледно-розовый, темно-зеленый и ярко-красный цвета. При более внимательном изучении рисунков Кэролайн вслух восхитилась крошечным ежиком, которого Лео изобразил выглядывающим из-под клумбы.

— Они не ссорились, потому что никогда не встречались. Нам не нужно было их сюда приглашать вместе. Все это закончится слезами. — Нелл удрученно прошлась по комнате, машинально поправив подушки и покрывала. «Полевой очиток» была одной из тех комнат, где стояли две кровати рядом.

— Ох, а меня это не беспокоит. Так или иначе, если даже здесь и случится ссора, всех нас она очень позабавит. Ничего нет интересней, как наблюдать за чужими войнами.

— Ты так говоришь, будто сама воюешь, — отметила Нелл. — Кто же враг?

Кэролайн пожала плечами.

— Дэйвид, кто же еще. Хотя он и не враг, просто надоедливый тип.

— А я подумала, что вы уже разобрались между собой, — заявила Нелл. — Не знаю, почему ты не можешь либо уступить, либо сказать ему — исчезни. Просто преступление — так относиться к Дэйвиду. Подозреваю, что втайне тебе это нравится!

Нелл не собиралась так страстно обличать подружку, но сильно разволновалась из-за матери, и ей было необходимо выпустить пар.

Кэролайн рассмеялась.

— Ха! Послушайте вы ее, — сказала она. — Я подозреваю, что Дэйвида интересую совсем не я, а ты! Когда бы мы ни увиделись, он мне говорит о тебе. Он, может, тобой интересуется еще с тех самых пор, как вы играли с ним в «Монопольку» школьниками.

Нелл вспомнился школьный товарищ-подросток, которого Тэлли часто приводил в гости на каникулах. Видимо, родители Дэйвида всегда в это время были за границей по делам, и на самом деле в юности они с ним много раз дрались на Парк-лейн, но слова Кэролайн она восприняла скептически.

— Глупость все это, — с усмешкой сказала Нелл.

— Мы просто хорошие друзья — а мне друзья нужны. Пожалуйста, больше такие истории не рассказывай, а то он, пожалуй, никогда со мной больше не заговорит.

Кэролайн, надувшись, задрала подбородок, видя, что Нелл сама ничего не понимает, а на ней отвела душу и надавала ей советов.

— Не говори теперь, что я тебя не предупреждала, — пробормотала она, укладывая в ящик нижнее белье.

Нелл сразу же раскаялась.

— Прости меня, ради Бога. Я и не думала, что так распалюсь. Сегодня вечером мама меня просто достала. Черт, сколько же времени? Мне надо скорей вернуться на кухню. А то Калюм сбесится.

— Ах, и что же такое особенное ты на кухне стряпаешь, Нелл Маклин? — Кэролайн повернулась к ней. — Поговаривают, что ты со своим поваром подсчитываешь калории, из одной ложки ешь. Ну-ка, расскажи мне о нем.

— Нечего рассказывать, — заверила Нелл. Я не могу Калюма понять. То ли он стеснительный, то ли гей, или не надеется с боссом переспать. Одно время я думала, что мы уже очень хорошо продвинулись, а сейчас… В кухне он очень общительный, но как только он из нее уходит, то бежит бегом в свой коттедж на холме и от всех закрывается.

Калюм предпочел жить в старом доме управляющего, а не в комнате на конюшне или в мансарде, сказав, что предпочитает жить один.

Кэролайн сочувственно улыбнулась Нелл.

— Не повезло. Но ты могла испечь торт сама и там его съесть с ним вместе. Что ж, еще все может случиться, дай, только срок. И, к слову, — во сколько обед?

— В восемь тридцать. Никакое другое время не подходит, раз здесь Гэл и мама. Мне нужно идти. В полвосьмого в баре выпивка. Так что не опаздывай.

И Нелл вышла за дверь, оставив Кэролайн на пути в ванную, задумчиво держащую сумку с губкой.

— Ох, какую мы сплели запутанную паутину, — таинственно пробормотала она.

В старой библиотеке, переделанной под бар, почти все осталось как прежде. Здесь привели в порядок панели и потолки, сохранив клубную атмосферу отдыха викторианского джентльмена. Запах кожи и плесени от запылившихся и отреставрированных книг, свидетельствовавших о не очень высоком интеллекте владельца, вытеснялся более сильным запахом спиртных напитков.

Вокруг полированных дубовых столов расставили кресла, обитые темно-коричневой кожей. Тут же перед камином находилось высокое, с мягкими сиденьями возвышение, на котором могли усесться гости, болтая перед огнем. На окнах повесили светлые бархатные занавеси с темными, шоколадного цвета кистями. Длинные французские окна выходили на террасу, обложенную плиткой терракотового цвета, с балюстрадой из резного камня и лестницей, ведущей в сад. Ожидалось, что летом гости будут наслаждаться напитками на свежем воздухе.

В этот первый вечер здесь собрались близкие Маклинам люди. Торжественный, официальный обед должен был состояться в субботу вечером. Нелл и Тэлли намеревались провести его в свободной форме, хотя и в присутствии разных друзей и родственников; усадить их за разными столиками так, чтобы дать возможность персоналу, обслуживающему столовую, немного попрактиковаться. Гостей просили не наряжаться, и Дональда обегала весь Лондон, чтобы подобрать одежду, которую она считала подходящей для такого — «ни тут ни там» — случая. Это был бледно-голубой трикотажный костюм с приталенным жакетом, застегивающимся на золотые пуговицы, и прямой юбкой длиной до колен. Ее «неофициальный» вид завершала удивительно длинная нить настоящего жемчуга, подаренная ей Гэлом к десятилетнему юбилею их свадьбы, а также подобранные к ней золотые серьги с жемчужинами. Нелл показалось, что в гостиницу тайком пробирался парикмахер, потому что Дональда как-то ухитрилась убрать последствия сильного ветра от вертолета и вышла к столу с гладко зачесанными блестящими волосами пепельной блондинки. И, как обычно в присутствии матери, Нелл чувствовала себя посудомойкой-замарашкой. Она радовалась, что в последнее время у нее не развивался комплекс собственной неполноценности, и даже рассердилась на себя, что сейчас он вернулся.

— Шампанское всем! — провозгласил Тэлли, размахивая охлажденной зеленой бутылкой с наклейкой, на которой голубым цветом было отпечатано название гостиницы. — У меня сотня ящиков «Боллинжера», доставленного нам специально с нашей наклейкой, и я надеюсь, оно вам понравится.

Когда он и бармен Тони одновременно откупорили бутылки, раздались радостные крики и аплодисменты и были налиты все бокалы сразу.

— А вот виски для тебя, папа.

Айэн покачал головой и взял бокал с шампанским.

— Я потратил тогда на тебя столько времени, договариваясь с городскими владельцами погребов, что должен распробовать результат, — сказал он, поднимая бокал и добродушно улыбаясь всем собравшимся, которые выглядели довольно спокойными. — Это ведь особенный случай, верно? Будет у нас тост или нет?!

Дональда издала какой-то звук, слышный только самым близким соседям, включая Гэла, который, успокаивая, положил ей руку на плечо. Всю их совместную жизнь сердечная доброта Айэна для Дональды была источником постоянного огорчения.

— Конечно, будет, и я его собираюсь сказать, — решительно заявил Тэлли, поддержав сердечный порыв отца.

Он широким жестом указал в сторону бабушки, сидящей в одном из кожаных кресел, маленькой, одетой в белую блузку с кружевами, заколотую на шее серебряной брошью с кельтским рисунком.

— За эту леди, которая вдохновила нас на это предприятие и которая наконец снова вернулась домой, на Талиску. За бабулю Кирсти!

За спиной старой дамы Дональда неохотно приподняла бокал, а в глазах Кирсти Маклин стояли слезы благодарности за приветствие.

— Нет, нет, — запротестовала она тихим голосом. — Мы должны выпить за двойняшек — Нелл и Тэлли, — которые подтвердили легенду и спасли Талиску от погибели, — сказала она с местным акцентом.

Нелл рассказала Тэлли о сомнительной — более чем — сказке о двух головах, и сейчас он ее рассказал другим.

— Бабуля считает нас какими-то близнецами из предания, убившими дракона о двух головах, — объяснил он. — Так что, по ее версии, это делает нас кем-то вроде святых Георгия и Георгианы! Подозреваю, что это скорей сказка, чем правда, но сейчас мы в самом деле можем столкнуться у ворот с мародерствующим зверем. Печально, что мы даже не знаем, какой выбрать способ. При всем уважении к нашему юристу, Алесдеру Макиннесу, судебные постановления оказываются никчемными. — И Тэлли добродушно улыбнулся Алесдеру, который находился среди гостей на домашнем торжестве и стоял скромно в углу, одетый в уже знакомый костюм из твида в крапинку.

— А как насчет мечей на рассвете? — отозвался с места у камина Дэйвид, который взгромоздился рядом с Наэм на мягкое возвышение. — Я даже могу подержать твою куртку, если ты будешь настолько джентльменом, чтобы соответственно одеться.

Строго придерживаясь правила неофициальности, Тэлли обошелся без такого пункта программы, как приличествующая случаю одежда, но побрился и надел новый темно-синий шерстяной пуловер с геометрическим рисунком. Нелл подумала, что от этого у него какой-то жеваный вид, и не сомневалась, что и она выглядит точно так же в простом вязаном черном платье-свитере. Она в самую последнюю минуту выскочила из кухни, зная, что у нее блестит лицо, волосы в беспорядке, а колготки сдвинулись на щиколотках. Она смущенно опустила глаза, когда Дэйвид поймал ее взгляд и подмигнул. Еще свежи были в ее памяти слова Кэролайн, и, вспомнив их, Нелл глотнула охлаждающего шампанского. Ей казалось, что весь уик-энд она идет по лезвию ножа.

— Куртка? На Талиске это слово неприличное, — живо отозвался Тэлли, ничуть, кажется, не обидевшись. — Это мне напомнило… На завтрашний обед я пригласил одного моего друга рыбака и попросил его взять вас всех на прогулку на его боте в воскресенье, если погода будет о’кей. Он уходит в море от нашей пристани.

Вот так впервые Нелл услышала о присутствии Рыболова Мака на праздничном обеде. Приглашение Тэлли, не согласованное с ней, привело Нелл в негодование и ущемило ее достоинство. Тут откуда-то сбоку появился Дэйвид и чмокнул ее в щеку.

— У меня не было возможности сделать это с самого приезда, — весело сказал он. — Надеюсь, ты меня не старалась избегать.

Шум общего разговора разносился в комнате, но у Нелл было странное ощущение, что все пристально смотрят на нее. Она почувствовала себя какой-то беспомощной.

— Конечно, нет, — поспешно возразила Нелл. — Отлично, что ты здесь. Боюсь только, что вот я слишком занята на кухне с Калюмом.

— Ах, этот таинственный Калюм. Когда же мы встретимся с этим вашим образцом совершенства? — спросил Дэйвид. — Ты его нашла в первоклассном отеле, я слышал. Отличный ход — первоклассный кулинарный похититель!

Нелл немного расслабилась, засмеялась и заговорила с акцентом кокни:

— Не виновата, м-лорд! Он по своей воле пришел — просто запрыгнул в мой мешок, право слово!

Дэйвид принял позу старика-судьи, члена магистрата, и, подкручивая воображаемые усы, косился на нее:

— Ну, что, греховодница, ты не пыталась его соблазнить, дорогая моя? Ну, сознавайся?

Нелл, опустив ресницы, проговорила, изображая обиженную героиню: — Что вы мне шьете, сэр? — Тэлли с Дэйвидом и она в юности очень часто разыгрывали такие мелодраматические беседы вместе.

— Вы мне репутацию портите! Я викарию скажу!

— Я сам викарий. — Дэйвид уже выговаривал слова с трудом, смеясь и не в силах доиграть роль.

Нелл благодарно хихикнула. Во всяком случае, хотя бы на какое-то время шутливая перебранка, устроенная школьным товарищем, отвлекла ее от самобичевания. Поглядев вокруг, она поймала взгляд Алесдера, все еще довольно неловко стоящего в одиночестве. Нелл взяла Дэйвида под руку и сказала уже серьезным тоном:

— Хорошо, викарий, пойдем и поприветствуем юриста. — И провела его через комнату.

— Алесдер, вы не знакомы с моим старым другом, Дэйвидом Гедалла? Дэйвид, это Алесдер Макиннес. Я уверена, вы оба должны иметь что-то общее, даже если это только я. Боюсь, что мне нужно вас оставить. В противном случае не будет никакого обеда.

Дурные предчувствия Нелл, по крайней мере относительно этого вечера, не оправдались. Стараясь придумать новый кулинарный стиль, Калюм приготовил блюда, которые обещали вызвать за обедом бурю эмоций. Было легкое консоме из фазанов с тончайшими блинами, грудка цыпленка, начиненная трюфелями и поданная с пюре из диких яблок, на гарнир — весенние овощи и желтый рис; шотландский десерт под названием «крэнэчэн», приготовленный из поджаренной овсяной муки, пропитанной виски, но покрытый не сливками, как обычно, а свежим творогом, подслащенным медом и украшенным яблоками. Все блюда сопровождали легкие эльзасские вина в достаточном количестве, что и создавало непринужденную атмосферу за обедом.

Рассаживал гостей Тэлли и, отчасти для того, чтобы дать возможность Либби и Джинни освоиться с обслуживанием столов разного размера, а отчасти для того, чтобы предупредить семейные трения, он усадил Гэла и Дональду как можно дальше от Айэна и Сайнед, у которых был столик на пятерых с бабушкой Кирсти, Наэм и Найниэном. Алесдер Макиннес сидел с Энн Сотэр и с Эндрю и Фи Рэмсей-Миллерами, которые, чтобы изучить противоположную сторону острова, взяли на вечер выходной. Дэйвида, Кэролайн и Нелл он собрал вместе и сел с ними сам.

— Либби платье переделала? — спросила шепотом Нелл у Тэлли за обедом. Она была совершенно уверена, что брат с австралийской девушкой стали, как говаривал Лео, «единым целым». Предостережение сестры в самом начале о том, что связь с Либби может привести к осложнениям, Тэлли отмел, сердито заявив, что вполне способен «оставить это без всяких хлопот». Во всяком случае, появление Либби в его жизни ослабило растущее напряжение в отношениях Нелл и Тэлли, и более того — Женская Либ[17], как прозвал ее Тэлли (имея в виду скорее ее свободные взгляды на секс, а не политические взгляды на женскую эмансипацию), скоро обнаружила в своем арсенале дополнительное и удачное оружие. Либби была квалифицированной массажисткой, и она могла предложить свой талант к услугам гостей, но если только доход от этого она сможет класть в свой карман. Теперь ни у кого не возникал вопрос о преувеличении преимуществ Либби.

— Перешила платье… Откуда я могу это знать? По-моему, она и так хорошенькая. — Тэлли бросил оценивающий взгляд на официантку, когда она проходила мимо стола со стопкой грязных тарелок, умело балансируя рукой. Шелковое синее платье облегало очень плотно фигуру и заканчивалось на добрых шесть дюймов выше колен Либби, обнажая голые ноги медового цвета. — Она выглядит так, будто выпрыгнула со столика на колесиках для десерта, — добавил, усмехнувшись, Тэлли.

— Она выглядит как проститутка, — парировала Нелл.

— Точно, — ответил брат. — И к тому же очень вкусная.

— Тэлли, а я все слышала, — сказала Кэролайн, которая с удовольствием уплетала то, что так старательно приготовил Калюм, в полной уверенности, что это не повредит ее стройной фигуре, обтянутой джерси кремового цвета и черными лыжными рейтузами.

— Значит, ты этот десерт распробовал?

— Всего-то укусил раз-другой, сознался с проказливой усмешкой Тэлли. — Кстати, как поживает наш любимый телеотравитель, смешливый гурме?

— Глаз-Ватерпас, имеешь в виду? Раскаленный докрасна Гриль? — Кэролайн сделала гримаску. — Отлично, как никогда. Он недавно выиграл награду «Тайм-аут» как самый косноязычный ведущий на телевидении!

— Не могу допустить мысли, что еще кто-то заслуживает ее больше, — сказал Дэйвид. — Молодец, Нелл, что ушла оттуда.

Нелл поежилась:

— Да, но что меня ждет здесь? А что это с мамой?

Она не спускала с Дональды беспокойного взгляда и вдруг увидела, что мать горячо и долго расспрашивает Джинни, которая их обслуживала, а та что-то ей коротко отвечает и идет на кухню.

— Не волнуйся так, Нелл, — успокаивал ее Тэлли.

— Может, она просто попросила стакан воды или еще что-нибудь. Джинни с этим разберется.

— Что же, во всяком случае, остальные, кажется, довольны всем, — заметил Лео, одетый в свою обычную синюю джинсу и сидевший сзади нее.

За столиком Айэна Маклина, где Сайнед веселила всех потоком ирландского остроумия, частенько раздавались взрывы смеха, а Наэм и Найниэн проверяли, могут ли они наподдать друг другу ногой, сидя напротив за таким широким столом.

Оба юных Маклина перед обедом провели добрый час в спортивном зале, забавляясь в общем джакуззи, прогрелись в сауне и проверили все оборудование «Наутилуса» с поп-музыкой, громко раздававшейся из аудиосистемы. Спортивный зал был единственным местом, где звучала музыка, в этом Тэлли и Нелл нашли полное единодушие — они не хотели музыки в других общественных помещениях. В конференц-зале они установили телевизоры и видеоустановки для каждого, кто не может без них обойтись, но в спальнях этого не было. Как подчеркивалось в рекламе, цель посещения Талиски — отдохнуть от шума и стрессов внешнего мира и поискать другие игры!

— Мне кажется, бабушка Кирсти совершенно счастлива, что вернулась, как вы считаете? — спросила Нелл у сидящих за столом. — Завтра я собираюсь провести ее по всем ее любимым местам, знакомым с детства.

— Хотела бы я знать, что она чувствует, вернувшись сюда через столько лет, — в раздумье произнесла Кэролайн. — Странно, должно быть, как подумаешь, что сегодня ночью в первый раз за шестьдесят лет она будет спать на острове, где родилась.

— Земля, видно, вертится, — проговорил Тэлли, который счел, что такие светские размышления его совсем не волнуют.

А Нелл заметила прозаично:

— А я надеюсь, что постель ей покажется удобной.

После обеда Калюм выскользнул из кухни и довольно тихо сидел в стороне от «игрового поля», пока Нелл не познакомила его с бабушкой над картой бара с перечнем виски только солодовых сортов. Тэлли отобрал более пятнадцати лучших солодовых сортов, изготовляемых в Шотландии, и эти два любителя вскоре оживленно дискутировали о том, какие сорта они пробовали и какой предпочитают. Калюм открылся Кирсти, сообщив нечто, во что он еще никого не посвящал: что у него возникло желание приготовить серию блюд со вкусом и запахом различных солодовых виски.

— Интересно будет посмотреть, оценят ли гости их разные свойства, — поделился он. — Думаю, что сорта более темные и резкие годятся для дичи и оленины, а менее резкие пойдут с морской рыбой и светлым мясом.

— Представляю себе шотландскую версию омарового термидора, когда вместо бренди подадут солодовое виски! — пришла в восторг Кирсти.

— Да уж, — согласился Калюм, хитро улыбнувшись. — В завтрашнем меню у меня как раз есть такое блюдо, и, если вы сможете назвать сорт, который я в нем использую, я его назову вашим именем, миссис Маклин.

Тэлли позвал Алесдера познакомить его с матерью и отчимом, когда те пили кофе с ликерами в гостиной, а Айэн и Сайнед с четой Рэмсей-Миллер образовали в баре более шумный кружок вчетвером. Наэм и Найниэн затеяли дикую игру «в Пикассо» с Лео, который рисовал блестяще, но был безнадежен в разгадывании, а Нелл предложила Дэйвиду с Кэролайн взобраться на крышу башни.

— В лунном свете зрелище будет фантастическое, — заверила она их. — Стоит залезть и посмотреть!

Узкая винтовая каменная лестница опоясывала две комнаты, которые составляли жилье Нелл, и заканчивалась в маленькой выступающей башенке, из которой вел узкий, обложенный зубцами проход, огибая крутой скат крыши; его отчетливо выделяющиеся зубцы резко обозначались на фоне темно-синего неба. В тихом воздухе на флагштоке висел сине-белый флаг. Ниже, среди рассыпанных звезд, ярко сияла полная весенняя луна, образуя длинные чернильно-черные тени от голых деревьев через светлое пространство лужайки, окружавшей дом. Еще ниже, ниже зубчатой линии столбиков забора, протянулся «мачер» к зарослям серебряного тростника-песколюба, мерцающим, как распущенные волосы у русалок, и тянущимся вниз к блещущему заливу. Совиное уханье со стороны соснового леса придавало ночному пейзажу какую-то таинственность.

— Похоже на «Барнгедун», — прошептала, глядя восхищенными глазами, Кэролайн. — Такое ощущение, что это все может исчезнуть в раскатах грома и водовороте тумана.

— Господи, Кэро, я и не знал, что ты настолько поэтична, — пробормотал Дэйвид, рука которого нежно (но безошибочно) попала на плечо Нелл, а большой палец как бы случайно гладил волосы на ее затылке. Она замерла в неподвижности, ожидая, как отреагирует тело на эту самую слабую ласку, и, к ее удивлению, это тоже было сказочно, как лунный свет: от легкого прикосновения Дэйвида по всему телу побежали мурашки. Она повернула голову и улыбнулась, почти незаметно подвинувшись ближе к руке Дэйвида.

— Это забавно, — тихо сказала Нелл, удивляясь внезапности нахлынувших чувств, — как может в чистом небе сверкнуть молния?

— Может, потому что небо никогда не бывает пустым. Сзади луны может прятаться метеорит, — ответил Дэйвид, пробегая пальцами по ее голове, перебирая волосы и передавая настойчивые, волнующие послания через горло вниз, к трепещущему животу. Как он догадался, что это одна из ее самых эрогенных зон?

Кэролайн повернула голову и улыбнулась.

— Полагаю, что тот факт, что вы оба несете такую дикую чушь, означает, что третий лишний. Что ж, я насмотрелась достаточно и лун, и дюн. Ухожу!

Как ночной эльф, она скользнула за них, мелькнув в освещенном прямоугольнике открытой двери башенки.

— Пока. Забавляйтесь.

— Будем? — спросил Дэйвид, наклонившись, чтобы поцеловать темя Нелл.

Тут же объявилась еще одна эрогенная зона.

— Наверное, стыдно упускать лунный свет, — пробормотала Нелл, повернувшись, чтобы встретиться с его губами и увидеть, что им нужно подвинуться на какие-то дюймы, чтобы их тела соприкоснулись каждым изгибом и контуром (а этого добра у них хватало). Тем не менее, радуясь симптомам эротического возбуждения, которого у нее не было уже давно, Нелл отметила про себя, что руки Дэйвида достаточно сильны, чтобы ее поднять.

Лежа без сна в постели позднее в тот же вечер, Нелл обдумывала свои чувства к Дэйвиду. Она его не любила, в этом она была просто уверена, но он был близким другом, и они уже оставили позади многие барьеры. Воспоминания о поцелуях, которыми они обменялись на крыше, все еще посылали волнующие сигналы в тайные места внутри тела, и она предполагала, что они неминуемо могут привести к чему-то большему. И вот в тот момент, когда Нелл раздумывала, желает ли она этого «чего-то большего», она услышала какой-то звук на винтовой лестнице ниже ее двери. «Дэйвид, — подумала она с инстинктивной догадливостью. — О Боже, но он не может… мы не можем. Не в этой же комнате, над головой у матери!» Невзирая на горячее отрицание Дональдой шотландского происхождения, та, однако, как было известно Нелл, сохраняла все строжайшие представления своего кальвинистского воспитания, понятия, которые она, Нелл, не способна была преступить. Она лежала тихо и неподвижно, надеясь, что враждебная тишина прогонит всех за дверью. «Как смешно, — думала Нелл, — в голове крутятся мысли, а тело остается неподвижным. В прошлом мы с Дэйвидом давно могли бы стать любовниками, а только сейчас созрели для этой мысли. И сейчас, когда желают и дух и тело, все обстоятельства не в нашу пользу. На самом деле… мы не можем… только не сейчас, не здесь… Пожалуйста, Дэйвид, уходи!».

Нелл облекала свои мысли в звуковые волны и посылала их в сторону двери, и через несколько томительных минут тишина снова нарушилась тихим, с остановками, шарканьем удаляющихся шагов вниз по винтовой лестнице.

— Вот из-за этого вида я и решила купить Талиску, — говорила Нелл своей бабушке на следующий день.

Они приехали на вездеходе и теперь сидели в кабине, глядя на залив. Рыбацкий бот Мака мягко покачивало у пристани на тихих волнах, а низкий зеленый горб Лисмора был отчетливо виден в свете серого блеклого дня. Яркий солнечный свет предыдущего дня смягчился и рассеивался; перекатывались облака — высоко и сердито, открывая бледное небо.

— Когда я была ребенком, это было мое самое любимое место, — призналась Кирсти. — Обычно я сидела и наблюдала за судами, разгружавшимися на пристани. Летом за день их иногда бывало и два, и три.

— Тогда все здесь было совершенно другим. Странно вернуться сюда? — спросила Нелл.

— Очень странно и довольно беспокойно. Вы сотворили чудо, дорогая. Все выглядит сказочным, но все это сейчас для гостей, верно? Здесь нет никого, кто бы на самом деле был отсюда родом.

— А как же ты? Если мы не принадлежим тому месту, где мы родились, то где же наше место? — спросила Нелл, все еще не верившая в отречение матери от шотландского места рождения.

— Там, куда направлены наши привязанности, там, куда мы стремимся, наше место, но не где-то там, как записано в свидетельствах о рождении. Я больше не принадлежу этому месту. — Кирсти сказала это глубокомысленно и твердо.

— Но это же делает нас всех похожими на тех людей, что стали лагерем у моста! — возразила Нелл. — Возможно, они с трудом вспомнят, откуда они родом, и уж определенно не знают, куда собираются потом ехать. Наверное, мы с тобой принадлежим этому месту больше, чем они вообще какому-нибудь?

— Что ж, возможно, ты имеешь право на собственность, дорогая, но земля сама в себя принимает в конце концов каждого и все, что на ней есть. — Кирсти сидела совершенно спокойно, ее руки, усыпанные «гречкой», с искривленными пальцами, были сложены на коленях.

— Из праха ты вышел и в прах обратишься, ты имеешь в виду? — поинтересовалась Нелл, вспомнив, между прочим, как много именно этого добра они убрали из комнат замка за последние несколько месяцев.

— И да, и нет, — ответила бабушка и, помолчав, добавила: — Я не хочу, чтобы меня похоронили здесь, Нелл. Я здесь была счастлива ребенком, но это было давным-давно. Тема для воспоминаний, а вспоминать можно где угодно.

Нелл охватило ужасное чувство разочарования. Она так твердо была уверена в привязанности ее семьи к Талиске, а сейчас это оказалось просто увлеченностью, присущей молодости. Кирсти не чувствует никаких привязанностей.

И Нелл сказала с грустью:

— Послушать тебя — мы все без корней, как эти путешественники.

Кирсти пожала плечами и спросила:

— Почему ты выбрала скабиозу для вашей эмблемы?

Нелл удивилась:

— Я думаю, из-за того, что мне понравился цвет, а форма цветка хорошо подходила для украшения. Это ведь ты мне рассказала, что они летом на острове растут повсюду.

— Да, конечно, они везде, — согласилась Кирсти. — Но обычно именно этот вид называют «скабиоза, покусанная дьяволом». Знаешь почему? Из-за ее очень мелких корней. По легенде, ее корни дьявол откусил в порыве раздражения.

Бабушка ласково взяла Нелл за руку и похлопала по ней.

— Надеюсь, что твои корни здесь не такие мелкие, малышка Нелл. У тебя натура щедрая, а ты, кажется, всю ее отдала этому острову. Я только надеюсь, что и он тебя тоже одарит.

ГЛАВА 8

Присутствие расположившегося у самых ворот замка лагеря из нескольких сотен путешественников Нового Века не очень-то располагало к веселым выездам в Оубен за сувенирами или к приятным поездкам во второй половине дня для осмотра видов Западной Шотландии. Избегая встреч с группами горластых грязных детей, кричащих «богатые толстые свиньи!», или с их такими же грязными родителями, улыбающимися с забавным выражением превосходства, гости, приехавшие на семейное торжество, были вынуждены искать свои собственные источники для увеселения. Наэм, Найниэн и Кэролайн надели джинсы и футболки и выбрались прогуляться по острову. Лео занялся живописью, а Тэлли с Дэйвидом возобновили сражения в сквош. Нелл гуляла с бабушкой Кирсти, вспоминавшей дни своей юности, а разведенные родительские пары проводили время, стараясь избегать друг друга, в спортивном зале, плавательном бассейне и сауне. У персонала дел прибавилось, и только Фи и Эндрю Рэмсей-Миллер с Алесдером Макиннесом отважно встретились с бродягами у ворот для того, чтобы проехать на свои рабочие места. Алесдер обещал вернуться, а Рэмсей-Миллеры не могли посетить торжество в субботний вечер, потому что в собственном отеле должны были приготовить обед.

— Удачи вам, — сказал, прощаясь, Эндрю, с самого начала совершенно ошарашенный роскошными удобствами Талиски. — Место выглядит замечательно, — добавил он одобряюще. — Не думаю, что мы сможем с вами конкурировать за одних и тех же клиентов, но если у вас не будет мест, вы знаете, куда посылать людей. И мы будем делать так же — если они смогут осилить ваши цены!

Исследователи острова взяли с собой завтрак для пикника, а Дональда с Гэлом сказали, что они в середине дня не могут есть, если собираются пировать вечером, так что только Лео, Дэйвид и старшие Маклины, к которым присоединились Нелл и Тэлли, собрались в столовой поесть супа с хлебом домашней выпечки на Калюмов ленч. Нелл испытала чувство облегчения, когда Кэролайн ушла с детьми на пикник. Она не знала, как себя вести сейчас при Кэролайн и Дэйвиде. Нелл было неизвестно, как на эту ситуацию может отреагировать Кэролайн теперь: одно дело — постоянно отвергать назойливого поклонника, и совсем другое — объяснять всем его внезапное исчезновение.

— А ваша мать не изменилась, верно? — заметил Айэн, обращаясь к Тэлли и покончив со второй большой порцией виски. — Она по-прежнему стройна фигурой и думает о себе больше, чем о семье.

— Что ж, благодаря этому она хорошо выглядит, — парировал Тэлли, бросаясь на защиту Дональды. — У мамы нет ни унции жира.

— Но и ни одной унции веселья, — пробормотала Сайнед, которая ограничила потребление спиртного до белого вина с содовой, но, тем не менее, казалось, что оно уже ударило ей в голову. — Жизнь слишком коротка, чтобы быть ее живым отрицанием, если вы спросите мое мнение. Ты не согласна, Нелл?

Нелл хотелось бы воздержаться от рассуждений на эту тему. Она была живым подтверждением того, кто не руководствуется правилами Дональды относительно питания.

— Уж если существует что-то на свете, что никто не может отрицать в Нелл, так это ее доброта, — произнес, придя ей на помощь, Дэйвид с сердечным теплом в голосе. — И Тэлли тоже — в этом смысле. Если бы не их щедрость — никого из нас здесь не было бы.

Вопросительно подняв бровь, Тэлли слушал приятеля. Зачем этот пылкий дифирамб в честь доброты Нелл, если только за всем этим не кроется задняя мысль? Относительно того, что Дэйвид вставил и его самого в хвалебную речь о доброте Нелл, он не сомневался — это было не что иное, как дымовая завеса. Что-то непонятное Тэлли происходило между сестрой и его другом.

И размышляя об этом, он припомнил, что еще до того, как они уехали из Лондона, он замечал что-то странное в их отношениях.

— Ты это только потому говоришь, Гедалла, что я позволил тебе выиграть в сквош, — прокомментировал он. — Но это правда — мое великодушие границ не знает.

Все время, пока длился их утренний поединок в сквош, Тэлли удивлялся, обнаружив, что он совершенно потерял форму и проиграл партию со счетом три — два.

— Может, в отношении тебя это правда, — согласился, смеясь, Дэйвид, — а вот в случае Нелл сквош ни при чем.

— Ну, хватит вгонять меня в краску, — заворчала польщенная Нелл, отрезая кусок хрустящего домашнего хлеба. — Ради Бога, пощадите.

— Так или иначе, вы здесь не только для того находитесь, чтобы шутки шутить, — заявил Тэлли, поддев кончиком ножа кусок хлеба. — Предполагалось, что, расплачиваясь за ужин, вы споете хвалебную песнь, посылая к нам всех ваших друзей и знакомых, которые будут иметь счастье оплатить привилегию поиска нового смысла жизни на Талиске.

— Сегодня вечером мы услышим живую музыку, — сообщила всем Нелл, поспешно меняя тему разговора. — Сестра ученика нашего шефа изучает музыку в Глазго, но сейчас она приехала домой на Пасхальные каникулы. Она будет играть на ирландской арфе.

— Это замечательно! — воскликнула Сайнед.

— Я хотел нанять Лучиано Паваротти, но потом подумал, что местный талант он нашел бы слишком соблазнительным, — добавил Тэлли, сверкнув одобрительной улыбкой в сторону Либби, которая разносила суп, одетая в платье, подчеркивавшее каждый изгиб ее тела точно так же, как и синяя униформа прошлым вечером. Либби хорошо поработала иглой и снова удивила.

— Раз зашла речь о местных, когда придут Макферсоны? — спросила Нелл у брата раздраженным тоном. — И, к слову, ты мог бы упомянуть о том, что их пригласил.

— А я и упомянул — вчера вечером! — без всякого раскаяния быстро нашелся Тэлли. — Они придут около половины восьмого.

— Как же выглядит миссис Мак?

— Не имею представления — я ее никогда не видел. Хотя тебе, пап, мистер Макферсон понравится. Он такого типа — настоящая соль земли, — сказал Тэлли.

— Морская соль, если быть более точным, — сказала Нелл. — Он рыбак и закадычный дружок Тэлли по части выпивки, бабушка, — поделилась она с Кирсти. — Практически благодаря им обоим существует местный бар.

— Ты у себя в баре не пьешь, Тэлли? — спросила Кирсти.

— Ладно, сейчас буду, когда мы откроемся. Но это немного сковывает.

— Собаки не мочатся на собственное крыльцо, — вставил Дэйвид. — Простите, миссис Маклин, но вы понимаете, что я имею в виду. Чем мы все занимаемся во второй половине дня? — Он многозначительно посмотрел на Нелл. — В город никто не собирается, как я понимаю, пока эти немытые стада остаются у ворот.

— Что же, не знаю, как бабушка Кирсти, а я собираюсь вздремнуть, — заявила Сайнед. — Воздуха на этом острове для меня чересчур много.

— Да-да, я поступлю так же, — согласилась Кирсти. — Вся эта утренняя ностальгия совершенно сбила меня с ног.

— Ерунда, бабуля, кажется, ты ни от чего не устанешь, — ласково улыбнулась ей Нелл. — Ты можешь пройти еще Бог знает сколько.

— Но если немного не отдохну, то не смогу, — с твердостью возразила Кирсти. — Ты можешь сказать одной из этих славных австралийских девушек в пять часов принести мне в постель чашку чая?

Тэлли подмигнул Либби.

— Чай в постель в пять часов — неплохо звучит, — промурлыкал он. — А как насчет того, пап, что я тебе после ленча покажу винный погреб? — добавил он уже погромче. — Или ты тоже намереваешься наращивать живот?

— Я, может, и прилягу ненадолго попозже, но погреб на первом месте после той работенки, что я сделал в Лондоне. Хочу посмотреть, какие вина ты в конце концов отобрал, — ответил Айэн Маклин, смакуя суп. — Господи, такого супа я не едал с тех времен, когда жил в Глазго.

— Остаемся только мы с Нелл, — очень небрежно сказал Дэйвид. — Крышу мы осмотрели, что еще ты мне собираешься показать?

— Боюсь — кухонную дверь, — извиняющимся тоном ответила Нелл, чувствуя вину за то, что Дэйвид, возможно, надеялся на что-то немножко более романтичное. — Я должна помочь Калюму, а он в святая святых посторонних не допускает.

— А ты не можешь выдать меня за санитарного инспектора? — настаивал Дэйвид.

Нелл отрицательно покачала головой:

— Нет-нет. Это может стоить мне жизни.

— Ну что ж, — вздохнул он. — Тогда я просто должен излить свои печали в винном погребе.

— Но только не на бутылки «Шато», пузырь, — заявил Тэлли. — Да, смотреть можешь, но пробовать нельзя.

Услышав это, Дэйвид грустно улыбнулся и, поймав взгляд Нелл, глубокомысленно произнес:

— Вот история моей жизни.

Над тяжелой дубовой дверью в верхней комнате башни зажегся свет; Нелл лежала, распростершись на кровати. Она посмотрела на часы, стоявшие рядом на столике. Было шесть тридцать.

— Вот черт! — пробормотала она, думая, что кто бы это ни был, она не хочет отказывать себе в получасе отдыха. Нелл еще не привыкла столько часов проводить на кухне, стоя на твердом, выложенном плиткой полу, и у нее мучительно болели ноги и ступни. — Кто там? — крикнула она.

— Всего-навсего я, дорогая. — Голос матери раздался в тот же момент, как в дверях появилось ее лицо — улыбающееся, с искусно сделанным макияжем. — Можно мне зайти на минутку?

Нелл сразу же опустила ноги на пол, заставив себя улыбнуться в ответ.

— Конечно, мама, — сказала она, сама удивляясь, как легко она произносит совершенно противоположное тому, что думает.

На этот раз к обеду Дональда решила надеть бархатный, безумно дорогой костюм черного цвета с белым атласным воротником. «Теперь я понимаю, почему она не хотела есть ленч, — подумала Нелл, рассмотрев, как облегающе сидит костюм. — Впрочем, она выглядит бесподобно. Никогда не скажешь, что ей пятьдесят пять. И как она ухитрилась просунуть двойняшек в такую тесную рамку, одному Богу известно. Может, там на самом деле был один Тэлли, а меня подложили духи во время родовых мук, пока мама не видела, в родильной палате…»

— Просто я хотела немного поболтать, дорогая, перед тем как мы спустимся на обед. Ты можешь одеваться, пока мы разговариваем, я не возражаю. И Дональда, придвинув одно из кресел Нелл, покрытое лоскутным покрывалом, села в него.

«Ты не возражаешь, а я против», — думала Нелл, которая все еще была в свободных белых хлопчатобумажных брюках и рубашке в форме буквы «т», которые надела для стряпни. Под пытливым взглядом матери Нелл чувствовала себя очень неловко, как всегда чувствовала себя в одной из тех общих примерочных при магазинах одежды, где девушки с безупречными фигурами, полуобнаженные, вздыхают со стоном, что не могут втиснуться в десятый размер, тогда как она рылась в одежде, пытаясь запрятать все свои излишки на талии в одежду огромного размера, которую разыскала.

— Несколько минут у меня есть до того, как переодеться, — громко сказала Нелл, все еще неловко сидя на краю кровати. — О чем ты хотела со мной поговорить?

Дональда с выражением глубокого участия наклонилась вперед, положив локти на закрытые бархатом колени, даже в брюках пристойно сдвинутые вместе.

— С тех пор как я приехала, мы не были с тобой ни минуты наедине, дорогая, и я просто хотела узнать, счастлива ли ты, дорогая. Это такая огромная перемена в твоей жизни, и мне хотелось бы знать, чувствуешь ли ты, что поступила правильно.

Нелл вздохнула и закрыла глаза.

— Честно говоря, мама, у меня не было ни минутки подумать даже о том, что надеть сегодня вечером, уж не говоря о том — счастлива ли я или нет. Я подумаю об этом, когда откроем гостиницу и дела пойдут гладко — если такое когда-нибудь будет!

— Но я беспокоюсь о тебе, дорогая. Ты здесь изолировала себя от всего и так много на себя взвалила, наверняка тебе лучше работалось с теми интересными людьми на телевидении, да еще имея массу друзей в Лондоне?

— Честное слово, мама, у меня — все прекрасно, — заверила ее Нелл. — Признаю, я устала, но как только мы откроем гостиницу, я смогу немного передохнуть. Это были самые изнурительные шесть месяцев в моей жизни, но дело того стоит, верно ведь? Конечно, ты не видела это место до того, как мы его купили, но представить ты можешь, сколько тут всего надо было сделать.

— Ну, а ты прекрасно не выглядишь, — искренне сказала ей Дональда. — У тебя под глазами мешки, болезненный цвет лица, и я вижу, что ты даже прибавила в весе, хотя как тебя угораздило поправиться, когда ты много работаешь, я просто не понимаю. Ты выглядишь так, будто поставила на себе крест, Нелл.

— Господи, мама, большущее спасибо за критику, — фыркнула дочь. — После твоих слов мне кажется, что я стою миллион долларов.

В теперешнем состоянии духа Нелл была слишком взволнована, чтобы пропустить мимо ушей замечания матери, как она обычно пыталась делать.

— Видишь ли, у меня в голове мысли о сотне важных вещей — тут не до блеска в глазах, не до сияния кожи и не до фигуры. Когда же ты, наконец, поймешь, что я не Синди Кроуфорд? Я же знаю: все, что для тебя очень важно, для меня совсем не имеет значения!

Дональда нервно кашлянула, подняв ко рту свою тонкую руку с ногтями, покрытыми жемчужным лаком. Она выглядела страдающей.

— Что для меня очень важно — это твое счастье, Нелл. Такого рода дело подходит для Тэлли, он привык работать с большими деловыми концернами, а ты другая. Ты нежная душа, любишь готовить. Тебе надо выйти замуж, родить детей, не стараясь быть напористой и самоуверенной. Это тебе не идет.

— Что же, поздновато сейчас об этом думать, мама, даже если ты права, а ты не права.

Нелл поднялась, нехотя ступая на ноги, чувствуя при этом боль в каждом суставе ступней.

— Очень приятно, что ты обо мне волнуешься, на самом деле — приятно, но теперь я уже девочка большая, и не только в том смысле, что ты имеешь в виду. Я должна доделать и закончить то, что начала. Что-то я не помню, чтобы ты когда-нибудь прежде рекомендовала замену пеленок-распашонок как достойное занятие… Я извиняюсь, что не была такой дочерью, которая тебе могла бы нравиться, но уж во всяком случае — я не наркоманка и не живу на берегу Темзы в картонных коробках.

— Но я не хочу, чтобы ты менялась, дорогая, — сказала Дональда, ресницы которой, накрашенные дорогой тушью, заблестели от слез. — Просто я хочу, чтобы ты была счастлива, и боюсь, что ты никогда не обретешь счастье, затерянная здесь, какое бы это ни было прекрасное место.

Нелл еле сдержала готовые вырваться слова возмущения и, наклонившись, ласково положила руки на плечи матери.

— Я сейчас собираюсь переодеться, мама, но, прошу прощения, хотела бы сделать это без тебя, если ты не против. Увидимся внизу через полчаса.

Нелл крепко поцеловала мать в щеку и медленно пошла в ванную, которая, как и в покое под ней с арочным потолком, была сооружена в старинной гардеробной.

Дональда была изумлена и задета. Она встала и, пройдя через комнату к зеркалу, стоявшему в углу, вытерла глаза салфеткой, взятой из коробки рядом с постелью Нелл. Задумчиво она дотронулась до шелковой блузы и брюк цвета морской волны, подобранных в тон, которые Нелл повесила, очевидно, для того чтобы надеть сегодня вечером, несмотря на свое заявление, что у нее совершенно нет времени подумать о своем внешнем виде. Сердито дернув плечом, Дональда вышла из комнаты.

Старшая сестра Крэга Армстронга, Тайна, была хорошенькой темноволосой девушкой, которая очаровательно выглядела в черном бархате, украшенном белым, сидя у арфы на нижней ступени главной лестницы. Стоящая арфа доставала ей до плеч; на резной полированной раме, формой напоминавшей изогнутым треугольник, был натянут один ряд струн, которые под ее быстрыми пальцами издавали мелодичные заунывные и переливчатые звуки. Музыка рисовала воображению картины открытых ветрам холмов и рек с быстрым течением; несущиеся по небу облака и звонкую песню жаворонка, который прячется весной и летом на шотландских торфяниках, поросших вереском. Музыка заполнила холл, откуда шла лестница и коридоры, приветствуя семью и друзей, когда люди выходили к обеду из своих комнат, и мелодией призывая спускающихся по лестнице к взаимному прощению. Общие комнаты замка были освещены свечами, и в воздухе распространялся запах горячего пчелиного воска, смешиваясь с ароматом цветов вишни, распустившихся от тепла разожженных каминов. В окнах отражались мерцающие огоньки свечей; они странным образом оживляли картины, изображающие природу и сцены деревенской жизни, развешанные на стенах в позолоченных рамках, и казалось, что нарисованные тонкой кистью деревья и травы гнутся, а зайцы и фазаны бьются в ужасных предсмертных конвульсиях. У людей, одетых в костюмы для обеда или килты с черными куртками и серебряными пуговицами, были белые рубашки со складками и оборками. Женщины были в разноцветных шелках и тафте, бархате и кружевах, в длинных и коротких юбках, в широких и узких брюках, в ушах и на шеях у них сверкали драгоценности. «В самом деле, — подумал, оглядев всю эту компанию, Тэлли, — они все выглядят достаточно состоятельными, чтобы осилить наши цены. Как жаль, что они не заплатили!»

Его меркантильные размышления были прерваны внезапным появлением четы Макферсонов. Надо признать, что при первом же взгляде на жену Рыболова Мака все рациональные мысли из головы Тэлли испарились. У него внутри словно фейерверк разорвался, горло сжало, а сердце застучало, как молот.

Флора Макферсон была из числа тех женщин, которые светятся внутренней красотой, ее синие глаза излучали тепло, а губы были нежны и красивы. Золотистые волосы, светлая гладкая кожа составляли полный контраст с густыми бровями и чувственными красными губами ее мужа. Флора Макферсон была одета в довольно старомодную вышитую голубую блузку, которая обнажала гладкие, ослепительно белые плечи и облегала грудь. Блуза была заправлена в широкую, длиной до пол-икры, юбку из ярко-синей тафты, подпоясанную широким кожаным ремнем с пряжкой. Флора Макферсон была обворожительна. Ее муж молча стоял за ее спиной, крепкая шея его неудобно нависала над воротником и галстуком, которые его душили; Макферсон подталкивал жену в комнату и в то же время опасался, что кто-нибудь осмелится к ней обратиться.

Нелл, видя, что Тэлли внезапно растерялся, вышла вперед поприветствовать новоприбывших.

— Входите, — сказала она, протягивая руку. — Добро пожаловать в Талиску. Вы, должно быть, миссис Макферсон.

Гостья улыбнулась и кивнула, быстро пожав Нелл руку.

— Флора, — произнесла она с сильным шотландским акцентом, — меня зовут Флора. Как вы добры, что нас пригласили.

— Не стоит об этом говорить, — гостеприимно ответила Нелл. — Мы очень рады, что вы смогли прийти. Нам впервые представилась возможность показать, что мы здесь сделали. У вас не было неприятностей, когда вы проходили в ворота?

— Ох, нет, нет. Мак знает путешественников. Мы просто проехали мимо.

Нелл удивилась, но предпочла не говорить об этом.

К этому времени Тэлли пришел в себя и приветливо заулыбался.

— Добро пожаловать, Флора. Какое красивое имя… Как приятно, наконец, с вами познакомиться после такого долгого знакомства с вашим мужем. Как дела, Мак?

Взяв обоих гостей под руки, Тэлли повел их к бару.

— Пойдемте выпьем. Скоро будем обедать.

Понимая, что его местные гости будут чувствовать себя неловко при столичных визитерах, Тэлли проявлял особое внимание к Макферсонам. В столовой он сел с ними за отдельный столик, что, как заметила Нелл, сильно задело мать, еле заставившую себя их поприветствовать при знакомстве.

— Я не понимаю, что они говорят, — услышала Нелл шепот Дональды, обращенный к Гэлу, — настолько сильный акцент у них.

— Но она все-таки очень красива, верно, Долл? — ответил Гэл. — Хотел бы я знать, где Мак ее нашел!

И о том же в это самое время размышлял и Тэлли. В любом обществе Флора Макферсон должна была бы приковывать к себе внимание из-за одного только синего цвета ее глаз. Они пленили Тэлли, речь которого под их благотворным влиянием становилась все деликатнее и искреннее. Ему казалось глупым рисковать, оскорбив, упаси Боже, дорогую Флору каким-нибудь легкомысленным циничным замечанием, которые он привык отпускать при друзьях.

— И давно вы женаты? — спросил Тэлли, пока они ждали первый кулинарный сюрприз Калюма. На каждом столике лежало написанное от руки меню, в котором отмечалось, что их ожидает нечто под названием «Буйство Талиски», за которым следует «Крем де Калиш» и «Омар «под вопросом» — последний должен был быть назван после того, как бабушка Кирсти попробует и попытается определить его алкогольный ингредиент.

— Уже десять лет, — ответил Мак, а Флора под изучающим взглядом Тэлли молчала, словно проглотила язык.

— Должно быть, у вас тогда еще была детская косичка, — притворно-недоверчиво заметил Тэлли, желая ей немного польстить. Он улыбнулся, и Флора все это восприняла, как наивная школьница, и прикрылась ладошкой. При этом ее глаза бесподобного цвета ляпис-лазури превратились в глубокие озера, в которых, подумал Тэлли, и утонуть будет блаженством.

— Нет-нет, — возразила Флора.

— Стыдно тебе, Мак, — ты ее вытащил прямо из колыбели, — настаивал Тэлли.

— Все было совсем не так, — возмущенно ответил Мак. — Флоре было восемнадцать лет, когда мы познакомились, она уже работала со своим отцом на ферме.

— Где же? — поинтересовался Тэлли, внезапно почувствовав к фермам непреодолимый интерес, хотя прежде его это совершенно не интересовало.

— На Лисморе, — сказал Мак. — Порт Рэмсей. Я туда обычно выбирался рыбу ловить. Это хорошая защищенная гавань.

— Что же, она в самом деле защищала красавиц. — Тэлли не шутил. Для него Флора была Мадонной. А никто не поддразнивает мадонн и не спрашивает, есть ли у них дети. Тэлли никогда не слышал, чтобы Мак упоминал о детях.

Тут Либби предстала перед ними с «Буйством Талиски» — тающим во рту рулетом, начиненным грибами и куриной печенкой и окруженным пюре из зелени, которая уже выросла среди весенних трав, дико растущих на острове. Калюм посылал Крэга нарвать их на рассвете, будто он был учеником знахаря.

— Мать Флоры умерла, когда ей было пятнадцать, — сказал Мак, дотронувшись на мгновение до руки жены. — Ей было очень одиноко на Лисморе с отцом. Потом он не мог там оставаться тоже, когда она уехала. Сейчас он в Оубене, живет со своей сестрой.

— Мак следит за фермой, — сказала Флора, улыбнувшись мужу. — Он частенько ходит на Лисмор, а я никогда там не была. Не терплю его.

Пристально глядя на Флору, Тэлли почувствовал пикантный запах «Диориссимо», когда до его плеча дотронулась Либби, раздраженно швырнув тарелку с «Буйством Талиски».

Несмотря на то что ленч был пропущен, Дональда обнаружила, что и к обеду у нее нет аппетита, не хочется даже «омара под вопросом». Она поиграла с розовыми клешнями и откусила сладковатую мякоть, но желудок не принял ничего. Пища Калюма, может, и была сама по себе легчайшей, но для ее теперешнего состояния нервной системы была слишком тяжела. После разговора с Нелл ее подташнивало. Она понимала, что с разговором не справилась, но не могла оценить сейчас, что произошло и почему. Дональде казалось, что у нее нет взаимопонимания с дочерью, а теперь и сын, всегдашний ее друг и поддержка, оставил ее, предпочтя ей пару, которая говорит как полузадушенные гиены и которая была до мозга костей шотландской. И более того — он глядит на женщину так, будто она сделана из дрезденского фарфора и при малейшем прикосновении может треснуть.

Вдобавок к дискомфорту и тревоге Дональды, ее экс-супруг с женой, видимо, с Нелл и Тэлли на самой дружеской ноге, настолько, что, как она даже слышала, ирландка предложила, чтобы ее дочь с невообразимым именем (которое произносится вроде «наив») приехала на Талиску во время летних каникул и поработала тут. Все предприятие с Талиской, всегда казавшееся Дональде глупой затеей, видимо, сейчас превращается в какое-то дело, вызывающее интерес всей семьи и лишающее ее участия. Чем меньше она ела, тем больше злилась, и даже несколько глотков французского вина из тех сортов, что так заботливо отобрал Тэлли, не смогли улучшить ее настроение.

Не желая обвинять своих детей, Дональда решила поступить по-другому. Она, сославшись на головную боль, сказала, что уходит, но остановилась у стола Айэна на выходе из столовой. Ее серые глаза укоризненно смотрели на бывшего мужа, и она произнесла громко и отчетливо:

— Если вы сами не способны следить за своей дочерью, не кажется ли вам, что как-то нечестно ждать от Тэлли с Нелл, что они ее укротят? У них своих забот по горло без того, чтобы беспокоиться о поведении нахалки семнадцати лет!

Ее слова слышали все, кто сидел в столовой, а Сайнед разозлилась больше всех.

— Кого это вы называете нахалкой? — зарычала она, размахивая, как оружием, ножом.

— Тихо, дорогая. Я разберусь, — быстро сказал Айэн и, успокаивая, кивнул жене головой.

— Вам нужно с дочерью разбираться, вот с кем, — холодно парировала Дональда. — Какое право вы имеете подсовывать маленького сорванца моим детям?

— Не смейте меня обзывать, вы, старая ведьма! — завизжала Наэм, срываясь с места так резко, что разбился бокал, залив чистую белую скатерть красным вином, как струей крови. — Во всяком случае, я не строю из себя всю жизнь невесть что!

— Наэм, сядь, — грозно сказал Айэн. — Ты все испортишь.

— Ничего хуже не может быть, чем злобная женщина, — продолжала Сайнед, не обращая внимания на своего мужа. — Эта идиотка устраивает скандал и портит весь уик-энд, а я должна быть добренькой и терпеть, что она с какой-то стати именно мою дочь выбрала для своих нападок?

— А чего вам еще ждать, если у вас невыносимые дети? — отрезала Дональда.

Теперь Сайнед поднялась со своего места.

— Слушайте, вы, старый мешок с костями, я не собираюсь это терпеть! Айэн целое состояние потратил, чтобы выкупить маленький документ, в котором говорится, что нам не придется больше переносить ваши гадости! Она стала наступать на Дональду и готова была вонзить в нее свои ногти, если бы между ними не встал Гэл.

— Эй, вы, обе, разойдитесь, — сказал он, и от волнения его заатлантический акцент стал еще сильнее. — Перестаньте!

— Нет, не так, — загремел Айэн, тоже встав со стула. — Не знаю, что на тебя нашло, Дональда, но как бы то ни было, лучше отложить этот разговор — или давай выйдем отсюда и поговорим на улице. Только должен тебя предупредить, что я делаю одно исключение из правил — не бить женщин — для моей экс-жены!

— Ты всегда так! — завизжала Дональда. — Всегда тебя больше волновал кто-то другой, а не я! И тебе все равно, что ты настроил против меня моих детей и затянул их в эту невежественную страну, когда я надеялась, что навсегда из них вышибла Шотландию. И тебе неважно, что при твоем потворстве они спустили все до последнего пенни в это идиотское дело, просто потому, что здесь когда-то жила твоя мать. И ты не замечаешь, что Нелл — это комок нервов, а карьера Тэлли рухнула, и что стадо деревенских бродяг проделывают неприличные вещи у ворот этого рая дураков. И все, что тебя волнует, так это то, что я сейчас, может быть, огорчила других людей!

— Долл! — закричал Гэл неожиданно громко. — Это стыдно. Пожалуйста, замолчи. — Он схватил жену за локоть и повел ее к двери; у него на лице было одно страдание, и Дональда позволила вывести себя из столовой.

Сайнед снова села и стала сердито макать в разлитое красное вино свою салфетку.

— У нее климакс, — ворчала жена Айэна. — Только так можно объяснить ее поведение. Сядь, Наэм.

Айэн вытер лоб платком и повернулся к Тэлли, сидящему за соседним столиком.

— Прости за то, что произошло, дружище, — сказал он, пытаясь улыбнуться. — Не понимаю, как такое могло случиться.

Дэйвид с сочувствием посмотрел на побледневшую Нелл и пожал ей руку под столом.

— Что ж, вы говорили, что хотите, чтобы Талиска стала местом, где люди выпускают пар, — ободряюще сказал он. — И это был как раз такой взрыв!

Нелл слабо улыбнулась ему в ответ:

— Бедная мама. Она думает, что все — против нее.

Кэролайн, к которой вернулась привычка поигрывать вилкой и откусывать кое-что, съела очень мало и, подняв глаза от тарелки, полной пищи, тихо сказала:

— Что же, не очень приятно себя чувствовать никому не нужной.

Тэлли поднялся, извинившись.

— Мне надо пойти к матери, — сказал он Макферсонам. — Пожалуйста, угощайтесь. Я через минуту вернусь. — И направился к двери.

— Эй, Тэлли! — тихо позвал его Дэйвид, и тот поднял руку в грустном приветствии.

Тэлли проводил Дональду с Гэлом в маленькую комнату для конференций, так как, когда обед был закончен, все разбрелись по гостиной, холлу и бару. Оставив мать и отчима с братом, Нелл принесла кофе Макферсонам и подсела разделить с ними компанию. Флора заинтересовала ее, несмотря на то что ей сразу не понравилось то, что Тэлли пригласил их.

— Вы живете рядом с хозяйственным магазином в деревне, верно? — спросила она у жены рыбака. — Сколько вы там уже прожили?

— Пять или шесть лет, — смущенно ответила Флора. — Мак его купил после того, как продал лодку.

— А дети у вас есть? — поинтересовалась Нелл, у которой не было новых религиозных запретов, возникших у Тэлли.

По лицу Флоры пробежала тень, и Нелл пожалела сразу же, что задала такой вопрос.

— Нет, тут нам нет удачи, — ответила женщина. — А вы и ваш брат — не обзавелись семьей?

— Нет. Я считаю, что нам там не было удачи, — произнесла, улыбаясь, Нелл. — Но еще рано на нас ставить крест.

— А в этих местах многие женятся очень молодыми, — покраснев, пояснила Флора. — Я не хочу сказать, что вы люди конченые и никому не нужны.

— Как грязный горшок, вы хотите сказать?

Флора засмеялась низким, мелодичным смехом, который был и заразительным, и сексуально привлекательным:

— Нет, думаю — вроде топляка.

Нелл подумала над ее ответом и кивнула.

— Да, топляк приятнее. Я больше похожа не на грязную тарелку, а на обломок от кораблекрушения. В любой день может прийти кто-то и заменить меня, а потом взять меня к себе в дом.

— А где ваш дом? — спросила Флора.

— Ну, я думаю, что он был здесь, — ответила Нелл.

— Нет, я имею в виду — откуда вы? — И Флора снова покраснела. Беседуя с малознакомыми людьми, она чувствовала себя неловко.

— Как вы с Лисмора, вы это хотите сказать? Я родилась в Глазго, но мы очень скоро переехали в Лондон. Но я хотела бы родиться на Талиске.

На это Мак затряс головой, впервые вступая в беседу. Вплоть до этого момента он сидел молча, словно его здесь и не было.

— Вы такого сделать не сможете!

— Сделать — что? — спросила Нелл, удивленная его странной репликой.

— Приехать сюда и считать себя здешней. Так не получится. Народ это никогда не примет. — Мак сделался красным от этого усилия, а также от смущения за свой вклад в беседу.

Нелл несколько раз сглотнула, размышляя над его словами. Реакцию Мака можно было предвидеть, но почему-то для нее сказанное явилось неожиданностью.

— Что же, может, вы и правы. В таком случае, мы просто-напросто должны быть людьми из ниоткуда.

— Можно к вам присоединиться?

Нелл была благодарна, что появился Алесдер и сел рядом с ней, дружелюбно кивнув Маку с женой.

— Этого вкуснейшего омара вы поймали, мистер Макферсон? — спросил он. — Тэлли говорил мне, что вы собираетесь снабжать моллюсками отель?

— Да, если смогу, — подтвердил Мак.

— Это хорошо придумано, как ни посмотри, — разъяснила Нелл. — Маку не нужно в Оубене платить налог за гавань, а нам не надо платить перекупщикам. — Она довольно многозначительно улыбнулась Маку: — Может, мы не здешние, но очень полезные, верно?

Алесдер отпил кофе из чашки, которую принес с собой.

— Я видел, вы разговаривали с путешественниками этим утром внизу в лагере, когда я проезжал, — сообщил он Маку. — У вас не было с ними никаких неприятностей, между прочим?

На лице Мака выразилась настороженность:

— Неприятности? Почему я должен иметь неприятности?

Алесдер пожал плечами:

— Потому только, что их так много, а вы один. И вам нужно каждый день проходить через лагерь.

— Да, но я не обращаю на них внимания, — сказал Мак. — Они меня не беспокоят, а я их не беспокою.

— Полагаю, вы можете даже время от времени иметь с ними дело, — мягко добавил Алесдер.

«Как-то уж очень вкрадчиво, — подумала Нелл. — На что этот хитрый юрист намекает?»

— Что вы имеете в виду? Сделки? — Указательным пальцем Мак ослабил воротник у шеи.

— Я видел, что вы брали деньги у одной из женщин. И я предположил, что вы продали излишек улова. Кажется, идея хорошая. И, во всяком случае, тем детям перепадет какая-то свежая еда.

— Ага, — согласился Мак, и лицо у него приняло спокойное выражение и перестало гореть. — Я продаю им, что не смог продать здесь или в Оубене. Иногда крабов и кальмаров, которые попадают в ловушки для омаров.

— Что ж, рада слышать, что кто-то еще зарабатывает немного на путешественниках, кроме фермера Мак-Кэндлиша, — сказала Нелл. — Он не наш любимец, как вы можете догадаться.

— Дункан странный, — кивнул Мак, весело посмотрев на нее. — Но он неглупый, вот что я могу вам сказать! Он точно знает, что делает с ними, с путешественниками. — Нелл выслушала его и решила, что сейчас время выяснить, как Тэлли успокоил Дональду.

Она встала.

— Что ж, если я не увижусь с вами до вашего ухода, пожелаю вам доброй ночи. Мне еще надо кое-что сделать на кухне. Я уверена, что Тэлли увидится с вами до того, как вы уйдете. — Нелл пожала руки Маку и Флоре. Будучи хорошо воспитанным человеком, Алесдер встал, когда встала Нелл, и она ему тепло улыбнулась, пророчески сказав:

— Может, мы еще увидимся перед сном, но если не увидимся, — доброй ночи.

— Она хочет завтра уехать домой, — заявил Тэлли, когда Нелл привела его в офис. Дональда ушла в свою комнату, а Гэл понес свои печали в бар.

— Я сказал, что отвезу их в аэропорт Глазго.

— О черт! — удрученно вздохнула Нелл. — Хотя не могу сказать, что сожалею. Нам не нужно было приглашать их всех вместе.

— Да, не надо было этого делать, — согласился Тэлли. — Ты тоже хороша, любезничала только с папой и Сайнед. А новость о том, что Наэм приедет сюда на лето, мама совсем не могла перенести.

Нелл вспыхнула. Будь она проклята, если она возьмет на себя вину за этот провал с Дональдой!

— Что же, я не думаю, что она горячо одобрила и то, что ты сидел с Макферсонами, предпочтя их ей и Гэлу. Знаешь, как она на тебе помешана. Так или иначе, тебе лучше не приглашать Маков. Все время у него был потерянный вид.

— Ради Бога, перестань. Он мой друг. Да я бы шары к черту растерял за эти месяцы, если бы не Мак.

Тэлли сидел перед светящимся экраном компьютера и вдруг начал лихорадочно стучать по клавишам.

— Что ты делаешь? — спросила Нелл раздраженно. За последние несколько недель Тэлли и Энн Соутар ввели всю бухгалтерию по гостинице в компьютер, с успехом освободив Нелл от работы с бухгалтерскими книгами, пока она также не обучилась всем хитростям работы на машине. Ей было невыгодно оказаться в такой зависимости от них. — Знаешь, там еще остались гости, которых нужно развлекать, среди них и твои любимые Макферсоны.

Тэлли раздраженно хмыкнул:

— Ты права — мне нужно Флоре сказать «доброй ночи». Я просто посмотрел, что мы могли бы получить, если потребовали бы со всех оплаты по действующему тарифу.

— Подсчитываешь затраты на приглашение семьи? — не поверила Нелл. — Прелестно! Включи лучше Рыболова Мака, потому что он как раз попивает солодовое виски «Оубен», бутылка на одного!

Тэлли усмехнулся.

— Он наберется до мокрых штанов, — извиняющимся тоном произнес он. — Мне нужно предложить довезти их до дома. Разве можно ему позволить наехать на счастливцев из лагеря? А кроме того — Флора заслуживает покровительства.

В голосе брата Нелл что-то насторожило, и она вдруг сказала:

— А вот с ней, Тэлли, будь поосторожнее. Смотри, чтобы не пришлось потом ни о чем жалеть.

На лице Тэлли, освещенном люминесцентным экраном компьютера, уже не было обычной маски любезности.

И он закричал:

— За своими делами следи, паршивка. Сначала заведи себе любовника, а потом уже давай другим советы. А пока послушай мой совет — перестань совать нос в мои дела, а иди к Дэйвиду. Он, видно, изнемогает от тайной страсти уже насколько месяцев, хотя почему — один Бог знает. А для меня ты толстая проклятая зануда, и я очень жалею, что ввел тебя в дело с Талиской!

Эта внезапная и, по ее мнению, совершенно ничем не спровоцированная атака на нее сбила Нелл с толку, и прошло несколько секунд, пока она пришла в себя и произнесла встречное обвинение.

— Это чересчур, — сказала Нелл с насмешкой, а сердце у нее заколотилось от яростного возмущения. — Бизнесмен из Сити, который единожды сделал удачную сделку и теперь возомнил, что это его дело! Думает, что он теперь крупный босс! Ну, хорошо, скажу тебе, сосунок Тэлли, если ты думаешь, что в этом отеле ты смог бы открыть хоть одну комнату без моих кровавых мозолей, пока ты в «Оссиане» мариновался, как селедка, с Маком, можешь оставаться при своем мнении. А сейчас — упаси тебя Бог положить глаз на его жену! Ты можешь своей драгоценной Флоре нести всякую чепуху, сколько душе угодно, но не жди, что я буду латать твою башку, когда Мак трахнет тебя топориком, или буду зашивать порезы, когда Либби начнет тебе устраивать «смертельный номер», как в «Простаке у Тойтауна». Я могу быть толстой проклятой занудой, как ты меня любезно назвал, но ты — отвратный подлец, который любит попользоваться женщинами и бесчестит друзей, и мне стыдно, что я называю тебя своим братом!

Нелл ушла, громко хлопнув дверью, а Тэлли пристально смотрел в экран перед собой. Сердито хмыкнув, он нажал «Ввод», и в конце набранной колонки цифр появилась сумма. «Пятьсот тридцать четыре тысячи фунтов стерлингов!» — выдохнул он, не веря своим глазам. — И эту прорву денег нужно заплатить за этот проклятый уик-энд!»

Дональда, может, почувствовала бы себя лучше, если бы она могла услышать, как Нелл этой ночью изливала душу Дэйвиду. Все уже легли спать, а Тэлли повез Макферсонов, посадив на заднее сиденье «БМВ» своего мертвецки пьяного друга-рыболова, с усмешкой слушая его призывы «откачивать воду» и «прыгать за борт» и прочий пьяный вздор. С другой стороны — дорогу с нежной Флорой Тэлли считал успокоением (а ему это и требовалось) и был более чем счастлив, что поездка заняла вдвое больше времени, чем обычно, из-за необходимости четкого маневрирования с черепашьей скоростью между разных тел и предметов, лежащих по сторонам проезжей дороги за воротами.

— У меня ничего не получается, — жаловалась Нелл, описывая Дэйвиду ссору с братом. — Бог знает, что я с Тэлли никогда не добьюсь успехов в этом захолустье, так или иначе. Просто потому, что все недовольны! Мама сказала, что я в Шотландии не найду счастья. Мак говорит, что я всегда буду чужой на Талиске, Тэлли говорит, что хотел бы, чтобы меня тут никогда не было. Даже бабушка Кирсти сомневается, то ли я делаю, что нужно! И это все тогда, когда мы еще даже официально не открылись. Это нельзя назвать хорошим стартом, верно?

— Могло бы быть лучше, — согласился Дэйвид. — Но посмотри — мне здесь спокойно. Разве ты не можешь меня записать в положительное сальдо? Как считаешь?

Нелл задумчиво посмотрела на него. Печальный вид Кэролайн во время обеда заставил Нелл заподозрить, что ее подруга начинает жалеть о потере Дэйвида и что неожиданным образом это может даже сильнее расположить его к ней. Он нравился Нелл все больше. Что-то неотразимо надежное в Дэйвиде находила Нелл в этот период полной неопределенности в ее жизни. Она чувствовала себя слабой, беззащитной, нуждающейся в поддержке. А руки Дэйвида казались Нелл хорошим укрытием от жизненных проблем. Она благодарно протянула руку и стала гладить его пухлые крупные пальцы.

— Без тебя положительного сальдо вообще не может быть, — искренне сказала Нелл, пожав его руку. — Сейчас ты заслуживаешь такие слова.

— О, даже не знаю, что ответить на это, — скромно отозвался Дэйвид и, сжав ее пальцы, наклонился, чтобы поцеловать их розовые кончики. — Думаю, что и «Омара Кирсти» тоже нужно включить. Это было просто объедение!

(Сразу же после того, как бабушка Кирсти попробовала омара, она точно назвала сорт солодового виски, который был в рецепте, — «Лафроэйр», и Калюм передал ей меню, где «под вопросом» было исправлено на Кирсти».)

— Да, вкусный, — согласилась Нелл. — Так что мы в дополнительный список внесем еще и Калюма. И бабушку Кирсти, конечно. И Джинни — она очень покладистая, и Лео, который рисует, как бог, и Тайну Армстронг, которая играет, как ангел, и всех, кто забронировал себе места, чтобы в следующий уик-энд подзаработать денег. Может, положительное сальдо больше, чем я думала.

— А как насчет этого юриста? Мне показалось, что он больше на твоей стороне, — рассуждал Дэйвид.

— Алесдер? — с некоторым сомнением спросила Нелл. — Насчет него я не уверена. Он осторожничает и сразу видит всех насквозь. Это присуще юристам, но именно сейчас мне нужен неколеблющийся сторонник.

Нелл и Дэйвид сидели в холле на софе. На нескольких поленьях едва теплился огонь, и постепенно вокруг них смолкли все звуки.

— Все уже в постелях, как ты думаешь? — прошептал Дэйвид и, воспользовавшись благоприятной возможностью, поцеловал ее.

— Думаю, что все, — шепнула Нелл в ответ. — Алесдер выходил подышать, но, кажется, я слышала, как он вернулся.

— Хорошо. Тогда нам больше никого не надо ждать. — Дэйвид встал в потянул ее за собой, приглашая Нелл к себе в спальню.

Задерживаясь с ответом на это предложение, Нелл шарила незанятой рукой в кармане шелковых брюк. Наконец она достала огромную связку ключей и выбрала из них один.

— Это ключ от бара, — сказала она, лукаво улыбнувшись. — В холодильнике еще осталось шампанское для Талиски, и, откровенно говоря, я его еще не напилась вволю. А ты хочешь шампанского?

Он, улыбаясь, согласно кивнул головой и, взяв у нее ключи, пошел к двери очень тихими шагами.

— А комбинацию цифр знаешь, малышка? — шепотом спросил Дэйвид, растягивая слова, как Джеймс Кэгни.

— Нет, — ответила Нелл.

— Ну что ж, попробуем открыть, — произнес он, поворачивая туда-сюда ключ в замке. — Ура! — громко воскликнул он, распахивая дверь. — Вуаля!

Через несколько минут они, смеясь и неся шампанское в ведерке со льдом, пробрались к комнате Дэйвида. У дверей «Скабиозы» они еще раз остановились, повторив процедуру с ключами; Дэйвид искал замок и хихикал от возбуждения, потому что Нелл расстегивала его брюки и тоже хихикала, как похотливая вакханка. Происшедшее вечером сделало ее неуправляемой еще до того, как она выпила шампанского! Наконец, открыв дверь и издав радостный крик, Дэйвид стал ее целовать, и как раз в этот момент у него упали брюки. Нелл ликующе захихикала, но вдруг следующая по коридору дверь тоже открылась — но изнутри.

— Ох, простите! — Это был Алесдер Макиннес в пижаме. У него был крайне удивленный вид. — Мне показалось, что я что-то услышал.

Ничуть не смутившись, Дэйвид отступил, перешагнув брюки, и забросил их ногой через дверь.

— Видимо, мы не можем доверять братьям Мосс, — невозмутимо сказал он Алесдеру и, переступив через брюки, потянул Нелл за собой. Обе двери захлопнулись одновременно, и Дэйвид с Нелл залились истерическим смехом, продвигаясь в темноте к постели.

— Не пролей только, — прошептала Нелл, стараясь не закричать, так как ведерко со льдом коснулось ее солнечного сплетения. Каким-то непостижимым образом пуговицы у нее на блузке расстегнулись, и Дэйвид, не расставаясь с шампанским, старался поцеловать ее грудь.

— Сюда. — Нелл ухватила ведерко, высвободив его руки, которые поспешили вслед за губами, а они тоже оказались ледяными. — Аа! — закричала она от неожиданности. — Похоже на занятие любовью с айсбергом. Оо-х! — Это уже было оттого, что она ударилась головой о позолоченный столбик кровати, беспомощно опустив ведерко со льдом, так что замороженное содержимое вывалилось в постель. Но оба они были во власти своих чувств, и никто из них не заметил, что шампанское пролилось. А когда они захотели выпить, то не обратили внимания, что оставшееся в бутылке шампанское довольно теплое.

ГЛАВА 9

Нелл так и не поняла, из-за постельных ли утех с Дэйвидом или после морского путешествия с Маком началась ее рвота. Может, из-за того и другого вместе, в сочетании с ее усиливающимся комплексом неполноценности. Что бы ни было причиной, а теперь она обнаружила, что смогла избавиться от недомогания, облегчив желудок, и насладиться радостным чувством опустошенной легкости, которое появилось после этого. Никогда прежде даже от кишечной формы гриппа у нее не было ничего, кроме болей и постоянной тошноты — без рвоты, а физическое облегчение от внезапного освобождения желудка принесло ей неожиданное чувство радости и хорошего настроения.

Отправляясь в воскресенье на экскурсию по проливу, Нелл пребывала в плохом расположении духа, которое она объясняла тем, что перепила шампанского после бурной ночи с Дэйвидом и не выспалась. Спотыкаясь, она вышла из комнаты Дэйвида еще до рассвета, одетая в тот же мятый шелковый брючный костюм, и не удивилась бы, что и лицо, и тело ее выглядят так же, как и чувствуют себя, — крепко потрепанными. Готовя завтрак для двадцати человек, Нелл почувствовала во рту сильную горечь, а запах яиц и бекона впервые вызвал у нее не волчий аппетит, а сильное отвращение. В начале одиннадцатого утра Нелл попрощалась с матерью, поцеловав ее с той теплотой, какую позволили слабый желудок и ужасная головная боль. Нелл постаралась укрепить свой дух при виде сильного страдания на худом, бледном лице матери, когда она выглянула в окошко отъезжающей машины. На Тэлли, видимо, эмоциональные встряски прошедшей ночи не повлияли, однако Нелл не собиралась мириться с братом, особенно после его примирительного предложения отвезти Гэла с Дональдой в аэропорт Глазго, повесив на Нелл всю ответственность по организации прогулки на лодке Мака — пикник, на который Тэлли пригласил гостей, не предупредив ее об этом, что Нелл сочла верхом неприличия в обращении с собой. Она со злорадством думала, что, когда Тэлли придется проезжать мимо путешественников Нового Века, ему придется потратить немало времени, выторговывая себе проезд за ворота. И это научит его быть не таким самодовольным!

Пока Нелл упаковывала пакеты для пикника, Мак завтракал на кухне, и она подумала, а состоится ли вообще прогулка на боте? Оубен — родной порт Мака, но если он не придет в чувства после вчерашней ночной попойки, прогулка на боте не доставит никакого удовольствия. К счастью, после нескольких чашек крепкого кофе и двух булок с беконом, кажется, у Мака открылось второе дыхание, и он достаточно ловко взобрался в кабину вездехода, когда Нелл предложила довезти его до пристани вместе с дневным запасом еды и напитков.

— А ваша жена с нами не поедет, Мак? — спросила она, с завистью представив, как он оставил Флору в постели, свернувшуюся в клубочек и добирающую сна после прошлой ночи.

— Нет, она поедет проведать своего папу в Оубене. И у нее морская болезнь, — добавил коротко Мак.

— Даже в такую погоду, как сейчас? — не поверила Нелл. При тихой весенней солнечной погоде течение усилилось с приливом; пролив сверкал, как серебряный поднос, на его зеркальной поверхности была чуть-чуть заметна рябь.

— Вы, должно быть, смеетесь, — пробормотал он.

Невзирая на морскую болезнь жены, Мак назвал свой бот ее именем. «Флора» была маленькой, но очень прочной одномачтовой рыбацкой лодкой из дубовых досок, с рубкой, размещенной в середине корпуса и напоминающей поставленный стоймя спичечный коробок перед короткой толстой мачтой, которая держала весь рангоут под углом в сорок пять градусов. Как большинство ботов для прибрежного плавания, «Флора» отличалась слабой устойчивостью в непогоду, а рубка вмещала в себя только шкипера и команду, так как помещение под палубой предназначалось для того, чтобы складывать улов.

Людям, взошедшим на судно в это воскресенье, погода обещала быть хорошей.

Бабушка Кирсти решила остаться на острове вместе с Лео, который заявил, что он не мореплаватель и хочет поработать над картиной на стене. У Калюма с Крэгом был на утро выходной, но они обещали приготовить для тех, кто отправляется на прогулку, ростбифы. Что касается остального персонала, то Роб был вместе со всеми, а Мак (у которого постоянная команда в воскресенье не играла) пошел поработать плотником, тогда как Либби с Джинни просто не могли пропустить свой первый шанс увидеть в Шотландии что-нибудь еще, кроме столовой и спален на Талиске.

— Ты как, о’кей? — с участием спросил Дэйвид у Нелл, когда помогал ей выгрузить пакеты, сумки-холодильники и пледы из багажника вездехода. Он вместе с остальными гостями пришел из отеля пешком к пристани, готовый отправиться на прогулку в одиннадцать часов, как договорились. — Ты что-то бледная.

Нелл выпрямилась и печально улыбнулась, глядя на милое лицо человека, которого этим утром она оставила лежащим на подушке и тихо посапывающим. Одетый в джинсы и свитер, Дэйвид выглядел отдохнувшим и довольным собой — «выглядел так, как всякий мужчина, когда проведет такую ночь, как провел он, — подумала Нелл смущенно. Конечно, у него к тому же было еще четыре часа сна».

— Прекрасно, — соврала она. — Даже могу сдуть несколько паутинок с помощью сильного морского ветра.

— Не думаю, что это тебе удастся там сделать, — заметил Дэйвид, посмотрев на пролив. Было самое начало апреля, но на улице было так тепло, что Дэйвид уже снял пиджак из провощенного хлопка. — Посмотри, как там спокойно, как на мельничной запруде. Фантастика.

Наэм и Найниэн спорили между собой, кто займет место на носу судна. Мальчик вооружился биноклем и справочником птиц и спрашивал Мака, смогут ли они во время прогулки увидеть каких-нибудь пернатых.

— Может быть, — пробормотал Мак, которого Нелл несколько раз застала на том, что он жадно пьет из треснувшего стаканчика от термоса — уж, конечно, не чай, как она догадалась. — Птицам еще рановато гнездиться на побережье. Что же, посматривай внимательно. Там, где мы будем проходить — множество морских птиц!

«Сейчас он выглядит подобрее», — подумала Нелл, решая, может ли и она попросить у него глоток из термоса.

— Куда мы направляемся? — допытывалась Наэм.

— Надеюсь, мы не будем просто кататься кругами? Мы сможем выйти в открытое море?

— Нет, этого мы не можем, — твердо ответил Мак, окинув взглядом своих пассажиров. — Я не могу так рисковать, когда на борту столько народу.

— Хорошо. Тогда куда же мы направляемся? — вслед за сестрой повторил вопрос Найниэн. — Где-то здесь поблизости скалы, а там могут быть гнездовья птиц!

В этом месте в разговор вмешалась Нелл:

— Куда мы поплывем, Мак?

— Нас ждет очень приятная прогулка вокруг мыса Лисмор, и мы можем на пару часов заскочить в Порт Рэмсей. У вас будет время перекусить и отдохнуть.

Нелл кивнула, облегченно приняв предложение, как дело решенное.

— Великолепно, — сказала она. — Звучит отлично.

Путешествие было не богато событиями. Дизельный мотор монотонно стучал, и «Флора» неслась по стеклянной поверхности пролива, и через час все на борту, как казалось, привыкли к специфическому морскому запаху. Конечно, привыкли все — кроме Нелл, которая сомневалась, сможет ли она когда-нибудь взглянуть на омара. Найниэн был в своей стихии — он определял морских птиц, которые над ними пролетали, качались на кильватерной волне за «Флорой» или чистили перья, сидя на камнях маленьких островков или же на скалах, мимо которых пролегал их маршрут.

— Чайки обыкновенные, — безапелляционно кричал он, рассматривая их в бинокль. — Но вон те птицы, должно быть, глупыши. — Посмотрите, они играют в воде, как птенцы. А впрочем, они могут быть и маевками.

— Что ж, а тупика ни одного? Похвастайся, похвастайся, — надоедала брату Наэм, втайне тоже интересуясь ими, но не желая в этом признаваться.

— Ни одного среди тех, которых я видел. Они не могут летать где попало. Они ловят рыбу с поверхности. А те большие черные точки на скалах, должно быть, бакланы, а вон те, что качаются на воде, это кайры, или гагарки, но не могу сказать, какого вида.

— Ну, разве у них не красавчики-названия? — задумчиво проговорила Джинни, которая слушала Найниэна, свесившись над крепежной планкой на носу судна с подветренной стороны. — Гагара и кайра! Сразу себе представляешь больших красивых птиц..

— Но все они из семейства чистиковых, — бросил, проходя мимо, Алесдер.

После того как он помог погрузить на борт вещи для пикника, он отошел и, прислонясь к рубке, указывал Кэролайн ориентиры на местности. А Кэролайн, казалось, старалась избегать Дэйвида и Нелл.

— …Которое, возможно, и не такое название — «красавчик»! — И он со смехом выделил австралийское сленговое слово.

— Кто же чистиковые? — спросила Наэм, совершенно запутавшись.

— Гагарки и кайры.

— И тупики тоже?

— Да, тупики тоже относятся к чистиковым, — обрадовался Алесдер ее интересу.

Нелл заинтересованно следила, чем же закончится беседа.

— Но мы еще не видели ни одного тупика, или видели? — Глаза Наэм искрились озорством. — Или видели, братец? — нетерпеливо спрашивала она.

Бросив на сестру возмущенный взгляд, Найниэн согласился, что пока ему не удалось увидеть ни единой из обожаемых им птиц с яркой клоунской окраской — красного, синего и желтого цвета около клюва.

— Но держу пари, что увижу их еще до захода солнца, — заявил он вызывающе.

— О да, уверена, что увидишь, потому что мы все тебе поможем. Мы одного выследим и поймаем, закричала возбужденно Наэм. — И кем мы после этого станем?

И Дэйвид с Нелл сказали в один голос, проследив за ходом ее мысли:

— Рейдерами — участниками Облавы На Потерявшегося Чистика!

А Наэм ужасно рассердилась:

— Это я должна была сказать, — закричала она.

Порт Рэмсей, хотя и был самым большим поселением на Лисморе, занимал территорию на склоне горы и насчитывал двенадцать каменных домов (или около того), расположенных по одной стороне довольно заиленной бухты. Некоторые дома имели опрятный вид, их двери и окна были выкрашены в веселые цвета — охры, красный и зеленый, а на других краска от времени стала серой и безобразно облупилась. Как объяснил Алесдер, такая разница была между ухоженными домами городских жителей и домами фермеров, сводящих концы с концами только тем, что дают им земля и море. На открытых склонах, ведущих к гавани, повсюду виднелись обрушившиеся стены заброшенных ферм. Мак с большим мастерством поставил «Флору» у наружной стороны гавани, не желая заводить бот в саму гавань, где фарватер преграждали заросли тростника и камыша. Деревня казалась пустой, хотя один или два небольших бота лежали на илистом галечном берегу, а под навесом у гавани стоял «лендровер».

— Для городских богачей в этому году еще слишком рано, все островитяне в церкви, — объяснил Мак. — У них она прямо-таки огромная, выше на холме, мили за две отсюда. Они обычно называют ее кафедралом.

— Верно, — подтвердил Алесдер. — Ведь Лисмор еще в тринадцатом веке был домом епископов Аргилла.

Все пассажиры собрались на корме, готовые высаживаться и выгружать вещи для пикника.

— Кафедральный собор! — воскликнула Кэролайн, прикрыв ладонью глаза от солнца. — Но, судя по тому, что я вижу, не подумаешь, что здесь достаточно народу, чтобы заполнить даже часовню.

Алесдер засмеялся:

— Конечно, с тех времен население Лисмора немного сократилось. Сейчас здесь живет всего сто двадцать человек, а когда-то проживало две тысячи жителей. Здесь много развалин — на южном побережье большой монастырь и три замка. Этот остров стоит осмотреть.

— Жаль, что у нас немного времени, — заметила Нелл, которая уже рассмотрела поросшую примулой, залитую солнцем поляну в лесистой части острова пониже деревни. Пока что она намеревалась только расстелить здесь плед и подремать. А осмотр может подождать до другого раза.

— Что же, я уже готов идти, — с энтузиазмом сказал Найниэн. — Кто со мной?

После того как пакеты и пледы для пикника перенесли, освободившаяся Нелл радостно наблюдала, как ее спутники, нагрузившись вещами и едой, взбираются по каменистой обваливающейся дорожке, ведущей от берега моря. Даже Айэн и Сайнед решили, что небольшая прогулка пойдет им на пользу, тем более что Алесдер обещал великолепные виды, открывающиеся с гребня в центральной части острова. Мак пошел прочь, не объяснив, по какому делу, а Дэйвид от прогулки отказался, решив помогать Нелл организовывать пикник, на что Кэролайн, насмешливо хмыкнув, заявила:

— Да от тебя никакого толку не будет! — И, капризно развернувшись, поспешила догнать остальных.

Раньше Нелл кинулась бы успокаивать приятельницу, но сейчас она чувствовала себя слишком опустошенной, чтобы принимать близко к сердцу еще и переживания Кэролайн.

— Я при последнем издыхании, — заявила Нелл, развалясь на солнце и закрыв глаза от головокружения. Перед ее закрытыми глазами плясали черные точки и переливались яркими красками цветные кольца и завитки.

— Думаю, я должен быть польщен, — заметил Дэйвид, спокойно усаживаясь рядом с ней.

Не открывая глаз, Нелл помахала укоризненно рукой.

— Зверь! Ты был дикий, бешеный зверь, Дэйвид Гедалла!

Он наклонился к ней, рыча как тигр и делая вид, что хочет укусить ее.

— И он тебе нравится, моя красавица, ты его любишь!

Нелл яростно оттолкнула его и прокричала:

— Идиот — отодвинься! Ты намного больше моего спал!

Дэйвид уставился на нее, внезапно испугавшись. Нелл была очень бледна, а ее губы кривились, как от боли.

Нелл подумала, что вот-вот потеряет сознание. По коже побежали мурашки, как от холода, несмотря на жаркое солнце, а головокружение усилилось. Рот наполнился слюной, и она ничком повалилась на плед, лежащий на траве, и несколько томительных минут ее терзали позывы к рвоте, а потом и сама рвота.

Никогда прежде Дэйвид не видел таких приступов. Как и у большинства добропорядочных еврейских мальчиков, у него не было опыта по уходу за больным. И он не знал, как утешить больного или помочь ему в борьбе с недугом нежной любящей опекой. Дэйвид совершенно растерялся.

Когда, наконец, кровь от живота побежала к другим частям ее тела и казалось, прошла не одна долгая минута, Нелл присела на корточки и несколько раз глубоко вздохнула. И тут же стала кашлять. Каждый, кого хоть раз вырвало, знает, как ударяет в нос то, что прошло через рот, и, когда выпрямишься, все это идет удушливой и отвратительной по ощущению струей в носовые пазухи. Но с Нелл это было впервые, и она с яростью произнесла слова, обращенные к Дэйвиду, который, казалось, застыл в неподвижности:

— Там есть какая-то бумага для кухни. Вон в той корзинке — пожалуйста!

Спустя несколько минут он разыскал нужный рулончик бумаги и молча подал ей. Высморкавшись и вытерев глаза и рот, Нелл снова легла на плед в полном изнеможении.

Наконец, борясь с отвращением, Дэйвид спросил:

— Тебе чем-нибудь помочь?

Вонь от рвоты начала примешиваться к запаху свежей земли и примул. Нелл покачала головой, крепко зажмурив глаза и так зажав рукой рот, будто старалась предотвратить повторение происшедшего.

— Вода, — пробормотал Дэйвид, поспешно перебирая коробки и корзинки. — Где-то тут должна быть вода. — Наконец он нашел бутылку родниковой «Горной Шотландии» налил в чашку и немного на бумажную салфетку.

— Вот, — сказал он Нелл, распростершейся на пледе.

Вернувшись через час с лишком, экскурсанты увидели, что на поляне приготовлено все для пиршества: на яркой клетчатой скатерти, расстеленной около пледов, разложена еда. А так как никто из них не обратил внимания на место для пикника, то они не заметили, что скатерть была передвинута подальше от места бедствия, случившегося с Нелл, где камнями и травой прикрыли все следы ее приступа рвоты. А сейчас Нелл чувствовала себя замечательно, как будто приступ рвоты освободил ее и от всех душевных невзгод. У Нелл было такое ощущение, будто она похудела на стоун и наполнилась новой энергией; будто выпила не стакан-два газированной минеральной воды, а полбутылки шампанского.

Дэйвид оставался немного подавленным и смущенным от того, что был свидетелем ее недомогания, и к тому же он считал, что, может, частично был причиной этого.

— Ты выглядишь совершенно другим человеком, — сказал он незадолго до возвращения остальных.

— Это оттого, что я уже больше не девственница, — воскликнула Нелл, встряхивая скатерть. — Нет, не с прошлой ночи, не волнуйся, — добавила она, улыбнувшись при виде выражения сильного недоверия на его лице. — Для дефлорации поздновато — у меня уже слишком длинные зубы. Хотя, возможно, отчасти из-за тебя. Видишь ли, меня никогда в жизни не рвало — а теперь вырвало. Очень похоже на освобождение из тюрьмы.

— А это похоже на то, что ты почувствовала, лишившись девственности? — спросил он таким тоном, который объяснялся, по ее мнению, мужской похотливостью.

Нелл отрицательно покачала головой.

— Нет, то событие не так взволновало меня, как это. Теперь ты видишь, что ты со мной сотворил? Можешь собой гордиться. — Она широко раскинула руки и стала дико пританцовывать. С одной стороны, ему хотелось ее обнять и разделить с ней ликование, а с другой — он еще не мог отрешиться от воспоминания об ее отправлении. И, чувствуя, что неспособен поцеловать губы и рот, из которого только что текла такая гадость, Дэйвид очень обрадовался приходу экскурсантов.

— Вам нужно было пойти с нами, — сказала Сайнед, обращаясь к Нелл и Дэйвиду и с удовольствием усаживаясь на плед. — Алесдер был прав: с вершины виды были просто головокружительные.

— Мы видели шесть Манро! — закричал Найниэн.

— Вы знаете, что это такое? — важно спросил он у Дэйвида. — Это горы высотой в три тысячи футов, и там наверху можно увидеть их все сразу, включая и Бен-Невис. Это самая высокая гора в Британии!

— Нам повезло, что мы ее увидели, — добавил Алесдер, принимая протянутый Нелл металлический серебристый бокал белого вина. — Благодарю вас. Обычно Бен-Невис закрыт шапкой облаков, но сегодня он сказочно выглядел. Сайнед права, вам нужно было пойти. — Он улыбнулся ей и поднял стаканчик.

Нелл тоже улыбнулась:

— Надеюсь, что увижу в другой раз, — счастливым голосом ответила она. — Старый Бен не осмелится от меня спрятаться. — И когда Нелл это говорила, она чувствовала, что права. Несмотря на пращи и стрелы, попавшие в нее за последние двадцать четыре часа, она вдруг уверилась, что происходит отсюда, из этой части мира. В конце концов — на эту землю она вылила свою собственную особенную жертвенную жидкость!

— Нет, конечно, — ответил Алесдер, инстинктивно распознав ее новое понимание вещей. — Он не спрячется, я в этом уверен. — Сам он выглядел естественной частью ландшафта, в своих хорошо послуживших ботинках для походов, клетчатой рубашке и довольно потрепанных вельветовых брюках.

Аэропорт в Глазго был набит людьми. Это был первый уик-энд школьных каникул, и были организованы дополнительные рейсы, чтобы на Пасхальные каникулы перевозить семьи под испанское солнце. Кроме того, перестраивалось и расширялось здание аэропорта, и все это доставляло дополнительные сложности людям, проходящим от входа и до посадки.

Беспорядок привел в растерянность Дональду и Гэла, обрушившись на них сразу же после такого чудесного уик-энда, и наложился на довольно неприятный случай при отъезде с острова. Несмотря на то что было только десять часов утра (то время суток, когда путешественники Нового Века никого не беспокоят), многие из тех, кто припарковался на поле Мак-Кэндлиша, поднялись и бродили по лагерю, недовольные и разбитые — по какой-то неизвестной причине. Поднялся крик и визг, когда «БМВ» выехал из ворот, а особенно старался непереносимый маленький головорез, в котором Тэлли признал одного из лидеров компании детей доподросткового возраста и который кинул в машину что-то вязкое и коричневое; оно ударилось в затемненное стекло прямо перед Дональдой. Она непроизвольно пригнулась, но до этого снаряд успела разглядеть.

— Ух! — с отвращением крикнула она. — Тэлли, это же… — Она не могла заставить себя выговорить.

И Тэлли договорил за нее:

— Говно — да, я знаю. Проклятые идиоты. Надеюсь, что однажды они угодят этим в свою пищу.

Он бешено надавил на руль и, по счастью, вышеупомянутые идиоты оказались достаточно проворны и уступили дорогу. Но прочное коричневое вещество намертво прилипло к оконному, стеклу, закрывая Дональде вид на Лох-Ломонд, пока они ехали вдоль него.

— Я буду очень рада вернуться назад, в Лондон, — объяснила она, когда регистратор дважды спросила ее: нужно ли ей место для курящих или для некурящих, а она была не в состоянии ничего понять из-за явного акцента девушки. — Во всяком случае, люди, речь которых я не понимаю, — это иностранцы.

Тэлли, в отличие от Нелл, не стал напоминать матери, что она сама жила в Глазго несколько лет в начале первого замужества и что ей приходилось бегло говорить на местном диалекте. Он знал, что уже много лет назад Дональда подчистила такое, как она считала, «засорение памяти».

— Ну что ж, мы как-нибудь избавимся от путешественников к тому времени, как вы приедете к нам в следующий раз, — угрюмо сказал Тэлли. — И у нас в гостинице будут жить настоящие знаменитости, чтобы вы могли с ними познакомиться.

— Это будет отлично, Тэлли, — заметил Гэл, пытаясь сгладить впечатление от упорного молчания Дональды на каждое упоминание о вторичном визите. — Кто у вас соберется на открытие?

— О, это будут в большинстве своем люди денежные. Председатель Шотландского туристического совета собирается у нас перерезать ленточку, приедут банкиры с женами, местный представитель ЕС, председатель местного Совета предпринимателей.

— Что же, всего наилучшего, мой мальчик. Надеюсь, что все пройдет с помпой и на ура.

Тэлли не нравилось быть «моим мальчиком» у отчима, но ему так хотелось наконец попрощаться, что он не обратил на это внимания. Дональда быстро чмокнула его в щеку и твердо сказала:

— Увидимся в Лондоне, дорогой. — А потом, взяв Гэла под руку, взошла осторожно на своих высоких каблуках на эскалатор, который доставил их в холл на выход к «челноку».

«Не нужно быть ясновидящим, чтобы понять, что ей тут не понравилось», — подумал Тэлли.

Он взял из мужской уборной несколько бумажных полотенец, вернулся на автомобильную стоянку и быстро очистил окно для пассажиров на «БМВ».

Проезжая назад вдоль Лох-Ломонда, Тэлли заметил, что денек выдался просто отличный. Залив переливался, как корзинка с бриллиантами, временами темнея от теней густых облаков в чистейшем небе. Справа от залива возвышался над покрытыми лесом холмами Бен-Ломонд, так как залив сужался, направляясь на север, между пиками Бен-Луи и Бен-Мор, окруженных собратьями помельче. После деревень Краинларих и Тиндрам дорога разделилась, направляясь на севере к Рэннох-Муру и известному из сказок Глен-Коу, а на запад пошла в сторону Оубена и островов. Вскоре после поворота налево Тэлли свернул направо к вершине холма, и сразу же перед ним открылось все богатство захватывающих дух видов. Раньше, в течение нескольких месяцев, он проезжал по этой дороге много раз, но никогда прежде ему не доводилось увидеть красоты такого сочетания облаков и солнца. И у Тэлли даже возникло желание остановить машину на этом удачно расположенном месте обозрения.

Холмы и узкие долины тянулись далеко и широко под волнующейся картиной кучевых облаков, которые то медленно соединялись, то расходились, позволяя ярким косым солнечным лучам освещать то вересковые пустоши, то участки соснового леса внизу. Пятна золотого света разливались по местности, будто в огромной небесной дискотеке сказочные боги устраивали лазерное шоу. Тэлли подумал, что это напоминает «Судный День» в изображении художников эпохи Ренессанса, когда через облака с небесным сиянием протягивается рука Бога, чтобы вершить суд над всеми людьми… Тэлли долго просидел, глядя сквозь ветровое стекло, а облака тем временем медленно плыли по небу, то словно открывая окна для новых потоков солнечных лучей, то задергивая в них занавески.

— Большие шары огня[18], — пробормотал сам себе Тэлли, вернувшись к привычному выражению своих представлений. — И что бы там ни говорили, я уверен, эти боги хватили немного «экстази»[19].

Когда он проезжал деревню Салак, день близился к вечеру, Тэлли проголодался и устал, но его пугала перспектива проезда через стоянку путешественников. Он поймал на себе взгляды нескольких людей, собравшихся около бензоколонки и универмага с наглухо закрытыми дверями и витринами (местные жители строго чтили христианские правила). Людей из лагеря было легко узнать по их длинным волосам: у мужчин обычно связанным сзади в хвост, а у женщин — висящим непричесанными в совершенном беспорядке. «Странно, — подумал Тэлли, — при их образе жизни им бы больше подошли джинсы или шорты, а у них почти все женщины носят рубашки длиной до щиколотки, и своих дочерей одевают в балахоны огромных размеров. Видимо, среди этих бродяг без рода-племени правит грубая женственность, а не яростный феминизм».

Тэлли размышлял, не заехать ли ему в «Оссиан», но не был настроен на дарты или бильярд и (после видения Божественной Десницы на холмах) не чувствовал желания сидеть в дымном баре с кислым запахом. Увидев аккуратный современный дом рядом с хозяйственным магазином, Тэлли решил зайти туда.

— Ладно, а почему бы и нет? — спорил он сам с собой. — Чашка горячего чая из рук Флоры — это как раз то, что мне нужно.

В ответ на его звонок она осторожно открыла дверь и, казалось, была удивлена, но не недовольна. Смущенно улыбаясь, Флора провела гостя в уютную кухню — жилую комнату в задней части дома, из которой открывался чудесный вид на усыпанную дроком лужайку, спускающуюся к заливу. От угольной печи с духовкой шло приятное тепло, и на ней тихонько шумел чайник.

— Надеюсь, вы не возражаете, что я заскочил на минутку, — сказал Тэлли, приняв предложение занять удобное кресло из шотландской сосны на конце стола, стоящего посередине комнаты.

— Конечно, нет. Но я боялась, что это могут быть путешественники. Иногда они приходят сюда, пытаются нам что-нибудь продать. Мак говорит — ничего страшного, но… Не хотите ли чаю?

Флора возилась с заварным чайником и чайницей:

— Я как раз хотела выпить чайку. Я только что вернулась из Оубена.

— Конечно. — Тэлли вспомнил, что ему рассказывали о ее регулярных воскресных визитах. — Как ваш отец?

Казалось, Флора не заметила его неуклюжей формальности. Для нее это был вопрос человека с хорошими манерами.

— Неплохо. Стал немного повеселее. Он стал ужасно болезненным, когда уехал с Лисмора.

— Тяжело привыкать к новому образу жизни, — вставил Тэлли, с радостью отметив появление на столе щедро заполненных тарелок с песочным печеньем и рулетом с джемом.

— Это не потому, — отозвалась Флора из-за облака пара, поднявшегося, когда она наливала воду в заварной чайник. — Ему не по душе, что я замужем за Маком. Мой отец с ним и посейчас почти не разговаривает. — Флора принесла чайник на стол и села. Ее лицо разрумянилось от пара и смущения, но, казалось, в своем собственном доме она собой полностью владеет. Не было даже признака вчерашней стыдливой сдержанности.

Тэлли подумал, что при слабом освещении в собственной комнате она выглядит даже более очаровательной, чем в Талиске при свете свечей. Флора была одета в свитер с короткими рукавами оттенка мягкого синего гиацинта, который почти точно соответствовал цвету ее глаз. У свитера были слегка присборенные рукава и отделанный фестонами вырез, и от этого, как казалось Тэлли, она становилась похожей на школьницу. Ему захотелось посадить ее на колени и угостить сладостями.

— Я просто капельку его настою, — сказала Флора, покрывая чайник полотенцем. — А вы пока попробуйте печенья: — И она подвинула через стол тарелку.

Тэлли с большой готовностью взял кусок. Он ничего не ел после завтрака и испытывал чувство настоящего голода.

— Это вы сами пекли? — спросил он с набитым ртом. — Очень нежное!

Флора еще больше разрумянилась и благодарно улыбнулась.

— А Мак говорит, что я делаю его хуже, чем делала его мать, — сказала она.

Тэлли нахмурился:

— Да он вас не ценит.

Она смутилась:

— Он не так уж хорошо выглядел сегодня утром. Надеюсь, что у него все хорошо.

— Он знает свою меру выпивки, не волнуйтесь, — произнес Тэлли. — Будет о’кей.

Флора налила чаю и предложила гостю рулет, отрезав и себе. Тэлли наблюдал, как она его ест, отметив аппетит Флоры и развеселившись, когда она слизала с пальцев растаявший сахар. Флора была так непохожа на Джемму, и даже на Либби. Она словно появилась из другой эпохи, когда женщины были нежными и преданными и не были развращены цивилизацией. Никогда прежде Тэлли не встречал похожих на нее.

— Это не только выпивка, хотя — кто знает? — сказала Флора внезапно, прервав размышления Тэлли.

— Что вы хотите сказать? — недоумевая, спросил он, сбитый с толку.

— Мы все здесь, в Шотландии, умеем выпить. Это наш образ жизни, — сказала Флора таким тоном, как будто это была общеизвестная истина. — Но вот с недавних пор, иногда кое-что насчет Мака я не понимаю. Что-то изменилось. А вы ничего не замечали?

Тэлли, сжав губы, покачал отрицательно головой.

— Нет, не могу сказать, что заметил.

Флора доверительно наклонилась вперед, так, будто хотела в комнате, полной народу, прошептать что-то по секрету.

— Я могу вам довериться? — спросила она. — Вы никому ничего не скажете?

Тэлли совсем растерялся:

— О чем? О ком?

Чаепитие неожиданно превращалось черт-те во что.

— О Маке. Не хочется, чтобы люди болтали, а мне нужен чей-нибудь совет. Поможете мне?

— Конечно, помогу, если смогу, — заверил ее Тэлли. — Но с Маком, как я мог заметить, ничего страшного не происходит.

— Я думаю, он принимает наркотики, — сказана Флора в сильном волнении. — Не знаю что, но он на чем-то сидит.

— Что? Нет! — От изумления он даже стал заикаться. — Разве здесь употребляют наркотики?

Она покачала головой:

— Нет, насколько мне известно. Многие здесь просто напиваются. Но, может быть, около гавани, среди рыбаков. Сплетни я слышала.

— В эти дни вряд ли Мак заходил в гавань, — размышлял Тэлли вслух. — Почти весь улов он продавал нам, и бот он держал на пристани. В общем, я уверен — вы ошибаетесь. А почему вы его подозреваете — объясните.

Это ее озадачило и обеспокоило:

— Не очень-то хорошо этак выражаться. Женщине не положено «подозревать» своего мужа.

— Ладно, тогда почему вы о нем волнуетесь?

Флора поколебалась и, наконец, сказала:

— Вы знаете, какой Мак бывает раздражительный, особенно если накануне вечером переберет?

— Да, он может быть немного не в настроении, — согласился Тэлли, не желая позволять себе чрезмерную критику.

— Так вот, потом он был не просто сердитый, а сорвался с привязи! Несколько дней тому назад ни с того ни с сего. Я от него двух слов связно не добилась.

— Может, он марихуаны накурился с путешественниками до одури.

Флора снова отрицательно покачала головой:

— Нет, это началось до их приезда, — сказала она уверенно. — Где-то в начале марта. Вначале я думала, что, должно быть, вы ему наркотики даете, потому что это было вскорости после вашего приезда, когда он начал встречаться с вами в «Оссиане».

Тэлли это изумило. Он когда-то покуривал сигареты с марихуаной и глотал одуряющие таблетки, но предпочел традиционные алкогольные стимуляторы.

— А почему вы переменили мнение? — спросил он спокойно.

Флора проницательно посмотрела на своего собеседника.

— После того как я с вами познакомилась, я решила, что вы не можете сидеть на наркотиках, — откровенно призналась она.

— Слишком много к бутылке прикладывался, это вы хотите сказать? — весело спросил он.

— Нет. Просто я так решила.

— Ну, что ж. Я рад, что вы почувствовали, что можете мне довериться, — сказал Тэлли. — Но я не знаю, чем я могу вам помочь, что мне сделать.

— Просто понаблюдайте за Маком и скажите мне, что вы думаете. Тогда уж я решу, что нужно делать.

«А она не дурочка, эта женщина, фермерская дочь, — подумал Тэлли с невольным уважением. — Когда же она решит, что должна делать, тогда держись, Мак, старина!»

Когда участники пикника стали собирать вещи, чтобы спуститься к гавани порта Рэмсей, как часто бывает ближе к вечеру, подул ветер, и сердитые невысокие волны стали биться о борт «Флоры». Все экскурсанты были сыты блюдами Калюма, лососем, выловленным в море, холодным суфле «Драмбуйе», и к тому же выпили изрядное количество спиртного, поэтому беседа стала оживленной и нескончаемой. Весь день бросавшая на Дэйвида и Нелл косые взгляды, Кэролайн наконец прямо спросила Нелл: «поладила ли» она с Дэйвидом.

— Да, мы с ним неплохо поладили, — храбро призналась Нелл, ожидая, что же за этим последует. Она не могла не заметить, что, услышав известие, подруга погрустнела. — А что? Не надумала ли ты его вернуть?

— Вот уж нет, забирай его себе! — Кэролайн говорила бодро, и ее тон заставил Нелл нахмуриться. «Кэролайн, потеряв Дэйвида, надулась, а сама держала его столько времени в неопределенности», — подумала Нелл. Она не настолько была уверена в своих чувствах к Дэйвиду, чтобы подвергать их испытанию завистью или ревностью подруги. Перед Нелл и Кэролайн шли и посмеивались над своей ношей Роб и Либби. Эта парочка почти весь день весело подшучивала и поддразнивала друг друга.

Когда вещи для пикника и пассажиры благополучно погрузились, Мак осторожно вывел «Флору» в открытые воды пролива. Море уже очень сильно отличалось от мельничной запруды утром: вздымались волны, и лодка то опускалась, то поднималась на воде.

Мак, стоя на возвышении внутри рубки, казался совершенно невозмутимым и пристально смотрел на отражение заходящего солнца. Небо перед ним было светлого лавандового цвета, а за ним переходило в фиолетовое, фуксиново-красное и оранжевое; в облака величественно опускалось солнце. О скалы на северном мысе Лисмора в яркую зелено-белую пену разбивались морские волны. Теперь птиц стало совсем мало — только летящая на восток стая уток да случайные запоздалые серебристые чайки, возвращающиеся в темные скалы полуострова.

Когда «Флора» обогнула внешнюю линию шхер и повернула домой, волны стали перехлестывать через борт. Изменилось и движение бота: его стало вертеть и подбрасывать вверх-вниз, и второй раз за день Нелл почувствовала боль в желудке и горечь во рту. Она молниеносно наклонилась над бортом. Мак включил сильный прожектор, чтобы освещать перед собой темнеющие волны, но Нелл находилась под ним в тени, так что никто этого не заметил, кроме Дэйвида, который сидел рядышком, а теперь крепко схватил ее за плечо, чтобы она не упала за борт. Звуки, издаваемые Нелл, заглушались стуком дизельного мотора. Через какое-то время, хотя боль утихла, она продолжала сжимать планшир ныряющей носом лодки и подставлять лицо потоку брызг носовой волны, чтобы вода смыла все последствия недомогания и освежила лицо. Потом Нелл выпрямилась, тяжело дыша.

— Я в порядке, — сказала она перепуганному Дэйвиду. — В самом деле — все прекрасно.

— Что же, во всяком случае вы действовали в соответствии с заповедью моряков, — произнес голос над их головами.

Нелл взглянула на Алесдера, который стал свидетелем заключительной сцены ее тигриного броска к борту, — он предлагал ей чистый белый носовой платок как знак перемирия.

— Знаете, что они говорят? Когда травишь, стань с подветренной стороны. — И он усмехнулся, глядя на Нелл и сочувственно скривив рот.

Второй раз Алесдер застал ее в компрометирующем положении, но сохранял невозмутимость. И он не был, оказывается, таким сухарем, как его считали. Благодарно взяв у Алесдера платок и прикрыв им рот, Нелл тихо засмеялась.

ГЛАВА 10

Артимис Клоувер нетерпеливо перелистала стопку красочных напечатанных на глянцевой бумаге журналов, лежащих на столе. Несмотря на свое очарование и возраст (ей было чуть за сорок), Артимис не была поклонницей женских журналов, будучи давней читательницей «Файненшл Таймс», но недавно фирма «Косметика Клоуверов» разместила серию рекламы в модных журналах, и теперь она хотела проверить, так ли сделано все, за что уплачено. Такая работа входила в обязанности ее личного секретаря, но Артимис во всем стремилась к совершенству, и, именно благодаря этому, компания, созданная десять лет назад вместе с ее мужем, сегодня имела такой выдающийся успех. Две недели назад акции их компании на товарной бирже настолько подскочили в цене, что за одну ночь они стали миллионерами.

Когда Артимис начала листать «Космополитен», на полированный стол упал маленький цветной вкладыш и привлек ее внимание. Красочная фотография, (сделанная с высоты, несомненно, шотландского замка, снятого на фоне сверкающего синего залива и в обрамлении гор в красноватой дымке) сопровождалась текстом, который заинтересовал Артимис: «Талиска возрождает уставших от жизни!» Это был один из специальных рекламных листов, которые разослал Тэлли, приурочив их к открытию отеля. За все время проведения биржевых операций именно это и чувствовала Артимис — крайнюю усталость. Она всегда стремилась к безупречности во всем, искала совершенства в своей жизни, но сейчас все шло у нее из рук вон плохо.

Артимис и Ричард приложили все силы, чтобы вывести на товарный рынок «Косметику Клоуверов», и в погоне за успехом почти забыли о себе. Они стали все больше отдаляться друг от друга. Порой Артимис даже удивлялась, как они в офисе решают споры по вычислениям прибылей, когда дома вдвоем с трудом коротают время. В то время как их лаборатории и фабрики процветали, постель и обеденный стол Клоуверов представляли безжизненную пустыню равнодушия.

А когда-то все было по-другому. Вскоре после свадьбы Ричард, химик-косметолог, проработавший десять лет в известной фармацевтической компании, вдруг сделался «зеленым», заинтересовался озоновым слоем и воздействием токсичных выделений и придумал состав для экологически чистых косметических и гигиенических средств. В это время Артимис, международный торговый агент, работавшая в компании «Город Лондон», которая импортировала разные товары из развивающихся стран, пришла к убеждению, что они могут организовать фирму, выпускающую косметические средства на основе натуральных сырьевых продуктов, которых в странах третьего мира хоть завались, вместо доброго химического сырья. В дни счастливой супружеской жизни и родилась компания «Косметика Клоуверов». Так же часто, как они с наслаждением разрабатывали бизнес-план, они наслаждались и чувственным возбуждением, проверяя новые рецепты Ричарда и весело натирая друг друга жидким косметическим молочком с мандариновым маслом или бальзамом из молока кокосовых орехов для ступней; вдвоем купались в воде с эссенциями для ванн из масла кедровых орехов или натирались гелями для душа с маслом жожоба. Но, когда в бизнесе наступил бум, их любовные игры канули в Лету, и Артимис теперь не смогла бы вспомнить, когда они в последний раз занимались любовью. В эти дни ее больше волновали не любовные игры с Ричардом, а сообщения о новом средстве «Футси».

Когда Артимис внимательно перечитала рекламу Тэлли о Талиске, она сказала себе:

— А почему бы и нет? Надо бы взглянуть, не сможет ли новый бизнес придать остроты и пикантности какому-нибудь старому бизнесу?!

Она сунула ноги в туфли на высоких каблуках и поднялась из-за стола. У нее, когда она работала, была привычка снимать обувь, что часто вызывало смех на смешанных заседаниях. «Ладно, ведь меня все еще привлекает забавная игра ногами под столом, — подумала она, — даже если ко всем остальным частям моего тела недостаточно внимания».

— Сара, — решительно сказала Артимис своей худенькой черноволосой помощнице. — Свяжитесь с Осси и узнайте, когда у Ричарда будет несколько свободных дней, которые совпадают с моими, а потом забронируйте нам места вот в это место. — И она положила рекламный листок о Талиске перед изумленной девушкой.

Осси был личным секретарем Ричарда.

— Да, я понимаю, что одновременно мы уйдем только в вечность, но сейчас, когда операции на бирже позади, сейчас самое время отдохнуть. И чем скорей, тем лучше. Закажите комнату на двоих со всеми удобствами. И я настаиваю на двуспальной кровати. Не дайте им себя надуть и подсунуть две кровати рядом. Если нам удастся вместе с Ричардом возродить потерянные аппетиты, как сказано в этом рекламном листке, мы будем стоять на ногах потверже.

Сара была очень удивлена. Она работала с Артимис полтора года и за это время пришла к выводу, что если когда-то страсть свела ее боссов вместе, то теперь эту страстную любовь заменила выгода и доходы, а интерес друг к другу они совсем потеряли, никогда не выказывая хотя бы привязанности друг к другу, и, насколько Сара знала, сопровождали друг друга только по делам бизнеса, но никогда вместе не отдыхали. Ричард Клоувер обожал море и регулярно участвовал в регате на собственной яхте, построенной в Суоне, набирая из сотрудников компаний и членов своей команды, и соперников. А Артимис проводила свое свободное время в Глочестершире, где она держала верховую лошадь и участвовала в псовой охоте на лошадях с членами королевской семьи.

Изучив рекламный листок и держа в руке телефонную трубку, Сара размышляла: неужели Талиска поможет вернуть семейное счастье Клоуверам…

Алесдер Макиннес вышел из здания суда в Оубене в огорченном состоянии. С судьей, шерифом Фаркгарсоном, которого он только что покинул, Алесдер общался редко. Его Чести было почти семьдесят, и он жил один в комфортабельном доме под Лох-Эйви; а когда судье приходилось сталкиваться с жизненными реалиями, он проявлял благоразумие и предусмотрительность. Он никогда не приближался к лагерю путешественников и не мог знать, как влияет жизнь этих людей на новое предприятие, которое рекламирует себя как место, где нет стрессов и напряженности современной жизни! А эти грязные бродяги нарушили идиллию Талиски, и Его Честь, шериф Фаркгарсон, может только объявить с юридической точностью, что, до тех пор пока не будут поданы соответствующие иски и объявлены стороны, предъявляющие иски, а также не будут приглашены адвокаты, он не может принять дело к рассмотрению. В многословном постскриптуме судья добавил, что мистер Макиннес не должен позволять себе вновь обращаться к нему по поводу судебного запрета, ибо он не хочет, чтобы его заподозрили в серьезном нарушении судебного этикета.

— С этим старым судьей Фаркгарсоном невозможно договориться, — сказал Алесдер в телефонном разговоре с Тэлли после беседы с шерифом. — Он не может понять, что путешественник Нового Века — это троглодит каменного века. Я думаю, он представляет их чем-то вроде веселых цыган.

Положив трубку, Алесдер несколько минут посидел за столом, размышляя над положением в Талиске. Ему казалось, что оно, это положение, все больше заходит в тупик. После многих месяцев успешной совместной работы, именно тогда, когда «из шляпы должен был явиться кролик» и миру мог открыться их дворец прекраснейших наслаждений, Маклины, видимо, могут оказаться в самом дурацком положении. По мнению Алесдера, тут было не просто неудобство со стороны путешественников, это, видимо, была серьезная ошибка Маклинов: Тэлли, кажется, предпочел компанию неразговорчивого рыбака Макферсона и его красавицы жены, тогда как Нелл легкомысленно вступила в связь с Дэйвидом, симпатичным, но, по мнению Алесдера, довольно скользким городским типом, который был у Маклинов на домашнем торжестве. Застав их почти in flagrante delicto[20] рядом со своей комнатой, Алесдер был этим и поражен, и раздражен, считая Нелл достойной большего, однако, казалось, ее это очень веселило! Вместе с остальными Дэйвид Гедалла сейчас вернулся в Лондон и, хотя Алесдер не мог объяснить почему, он испытывал забавное чувство облегчения.

И, отогнав прочь мысли о Талиске, он достал с полки потрепанный томик поэзии, который всегда держал под рукой. Если бы кто-нибудь спросил Алесдера, что поддержало его после смерти жены, то он бы ответил, что поэзия Нормана Маккрэйга. Каким-то образом поэт, который сам пережил такую потерю, в поэме, названной «В память», передал печаль Алесдера выразительными словами.

Повсюду смерть ее, куда ни глянь.

Рассвет, и городская площадь,

и дальние сверкающие горы…

Неужто растворилась смерть и в них.

И тишина, что от нее осталась,

проступит через круговерть всех слов.

И как соединятся наши руки,

когда меж ними эта бездна — смерть,

что всех невыносимей расстояний.

Казалось, смерть жены — это вечный барьер между ним и остальными людьми; бесконечная боль, которая не оставляла его ни днем, ни ночью. Но страдание стало не таким непереносимым. Постепенно душевная боль притуплялась. С каждым днем воспоминание о смерти жены все более размывалось в сознании Алесдера. Это было всего-навсего незаметное для него действие времени.

Никто так, как Алесдер, не принимал близко к сердцу открытие Талиски — он хотел, чтобы оно прошло как по маслу, а весь проект оказался успешным. Отель и его хозяев он поставил высоко в своем приоритетном перечне клиентов; они разместились в одной графе с делами по плохому обращению с детьми и несколькими заявлениями рыбаков о компенсации. Алесдер всегда старался строго следовать букве закона, но неизменно этим клиентам уделял чуть больше внимания, чем другим. Вот почему он был так расстроен, что не смог убедить шерифа Фаркгарсона в том, что Маклины оказались перед дилеммой.

Тэлли бросил телефонную трубку, все еще громко «бормоча» о шерифе. Он сердито посмотрел в окно — на улице ярко светило солнце. «Что толку от этой погоды, если у богатых и привередливых гостей Талиски удовольствие будет испорчено еще до того, как они ступят на порог этого отеля?»

— Половина удовольствия заключается в хорошей дороге к острову, — жаловался Тэлли Энн, которая здесь была единственным свидетелем, тогда как остальные сотрудники отеля слонялись по Талиске с тех пор, как сюда прибыли путешественники.

— А сейчас эти чертовы таксисты начнут отказываться проезжать через ворота, с тех пор как прошел слух о том, что обокрали фургон мясника.

Позавчера четверть говяжьей туши исчезла загадочным образом, пока мясник ждал, когда откроют ворота, а его внимание отвлекали дети, визжа и стуча в окно, гримасничая и делая неприличные жесты.

— И это еще одно дело, которое мы не можем возбудить, потому что нет других свидетелей — только эти проклятые отродья, которые наплетут чепухи, но не скажут правду! — воскликнул Тэлли.

— А я-то удивлялась, почему прошлым вечером от костров в лагере доносились такие запахи, что слюнки текли, — прокомментировала Энн. — Вечер был такой прекрасный, и я пошла на берег прогуляться. А запах мяса, которое жарили на углях, даже перебивал вонь от стока в Килиш.

Рассказывая это, Энн тайком почесывала покусанные насекомыми ноги. Вечер был такой прекрасный, что она рискнула пройтись с голыми ногами и стала жертвой каких-то летучих кровососов.

Тэлли снова потянулся к телефону.

— Если закон настаивает, чтобы я был ослом, я приглашу писак. Может, это испортит наш имидж, но на эту историю бульварные газеты набросятся — уверен. Особенно сейчас — когда у них нет ничего «жареного» политического. Мы, может, потеряем несколько гостей, которых стесняет камера, но зато о Талиске узнает вся страна.

Тэлли позвонил во вторник. К среде «Оссиан» забили до отказа репортеры, а журналисты заполнили лагерь путешественников и гостиницу. Нелл разъярилась из-за того, что фотографы и телевизионщики передвигали мебель и набросали во всех комнатах окурков, а она с командой уборщиков навела в них безукоризненный порядок к приему первых гостей на уик-энд. Но Тэлли и слышать ничего не хотел.

— Это же будет неслыханная реклама! — уверял Нелл брат. — У нас такого шанса больше не будет, а с паршивой овцы хоть шерсти клок, так и с этого грязного сброда.

Заголовки в газетах были предсказуемы. Они варьировались от сдержанных «Провал шоу на острове» («Экспресс»), «Гостиница, где разбиваются сердца» («Сан») или эксцентричного «Богатый в замке, бедный за воротами» («Миррор») над фото Тэлли и одного из вождей путешественников; до точных — «Осада Талиски», «Имущие против неимущих» («Индепендент»). Большинство газет сочувствовало Тэлли с Нелл, публикуя, фотографии фургонов путешественников и спальней в Талиске, или куч пустых емкостей, брошенных в лагере путешественников, с аккуратным рядом бутылок на полках в баре Тэлли. Вечерние теленовости в среду показали съемки с высоты растянувшейся колонны машин и людей на материке и дикий, почти пустой остров с его прекрасно восстановленными зданиями и аккуратной гравийной подъездной дорогой, ведущей к накрепко закрытым воротам на мосту, съемки сопровождал комментарий, продолжающий тему осады, далее показали записи интервью с полицейскими и руководителями местных организаций здравоохранения, обосновавших свое невмешательство. Тэлли с Нелл сняли проходящими туннельную арку, а интервью брали у старинных железных ворот и у гостиницы с ее эмблемой с изображением скабиозы. При том, что в целом освещение событий было в пользу Талиски, в большинстве версий всей истории подчеркивалось, что путешественники за лагерную стоянку уплатили арендную плату и закон не нарушали.

Тэлли радовался результатам всей этой игры с вызовом прессы. Был риск, что Маклинов могут обвинить в том, что они гордо щеголяют своим богатством перед несчастными бездомными, но этого не произошло.

— Нам нужно держаться за бульварные газеты, — восторгался Тэлли, когда изучал внимательно и с большой дотошностью напечатанный материал. — Хоть раз они попали в точку!

Однако его эйфория поубавилась, когда очень скоро после окончания теленовостей зазвонил телефон. Первыми позвонили из службы по работе с общественностью Туристического Совета, спрашивая, безопасно ли приезжать на остров их шефу, принимая во внимание нынешнее состояние осады; потом один за другим звонили другие желающие приехать или их порученцы — либо для того, чтобы узнать, состоится ли все-таки открытие отеля, либо попросту снимая заявки на бронь номеров. Ко второй половине дня в четверг большое открытие на Пасху больше походило на провал, и Тэлли погрузился в уныние.

Хорошие новости от ворот принес Мик. Отогнав коров на пастбище, он пришел как обычно, на завтрак, за которым все мучились вопросом, смогут ли открыть отель или нет, вытер платком лоб и сказал с обезоруживающей простотой:

— Они уходят.

— Кто уходит? — уточнил Тэлли выразительно.

Они с Нелл взяли за правило завтракать с прислугой, потому что это было подходящее время для разбора разных дел и решения возникающих трудностей, которых уже и сегодня было полным-полно, но, по его мнению, ни одну не приняли во внимание.

— Толпа на материке. Путешественники. — Мик налил себе молока и быстро выпил. — Иисусе, там делается горячо! Там прямо август, а не апрель!

Тэлли бросил нож, которым мазал масло, и резко спросил:

— Уезжают? Садятся в свои проклятые колымаги и отъезжают? Ты уверен?

— Конечно, уверен, — заявил Мик, слегка обидевшись, что можно не верить его слову. — Из их грузовиков и фургонов создалась пробка, да еще какая! Они все сразу поднялись.

— Просто не верю! — воскликнул Тэлли. Он, радостно крича, оттолкнул стул и зашагал к кухонной двери. Нелл была на кухне, готовя завтрак; это она делала часто, предоставляя Калюму по утрам выходной. — Нелл, бросай все, поедем со мной. Мик говорит — путешественники уезжают.

С возгласом удивления Нелл составила сковородку, на которой что-то жарила, с огня и поставила в раковину вместе с содержимым. Не сняв белого фартука, она подбежала к вездеходу, быстро села в него, а Тэлли включил мотор. Как огненный Найгел Менселл на трассе, уже через минуту они затормозили на высоком месте в конце подъездной дороги и уставились на ворота, не веря своим глазам.

Узкая дорога, которая вела от моста в деревне, была забита машинами и фургонами; все устремлялись к центральному шоссе, которое шло на север к Форту Уильям или на юг в Оубен, но какое бы направление они ни выбрали — лишь бы прочь от поля Мак-Кэндлиша, от Килиш и подальше от Талиски! Путешественники уезжали очень поспешно, насколько позволяла длиннющая пробка из машин на дороге от моста, где разгорелся яростный спор между водителем бывшего почтового фургона, теперь выкрашенного в камуфляжный зеленый цвет, и женщиной за рулем старой машины «скорой помощи», неровно выкрашенной в черный цвет. Они орали друг на друга, употребляя выражения, в которых не было и намека на дружелюбие, тогда как позади них раздавалась какофония клаксонов — в знак протеста против задержки движения.

— Тут им может понадобиться настоящая «скорая», — прокомментировала Нелл с искренним беспокойством. Она заволновалась, увидев множество собак и детей, которые бесцельно бродили между медленно продвигающимися машинами, явно рискуя собственной жизнью.

— Оставаться вопреки нашему приказу — убираться, а уходить — сейчас же, — кричал возбужденно Тэлли, танцуя за воротами. На Нелл произвело впечатление (которая сама была поклонницей Шекспира), что Тэлли может привести к месту соответствующие цитаты классика. Он был более эрудирован, чем могло показаться, судя по его привычной легкомысленности.

— Огромные шары огня, Нелл. Они на самом деле уезжают! — Тэлли схватил Нелл, обнимая, и на ее бледных щеках в экстазе запечатлел пару поцелуев. — Ты рада?

— Конечно, конечно, я рада, — тоже закричала Нелл, отступая. Она даже не ожидала, что этот «исход» вызовет у брата такую радость и снимет напряжение.

Тэлли замолчал и стал считать машины, выстроившиеся в ряд. Хор гудков затих, когда женщина в «скорой помощи» выиграла сражение за ворота — благодаря превосходящему размеру своей машины.

— Около сотни уезжает, — наконец сказал Тэлли.

— Как ты думаешь, сколько это должно занять времени? Можем мы позвонить в Туристический Совет и сказать, что мы открываем согласно плану?

— Да, думаю, можем, — весело ответила Нелл. — Если ничего им не помешает, они должны уехать до вечера, а потом мы попробуем вызвать команду из местного отдела по уборке территории, чтобы они хоть немного очистили место. По крайней мере — хоть это-то они могут для нас сделать!

Кучи тряпок и каких-то старых вещей валялись на поле и на местах, где стояли машины, а там, где жгли костры, на земле остались черные пятна.

— Интересно, почему они так вдруг упаковались? — нахмурился Тэлли, удивляясь. — По словам Мак-Кэндлиша, они заплатили за аренду этого поля за три месяца вперед. Тогда почему же они меньше чем через три недели убрались?

Среди множества машин Нелл заметила фотографа, непрерывно щелкающего камерой: этот эпизод пресса решила не пропускать.

— Может, им не нравится вот эта компания, — сказала она, указав на газетчика и заметив еще нескольких людей с записными книжками и камерами, пробиравшихся вдоль дороги, где двигалась колонна машин. — Испугались, что по газетным снимкам их могут опознать и из-за обмана лишить социального обеспечения.

— Возможно, возможно, — пробормотал Тэлли и показал на ключ в воротах. — Мне нужно поехать разузнать.

* * *

В теленовостях, показанных в полдень, была открыта причина «исхода». Вскоре после завтрака с вертолета засняли дорогу, а репортёра показали стоящим с микрофоном в руках на фоне цветного кортежа отъезжающих; на лице его (без всякого сомнения) застыла усмешка.

— Путешественник Нового Века отступает, не выдержав яростной атаки, — пояснил репортер зрителям. — В этом году из-за необычайно теплой погоды раньше, чем обычно, вывелись комары, и потребовалось всего три ночи их злобного внимания, чтобы убедить три сотни энтузиастов жизни под открытым небом, что где-то должны существовать более подходящие места для их лагеря. Итак, осада Талиски окончена, но не благодаря длинной руке закона или действию властей а из-за чрезвычайно действенных укусов Всемогущей Мошки Горной Шотландии — Chiromomus culicoides!

— Боже, благослови комара! — закричал в столовой для прислуги Тэлли, открыв столь неловко бутылку шампанского, что драгоценная пенящаяся жидкость пролилась на стол и на пол. — Пусть она кормится и процветает многая лета, «эта маленькая позолоченная мушка».

— Еще одна цитата из Шекспира, — вздохнула Нелл, которая, тем не менее, до сих пор никак не могла совместить собственную радость с тем, как разрешилось их дело.

— А это откуда? — надменно допытывался Тэлли. — «Король Лир» — ни много, ни мало. «Птица, крапивник, смотри: перед моим взором развратничает маленькая позолоченная мушка! Так да здравствуют любовные игры…»

Тут Нелл заметила:

— Точно как о Талиске. Или какой она должна быть по твоему расчету.

— Такой она и будет сейчас, и все благодаря этому маленькому серенькому комару. — Тэлли веселился, как Меркуцио.

— Не забывай, что, хотя ушли путешественники, эти комары здесь остаются, — напомнила, увещевая, Нелл, тем самым умерив его веселье. — И нашим гостям не понравятся ни они сами, ни то, что они делают.

— Наши гости не будут спать ни под открытым небом, ни поблизости от берега, — возразил Тэлли. — А рядом с домом никаких комаров мы не заметили. Но ты права: нам нужно запастись репеллентами для гостей. Я куплю их и привезу сюда.

Ближе к вечеру последние машины путешественников выехали на главное шоссе, направляясь, как сказал Алесдеру водитель, раздраженно расчесывая сильно покусанную шею, — «как можно дальше от этих мест, где комары-кровососы и фермер — проклятый мошенник!»

Алесдер увидел колонну на дороге, когда пытался проехать в Талиску. Ему пришлось дожидаться, когда дюжина машин свернет с однополосной дороги, пока он смог и сам свернуть, и ему удалось поговорить с водителем последней машины. Последнее замечание убедило Алесдера по дороге нанести визит Дункану Мак-Кэндлишу. Как всякий предусмотрительный провинциальный юрист, он всегда возил с собой пару веллингтонских сапог в багажнике «ренджровера», и они оказались очень кстати, потому что ему нужно было искать фермера на полях. Алесдер разыскал его, ведущего с дальнего пастбища (на ближнее к дому) огромного быка.

— Я должен был держать его подальше от лагерников, — пробормотал Мак-Кэндлиш, когда Алесдер с опаской приблизился к человеку с быком, держась на безопасном расстоянии от быка (хоть это тяжело ступающее животное казалось почти послушным), смирно повесившего голову. — Они очень даже могли его раздразнить.

— Или он их, — предположил Алесдер, думая, что этот большой красно-белый бык с короткими острыми рогами вполне мог отделать путешественников. — Где же вы его держали?

— Подальше вверх вдоль пролива, — объяснил ему фермер, усмехаясь. — Надеюсь, подале от вреда.

— Наверное, — согласился Алесдер, отходя в сторону, чтобы не оказаться между стеной сарая и полутонным быком. — Он задаст работу, если будет бродить без привязи.

— Странно, что и вы так говорите, — нахмурившись, заметил Мак-Кэндлиш. — Он, знаете, пловец. Я нашел однажды его мокрым — хоть выжми, — пока он там был у пролива в поле. Счастье, что он вообще не утонул.

— Вы обрадовались, увидев, что путешественники уезжают?

Мак-Кэндлиш почесал голову и подмигнул юристу.

— Я знал, что они уберутся вскоре, как проснутся комары. Не забудьте — эти крошечные кровососы рано напали. Что же, назад их деньги я не выдам. И спрашивать нечего! — И он громко засмеялся.

— Значит, никакого возврата?

— Ни пенни. Все их деньги пойдут у меня на починку забора, да еще нужно ворота опять поставить.

— Но ворот и до того, как путешественники приехали, не было.

— Ну что же, не было, конечно, — кивнул важно Мак-Кэндлиш. А сейчас я не позволю сброду, вроде этого, портить мое лучшее поле, имею я право на это или нет?

После легкой растерянности, вызванной тем, что председатель Туристического Совета опоздал, потому что уехал на рыбалку, как только узнал о встрече, выпадающей на уик-энд, церемония открытия прошла без сучка и задоринки. Председателя с женой доставили на вертолете, а тут их встречала группа фотографов из газет, которым издатели приказали быть на месте и осветить счастливое окончание осады; а также группа журналистов, которые были заняты тем, что выискивали небывалые истории, чтобы заполнить ими страницы газет на Пасху. Хозяева отеля заинтересовали нескольких журналистов, которые захотели узнать подробности о карьере Тэлли и Нелл и вынюхивали подробности их личной жизни — но без большого успеха. Один заголовок над фото Тэлли с Нелл прямо кричал: «Длинный и коротышка».

«Роскошная жизнь без жиров» — гласил другой заголовок над фото Либби, одетой в купальник и развалившейся в большом общественном джакуззи, держащей образцы блюд, приготовленных Калюмом.

Один только «Скотсмен» опубликовал фото председателя Туристического Совета, разрезающего ленточку у входа в замок, чтобы проиллюстрировать аналитическую заметку, где разбиралась правомочность субсидии, предоставленной предприятию «Союзом предпринимателей Шотландии и островов», когда это предприятие наняло местных на неполный рабочий день, а постоянных сотрудников набрало за пределами Шотландии.

Этот последний упрек привел Тэлли в ярость, и он позвонил в редакцию газеты и выразил недовольство по этому поводу, сказав, что они с сестрой шотландцы, не говоря уже о шеф-поваре, его помощнике, регистраторе, садовниках и бармене, кроме разве что двух официанток, которых можно назвать иностранками. Тэлли требовал исправления и извинения, но успеха не добился. Однако это его волновало недолго, так как ни одно новое предприятие, будущее которого зависит от того, знают ли о нем люди, не желало бы большей бесплатной рекламы, чем получила Талиска. Не было сомнений, что победа была вырвана прямо из зубов поражения. Даже представитель Северной Шотландии в ЕС, который был социалистом, а следовательно, был противником таких предприятий, при отъезде объявил, что в Брюсселе, Люксембурге и Страсбурге будет хвалить Талиску, так как он уверен, что на еврократов имидж Талиски как места красивого и располагающего кухней с низким содержанием жиров будет действовать как магнит.

В разделе «Уик-энд» в «Файненшл Таймс» о комариной атаке поместили большую статью, которую Артимис Клоувер ухитрилась подсунуть мужу до того, как он уехал, чтобы присоединиться к своей команде для Пасхальной гонки в проливе в Кауес. Клоуверы провели вместе пятницу и субботу Страстной недели в Хай-Коме, в своем «коттедже» с пятью спальнями в Глочестершире, хотя Ричард почти все время провел у телефона, собирая команду, а Артимис по уши была занята подготовкой и наблюдением за участием своей лошади в Пасхальных скачках с препятствиями в Беркли. Артимис разрешила сыну конюха сесть на свою лошадь, потому что чувствовала себя не в форме и не в том настроении, чтобы на ней скакать. «Возможно, после отдыха на Талиске я смогу», — подумала Артимис, но потом, прочитав эту статью в газете, очень удивилась.

— Что же, надеюсь, они от всех путешественников избавились, — тут же заворчал Ричард. — Мне бы не хотелось, чтобы нас окружили со всех сторон чокнутые.

— А я еще надеюсь, что они и от комаров избавились, — вставила Артимис. — Я не задержусь там, если мне покусают ноги.

— Так или иначе, сомневаюсь, что мы там долго пробудем, — возмущенно гремел за завтраком Ричард, намазывая маслом тост. — Чертовски глупая идея, и она твоя. Похоже, всю неделю мы должны будем об этом жалеть.

Артимис наблюдала, как он ест тост, думая, что его наметившееся брюшко и дряблые щеки более чем ясно говорят о том, что его здоровье под угрозой, ведь ему уже скоро пятьдесят. Кроме того — и то, и другое портит его внешность настоящего английского джентльмена.

— Что значат эти семь дней в сравнении с остатком твоей жизни? — произнесла Артимис. — Ты же обещал.

— Да, помню. Я обещал поехать, но не обещал, что мне это доставит удовольствие.

— Новым впечатлением будет будущее, — кисло возразила жена, забирая матерчатую рыболовную сумку, которую она обычно брала на пикники на скачках с препятствиями, и направляясь к двери. — И я не Шотландию имею в виду!

Клоуверы забронировали номер на последнюю неделю апреля, и к этому времени в отделе уже установился определенный порядок. Тэлли уговорил Флору поработать у них экономкой, таким образом освобождая Нелл, которая увидела, что ее мастерство повара так усовершенствовалось, что она в кухне может брать на себя все больше нагрузки. А кроме того, было несомненно, что раз Флора знает местных женщин, работающих горничными, она их лучше и организует. Это деловое соглашение так же предоставило Тэлли возможность чаще видеться с Флорой, а особенно тогда, когда один день в неделю Мак отсутствовал с рассвета до сумерек.

Сидя в кладовке экономки, Тэлли наслаждался обществом Флоры, пока она мыла подносы после утреннего чая или разбирала простыни и полотенца. Он слушал ее рассказы о детстве на Лисморе и пытался описать ей сомнительные радости своего пребывания в интернатах. Прислуга вовсю обсуждала эту крепнущую дружбу, а Либби старалась обратить на себя внимание Роба и бармена Тони Димарко, который был «всегда готов».

«Женская Либ» до сих пор была последним приключением месяца для Тэлли и, по счастью для него, видимо, была не из тех, которые покоряют сердце навсегда.

И хотя Либби больше не видели пробиравшейся на рассвете из комнаты Тэлли, Флора там тоже не появлялась. Его осторожное ухаживание встречалось со смешком и румянцем с ее стороны, но ни-ни, никаких амурных уступок, и, что уж совсем было на него непохоже — он казался довольным, что все идет именно так. Под неосознанным безразличием Тэлли росло чувство, которого он до этого не знал, а теперь находил волнующим и трепетно-вдохновенным, вроде той впервые увиденной «Божественной Десницы». Медленно и незаметно поддавшись нежной грации и тонкому очарованию, Тэлли влюбился во Флору.

Между тем и Мак по-прежнему оставался его другом. Рыбак купил новую машину на деньги, вырученные за рыбу от путешественников и от Маклинов. У него больше не было симптомов «с катушек долой», которые беспокоили Флору в начале года, и она, с Тэлли вдвоем, решила, что то, что происходило с ее мужем, было связано с путешественниками, и благополучно это позабыла, увлеченная своими взаимоотношениями с Тэлли.

Энн первой приветствовала Клоуверов в гостинице и очень волновалась, потому что — как постоянная читательница женских журналов и потребительница косметики Клоуверов — жаждала познакомиться с хозяевами такой суперсовременной компании.

Перед их приездом Энн с восторгом поведала Нелл:

— Это они изобрели натуральные средства по уходу за телом!

— Я думаю, что природа сама их придумала, — возразила Нелл. — И они у природы в долгу. Тэлли говорит, что на товарной бирже повышение курса их акций побило все рекорды.

— Впрочем, в гостинице мы их средства не используем. Они не обидятся, как вы думаете? — спросила Энн.

— Надеюсь, нет. Может, они тут увидят благоприятную возможность и предложат их нам на хороших условиях!

Во время путешествия на север Ричард с Артимис беспрерывно спорили, и по их взаимной холодности при регистрации было ясно, что Талиске надо как следует потрудиться, чтобы убедить чету в том, что ехать сюда стоило. Однако, когда Клоуверы увидели, где их поселили, выкупались в джакуззи и с наслаждением пообедали, отведав Калюмовых блюд, они изменили отношение к Талиске. Следующим утром Либби, которая относила им завтрак в комнату, сообщила:

— Постель вся взбита. Такой вид, будто на ней прошел призовой боксерский матч.

— Пятнадцать раундов, и редут взят, — ухмыльнулся Мик — всегдашний любитель подшутить над гостями.

— Ну, синяков под глазами у Клоуверов не видно, а вот взгляды у них были злые, — добавила Либби. — Чем бы они в прошлый вечер ни занимались, при свете дня, кажется, выдохлись. Думаю, мы уже можем держать пари, сколько дней они еще выдержат.

— Ну, что же, она записалась к тебе на массаж на сегодняшнее утро, так что пожелай, чтобы она хотя бы до этого не уехала! — вставила Энн. — А он спрашивал, нет ли желающих сыграть с ним партию в сквош.

— Я сыграю, — сказал Тэлли. — Надеюсь, что он не так чертовски хорош в игре. Я ведь какое-то время не играл.

— На вид он не в форме, — вставила Джинни. — Я еще вчера в столовой заметила, что он на вид довольно рыхлый. Должна сказать — подходящее сложение для инфаркта.

— Девочка дорогая, но потому-то он и здесь! — вмешался Тэлли. — Сюда он приехал не зарабатывать деньги, а отдыхать. И он здесь сможет поправить здоровье, если, конечно, они здесь побудут, вот в чем вопрос. — На это у Тэлли была слабая надежда.

На утро четвертого дня Артимис печально размышляла и над тем, чтобы сократить их пребывание на Талиске, и над их браком, и над их бизнесом. Ее подмывало обвинить Талиску в том, что чудес, о которых объявлялось в рекламе, не произошло, но Артимис решила, что это будет нечестно: после плохого начала все стало развиваться довольно неплохо. Они с Ричардом на славу поразвлеклись на этой соблазнительной императорской постели — как в былые времена, и, пока она не позвонила на следующее утро в офис, между ними царило почти согласие, Артимис старалась не думать о работе, но ночью вдруг проснулась, вспомнив, что забыла дать Саре инструкции. Потом, она пришла в себя и не стала звонить, сообразив, что пока что внешний мир вне досягаемости, но близость, возникшую у них после любовных утех, разрушила. Ричард стал метаться, как тигр в клетке, а у нее сразу же привычно заболел позвоночник. Близость ночью была не более чем иллюзией: Артимис и Ричард были по-прежнему равнодушны друг к другу. К утру у Артимис разболелись суставы, и эту боль не смогли снять даже опытные пальцы Либби на массажном столе. Освободившись после сеанса массажа, Артимис обнаружила, что Ричард воспользовался «БМВ» гостиницы и уехал по своим делам, не сказав, куда и насколько, причинив жене волнение. Впадая в уныние, она провертела педали на тридцать миль на тренировочном велосипеде в спортивном зале, не притронулась к ленчу, хотя всегда кухню Талиски находила роскошной. К тому же еда оказывала свое действие. Артимис заметила, что пояса стали чуточку свободнее, фигура постройнела, и от этого она должна была испытать чувство удовлетворения. А его почему-то не было. Быстро закончив высокопарную беседу в холле с другой дамой — гостьей, угрожавшей выложить ей историю своей жизни, Артимис решила, что ожидание Ричарда в отеле будет для нее слишком тягостным, надела джинсы и сапоги и пошла прогуляться по острову. Стоя на вершине скалы, Артимис вдруг ощутила давным-давно забытое чувство свободы. Свободы от постоянной работы, постоянного стресса и от… Ричарда!

Ричарду, со своей стороны, всегда не хватало контакта с учеными-коллегами. Поразузнав о водоснабжении Талиски и проанализировав, каковы могут быть химические причины ее мягкости, он как бы получил толчок для дальнейшего изучения окружающей среды и (во время прогулки по берегу моря) заметил среди скал кучи выброшенных волной черных морских водорослей. При дальнейших расспросах Ричард выяснил, что только на этом участке берега такое изобилие водорослей и что компания под названием «Маритима» (за несколько миль отсюда вверх по побережью) построила фабрику по производству продуктов из водорослей, и, не говоря ничего жене, Ричард позвонил в управление компании и организовал себе экскурсию.

Артимис увидела, как «БМВ» въехал на подъездную дорожку, когда она уже возвращалась с прогулки, посвежевшая, но окончательно решившая уехать. Клоуверы заказали номер на неделю, но Артимис решила, что и пяти дней достаточно. Они попытались наладить отношения, но у них ничего не вышло. Однако ей пришлось этот вывод оставить, ибо, войдя в их апартаменты, она увидела на красивом лице мужа такую радостную улыбку, какой не видела уже много лет. И расслышала, что за закрытой дверью в ванной наливается джакуззи.

— У меня для тебя сюрприз, — сказал Ричард, опережая вопрос, где он был. — Смотри! — И он, почти как фокусник, поднял над собой белый пластмассовый тюбик, в котором было темное вязкое вещество, как будто даже слегка фосфоресцирующее.

С языка просилось «Где тебя черт носил?», но Артимис заинтересовал предмет в руках мужа, и она даже не знала точно, как прозвучал ее вопрос, но это не имело никакого значения, потому что Ричард был поглощен своей новой игрушкой.

— Это называется «альгина», и я уверен, что она произведет революцию у нас на производственных линиях. Пойдем-ка — мы сейчас попробуем!

Воздержавшись от резких комментариев, Артимис шагнула вперед, чтобы понюхать содержимое упаковки. В противоположность ее довольно неприятному бесформенному виду, у альгины был свежий, солоноватый запах, напоминавший о морском пляже или о ветре, который только что во время прогулки шевелил ее волосы.

— Пахнет Талиской, — сказала Артимис, заинтересовавшись, сама не зная почему.

— Ничего удивительного, ее ведь делают из морских водорослей.

И Ричард отнес тюбик в ванную комнату, где закрыл краны, а тюбик положил на биде.

— Раздевайся.

Он уже сбросил блейзер и легкие шерстяные брюки, которые надевал для посещения фабрики, и швырнул их через дверь ванной. Они пролетели мимо стула, на который он метил попасть, и упали на пол.

Артимис глубоко вздохнула и подняла брюки, по привычке аккуратно расправив их на кровати. Ее стремление к совершенству означало также, что она была фанатично аккуратной.

— Что именно ты имеешь в виду? — спросила Артимис, подавляя свое раздражение. Веселость Ричарда столкнулась с ее чувством противоречия. Наконец-то она поняла, за какого непредсказуемого, эксцентричного мужчину вышла замуж — с диким блеском в глазах и рассыпавшейся шевелюрой. А судя по тому, как быстро Ричард снимал одежду, он снова превратился в того великолепного любовника, обожавшего женскую кожу, которым когда-то был.

— А что, тебе кажется, я имею в виду? — весело закричал Ричард. — Сейчас время любви! Я хочу всю тебя натереть альгиной, потом ты меня натрешь альгиной, и мы увидим, подействует ли она так, как должна.

Артимис удивленно посмотрела на него, а потом, не сознавая, что делает, начала стягивать через голову свитер.

— А как она должна подействовать? — Ее вопрос прозвучал приглушенно.

— Предполагается, что она повысит чувствительность кожи, стимулирует кровообращение и вызовет сумасшедшую страсть! — заявил полуголый Ричард, стоя у двери в ванную с упаковкой в руке. Сейчас он напоминал капризного мальчика.

Как только Артимис переступила через джинсы и сняла лифчик и трусы, другая, более скрытая часть его тела тоже стала подавать дикие сигналы.

— Что-то не похоже на то, что тебя нужно стимулировать и подстегивать, — сказала она, изящно изгибаясь ему навстречу. — И я не уверена, нужно ли то, что я делаю, тоже.

Артимис протянула мужу руку, но он запрещающим жестом остановил ее.

— Нет и нет, — заявил Ричард со всей строгостью. — Вначале наука, а игрища потом.

Она вздернула брови, многозначительно указала на его жаждущий любви орган и лукаво подытожила наблюдение:

— Если естество способно переждать науку.

Как бы отвечая ей, Ричард сунул палец в тюбик с содержимым и провел по всему телу Артимис этой массой. Темное поблескивающее желе образовало волнистую черную линию, удивительно контрастирующую с ее персиковой кожей, и заскользило вниз между грудью, как след медлительной улитки.

— А говорил я тебе, миссис Клоувер, какая у тебя фантастически женственная фигура? — спросил Ричард, отступая, чтобы взглянуть на дело своих рук, тогда как дело его тела с каждой минутой росло и твердело.

— Я уже забыла, когда ты это говорил, — упрекнула Артимис мужа, мысленно поблагодарив Калюма за его обезжиренную кухню, позволившую сохранять прекрасную стройную фигуру. — Не надейся, Ричард Клоувер, что тебе удастся избежать обработки этой альгиной. Лесть не спасет тебя от противной слизи!

Артимис выдавила из тюбика темное вязкое содержимое. К ее удивлению, трогать его было не противно, оно стекало с пальцев и напоминало желе, Артимис намазала кожу Ричарда на животе, покрыв ее темным непрозрачным слоем; и долго они ещё нашлепывали альгину друг на друга — как борцы в баре-погребке в Гамбурге.

— Ну, чувствуешь? — затаив дыхание, спрашивал Ричард, сладострастно растирая массу по груди жены, а она в это время тонким слоем мази покрывала ему плечи и шею. — Годимся мы для бешеной оргии?

Чтобы это проверить, Артимис заскользила вниз по его телу пальцами, намазанными слизью, «к самой настойчиво рвущейся вперед» части, а потом опустилась на колени, проверить все губами.

— Ммм, — проговорила она. — Запах и вкус, как у омара.

Вскоре и в волосы ей попал черный гель, потому что и его пальцы, покрытые альгиной, поощряли ее втирания, зарывшись в копну каштановых кудрявых волос. Если бы они не привносили чувственность в такое зрелое, даже научное, развлечение, то казались бы парой сорванцов-подростков, играющих в грязи на речном берегу и нуждающихся в мытье. И как бы подкрепляя это сравнение, Артимис поднялась и стала ласково подталкивать мужа назад, все еще продолжая исполнять сольную партию на его органе, и наконец перевернула Ричарда, задыхающегося от возбуждения, в заполненный джакуззи.

Бросаясь за мужем, она воскликнула, заливая все вокруг водой с черной слизью:

— Хватит «куличики» печь из грязи. Пришло время для «взрослой игры»!

Удар был скрытный, но приятный!

На обед Клоуверы спустились совершенно другой парой. Они болтали и шутили, строили планы, как проведут последние два дня отдыха, и в основном мысли их крутились вокруг того, как купить побольше продуктов фирмы «Маритима», чтобы продолжать свои волнующие опыты.

В комнате для прислуги Либби ободрала Роба на пятерку, выиграв пари, и со злорадством сказала:

— Говорила я тебе, что Талиска может в таком деле сработать!

Когда в конце недели Клоуверы расплачивались, Энн удивилась, что к общему счету, они прибавили тысячу фунтов, подкрепив это короткой запиской, в которой говорилось: «Небольшие чаевые за приведение в надлежащий порядок нашей ванной комнаты. Талиска — это сокровище. Мы приедем сюда снова! Ричард и Артимис Клоуверы».

Если бы все шло нормально, Нелл могла бы заметить и заволноваться из-за растущей привязанности между братом и Флорой, но в первую неделю сезона она была занята собственными проблемами. Все случившееся в уик-энд открытия гостиницы оставило свой отпечаток и на ее теле, и на душе. Нелл чувствовала себя уставшей и подавленной, когда у нее впервые проявилась способность к рвоте. Иногда она бегала в ванную три раза в день, чтобы, как она выражалась, «изобразить Глорию». Туалет она называла «большим белым телефоном», и разговоры, которые с ним вела, были и гадкие, и постыдно-увлекательные.

Постепенно Нелл стала худеть. Через шесть недель из полной женщины она превратилась в «мисс среднего размера», но немного одрябла. Одежда на ней повисла, скривился рот и упало настроение, но Нелл была решительна — больше никакого жира. Дэйвид заметил это сразу, когда в конце мая приехал на Талиску на уик-энд.

— Что ты с собой сделала? — спросил он через пять минут после того, как она встретила его у поезда в Глазго.

— Что ты имеешь в виду? — отрезала Нелл, через лобовое стекло вглядываясь в стену дождя перед ними. Весь май погода была плохая, и сейчас было холодно не по сезону; по выражению Калюма, «погода дрянь».

— Довольно странно, — заметила Нелл однажды. — Чем дрянней погодка, тем веселей наши гости! После прогулки по дождю, сняв с себя плащи и сапоги, кажется, они отбрасывают и все ограничения. Просто поразительно, сколько поступает заказов, чтобы в пять вечера принесли в постель какао!

Калюм возмутился, проворчав:

— В моем меню нет какао!

— Ох, думаю — они все это отрабатывают, ведь не заказывают же они его для того, чтобы с его помощью заснуть, — заверила его Нелл.

Еще до того, как Дэйвид заговорил, она сразу поняла, что он собирается ей сказать.

— Ты похудела, Нелл. У тебя все благополучно? Выглядишь немного осунувшейся.

Ее охватил гнев, и она резко возразила:

— Как это забавно, когда вам, толстякам, говорят: как хорошо вы выглядите! Не говорят — вы выглядите замечательно, или великолепно, или удивительно, просто — выгладите хорошо! Поэтому, когда вы худеете, говорят, что вид у вас неважный. И, конечно, вы предпочитаете, чтобы вообще ничего не говорили.

Дэйвид был сбит с толку и обескуражен.

— Извини, я спросил только из участливости, — сказал он о обидой.

Несколько минут, пока машина неслась вдоль берега по окаймленной дроком дороге (а ярко-желтые цветы дрока под проливным дождем опустили свои бутоны), они напряженно молчали. Нелл ехала быстро, ругая себя за то, что проявила свой скверный характер. Она понимала, что ее реакция на замечания Дэйвида, сделанные из добрых побуждений, была слишком резкой. Последние недели Нелл все время задавала себе вопрос, не сделала ли она ошибку, запрыгнув с Дэйвидом в постель после ссоры с Тэлли.

— Видишь ли, — сказала она, повернувшись к нему и виновато улыбаясь, — я знаю, что похудела, но это уже международное явление. Выгляжу неважно, потому что встречать поезд помчалась прямо из кухни. Я хотела закончить все для десертного столика на двоих, так, чтобы мы сегодня вечером могли посидеть вместе за обедом внизу. Извини, если была резка с тобой.

«Трусиха, — ругала себя Нелл, — хочешь сделать вид, что все в порядке, потому что на самом деле тебя подмывает сказать ему, что он может с таким же успехом вернуться в Лондон на ближайшем по времени поезде».

В душе она старалась восстановить свое самолюбие, которому любовная игра с Дэйвидом как-то нанесла в последнее время урон.

Ее смягчившийся тон как будто успокоил Дэйвида:

— Все в порядке. Не нужно мне было соваться с такими замечаниями. Никому не понравится, когда ему говорят, что он выглядит не лучшим образом. Я просто идиот.

Нелл засмеялась:

— Но соображаешь хорошо. Расскажи, что новенького. Виделся ли с Кэролайн, например.

Услышав этот вопрос, Дэйвид нахмурился.

— Да, виделся. Мы на прошлой неделе, вместе обедали. Она говорила, что Гордона Гриля пригласили сделать специальную программу на Рождество. Только вообрази — борьба между нафаршированной индейкой и пирогом с начинкой.

— Здравствуйте, я ваша тетя, — все те же игрушки! — вскричала Нелл, развеселившись. — О, да, теперь Глаз-Ватерпас будет в своей стихии!

Она немножко удивилась, услышав, что Дэйвид с Кэролайн обедали вместе, подумав, что, должно быть, Дэйвид (без всякого сомнения) заработает себе одни хлопоты.

— Как сейчас у вас идут дела, когда приезжают богатые клиенты, которые платят за услуги настоящие деньги? — поинтересовался Дэйвид.

— Вообще-то, совсем неплохо. На этот уик-энд у нас почти все занято, из-за праздника банков. Тебе повезло, что ты получил комнату.

— А мне больше хотелось бы, чтобы ты разрешила мне поселиться в твоих, — сказал Дэйвид с некоторой долей нетерпения в голосе.

— Если будешь честно играть, может, разрешу, — сказала Нелл ему, полушутя-полусерьезно. — Но не официально, если не возражаешь. Девушка должна заботиться о своей репутации.

Она понимала, что это звучит как оправдание. Да ради настоящего мужчины она рискнет своей репутацией!

Дэйвид грустно рассмеялся:

— О-о, я знаю. Жаль, что в школе нас не учили, как красться по коридорам.

— Не учили? — спросила Нелл, выгнув бровь. — А вот об этом Тэлли мне не рассказывал.

— Ох, да ладно тебе, — сказал Дэйвид, покраснев. — У меня никогда не было склонности заниматься грязными делами.

— Думаю, это были девушки-шестиклассницы, за которыми бегал Тэлли.

В этот момент Нелл проезжала мимо дома Мака и Флоры и помахала рыбаку, который въезжал на подъездную дорожку на новой сверкающей машине.

— Впрочем, сейчас он немного сменил тактику, добавила она.

Дэйвид заметил, кому она помахала, и нахмурился.

— Он все еще ухлестывает за женой рыбака?

— Да, но на этот раз пока что слава не в победе, и даже не в обладании, во всяком случае — до сих пор.

— Господи! Должно быть, техника у Тэлли ухудшилась!

Почти неизбежным казалось то, что под влиянием совращающей атмосферы Талиски Нелл задвинет в дальний угол свое так и не определившееся отношение к Дэйвиду. Но когда он увидел ее, входящую перед обедом в бар, то решил, что Нелл выглядит великолепно, хотя вид у нее нездоровый. Его ввели в заблуждение тщательный макияж на лице и только что вымытые и уложенные волосы. Потеря веса (больше шести килограммов) привела к тому, что ее обычные свободные одеяния скорее подчеркивали, чем скрывали фигуру, а фигура эта была теперь с линиями, а не с полнотой. Свободная темно-красная блуза и прямая черная юбка были очень стильны и приковывали взгляд, несмотря на то, что Нелл еще не осмеливалась подчеркнуть поясом талию и исчезнувший животик. Хотя у нее совершенно не было времени заниматься в спортивном зале на оборудовании Наутилуса, но за весь день ей редко удавалось присесть, и поэтому Нелл удалось сбросить лишний вес. За столом при свечах Дэйвид щедро расточал комплименты, к удовольствию Нелл, удовлетворив ее пострадавшее самолюбие. Этим были быстро рассеяны ее дурные предчувствия — да еще бутылочкой «Поли Фуссе», которую Дэйвид заказал, — так что к тому времени, как она побеседовала как хозяйка с несколькими гостями и села с ним рядом с бокалом бренди, Нелл уже радостно смотрела лукавыми синими глазами, безмолвно обещая Дэйвиду именно то, что он и надеялся получить.

Тем не менее Нелл настояла, что вернется в свою комнату первой, сказав ему, что ей «кое-что надо сделать». Когда она провела свою привычную ночную беседу с «большим белым телефоном», то почувствовала себя немного виноватой. В этот вечер блюда Калюма были особенно легкими и изысканными, и она знала, что он (как никто другой) мог бы ужаснуться, если бы увидел, как Нелл извергает только что съеденные блюда. Впервые у нее промелькнуло чувство недовольства собой, но тут же прошло. Так желанно и желательно было воздействие «бесед» на фигуру, что Нелл не допустила бы никакого обдумывания, чтобы (не дай Бог) это не остановить.

Тихий стук в дверь раздался так скоро, что Нелл еще не успела дочистить зубы. Она быстренько освежила воздух в ванной из спрея.

— Как я рад, что ты доставила мне удовольствие тебя раздеть, — заявил Дэйвид, входя и ставя на пол две бутылки бренди, перед тем как шагнуть к ней. — Хотелось бы исследовать исчезновение персоны Нелл — от конечностей до конечностей.

Она смущенно захихикала, позволив Дэйвиду расстегнуть молнию на юбке.

— Надеюсь, обнаружишь что-нибудь еще, кроме рук и ног, — промурлыкала она. — Кое-что должно быть и посередине.

— И точно — есть! — воскликнул он с триумфом, опускаясь на пол — вслед за юбкой и парой(?) довольно просторных черных трусов. — Прекрасное, сочное, удивительное местечко!

Дэйвид начал страстно целовать Нелл.

— Я не могу стоять, когда ты этим занимаешься, — ослабевшим голосом проговорила она, отодвигаясь от его головы и неуверенно переступая через юбку и белье.

Нелл пошла к кровати, все еще одетая в просторную красную блузу, в черных туфлях на высоком каблуке — соблазнительный вид, как в пантомиме у исполнительницы роли мальчика.

— Можешь ты свои исследования продолжать лежа?

Дэйвид с готовностью согласился, и через несколько секунд мальчик из пантомимы оказался голой дамой, причем Дэйвид старался разогреть холоднющие ступни и рассеять печальные сомнения, пользуясь языком и руками. Его одежда на полу воссоединилась с ее одеяниями, а на постели смешались в кучу простыни и ноги.

— На самом деле не очень я люблю это слово, — позднее объявила Нелл, когда все было позади, а она лежала у Дэйвида на плече и тянула бренди.

— Кажется, за последние полчаса мы произнесли много слов, — вяло отозвался Дэйвид. — И какое именно тебе не по душе?

— Местечко! — резко сказала Нелл. — Это слово мне не нравится, оно не отвечает сути, слишком описательное. Оно, скорее, оскорбительное.

Дэйвид наклонился, чтобы внимательнее изучить густо поросший кудрявыми волосами вход в запретную часть ее тела.

— Верно, — сказал он через какое-то время. — Давай поищем другие? Как тебе щелка? — Нелл поморщилась и отрицательно покачала головой:

— Ну нет. Хоть это и описательно, и точно — молодец. Но противно. Слишком примитивно.

Он попытался еще раз:

— Думаю, если тебе не понравилась «щель», то «проход» тоже не понравится?

— Нет и нет! Нигде не возникает никакого резонанса! И не смей предлагать «дырку», а то я тебя ущипну за член.

— Предпочитаю «петушок», раз уж мы об этом говорим, — сказал Дэйвид жеманно. — Как-то больше по-мужски.

— Поверь мужчине — так тут все мужское, — поддразнила Нелл, беззаботно гладя то, о чем шла речь. — Удивительная вещь с этим твоим «как-бы-ты-его-не-хотел-назвать», как он в ответ волнуется. И знаешь, то же делает и моя «как-бы-я-ее-не-хотела-назвать», только ты видеть этого не можешь.

— Смогу, если подберусь поближе, — сказал Дэйвид, наклонившись и вглядываясь так пристально, что Нелл почувствовала, что все вокруг опять пришло в движение.

— Ничего не будет, пока ты не найдешь для нее слова, — сказала Нелл ему твердо.

Дэйвид посмотрел на нее, хитро улыбаясь.

— Как тебе квим? — спросил он, повторив это слово низким, соблазняющим голосом. — Кви-им!

Это снова развеселило Нелл, и она захихикала.

— То, что надо! — воскликнула она, садясь и беря у своего любовника бутылку бренди, обе бутылки она поставила на тумбочку около кровати. — У этого слова есть и резонанс, и аллитерация. Трепещущая квим, спокойная квим, царственная квим! О да! Это мне нравится!

— Недовольная квим, волнующаяся квим! — Дэйвид продолжил перечень в радостном нетерпении, в то же время укладывая ноги Нелл так, чтобы предмет обсуждения расположить наилучшим образом. — Сварливая квим просит, чтобы ее ублажили, — негромко пропел он и приступил к самому серьезному успокоению и ублажению.

Нелл изогнулась, с наслаждением припала к нему, подумав, между прочим, в скольких еще комнатах гостиницы, кроме этой, забавляются этими же играми и решают подобные дилеммы чувственным способом.

ГЛАВА 11

Когда кончился май, прекратились ветры и дожди, на Талиску повеяло июньским теплом, и солнечный свет залил ее поля и луга. Это было такое время года, когда весь остров внезапно покрывается цветами. В длинной траве заплясали сверху скабиозы, а внизу, под их темно-синими пушистыми шапочками, зацвели пушистые пурпурные кисти горошков и кустики дикого тимьяна, которые, когда на них наступали, издавали сильный аромат. Радуя морских птиц, на прибрежной полосе душисто пахли медом ковры из розового кермека, а на скалах и камнях, выступающих из воды, рассыпались лужайки приморской смолевки кремового цвета.

Дикий желтый ирис разросся по берегам ручьев с пресной водой. Мачер усеяли золотые купальницы, радовали глаз цветы маргариток и фиалок. Воздух оживляло жужжание пчел и громкое пение жаворонков, летающих над своими гнездами.

Хотя стоял один из самых сказочных месяцев в году, гостиница пустовала, может, потому что в июне было много других соперничающих между собой развлечений: Аскот, Хэнгли, Уимблдон, Глиндбурн… они зовут людей на юг, и никто не знает о чудесные местах отдыха на севере.

Однако в иссушенной солнцем южной Испании сделка Маклина по покупке бочек из-под вина наконец благополучно завершилась, и один из членов известных семей этого винного треугольника неплохо на этом заработал. А из-за того, что, занимаясь коммерцией, отец Тэлли и Нелл с большим пылом нахваливал Талиску, Габриель Гарви-Бьеасс решил вложить хотя бы часть денежного дохода в то, чтобы отправиться со своей женой Изабеллой в горную Шотландию на отдых. Точно так же, как вино, товар ориентировался на рынок сбыта в Англии, так и три подростка, дети четы Гарви-Бьеасс, находились в Англии, и до начала школьных каникул родители могли вместе провести неделю и насладиться отдыхом на Талиске.

Втайне Изабелла Гарви-Бьеасс надеялась, что здоровый режим, которым славился отель, сможет поправить здоровье мужа, пошатнувшееся из-за постоянной огромной нагрузки на работе. Габриелю было чуть за сорок, но иногда он выглядел на все пятьдесят, с темными кругами под глазами и нездоровым цветом лица, вызванным желтизной из-за разлития желчи. В двадцать два, когда они поженились, Габриель был сердцеедом, теперь же превратился в пожирателя печени…

— Я не возражаю против поездки в Шотландию, — сказала Изабелла мужу низким голосом с чуть, заметным акцентом, по-английски — так они часто объяснялись наедине, потому что он получил образование в знаменитой Римско-католической общественной школе в Эмплфорсе, а она в монастыре в Саррейе. — Я там не была с тех пор, как ездила на бал в Скайи со школьным приятелем.

— Очень хорошо, мы поедем, — сказал Габриель, опуская в ведерко со льдом полбутылки «Дяди Пеле», из которой налил себе, — если только они подают fino охлажденным.

Изабелла погрозила мужу длинным пальцем с наманикюренным ногтем:

— Мы fino не будем пить, Габриель! Мы не будем ничего пить.

Он ужаснулся:

— Что? Даже «Карлоса Тресероса» в медицинских целях?

Это был любимый испанский коньяк Габриеля.

— Говорю определенно — нет. Даже чая без заварки. И уж если я отказываюсь от джина с тоником, то тебе от «Карлоса Тресероса» отказаться сам бог велел. — И она нежно посмотрела на мужа светлыми зеленовато-голубыми глазами. У Изабеллы предки были из Ирландии, поэтому у нее красивые вьющиеся волосы блондинки контрастировали с загорелой кожей испанки. В отличие от мужа, она не была полной. — Почему бы нам не поехать в конце июня, как раз перед детскими каникулами?

Тэлли решил воспользоваться первой же хорошей погодой, чтобы привести в порядок лодки Талиски. Две деревянные лодки и маленькую шлюпку вытащили из сарая, чистили, «песочили», полировали и красили, пока все они не приобрели корабельный вид и не стали достойны моря. Для шлюпки купили новый навесной мотор и в перечень гостиничных услуг и развлечений включили экскурсии по проливу и прокат лодок с веслами. Мак предостерег Тэлли, что гостей нужно предупредить, чтобы они держались только у берега — из-за сильных подводных течений, и было решено поэтому, что (хотя весельные лодки будут использоваться без сопровождающего, предоставляя возможность гостям грести самим по бухтам среди скал к островным заливам) шлюпку (с ее навесным мотором, который неизвестно куда может завести) нужно всегда выпускать со шкипером. Сопровождать гостей согласились Роб с Миком, если Тэлли будет занят.

Шлюпку снабдили веслами и ракетами — на случай критических обстоятельств, а Мак — кое-как, поверхностно — проинструктировал всех троих о мерах безопасности при плавании по морю, а также о направлении местных течений и их скорости во время прилива и отлива.

К сильному беспокойству Нелл, для того чтобы «соответствовать», Тэлли купил себе нарядную белую капитанскую фуражку, и сотрудники отеля стали обращаться к нему Капитан Тэлли, тогда как она прозвала его Капитан Хогуош (Мокрая Нога).

Вскоре после того, как были спущены лодки, на Талиске появилось трое своеобразных гостей. Роберт Барки был знаменитым лондонским хирургом, у которого стал дрожать зажатый в руке скальпель. Коллеги доктора не могли даже установить причину этой дрожи, и, пока они анализировали самые последние результаты его обследования, мистер Барки решил взять двухнедельный отпуск и провести его в роскоши и покое (которые, как уверял рекламный проспект, предоставляет Талиска) в надежде, что эти роскошь и покой могут оказаться для него чудодейственным лекарством. Вместе с ним в отель приехали худая неразговорчивая жена, Джейн, и их ожиревший пятнистый бостонский терьер Ланцет.

Тэлли понаблюдал, как их регистрирует Энн, а потом предложил доставить их с багажом в «Зорю лекарственную»[21], центральную комнату на первом этаже, с самым лучшим в отеле видом, с кроватью императорского размера и с циркулярной ванной джакуззи, которую к настоящему моменту очистили от засорения слизью черной альгины.

После того как первые состоятельные посетители уехали, Тэлли хотел изменить название комнаты с «Зори лекарственной» на «Клоувер», но не смог уговорить Нелл.

— Ну, что же, не думаю, что Барки слишком уж износят постель и ванную, — поделился Тэлли с Энн, дернувшись к столу регистрации. — По тому, как они взбирались по лестнице, думаю, что недалек тот день, когда они сделаются кандидатами в старики-развалины.

— Тэлли, это ужасно, — укоризненно сказала Энн, которая, тем не менее, сама еле сдерживала смех, когда еще раз взглянула на их фамилию в книге. — И знаете, я уверена, что эта дама носит, парик, — добавила она шепотом. — Этот темный рыжий цвет кажется ненатуральным, и прическа у нее какая-то неестественная.

По счастью, других гостей поблизости не было, так что Тэлли не отказал себе в удовольствии поиздеваться.

— Это Бэрки[22] и Волосы! — веселясь, выкрикнул он. — Да они уже настоящие развалины!

Так появились прозвища супругов Барки. И теперь в гостинице они были известны как Бэрки и Волосы, хотя в лицо их так, конечно, не называли.

Однако, как бы гости ни выглядели на первый взгляд, супруги, как вскоре заметили, ежедневно обходили остров с Ланцетом. Волосы брала с собой «определитель британских полевых цветов» и, видимо, вознамерилась определить их столько, сколько в ее силах, а Бэрки фотографировал.

Наблюдая за тем, как за столом он режет еду трясущейся рукой, Джинни поражалась, насколько же должна быть тверда его рука, чтобы справляться с камерой, но во время обеда прислуга заверила всех, что пара «очень славная и радуется каждой минуте отпуска».

Тэлли, впрочем, тоже должен был взять свои слова обратно, ибо Флора, пользуясь вторым ключом, в одно прекрасное утро вошла в «Зорю лекарственную» застелить постели в то время, когда, как она думала, трио должно было охотиться за полевыми цветами, и обнаружила, что Барки сеют под покрывалом дикие овсы, а Ланцет сторожит рыжий парик, аккуратно надетый на подставку, стоящую на столике. Либо дрожь распространялась у Барки не на все части тела, либо и тут Талиска одержала победу! Смутившись, Флора ретировалась, а Ланцет сердито косился на помеху, тоже, возможно, живо разделяя чувства Бэрки и его жены по поводу этого вторжения. Однако никаких замечаний сделано не было, а чувственное омоложение Волос затем дошло даже до того, что она позволила себе один из стимулирующих массажей Либби, во время которого поделилась с ней, что несколько лет тому назад, после смерти сына (при несчастном случае во время игры в регби), она потеряла волосы.

Когда эта история была рассказана за чайным столом, сотрудники отеля изменили свое отношение к «инвалидам-развалинам».

Шла уже вторая неделя отпуска четы, когда Бэрки обратился к Тэлли с вопросом, как им попасть на Лисмор, где, как услышала его жена, полевые цветы растут даже обильнее, чем на Талиске. Смогут ли они провести там день, если в оба конца добираться на пароме? Тэлли ответил, что, если погода будет солнечной и тихой, он с удовольствием доставит их в Оубен утром, чтобы они успели на паром в Акнакроши на Лисмор. Они могут взять с собой ленч и провести день в поисках полевых цветов, пройдя пешком до северной оконечности острова — как раз половину его длины, где он заберет их на борт шлюпки во второй половине дня и завезет обратно на Талиску, чтобы они успели перед обедом расслабить в ванне ноющие от усталости мышцы.

Это был маршрут, по которому Мак возил гостей, приехавших на домашнее торжество, но Тэлли знал, что на этот раз рыбак помочь не в силах, потому что будет работать до темноты, а сумерки в это время года и на этой широте наступают не раньше десяти вечера. Тэлли уже провел несколько уютных вечеров в кухне Флоры, попивая чай и разговаривая, пока именно в это время не являлся безмятежный Мак, чтобы составить ему компанию и продолжить посиделки в «Оссиане».

На следующее утро Барки, его жена и Ланцет были доставлены на паром до Лисмора, а ближе к вечеру Тэлли пересек тихий пролив, будоража его воды сзади лодки навесным мотором.

Ему стало так жарко, что он разделся до шортов. Ясное синее небо отражалось в воде, такой же прозрачной и синей; в теплом воздухе ни дуновения; солнце ярко светило, покрывая коричневым загаром кожу Тэлли. На своем пути он не встретил ни одно судно. В той части пролива всегда было мало судов, главная навигационная линия пролегала по другую сторону Лисмора, а для увеселительных прогулок было слишком безветренно.

По всему острову проходила только одна дорога в центре, и та внезапно обрывалась на северном пляже, на краю галечного берега, на который Тэлли, подняв навесной мотор, и вытянул из воды шлюпку. Было всего четыре часа, и он, ожидая, что Бэрки с женой не появятся сразу же, направился к одинокой красной телефонной будке, которая стояла там, где на каменистом безлесном полуострове заканчивалась дорога. Окинув беглым взглядом это мрачное необжитое место, Тэлли решил позвонить Флоре, которая должна была как раз прийти домой после работы в отеле.

Когда Тэлли сказал ей, где находится, она засмеялась:

— О, да-да, знаю, где телефонная будка, — сказала Флора. — Вы можете воспользоваться случаем и позвонить в порт Эррин паромщику и попросить, чтобы он довез вас. Впрочем, я никогда не любила плавать. Не люблю лодки.

— И это говорите вы, которая на острове родилась и выросла? — воскликнул Тэлли. — А почему вы их не любите?

Она неохотно ответила:

— Сама не знаю. Море такое изменчивое, а с лодками — полагайся на удачу. Им полностью ни один с острова не доверяет.

— Да у вас просто морская болезнь, вот и все, — поддразнил он ее. — Мак мне говорил.

— Ну да, и это тоже, — согласилась Флора. — Но я думаю, и болезнь потому, что я боюсь. А что вы делаете на Лисморе?

— Высматриваю другую такую же красивую даму, как вы, раз уж вы, видимо, заняты.

Флора снова засмеялась.

— Ох, да их полным-полно, таких, как я.

— Так вы хотите, чтобы я такую разыскал? — допытывался Тэлли обиженно.

— Не, не очень. Тогда вы не сможете ходить ко мне на кухню и съедать все печенье до крошки.

— Ну ладно, тогда я сразу же вернусь обратно, — смягчившись, ответил он. — Впрочем, остальных все-таки дождусь.

— Остальных? Каких остальных?

— Бэрки и Волосы. Они охотятся за болотными орхидеями. А что вы делаете именно в эту минуту? Вы уже переоделись?

— Конечно, переоделась. Ну, почти.

— Ага! Я чувствую, что вы покраснели. На вас, наверное, нет блузки? Вы разгуливаете в лифчике, и в «Оссиане» парней дрожь берет.

Из телефонной будки Тэлли заметил пеструю троицу, появившуюся в поле обозрения: Бэрки, Волосы и Ланцет устало шли вниз по дороге в направлении берега.

Флора снова засмеялась.

— Нет, нет, — запротестовала она. — Очень жарко, поэтому я сняла юбку и как раз хотела надеть шорты, когда зазвонил телефон. В самом деле — у меня приличный вид.

— Жаль, — сказал Тэлли. — Знаете, мне нужно идти. Можно, я позже зайду выпить чая и поболтать? Но только если вы мне пообещаете не снимать шортов. Уверен, что у вас фантастические ноги!

— Ну да уж, фантастические, — сухо повторила Флора. — Никаких обещаний не даю. И никакого печенья! Вы все съели до крошечки.

— Ну что ж, до скорого, — сказал Тэлли.

— Будьте внимательны, — сказала она, уже совершенно серьезным тоном. — Не забывайте, что я вам сказала о лодках и море.

— Да, что они капризные, как женщины. Пока! — И Тэлли повесил трубку со счастливой улыбкой. Жизнь его в последнее время без Флоры была бы просто немыслимой.

Бэрки и Волосы были в восторге от Лисмора, несмотря на усталость. Ланцет свернулся, тяжело дыша, на дне лодки, оттоптав за день лапы. Тэлли оттолкнулся и включил мотор и, когда фырканье мотора перешло в постоянный шум, Волосы сказала Тэлли, что нашла очень редкую купальницу, и показала фото в книжке. Он хотел намекнуть своей собеседнице, что от избытка чувств парик у нее съехал, но воздержался от замечания. Посмотрев на цветок, Тэлли не заметил в нем ничего необычного и недоумевал, из-за чего Волосы подняла такой шум.

— По-моему, орхидеи очень редкие цветы, — сказал Тэлли, когда благополучно обогнул скалы при входе в гавань и они направились в середину фарватера. — Это не лютики.

— О, некоторые виды орхидей — очень редкие, — произнесла Волосы своим тонким голоском. — Сегодня мы нашли несколько болотных орхидей — во всяком случае, я думаю, что это орхидеи. Их так много, и все они разные, хотя на первый взгляд кажутся одинаковыми.

— Джейн, ты намного перегрелась, — спокойно заметил ее муж, дотронувшись до ее лба и одновременно незаметно поправив ей парик. — Я говорил тебе, что нужно надеть шляпу.

— В шляпах очень жарко, — пожаловалась супруга Барки, в душе благодарная ему за заботу.

«Должно быть, они, — подумал Тэлли, — состарились и обрели уже второе дыхание, чтобы говорить так друг с другом».

В этот момент мотор внезапно издал какой-то странный скрипящий звук. Он быстро нарастал, до боли в ушах, пока Тэлли не выключил машину, и тогда она медленно захныкала, до неохотно понижающегося, исчезающего звука, закончив противным стуком.

Тэлли мгновенно почувствовал, что оторвался винт; его обдало жаром, и он ругнулся.

— Что случилось? — заволновалась Волосы. — Мотор не в порядке? Мы наскочили на что-то?

По-мужски воздержавшись от желания сказать ей, чтобы попридержала парик, Тэлли перегнулся, чтобы под водой потрогать винт: там было пусто.

— Да, мисс Барки, — сказал он, — боюсь, что так.

— Что мы можем предпринять? — озабоченно спросил ее муж. — Вы его сможете закрепить?

Тэлли покачал головой.

— Боюсь, что не смогу. Мы, должно быть, зацепились за канат или за выброшенную рыбачью сеть. Винт оторвался.

Он огляделся, чтобы оценить обстановку. Они находились в середине фарватера; пролив был совершенно пустой, ни единого суденышка в пределах видимости; на юго-западе виднелась Талиска — обманчиво-близкая. Проинструктированный Маком, Тэлли знал, что времени на раздумье нет, и стал вытягивать из-под банок весла.

— Очень сожалею, но нам с вами придется грести. Если мы приналяжем, мы сможем добраться до Талиски. Увы, нам придется выложиться.

— Правильно, — тихо сказал мистер Барки. — Одно весло возьму я. Давайте пошевеливаться. Пропускать обед нам не хочется!

Обед они пропустили. В восемь тридцать Нелл была на кухне, раскладывая блюда, когда вошла Джинни и сообщила, что в столовой собрались все, кроме четы Барки.

— А они всегда очень пунктуальны. Они обычно садятся за стол в восемь. Может быть, что-то случилось? Может, сходить в их комнату?

— Не надо, оставайтесь здесь, — сказала Нелл и, быстро отщипнув, воткнула веточку базилика в горку салата в овощной миске и выдавила вокруг нее пюре из красного перца. Она отложила шприц в сторону. — Я схожу сама.

В комнате Барки было пусто, и Нелл показалось, что они не приходили сюда после того, как комната была вымыта и приведена в порядок утром. Придя к такому выводу, она запаниковала. Где же Тэлли? Когда он не пришел на чаепитие для прислуги, Нелл предположила, что он отправился к Макферсонам, как частенько делал. Нелл позвонила Флоре, которая, как и она сама, сильно забеспокоилась.

— Он мне позвонил с Лисмора, — сообщила Флора, — просто чтобы капельку поболтать, знаете ли. Сказал, что прямо сейчас отправляется обратно. Это было около половины пятого.

— Четыре часа прошло! — воскликнула Нелл. — Где же они тогда?

— А лодка на месте? — практично спросила Флора.

— Не знаю, я не проверяла.

— Я позвоню, если Тэлли придет к нам. А вы дайте мне знать, если что случилось, хорошо? — В голосе Флоры звучало сильное беспокойство. Обычный мягкий тон ее голоса сделался очень настойчивым.

— Конечно, — заверила ее Нелл и положила трубку. Она позвонила на конюшню Робу и попросила, чтобы он сходил на пристань и проверил, а потом вернулась на кухню. Остальным гостям обед подавали как обычно. Прислуга не должна была давать повод для каких-то ненужных домыслов.

С пристани Роб принес плохую новость — лодки там не было.

Нелл громко спросила, что должна делать, на что Калюм ответил ей, что все есть, а ей лучше идти и заниматься своими делами, а он покончил с раскладкой блюд.

— Вы из них настоящую кашу делаете, — пробормотал он, вытирая с края тарелки капли красного пюре, которые она набрызгала в волнении.

Затем Нелл позвонила в береговую охрану. Туда не поступало никаких сообщений о лодках, попавших в бедственное положение, как сказали ей, но теперь будут внимательно все осматривать. Ночь тихая. Вряд ли лодка могла перевернуться.

— Если только ее не затянуло паромным тросом и она не потонула, — предположила Нелл, страшась худшего. — Как же еще они могли просто исчезнуть?

— А вы уверены, что они ушли с Лисмора? — спросил береговой охранник. — У них могли быть неполадки с мотором, и они решили не трогаться с места.

— Но они звонили, — запричитала Нелл. — Ведь на Лисморе есть телефоны, или их там нет?

Охранник вынужден был согласиться, что действительно телефоны там есть.

К девяти часам Нелл разволновалась до такой степени, что позвонила Алесдеру.

— Простите, что беспокою вас… — начала она.

— Что случилось? — прервал он, услышав в ее голосе волнение.

— Исчезла шлюпка с Талиски, с Тэлли и двумя пассажирами. Я не знаю, что и думать: у охраны нет сообщений о несчастном случае или о том, что лодка перевернулась. В общем, о чем-то вроде этого. Я уже звонила в береговую охрану, может, еще позвонить в полицию?

— Нет, охранники уже позвонили в полицию. Я пойду прямо туда, — сказал Алесдер. — А Мак уже вернулся?

— Нет, я думаю, еще не вернулся. А что?

— Он может здорово помочь нам. Он хорошо знает все течения. Ловите его, как только он появится, а я через четверть часа доберусь до вас.

Уже наступили сумерки, когда «Флора» подошла к пристани.

Пролив, в котором отражался меркнущий свет дня, розовел в темноте. «Флора», рассекая воду, подняла волны и шум.

После того как Нелл выложила все новости Маку, она разволновалась еще сильнее.

— С пяти часов прилив сменяется отливом, — громко рассуждал он, глядя на воду. — Если они попали в течение Лорна, сейчас они могут проплывать остров Сейл.

— Где же это? — перебила Мака Нелл, не в силах слушать его дальше.

— У залива. А дальше будет Ньюфаундленд.

— О, упаси Бог, не могут они, Мак, так далеко оказаться!

— Течение при отливе идет дьявольски быстро. Скажите береговой охране, чтобы они подключили своего человека в Исдейле. Это крошечный островок к юго-западу от Сейла, — пояснил он Нелл. Потом Мак повернулся к парнишке лет шестнадцати, выполнявшему его поручения: — Ты хочешь идти домой, парень, или поможешь мне искать?

Парнишка кивнул.

— Что вы будете делать, то и я, — сказал он твердо. — Буду при прожекторе.

Мак похлопал его по плечу в знак благодарности и сказал, обращаясь к Нелл:

— Скажите Флоре, пусть даст знать людям, что этот парнишка останется со мной и что я снова выхожу в море. Мы обыщем участок между Лисмором и Оубеном.

Мак тряхнул головой и печально добавил:

— О сильном течении я предупреждал Тэлли. У него есть ракеты?

— Думаю, есть, — печально произнесла Нелл.

— Хорошо. Ракеты лучше пускать в темноте, если только он не израсходовал их до наступления темноты. — Мак проявлял все больше участия — будто понял, что переживает сейчас Нелл, всячески старался ей помочь. — Идите и снова позвоните в береговую охрану. Скажите им все, что я вам сказал, и ждите у телефона. Больше вы ничего сделать не можете.

Мак снова взобрался на палубу «Флоры» и поднялся в рубку, чтобы завести машину. За ним поспешил парнишка. Какое-то мгновение Нелл смотрела, как розовый пролив покрывает белое кружево от забурлившего винта, а потом пошла к гостинице, зажав рот рукой и смахивая слезы. Казалось невозможным, что шлюпка и пассажиры могут бесследно исчезнуть! Что ей делать без Тэлли? Как ей все это пережить? Она глупая, беспомощная и ужасно, ужасно одинокая…

— Вот черт! — ругнулась Нелл в страхе, резко уткнувшись в кого-то, внезапно возникшего из темноты. Этот кто-то поддержал ее, чтобы она не упала. Алесдер! Она везде узнала бы этот пиджак из твида в полосочку. Даже в эту летнюю ночь пиджак был на нем, и это как-то успокоило Нелл.

— О Господи, Алесдер! — Какую-то долю секунды, задыхаясь от рыданий, она повисла на нем, прежде чем пришла в себя.

Обняв Нелл, Алесдер почувствовал такую нежность, какой, как ему показалось, не чувствовал за всю жизнь, а потом он мягко отстранился, все еще держа ее за плечи, и посмотрел Нелл в лицо — бледное, со страдающими глазами.

— Что сказал Мак? — спросил Алесдер.

Она ему рассказала, и они быстро зашагали к гостинице.

— Мак на самом деле обеспокоен, я это поняла, — жаловалась Нелл. — Как вы думаете — они утонули?

Алесдер не сказал того, что ему было известно о множестве подобного рода несчастий, а некоторые из них он сам вел — как дела по компенсации.

— Нет, думаю, что у них были неполадки с мотором и они просто дрейфуют по течению. Сейчас очень мало судов в море, и их могли не заметить, к тому же рыбацкие суда возвращаются только в сумерках. Я уверен, что мы очень скоро узнаем что-нибудь от береговой службы. Кто-то из охраны уже взял их на буксир.

Алесдер не сказал Нелл, что рыбацкие суда проходят через узкий пролив Керрера у острова, который защищает гавань Оубена, а шлюпка, дрейфующая по течению, пройдет по внешней стороне побережья, вдали от их обозрения; не сказал, что такую маленькую лодку с больших судов трудно заметить в волнах, а волны при входе в залив поднимаются даже в самую тихую погоду.

— О чем они думают, если их вот так несет, беспомощных? — вздыхала Нелл. — Бедные, они, должно быть, замерзли.

— Ночь теплая, — заметил Алесдер. — И тихая. Все это в их пользу. И они, возможно, гребут, пытаются пересилить течение.

— Но разве это им под силу? — с надеждой в голосе спросила Нелл.

— Возможно, — ободряюще ответил Алесдер, хотя в душе знал, что это не так.

Навесной мотор может сломаться, когда преодолевает неумолимое движение отлива в открытом море. Отлив способен пересилить только мощный дизельный мотор, который ставят на рыбацких ботах.

Когда они пришли в гостиницу, Флора уже была там.

— Я не могла одна дожидаться, — объяснила она. — Надеюсь, вы не против?

— Конечно, нет, — заверила ее Нелл и заметила, как Флора сильно разволновалась, когда ей сообщили, что Мак отправился на поиски. Впервые Нелл осознала, что теперь рискуют еще двое. Плавание ночью всегда опаснее. Береговой охранник согласился объявить тревогу на Исдейле и сказал Нелл, что спасательная лодка из Оубена стоит поблизости. «И эти люди готовы рисковать жизнью», — подумала она, только теперь понявшая, что именно море может показать, кто на что способен.

Когда через полчаса зазвонил телефон, они втроем в напряженной тишине пили кофе. Береговой охранник из Исдейла видел ракету бедствия. Вышла спасательная лодка и приступила к поиску. После сильного напряжения Флора с Нелл позволили себе расслабиться, с надеждой улыбнувшись друг другу, а Алесдер достал старый томик поэзии Нормана Маккрэйга, открыл его и стал перелистывать.

— В трудные минуты я читаю стихи, — скромно объяснил он. — Тут есть стихотворение, которое вам должно понравиться. Оно не о море, но очень подходит. Называется «В тумане». Хотите послушать?

Нелл и Флора кивнули, и Алесдер стал тихо читать:

Завал преодолен,

Я не растерян, но куда идти,

Когда кратчайший путь —

Не тот, что легче легкого найти.

Я знаю, где искать,

Но слишком переменчива Земля,

И торная тропа

Петляет, будто в зарослях змея.

Я проклинаю все,

Кричу в туман: «Постой, не уходи —

Мой компас цел,

И я еще могу тебя найти…»

В комнате стало тихо.

— Сейчас они оценивают обстановку, — помолчав, сказал Алесдер. — Они его найдут.

Было около двенадцати ночи, когда снова позвонил береговой охранник и сообщил, что спасательная лодка нашла и забрала пассажиров на борт: двух мужчин, женщину и собаку. Все устали, но здоровы.

— Где они были? — допытывалась в истерическом возбуждении Нелл.

— В двух милях от Исдейла, — ответили ей из береговой охраны. — Именно там, где, как сказал ваш рыбак, они должны быть — в середине пролива.

— Дальше будет Ньюфаундленд… — пробормотала Нелл, задрожав.

— Что?

— Ничего, все в порядке, — ответила она. — И даже замечательно! Большое вам спасибо! Когда в Оубен вернется спасательная лодка?

— Около часа ночи. Сейчас начался прилив, так что они быстро вернутся.

— Мы их встретим. Благодарю вас еще раз!

Борьба с морской стихией, близкая смертельному риску, потребовала от Тэлли огромного напряжения. Когда он и Барки отоспались и сняли свое крайнее утомление, он пригласил их на ленч за свой столик, чтобы извиниться за потерянное ими для отдыха время и предложить им продлить пребывание в отеле, но об этом мистер Барки и слышать не хотел.

— Это был несчастный случай, — сказал он. — Любой винт мог запутаться в канате, а вы приняли все меры предосторожности. Если бы вы не запаслись этими ракетами, нас бы никогда не заметили. Думаю, мы просто обязаны послать большой взнос в Королевское национальное общество спасения на водах и возблагодарить Бога, что у береговой охраны такое острое зрение!

— Я же надеюсь, что не погубил ваш отпуск. Для меня это урок на будущее, — грустно каялся хозяин отеля.

За те шесть часов, которые он провел в открытом море с супругами Барки, Тэлли их полюбил и почувствовал к ним уважение. Во время всего этого несчастья Барки и его жена сохраняли полное самообладание, не впадали в панику и не жаловались на судьбу.

— Наоборот, теперь я яснее почувствовал смысл жизни, — заметил Барки. — Должен признаться, что я отчаивался, что моя карьера близится к концу, а сейчас я понял, что мне многое в жизни еще надо успеть до того, как я сделаю «мертвую петлю». Так что я решился, так или иначе, уйти на пенсию.

Счастливо заулыбалась Волосы. Все время кризиса ее парик оставался неуклонно in situ[23], и то, что она пережила, выдавали только темные круги под глазами.

— На Британских островах больше пяти тысяч цветущих растений, — сообщила она Тэлли. — И до этого времени я определила всего только четыре сотни. — И, положив руку на плечо мужа, с нежностью добавила: — Уж, во всяком случае, теперь фотографии, должно быть, будут больше в фокусе.

И взгляд, которым они обменялись, сказал о магической восстановительной силе Талиски больше, чем громкие слова.

Под столом Ланцет терзал кости холодной цесарки, которые дала ему Джинни. Собакам обычно не позволяли находиться в столовой, но сейчас сделали исключение. Другие гости закрывали на это глаза и поднимали бокалы, приветствуя четырех спасенных мореплавателей.

— Когда я подумала, что ты можешь уйти навсегда, — откровенно призналась Нелл, обращаясь к Тэлли, — я поняла, насколько была ленива в отношении учебы бизнесу. Теперь я собираюсь уделять больше времени компьютеру.

— О Боже, — застонал Тэлли, — нас ожидают домашние сбои и непредвиденные беды в гостинице все это время! — Но при этом вид у него был довольный.

— Это очень плохо, — вставила Нелл. — В том, что ты незаменим, нет ничего хорошего.

— Тогда и мне надо научиться готовить, — усмехнулся он. — Сразу пострадают и компьютер и микроволновая печь.

— Это доказывает, как мало ты знаешь о нашей кухне, — объявила сестра. — У нас вообще нет микроволновой печи, и ты ее установишь только через Калюмов труп.

— Такого мы позволить себе не можем. Он, может быть, украшен, но ведь он же не обезжирен! — воскликнул Тэлли. — Но чистить уборные определенно учиться не буду. Это мы уже проходили.

— Ты уже видел Флору? — вдруг спросила Нелл. Тэлли нахмурился.

— Только мельком, когда она спускалась на ленч. Она выглядела уставшей.

— Флора не спала полночи, беспокоилась о тебе, дурак ты неблагодарный, — внезапно вспылила Нелл. — Знаешь, а она в тебя влюблена.

Тэлли бросил на сестру быстрый взгляд.

— Сегодня вечером схожу проведаю ее, — сказал он. — Хочу как следует отблагодарить Мака.

— Он, должно быть, вымотался, — сказала Нелл.

— Вернулся в два часа ночи и снова отправился в море еще до завтрака. Ведь только потому, что он рассказал, где вас можно искать, береговая охрана заметила ракеты.

— Знаю, — ответил Тэлли. — Да, я должен ему поставить стаканчик.

Когда Флора ближе к вечеру открыла дверь на звонок Тэлли, она выглядела бледной и уставшей. Он молча пошел за ней на кухню, впервые не зная, что сказать. Не шумел, как обычно, чайник на плите. Вместо него на столе стояла открытая бутылка виски и рядом с ней бокал, налитый до половины.

Тэлли указал на бутылку.

— Тебе одной не надо пить, — тихо сказал он.

Флора не ответила, вместо этого, открыв буфет, достала еще один бокал и протянула ему. Тэлли налил себе.

— Салют! — сказал он, подняв бокал под галльский тост.

Она подняла свой, чокнулась с Тэлли, пробормотав:

— Будь здоров!

Они оба выпили, и взгляды их встретились.

Поставив бокал, Тэлли провел большим пальцем по подозрительно мокрой щеке Флоры.

— Ты плакала, — сказал он удивленно. — Не из-за меня?

Флора кивнула, немного помолчала, а потом села на один из стульев у кухонного стола.

— О Боже, Тэлли, я думала, тебя нет в живых! — Она еще раз отпила из бокала и скривилась от крепости виски. — Я так испугалась!

Тэлли был поражен, тронут, растерян. Он привык, что их взаимоотношения развиваются по вполне определенным правилам: он поддразнивает и предлагает, Флора посмеивается и отвергает. До сих пор никто из них не проявлял ни страдание, ни беспокойство.

— Со мной все в порядке, все отлично, — уверял Тэлли.

— Да не отлично, — вскричала Флора, внезапно рассердившись. — Ты едва не утонул. Я предупреждала тебя — не играй с морем!

Он попытался все это сгладить и кивнул с покаянным видом:

— Помню, что предупреждала, но я парень своевольный.

Она резко поставила бокал на стол, расплескав виски.

— Не шути так! Тебе все смешки да шуточки! — В голубых глазах Флоры заблестели слезы. — Если с тобой что-нибудь случится, я этого не перенесу. И я все еще не могу поверить в то, что ты жив. Я люблю тебя, Тэлли Маклин, и за это буду гореть в аду, грешница.

Он тут же вскочил и через секунду уже обнимал свою любимую, стоя на коленях.

— Нет, ты не будешь гореть, потому что я тоже тебя люблю, — говорил Тэлли, притягивая ее к себе тесней. — Я полюбил тебя с той минуты, как ты переступила порог нашей гостиницы.

Тэлли погладил светлую мягкую прядь волос надо лбом своей любимицы и наклонился, чтобы поцеловать ее мокрые щеки. Слезы Флоры были такие же соленые, как брызги тех морских волн, что не так давно уносили его навсегда. Ощутив соленую горечь слез, Тэлли вспомнил слова Тройлюса, обращенные к Кресиде, — Шекспир опять неожиданно всплыл в памяти, как бывало с ним в минуты сильного волнения.

— Как же можно кого-нибудь за это проклясть?

— Очень просто, — сказала Флора, пытаясь улыбнуться. — Ты не ходишь в церковь, а то бы не спрашивал. — Она изучающе смотрела на Тэлли. — Ты в самом деле…

— Что — в самом деле?

— Меня любишь, как ты сказал?

Тэлли кивнул:

— Да, но ведь ты это знала!

— Нет, не знала. Я думала, что ты шутишь, как обычно. Ты англичанин, а англичане постоянно отпускают всякие шуточки.

— Я не англичанин, я родился в Глазго.

Флора тихо засмеялась и пожала плечами:

— Но тем не менее — ты англичанин.

— Только внешне. А в душе истинный шотландец, как и ты. Полон страсти, упрямства и гордости.

— Неужели? — Флора недоверчиво вздернула брови. — Выросший на овсянке и селедке?

Тэлли не ответил, а притянул к себе свою возлюбленную, поднял и нежно опустил на старенький коврик перед кухонной печью.

— Пышечка ты моя, — промурлыкал он и поцеловал ее губы.

Несколько минут Флора не владела собой: хотела, чтобы он ее целовал. Хотела, чтобы он ее взял — расстегнул блузку, задрал юбку, овладел ею прямо здесь, забыв обо всем. Главное ведь — сила их страсти и блаженство, потому что они наконец признались во взаимности. Но Флора была прихожанкой, провинциальной девушкой, которую научили отличать истинное от ложного, прежде чем поддаваться соблазну. Она выросла в обществе, где сам министр объяснял новобрачным, что «в воскресенье любовные игрища позволительны — сколько душе угодно». Послания из Голливуда о том, что удовольствия нужно получать немедленно, в голове Флоры перепутались с бескомпромиссным учением пресвитерианской церкви. И еще одно также ее волновало (секрет, который она не могла выдать), и все это помешало ей уступить ему.

Флора резко подалась назад.

— Нет, нет, я не могу! — задыхаясь, сказала она, пытаясь приподняться и освободиться от ласк Тэлли. — Пожалуйста, сейчас же прекрати. Мак может вернуться.

— О Господи, — застонал Тэлли, закрыв руками лицо. У него в паху прямо печь пылала. — Флора, черт тебя побери, я хочу тебя. Ты нужна мне! Что же нам делать? — Сидя, он посмотрел на нее снизу.

Она застегивала лифчик, закинув руки за спину. Юбка задралась вверх до бедер, блузка упала до локтей. Вид у нее был наподобие современной версии «Дамы за туалетом»: волосы взъерошены, губы приоткрыты, сочные, вспухшие и влекущие. Никакой тебе Джеммы — со впалым животом и удаленными с помощью депилятора волосами на теле. У Флоры была прекрасная фигура, и ноги ее покрывал пушок мягких светлых волосков. Тэлли снова вздохнул. На нее он не мог смотреть, не мог говорить…

Флора встала, поправила на себе одежду и подала Тэлли его бокал. Он все еще оставался на полу, приходя в себя. Она приняла решение:

— Я к тебе приду, — сказала она тихо. — Здесь мы не можем этим заниматься. Это дом Мака. Мака и мой. Это нехорошо.

Флора снова села за стол и отпила виски:

— Это нехорошо, но я ничего не могу с собой поделать. Я приду к тебе.

Тэлли тоже выпил, поднялся, поставил бокал на стол и застегнул пояс на брюках, которые, казалось, двигались сами по себе! Он дышал спокойнее.

— Когда ты придешь?

— Обещаю, что скоро.

— Завтра? — Завтра был четверг. Это произойдет в четверг. До понедельника он не выдержит — он умрет.

— Ну да, — медленно произнесла Флора, улыбаясь губами и удивительными голубыми глазами. — Приду завтра.

На террасе виллы в Коста-дель-Лус, расположенной к югу от Хереса, стояла в задумчивости Изабелла Гарви-Бьеасс. Их гости, двое британских импортеров вина, приглашенных на обед, только что уехали. Остатки, большой пайи[24], которую приготовил Габриель, довольно неприятно бросались в глаза среди света и теней от ярких фонарей, свисавших с деревьев в саду. На земле вперемешку с куриными ножками валялись раковины креветок, но даже две охотничьи собаки слишком устали и не могли их подобрать. На низком столике на террасе стояло несколько недопитых бокалов с вином, рядом ведерко с растаявшим льдом. Под столом стояла дюжина пустых и полупустых бутылок, а у софы, на которой храпел их хозяин, растянулись собаки.

— Мамочка! — устало вздохнула Изабелла. — Слава Богу, через два дня мы будем в Талиске, а то, боюсь, Габриель не дотянет и до Рождества!

ГЛАВА 12

На мачере все выше и выше поднималась куча досок для будущего костра. В канун дня летнего солнцестояния Тэлли с Нелл решили устроить вечеринку и отпраздновать свое тридцатилетие, поэтому ежедневно Роб Фрэйзер и Мик Линэгэн приносили разбитые рыбацкие ящики, выброшенные на берег, и подтаскивали их к куче топляка.

— Он должен стать настоящим сигнальным костром, — заявила Нелл решительно. — Мне всегда хотелось сделать то, что делали в старые добрые времена, и в день летнего солнцестояния попрыгать через костер.

— Почему бы тогда не купить ракету? — предложил Тэлли. Нужно прихватить и оружие на Гая Фокса.

— Ракеты наделают много шума, и мне не хотелось бы, чтобы обгоревшие палки от ракет потом валялись здесь повсюду, — сказала Нелл. Давай вместо ракет пускать пробки от шампанского. Ограничимся шампанским, костром и именинным тортом, а Тайна сыграет на арфе. Крэг сказал, что к этому времени она уже приедет из колледжа.

— Всего-навсего! Может, я попрошу Флору напечь печенье? — спросил Тэлли.

Нелл внимательно посмотрела на него. Она заметила изменение в отношениях брата с Флорой, хотя еще не могла определить, в чем это выражалось.

— Если хочешь, — ответила Нелл. — Как ты думаешь, пригласить Дэйвида?

— Если хочешь. — И на взгляд сестры Тэлли ответил таким же выразительным взглядом.

— Мне нравится, когда он здесь, — пожала плечами Нелл.

Тэлли обуял приступ веселья.

— Это синдром Талиски, — заявил он. — Когда находишься здесь, сердце бьется учащеннее — или, может, другой орган волнуется?

Нелл сердито взглянула на брата.

— Перестань! Так или иначе, Дэйвид не сможет приехать сюда в середине недели.

— Что ж, на самом деле он тебе не нужен, если он не может приехать, — хитро покосился Тэлли и добавил с веселой двусмысленностью в голосе. — И именно тогда, когда ты ослепишь всех своей стройной фигурой.

Нелл ничего не ответила и вышла из офиса, где провела час, работая на компьютере. Машина больше не была для нее загадкой, а вот собственное тело все более удивляло ее день ото дня. Она теперь натягивала на себя то, во что раньше не влезала, и ей внезапно стали очень хороши тесные леггинсы Сайнед.

«Все же немного на маму я похожа», — удивленно подумала Нелл, вертясь перед зеркалом и разглядывая себя со всех сторон.

На самом деле, она сильно похудела — с тех пор как у нее начались приступы рвоты. Вся одежда стала велика Нелл, и она утешалась тем, что могла теперь перетягивать поясом свои широкие блузы и носить тесные синие джинсы — единственную одежду, которую могла купить в местных магазинчиках. Она решила не обращать внимания, что волосы стали ломкими, горло хронически воспаленным, а цвет лица землистым. Настроение у Нелл тоже было переменчивое: она вспыхивала, если ей казалось, что ее критикуют. Частые беседы с «большим белым телефоном» принесли победы, но, кроме побед, требуя своей дани, нанесли и урон.

Когда (для летней работы в гостинице) появилась Наэм, она была просто поражена.

— Нелл, это просто отпад! — вскричала она, сойдя с поезда, когда, радостно обнимая сестру, заметила, как она похудела. — Ты здорово похудела с тех пор, как я видела тебя в последний раз здесь. Ты на диете? Хотя что же я спрашиваю? Конечно, на диете! Это же очевидно!

Наэм открыла дверцу и бросила чемодан на заднее сиденье вездехода.

— Нет, не на диете, не совсем на диете, — уточнив, сказала Нелл откровенно. — Это просто от времени и от переутомления.

— Боже мой, и не говори о возрасте, — вздохнула Наэм, которая, видимо, со времени своего последнего визита прекратила выражаться на восторженном сленге. — Я чувствую себя так, словно мне сто десять лет, после того как сдала все эти чертовы экзамены. А, кстати, о переутомлении — надеюсь, ты не возражаешь, если я, до того как начну работать, недельку отосплюсь?

На самом деле Наэм этого не удалось, и через несколько дней она уже осваивалась с жизнью гостиницы на Талиске. Наэм прекрасно справлялась с обслуживанием столиков и уборкой туалетов, но больше всего ей нравилось поддразнивать Роба и Мика, с которыми она очень быстро добилась полного взаимопонимания. Они относились к Наэм как к младшей сестренке. Она даже помогала им сооружать костер, хихикая и посмеиваясь; и все трое соревновались, кто из них больше нагромоздит веток, сучьев и поломанных ящиков, а также забросит их как можно выше на кучу для костра. Чтобы посмотреть, как доят коров, Наэм теперь очень рано вставала, весело провожала их на выпас на восходе солнца и разговаривала с Миком. Вдали от своих заумных лондонских приятелей Наэм превратилась в беззаботного подростка, любящего подшутить. Тем не менее Нелл не покидало чувство, что с сестрой должно что-то произойти. Она все ждала, кто же все-таки из местных мужчин заинтересует Наэм. Сайнед предупреждала ее, что даже когда Наэм с утра до вечера готовилась к экзаменам, произошло немало «инцидентов», в которых участвовали многочисленные поклонники. И Нелл в этом не сомневалась, потому что ее юная сестра была очень привлекательна.

Между тем развивались любопытные взаимоотношения Тэлли в треугольнике с Макферсонами. Флора стала навещать Тэлли два, а то и три раза в неделю, но, несмотря на это, дружба его с Маком оставалась неизменной. Флора старалась скрывать свои отношения с Тэлли и посещала его во второй половине дня — перед тем как уйти домой, тогда, когда прислуга уже расходилась. Флора сказала Тэлли, что ее любовь к нему не влияет на ее любовь к Маку, и стала делить между ними свое тело и душу, уравновешивая потребности и любовника и мужа не только физическим удовлетворением всех троих, но также оставаясь в согласии с собственной душевной безмятежностью. Флора по-прежнему регулярно ходила в церковь, а Тэлли бесхитростно объяснила, что с Богом у нее личный договор. Он чувствовал, что не должен выяснять детали этого делового соглашения, потому что подозревал, что не сможет ничего в нем понять. Тэлли (единственный из троицы) был разочарован этим деловым соглашением, потому что желал, чтобы Флора принадлежала ему одному безраздельно. Однако ему не хотелось оскорбить Мака или потерять его дружбу, да он и не хотел бы подвергать опасности свои отношения с Флорой, и (по мере того как шло время) Тэлли был вынужден принять, а потом и смириться с создавшимся положением.

Кроме этих волнений, ничто не омрачало жизнь Тэлли. Прежде он не представлял себе, что любовные дела могут быть так просты. Флоре не нужны были ни угощения, ни подарки; ее не надо было водить в фешенебельные клубы. Еду, выпивку или какие-то «приятные пустяки» она вообще не считала необходимым для любовных игрищ, да к тому же обладала здоровым аппетитом и наивностью — вкупе с радостным энтузиазмом в изучении неосвоенных лугов на землях телесных наслаждений. Настаивая на том, чтобы встречаться с Тэлли тайно, Флора при этом с удовольствием принимала любые варианты места и положения, способа или цели для более возбуждающего соития. Она могла быть то смущенной девушкой, то соблазнительной распутницей, и ей всегда хотелось нравиться Тэлли. Она была истинным хамелеоном, который перед дверью спальни оставлял свою обычную личину, чтобы надеть ее на обратном пути.

Далекая от требований дорогих обедов перед соитием, Флора после занятий любовью всегда ела с волчьим аппетитом, и поэтому приходила в Талиску в свои «дни посещений» (как она их называла) с запасом продуктов своей последней выпечки. Ячменные лепешки и песочное печенье, булочки и хлебцы являлись из ее большой корзины, и все это съедалось, пока они с Тэлли отдыхали после любовной игры лежа на спине. После занятий любовью они погружались в длинные беседы. Они обсуждали любовь и ненависть, страхи и фетиши, надежды и страдания, и (чего не было ни с одной из прежних любовниц) Тэлли слушал столько же, сколько говорил сам. Всего через несколько дней общения с Флорой он знал о ней больше, чем о какой-либо другой женщине, с которой сталкивала его жизнь.

До шести часов вечера Флора должна была покинуть отель, чтобы приготовить ужин и ждать Мака. Однако, если она всегда могла отговориться, сказав Маку, что поела раньше, Тэлли должен был, как обычно, поесть, когда в отеле подавался обед, и даже легкие и обезжиренные, эти обеды (вдобавок к пиршествам во второй половине дня) были уже излишни. И впервые в жизни Тэлли стал толстеть.

— Они начались снова, заметил? — спросила Флора однажды, лежа поперек его постели на шелковой простыне.

Тэлли наклонился и поцеловал голое тело.

— Что заметил? — спросил он.

— Странные речи Мака, — пробормотала Флора невнятно. — Он снова сошел с катушек.

— А когда ты это заметила? — спросил он.

— В основном я замечаю это по вечерам, когда Мак возвращается. Он приходит сам не свой, и как будто даже не уверен, что это его собственный дом. Так же, как в тот вечер, когда ты пришел и встретился с ним в «Оссиане».

— Он в тот день был навеселе. Я тогда еще подумал, что он слишком поторопился пропустить стаканчик-другой после неравного боя с омаром.

На эти слова она не улыбнулась — как могла бы, а задумчиво покачала головой:

— Нет, не похоже на то, как когда он выпьет лишнего. Тогда он становится болтливым, а не тихим и чудным. Иногда такое выражение я вижу на лице Роба, когда к вечеру встречаю его по дороге домой. Как считаешь, он может Маку доставать наркотики?

— Возможно. Хочешь, я спрошу у него?

— Да нет, думаю, не стоит, — ответила Флора. — Думаю, что это будет неправильно. Я не хочу, чтобы у Мака были какие-нибудь неприятности.

— А тогда почему ты его сама не спросишь?

Она сказала, как бы сомневаясь:

— Не думаю, что Мак со мной разоткровенничается, он только рассердится на меня.

— Ладно, ведь какое-то время я за ним не следил. Последний раз это не так долго продолжалось. Возможно, на этот раз будет также. Мак придет сегодня вечером на вечеринку?

— Да, конечно. Я сказала, что встречу его на пристани.

— Хорошо. Ты будешь со мной прыгать через огонь?

Тэлли улыбался, поддразнивая ее взглядом и кончиками пальцев, которые утопил в пуху золотого цвета.

— Нет, считается, что это обычай языческий. А-аах, делай, делай вот так еще…

— Конечно, языческий, — согласился Тэлли, продолжая свои ласки. — Это идея Нелл. По преданиям, это весь год защищает от злых духов.

— А вот в этом надо полагаться на Всевышнего! — назидательно сказала Флора, внезапно покраснела и затаила дыхание, наслаждаясь прикосновениями его пальцев. — Если я и буду прыгать, то с Маком, в любом случае, — вздохнула она, выгибая при этом спину, чтобы его поощрить и вдохновить на дальнейшие.

На вечеринку собрались все сотрудники отеля. Приглашения раздали и гостям — вместе с извинениями за то, что какой-то шум от веселья в их спальни все же проникает. В комнате на втором этаже, куда циркулярную джакуззи (по совету Лео) доставляли через дыру в лестничном проеме, всю вторую половину дня были задернуты занавески. Габриель и Изабелла Гарви-Бьеасс, однако, не для похоти использовали роскошные удобства своих апартаментов, а отсыпались после многодневного напряжения и после перелета вначале ранним утром из Хереса в Мадрид, а потом в Глазго. В четыре часа дня их доставил на Талиску вертолет, и они тут же рухнули в полном изнеможении на упругий матрас королевского размера, даже не распаковав багаж. Когда Либби сообщила им за обедом о вечеринке, они немного удивились услышанному, но, будучи испанцами и людьми, привыкшими поздно ложиться, приняли приглашение хозяев отеля.

— Отлично, Габриель, если хочешь, мы можем пойти, — согласилась Изабелла, зная, что ее жизнерадостный муж не устоит перед соблазном повеселиться. — Но, пожалуйста, обещай мне, что не выпьешь даже шампанского!

До сих пор Габриелю удалось устоять перед всеми предложениями бесплатных напитков во время недавних перелетов, но Изабель понимала, что напряжение мужа начинает нарастать. У него был вид готового к мятежу человека, но один-единственный взгляд на стройную фигуру Либби убедил его, что тут возможна компенсация за отсутствие алкоголя.

— Ладно, обойдусь без шампанского. Останется только прозрачный воздух горной Шотландии да довольно хорошенькая девушка.

Габриель скосил на жену глаза, похожие на глаза панды, а его манера флиртовать была Изабель известна.

Она поджала свои мягкие ярко накрашенные губы и сказала хрипловато:

— Если только она красавица-блондинка и за тобой замужем.

— Боюсь, что долго так не выдержу: ни шампанского, ни «Карлоса Тресероса», ни развлечений, а красавица-блондинка — всего одна, — капризно добавил он.

— Тебе нужно будет все время принимать холодный душ и заниматься спортом — делать все, как в Эмплфорсе, — обращаясь к Габриелю, произнесла жена. — А еда здесь, без всякого сомнения, деликатесная.

— Да, но сливок ведь нет, — застонал Габриель. — Все это «здоровое» — мне не на пользу!

Место для вечеринки выбрали на приличном расстоянии от гостиницы, но недалеко от сарая для лодок, потому что сарай отвели под склад для еды и напитков на первую половину вечера, когда занята большая часть прислуги. Организацией всего занялась Наэм, сказав Нелл, что ей не годится работать на вечеринке по случаю собственного дня рождения; и Нелл должна была отметить, осмотрев место, что (при небольшом участии самой матушки-природы) Наэм провернула колоссальную работу по украшению всего места.

Солнце недавно село, и в чернильно-темном небе, по самому краю, виднелся отблеск заката, и уже появились первые звезды. Мачер под сиянием луны являл собой игру света и тени, сверкал сотней огоньков, которые вспыхивали вокруг беспорядочно наваленных старых досок для костра. Наэм поставила зажженные свечки в банки из-под джема и расставила их вдоль пристани — на камнях, в траве и на углах столов, выставленных по такому случаю на улицу. Их вынесли из столовой для прислуги, украсили цветами, накрыли красными бумажными скатертями. Центральное место на столе заняли два торта, испеченные по случаю дня рождения.

Решив не вызывать Дэйвида, Нелл пригласила Алесдера Макиннеса, которого не видела с той ужасной ночи, когда дрейфовала лодка. Алесдер прошел прямо к ней, стоящей у костра; следом за ним шел Тэлли с маленькой группой гостей, которые уже переоделись после обеда в другую одежду, более подходящую для пикника в день летнего солнцестояния «под сиянием лунным». Даже Алесдер отказался от своего твидового костюма в пользу клетчатой рубашки с открытым воротом и синих хлопчатобумажных брюк.

— Быстрей, давайте зажигать костер! — сказала Нелл под хлопки пробок от шампанского. — Вижу, мы вызвали друзей того комарья, которое двинулось вслед за путешественниками, но некоторых друзей нужно всегда держать на приличном расстоянии, вот дым и должен их сдержать.

Нелл хлопнула себя по голому предплечью, поняв, что из-за комарья нужно начинать вечеринку немедленно. Когда она покупала в Оубене в «бутике» новые джинсы, ей также бросился в глаза жилет из синей джинсовки, который она сейчас на себя и надела на голое тело. Нелл нравился этот жилет: он довольно высоко застегивался, но сильно вырезанные проймы и глубокий вырез буквой «U» смело оголяли тело, да еще бросался в глаза разрез.

Она решила, что, кроме того, что этот день — день ее рождения, вечер должен стать праздником «новой Нелл».

Перемены во внешности Нелл присутствующие мужчины отметили. Тэлли, наблюдавший за Нелл — вместо Флоры (за ней он мог следить только украдкой), — заметил, как хорошо на ней сидит джинсовый костюм, и вдруг вспомнил ее слова, сказанные ему год назад: «Ты как раз такой, какой я хочу быть: стройный, умный, привлекательный по-мужски…»

«Боже мой, Нелл удалось всего этого добиться, — с удивлением подумал Тэлли. — Она превратила себя в ту, кем хотела стать, а я даже и не заметил, как это произошло. Умная Нелл вдруг сделалась изящной, и на самом деле очень привлекательной женщиной».

Как ее брат, он мог бы заметить, что поразительная былая живость Нелл как-то немного потускнела, но он был слишком увлечен романом с Флорой, чтобы заметить такие перемены в сестре.

Алесдер отнесся к новой Нелл со смешанными чувствами. Он не мог не отметить, что эта соблазнительница в джинсовом облачении была просто умопомрачительна, и его блуждающий взор часто останавливался на разрезе — с танталовыми муками, но при всем смущении от этого жилета, он отметил эмоциональную неустойчивость, которой у Нелл прежде не было. Алесдер заметил, что волосы у нее не блестят, а макияж густой, и с некоторым сочувствием подумал о том, какой ценой достигнута эта ее новая фигура. Тем не менее, когда все подняли бокалы, Алесдер сказал многозначительно:

— Давайте выпьем за новую Нелл.

От изумления она широко раскрыла глаза: от него меньше, чем от кого бы то ни было, она ожидала оценок своей постройневшей фигуры.

— Новую? — повторила она за ним, как эхо. — Едва ли меня можно назвать «новой», раз я достигла почтенной тридцатки!

— Я говорю иносказательно, — объяснил Алесдер. — И имею в виду иную фигуру. Видимо, вы теперь увлекаетесь тем, что, как я заметил, не занимало вас раньше.

Нелл еще более удивилась.

— Вот как — заметил? Это говорит юрист! Я и не знала, что вы такое замечаете, Алесдер. А ведь вы уважаемый член-корреспондент Сигнета.

— Члены-корреспонденты Сигнета могут быть чертовски сладострастны, должен вам заметить, — отрезал Макиннес. — В запыленных сводах законов есть нечто, что, видимо, порождает примитивную стихию.

— Даже так? — засмеялась Нелл и стала медленно отворачиваться от него, краем глаза продолжая наблюдать за ним. — В таком случае, меня необходимо проконсультировать о надлежащем взгляде на свидетельские показания.

Алесдер молча разглядывал ее, как бы размышляя над своим ответом, а потом сказал:

— Главное — это все-таки вещественное доказательство. А могу я уже пожелать вам «счастливого дня рождения»?

— Еще нет, м-лорд. Тэлли родился сразу после полуночи, а я через час после него. А-ах! — Кто-то швырнул в кучу для костра зажженную свечку, и разлитый парафин вспыхнул, взметнувшись высоко в небо и рассыпавшись искрами.

— Кому это понадобился фейерверк? — весело воскликнула она, следя за траекториями разметавшихся, рассыпавшихся искр.

Из-за противоположной стороны костра, сквозь его пламя, Нелл внимательно изучала пара глубоко-сидящих галльских глаз. Клод Маршелье прибыл в Талиску в компании красивой разведенной женщины по имени Финелла Дрюммон-Эллиот, процветающего модельера из Эдинбурга. Она только что вернулась из многодневной поездки с продажей изделий по Америке, Швейцарии и Италии, которую завершила в Монте-Карло, где Клод занимался прибыльным аудиторским бизнесом. Эти двое как-то встретились на вечеринке с интернациональным составом во время одной из предыдущих торговых поездок Финеллы и сделались любовниками. Эта встреча стала чем-то вроде повторного брака и плавно перешла в короткий отпуск в Талиске, о которой Финелла услышала на дегустации виноградных вин.

«Низкое содержание жира в блюдах, роскошь, полная уединенность, — цитировала она Клоду рекламный проспект. — Как раз то, что нам нужно».

Пока что они провели два дня в отеле, с удовольствием используя все оборудование отеля, и именно для тех целей, для которых, по мысли Тэлли, оно и должно было служить.

Вечеринка по случаю дня рождения была почти единственным случаем, когда пара вынырнула из спальни, кроме выхода в спортивный зал — в сауну и для массажа у Либби. Без всякого сомнения, Финелла с Клодом были в путешествии ради двух «В», и весь этот секс очень возбудил его аппетит — но ясно, что не на еду.

— Какая ночная бабочка приковала твой блуждающий взгляд? — с любопытством спросила Финелла, заметив, но, впрочем, без возмущения, что ее любовника заинтересовала какая-то особа. Она же привлекала к себе всеобщее внимание, будучи длинноногой яркой блондинкой, чуть за тридцать, с прекрасной фигурой. Кроме того, Финелла всегда была загорелой, а в ярко-синих джинсах и белой кашемировой кофточке она выглядела сногсшибательно.

Клод кивнул в сторону Нелл.

— Это еще не настоящая бабочка, а только куколка — ты согласна? — И он томно закрыл карие глаза.

Клод был ровесником Финеллы. Он был высоким мужчиной с правильными чертами лица. Темные вьющиеся волосы закрывали воротник; на Клоде была льняная рубашка кремового цвета, с монограммой, с короткими рукавами, а китайские брюки медового цвета были с поясом из крокодиловой кожи с золотой пряжкой. Он был по-мужски притягателен и понимал это — как звезда немого французского кино.

Финелла сквозь фонтан искр разглядела предмет внимания Клода. Кудрявые каштановые волосы Нелл были растрепаны, грим неброский, вокруг глаз заботливо смазан, но она весело смеялась, глядя на Алесдера. Стояла довольно-таки вызывающе, в манере провоцирующей — одна рука на поясе джинсов, в другой — бокал, поднятый как бы для тоста. И что-то беззащитное было в мягкой линии ее рта и выставленного вперед подбородка — несмотря на ее позу «женщины, повидавшей в жизни».

— Это, видимо, та девушка, у которой день рождения? — спросила модельер, молниеносно сделав профессиональный вывод. — Хозяйка отеля, вместе с братом. Он тут красуется в окружении горничных.

— Полагаю, ты уже его заметила, cherie[25], — лениво вставил Клод. — Но он уже на крючке, тебе не кажется? А вот его сестра выглядит так, будто у нее не хватает смелости расправить крылышки.

Финелла скользнула по нему рукой, беря его под руку — жестом и чувственным, и собственническим.

— О’кей, любимый, — промурлыкала она Клоду на ухо. — Послание получила. Тебе хочется пойти и разговорить ее. Что ж, признаюсь, ее собеседник меня тоже заинтересовал. Он выглядит очень независимо, а ты меня знаешь — не могу устоять перед вызовом.

Пока горел костер, Алесдер серьезно размышлял над тем, как лучше сдвинуть свои отношения с Нелл с мертвой точки, и ему хотелось бы знать, как будут встречены его ухаживания — равнодушно или с поощрением? Последнее время он ничего не слышал о лондонском сердечном друге и надеялся, что эта интрижка забыта. Алесдер понимал и то, что его собственные душевные шрамы еще не совсем затянулись, но он стал осознавать, что это волнения настоящего нового увлечения. И он думал, что Нелл, должно быть, доступна его интересу; верил, что между ними установилось определенное понимание в ту ночь, когда потерялась шлюпка, но тогда с чрезмерной щепетильностью воздержался воспользоваться представившейся возможностью, чтобы объясниться с Нелл. И все больше пугаясь, Алесдер увидел внезапно загоревшийся огонек зачарованности в глазах Нелл, потому что понял, что огонек этот обращен не к нему, а еще к кому-то, кого она увидела за его спиной. И он оглянулся, чтобы посмотреть — кто же этому причина. Прекрасная пара — по-другому о ней и нельзя было сказать — приближалась к ним в свете пламени костра.

— Я почувствовал, что должен пожелать вам счастливейшего дня рождения, — почти пропел Клод, обращаясь к Нелл, тогда как Финелла искусно навязала Алесдеру отдельную беседу. — Я чувствую, что эта ночь имеет над вами большую власть.

Нелл оторопела, не зная, относиться ли к нему всерьез или нет. Он был несомненно красив, с глубоким, проникновенным взором, который, казалось, сжигал с затаенной страстью, а сейчас был волнующе сфокусирован только на ней; и Нелл не могла определить, кто же Клод Маршелье: псих или провидец. Он был настолько изворотлив, что, совершенно очевидно, был способен по своему желанию вызывать любое чувство, и для этого ему не требовался сверхчувствительный медиум. Тем не менее Клод Маршелье точно угадал тайную надежду и упования Нелл, что после дня летнего солнцестояния у нее начнется новая жизнь. Перед вечеринкой она уже освободилась в спальне от обеда, съеденного в этот вечер, и шампанское, выпитое на пустой желудок, сделало ее легкомысленной.

— Великую власть? — как эхо повторила Нелл слова Клода, смакуя странную, слегка напыщенную интонацию его английского произношения. — Что же в эту ночь произойдет? Что-то сверхъестественное? Вы так считаете? Может, вы видите духов, которые парят вокруг нас?

— Как вам повезло родиться в такое благодатное время! — объяснил Клод, придав своему бархатному голосу оттенок зависти с нервной дрожью. — А вот я родился среди зимней пустыни.

— Тогда, может быть, вы сеете искры новой жизни в мертвом мире? — играя глазами, предположила Нелл. — Не хотите ли прыгнуть через костер? В этом весь смысл вечеринки.

— Если меня поведете вы, я непременно последую за вами, — ответил Клод и, заверяя ее в этом, дотронулся до ее голого плеча. — Но ведь вы будете беззащитны, вы не боитесь пламени?

Его неожиданная забота бросила Нелл в жар.

— Нет, — дрожа, сказала она, почувствовав, как по телу побежали мурашки. — Прыгать раньше полуночи мы не собираемся. К этому времени огонь немного поугаснет, но какое-то чувство опасности должно быть, иначе какой смысл в этом? Никакого волнения.

Нелл услышала, как глупо она бормочет. В обществе этого умудренного опытом Маршелье она чувствовала себя глупой и нелепой. Даже когда она работала на телевидении, ей не приходилось сталкиваться с таким ярким и живым мужчиной. «Господи, — думала Нелл, — я себя веду как лунатичный подросток. Необходимо это изменить».

Что касается Клода, то он был совершенно удовлетворен всем происходящим. Он искал развлечения, и Нелл стала главным развлечением его вечеринки, то есть той особой, на ком он проверял свои подходы и методы. С истинным удовольствием он наблюдал за ее явной конфузией. Тем временем Алесдер, к своему смущению, обнаружил, что сам стал предметом чар Финеллы, расточаемых очень щедро. Он опешил и был заинтригован, но не настолько, чтобы совершенно позабыть о Нелл. Краем глаза он заметил с раздражением, что хищная загорелая рука француза оказалась на ее голом плече и что его запястье украшено большим золотым браслетом.

— Вы юрист? — донеслись до него слова Финеллы, произнесенные воркующим голосом. — Обычно я их считала недосягаемыми, а вы — совсем, совсем не такой…

Вместо того чтобы увлечься прекрасной блондинкой, Габриель обратил внимание на рыжую Наэм, привлеченный ирландской ослепительной обаятельностью девушки. Впрочем, главным образом, ему бросилось в глаза, что она курит нечто, вроде сигареты большущего размера, втягивая в легкие дым так, будто этот вдох, может, последний в ее жизни, а потом медленно, волной выпускает дым через ноздри. Наэм заставила его вспомнить старые кинофильмы, когда актрисы считались непритягательными, если не курили, — современные Джейн Рассел или Лоурен Бэколл. Ему стало любопытно узнать все точней.

— Я удивлен, что юная девушка вроде вас — курит, — сказал Габриель ей укоризненным тоном. — Разве это не вредит здоровью?

Наэм одарила его своим самым презрительным взглядом зеленых очей, но потом смягчила этот взгляд пожатием плечами, когда сообразила, что это один из гостей. Ей придется ох как несладко, если Нелл заметит, что она была груба с одним из гостей! И заметила нелогично:

— Я вовсе и не курю, — закрывшись облаком, так похожим именно на дым. — Это совсем не то.

— Забавно. Но выглядит точно, как сигарета, — сухо заметил Габриель. — Но, может, у нее другое название?

Он спокойно взял предмет, о котором шла речь, из пальцев Наэм, вложил себе в рот и глубоко затянулся. Подержав дым в легких, он молча кивнул, а потом, выдохнув, сказал:

— Да, думаю, действует. — Габриель медленно моргнул глазами, как у панды, и улыбнулся ей. — И это как раз то, что мне нужно.

Изабелла сказала — никакого алкоголя, но ведь она не говорила ничего о травке…

Пройдя несколько шагов, Клод, все еще не сводя с Нелл пытливого взора, поинтересовался:

— Скажите мне, вам нравится одеваться?

Брови у Нелл взлетели, как крылья у ангела.

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

Клод непринужденно засмеялся:

— То, что сказал.

Он целеустремленно протянул руку к сильно вырезанным проймам на жилете, засунул за них пальцы, прямо у самой груди, и потер ткань большим пальцем.

— Сегодня вечером вы надели эту джинсовку. Вам она нравится?

— Да, нравится, — еле слышно ответила Нелл, пытаясь не обращать внимание на прикосновения его пальцев. Должно быть, Клод удостоверился, что ее сосок отвердел, налился и уперся в покрывающую его ткань.

— Но она твердая и жесткая. Она вам царапает кожу, ведь так? Почему вы не надели ничего помягче, понежнее?

Нелл подняла руку с сильным желанием самоутверждения и медленно убрала его руку с одежды, выдержав пристальный взгляд гостя.

Руки их не разъединились, локти не разогнулись, когда она равнодушно сказала:

— Некоторые находят джинсовый материал довольно сексуальным.

Клод печально улыбнулся, убрал свою руку и поднял ее, признавая Нелл соучастницей действа между ними, которое сам же инспирировал.

— Правда, — согласился он. — Это сексуально. Но вам нужно, носить шелка, лен и кашемир. Они могут заставить вас, кроме того, и чувствовать себя по-женски привлекательной.

— А полиэфирное волокно и вискоза тоже так действуют? — спросила она, желая перевести беседу на более близкую ей, юмористическую основу. — Иначе можно ведь вылететь в трубу.

— Я понял, что нам нужно сделать, — заявил он, внезапно оживившись; юмор был на него потрачен зря. — Мы должны захватить вас в Эдинбург и походить по магазинам. — Клод повернулся, чтобы вовлечь в разговор Финеллу, бесцеремонно прервав ее беседу с Алесдером: — Как ты считаешь, cherie? Ведь твои модели будут Нелл очень к лицу?

Проглотив готовый сорваться с языка протест против бесцеремонности и бестактности этого галла, Алесдер, только раз взглянув на лицо Нелл, сразу же понял (с крайним сожалением), что упустил нужный момент. Он сразу же почувствовал, что любая попытка с его стороны сейчас будет выглядеть (в сравнении с этим самодовольным, но магнетическим чужестранцем) скучной и встречена будет равнодушно. В душе Алесдер проклял роковое стечение обстоятельств, но это глубокое огорчение выразилось на его лице капризной миной. Нелл заметила, как Алесдер сдвинул брови и сжал губы. Да пропади он пропадом, и это его явное неодобрение! Да кто он такой, по его мнению, чтобы ее осуждать?!

— А какие у вас модели? — спросила она у Финеллы, хотя по сплетням среди прислуги ей уже это было известно.

Финелла дружески улыбнулась Нелл:

— Трикотаж, — сказала она ей. — В основном — кашемир. В Эдинбурге у меня помещение для показа. Конечно, вы должны обязательно приехать! Я считаю, что ваша гостиница — это идеальное место для демонстрации моих моделей. А вы для них будете хорошим послом.

— А это означает, что на них вы сделаете хороший оборотец! — вставил Клод злокозненно, обняв Финеллу за плечи. — Ну, как ей отказаться, Элла?

— Перестань! — отпарировала Финелла и задиристо наказала его, ущипнув за щеку. — В таких делах, как это, у меня собственные деловые договоры, если ты не против, занудный счетовод. Но серьезно. — Она повернулась к Нелл, — когда мы поедем отсюда в четверг, вы можете поехать с нами. Сделайте себе подарок на день рождения — денек или два походите по магазинам в Эдинбурге. А мы вам поможем. Это будет забавно. — И Финелла подмигнула Клоду. И это был такой знак, который говорил: «Ты мне должен».

Нелл мысленно представила свою кредитную карточку, лежащую в кожаном бумажнике, до которой она месяцами не дотрагивалась.

— Да, это возможно, — задумчиво согласилась она. Почему бы ей не поехать и не купить что-нибудь новенькое на свою новую фигуру? — Мне просто нужно это сделать.

Нелл слышала, как фыркнул Алесдер, но ее решимость от этого только возросла.

Между тем Мак находился на пике оживленной деятельности: он бродил еще с одной гигантской сигаретой, похожей на ту, что курила Наэм, все время посмеиваясь и хихикая. Либби, Роб и Тони затягивались тоже — глубоко, по очереди, и вокруг них в вечернем воздухе распространялся сладковатый запах травки. Флора стояла рядом с этими людьми с очень обеспокоенным видом. Подошел Тэлли и встал с ней рядом, с беспечным видом спросив:

— Что дают?

Флора поежилась и тряхнула головой.

— Кажется, они все немного обалдели.

Он засмеялся:

— Хорошо сказано — обалдели. Да, держу пари, что это точно про них.

Подойдя к Маку, Тэлли решительно забрал из руки приятеля сигарету. Ни слова не говоря, он глубоко затянулся, задержав дым в легких на какое-то время. Медленно выдыхая, он усмехнулся и протянул коноплю Флоре.

— Отличный продукт, — сказал он, кивнув Флоре, чтобы она попробовала тоже. — Где достал?

— Да везде, — уклончиво ответил Мак. — Найти — никакого труда не стоит.

Флора сделала слабую затяжку и любезно передала марихуану Наэм, которая теперь уже присоединилась к группе и чувствовала себя обязанной передать сигарету Габриэлю. Она затянулась хорошенько.

— Это отличное дерьмо, — сказал она, с этими словами выпуская ароматный дым изо рта. — Лучше, чем можно достать в «Тайм Кэпсул». Пойдем посмотрим на луну, Тони. Говорят, что луна заставляет рассказывать обо всем, что от тебя захочет кто-нибудь узнать.

У Тони был умиротворенный вид, хотя глаза при этом остекленели. Этот обходительный бармен, полушотландец-полуитальянец с хорошо подвешенным языком, как только появилась Наэм, не отходил от нее, но только сейчас впервые был удостоен ее вниманием. В этот момент, когда благосклонность Либби явно была направлена в сторону Роба, сексуально озабоченный Тони беспокойно искал утешения. Наэм была заменой более чем достаточной.

Тэлли с любопытством проводил глазами эту накурившуюся пару. Он считал, что у Тони очень мало шансов подцепить на крючок эту рыбу. Он видел, что его младшая сестра разыгрывает в некотором роде сражение, проверяя свою могучую власть над мужчинами, но не обнадеживая их. Тэлли улыбнулся, когда они пошли прочь, и снова затянулся сигаретой, взятой у Мака. Его ощущения стали приятно путаться.

— Давайте порадуемся, пока можно, — сказал Тэлли. — Но, Бога ради, среди гостей держитесь тихо. Мы не хотим, чтобы в этом дерьмовом доме кто-нибудь догадался.

Его ум оставался достаточно острым, чтобы догадаться, откуда здесь травка, и разобраться завтра. А сейчас он не хотел портить вечеринку.

— Это хорошо смешать с шампанским. Пойдем, Флора, твой бокал пустой!

Он по-братски взял Флору за плечико и повел к столу, на котором еще в нескольких ведерках со льдом оставались бутылки.

Когда Тэлли покинул кружок, Габриель подошел к Маку и затеял с ним тихую беседу шепотом, в которой каждый повторял свои слова многократно, потому что ни один не понимал английскую речь другого. Однако к тому времени, как Изабелла, закончив свою беседу с Тайной об особенностях арфы, подошла не спеша к мужу, было ясно, что сделка свершилась. У Мака был вид удовлетворенного ходом дел заговорщика, а лицо Габриеля расплылось в широкой улыбке. Изабелла в руке держала бокал.

— Что это? — негодующе спросил Габриель, спрятав за спину наполовину выкуренную сигарету, которую передала Наэм, а другой рукой указывая на бокал. — Ты же сказала — никакого шампанского!

Изабелла сунула свободную руку в кольцо, образовавшееся изогнутым локтем мужа. Выгоревшие на солнце волосы она завязала шарфом, на ней была ярко-голубая шелковая блуза, заправленная в льняные брюки кремового цвета. В ушах и на шее у Изабеллы блестело золото, а сама она находилась в приятном подпитии.

— Это тебе нужно поберечь печень, а не мне.

Габриель издал саркастический смешок, но марихуана уже размягчила его ум. Он перестал осторожничать и затянулся сигаретой, глядя прямо перед собой, когда выдыхал.

— Что же, это чудесное место для того, чтобы поберечь печень, — вздохнул он и ласково повел жену к пристани, а она ворчала по поводу его курения.

Тэлли тянул шампанское и разглядывал темные фигуры вокруг костра.

— Все разбились на пары, как лососи во время нереста, — с веселым изумлением подвел он итог наблюдению.

Флора засмеялась и сделала глоток из бокала, который он ей подал, промокнув на губе поднявшиеся пузырьки.

— Нерестящиеся лососи не плавают парами, — возразила она. — Просто эти все курят на пару.

— Ну хорошо, если хочешь поэтически, то как перчатки или черепаховые голуби. Погляди-ка. Поразительно!

Совершенно точно, у большинства теней, казалось, было по две головы, так как люди, стоя или сидя близко друг к другу, разговаривали или шептались, а пламя костра уже замирало, перемигиваясь. Через ограждения на пристани перегнулись Изабелла с Габриелем, вглядываясь в воду; были видны силуэты Тони с Наэм на фоне сверкающего пролива; они сидели у берега на бревне, видимо, поверяя друг другу захватывающую правду о себе под лунным светом; Либби с Робом покинули Мака и бродили, взявшись за руки, по мачеру; Калюм, прислонившись к камню, оживленно беседовал с Джинни, которая разрумянилась от шампанского и жара костра; Финелла с Клодом как переплели крыла, так и оставались в том же положении, обсуждая неожиданное знакомство с Нелл и Алесдером. Только эти последние держались порознь, сторонясь один другого, будто они только что разругались.

Флора многозначительно пожала Тэлли руку, улыбнулась, извиняясь, и отошла от него, чтобы отнести Маку выпивку. Вскоре и их головы тоже придвинулись ближе для беседы. Оставшись один, Тэлли пошел к Тайне, которая стояла у арфы, доставленной с помощью Крэга, и как раз собиралась снова начать играть. Тайна тоже разрумянилась и выглядела растерянной, как будто тоже хватила травки, и довольно-таки игриво улыбнулась Тэлли, когда он подошел.

— Боюсь, что не смогу хорошо сыграть, — поделилась она своим сомнением и внезапно опустилась на маленький складной стул, который специально принесла с собой. — Думаю, что я немного все-таки захмелела.

— И вы в этом не одиноки, — сказал ей Тэлли смеясь. — Тут все не в себе.

Он с удивлением отметил, что на Тайне надета кофточка с глубоким декольте и джинсы, еще уже, чем были на Нелл. Припомнив девичье бело бродери, надетое на ней в день открытия гостиницы, Тэлли подумал: «Господи, все они одинаковые! Должно быть, что-то носится в воздухе».

К тому времени как Тэлли с Нелл разрезали свои именинные торты, у всех уже сделались глаза сонные или возбужденные. Калюм непринужденно отметил, что делать из мороженого торты — не его специальность, так что эти торты приготовил Крэг (проявив при этом талант, не известный его нанимателям). Торт для Нелл был белого цвета и украшен синей скабиозой и желтым ирисом (оба цветка были, как известно, ее любимцами среди цветов на острове), а торт для Тэлли был изготовлен (по форме и по цвету) в виде бутылки шампанского, украшенной этикеткой отеля Талиски. Тэлли оживленно подмигнул, отрезая верхушку «пробки».

— Впервые меня пригласили совершить какое-то обрезание, — сострил он.

Нелл, погрузив нож в свой торт, загадала желание, однако суть его никому не выдала, а когда Алесдер поинтересовался, ответила:

— Не скажу, а то не исполнится.

— Вы на самом деле собираетесь в Эдинбург с этим французом? — въедливо спросил он.

— Да, а почему бы не поехать? — произнесла Нелл недовольно.

— Он нечто иное, как бухгалтер из-за границы. Я бы не доверял ему чрезмерно, — объяснился он неуверенным голосом, хотя шампанское придало ему смелости.

— Ох, Алесдер! — воскликнула Нелл в раздражении. — Что-нибудь произойдет с вашим «Союзом»? Может быть, он и «заграничный бухгалтер», как вы его мило обозвали, но для меня это звучит приятней, чем «старик». А это очень подходит к вам. Я же собираюсь попрыгать через костер. — И, повернувшись на каблуках, она от него отошла.

— Вот проклятие! — пробормотал огорченно Алесдер, следя взглядом (с выражением сильного разочарования) за тем, как Нелл подошла к Тэлли и потянула брата к костру. Костер уже превратился, прогорев, в кучу красных головешек, но все еще таил в себе неожиданности. С некоторым сомнением Тэлли поглядел на костер, ударил какое-то откатившееся полено, чтобы оно догорело; при этом тут же взметнулась вверх туча золы и искр.

— Фу! — Он сплюнул с неудовольствием и протер глаза. — Я весь в саже! О’кей, Нелл, о’кей! Давай покончим поскорей с этим дурным делом!

Взявшись за руки, они отступили на несколько шагов, чтобы разбежаться. Потом (под громкий аккомпанемент музыки, сыгранной Тайной на арфе, и под гулкие аплодисменты зрителей) Тэлли и Нелл набрали в грудь воздуха и побежали, хохоча, навстречу язычкам пламени и догорающим головешкам еще живого костра.

— Иероним! — в один голос завопили они, когда перескочили костер без всякого для себя вреда.

Они заплясали оба, как дервиши, разрумянившись от успеха и выброса адреналина.

— Давайте же, все прыгайте! Не страшно! — вопили они.

Пальцы Тайны все больше ее не слушались, не она продолжала перебирать струны арфы и издавать чудесные звуки. Поддавшись примеру хозяев отеля, стали прыгать и многие гости, поодиночке и парами, Какой-нибудь зритель (из темноты, окружавшей костер) мог бы подумать, что он попал на шабаш ведьм.

Даже Клод с Финеллой перепрыгнули через костер, как пара экзотических газелей; Наэм прыгала с Тони, разбросав с кучи догоравших поленьев по сторонам тлеющие уголья, и этим вызвала в толпе зрителей, окружавшей костер, кратковременное оцепенение, а потом взрыв веселья. Только Алесдер отказался наотрез, непреклонно покачав головой, невзирая на то, что к нему подошла Нелл и попыталась его уговорить сама.

— До сих пор я выдерживал все, что мне было послано судьбой, без всякой помощи раскаленных головешек, — стоял на своем Алесдер. — И выдержу все, что будет мне еще послано.

— Господи, какой вы упрямый! — раздраженно сказала Нелл ему. — Упрямый и неромантичный.

— Называйте меня как хотите, — отрезал он. Эта ночь была для него просто бедствием, несчастьем. Ему до смерти захотелось оказаться где-нибудь на горной вершине, за мили от кого бы то ни было на свете.

— Мне не нужно никакой суеверной чепухи для поддержания своих надежд. — Он просто кожей чувствовал, как этот противный француз, с этим его золотым браслетом, безвозвратно похоронил все его надежды! В сердцах он смял бумажную тарелку из-под торта и швырнул ее в огонь.

— Это не простое суеверие, это же символично, — возразила Нелл. Ведь для нее прыжок через костер имел и великий смысл, и значение. Она поклялась, что с этого момента должна будет самоутверждаться, отстаивая свои права, меньше будет стесняться и, полюбив себя, займет более основательное положение. А прошлое, ее прошлое, сгорело в костре!

«Больше не стану смущаться и теряться, — говорила она себе самой, отходя от Алесдера и направляясь к Клоду с радостной улыбкой. — Больше я уже не безвестная толстуха. Я Джейн Фонда. И Джоан Коллинз. И Ширли Конрен — в одном лице. Смотрите все — я иду!»

«Смотри, смотри, Алесдер, куда она идет!» — удрученно пробормотал сам себе упрямый юрист, занимаясь самобичеванием.

* * *

Когда, шатаясь из стороны в сторону, Флора с Маком добрались до дома, от подъездной дорожки ей пришлось его почти нести в дом. Его ноги совершенно не слушались тела, будто хотели спастись от сильнейшего опьянения, которое несколько часов назад было его целью, и притом единственной. Со вздохом раздражения Флора дергала мужа за брюки, чтобы вернуть его в чувство, и нащупала в кармане что-то объемистое. Мак сделал бесполезную попытку ее остановить, но она живо нырнула в карман и достала толстую пачку банкнот, вскрикнув от удивления. Хотя перед рассветом небо уже просветлело, Флора еще не могла разглядеть цифр, напечатанных на банкнотах, но, даже если это были десятки, тут было не меньше двух сотен фунтов.

— Мак, Мак! — закричала Флора, тряся его и одновременно поддерживая в вертикальном положении. — Эти деньги… откуда они у тебя, Мак?

Но Мак слишком перебрал, чтобы отвечать на вопросы. Он улыбался и кивал, будто жена рассказывала ему самый удачный анекдот из всех, что ему довелось услышать, а потом поднял руку, чтобы горячо обнять ее за шею.

«Так, хорошо, — подумала она, аккуратно засовывая пачку в карман своего жакета. — Во всяком случае, эта трава, что он накурился, делает его довольно добродушным, а не раздражительным! Ласковый пьяница все-таки лучше, чем воинственный. Но деньги — это беда!»

Флора не могла догадаться, откуда у Мака наркотик, но если он его еще и продает, это намного хуже, хуже не бывает. Даже ей было известно, что продажа наркотиков — это тюрьма.

И она решила не дать ему уснуть. Мак обязательно сделается податливей, беззащитней, если она не позволит ему спать, а замучает его черным кофе и вопросами. Интуиция подсказала Флоре, что рано или поздно Мак выложит ей правду, чтобы только немного вздремнуть.

Как и следовало ожидать, открывшаяся истина была немного странной и даже похожей на вымысел.

Когда на следующий день Флора передала Тэлли историю, рассказанную ей Маком, он захохотал и воскликнул:

— Ну просто совершенно как в «Виски — хоть залейся».

— Какое еще «Виски — хоть залейся»? — переспросила, недоумевая, Флора, не знакомая с юмористическим романом Комптона Маккензи о жизни на Гебридских островах.

Тэлли совсем развеселился, так, что схватился за раскалывающуюся от боли голову.

— А правда, зачем тебе об этом читать, если ты, может, в этих условиях живешь? — пожав плечами, заявил он. — В этой книжке описывается, как корабль с грузом виски разбился около шотландского острова, и рассказана история, на какие уловки пускались островитяне, чтобы спасти груз и спрятать его и от таможенников, и от акцизного обложения. Очень забавная история… И много травки подобрал Мак?

— Травка — ты так наркотик называешь? А он просто сказал — это был тюк, похожий на тюк шерсти. Он нашел его на берегу.

— На Талиске? — обеспокоенно уточнил Тэлли.

— Нет, на Малле. Тюк валялся там на берегу моря, где он встал на якорь, чтобы распутать сети. Он его заметил с бота и сошел на берег, чтобы взглянуть.

Тэлли кивнул:

— Да, я читал, что такое случается. Иногда торговцы сбрасывают товар в море, когда думают, что их возьмут на абордаж. Или его просто волна сносит, когда груз перегружают в открытом океане, а он не помещается в лодке. Об этом были в прессе статьи.

— Мак должен был сообщить в полицию, — сказала Флора, — но не смог удержаться его попридержать. Просто подумал, что капельку на этом заработает, вначале от путешественников, а сейчас на вашей прислуге и на богатых гостях тоже. И что ты собираешься сделать?

Ее лицо даже сморщилось от переживаний, так что Тэлли отважился на быстрый успокаивающий поцелуй. Они находились в конторе, и их могли увидеть, но он не мог вынести выражения озабоченности и волнения на лице Флоры.

— Ничего такого, о чем тебе стоило бы беспокоиться. Я сам с Маком разберусь. Он где?

— Дома, в постели. Он не в форме! — Она криво улыбнулась. — Шампанское и — как ее — травка? Не очень-то они подходят друг другу.

Тэлли потер виски, в которых пульсировала боль.

— Ты права — не подходят. Я возьмусь за Мака во время ленча, когда он придет опохмелиться.

— Надеюсь, сегодня Калюм не ждал никакой рыбы?

— Он включил в меню на вечер вчерашний улов моллюсков и креветок. Они во льду не испортятся. — Тэлли порывисто дотронулся до ее руки: — Не волнуйся, моя дорогая.

Позднее, в «Оссиане», бледный, но хорохорящийся Мак был в состоянии почти полного compos mentis[26]. Когда Тэлли подступил к нему с увещеваниями по поводу его доходов от неожиданного морского наследства, тот загремел.

— Это была просто малость от кораблекрушения, никакого не было вреда, что я немного на этом заработал.

— Так вред будет, раз уж ты мой отель подставил, — настаивал на своем Тэлли приглушенным голосом. (В это время в баре было несколько человек, и ему не хотелось, чтобы из их беседы кто-нибудь что-то услышал.) — Сколько у тебя еще этого добра осталось?

Мак поежился:

— Почти все. Не так уж много я сбыл. Он спрятан в пещере около порта Рэмсей.

— На Лисморе? — удивился Тэлли. А почему ты там его держишь?

— Знаю одно местечко, где его спрятать. Там, где я его держу, никогда не найти.

— Но если это найдет полиция, тебя посадят. До сих пор тебе просто дьявольски повезло, что там спокойно, вот ты и соблазнился. Тебе нужно, Мак, от него избавиться.

— И что я должен с ним сделать? — хриплым голосом сердито допытывался приятель. — Не могу же я его просто выбросить в море, чтобы кто-нибудь его снова нашел!

— Да Бога ради, можешь привязать к нему что-нибудь тяжелое, — подсказал, волнуясь, Тэлли. — Как только он потонет, сразу сопреет, хотя и там может взволновать рыбу.

Несколько минут Мак обдумывал эту мысль, а потом сказал, все еще пребывая в некотором сомнении и нерешительности:

— Ладно, о’кей.

— Я тебе помогу, — поспешно заверил его Тэлли, желая убедиться в том, что рыбак сдержит свое слово. — И, между прочим, больше не продавай никому. Уже столько народу об этом знает! Знаешь, а почему бы нам не сходить завтра? Вывезем и покончим с этим. Скажи своей команде, матросу, чтобы еще один день отдохнул. Он подумает, что ты все еще болеешь.

— Ну ладно, о’кей, — неохотно согласился Мак. Он отпил из кружки и подмигнул Тэлли бесстыжими глазами с красными белками. — Хотя товар чертовски хорош, верно? Может, оставим немного для себя?

— Господи, Мак, ты неисправим! — нахмурившись, воскликнул Тэлли.

Габриель Гарви-Бьеасс тоже был полностью согласен с Маком: это чертовски хороший товар! Вместе с Изабеллой они наняли ялик поплавать по заливу — спокойному и обласканному солнцем, под небесами, такими же ясными, как день и вечер накануне. Они медленно двигались по бухточке, совершенно пустынной, на восточной стороне острова, следя за кружащимися пролетающими над ними морскими птицами.

На пристани ночью Габриель сказал Изабелле, что купил у Мака травку.

— Для нашего пребывания здесь вполне достаточно, — заверил он ее. — Не беспокойся — я не собираюсь бегать в винный погребок ради сигареты с коноплей, когда мы вернемся домой. Но раз я не могу выпить, то это поддержит меня сейчас. Это то, что мне необходимо.

Габриель спрятал маленький пластиковый мешочек, заполненный сухими коричневыми листьями, в сумку с туалетными принадлежностями.

— И ты тоже должна попробовать, Изабелла.

Что она и сделала. Плавая на ялике, лежа в полудреме на подушках между банками, они поочередно курили сигарету с марихуаной; солнце слепило глаза через закрытые веки. И вот они стали ласкать друг друга, как когда-то подростками делали это на пляже в гавани Кадиса. Напряженная работа и трое маленьких детей требовали их постоянного внимания и не позволяли им насладиться любовью. Кроме того, Габриель сильно пил и частенько к ночи он скорей просто отключался, а не засыпал. И уже стало редкостью, чтобы он лег пораньше с Изабеллой или чтобы был настолько трезв, чтобы обменяться с ней чем-то большим, кроме поцелуя на сон грядущий.

— А мы никогда не занимались любовью в лодке, верно? — спросил Габриель, ощущая, как с каждой минутой нарастает сладкое желание. Он быстро расстегнул Изабелле лифчик под просторной кофтой в виде буквы «Т», простым движением, которое навсегда запомнилось со времен подросткового тисканья с подружками.

— Что ты имеешь в виду? Не можешь вспомнить? — с низким, воркующим смехом удивилась Изабелла. Открыв глаза, она обнаружила, что над ней маячит его лицо, полное страсти. — Тебе хочется? Здесь и сейчас? — Она подвигалась, как бы проверяя прочность их положения, а потом улыбнулась лениво и смиренно — травка начала действовать: — Что же, а почему бы и нет?

Самым сложным делом было избавиться от брюк, но их любовная страсть была настолько неудержима, что они справились с этим, хихикая и посмеиваясь, как подростки, которыми они еще раз вообразили себя.

По заливу разносились тихие стоны на испанском, и несколько серебристых чаек, которые сели на воду, вдруг закричали, будто подбадривая супругов, продвигавшихся к головокружительному пику эмоций в ныряющей под этими чайками лодке.

Любой случайно увидевший двух немолодых полуголых людей, занимающихся любовью на дне ходуном ходящей лодки, был бы очень удивлен. Но кругом не было ни души, и Габриель с Изабеллой наслаждались этим сладостным одиночеством.

На следующее утро, когда Тэлли выглянул в окно, он грустно отметил полное несовпадение с прогнозом погоды: по стеклам бил дождь, трава-песколюб пригнулась к земле, а в пологе рощи из шотландских сосен ветер проделал дыры.

— Что за неудача, — вздохнул Тэлли и поплелся в ванную, — Пошли мне, Боже, удачи в дороге. Видно, это будет та еще поездка.

Он выпил две пилюли от морской болезни и сунул остаток упаковки в карман дождевика. Проделывая все это, Тэлли заметил листок бумаги на ковре на полу — это была короткая записка, которую Нелл подсунула под дверь. В ней говорилось: «Выезжаем очень рано. Еду в Эдинбург на несколько дней с Финеллой. Вернусь в воскресенье. Храни очаг в гостинице! (Следи, чтобы в гостинице горели камины)».

ГЛАВА 13

С изумлением и тревогой разглядывала Нелл свое отражение в зеркале женской парикмахерской. «Вид у меня, как у говорящего дикобраза, — подумала она. — Неожиданная встреча с оригинальной причудой».

По всей голове торчали спиральками локоны, наподобие изображения геральдического солнца на гербе. Когда они приехали в Эдинбург, Финелла подъехала прямо к салону, царству хрома и сверкающих зеркал, потребовала немедленно себя причесать и представила Нелл добродушному бородатому парикмахеру.

— Нелл, это Мардо Скотт, бородач с улицы Чертополоха. Пригляди за ней, ладно, Мардо? Ты сам видишь, у нее не прическа на голове, а просто черт-те что.

Мардо окинул взглядом каштановые обвисшие кудри Нелл и явно внутренне содрогнулся, но добродушно улыбнулся.

Нелл привыкла считать, что все парикмахеры-мужчины уже по определению гомики, но этот экземпляр среди них показался ей очень мужественным — от кудрявой рыжей бороды до мокасин двенадцатого размера. Ростом он был не меньше шести футов, с плечами нападающего регбиста. Единственным признаком мягкости у этого Мардо Скотта было прикосновение ножниц, которыми он владел с истинным мастерством. До того как подошло время для расчески и появления на голове спиралей, волосы были вымыты, высушены полотенцем и переданы двум сверкающим ножам-близнецам. Один-единственный раз парикмахер спросил о личном пожелании Нелл — это когда девушка-помощница поинтересовалась, добавить ли ей в кофе молока. Потом та же самая девушка подошла с кольцом бигуди и поролоновой губкой, и у Нелл появилось смутное ощущение, что она стала чем-то вроде «говядины по-Веллингтонски» или противня с сырными стружками, если бы вязкая жидкость, которой пропитывали губку, не напоминала более какую-то голубую жидкость из научной фантастики, чем яичный желток для смазывания блюд при стряпне.

— Придай ей стиль, Мардо, и, ради Бога, поищи какую-нибудь изюминку, — потребовала Финелла, когда поспешно уходила спасать свою машину от подозрительного внимания полицейского-регулировщика. — Волосы не имеют права быть мышиного цвета — с тех пор как изобрели перекись водорода!

— К счастью, нам больше не нужно применять перекись водорода, — заверила девушка с губкой в руке. — От этого у вас выпадут волосы.

Нелл изменилась в лице:

— И не говорите! У меня с этим хватает хлопот и без перекиси.

— Да, я это заметила, — прокомментировала девушка. — Может быть, это после какой-то болезни?

Нелл от болезни отреклась, но немного забеспокоилась, что поредение волос у нее на голове может стать предметом обсуждения. Вплоть до этого момента Нелл старалась не обращать внимания на то, что каждый раз, когда она моет свою голову, выпадает столько волос, что они забивают сток. И Нелл отказывалась соединять воедино факт выпадения волос с хроническим воспалением горла, язвами во рту или высыпаниями на коже. «Панадол», «бонджела» и увлажнитель вели изначально проигранную ими войну с последствиями ее ужасной новой привычки, тогда как сама она не сводила глаз только с усыхающего тела.

Ко времени ленча Финелла с Клодом пришли забрать Нелл из салона.

— Если вы не смените одежду, я вас больше не знаю, — горячо заявил Клод на своем неправильном английском языке. Впервые в жизни Нелл увидела мгновенно возникший интерес в глазах мужчины и от этого совершенно потеряла голову.

Как удалось капле какой-то жидкости и нескольким взмахам ножниц добиться такой реакции — вот что было нелогично, абсурдно и… удивительно.

Они позавтракали в «Кафе Ройал», замечательном барс викторианских времен, превращенном в копию французской пивной на бульваре. У Нелл застревал кусок в горле, потому что она ловила свои бесчисленные отражения в настенных зеркалах с гравировкой и чувствовала некоторую нервную дрожь.

Она понимала, что между живой, яркой Финеллой и темным, чувственным Клодом находится она, собственной персоной, но, видя умопомрачительную головку блондинки на угловатом стройном туловище, умом это охватить не могла. И ей казалось, что это кто-то другой, не она, сияет кудрями, на которых отражается свет, льющийся из окон с матовыми стеклами, и притягивает к себе взгляды из-за пальм в кадках.

— Сейчас, во второй половине дня, мы будем покупать одежду, да? — спросил Клод, глаза которого весь ленч «клеили» Нелл. Один или два раза ее собственный взгляд, встретившись с его глазами в упор, послал и принял грешные сигналы одобрения и признания, пронизавшие ее насквозь, до паха. Было похоже на то, как если бы невидимая нить тянула ее к нему — как тянут на леске рыбу, пойманную на крючок. Никогда прежде Нелл не чувствовала такое непреодолимое физическое влечение; оно заставило ее забыть здравый смысл и приличия.

— Дорогие мои, я люблю делать покупки, — заявила Финелла, но сегодня не смогу. Из Германии прилетает мой агент, и мне нужно посовещаться с ним наедине и довольно долго.

— Тогда я буду сопровождать Нелл, — совершенно невозмутимо продолжал настаивать на своем Клод. Он улыбнулся Нелл ободряюще. «Как будто это было необходимо», — подумала та, чувствуя на себе его улыбку, как ласку любовника.

— Финелла расскажет, куда нам пойти, а я посоветую, что вам нужно купить. Я люблю наблюдать, как женщины ходят по магазинам. Они так напряжены, сосредоточены, как танцовщицы перед выходом на сцену. Все в ожидании, так ведь?

— Значит, вы никогда не делали покупки со мной, — вздохнула Нелл. — Обычно я беру любое, что, как мне кажется, подходит, и ухожу. Это никогда не относилось к моим любимым занятиям.

Клод с неодобрением покачал головой.

— Мы так, с наскока, делать не будем и не упустим удовольствия. Делать это мы будем по-аудиторски. Мы подготовили уже развернутую ведомость, — кивнул он в ее сторону, имея в виду изменившийся облик Нелл. — А сейчас пройдемся по ее отдельным пунктам: белье, платья, обувь. А потом подведем общий баланс.

Нелл нервно засмеялась:

— У вас это прозвучало так, будто это день финансового отчета! И у меня в конце может возникнуть трудность с платежом.

— Вот для чего ее построили! — вопил Мак, напрягая мышцы рук, чтобы удержать в одном положении штурвал «Флоры», так как лодка вздымалась и плясала на штормовых волнах залива. Прочная рыбацкая лодка, казалось, совсем не могла противостоять яростному ветру и бушующему морю, бросающему ее из стороны в сторону; в сравнении с ними она была как слабенькая струйка, выпущенная из игрушечного водяного пистолета, Тэлли пожелал бы сейчас стоять где угодно, только не на вздымающейся и трещащей палубе рубки. Видимость была не более пятидесяти ярдов, и всякий раз, когда лодка тяжело взбиралась на волну широкой стороной, вода обрушивалась на планшир. Рокот мотора, казалось, переполнил его голову мучительной болью.

— Я не знал, что залив может стать таким штормистым, — прокричал он, — нам нужно было отложить все на другой день.

Мак презрительно фыркнул:

— Если рыбаки будут выходить только в тихую погоду, не будет ни рыбы, ни креветок!

Он указал на маяк, который нес службу на линии между Лисмором и портом Эппин: сквозь серый, пропитанный влагой утренний свет дня пробивался блеск его прожектора.

— Видишь, пока мы не пройдем скалы, мы будем держаться так, чтобы его свет был по правому борту, а потом мы обогнем мыс, и станет спокойнее. От зыби нас закроет мыс порта Рэмсей.

Тэлли содрогнулся, вспомнив свой предыдущий поход в Лисмор, когда оторвало винт и лодку понесло по течению.

— Эта водная стихия приносит мне несчастье, — вздохнул он. — Клянусь — это в последний раз. Только держись, если мотор перегреется!

Мак захохотал прямо по-дьявольски.

— За тобой не придут Силки, — закричал он, — для них ты иностранец.

— Не думаю, что твои проклятые морские духи слишком разбираются, откуда происходят их жертвы, — отрезал Тэлли. — Просто надеюсь, что ты прав, вот и все. Я уже раз из этого выбрался невредимым и сейчас водяной могилы не хочу.

Когда они подошли к порту Рэмсей, то обнаружили, что удачно соединившаяся сила ветра и прилива освободила гавань от ила, и «Флора» получила необходимую ей защиту в гавани. Но даже тогда, когда они высадились, пришвартовав лодку под защитой волнолома, и почти достигли берега, северо-западный ветер чуть не свалил их с ног.

Горизонтальная стена дождя, казалось, пробивала их дождевики насквозь, когда они карабкались по берегу к «травяному дому» Мака, как зашифровал цель их поездки Тэлли.

— Как же ты один занес эту чертову траву сюда, наверх? — в изумлении спросил он, осветив фонариком изорванный тюк размером со стиральную машину. — Тебе, должно быть, помогли?

Чтобы попасть в пещеру, им нужно было вскарабкаться вверх на несколько ярдов по осыпающейся каменистой земле, тянущейся с полумилю вдоль мыса и вне пределов видимости из деревни. Внутри пещеры было сухо, темно и относительно тихо, только глухой слабый шум ветра снаружи нарушал благословенную тишину.

В полумраке Мак пожал плечами и, возражая, затряс головой:

— Нет. Как раз в этот день, когда вы приехали осматривать Талиску, я его и занес. Я оттащил его с камней на Малле с помощью лебедки для сети. И никто меня не видел. А потом я просто стал здесь на якорь позади мыса и сплавил тюк на берег. А чтобы его вытянуть наверх, использовал канаты. Не так уж было и трудно.

— И до сих пор ты сюда шастал, как к себе в кладовку, ты, хитрец, — рассуждал вслух Тэлли, ткнув в прогрызенную дыру в упаковке из мешковины и пластика, которая, однако, по виду была все-таки прогрызена зубами настоящего грызуна.

— Ну ладно, лебедку сейчас, в такую погоду, мы не можем использовать, — огорченно добавил Тэлли, подойдя к отверстию пещеры, чтобы посмотреть на сердитые волны, бьющиеся внизу об источенные камни. Они не могли рисковать «Флорой»: если ее выбросит на рассыпавшиеся скалистые зубья, она развалится.

В первый раз за все время Мак огорчился и расстроенно покачал головой.

— Да, не можем, — согласился он. — Может, сможем стащить его вниз к гавани волоком?

Тэлли энергично замотал головой:

— Нет-нет, нельзя рисковать. Я никого не видел, когда мы шли, но мне показалось, что несколько занавесок шевелилось вон в том коттедже. Они увидят, как мы тащим тюк, даже если нам удастся спустить его вниз без всяких стапельных катков. К тому же тюк может лопнуть и раскрыться. Вот уж чего бы нам не хватало для полного счастья — это груза из мокрой травы, который туда-сюда ходит с приливной волной!

— Ох, не знаю. Смахивает на то, что колдует водяной, — задумчиво сказал Мак. — Может быть, нужно просто скатить его через камни, и пусть он там валяется?

— А мне говорили, что в этих местах овцы едят морские водоросли, — кстати вспомнил Тэлли. — А если, нажевавшись травки, фермерские овцы заберутся так высоко, где гнезда у коршунов, и свалятся со скал? Нет, Мак, похоронить в море — единственный подходящий выход для этого товара. Подождем только, чтобы ветер немного стих.

В Талиске только Энн было известно, где находится Тэлли, потому что он оставил ей сообщение в компьютере. Для остальной прислуги утро прошло в обычных делах — доставке завтрака, уборке комнат и столов от грязной посуды. Из гостей остались только супруги Гарви-Бьеасс, но как только они увидели, какая погода за окном, то попросили подать им в комнату ленч. Эпизод во вздымающейся лодке положил начало тому, что остановить было не в их власти, а дождь просто вынудил их остаться под крышей.

Итак, поскольку в столовой ленчем обслуживать было некого, еда для прислуги была делом легким: ленч состоял из обычного супа с хлебом. Сегодня суп был из хорошей сочной капусты на бульоне из ячменя, который приготовил Крэг и который с удовольствием уплетали почти все вследствие изменения погоды. Казалось необычным, что внезапное похолодание и дождь неожиданно нагрянули после бархатного тепла в день летнего солнцестояния…

Калюм не ел ленч; он был слишком поглощен приготовлением сложного фрикасе из моллюсков для обеда, почти не ела и Наэм, что было на нее не похоже; она ела только хлеб с сыром, заявив, что ячменный отвар для нее — это страшная отрава.

Будь здесь Нелл, она бы могла заметить плутовской блеск в глазах сестры, а больше это замечать было некому.

Джинни и Либби были первыми, у кого появилась странная потеря координации и явная склонность к проказам и веселью. Они пошли в столовую сменить салфетки на столах, и Либби начала складывать накрахмаленные салфетки так, чтобы они были похожи на конусные накладки.

— Гляди — Мадонна! — истерически взвизгнула она, приложив конусы к груди, и начала дико кружиться в танце по всей столовой.

— Нет, это Питер-Кролик! — завопила Джинни, водрузив салфетку, сложенную конусом, на голову, и так неуклюже заскакала между столиками, что задела локтем горку фруктов, которые посылались на пол.

— Кармен Миранда! — кричала Либби, наступая на упавшие груши и сливы и пачкая ковер. Она безудержно смеялась, пытаясь удержать в равновесии на голове ананас.

— Что здесь происходит, черт побери? — вскричал Калюм, прибежавший в испуге из кухни, услышав шум, но сохраняя среди общего веселья трезвый ум. — Вы, обе, сейчас же все соберите!

Но юные австралийки не могли остановиться. Даже обычно спокойная Джинни была охвачена безудержным весельем — она уставилась на Калюма, зажав руками рот и плача от смеха.

— Да что такое с вами? — допытывался Калюм с презрением.

Они с Джинни постепенно протаптывали дорожку друг к другу (к более чем дружеским отношениям в последнее время), проверяя и преодолевая стыдливость и смущение, ждали тот день, когда смогут довериться друг другу настолько, чтобы вместе предаться греху. Сейчас же — никакой меланхолии (куда все подевалось!) — здесь было дикое создание, которое смеялось и скакало, как кролик, и очень мало напоминало тихую, милую девушку, которую, как Калюм думал, узнал. Он рассердился, расстроился, что она смогла его так обмануть, и был ошарашен ее легкомыслием.

— Вы джина хватили или что? — гневно вскричал он. — Вам обеим моча в голову ударила!

— Нет, не моча, они в кайфе, — произнес голос сзади него. Казалось, в нем слышалось подавленное радостное изумление. Это была Наэм, которая пришла в столовую и сразу поняла, что здесь происходит.

— Какая разница? — фыркнул Калюм. — Обе они сумасшедшие!

Сейчас уже Либби с Джинни пели дуэтом во весь голос песенку, которую помнили с детства:

Видишь, мост над заливом Сиднея

Поднялся высоко.

Арка пересекает небо,

Как огромная радуга!

Они взялись за руки и погрузились в воспоминания, вызванные наркотиком, — воспоминания о сверкающей воде, разбивающейся в алмазные брызги о борта бесчисленных рыбацких ботов и лодок.

— А что мы пели, когда попали в самый шторм на подходе к Сиднею? — Джинни тихонько, мечтательно запела: — Кажется, вот так: да-а-да, де-е, да, да-а, де, да, да, да, де, да, да, да…

— Да, да, да, де, да, — вдруг громко запела Либби, подхватив мелодию.

— «Радость Иисуса в молитве людей» — вот что это было! Помню, мы это пели на корабле, переплывавшем через австралийскую бухту, и наш Бах был лучше, чем их «Бухта»!

От этой шутки они стали еще громче смеяться.

— Это не совсем по их вине, — очень весело сказала Наэм. — Потом у них все пройдет. Это из-за травки, которую я подложила в суп.

И тут они услышали сильный грохот в кухне: Калюм, пробежавший через служебные двери, обнаружил, что высокий тощий Крэг, бессмысленно хихикая, нелепо шлепает огромными ногами в спортивных туфлях по морю свернувшихся сливок, которые он пытался налить в мешок для приготовления сыра.

Осколки разбитого керамического горшка — наподобие каких-то страшных островков — торчали, возвышаясь, среди этого океана белого цвета.

— Господи, только не говорите мне, что все остальные в таком же виде! — закричал Калюм на Наэм, которая невозмутимо кивнула ему.

— Да, они все такие же, — шаловливо пролепетала она, кивая. — Все, кроме вас и меня.

— Господи Иисусе, чокнутая! — Калюм in extremis[27] прибегал к забавно укороченным ругательствам.

— Вы на самом деле подложили нам свинью, маленькая вы чертовка! Сегодня вечером в гостинице будет десять человек. Надеюсь на Бога, что скоро вернется Тэлли, а вам самой придется быть барменшей, официанткой и горничной — уж не говоря о том, что нужно все убрать и вымыть!

А на Лисморе бушевала буря, но не такая, как на Талиске. Ветер вздыбил воды залива и гнал их прямо до склонов Бен-Невиса, а когда прекратился ливень и начался прилив, воды превратились в ветер, подняв волны гораздо выше, чем были до этого. И Мак с Тэлли решили, что они не смогут уничтожить тюк, но Тэлли не желал возвращаться на Талиску в такую погоду, чтобы плыть сюда снова на следующий день.

— Теперь оставь меня здесь, — сказал он Маку. — Лучше оставить меня здесь, пока работа не будет сделана, потому что (я уже тебе сказал!) я не переплыву снова этот водный простор.

На отказ Тэлли не смогли подействовать ни запугивание, ни лесть, и поэтому, когда дождь немного ослабел, они добрались до телефонной будки на пересечении дороги за деревней и позвонили в Талиску. Развеселые заверения Энн, что «все в порядке и он может задерживаться сколько угодно», должны были встревожить Тэлли, но не встревожили. У него не было причины подозревать Энн в пренебрежении своими обязанностями: она была само благоразумие и надежность.

По правде говоря, Тэлли к тому же смущала мысль провести ночь с Маком на пустой ферме, принадлежащей отцу Флоры, на холме над портом Рэмсей. Такая перспектива его не радовала.

Его отношения с Флорой не повлияли на дружбу с Маком, но в глубине души Тэлли чувствовал себя не в своей тарелке. Он нарушил неписаный закон чести мужчин, который, запрещая инцест, включал всех женщин в честную игру, но не дозволял мужчине соблазнять жену друга. Но таково уж было его увлечение Флорой, что он нарушил этот запрет, а кроме того, это было и проверкой его искусного мастерства: не выдать своего вероломства, проведя вдвоем с мужем день и ночь.

После того как Мак позвонил Флоре и сообщил ей, что он сегодня не вернется, они под мелким проливным дождем отправились на ферму.

— Здесь где-нибудь не спрятан какой-нибудь провиант? — с надеждой в голосе поинтересовался Тэлли — он сильно проголодался, и его желудок урчал.

— Эта куча травы не даст нам умереть, — ответил ему Мак с редким для него чувством юмора.

Находясь в конторе, Энн выслушала сообщение Тэлли по телефону, и оно влетело у нее в одно ухо, из другого тут же вылетело, ибо она пребывала в приятном изумлении, желая знать — что же такое произошло, почему она так беззаботна и ни о чем не волнуется. Ничего плохого не могло произойти за этот день: всякий гость был ее личным другом, и его нужно было встретить объятием и поцелуем — все люди были такие славные и удивительные. Тэлли тоже был славным и удивительным человеком. Нет, он даже лучше. Он был самым необыкновенным человеком на свете, и она так и должна ему сказать. Энн снова сняла телефонную трубку, и спустя несколько минут вошедшая Наэм обнаружила, что та в приливе нежности счастливым голосом бормочет в трубку ласковые словечки, которые не достигли ушей того, кому предназначались.

На конюшне Роб с Миком добродушно пререкались, кто из них будет доить яйца и собирать коров. Корзина, полная бобов — все еще неочищенных, — стояла позабытая в углу рядом с мешком ярко-зеленых, только что сорванных в огороде тыкв, — овощи, которым не суждено было попасть на кухню.

Тони поставил пленку с такой музыкой, которая обращалась непосредственно к его приятно затуманенным чувствам; в комнатах для прислуги разносились громкие звуки синтезатора, от которых содрогались хрустальные сферы древних астрономов. Тони уже раньше испытал действие конопли и от него блаженствовал, уже не волнуясь о последствиях, о том, как пройдет этот кайф. Он просто лежал на кровати, а музыка и благодушие наполняли его, и наконец Тони погрузился в сон.

Как и предполагалось, никакого «наскока» или небрежности при посещении магазинов в обществе Клода у Нелл, конечно, не было. Финелла направила их в бутик на одной из узеньких улиц позади самых известных, самых посещаемых улиц в Эдинбурге.

— Никаких магазинов на Принсес-стрит, пока они желают выглядеть так же, как все другие вокруг, — твердо заявила Финелла. — И помните: никакого кашемира, или я перестану с вами разговаривать. Завтра, когда я закончу свои дела с Гельмутом, мы посетим и мой зал.

— Не знаю, есть ли еще места, где бы такое делали, — прошептала Нелл Клоду, когда они сидели, попивая кофе и наблюдая за устроенным в их честь показом моделей из серии ансамблей.

Клод недовольно поморщился:

— Эта девушка слишком высокая, слишком. То, что хорошо выглядит на ней, не обязательно будет хорошо выглядеть на вас. И у нее ноги некрасивые. Ваши намного лучше.

Нелл посмотрела на него так, будто он спятил. Никто никогда не говорил ей, что у нее красивые ноги. И это было неправдой, ибо ноги были очень толстые в бедрах и тонкие в щиколотках. Свои ноги Нелл представляла в виде треугольников, причем ступни тоже были некрасивы: большие, и от этого ноги как будто оканчивались двумя тяжелыми огромными ромбами. Однако, когда Нелл померила платье от «Томаша Стажевского», юбка которого, намного не доходила до колен, она с недоумением обнаружила, что ноги у нее выглядят неплохо. Нелл на них так загляделась, что совершенно позабыла взглянуть на ценник на платье-рубашке, прекрасно сшитом, бледно-розового цвета, с интригующей юбкой с горизонтально застроченными складками.

— Но я это не могу надеть, — нерешительно возразила Нелл.

— Но почему не можете? — недоуменно спросил Клод. — Оно на вас сидит изумительно. Вы выглядите чудесно. В нем вы можете появиться в Бэкингемском дворце.

— Находясь в Шотландии, королева своих гостей приглашает в Голируд-хаус, — чопорно поправила его Нелл. — Этого ее душа желает. Если, конечно, это не уик-энд рыбной ловли и охоты в Бэлмоурэле.

Нелл еще раз посмотрела на себя в зеркало. Боже, она хорошо выглядела!

— Я не могу взять это платье, потому что оно бледно-розового цвета. А я никогда не ношу бледных тонов. Они полнят, это всякий знает. Хотела бы я знать — есть платье такого же фасона, но черного цвета или темно-синего?

— Mon Dieu[28] — да взгляните на себя, Нелл! Разве вы полная? — возмутился Клод. — Нет. Это платье для вас.

Он повернулся к продавщице, любезной шикарной даме средних лет, одетой в черное джерси, со множеством золотых цепочек.

— Мы возьмем вот это и, возможно, еще то, миленькое кремовое, от «Арабеллы Поллен»… Так, Нелл, примерьте его.

— Только не кремового цвета, Клод. Честное слово, я вам объясняла…

— Ничего черного, — твердо возразил Клод. — И этого ужасного темно-синего. Если уж вы хотите синее, пусть это будет французский голубой цвет, немножко joie de vivre[29]. Клод наслаждался, как Свенгали, одевая шотладскую Трилби. Наивные протесты Нелл затронули струнку наставника в его натуре. Женщины в Монте-Карло уже рождались, казалось, хитрыми и мудрыми, так что представившаяся благоприятная возможность сделаться, прародителем стиля женщины очень его воодушевила.

Снимая бледно-розовое платье, Нелл бросила взгляд на ярлычок с ценой и слегка застонала.

— Ох, нет — это же почти пять сотен фунтов! Клод, я не могу его взять, честно — не могу.

Она была в такой растерянности, что вышла из примерочной в лифчике и трусах, заставив Клода — в свою очередь — застонать от расстройства.

— Взгляните на свое белье, Нелл. Вы его купили на распродаже? — С гримасой настоящего страдания он обратился к продавщице: — Будьте так любезны, мадам, найдите ей белье, которое бы соответствовало вашим таким прекрасным платьям. У вас есть дамское белье или нет?

Продавщица подтвердила, что они шьют белье, а Нелл попятилась срочно за занавеску, в большом смущении. Она еще раз посмотрела на себя в зеркало, пытаясь увидеть себя так, как увидел ее Клод. Было ли ее белье позором? Что ж, определенно оно уже не белое. Белым оно было год назад, пока она не выстирала его с новой и сильно линяющей рубашкой в виде буквы «Т». «Серый» — так будет правильно назвать ее лифчик, хотя точнее было бы определение «грязный». Более того, он был велик, на размер больше, чем нужно, так что чашечки сдвинулись и обвисли на похудевших чашах груди. А ее панталоны, как она их правильно называла, тоже были обвисшими, хлопчатобумажными; они сильнее, чем эластичные, топорщились. Нелл была, так довольна исчезновением всех своих складок и выпуклостей, которые обычно находились на пространстве между лифчиком и трусами, что не обращала внимания, в каком состоянии нижнее белье.

Сейчас она поняла, что Клод прав, и это было ужасно. Тем не менее Нелл скорее даже разозлилась на него за то, что он сказал ей. Вот почему она никогда не любила ходить по магазинам с другими людьми! Кому это нужно, чтобы всякий делал замечания по любому поводу — даже по интимному, вроде нижнего белья? Нелл все еще негодовала, когда зазвенели золотые цепи и подали ей за занавеску померить несколько полосок атласа и кружев. Она отметила, что чувствовать голой кожей шелковую гладкость атласа было восхитительно, а ее нагота сделалась более соблазнительной, чем в белье сиротки Анни, которое она с себя сняла. «Беда в том, — подумала Нелл, разглядывая жесткую поросль на икрах и голенях, — что атлас совсем не подходит к этой щетине. Нужно теперь парафином волоски удалять».

Нелл опасно приблизилась к лимиту в тысячу фунтов на своей кредитной карточке, когда покидала любимый Финеллой магазин одежды, но Клод оценил все по-философски.

— Это одежда, которая вам необходима для работы, — подчеркнул он. — Клиенты, которые так много платят, чтобы побыть в таком месте, как Талиска, ждут, что там будут люди, одетые так же, как они сами. Все это станет ключами к вашему бизнесу. При расчете суммы налога, cherie, вы можете это объявить им как обычную статью расхода.

А вот разделят ли такую точку зрения, как у Клода, те жесткие бухгалтеры (молодые, богатые, со вкусом одетые парни), которых Тэлли нанял для составления финансовых отчетов по их гостинице — это интересовало Нелл.

И она предупредила Клода:

— В следующий раз придется пригласить вас составлять наш финансовый отчет. Видимо, вы сможете убедить Налоговый департамент, что чрезмерное увлечение нарядами налогом не облагается.

— Я это все время делаю, — беспечно ответил Клод. — У всех моих клиентов много «счастливых налоговых дней».

Между тем для Наэм наступили не самые счастливые времена. К шести часам ее баловство с марихуаной стало принимать не такой уж забавный вид, когда подошло время возвращения прислуги отеля к своим обязанностям. Обычно, пока Либби, Тони и Джинни обслуживали обедающих, ей вменялось в обязанность, поднявшись на второй этаж, повесить в шкаф разбросанную одежду, проверить и положить, если нужно, мыло и соли для ванны в ванных комнатах, долить в графины солодового виски и бренди и добавить во фруктовые вазы фруктов. Потом Наэм задергивала занавеси, застилала постели и выкладывала ночное белье (если таковое было), зажигала ночники, чтобы гостей, возвратившихся поздно вечером, встречал приветливый свет у постели. Эта работа приносила ей удовольствие, потому что Наэм могла узнать больше о людях, которые временно занимали комнаты. Ей нравилось поломать голову над тем, как они лягут и что наденут в постель. Будут ли женщины в шелке или в белье из полиэфирного волокна или же всего-навсего «наденут» два пятнышка духов за ушами? Наденут ли мужчины пижамы или лягут нагими? Было интересно посмотреть, какую они выбрали зубную пасту, с какими добавками, и понюхать духи и кремы, разложенные дамами; заглянуть в шкафы и просмотреть висящую там одежду. Иногда Наэм кое-что даже мерила, просто чтобы взглянуть, на что же она похожа. Находиться в номерах на втором этаже, пока гости наслаждаются изысканными блюдами Калюма внизу, было бесконечно захватывающим занятием.

Однако в тот вечер Джинни, Тони и Либби все еще спали под действием супа с травкой, а гости уже начали спускаться в бар, чтобы выпить коктейли до обеда, и Наэм была единственной, кто их обслуживал. Она одна должна была принять у них заказы на обеденное меню, принести, а потом разлить заказанные вина, подать по пять блюд на столики, а потом привести все в порядок. И хотя у нее не было и минуты свободной, чтобы застелить гостям постели на ночь, Наэм должна была постараться и это сделать тоже. Вдобавок ко всему, еще и оставаться любезной и улыбчивой!

Калюм был безжалостен и не сочувствовал:

— Меня не волнует, держат ли вас ноги или нет и кружится ли у вас голова, как компакт-диск, — жестко сказал он, когда Наэм пожаловалась, что не может со всем справиться. — Вы заварили всю эту кашу, вам её и расхлебывать.

— Куда это Тэлли пропал, вот что интересно, — проворчала она, сжав зубы и быстро нарезая хлеб, рискуя отрезать себе палец.

— Тэлли — босс. И у него может быть свободный вечер — без вашего на то разрешения. А вас больше должно волновать, что он скажет по поводу этой идиотской выходки.

Сам Калюм яростно размешивал пюре из черники, количество которого убывало прямо на глазах. В отсутствие Крэга он был вынужден уменьшить число десертов, подаваемых в обед, а также заменить сложное «пюре из абрикосов с миндалем» на простой «компот из ананаса с имбирем». И он был недоволен тем, что должен упрощать и подлаживать свое меню.

— Сегодня вечером гостиница похожа на покинутый корабль, — заметила Изабелла Гарви-Бьеасс, когда Наэм должна была сбегать в бар и вернуться с бутылкой «Аква Либра», которую они заказали, то есть сделать то, что обычно делал Тони. После того как Изабелла на вечеринке совершила отступничество, соблазнившись шампанским, она должна была придерживаться трезвости, чтобы поддержать Габриеля в проведении кампании по спасению печени. Вновь открытое ими наслаждение телами друг друга возродило и ее интерес к тому, чтобы сохранить в муже новообретенный вкус к жизни и любовным утехам!

— Ну, он вообще-то не покинут, — холодно заметила Наэм. — Он больше похож на… заколдованный. Видите ли, они все спят.

И она поведала Изабелле с Габриелем о своей проделке с суповой кастрюлей, потому что знала, что они, единственные среди гостей, могут отнестись к этому весело. Кроме неожиданного знакомства с Габриелем на вечеринке, когда Наэм дала ему сигарету с коноплей, она во время уборки в обед на следующий день, очищая пепельницу, обнаружила окурки двух выкуренных сигарет с марихуаной, так что ей было известно, что чета Гарви-Бьеасс пошла по стопам сгинувших путешественников.

— Кажется, я дала большую дозу, — созналась Наэм, — так что это мне вышло боком!

А остальным гостям она выдала байку о том, как всю прислугу поразил «какой-то вирус».

— По-видимому, для него нет другого лекарства, кроме сна, — врала Наэм с некоторой долей правды.

— По счастью, шеф-повар и я, видимо, его не подхватили, и я надеюсь, что вы простите, если вам придется немножко дольше обычного ждать, пока я принесу следующее блюдо. Могу вас заверить, что они стоят вашего ожидания.

Наэм так ослепительно улыбалась, настолько обезоруживал ее юный энтузиазм, что гости, все новоприбывшие, кажется, без возражений приняли правила игры.

По счастью, пара за столиком номер два не узнала о судьбе заказанного ими фрикасе, потому что Наэм поскользнулась на лужице пролитых Крэгом сливок и упала в сервировочной. Она не осмелилась сказать Калюму, что высыпала моллюски на пол, так что все это подобрала, разложила заново на чистой тарелке и подала, будто ничего не произошло.

«Если глаза не видели, желудок перенесет», — подумала Наэм про себя, переврав остроту матери и пребывая в блаженном неведении о «числе микробов» в необработанных свернувшихся сливках! И, по счастью для сидевших за столиком номер два, это число на их желудки не повлияло!

Было уже девять часов, когда «тупые башки» (как их зло прозвала Наэм) начали собираться, чтобы заняться своими делами, потирая сонные глаза и удивляясь, что уже так поздно… куда же день подевался…

— В горшок, — сострила Наэм, настаивая (невзирая на ноющие стопы и уставшие ноги) на том, что во всем инциденте была и забавная сторона.

Либби и Тони на ее веселье откликнулись; Энн с чувством вины припомнила разговор по телефону с Тэлли — что он вечером не сможет вернуться, а Джинни, стыдясь, поинтересовалась у Калюма, не вела ли она себя «очень глупо».

Вздохнув с облегчением, что каким-то чудом его обед удалось спасти, Калюм стянул с головы колпак шеф-повара и устало улыбнулся. И, вдруг неожиданно развеселясь, заявил:

— Вы меня очень, очень удивили. Никогда не думал, что увижу, как вы отплясываете канкан на буфете.

— Я не плясала! — вскричала убитым голосом покрасневшая Джинни.

— О-о? Откуда вам это известно? — загадочно спросил он.

— Вам придется продолжать без меня, — сказала Финелла Клоду по телефону. — Мы с Гельмутом должны будем поработать в офисе. Сегодня вечером нам нужно закончить все дела, потому что он на рассвете улетает в Милан. Извини, Клод, и займи себя, развлекись. Представь Нелл во всем новом блеске, не возражаешь?

Когда, как раз около шести вечера, такси доставило Нелл с Клодом, нагруженных яркими пакетами, к роскошной квартире Финеллы на улице для богатых в Новом городе времен короля Георга, они просто-напросто обнаружили, что их хозяйка все еще не закончила работу. По счастью, она дала Клоду ключ, так что к восьми часам гости приняли ванну, переоделись, но в них стало нарастать нетерпение. Телефонный звонок решил хотя бы проблему ожидания.

— Вы очень расстроились? — спросила Нелл у Клода, пытаясь не обращать внимания на чувство вины из-за охватившего ее радостного волнения, которое она ощутила при перспективе пообедать наедине с таким интересным мужчиной. — В конце концов, ведь в Шотландию вы прилетели с Финеллой.

— А когда здесь очутился, то нашел вас, — промурлыкал он, галантно целуя ей руку.

В ванной комнате Финеллы Нелл обнаружила флакон «Дюны» Диора и щедро побрызгала на руки и шею, так что казалось, Клод узнал этот запах, когда передвинулся от руки к шее. Нелл увидела, что под глазами цвета расплавленного шоколада улыбаются его красивые губы — прямо рядом с ее губами. А голос был «как английский сливочный крем».

— Финелла слишком занятой человек, — промурлыкал он. — Это я понимаю. Но мы одни повеселимся — о’кей?

«Престонфилд-хаус» был построен вскоре после того, как королева Шотландии Мария Стюарт бежала на юг, а потом через границу собственного королевства, сдавшись затем на милость своей безжалостной кузины, королевы Англии Елизаветы. Сейчас это была прекрасно отреставрированная, превосходно меблированная и великолепно содержавшаяся гостиница с рестораном, расположенным в угловом крыле у парка, который окружал известную гору в центре Эдинбурга, названную «Троном Артура», на основаниях и по причинам, которые до сих пор еще оспариваются историками.

— Это что-то вроде Талиски в городе, — с удовлетворением пробормотала Нелл, как только вышла из такси. Аллея столетних дубов выстроилась вдоль подъездной дороги; лужайки и кусты разделяли деревянные столбы и заборы. Дом стоял на земле спокойно и прочно, как уже простоял более 400 лет. Он был оштукатурен белой штукатуркой и украшен мозаикой из светлого песчаника. На старую черепичную крышу садились, перелетая с места на место, белые голуби; вдоль каменных урн и статуй в садике величественно расхаживали павлины. Все это представляло картину мирной безмятежности и контрастировало с неистовой гонкой транспорта и людей на дорогах и с давлением перенаселенных бунгало, которые, наступая, теснились прямо за воротами исторического здания. Через короткое время (которое занимала прогулка от подъездного пути) гость сменял шум и бешеный ритм современной городской жизни на покой и тишину шестнадцатого столетия.

В столовой в «Престонфилде» висели занавеси из алой парчи, а стены были украшены портретами богато одетых дам и джентльменов, прежних хозяев особняка. Хотя портреты были выполнены неизвестными мастерами, они прекрасно отражали эпоху и давали почувствовать непрерывную связь времен. На каждом столике стоял красивый серебряный канделябр; яркий цвет пламени свечей отражался на полированных деревянных поверхностях и в большом зеркале в позолоченной раме, висевшем над камином. Сверкали, отражая огоньки, ряды серебряных блюд и другой многочисленной утвари. И даже вино у ног гостей охлаждалось в старинном деревянном ведре с цинковыми обручами.

То, что пища была жирной и вкуснейшей, явилось для Нелл единственной проблемой. «Престонфилд» — это не Талиска, девизом которой была кухня из легчайших блюд с низким содержанием жира. Здесь преобладали стандарты по старинке: блюда впечатляли и были хорошо сдобрены сливочным маслом и сливками. Было вкусно — пальчики оближешь, и поэтому Нелл, начав с закуски («грибы со сливками в бриоши») и выбрав в качестве основного блюда «седло ягненка по-бордосски», была вынуждена извиниться и отойти в дамский туалет. Невзирая на то, что она все еще наслаждалась таким пиршеством, сейчас Нелл нужно было освободить себя от того, что съела, — самым быстрым и неопрятным способом, какой возможен. У Клода не было причин предполагать, что ее уход из-за стола вызван чем-то иным, кроме как внезапным зовом природы, как объяснила Нелл. Ради этого даже бледно-розовое платье от «Стажевского» было не жалко.

К несчастью, за борт ушло очень много вкусного вина «Мутон Ротшильд» 74 года, которое Клод выбрал по карте вин. За этот «Мутон» Нелл чувствовала себя виноватой, потому что это вино было чрезвычайно дорогое, но никакое чувство вины не могло испортить ей удовольствие от всего остального, что в этот вечер ей предлагалось. Нежные чары, восхищенные взгляды — все это было ей намного дороже нескольких котлет и бокала-другого красного вина.

«Чем реже, тем лучше, — думала Нелл. — Кто-то может убиваться по «Мутону» так же, как по ягненку по-бордосски».

На десерт они взяли клубнику, а к ней сотерн «Шато д’Икем».

«Такое необычное сочетание только французу может прийти в голову, — размышляла Нелл. — Больше никогда не буду пренебрежительно отзываться о сладких белых винах».

Вдвоем они осилили бутылку, заведения для дам Нелл больше не посещала и покинула ресторан в приятном сонном тумане, но не похожем на тот, в котором провела вторую половину дня прислуга ее гостиницы — о чем она и не догадывалась.

«Очень устала! Извините, ложусь спать. Занимайтесь собой сами».

Эта записка Финеллы, написанная характерным размашистым почерком, была прислонена к графину с бренди в гостиной. Эта изысканная комната была куплена в городском доме георгианских времен, в котором квартира Финеллы на первом этаже занимала только какую-то часть. На стенах висели оригинальные бра — канделябры, сзади которых находились зеркала. Три высоченных окна с переплетом стекол украшали полосатые атласные занавески, а из окон через дорогу был виден большой частный парк.

— Знаете, это ведь «Остров сокровищ», — сказала Нелл, обращаясь к Клоду, который подал ей бокал, и указывая на маленький, заросший кустарником островок в середине паркового декоративного озерца, в водах которого в свете уличных фонарей отражалась чернота.

— Остров сокровищ? — переспросил Клод в растерянности.

— Так называется роман, написанный в 1883 году знаменитым шотландским писателем по имени Роберт Луи Стивенсон. Финелла рассказала мне, что он провел детство в одном из домов этого района. Этот остров он ежедневно видел из окна детской, а потом придумал о нем целую историю и населил его пиратами и разбойниками. Разве это не романтично?

Нелл вглядывалась в озеро, окруженное пустынными лужайками, силуэтами деревьев, темными дорожками; вся сцена приобрела сказочный вид из-за таинственного неяркого освещения.

Ветер и дождь терзали Талиску, когда они уезжали оттуда утром, а здесь была тишь и благодать. Так частенько бывало: погода на восточном побережье Шотландии сильно отличалась от погоды на западном.

Попивая бренди, Нелл продолжала:

— Так странно отсюда увидеть огни фонарей и здания.

— Цивилизация, — кивнул Клод, подойдя к Нелл совсем близко и больше, пожалуй, любуясь ей, чем пейзажем. — Меня это очень успокаивает. Я люблю города.

— Вы должны их любить, сели живете в Монте-Карло.

— Вам нужно приехать ко мне в гости, — тихонько говорил Клод. — Сейчас Монте-Карло романтичный. Очень красивый, в водах залива, а на воде много яхт. В какой уголок вы ни попадете, отовсюду прекрасные виды.

— Красивее, чем на Талиске?

— Они столь же красивы, но они другие. Может ли красота проявляться только в природе? Разве человек не создал прекрасные вещи? Картины, дворцы, площади?

Клод стоял так близко к Нелл, что на щеке она чувствовала его дыхание.

— Городские башни, автомагистрали, электростанции, — иронически продолжала она перечисление, с трудом соображая под давлением силы мужской привлекательности Клода. — Я допускаю, что, может быть, многое прекрасно из того, что сделал человек, но думаю, что природная красота более содержательна.

— А я думаю, что вы прекрасны. Но… — И Клод воздел руку жестом императора. — Беда в том, что о том, насколько вы прекрасны, вам мало кто говорил. Как может женщина излучать красоту, если она не слышит частых комплиментов? Вы были так красивы в тот вечер на своей вечеринке при свете костра, но сейчас вы даже лучше — с блестящими мягкими волосами и в таком элегантном платье!

Клод обнял ее и потянул за собой на диван:

— Сейчас посидите здесь спокойно, пока я буду рассказывать вам, как вы прекрасны.

Нелл издала нервный смешок. Здравый смысл ей подсказывал, что ей следует отказаться и сесть на одно из кресел, расставленных по комнате, и интеллигентно беседовать о Роберте Луи Стивенсоне. Но здравый смысл говорил очень тихим голоском в сравнении с громкими требованиями ее грешных чувств! Клод же был мужским подобием сирены, и устоять против его призыва было не в ее силах.

Вначале его подход напоминал действия героя Барбары Картланд и был такой же сладкий и отравляюще-дурманящий, как вино, выпитое ими.

Описание ее достоинств Клод начал с кончиков пальцев на ногах, освободив их от черных вечерних туфель от «Чарльза Джордана», перейдя вверх к коленям — шелковистым от светлых чулок тончайшего плетения от «Кристиана Диора»; обратив особое внимание на бедра, где он насладился изучением прекрасных застежек от пояса для чулок от «Жанет Реже», только потом перейдя выше, на спину, где без всякого затруднения расстегнул молнию на элегантном платье от «Стажевского».

— А это слишком прекрасно, чтобы разглаживать, — проворковал Клод, целуя Нелл в ямку на шее, и от этого поцелуя она пришла в восторг и потеряла самообладание. — Его лучше снять, чтобы мы смогли насладиться красотой нового атласа и кружева.

После того как платье было снято, Нелл потеряла чувство времени и пространства и погрузилась в наслаждение. Какое блаженство, когда восхищаются стройными бедрами и плоским животом (а скольких усилий ей это стоило!). Она наблюдала за ним, совершенно загипнотизированная, — как он нежно скатил вниз, к лодыжкам, чулки и, пока их скатывал, покрывал поцелуями оголявшиеся ноги. (Мысленно Нелл отдала должное бритве Финеллы, благодаря которой, хотя бы на несколько часов у нее сделалась гладкая кожа.) Боже, как он был прекрасен! С этими жесткими черными волосами и аристократическим профилем! Когда Клод снял чулки и поцеловал каждый пальчик на ногах Нелл, она дрожала от предвкушения. Она была уверена, что никогда ей не будет так хорошо, как сейчас.

За все это был ответственен «сотерн Шато д’Икем». Нелл беспрерывно думала, что то, что он делает, — безответственно, неблагородно или, с ее стороны, даже чудовищно. Ее не беспокоило (а его и подавно), что они предали гостеприимство Финеллы, обманув ее доверие в ее собственной гостиной, на ее собственном диване, даже не задернув занавесок… Эта последняя деталь придавала всему происшествию как бы некую пикантность. Нелл внезапно представила, как Длинный Джон Сильвер, спрятавшись среди веток высокого дерева в саду через дорогу, изображает Подглядывающего Тома. Как старый озорник насладился бы таким зрелищем! К тому времени, как Клод серьезнейшим образом занялся воспеванием ее груди, двигаясь медленно вниз по ее стройному белому телу, и снял полоску атласа устричного цвета, из гостиной решительно ушла Барбара Картланд.

— Знаете, я ничего не имею против, — весело сказала Финелла. — Я знаю, что это должно было произойти… Вот это, я думаю, вам пойдет.

Нелл молча взяла протянутый ей кашемировый свитер.

Она чувствовала себя не в своей тарелке с той самой минуты, как встретилась с Финеллой за завтраком. Что она могла сказать? Она вела себя как последняя тварь — если говорить правду. И даже хуже! Проститутка контролирует свои действия, делает все осознанно, и ей за это платят. А она не устояла перед соблазном Клода, как школьница, принявшая сладости от незнакомца, и нужно признать, что эти самые сладости были даже вкусней оттого, что были украдены. Во время бессонной ночи на ум Нелл (как в насмешку), пришли сданные на «отлично» экзамены по немецкой литературе. Она стада Маргаритой, а Клод — Фаустом, по Гете, и хотя его чары нельзя назвать дьявольским подарком, он, без сомнения, умел соблазнять. Как часто Нелл посмеивалась, обсуждая со своими приятелями-соучениками немецкое слово, обозначавшее «совращение» — «Ферфюрунг». В гостиной Финеллы, на диване Финеллы, произошел классический случай «совращения благодаря умению»!

Позавтракав черным кофе и апельсиновым соком, она с Финеллой отправилась на выставку моделей из кашемира. Клод пошел поискать в магазинах что-нибудь для себя, явно сохраняя невозмутимость, оказавшись в центре любовного треугольника. Безжалостно (хотя ей и не хотелось говорить с ним) он обменялся с Нелл только обычным утренним приветствием. Она не могла понять, что его сделало таким неприветливым и бесстрастным! Почему он ни словом не обмолвился о прошлой ночи? Может, не при Финелле, но… Она не такая уж дурочка, чтобы думать, что эпизод прошлой ночи он считает каким-то грехом, но как же тогда сделать решительный шаг после одной такой ночи? Какая же она невежественная! И это в тридцать лет, деловая женщина, а в амурных делах — совершенное дитя!

— Между вами уже все кончено? — спросила Нелл у Финеллы, пытаясь скрыть слабую надежду.

Финелла сверкнула ей бесстыжей улыбкой: «Боже, да ее насквозь видно, какая наивность! Такая «клюква», а она уже попалась».

— Может быть. Посмотрим. А он эффектный мужчина, верно?

Чтобы скрыть смятение, Нелл нырнула головой внутрь мягкого свитера сапфирового цвета. Она не знала, как же ей ответить на такой вопрос. Он просто удивительный! Намного, намного восхитительней, чем она вообще могла бы вообразить!

— Да, — едва выдавила Нелл, когда ее голова появилась в горловине. Достаточно ли осторожно она выразилась?

— Не удивительно вообще-то. У него богатая практика. Между прочим, вам не нужно беспокоиться о СПИДе или еще о чем, — беспечно добавила Финелла. Клод регулярно делает анализы крови. Последний анализ мне показывал, просто чтобы меня успокоить.

У Нелл защемило в животе. Никогда она о таком не думала. Какая дурочка, это было выше ее понимания — просто взяла и сделала то, против чего всегда предостерегала Тэлли. И никакое количество прогестерона не сможет уберечь ее от вируса иммунодефицита, так, как он предохраняет от нежелательной беременности.

Финелла провела рукой, поправляя плечико на голубом свитере, про себя удивившись внезапной бледности Нелл. Что ж, легкий шок пойдет ей на пользу! Она слишком наивна и простодушна, это ей нужно для ее же безопасности.

— Ну вот, — сказала она оживленно, — говорила я вам, что это вам подойдет. Померьте с ним эту юбку. Это новая модель. В Нью-Йорке она произвела фурор.

Нелл расправила ее на бедрах. Юбка была табачного цвета, и цветовое сочетание было необычно и стильно; юбка была мягко собрана в пояс — широкий и высокий, и она заправила под него свитер. В зимние вечера на Талиске это должно быть идеально для обедов. О Боже, Талиска!

— Я должна позвонить в гостиницу, — вдруг сказала Нелл. — Вы не возражаете?

— Звоните, — отозвалась Финелла, показав, где телефон. — Я поищу еще какие-нибудь необычные модели для вас.

Когда разговор закончился, Нелл уже кипела. Проклятая Наэм и проклятый Тэлли. Оба они совершенно безответственны!

— Мне нужно попасть на поезд во второй половине дня, — в яростном волнении сказала она, а потом чуть подернула плечом, остывая. — Возможно, это просто пустяк.

Финелла вопросительно посмотрела на нее:

— Неприятность?

Нелл тряхнула головой и вздохнула.

— И да, и нет, — сказала она. — Тот случай, когда играет мышка, пока кот далеко. Кажется, Тэлли отправился без уведомления в неофициальный отпуск. Мне лучше вернуться.

Остаток утра она мерила одежду и думала о Клоде. Дэйвид ушел из ее памяти, исчез, как музыкальная нота, оставив только приятное эхо. Его любовная игра на струнах ее души была всего-навсего балладой в сравнении с симфонией чувств, которую сыграл Клод на вибрирующем инструменте — ее теле.

Клода она увидела совсем мельком, когда садилась на поезд.

— Приедете в М.К., вы, моя красавица Нелл? — спросил он, улыбнувшись обольстительно, и взгляд его темно-карих глаз встретился с ее глазами.

— В М.К.? — переспросила она ослабевшим голосом.

— В Монте-Карло.

Нелл пристально смотрела на него, а сердце ее бешено колотилось. В самом деле он это имеет в виду? В самом деле?

— С большой радостью, — сказала она, придавая своему голосу небрежную легкость. — Как только решу проблему платежей по балансу.

— Хорошо. Почему бы не привезти с собой вашу проблему, а я ее решу?

«Вы сможете, — подумала Нелл, — вы на самом деле сможете ее решить!»

— Надеюсь, что ваше пребывание на Талиске доставило вам удовольствие. — С милой улыбкой Энн подала Габриелю Гарви-Бьеасс счет.

С почти хозяйским удовольствием она день за днем наблюдала за улучшением внешнего вида этого гостя. Испанское искрящееся очарование подействовало на нее при его приезде, несмотря на то что он тогда выглядел переутомленным и уставшим, но все еще с божественной искрой в очах. Сейчас Энн отметила, что вокруг глаз, напоминавших глаза панды, исчезли мешки; некогда болезненно-желтая кожа стала более здорового оливкового оттенка, а в походке появилась упругость, которой не было прежде.

— Пребывание здесь было чудесным, — заверил ее Габриель, убирая счет в бумажник и пряча его в карман. Весело играя глазами, он заговорщицки наклонился к ней и прошептал: — Я похудел на два килограмма и подлечил печень, а моя жена утратила кое-какие предубеждения.

— И несколько сантиметров, — громко добавила Изабелла, подойдя к нему сбоку.

— Но не там, где это имеет значение, — возразил Габриель, игриво хлопнув жену по попке, от чего Энн слегка покраснела.

— Я думаю, нам нужно зарезервировать номера на неделю в октябре. Тогда мы сможем приехать и отдохнуть после дегустации марочных вин. Дорогая, когда-нибудь вы бывали в Хересе во время такой дегустации? — спросил он у регистратора и, когда она призналась, что не бывала, стал приглашать ее.

— Это бывает тогда, когда мы празднуем окончание сбора винограда и урожай идет под пресс. Я уверен, что вам это будет по душе. Это просто длинная череда вечеринок. Напиваются даже мыши.

— Похоже на то, что вам необходимо будет провести здесь потом еще одну неделю, — ответила, смеясь, Энн. — На какую же дату забронировать для вас комнату?

Весь июль Нелл ждала звонка от Клода. Его молчание терзало ее, хотя она ему это прощала и его оправдывала, думая, что это временно и объяснимо, — точно так же, как обманывала себя, что справится со своей рвотой. Чем дольше затягивалось ожидание, тем больше ее рвало и тем стройнее она становилась. А чем тоньше она делалась, тем больше она покупала нарядов. Внешний вид становился ее навязчивой идеей. Нелл ездила по магазинам еженедельно — то в Глазго, то в Перт, но никогда не посещала Эдинбург, чтобы не столкнуться с Финеллой, а то и с Клодом. Нелл боялась убедиться, что он остается в рабстве у Финеллы. В транжирстве и разглядывании себя в зеркалах она находила замену тому, чего хотелось ей на самом деле. Самобичевание сменилось самоутверждением.

Интерес к нарядам полностью вытеснил интерес к еде. Нелл не голодала, конечно, и частенько ела невоздержанно, но потеряла интерес к еде и желание готовить. Просто набивала живот для того, чтобы получить удовольствие от его опустошения (освобождения) и ощутить кайф, который наступал после рвоты. Это был настоящий наркотик, на котором Нелл сейчас сидела крепко. Калюм удивился, но не высказал никакого недовольства, когда она заявила, что больше не желает помогать на кухне и что ему следует подумать о подходящей кандидатуре на это место. Ей нужно заниматься другим, объяснила ему Нелл, не раскрывая истинной причины, которая состояла в том, что стряпня больше не привлекала ее ни с какой стороны. Стремясь играть более заметную роль в управлении гостиницей, она выразила желание принять на себя повседневные обязанности по управлению и расселению постояльцев, и, немного поспорив, Тэлли с этим согласился. Он целиком и полностью погрузился в любовную связь с Флорой, и эта связь набирала вес день ото дня, как и его телеса: за шесть недель послеполуденных тет-а-тет для любовных занятий и песочного печенья Тэлли прибавил в весе один стоун и продолжал поправляться. Но он был счастлив, как никогда в жизни, и даже вынужденное пребывание Тэлли на Лисморе с Маком в течение целой ночи не разбило его любви. Тюк с травкой уничтожили до того, как о нем пронюхали в полиции, а Мак так и не узнал о близости Тэлли с Флорой.

С благоразумной благосклонностью Наэм приняла работу горничной на месяц — в качестве наказания за ее выходку с суповой кастрюлей. Тони по уши влюбился в нее, восхищенный ее необузданностью, и неутомимо следовал за ней и на теннисном корте, и в спортивном зале, и в комнатах для прислуги. И если Наэм и уступила его пылким домогательствам, то у него хватило такта своей победой не хвастать. Мик с Робом теперь прозвали ее Суповой Травкой и надоедали ей, требуя добавки, но она им отказывала под угрозой выселения из Талиски. Так или иначе, Наэм себе оставила совсем немного и вскоре обнаружила, что источник Мака потоплен.

Тогда как Нелл с каждым днем одевалась все элегантнее, Тэлли с радостью довольствовался джинсами и сапогами, с головой погрузившись в проект улучшения всяческих удобств для организации досуга на острове. Он проложил велосипедный трек на холме вокруг вершины и купил целый набор подходящих велосипедов, так что гости теперь могли их брать на прокат либо для подъема в гору, либо для длительных прогулок на материк. Он играл в теннис с Наэм, Либби и Тони, но их любительские матчи ничего не могли поделать с помехой в виде песочного печенья. Ему недоставало спортивных схваток с Дэйвидом.

Несколько недель Нелл ничего не слышала о Дэйвиде, а когда в конце июля он позвонил, она надеялась, что он не почувствовал ее разочарования из-за того, что на другом конце провода раздался голос его, а не Клода.

— Я был в Испании, — сообщил Дэйвид, — а то бы позвонил раньше.

— Прекрасно, я за тебя рада, — виновато ответила Нелл, пытаясь придать теплоту хотя бы своему тону, раз уж ее нет в чувствах. — Куда ты ездил?

— В Марбелью. У друга там вилла. — Голос Дэйвида дребезжал, фальшивил, и не только по вине связи. — В общем, по правде говоря, это вилла родителей Кэролайн.

— О-о, — протянула Нелл; это было все, что она смогла произнести.

— В последнее время мы с Кэролайн очень часто виделись.

— Не сомневаюсь, раз уж вы вместе проводили отпуск. И как она?

— Прекрасно, мы оба в порядке. Видишь ли, мы обручились, Нелл. Собираемся пожениться. Надеюсь, это не такой уж для тебя сюрприз?

— Конечно, нет. — Нелл пыталась понять, что же она чувствует. Удивление? Злобу? Облегчение?

— Я за вас рада. Когда же свадьба?

— В октябре. Ну, ты же знаешь, наши родители всегда хотели, чтобы мы поженились.

— Надеюсь, я получу приглашение.

— Если хочешь.

— Конечно, хочу. Без всякого сомнения. Не беспокойся, что я могу расстроиться. Я очень рада за вас.

А Клод по-прежнему не звонил. И не писал. Нелл понимала, что любой здравомыслящий человек постарался бы забыть то, что произошло, но она-то была не способна здраво рассуждать. Голодание сделало Нелл неразумной и раздражительной. Глупее всего было то, что сама она никак не могла связаться с Клодом. Когда составляли счет на их пребывание в Талиске, то в регистрационных записях гостиницы остался адрес Финеллы, а Нелл не могла выдать себя и позвонить Финелле, чтобы узнать у нее номер телефона Клода.

Однако Кэролайн она позвонила, желая как-то усмирить разбушевавшееся море, по которому должен был плыть корабль их дружбы.

— Кажется, я должна тебе напомнить, что ты однажды сказала мне, что между тобой и Дэйвидом одни только калории, — начала она со смехом. — Что ж, определенно они вас как-то разогрели — что я еще могу сказать. Заявляю, что я вознаграждена тем, что именно я заставила вас увидеть, в чем ваши ошибки.

— Ох, Нелл, ты была молодец. Ты все делала правильно, а я — нет. Я думала, ты меня навсегда возненавидишь. — В голосе Кэролайн прозвучало облегчение и радость от того, что она разговаривает с подругой.

— Потому что ты, наконец, поняла, что любишь Дэйвида, ты не можешь представить, что кто-то собирался от него отказаться, — заметила укоризненно Нелл. — Ты счастлива?

— Очень, — призналась Кэролайн. — Знаешь, мама тоже рада за меня, это еще приятней. Приезжай на свадьбу, ладно? Дэйви говорит, что ты хочешь быть на ней.

Дэйви! Вот как!

— Естественно, хочу, дурочка. Чтобы я да пропустила бракосочетание моей лучшей подруги! Вы оба мои друзья, и я надеюсь, что Дэйвиду сейчас не захочется меня погубить, когда все перегорело.

— Пусть только попробует! Впрочем, я с вас обоих все равно не спущу глаз.

— Ну и правильно, — засмеялась Нелл. — Смотри в оба! Нам не хотелось бы, чтобы невеста очень уж благодушествовала.

На следующее утро примерно в это же время в офис вошли Калюм и Джинни. Когда они появились рядом в дверях, Нелл удивилась, как это она не замечала раньше — до чего же они похожи: у обоих рыжие волосы, светлая кожа в веснушках и зеленовато-карие глаза, которые так часто бывают у рыжих. Только вот у Джинни от австралийского солнца веснушек было больше, чем у Калюма.

— Входите, садитесь, — приветливо сказала Нелл. — Я вас слушаю.

Первым отозвался Калюм.

— Мы насчет работы на кухне.

— Подобрали кого-нибудь? — спросила Нелл, пытаясь догадаться, зачем пришла Джинни, если Калюм хочет поговорить с ней о новом помощнике шеф-повара.

— Ну да, именно. Я хочу предложить продвинуть Крэга. У него настоящий кулинарный талант, и я думаю, что не смогу найти никого лучше него. По крайней мере в этом сезоне. У него золотые руки, и он уже разбирается в меню.

Нелл удивилась:

— Все это так, но он же очень молод. Разве ему все без присмотра можно доверить? Ведь тогда ваша репутация, Калюм, будет поставлена на карту.

— Ну, я подумал, что, когда меня не будет, вы ведь не будете против последить за ним? Это же всего раз в неделю, а завтраки он уже сам готовит.

— Да, конечно. — Нелл понимала, что его просьба разумна, но ее разозлило, что она полностью с кухней не развяжется, как надеялась.

— А кто же вам будет помогать, ведь на его место надо кого-то найти?

Калюм кивнул в сторону Джинни и, немного разрумянившись, ответил:

— Ну, вот поэтому здесь Джинни.

— Я хотела узнать, не позволите ли вы мне перейти работать на кухню? — И тут даже бесчисленные веснушки Джинни не смогли скрыть, как она запылала. — Мне ужасно хочется научиться готовить.

Нелл не могла поверить своим ушам.

— В самом деле? — Она посмотрела на девушку. Потом снова перевела взгляд на Калюма. — И вы на это согласны? Джинни ведь только школу закончила. Вам нельзя будет с ней обращаться так, как вы обращались с Крэгом. Вы уверены, что у нее есть к этому склонность?

— Она мне готовит там, наверху, в коттедже, и мне очень нравится, — ответил Калюм уклончиво.

— Понимаю, домашний пирог, да? Очень мило. Я правильно вас поняла?

Наступила тишина, Калюм с Джинни переглянулись и смущенно улыбнулись.

Первой заговорила Джинни:

— Мне хотелось бы переехать в коттедж, если вы с Тэлли не возражаете. Мы с Калюмом хотели бы там жить вместе.

«Сначала Дэйвид с Кэролайн, теперь Джинни с Калюмом», — подумала Нелл.

Она почувствовала, как вдруг постарела, внезапно узнав об этом неожиданно вспыхнувшем романе. Она решила, что это на самом деле любовь, раз они выглядят такими растерянными и в то же время счастливыми.

— Вместе жить и работать — что ж, а почему и нет? Думаю, это можно устроить. Приятно даже, что нашелся кто-то, кто смотрит на это довольно-таки серьезно.

У Калюма, судя по его виду, отлегло от сердца, и он нервно кашлянул, а Джинни счастливо заулыбалась.

— Вы действительно не возражаете? — с откровенной прямотой спросила она. — Нам не хотелось бы оскорбить чьи-либо чувства.

— Господи, почему же это может кого-то оскорбить? Надеюсь, что в этом маленьком двухкомнатном домике вы будете счастливы. Дайте мне знать, не нужна ли вам мебель или еще что.

Нелл улыбнулась, подбадривая:

— А вы понимаете, Джинни, как сильно вы рискуете — кладете яйца в одну корзинку? Калюм может быть чародеем с колючками, но, знаете, может быть и ужасным занудой около сотейников. Поинтересуйтесь-ка у Крэга.

— Уже поинтересовалась, — заверила ее Джинни. — Кажется, он думает, что лучше всего Калюм обращается с нарезанным хлебом.

— Ему бы надо прежде подумать, чем такое говорить, — отрезал Калюм. — В моей кухне нет никаких хлебных ломтей!

Глава 14

В августе Сайнед Маклин зарезервировала себе комнату в Талиске на неделю.

— Чтобы привести себя в порядок, дорогая Нелл, хоть немного. Наэм говорит, что за это время ты стала стройная, как тростинка. Видно, Талиска может сделать чудо.

Ближе к своему приезду она снова позвонила, чтобы спросить, не может ли с ней приехать Найниэн.

— Конечно, в гостинице он жить не будет. Вся эта роскошь ему ни к чему. Можно положить его там, где живет прислуга, и привлекать к работе на кухне — чистить картошку или делать что-то другое? Он уже отдохнул в молодежном лагере, так что смог бы пробыть у вас до начала занятий в школе, если ты найдешь для него какую-нибудь работу. Платить ему ничего не надо, он просто мечтает побыть вдали от цивилизации.

— Конечно, пусть приезжает. — На телефонный звонок отвечал Тэлли. — Он может помогать мне организовывать досуг, дело я ему найду. Сейчас все время нужно мыть велосипеды и чистить обувь. В сезон Найниэн будет здесь находкой.

— Как я рада, что у вас сейчас горячая пора. Отец будет очень рад это услышать. Он все время в Индии, наблюдает за пуском второго спиртового завода, и в последнее время я его почти не вижу.

— Да, мы получили открытку — фото какого-то худющего грязного гуру и подпись, что это случится с нами, если мы бросим пить виски.

— Ох, ему это не грозит. Побыть с вами — вот что ему на самом деле нужно, но я никак не могу его отозвать оттуда. — Сайнед помолчала, а потом продолжала говорить, но уже с сильным ирландским акцентом:

— Боюсь, я должна тебя попросить еще об одном одолжении, Тэлли. И уже жду, что ты меня там проклинаешь.

«Действительно, — подумал Тэлли, — вот это семейка!»

— Нет, не прокляну, проси дальше, — отозвался он вежливо.

— Ты для меня зарезервировал комнату с двумя кроватями, верно?

— Точно. То, что ты просила. А что, приедешь с любовником? Хочешь сменить на двухспальную?

— Нет, что ты! Просто одна моя очень близкая приятельница недавно овдовела, и я очень бы хотела, чтобы она приехала со мной. Ей сейчас нужно сменить обстановку, и я подумала, что Талиска — это как раз то место, где она придет в себя. Беда в том, что ваши цены она не осилит. И я подумала, что, если она будет со мной жить, не сможешь ли ты представлять ей половинные счета за питание и все остальное, не ставя ее в известность, чтобы не смущать? Что ты на это скажешь?

Тэлли прикрыл ладонью телефонную трубку и вздохнул. И это в то время, когда он может при двойной оплате поселить двоих в комнате! Но что он может сказать?

— Все будет отлично, Сайнед. В конце концов, ты, оказывается, не такая уж злая мачеха, а? И кто же эта безутешная вдова?

— Ох, она не безутешная, она жизнерадостная дама, но сейчас она, конечно, немного подавлена. Ее зовут Элисон Грант. Ее муж был профессором зоологии в университете в Глазго и учился в школе с вашим отцом. В мае он перенес инфаркт и так и не выздоровел. Значит, я ее приглашу. Она хочет встретиться со мной, чтобы сходить на выставку Ван Гога в Глазго, а потом мы вместе поедем в Оубен на поезде. Ты нас встретишь? Великолепно! Благодарю, Тэлли.

В самом деле, Элисон Грант оказалась высокой, стройной, со следами былой красоты женщиной, пшеничные волосы которой потускнели, стали цвета дымчатого топаза, а голубые глаза утратили прежний блеск. Но она была далека от апатии, а Талиска ее очаровала. За первые два дня Элисон Грант обошла весь остров, изучив каждый его уголок, а на третий вечер объявила, что в роще шотландских сосен водятся кабаны.

— В корнях деревьев лежбища, на стволах видны царапины — метки, где они терлись клыками. Но едва ли вы когда-нибудь увидите самих животных, потому что они выходят только ночью.

Найниэн чувствовал себя на седьмом небе от счастья, услышав ее слова.

— Давайте организуем наблюдение, — закричал он, дрожа от предвкушения в первый раз увидеть диких кабанов. — Я сегодня же ночью отправлюсь!

— Думаю, будет лучше, если ты при дневном свете сначала обследуешь весь участок, — предложила Элисон. — Потом уж ты сможешь понять, где проходят их тропинки, в какую сторону дует ветер, и в удобном месте устроишь пункт наблюдения. Мы с Фрейзером часто это делали.

По ее лицу пробежала тень грусти, когда она это говорила, и Найниэну стало не по себе — так, как бывает, когда молодость сталкивается со смертью и связанной с ней печалью.

— А почему бы вам тоже не пойти? — вдруг предложил он. — Мы можем взять с собой еду и сделать стоянку. Будет классно!

Элисон с удивлением посмотрела на подростка. Найниэну было пятнадцать — он был в том возрасте, когда мальчики неохотно общаются с дамами, которые годятся им в бабушки. Она благодарно улыбнулась и покачала головой.

— Нет, нет. Тебе совсем не хочется брать меня с собой. Позови сестру или кого-нибудь помоложе.

— Наэм? Да она же кабана от тюка сена не отличит, — язвительно произнес Найниэн. — Она возьмет плейер и будет все время слушать Майкла Джексона. Ну, пожалуйста, пойдемте со мной. Держу пари — вы все знаете о кабанах и сможете мне рассказать об их повадках и показать самое лучшее место, чтобы за ними наблюдать.

— Да, это я могу. — Элисон перевела взгляд на Сайнед, чтобы узнать ее мнение, и та ей одобрительно кивнула. — Ну что ж, тогда все в порядке. Должна заметить, что мне очень хочется пойти с тобой — если только ты не заскучаешь в обществе пожилой дамы.

— Вот уж нет, — заверил ее Найниэн. — Я никогда не скучаю с пожилыми дамами. Моя бабуля — старушка просто класс. Знаете, она жила здесь, когда была еще ребенком.

Как все взрослые люди, Сайнед резко возразила, когда ее сын назвал Элисон пожилой дамой, но ее приятельница приняла это спокойно, понимая, что для пятнадцатилетнего пятидесятипятилетний человек на самом деле старый.

С воодушевлением в голосе Элисон Грант сказала Найниэну:

— Мои сын Росс, точно как ты, Найниэн, интересовался животными и любил ухаживать за ними. Как и отец, он был страстным фанатиком. Сейчас он стал ветеринаром.

— Я тоже хочу быть ветеринаром, — заявил с энтузиазмом Найниэн. — Но чтобы поступить на ветеринарный факультет, нужно много заниматься и получить оценки выше, чем на медицинском.

— Конечно, это правильно, — согласилась Элисон. — Фрейзер всегда говорил, что животные заслуживают лучших докторов, чем люди.

— Будучи зоологом — ему ли это было не понимать! — воскликнула Сайнед.

— Он был прав, — горячо сказал Найниэн. — Животные заслуживают самого пристального внимания людей.

— Теперь я окончательно убедилась, что мы с тобой будем отличными наблюдателями за кабанами, — улыбнулась Элисон, как не улыбалась уже много месяцев. — Буду с нетерпением ждать, когда мы с тобой отправимся.

На следующий вечер, когда все остальные гости наслаждались обедом Калюма из пяти блюд, Элисон с Найниэном уже устроили себе пункт наблюдения под кустом рододендрона у сосновой рощи, захватив с собой термос с кофе и сандвичи из солодового хлеба.

— Я взяла с собой вот что, — прошептала Элисон, вынимая из кожаного чехла бинокль. — Это Фрейзера. Он всегда его брал для ночных наблюдений. У бинокля инфракрасные линзы, так что в темноте лучше видно.

— Великолепно, — прошептал Найниэн. — Можно взглянуть?

Минут двадцать он изучал с помощью бинокля все вокруг, когда его толкнула Элисон и указала на нору среди корней ближайшего дерева. Даже в ночной темноте была отчетливо видна появившаяся оттуда голова кабана с черно-белыми полосками.

— Это кабан-самец, — пробормотала Элисон. — Он вышел на разведку, проверяет, спокойно ли вокруг.

И точно, через несколько минут появилась вторая голова, потом вынырнуло серое туловище, и они пробежали по площадке, которую кабаны заботливо вырыли за несколько ярдов от входа в нору. Пока они осматривали все вокруг, два подсвинка, уже доросших до половины размера родителей, барахтались в полумраке, обнюхивая друг друга и повизгивая. Минут десять семейство кабанов не уходило от своей норы — опорожняясь, потягиваясь и тихонько, осторожно принюхиваясь. Элисон так хорошо выбрала место для укрытия, убедившись, что оно с подветренной стороны и достаточно удалено, что кабаны не заметили их.

— Они намного больше, чем я думал, — выдохнул возбужденно Найниэн. — И намного красивей.

Взрослые кабаны были размером с таксу, но другой формы и еще отличались своими знаменитыми полосатыми головами, длинными чувствительными носами с розовыми пятачками, черными животами и странно пятнистыми серо-белыми боками. «Будто куриная грудка или рыба, посыпанная свежемолотым перцем», — сравнил про себя Найниэн.

— Каждая щетинка на спинке белая, с черной полоской у самого кончика. Вот из-за этого она на вид как бы трехмерная, — прошептала Элисон. — Ты теперь понял, почему мой муж столько времени провел, наблюдая за ними? Удивительно, что это семейство диких кабанов, и не маленькое, живет в нескольких ярдах от гостиницы, а никто даже не знает!

— Они уходят, — сообщил Найниэн, следя в бинокль ночного видения, как секач повел прочь подсвинков и свинью по хорошо заметной, но очень узкой тропинке, направляясь к лугу, где пасли коров.

Когда они скрылись из виду, Элисон приподнялась, присела и потерла онемевшие икры:

— Ох, теперь лучше. Для таких дурачеств я сделалась старовата.

Найниэн не обратил внимания на такую, по его мнению, ненужную помеху в их наблюдениях.

— Куда же они подались? — спросил он, думая о своем, почти нормальным голосом, раз кабаны уже ушли. — Можно нам пойти за ними?

— Но я не смогу. Сейчас уж точно не пойду, — ответила Элисон. — Они будут искать себе еду, а ты можешь на них наткнуться и напугать. Они будут рыть землю, ловить и есть лесных мышей и полевок, плоды и траву. По своим привычкам в еде они довольно похожи на нас, всеядные, как называл их Фрейзер.

— А захотят они есть то, что мы для них принесем? Можно ли их приручить? — допытывался Найниэн.

Элисон засомневалась:

— Даже не знаю. Они очень опасаются людей, и не без причины. Знаешь, ведь их травят собаками из спортивного интереса. Для этого собак даже специально натаскивают. Кое-где это еще делается, как мне известно. Или же их убивают из-за щетины, а то и просто потому, что люди их боятся. До недавнего времени считали, что они разносят столбняк и туберкулез. Человек — это единственный их враг, и, конечно, собаки их постоянно пугают. Но если ты будешь делать это постепенно, возможно, ты их приручишь.

— А чем мне их подкармливать?

— Они едят почти все. Хлеб, молоко, даже орехи и яблоки. Все свежее и привлекательное по вкусу и запаху.

— Этим я и займусь, — заявил мальчик. — Я попытаюсь приручить их, чтобы они брали еду у меня из рук до того, как уеду из Талиски.

В слабом свете звезд зубы Элисон блеснули.

— Это вызов, — кивнула она ободряюще, поднялась и выпрямилась.

А Найниэн продолжал мечтать:

— Может, я смогу приучить их подходить к гостинице после обеда. Людям может понравиться наблюдать, как они едят, правда же?

— Конечно, если они их не будут бояться. А тебе нужно позаботиться, чтобы в течение дня их в норе никто не беспокоил. Если это случится, они уйдут. И как раз это я сама собираюсь сделать.

Элисон подняла подстилку, на которой сидела.

— Ты оставайся и понаблюдай, как они вернутся. Внимательно следи в бинокль и дашь мне знать, что увидишь. Сейчас самое время старушкам ложиться спать.

— Но вы не старушка, — любезно возразил Найниэн, тоже вставая. — Вы просто класс! Спасибо большое, что вы показали, как все надо делать, и рассказали мне о диких кабанах.

Как ей быть, Элисон не знала — если его крепко обнять, не смутится ли он от чрезмерно бурной реакции, но сама почувствовала, что прослезилась, и сказала с чувством:

— Это было очень интересно. Самое лучшее, что произошло за время моего пребывания в Талиске.

Элисон Грант не стала ему объяснять, что это самое лучшее, что случилось с ней со дня смерти мужа, или что он вернул ей доброту и будущее. Трудно было бы это понять пятнадцатилетнему. Но сама она осознала все это и почувствовала, что с плеч спал тяжелый груз сомнений.

Вовсе не Клод, а Финелла вновь появилась на Талиске. Нелл не подозревала, что та здесь, пока не вышла в бар (чтобы с пылом и страстью исполнить свою роль хозяйки), одетая в одно из своих, теперь уже многочисленных, элегантных черных платьев. К нему Нелл надела ювелирные украшения из перламутра, которые купила в Глазго в бутике.

Держа в руке бокал джина с тоником, одетая в облегающее платье из красного кашемира, Финелла сидела у стойки бара.

— Нелл, дорогая. Как поживаешь? Что на тебе — от «Батлера» или «Уилсона»?

Чувственный голос и экзотическая фигура ошеломили Нелл, и она явно оторопела, но быстро пришла в себя и улыбнулась, хотя и немного нервно.

— Финелла! А мне никто не сказал, что ты здесь. Должна тебе сказать, что, когда видишь такую, как ты, глазам не веришь.

— Я здесь всего с полчаса. И эти полчаса прошли для меня великолепно, как всегда. Я в этой вашей средневековой комнате — «Вереске», так она называется, по-моему. Господи, там изумительно!

Нелл кивнула Тони, чтобы он налил ей белого вина, как обычно.

— Можно я тебе еще бокал закажу? Ты здесь одна? — спросила она у Финеллы.

— Да, пожалуйста, я одна. Вся одинокая и охладевшая. И это в такой фантастической постели с балдахином — просто стыд. Возможно, ты сможешь послать мне кого-нибудь составить компанию. — И она указала на Тони, который ставил на место бутылку с джином. — Он выглядит очень даже ничего.

Нелл вздернула бровь. Никогда она не могла понять, шутит Финелла или говорит серьезно. Она поняла, что любовный роман модельера с Клодом был из той серии случайных приключений, которыми она наслаждалась с тех пор, как довольно суматошно развелась с эдинбургским архитектором, но подозревала, что Финелла не настолько беззаботна и даже, может, втайне ищет себе «пару».

— Тони — это наш постоянный Лотарио, — заметила Нелл, понизив голос. — Он отвечает на любой женский призыв.

Финелла сделала недовольную гримаску:

— Значит, в нем нет проку. Не люблю легкодоступных. Да и кто их любит? Между прочим, что слышно о Клоде?

Может, это было не принято, что она интонацией два вопроса соединила воедино, но, зная Финеллу, Нелл поняла, что это не так. Этот вопрос мог ранить Нелл, но что-то странно-приятное было в Финелле, даже при этих ее вопросах. При всей ее умудренности «женщины, повидавшей свет», она была искренняя, естественная и, кроме того, беззащитная. Нелл не могла забыть значительно заниженный счет, который был представлен ей за кашемир, который она отобрала в то утро после ночи с Клодом в Эдинбурге.

— Я ничего не слышала, — ответила Нелл.

Финелла нахмурилась:

— В самом деле? Странно, и я тоже не слышала. За исключением огромного букета белых роз, посланных, как я полагаю, в качестве «Благодарю Вас». Белые розы — ну, не прелесть ли? Я решила, что они должны были быть каким-то шифром.

Нелл не смогла удержаться от смеха. Вдруг она почувствовала себя немного лучше, сейчас, когда узнала, что Клод и с Финеллой не поддерживает отношений.

— Ты очень по-философски к этому отнеслась, — восхищенно сказала она. — Ты не чувствуешь себя так, будто тебя бросили за ненадобностью?

Финелла решительно возразила:

— Ни в коем случае! Думаю, что он просто получил телеграмму. После твоего отъезда все как-то отмерло. Быть поросенком для приманки не собираюсь.

— Думаю, что я была поросенком, — заметила задумчиво Нелл.

— Нет, это он был свиньей. Не в отношении меня, потому что я знала, что делала, а тебя. Это ты выставлялась перед ним, вроде жемчужинки[30]. Бедняжка Нелл, очень тебя зацепило?

Нелл поежилась.

— Только слегка. Он вызвал слабое землетрясение, это я должна признать.

— И ты все еще не пришла в себя? Нам нужно что-нибудь с этим сделать. Давай-ка взмахнем магической палочкой! — Финелла соответствующим образом поводила руками и усмехнулась, хотя, одетая в короткое облегающее платье с позолоченным поясом-цепью и огромными золотыми кольцами-серьгами, больше была похожа на женщину-вамп, чем на сказочную фею. — А где же тот славный скалистый утес, с которым ты разговаривала на вечеринке?

— Кто? — опешила Нелл. — A-а, Алесдер. Не знаю. Думаю, что он пешком ходит в Скайи или еще куда-то. Я с ним сто лет не виделась.

— А жаль, — задумчиво произнесла Финелла. — Он, как мне показалось, из тех мужчин, которых стоит покорять, как горы.

Нелл в изумлении смотрела на Финеллу. Неужели ее заинтересовал Алесдер? Нелл почувствовала холодок дурных предчувствий, а потом скорее даже удивились, с чего бы это? «Какое мне дело до нашего юриста?» — подумала она и осторожно добавила:

— Думаю, он все еще оплакивает свою жену.

— На твоем дне рождения он не был похож на скорбящего мужчину, — заметила Финелла. — Но не будем больше о нем вспоминать. Я здесь не только для поправки здоровья, хотя Талиска для этого очень подходит, спору нет. У меня для вас есть предложение.

— Какое предложение — нечистое?

Финелла оскорбилась:

— Чистое — как пятки! Как ты могла подумать что-то другое?

— Представить не могу, — слегка улыбаясь, парировала Нелл. Она начинала понимать это противоречивое создание. — Мы можем поговорить об этом за обедом, если хочешь. Раз ты одна, почему бы нам вместе не пообедать?

— Пожуем сальца, как говорится. Это я одобряю.

— Хорошо, я сделаю перегруппировки в столовой. Между прочим, не произноси так громко это слово. Помни, Талиска — это место, где нет жирной пищи!

Предложение Финеллы, как и следовало ожидать, касалось ее бизнеса. Она предложила сделку между Талиской и «Кашемиром Дрюммон-Эллиот», которая, как она полагала, могла быть выгодной обеим сторонам. Остров и отель будут упомянуты во всех ее рекламах, и слух о них разнесется среди ее клиентов по всему миру, а взамен Финелла просила, чтобы в Талиске был проведен показ кашемира в предрождественский уик-энд, когда самые богатые ее клиенты будут приглашены для того, чтобы ознакомиться с ее коллекцией в течение трех гала-вечеров и трех показов моделей.

— Мы можем импортировать некоторые модели и продавать их с аукциона в провинцию или еще куда-либо и каждый вечер заполнять комнаты отеля различными клиентами. Здесь ведь десять комнат? Три вечера могут добавить тридцать клиентов и, возможно, еще двадцать, которые живут на приличном расстоянии. С пятидесяти клиентов мы можем получить чистыми пятьдесят тысяч и поделить доходы. Что ты думаешь?

— Пятьдесят тысяч? Звучит ужасно внушительно, — отметила Нелл. — А ты уверена?

И Финелла заверила ее:

— Я позволяю вам снизить цены, так что вы сможете увидеть, что я имею в виду. Но в принципе — как ты считаешь?

— Мне нужно это обсудить с Тэлли, конечно, но звучит интересно. Когда ты сказала, что Талиска будет принимать этот показ на уик-энде, что ты точно имела в виду?

— Богатые люди — это как сделка. Поднимите цены вдвое против настоящей цены и дайте им гала-обед и показ моделей, и они решат, что у них вечер, где можно хорошо поторговаться — даже если они на кашемир спустят состояние! Между тем они на три ночи заполнят вам отель в мертвый сезон, и вы тоже получите часть доходов от продажи. Швырнем им кое-какое сексуальное бельецо для девушек, его тоже покажут просто для того, чтобы дать что-то мужьям и любовникам — погасить боль расставания с деньгами, и все будут счастливы. Это обязательно пройдет.

— Если только они не наедятся этого кашемира под завязку, — практично заметила Нелл.

— Они все проглотят, — безапелляционно заявила Финелла. — Против моей коллекции устоять невозможно. Я даже продемонстрирую вам с Тэлли некоторые модели из коллекции после обеда. Между прочим, где он?

Нелл посмотрела на их столик, где они обычно сидели, в дальнем углу столовой. Он был пуст.

— Наверное, ест пирог и запивает его пивом в баре, внизу по дороге. В последнее время он стал совершенным аборигеном. Но позднее он придет, чтобы сделать послеобеденный общий сбор. Я уверена, что ему очень и очень понравится показ твоей одежды.

Финелла доверительно наклонилась к Нелл.

— Он довольно красив, весь из себя, — проворковала она. — Как он, доступен?

Нелл поджала губы и покачала рукой, как бы уравновешивая стрелку весов.

— Разберешься. Почему бы тебе не примерить, а там увидишь?

Финелла искоса посмотрела на Нелл.

— В моей семье говорили: «пососи и увидишь». Мой братишка всегда путал «с» и «н», и получалось неприлично, хотя я думала, что это относится к сладостям.

Нелл засмеялась и подумала, как хорошо было бы женить собственного брата на этой добросердечной сирене. В настоящее время Тэлли, кажется, влюблен во Флору по уши — этого Нелл не могла сказать Финелле. Но насчет Тэлли никогда не знаешь наверняка…

В этот же вечер, позднее, в квартире Нелл прошел частный показ моделей. Вначале Тэлли был вежлив, но особой радости не выказывал. Он этого менталитета кошачьих походок на подиуме с Джеммой досыта наелся и больше этим не хотел воодушевляться. Показ моделей Финеллы преследовал, однако, другую цель. Никаких утомительных глазений и сутуло-расслабленной спины. В своих обольстительных, облегающих костюмах она была обворожительна, и постепенно Тэлли почувствовал себя увлеченным и повеселевшим. И, более того, понял, что и Финелла этим забавляется, наслаждаясь, как никто другой, своей игрой. Ключом к ее коллекции был цвет: в одной группе одежды преобладали абрикосовый, серый и розовый, а в другой — сочетание ярко-черного и кремового создавали резкий контраст, сильно отличающийся от надоевшего черного и белого, излюбленных цветов в коллекциях для состоятельных. Модели были одновременно и облегающими, и свободными. Маленькие джемпера с прекрасными линиями подчеркивали великолепный бюст Финеллы, брюки были свободного кроя. Платья были элегантные, облегающие, с интересными деталями в вязке полос и узоров, из дорогой пряжи (пятьдесят фунтов за фунт), с дополнениями из замысловатых широченных шарфов, накидок с меховой оторочкой и жакетов простых фасонов. В моделях Финеллы сочеталась роскошная мягкость кашемира с гибким изяществом вязки и вырезов, и были они, как и заявила Финелла, сногсшибательны и неотразимы. Последним она продемонстрировала piece de resistance[31] — черное (с круглым вырезом) вечернее платье с длинными рукавами, приталенное, с очень узкой юбкой, обшитое по рукавам, подолу и вырезу узкой полоской вышивки из черного янтарного бисера. Под него, для чувственного эффекта, Финелла не надела ничего, и это тонкое, чулочной вязки, платье черного цвета облегало ее, подчеркивая все линии ее тела.

— Настоящий Голливуд! — И Тэлли не удержался от аплодисментов. — Согласен полностью, что уикэнд «Кашемир Дрюммон-Эллиот» мы должны провести, но только если мисс Дрюммон-Эллиот продемонстрирует это платье лично, а также и то, что под ним надето!

Эту смешную реплику Финелла встретила кокетливым смехом.

— Как известно моим конкурентам, для дела я готова сделать что угодно. Итак, я продемонстрирую это платье, и другие, которые вы укажете, но вот то, что под ними, пусть демонстрируют кому под тридцать. Нет ничего хуже овцы, вырядившейся под ягненка.

— Если овца — это вы, то всякий раз подавайте мне баранину! — сострил Тэлли.

— Вот почему я так люблю трикотаж, — добавила Финелла, сделавшись на какую-то минуту откровенной. — Я понимаю, что модные стильные вещи могут сотворить с телом чудеса, если эти наряды сделаны из кашемира. Непривлекательная тридцатилетняя особа в моих нарядах может переплюнуть прелестную нимфетку. Так что, видите, богатые распутницы любят мои наряды за то, что они придают им власти. А богатым мужчинам нравится покупать их для своих жен, чтобы их жены выглядели так же эффектно, как и их содержанки. Вы не прогадаете, всегда попадете в яблочко!

— Здесь сейчас прозвучал урок по Евангелию от Святого Кашемира, глава пятая, строка первая, — пробормотала Нелл. Она подошла к Финелле и с чувством ее поцеловала.

— Твоя коллекция — чудо. Как бы мне хотелось все из нее заполучить! Как ты думаешь, я могла бы носить это платье?

Финелла скользнула оценивающим взглядом по фигуре Нелл:

— Честно говоря, дорогая, — нет. Думаю, что нам нужно тебя немножко подкормить. Ты сделалась немного костлявой.

Нелл вспыхнула от возмущения:

— Костлявая? Ты шутишь! Я всегда была толстой!

Тонкие брови Финеллы поднялись выше:

— Взгляни на себя в зеркало, милая. Ты сильно худеешь, верно, Тэлли?

Тэлли повернулся и посмотрел на сестру. Как он этого раньше не замечал? От прежней Нелл почти ничего не осталось.

— Финелла права. Ты сильно похудела. Если не остановишься, то превратишься в маленькое пятно на кухонном полу, а ты знаешь, что Калюм делает с пятнами.

— Господи, черт возьми, и так всегда, — вдруг гневно вскричала Нелл. — Всю жизнь тебе твердят, что ты слишком толстая, а потом, когда ты немного сбросишь вес, каждый начинает говорить, что ты слишком худая. Я бы хотела, чтобы вы занимались своими делами, а в мои дела нос не совали.

В волнении она стала собирать разбросанную одежду и складывать ее обратно в большой чемодан Финеллы.

Финелла с Тэлли переглянулись и пожали плечами.

— Мы всего лишь беспокоимся о твоем здоровье, Нелл, — тихо сказал ей брат. — Нечего лезть в бутылку.

Нелл нервно смахнула слезы со щеки. Почему она должна плакать из-за какой-то ерунды? Это просто сантименты.

— Извините. Я погорячилась. Извини, Финелла. Ты, должно быть, решила, что я веду себя нелепо.

— Ничего подобного, — добродушно заметила Финелла. — Поздно уже, я так считаю. Вот мы все и устали, как мне кажется. Этот уик-энд с показом кашемира можем обсудить завтра снова.

И с этими словами она тоже стала укладывать свои изделия. Собрав все вещи, Финелла щелкнула замком и кокетливо улыбнулась Тэлли.

— Будьте же ангелом, помогите отнести это вниз, ко мне, — попросила она. — Всего-навсего в комнату на нижнем этаже, но эти средневековые ступени для таких каблуков трудноваты. — На ней были надеты туфли с высокими и острыми каблуками.

— Всегда готов помочь даме, — усмехаясь, отпустил реплику Тэлли. — Особливо в таком платьишке, — добавил он, подражая речи жителей Карибского побережья, и пожелал хлопнуть ее по туго обтянутому стану. Она ловко и бесстыдно увернулась: Финелла завлекала.

Когда Тэлли отверг предложение Финеллы пропустить по рюмочке на ночь в ее комнате, она даже вознегодовала.

— Я ведь могу соблазниться помочь вам снять это платье — проворковал он, — а потом уже не смогу отвечать за последствия.

Финелла поняла, что лучше не настаивать. Она одарила его самой соблазнительной улыбкой и, прожурчав: «Тогда доброй ночи», — закрыла дверь.

«Ты заслужила медаль, — сказала она сама себе, падая на постель с большим разочарованием и ощущая все свои эрогенные зоны. — Или по крайней мере за хорошее поведение тебе надо уменьшить возраст на год».

Тэлли был и польщен, и встревожен. Он ведь соблазнился — Боже, он соблазнился! В этой Финелле было что-то чрезвычайно манящее в постель. Она не делала тайны из своей потребности в телесных радостях, недвусмысленно выставляла напоказ желание их заполучить, когда ей этого захотелось, и даже, видимо, гордилась своей неразборчивостью. Так почему же он не поймал яблоко и не умял его весело? Из-за Флоры — вот почему. Что он особенно в ней любил — это святую простоту Флоры, но это была именно та простота, которая означала, что, если он переспит с кем-то еще, она не переживет этого. Конечно, точно так же, как она изменяла Маку почти каждодневно, ей тоже можно было изменить, и она могла бы этого не узнать. Но Тэлли не мог рисковать: Флору он любил и не простил бы себе, если бы сделал ей больно. Это было для него новым ощущением — удержаться от соблазна, но его можно было и пожалеть, ибо роскошная, сочная плоть Финеллы, таким образом, должна была остаться не вкушенной.

Тем временем Нелл ругала себя за то, что была такой дурочкой.

— Что это со мной все время творится? — бормотала она, сердито промокая носовым платком заплаканное лицо. — Все время плачу.

Всякая малость выводила ее из себя: печальная история в газете, малейшее возражение со стороны кого-нибудь из прислуги, какая-либо воображаемая критика в свой адрес — вроде сегодняшней. На самом деле — не произошло ничего такого, чтобы выходить из себя. Импульсивно она разделась и стала, голая, перед зеркалом. Грудь упругая и округлая, как яблоки; задница была теперь маленькая, без ямочек. Но сколько еще надо над собой поработать! Нервным движением Нелл провела по телу руками, чувствуя все выступы и выпуклости. О Господи, какой у нее живот! Он же огромный! Должно быть, из-за обеда, который она только что съела! Она переела!

Нелл вбежала в ванную, опустилась на колени около туалета и сунула пальцы в рот. Тело скрючилось, резко пахнуло кислым, когда рвота прошла через больное горло и обожгла его, но боль она приветствовала (так же, как приветствовала запах, который когда-то был ей так неприятен), а особенно — ликующее чувство освобождения желудка. Ничего не было приятней этой удивительной, эйфорической пустоты, которая наступала после того, как она выбрасывала из желудка всю пищу.

— Должна заметить — вид поучительный, — низким голосом произнесла Финелла, вложив в интонацию долю сарказма. — Вот она, нагая и бесстыдная, поклоняющаяся богу крепитации[32].

Она прислонилась к дверной раме, все еще одетая в соблазнительное платье. Не говоря ни слова, Нелл схватила полотенце и обернулась им. Глаза у нее покраснели, она еще ощущала в носу желчную горечь, которая обжигала слизистую. Она смотрела на незваную гостью уничтожающим взглядом.

Финелла, играя, покачивала на золотой цепочке маленький черный кожаный кошелек.

— Я забыла сумку, — сказала она безразличным тоном. — Ты не отвечала на стук, дверь была открыта, и я пошла.

— Наверное, я отравилась, — оправдываясь, пробормотала Нелл. — Внезапно я не смогла сдержаться и утерпеть, и меня вырвало.

Финелла дотянулась до махрового халата, который висел сзади на двери ванной, и подала его Нелл.

— Поделиться со мной не хочешь? — сердечно спросила она. — Только не морочь мне голову насчет отравления. Я точно знаю, чем ты отравилась — и это не бактерии и не вирусы. Настоящее название этого недуга — булимия. «Булимия при неврозе» — таково его название. Только никакой это не микроб, это болезненное состояние.

Финелла вышла следом за покорной Нелл из ванной комнаты и присела с ней на диван.

— У тебя такой вид, что ты вот-вот умрешь, — сказала она Нелл спокойно. — Не можешь никак осознать, куда это тебя ведет? Я так понимаю — тебя каждый день рвет, верно? Вначале наедаешься, потом тебя рвет — так?

— Да нет, конечно, — горячо возразила Нелл. — Меня вдруг затошнило, вот и все. Ничего общего с нервами или о чем ты там говорила. Боюсь, что, когда шпионишь, всякую грязь доведется увидеть.

Она холодно взглянула на Финеллу, а потом вдруг встала и кинулась назад в ванную. Раздался звук спуска воды, потом снова стал заполняться бачок. Вернувшись, Нелл подошла к двери спальной комнаты и открыла ее:

— Утром все будет в порядке. Просто я очень устала. Благодарю тебя за участие, но я в нем не нуждаюсь.

— О’кей, если именно так ты все хочешь изобразить. — С виноватым видом Финелла поднялась, прошла через всю комнату. — Но только помни, когда ты решишь, что тебе нужна помощь, я знаю, где ее можно подучить. И нечего этого стыдиться. Знай — ты не одинока.

— Спокойной ночи, Финелла, — с твердостью в голосе сказала Нелл, держась за ручку двери.

— Доброй ночи, Нелл. Помни о том, что я тебе сказала.

На следующий день Нелл получила письмо от «Горячего Гриля».

«Дорогая Нелл!

В этом году подготовить специальную программу на Рождество попросили «Горячий Гриль», и у меня для тебя с братом есть предложение. Кэролайн Когин рассказала мне, что ваш отель может быть идеальным местом, в котором можно записать пиршественную часть программы, и, конечно, твое знание тонкостей телевизионной, работы должно послужить дополнительным преимуществом.

Что ты скажешь на это? Возможно, мы с директором приедем на разведку и для обсуждения этого предмета. Сможешь ли ты зарезервировать нам комнаты для этого на 29–30 августа?

Я с нетерпением хочу узнать твою реакцию. Нам очень не хватает твоего остроумия и иронии. Не хочешь ли ты придумать крутой вариант для специальной программы?

Всегда твой, Патрик».

Под кривой подписью было отпечатано и подчеркнуто полное имя продюсера — Патрик М. Койнингэм.

От этого жеманного написания имени Нелл прямо передернуло — она его узнала. Эта буква «М» второго имени всегда вызывала догадки в команде телевидения. Патрику нравилось заставлять людей думать, что за этой буквой скрывается пристойное имя, вроде — Мэйнард или Мэндерстон, но однажды, на вечеринке в конторе, его секретарша выдала, что за этим не стоит ничего претенциозного: самое заурядное имя, Майкл. «Горячий Гриль» теперь казался Нелл другим миром, забытым миром лживо-драгоценных «я» и диких темпераментов, где в океане амбиций быстро исчезала любая капля доброты. Мысль о том, что Гордон Гриль будет каламбурить здесь, на острове, бубня про его удаленность и пренебрежительно прохаживаясь по его красотам, заставила ее решиться еще раз прогуляться, как это назвала Финелла, «к богу крепитации!» Нелл заглянула в словарь и узнала, что это слово обозначает «выброс ядовитой жидкости насекомыми, в основном жуками». Значит, Финелла считает ее, Нелл, кем-то вроде маленького ползающего создания? А все-таки, невзирая на то, в качестве кого она на земле существует, что же ей делать с этим Патриком «Макиавелли» Койнингэмом?

Тэлли, прочитав письмо, как и можно было предположить, не стал с ходу отбрасывать эту идею:

— Нам нужно по крайней мере увидеться с ними, потолковать, — сказал он. — Это может быть отличной, рекламой для нас.

— Спроси у Калюма, что он о «Горячем Гриле» думает, — предложила Нелл, — и о Гордоне Гриле в особенности. Может, он захочет уволиться, если узнает, что где-то недалеко от его кухни прохаживается отъявленная гадина.

Но, к удивлению, и Калюм не отказался от этого предложения. Если для самодовольного ведущего он ничего не нашел, кроме насмешки, то согласился с Тэлли, что реклама должна получиться сверх всех желаний, и добавил к тому же:

— Если держишь ресторан, то не можешь быть чересчур уж разборчив в тех, кто в нем ест.

— Клиент всегда прав, так, что ли? — презрительно усмехнулась Нелл, сообразив, что со своим мнением осталась в одиночестве. — Но Гордон Гриль — не клиент, он паразит. Он высмеет всех и разволнует прислугу. По-моему, игра не стоит свеч.

Но ее не послушали, и было решено, что на заказанный уик-энд продюсеру и директору нужно зарезервировать комнаты.

— А если они думают заполучить их за так, — пробормотала Нелл мрачно, — по приезде им придется распроститься с этой мыслью.

Прежде чем уехала Финелла, решили, что через три недели она может вернуться с тремя манекенщицами и фотографом делать фото для каталога, а показ кашемира назначили на первый уик-энд декабря.

— До этого времени богатые люди не любят думать о Рождестве, — утверждала Финелла. — Большие транжиры не должны делать покупки заранее.

Ни она, ни Нелл словом не обмолвились о том, что произошло между ними накануне вечером, но без ведома Нелл Финелла попросила Тэлли дать ей телефон Алесдера Макиннеса. Тэлли в этом ничего ужасного не усмотрел и дал ей его.

— А кто этот Гордон Гриль, о котором все так оскорбительно говорили? — поинтересовалась Джинни днем, сидя с Калюмом в прохладной кухне их крошечного двухкомнатного домика. Они пересматривали рецепты и поваренные книги, составляя сентябрьское меню.

— Ничего важного он из себя не представляет. Всего-навсего телеведущий, в котором больше высокомерия, чем обаяния. Хотя программа его хорошая, и многие ее смотрят.

Калюм подчеркнул что-то в записной книжке и поднял глаза:

— Это меню намного важней. Нет у тебя каких-нибудь австралийских идей, чтобы можно было немножко изменить блюда?

Джинни задумалась, щурясь на солнце.

— Ну, я думаю, только «Павлова». Я не заметила, чтобы ты делал что-то по такому рецепту.

Калюм сделал гримасу:.

— «Павлова»! Большой вклад в «высокую кухню» полного антипода! Я всегда думал, что этот десерт на вкус похож на резину.

— Не будет похож, если его сделать, как делала моя мама. Ее блюдо было похоже на лебяжий пух, в точности как и должно быть. Знаешь, его так назвали в честь балерины Анны Павловой, потому что ее коронный номер был «Умирающий лебедь».

— Так вот почему оно родом из антиподов!

— Потому что, когда она делала турне, кто-то приготовил его в ее честь. Это вроде Нелли Мельбы наоборот — знаешь, та ведь уехала из Австралии, чтобы петь в Европе. Так вот, кто-то приготовил «Персик Мельбы» в ее честь, потому что, говорят, она сладко пела. Десерт — сливочное мороженое с клубничным пюре.

— Да знаю я, что такое «Персик Мельбы»! — Калюм был слегка задет. — Так, и как ваша дорогая старая Шейла, мамочка, делала такой десерт вроде пуха?

Джинни вскочила:

— Если хочешь, покажу.

— Как, сейчас? Давай передохнем. Весь день готовили! — запротестовал Калюм.

— А я-то думала, что ради нового рецепта ты на все готов! Ну-ка, поднимайся, ты, ленивый шотландец. Тут яиц достаточно, мы быстро сделаем.

— Ну что ж, ладно. Я наблюдаю — работаешь ты, — заворчал Калюм, кладя ноги на кухонный стол, а потом с равнодушным видом качаясь на задних ножках стула, но в его глазах светился явный интерес.

— Весь секрет в том, что перед тем, как кончишь взбивать яичные белки, только обязательно перед этим, нужно добавить капельку уксуса, — объяснила через несколько минут Джинни, покрывая голосом визг электросбивалки.

— Уксус! Я думал, ты добавила сахар, только немного меньше, чем для безе, — закричал в ответ Калюм.

— Сахар и уксус! — ответила Джинни, добавляя и то, и другое и очень развеселившись: не так уж часто у нее бывал шанс поучить чему-нибудь самого шеф-повара!

— Угу, — с пренебрежительной насмешкой заметил Калюм, следя за тем, как она, считая по каплям, добавляет уксус в белковую пену. — Запах, как у салатной заливки.

— Не совсем так, ты, Фома неверующий, — воскликнула Джинни, выключив взбивалку, и, озоруя, подхватила кончиком пальца вершину «языка» взбитой пены, щелкнула — и попала точно на нос Калюма. — Джинни-Меткий Выстрел, — похвалила себя австралийка, снова прицеливаясь. — Но сможешь ли ты попасть дважды?

Она смогла, и еще одна влажная, снежно-белая лепешка села на рыжие волосы Калюма.

— Ты, маленькая крыска, — пробормотал он, быстро вскочив. — За это получишь.

Они с Джинни, починив в кухоньке коттеджа старую угольную печь с духовкой времен короля Эдварда, проводили многие часы, посещая антикварные лавки в поисках кухонной утвари и различных хозяйственных приспособлений. Сейчас Калюм подскочил к каменному горшку с деревянными ложками и другими предметами и, выхватив, что попало под руку, угрожающе выдвинул свое оружие, а Джинни, взвизгнув, бросила взбивалку. Лицо Калюма озарилось радостной улыбкой, так как она отступила, а он ее настигал; тогда она пробежала через дверь в комнатку коттеджа, превращенную ими в спальню.

Выбранное Калюмом орудие наказания представляло собой деревянную лопатку, длиной приблизительно с черпак, с ручкой из цельного куска дерева, вырезанной на конце в форме чертополоха. По-шотландски ее называли «спертл», и этот инструмент использовали во всяком старинном коттедже, чтобы на очаге ею размешивать овсяную кашу.

Джинни захихикала, когда Калюм взмахнул своей лопаткой и толкнул ее на кровать. Потом перекатил ее, разложил на колене и стал небольно бить ее по заду лопаткой.

— А вот это — твой десерт, — с удовольствием воскликнул шеф-повар, задирая ей юбку платья, чтобы цель была доступней. Перед ним в слабом свете, проходящем через переплетчатые маленькие окошечки, показались круглые ягодицы, не прикрытые кружевным нейлоном. Джинни боролась ногами, но только для вида. В эту игру они с Калюмом с наслаждением играли и раньше.

— Признаешь вину? — допытывался он, продолжая хлопать лопаткой, а другой рукой почти сняв с нее через голову платье и подсунув потом руку под резинку трусиков.

— Нет и нет, — верещала Джинни, возбужденно поеживаясь.

— Тогда ладно! — Калюм дернул за резинку и обнажил ягодицы, слегка порозовевшие от ударов лопаткой. Он возобновил наказание, едва к ней прикасаясь, и ее крики были следствием удовольствия, а не боли. Калюм почувствовал, что при виде ее наготы джинсы становятся ему маловаты. Наконец он выдохнул: — Сейчас признаешь? — и наклонился поцеловать ее шею сзади. — Сварим овсяную кашу?

Джинни повернула голову и вопросительно расширила зеленовато-карие глаза:

— Ты знаток. Для этого взял лопатку?

С радостным возгласом Калюм перевернул ее, бросив спиной на кровать, и быстро стянул с ее ног трусы. Она, сняв через голову платье, беззаботно отбросила его, наблюдая, как он расстегивает пояс и перешагивает через джинсы. «При таком золотом освещении Джинни выглядит маленькой, цветом похожа на сливки, вся кругленькая, ну просто сдобная булочка, обсыпанная рыжевато-золотистыми волосками, посыпанная шоколадными веснушками», — подумал Калюм.

Он отбросил лопатку и теперь волнообразным движением сбросил трусы.

— Эта лопатка нам не понадобится, — охрипшим голосом сказал Калюм, наклонившись над своей возлюбленной.

Джинни повела глазами вниз по его животу, а затем — по предмету мужской гордости.

— Так я и поняла, — проворковала она, вся в ожидании, подвигав бедрами. — Похоже на то, что твоя все перемешивает гораздо лучше.

— Теперь подставляй горшок, милая, и я сразу же примусь мешать! — сказал он, ласково опускаясь на нее, а она приветствовала это с радостной готовностью.

Попозже, когда горшок закипел и остывал, Калюм почувствовал в волосах лепешку взбитого белка, которая и явилась причиной всего этого возбуждения. Сейчас она растеклась и застыла, но он собрал ее двумя пальцами, положил на язык, распробовал и, дразня Джинни, почмокал губами.

— Вот что я скажу тебе, моя маленькая австралийская повариха, — сказал Калюм, усмехаясь и дотрагиваясь до нее пальцем (а она лежала, свернувшись, как кошечка, на другой руке). — В этой «Павловой» уксуса многовато!

Сайнед и Элисон уезжали — закончилась неделя их пребывания, и мачеха была так рада, что у нее подобрался животик и легче стала походка, что Тэлли почувствовал, что неспособен раскаиваться в том, что с радостной готовностью несколько сотен фунтов он в счет добавил. Элисон тоже выглядела намного жизнерадостней и более спокойной, чем по приезде.

— Мне здесь очень понравилось, — поведала она Энн, когда подписывала чек. — Как вам всем повезло работать в таких чудесных условиях. Я в Университете о вас расскажу.

Услышав это, Тэлли подумал: «Надеюсь, она не расскажет там, сколько заплатила. Когда обнаружат, каков настоящий тариф, преподаватели чрезвычайно огорчатся».

— Скажите Найниэну, чтобы он дал мне знать, как у него пойдут дела с кабанами, ладно? — добавила повеселевшим голосом вдова. — Надеюсь, что ко времени своего отъезда он приручит их так, что они будут подходить к самым дверям.

В награду за все ночи, проведенные с кабанами, Найниэн понемногу завоевал их доверие. Он стал оставлять им чашечки с молоком и коробки с орехами все дальше и дальше от тропинки, проложенной ими в рододендронах, пока, наконец, не вывел их прогуливаться на край лужайки. Прошло немало времени, пока ему удалось заставить их доходить до открытого места, которое можно видеть из окон гостиницы.

Когда Финелла позвонила Алесдеру, он оторопел. Он как раз вернулся после трехнедельных одиноких блужданий в Киллинзе и других местах Скайи и был полон воспоминаний о великолепных восхождениях и пустынных диких местах. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы припомнить красивую пару на вечеринке.

— Ах да, теперь припоминаю, — сказал он, помедлив. — Песня Карли Симон.

— Что? — переспросила Финелла, ничего не понимая. Загадочный мужчина, кроме того, что неприступный!

— Да так, ничего, — быстро ответил Алесдер, не желая, чтобы его туманное замечание расслышали. — Чем вам могу быть полезен?

— Я не знаю, как начать, — заколебалась Финелла, начиная сожалеть, что позвонила. Это было не ее дело; возможно, это и его тоже не касается, но на вечеринке казалось, что он был по отношению к Нелл так заботлив… И она решила преодолеть равнодушие: — Я имею в виду Нелл Маклин. Думаю, что у нее неприятности.

В голосе Алесдера сразу же послышалось участие:

— А какие?

— После вечеринки вы ее видели? — спросила Финелла.

— Нет. Мы не встречаемся регулярно, и к тому же почти весь месяц я был в отъезде. А что?

— Тогда, как, вы считаете, она выглядела?

— Похудела, но выглядела неплохо. Почему вы об этом спрашиваете? — В спокойном голосе юриста все-таки слышалось нетерпение.

— Она похудела очень сильно; сейчас стала просто кожа да кости. И у нее умышленная рвота. Я думаю, что у неё булимия. Что это такое, вам известно?

— Конечно, известно, — ответил Макиннес. — С тех пор как прошла сплетня о Принцессе Уэльской, все об этом знают. Но почему вы решили, что у Нелл то же самое?

— Я застала ее, когда ее рвало после обеда. Она пыталась сделать вид, что просто отравилась, но я эти симптомы распознаю. Я сама применяю способ «съешь сейчас, потом вырви» как метод контроля за весом, и так многие мои приятельницы поступают, но Нелл делает это очень плохо. Для нее это похоже на наркотик. Как только ее вырвало, я заметила в ее глазах кайф. Прошу прощения, что ввожу вас в такие физиологические подробности, но я думаю, что вы, может быть, сможете ей помочь — если захотите, вот в чем дело.

Алесдер был взволнован и горд тем, что обратились именно к нему:

— Что ж, конечно, я не возражаю, но вряд ли это в компетенции юриста. Не лучше ли обратиться за советом к врачу?

Финелла раздраженно хмыкнула:

— Мистер Макиннес, я к вам обращаюсь вовсе не как к адвокату Нелл. Я считала вас ее другом.

— Ну, конечно, я ее друг, но не такой уж близкий.

— Что ж, в этом деле она не дает мне ей помочь, а Тэлли поражает меня своим бесчувствием. Вы, по крайней мере, проявили участие, и она явно вас уважает. Не могли бы вы с ней побеседовать?

«Манера Финеллы говорить, возможно, относится к ее способности успешно заниматься бизнесом», — подумал Алесдер.

Но то, что она сказала о Нелл — что та его уважает, — поразило его. Он полагал, что это больше исходит от него, чем от нее.

— Но ведь у Нелл есть мать, — сказал Алесдер, но это уже была слабая попытка отговориться.

— Да, но я сильно подозреваю, что мать и явилась отчасти причиной этой неприятности. О матери много Нелл не рассказывает, но когда говорит, то всегда в связи с замечаниями по поводу своего внешнего вида. Нет, судя по моему опыту, мужчина всегда больше подходит для разбора таких неприятностей, потому что только мужчина может сделать так, что женщина почувствует себя стоящей миллион долларов, а это — единственное лекарство.

Услышав эти слова, Алесдер рассмеялся.

— Что ж, награду Жермен Грер за женскую эмансипацию вам не получить вовек, — сказал он ей. — У меня такое чувство, что и моя жена кое-что вам бы сказала по этому поводу.

— Забудьте про женскую эмансипацию! — заворчала Финелла, отбросив осторожность. — Забудьте о вашей жене, поезжайте к Нелл. Ей нужен не любовник или юрист, ей нужен друг — и если она меня не считает подругой, необходимо, чтобы я поискала того, кому она сможет довериться. Мистер Макиннес, я выбрала вас. Что вы на это скажете?

— Пожалуйста, зовите меня Алесдером, — попросил он в ответ. — Еще скажу, что вы очень мудрая и добрая леди. Нелл повезло, что она с вами познакомилась. Конечно, я поеду ее повидать.

— Хорошо. К слову, мой адвокат пошлет вам черновик контракта, касающийся продвижения изделий из кашемира, который я заключаю с гостиницей в Талиске. На следующей неделе он должен быть у вас. До свиданья, Алесдер.

— Отлично. Благодарю. До свиданья… Финелла.

— И Алесдер задумчиво опустил трубку на рычаг. Как там пел Карли Симон? И он тихонько запел: «Ты такая гордая, ты, возможно, решишь, что эта песенка о тебе…» «Что ж, видимо, это относится к тому мужчине, которого вы привели на вечеринку, Финелла Дрюммон-Эллиот, — подумал Алесдер. — Но после того, что я только что услышал, понимаю, что к вам это определенно не относится. Может быть, вы прекрасны, может быть, вы необузданны, но уж точно не горды и не самодовольны…»

Это был миг обоюдного признания. Когда Финелла положила трубку, она улыбнулась с сожалением. «Наконец-то нашелся тот, кто стоит дюжины Клодов, — сказала она самой себе. — Когда у меня был шанс, мне нужно было быть с ним понастойчивей. Теперь только надеюсь, что Нелл не упустит свой».

Август кончался. До сего времени у гостиницы были самые горячие деньки в сезоне; британских гостей теснили американцы и европейцы, привлеченные регулярными рекламными кампаниями Тэлли. Он купил страницу в программе Уимблдона, которая, невзирая на свою стоимость, приносила доходы, притягивая состоятельных людей, которые разделяли всеобщий интерес к теннису. Корт отеля не пустовал даже в плохую погоду, и Тэлли с Нелл радовались, что установили светопроницаемый навес, который позволял играть даже при небольшом дожде. Корт для сквоша и набор для крокета Жака, который они купили за нелепую (как считала Нелл) цену, также подтвердили, что чего-то стоят.

— Да где это видано, чтобы несколько железных колец с деревянными шарами и воротца стоили пять сотен фунтов! — причитала она, когда увидела накладную. — Да это грабеж среди бела дня!

— Увидишь, он того стоит, — уверял ее Тэлли с убежденностью, которая доводила до бешенства. Нелл вынуждена была все-таки признать, что интуиция в других покупках никогда до сего времени его не подводила, так что свои возражения проглотила. Вся прислуга ликовала, когда Шотландский совет по туризму признал «Талиску» пятизвездным отелем и в путеводителе по отелям назвал его de luxe[33]. Когда инспектор зарезервировал себе обед, постель и завтрак, они все гадали, кто же из гостей инспектор, но эту шараду по раскрытию инкогнито, так их занимавшую, все равно не решили, пока он сам не представился почти перед самым своим отъездом и не поздравил Тэлли и Нелл с их успехами.

— Единственный недостаток, который я заметил, — это отсутствие в спальнях телевизоров, — сказал он.

— Мы всегда готовы его предоставить, если люди настаивают, — быстро ответил ему Тэлли. — Это по той простой причине, что мы считаем, что Талиске и телевидению не по пути. Против ящика, конечно, никаких возражений нет. Смотрю его часто сам, но нам хочется думать, что люди приезжают на Талиску, чтобы обрести покой и отдых или чтобы скоротать время.

Казалось, смысл его откровенного подмигивания инспектор не уловил:

— Наша обязанность такова: рекомендовать, чтобы в каждой спальне гостиниц высокого класса были телевизионные и видеоустановки, а вот убирать установки надо по специальной просьбе клиентов. Это всего-навсего небольшое смещение акцента — в том, что мы требуем, — с важностью разъяснил инспектор.

— Мы об этом подумаем, — отрезал Тэлли.

Он был чрезвычайно доволен, что ему помогает Найниэн во всех делах по организации досуга вне стен гостиницы.

Тэлли уже стал подумывать о расширении в следующем сезоне деятельности по занятиям спортом и о найме сотрудника по организации досуга, чтобы больше этим не заниматься. Они, эти обязанности, уже отнимали время Тэлли от его встреч с Флорой во второй половине дня!

Найниэн умолял позволить ему вырыть крокетные лунки на лужайке так, чтобы он был уверен, что они не помешают диким свиньям выходить на «смотровую площадку».

— Я не хочу, чтобы Берти попал в лунку и повредил себе ногу как раз тогда, когда он начинает ко мне привыкать, — сказал Найниэн, размечая лунки подальше от кустов рододендрона, в дальнем углу лужайки.

— Берти? — изумленно повторил за ним Тэлли. — Только не говори мне, что ты уже называешь их по имени!

— Конечно, называю! — горячо заверил его Найниэн. — Берти — это секач-отец, свинью я зову Бесси, а поросят — Берри и Брэмбл, потому что я не могу понять, какого они пола.

— Ты с ними еще не в близких отношениях?

— Ну, с Берти я уже на короткой ноге. На самом деле он уже стар. Он мне позволяет сидеть около норы и не прячется, но я еще не пробовал там ходить. Со мной ходит Мик, так что, когда я уеду домой, он сможет их дальше приручать и дрессировать.

— И что мы здесь затеваем? — подозрительно поинтересовался Тэлли, — Что-то вроде цирка с дикими свиньями?

— Да нет — ничего подобного. Мы хотим перетянуть людей на сторону кабанов, — откровенно объяснил Найниэн. — Но пока люди не узнают их и не полюбят, этого не произойдет.

— Должен признаться, что сам с нетерпением жду встречи с ними, — с воодушевлением сказал Тэлли, опасаясь, как бы младший братишка не решил, что он что-то очень раскритиковался. — И когда, ты думаешь, они на лужайке появятся?

— Собирался попробовать сегодня вечером, — признался Найниэн. — Сейчас погода ясная, и почти полнолуние. Я уже заготовил для них лесные орехи, очень вкусные, и все их очистил. И сразу же после обеда я их рассыплю около рододендронов. Так что перекрести пальцы на счастье!

Довольно большая группа гостей собралась после обеда у окон гостиной и в баре, когда Найниэн тихо пересек залитую лунным светом лужайку, разбрасывая по траве орехи. Он на секунду исчез за кустами, чтобы оставить короткий проход, в надежде привлечь к нему кабанов, а потом притаился за стволом большого ясеня на краю лужайки. Все выжидали, тихо, но возбужденно предвкушая и переговариваясь между собой в темных комнатах гостиницы, а потом устали ждать и пошли спать.

— Один появился, — тихо вскрикнула не выдержавшая долгого предвкушения события Либби. — Смотрите! Господи, какой красавчик!

В темноте на лужайке показалась широкая белая морда Берти с двумя черными полосами по линии глаз. Он подобрал первый орех, и после него из темных кустов медленно и осторожно вышли и другие члены кабаньего семейства. Возможно, он им подал сигнал, а может, они просто стали доверчивее, осмелели, издали наблюдая за его спокойным обжорством, и решили тоже поучаствовать в пиршестве. Какое-то время все четыре дикие свиньи бродили в низкой траве, поднимая головы, когда набивали рты, чтобы принюхаться и проверить, нет ли незваных пришельцев, а потом продолжали поиск лакомства, пока не съели все орехи.

«Они скорее похожи на ночных овец, — подумала Нелл, которая наблюдала за дикими свиньями через окно в баре. — Довольно редкие овцы, которые настолько уверены в своей исключительности, что поднимают головы, чтобы убедиться, что она, их избранность, не подвергается сомнению».

Из детских сказок, прочитанных когда-то, Барсучий Кабан или друг Рэтти, мистер Кабан, из книжки «Ветер в ивах» сразу же пришли ей на память, и Нелл догадывалась, что эти же герои припомнились сразу и другим зрителям, потому что все они при виде зрелища на залитой лунным светом лужайке стали радостно восклицать и переговариваться.

— В следующий раз я заставлю их подойти еще ближе, — возбужденно ликовал Найниэн, когда, наконец, вернулся в гостиницу. — Я уверен, что мы сможем их прямо к гостинице подманить. Это будет классно, верно?

— Да, вот это будет удача, братишка! — сказал Тэлли, похлопав парня по спине и уже обдумывая текст следующей рекламы — о первозданной природе, а также о куске про «жизнь диких животных». — Не так-то много гостиниц, которые могут похвастать дрессированными кабанами для развлечения клиентов в сумерках. Берти и Бесси с детками выглядят так, будто их нам просто подарили. Отлично сделано, Найниэн!

— Нет ничего невозможного! — шутил весело мальчик. — В следующий раз я попытаюсь приручить выдр.

— А я было подумал, что ты это уже сделал! Или нет? — засмеялся Тэлли.

ГЛАВА 15

— Это не неэтично, просто немного с хитростью, — сказал Алесдер, доставая из объемного внутреннего кармана твидового пиджака свернутый документ и развертывая его для просмотра и уточнения.

В баре собрались гости самых разных национальностей. Погода была достаточно теплой и позволяла находиться на открытом воздухе, так что Алесдер с Тэлли и Нелл попивали перед обедом спиртное за одним из столиков, вынесенных на лужайку. Четверо членов немецкой семьи разыгрывали между собой партию в крокет, оглашая воздух громкими гортанными восклицаниями, когда, проводя клюшкой цветные шары, попадали в ворота. «Achtung!» — раздался визгливый крик, и Тэлли приподнял ноги от земли, так как под его стул закатился красный шар. Он отбил его назад ногой, добродушно махнув рукой, и пробормотал, обращаясь к Алесдеру:

— Надеюсь, что они никого из других гостей не вызовут на партию, а то мы собственными руками развяжем Третью мировую. Никогда не думал, что в такой игре, как крокет, игроки готовы глотку друг другу перегрызть.

— А я всегда считал, что это приятное занятие для хорошеньких девушек в белых передничках и черных чулках, — удивленно заметил Алесдер, оторвав глаза от документа.

Тэлли удивленно посмотрел на юриста:

— Белые передники и черные чулки? Э-э, так вот в чем ваша слабость! Вы непростительно дезинформированы. Крокет — эго игра для хитрецов, которые ни перед чем не остановятся, только бы им расстроить игру противника. Эта игра дает хороший выход агрессии, но я бы никогда не посоветовал в нее играть с тем, с кем вы хотели бы остаться друзьями. Ну что ж, нужно заняться этим контрактом, потому что похоже на то, что этим вечером я должен буду потрудиться со штопором. До обеда остается сорок минут, а у Тони уже глаза закатываются.

— Рад слышать, что вы настолько заняты. Перейду прямо к делу. На самом деле тут все очень честно, но вот одно-два дополнения, которые вставила мисс Дрюммон-Эллиот, вас немного удивят. Например, вот это, — и Алесдер ткнул в пункт договора. — Она требует бесплатного поселения в отеле на то время, когда здесь будут вестись ваши совместные дела.

— Что?! Да она спятила! — воскликнула Нелл. — Если она займет комнату во время показа кашемира на уик-энд, за каждый вечер показа число покупателей этого кашемира уменьшится сразу на одного — троих. А для обеих сторон это сразу составит хорошенькую сумму убытка.

— Это не проблема, — быстро вставил Тэлли. — Составьте этот пункт так, чтобы было неясно, будет ли она поселена в спальных комнатах или в комнатах для проживания прислуги. Тогда все это останется на наше усмотрение. Если все места будут заняты, она должна будет это перенести. Если и тут будет под завязку, она всегда может остановиться у меня в квартире.

Алесдер посмотрел на него с некоторым осуждением:

— Это я пока оставлю, — сказал он, сделав на полях пометку. — Но идея хорошая. — И он стал дальше просматривать контракт, разыскивая вставленные Финеллой дополнения. Одно касалось мягкой попытки подправить в свою пользу раздел дохода «пятьдесят на пятьдесят»; другое — организации постоянной выставки ее моделей в зале для регистрации. Первый пункт изменили незаметно, так, чтобы восстановить «статус-кво»; во втором случае с готовностью согласились на договор с ограниченным сроком, который, по соглашению сторон, должен был пересматриваться и заключаться заново. Через десять минут Тэлли нехотя поднялся и сказал, что должен посмотреть на карту вин.

— Я пришлю вам что-нибудь другое выпить, — пообещал он, направляясь к бару. Нелл заметила, что, поправившись, он стал тяжеловат в движениях.

Оставшись наедине с Нелл, Алесдер понял, что разглядывает ее критически. Она была худой. Господи, она же худющая! Неужели это та самая, легкая на ногу и жизнерадостная Нелл, которая вопила, как оглашенная, прыгая через тлеющие головешки костра в свой день рождения?

Она очень, очень изменилась, стала просто символом апатичной самоуверенности, одетая в обманчиво-простенькое льняное платье бежевого цвета (которое, как сразу отметил Алесдер, знавший толк в женских нарядах, должно было тянуть на трехзначную цифру); изящно сдвинуты ноги в прозрачных чулках. На лице искусно сделанный макияж, ногти покрыты бледно-розовым лаком; украшения тоже особенные.

— Я не видел вас с того времени, как жгли костер, — заговорил Алесдер. — Принес ли он желанные результаты?

Впрочем, хотя бы голос принадлежал прежней Нелл, голос низкий и приятный, с привычным налетом иронии в тоне.

— Ну, ожогов уже не видно, — сказала она. — Во всяком случае, нигде не приметила. А как ваш отпуск?

— Отдохнул хорошо, благодарю.

Алесдеру хотелось бы понять, нравится ли ему ее новая прическа. То, что когда-то было каштановым и пушистым, теперь стало светлым и гладким, с челкой над глазами, которые смотрели внимательно и грустно.

«Она стала похожа на Тэлли», — с удивлением отметил он.

— Не очень было одиноко бродить одному? — спросила она.

— Да, и так случалось. Но по дороге встречалось очень много народу. А альпинисты народ болтливый.

— И о чем же говорят?

— О-о, о разном: о состоянии тропинок, о погоде, о том, чем лучше обрабатывать волдыри, — засмеялся он. — Можете себе представить.

— Звучит славно, — сказала Нелл немножко грустно. — А Скайи на самом деле такое романтичное место, как о нем рассказывают?

— Это зависит от того, что вы считаете романтичным. Киллинз — это мрачное место: огромные скалистые хребты, поднимающиеся над заливами очень высоко, в гленах полно каскадных водопадов, крутых каменистых ущелий, но в основном Скайи не имеет какой-то ярко выраженной черты — это просто бесплодные, поросшие вереском торфяники коричневого цвета — моры, где повсюду рассыпаны фермы. Возможно, его история более романтична, чем сам его вид.

— Принц Карл «Бонни» и все такое? Я почему-то считала, что там влажно.

— То есть — похоже на климат? Да, а король, может, был немного надменный и доверчивый, и вокруг этого и возникла вся легенда.

— Но это подавляет, не так ли? Когда великие герои выбираются для того, чтобы завязнуть в глине, — печально размышляла Нелл.

Алесдер хрипло засмеялся:

— Понимаю, что вы имеете в виду: это не должно иметь ничего общего между собой, хотя имеет? Люди, которых кто-то считает невыносимыми или злыми, на самом деле, когда узнаешь их поближе, оказываются скорей добрыми и приятными.

Она пожала плечами — он ее не убедил.

«Куда делась прежняя Нелл, добросердечная?» — нахмурился Алесдер.

Появились бокалы со свежей выпивкой, и он наклонился взять свой бокал и указал им в сторону заполненных лужаек и террасы:

— Отель очень многолюден. Похоже, сезон будет успешным?

— В финансовом отношении — да. Управляющего банком мы держим на нужной позиции. Мы получили все виды звезд и бантов в туристических путеводителях, так что, полагаю, это можно назвать успехом.

— Но вы от этого не в восторге, судя по тону, — вставил Алесдер.

Эту реплику Нелл встретила легкой улыбкой.

— О, не обращайте внимания. Это я так. Чувствую себя не в своей тарелке, ничего с собой не могу поделать. Думала — если все заработает так, как мы планировали, буду на вершине блаженства, а сейчас все так и произошло, все хорошо, кроме меня самой. Может, я из тех, кто портит другим удовольствие?

Алесдер покачал головой с сочувствием:

— Нет, я думаю, вы просто устали. Вам нужно от всего отдохнуть. У вас бывает когда-нибудь свободное время?

— Да, конечно. Я езжу за покупками в Глазго. У наших сотрудников только один свободный день в неделю, так что едва ли я смогу сделать себе ещё выходной.

— Но, Нелл, у сотрудников нет такой ответственности, как у вас. И они не работали «нон-стоп» больше года, — возразил он. — Почему бы вам не сделать себе перерыв? Уехать на несколько дней проведать семью или просто куда-то уехать. Когда вы вернетесь, «Талиска» вам покажется совершенно другой.

— Другой? — Она оглядела величественное здание из серого камня, постриженную зеленую лужайку и красивые ухоженные деревья, мачер за забором и в отдалении — сияющее вечернее солнце, отражающееся в водах залива. — Я не хотела бы, чтобы она выглядела по-другому, Алесдер. Я ее люблю такой.

Нелл сказала это просто, бесстрастно, но ее чувства сияли в ее глазах.

— И вы для нее тоже очень подходите, — тихо произнес Алесдер. — Но временами я думаю, что она не очень вам подходит. Если вы никуда не поедете, почему бы вам не взять свободные часы для того хотя бы, чтобы расслабиться? Погулять по холмам, поплавать на лодке по заливу, подышать свежим воздухом. Если вам нужна компания, я вам ее составлю.

Нелл благодарно посмотрела на своего собеседника:

— В самом деле, Алесдер? Как вы добры, по-настоящему добры. Но я действительно считаю, что именно сейчас я не имею права тратить время на отдых, — сказала она, с сожалением покачав головой. — Просто здесь очень много дел. Может, мне сделать заявку на дождь?

Он улыбнулся и кивнул.

— В любое время, которое выберете, — легко согласился Алесдер. «Только не откладывайте это на потом, — подумал он, — или же вы можете выйти из строя скорей, чем сделаете перерыв в работе…»

Замену Джинни в столовой нашла Флора: сначала попросили Тайну Армстронг на несколько недель, но ей в сентябре надо было вернуться в колледж, так что Флора уговорила дочь своих друзей, которая валяла дурака с ровесниками, поработать на кухне. Между тем, Джинни с Калюмом в своем крошечном домишке жили, как пара новобрачных, и атмосфера на кухне сделалась от этого намного сердечней и веселей. Казалось, Джинни могла заставить Калюма во время работы улыбаться; сама же она была расторопна, трудолюбива и преданна, и даже Крэг согласился, что она — просто находка. Эти трое составили мощную и единую команду, так что репутация столовой поднялась еще выше.

К тому же и Финелла привезла собственную команду из Эдинбурга — делать фото своей коллекции моделей.

— Быстрей, вам нужно посмотреть, что творится в саду, — весело закричал Тэлли, как-то утром вваливаясь в офис.

Энн оторвалась от компьютера, а Нелл поспешно закрыла телефонную трубку, чтобы голос брата не услышали на другом конце провода.

— Ш-ш, — прошипела она, прерывая его.

Тэлли было не остановить: он скорчил рожу сестре и наклонился к Энн, шепча:

— Бросьте это. Уверен, что пять минут это подождет, а вот такого шанса, как сейчас, у вас никогда уже не будет.

Проигнорировав недовольство Нелл и движимая любопытством, Энн пошла следом за Тэлли через комнаты для прислуги, через двери конюшни, наружу. В саду, под старой, покрытой лишайником яблоней, собралась небольшая группка народу, которая создавала необычайно богатый урожай яблок: старые ветви так увешали созревшими яблоками, по одному и гроздьями, что, казалось, ими сплошь покрыли каждый побег и каждую веточку. На расходящемся стволе уселся Мик, в шляпе в темно-зеленую и белую полоску болельщика футбольной команды «Селтик», разрумянившийся и глуповато ухмыляющийся.

— Чувствую себя настоящим валетом, — бормотал он манекенщице, одетой в брючный костюм свободного кроя из кашемира цвета мха, стоящей под деревом с корзинкой в руках. В нескольких шагах от них маячил фотограф и выкрикивал указания:

— Голову немножко повыше, дорогуша. Да не так высоко, ты, дура набитая. Выглядишь как червивое яблоко. Ага, теперь лучше.

Раздалось несколько щелчков аппарата, а потом опять речь раздраженного фотографа:

— Да, ради Бога, посмотри ты так, будто тебе весело, дорогуша. Кто-нибудь, расскажите ей анекдот. Развеселитесь же вы, все, там вокруг!

— Он жестоко раскается, что просил об этом, — пробормотал, обращаясь к Энн, стоявший сбоку Тэлли. — Просить рассказать анекдот в присутствии Мика — это все равно, что фонтан включить.

— О’кей, друг. — Мик, как садовый гном, разулыбался стоящей под деревом манекенщице.

— Сколько стоят трусы Поля Макстэя?

Тэлли издал громкий стон, а манекенщица, пытаясь понять, нахмурилась:

— Кто это, Поль Макстэй? — спросила она.

— Господи, помилуй! — Мик был ранен в самое сердце, а фотограф еще больше заворчал в раздражении, тряся головой. — Это же просто лучший игрок в футбольной команде «Селтик»! Ты хоть слышала о «Глазго-Селтик»?

На удивление, манекенщица слышала и воодушевленно улыбнулась:

— Мой папа болеет за «Селтик», — заявила она.

— Хороший человек, — похвалил Мик. — Так что, сколько же ты дашь за трусы Полю Макстэю?

Манекенщица чуть разрумянилась, но ответила смело:

— Не знаю. Двадцать фунтов?

Мик от удовольствия крутнулся на ветке:

— Не-а! — с триумфом воскликнул он. — Они не стоят ничего, раз это поддержка для его шаров!

Смысл шутки манекенщица поняла не сразу, а когда поняла, начала хохотать громко и весело, и Мик, который всегда над своими шутками смеялся больше всех, к ней присоединился.

Фотограф, быстро крутясь вокруг дерева, принялся яростно щелкать, снимая их в разных ракурсах и ставя свою движущуюся камеру под разными углами.

— Класс! Просто отлично! Давай рассказывай, рассказывай.

Второго приглашения Мику не требовалось.

— О’кей. Знаешь о боксере, который пришел к доктору жаловаться на бессонницу? — У Мика почти все анекдоты имели отношение к спорту. — Ну, врач и велел ему считать овец. «Это я уже делал, — сказал боксер. — Но каждый раз, как дойду до девяти, останавливаюсь». Поняла? Ха-ха! — Мик снова закатился, его аудитория тоже.

— Господи, этот каталог, видно, будет не чем иным, как фотографиями Мика в окружении истеричек, — усмехнулся Тэлли. — Единожды начав, он уже целый день не остановится. У него неисчерпаемый запас анекдотов.

— Знаю, — грустно отозвалась Энн. — Как-то он прижал меня в углу, в баре, когда у него был выходной день…

— А он рассказывал вам анекдот об исполнителе роли известного эстрадного певца на рождественской пантомиме?

— Да, рассказывал. — У Энн заныло внутри от дурного предчувствия и сильного беспокойства. — Не вздумайте мне его повторять! Мне нужно возвращаться в контору. Нелл, наверное, удивляется, куда я подевалась.

— Эта ваша реплика — отговорка, чтобы уйти, — миролюбиво воскликнул Тэлли. — А вот игравший того эстрадного певца свою реплику позабыл!

Энн вздохнула, заткнула уши пальцами и побежала. За ней поднялся со своего места Мик, а другая манекенщица, одетая в брюки цвета корицы и блузу с воротником «поло» под просторным кардиганом цвета верблюжьей шерсти, заняла место у тележки, нагруженной поленьями.

Мик запустил серию «голубых» анекдотов про футбольную команду «Рэнгерс». Тэлли пошел к Финелле, которая помогала первой манекенщице снять свой ансамбль и с полной откровенностью обнаружила тот факт, что на манекенщице из белья были надеты только эластичные колготки.

— С каждой минутой здесь вид все лучше и лучше, — сказал, все оценив, Тэлли. — Нам нужно облагать гостей дополнительным налогом!

Манекенщица с каменным лицом уставилась на Тэлли, потом стала натягивать леггинсы, пока Финелла, отобрав со стойки прямую узкую тунику в тонах «золотой осени», не подала той одежду.

— Анекдоты Мика лучше, — объяснилась манекенщица. — Они хоть не сексуальные.

— Ну да? А как насчет трусов Макстэя? — допытывался Тэлли, с сожалением наблюдая, как манекенщица закрывает голую грудь, натягивая тунику. Наслаждаясь видом маленькой, свободной от белья груди девушки, на которую он бросал мельком взгляды, в уме сравнивал (не в ее пользу) с более полными, снежно-белыми холмами Флоры.

— Если его расскажу я, он станет сексуальным, — сладко отозвалась Финелла и одобрительно улыбнулась манекенщице, которая пошла к парикмахеру, работавшему на садовой скамье.

— А тебе не мешало бы заняться своей фигурой. — Она недовольно ткнула в выступающий живот Тэлли. — Одно из двух: либо ты в положении, либо мало занимаешься спортом.

У Тэлли вид был покаянный, но совсем не смущенный.

— Это от хорошей жизни, — объяснил он, похлопав по животу, — в сквош играешь?

— Да, собственно говоря, только это и делаю, — усмехнулась Финелла. — У меня в машине даже ракетка есть. Хочешь со мной сыграть?

— С удовольствием. Когда?

— Как только закончим здесь. Впрочем, ты проиграешь, я в форме.

— Держу пари, что в большой, — вставил Тэлли, оценивая взглядом ее крепкую спортивную фигуру.

Как и пообещала, Финелла сыграла лучше Тони, а вдобавок, как заметил Тэлли, оценив взглядом, — при слабом освещении в шортах выглядела намного привлекательней, чем тот.

При наездах Финеллы в «Талиску» их матчи устраивались постоянно, и некоторые схватки, по накалу близкие к драке, заставили Тэлли попотеть. Он иногда даже сокращал ради игры с Финеллой свои свидания с Флорой во второй половине дня, но очень следил за тем, чтобы не смешивать игры, в которые играл с той и с другой. Его безразличие продолжало обескураживать и ввергать в отчаяние Финеллу, потому что она по-прежнему ничего не знала о его взаимоотношениях с Флорой и никак не могла понять его явное к ней равнодушие. Одно утешало — благодаря Мику, каталог имел большой успех, представив ее новые необычные наряды, и от этого казалось, что носить их — одно удовольствие.

В конце августа на Талиску явилась команда «Горячего Гриля», и, как и предсказывала Нелл, Патрик М. Койнингэм и его директор приехали с женами и не скрывали своей явной надежды на бесплатный уик-энд. Пока Патрик М. удивлялся разительной перемене в ее внешности, Нелл быстренько похоронила эту надежду.

А Патрик разливался:

— Никогда бы тебя, Нелл, не узнал! Боже мой, ты выглядишь совершенно другой!

Он, со своей стороны, показался Нелл таким, каким она его и представляла, а именно: обидчиво-привередливым. Помещения он изучал, делая пометки в своем микрокомпьютере, который каждый раз, когда он останавливался, доставала из объемистой сумки для покупок его довольно небрежная жена. В воскресенье к обеду он уже с уверенностью решил, что для рождественской программы Талиска очень подходит, но ему понадобилось полсубботы и совместные усилия его самого, Тэлли и Калюма (которые поддержали утверждение плана программы), чтобы убедить Нелл согласиться. Ее сомнения частично были вызваны тем, что она сочла мизерным гонорар за помещения гостиницы, предложенный Патриком Койнингэмом («бедняком», как она назвала его в лицо), так что значительное увеличение суммы этого гонорара, которое он в конце концов предложил, сыграло не последнюю роль в том, что она изменила свою позицию.

— Временами Нелл может быть как кремень, — сказал Тэлли Флоре на следующий день, когда телевизионная команда отбыла. — Я всегда думал, что она девушка легкомысленная, но она дюйма не уступила этим парням из телевидения. Это на меня произвело большое впечатление.

Флора водила пальчиком по голому плечу Тэлли, и не в первый раз отметила, что жира у него становится больше, чем мышц.

— Думаю, что, проработав с ними столько времени, она их прекрасно знает. Но с Нелл не все в порядке, Тэлли. Ты уверен, что она не больна? Теперь она выглядит ужас какой худой.

— Я ее спрашиваю, а она говорит, что в полном порядке. Наверное, она просто переработала или сидит на диете. А так как Нелл была полновата, то и перестаралась с этим. Скоро она сама прибавит в весе — это неизбежно.

— А я так не уверена. Такое похудание может превратиться в болезнь. Я об этом читала в одном журнале, и в статье говорилось, что это может грозить смертью. Истощается сердце и весь организм. Может, тебе нужно с ней снова поговорить?

Тэлли перекатился и обнял Флору одной рукой. Хотя было почти шесть вечера, они все еще лежали в постели.

— Почему бы тебе самой с ней не поговорить? Ты не думаешь, что о таких вещах женщинам лучше говорить между собой? Мы, мужчины, в таких делах, как слоны в посудной лавке.

Он нежно поцеловал ее в грудь, с обожанием оглядев ее. Кожа у Флоры сияла, как лунный камень, и Тэлли хотелось беспрестанно ее ласкать.

Флора безмолвно покачала головой: ее возлюбленный явно не желал, чтобы его вовлекали в какие-нибудь заботы.

Перекрутившись гибким движением, Флора высвободилась из его рук.

— Ладно, — согласилась она. — Я поговорю с ней, но я ей скажу, что ты меня об этом просил. Всю ответственность на себя не возьму.

Окрыленная своими успехами экономки в «Талиске», Флора сделалась более самостоятельной.

— Ой, мне нужно идти! — в ужасе воскликнула она, посмотрев на часики на прикроватном столике. — Мак сказал, что на этой неделе будет приходить пораньше. Сейчас темнеет к семи тридцати.

Флора принялась одеваться.

Тэлли встревожился:

— Боже мой, конечно. Дело к зиме. Что же мы будем делать, когда он совсем перестанет выходить в море? Когда погода будет для лова ужасная?

Казалось, Флора ничуть не огорчилась и продолжала методично одеваться:

— Даже и не думаю об этом. — Потом, увидев, как Тэлли потрясен, добавила, смеясь: — Это недолго бывает, самое большое — две-три недели. За все месяцы, вместе взятые.

Он ей откровенно ответил:

— Если я тебя не вижу два-три дня, я не человек. А целые недели прожить без тебя, Флора, я не смогу, такой срок я не выдержу.

— Господи, Тэлли, какой ты ребенок, — укорила она его. — Некоторые рыбаки неделями остаются в море, а их жены и любовницы должны ждать и терпеть. И ты привыкнешь. А теперь я должна идти.

Настала очередь Тэлли безмолвно покачать головой. «Почему, — удивлялся он, — женщины делаются такими повелительными, когда почувствуют над мужчиной свою власть?»

На следующий день Флоре удалось застать Нелл одну в бельевой. Та перебирала полотенца — в ответ на жалобу гостьи, что ей дали плохое полотенце.

— За такой короткий срок, Флора, они просто не могли износиться, — раздраженно пожаловалась Нелл, разворачивая и снова укладывая на полку каждое полотенце. — Они у нас всего пять месяцев!

— Одно или два обтрепались немножко на углах, — вспомнила, поразмыслив, Флора. — Возможно, их плохо прострочили.

— Да, мы на распродаже купили несколько про запас по сниженной цене, вдвое сэкономили, — согласилась Нелл и потянулась положить полотенца на верхнюю полку. — Ох!

Казалось, она внезапно пошатнулась и вцепилась в стойку, чтобы не упасть.

— Что такое? Вы как, о’кей? — Флора с готовностью бросилась поддержать Нелл.

Но она помощь не приняла, прикрыла рукой глаза и неподвижно постояла несколько минут. Потом подняла голову и улыбнулась.

— Все в порядке. Голова слегка закружилась — вот и все. Мало съела на завтрак.

— А я считаю, что вы всегда мало едите, — резко заявила Флора, взявшись приводить содержимое полки в порядок, нарушенный Нелл. — Вам нельзя так много работать, как вы работаете, и питаться воздухом.

Нелл воззрилась на Флору:

— О чем это вы говорите? — спросила она холодно. — Я ем очень много.

Флора нервно сглотнула, но раз уж начала, то нужно было договорить. Она виновато улыбнулась и решила продолжить.

— Вы уже не просто худая, Нелл, вы износились, вроде вот этого полотенца. Вам нужно больше о себе думать. И Тэлли тоже так считает.

Нелл недоверчиво покачала головой:

— Тэлли — что он об этом знает? Или вы тоже — в этом деле? Хотя, извините, Флора, я знаю, что вы хорошо разбираетесь, но, в самом деле, не ваше дело — худая я или толстая. Вы, оба, лучше беспокойтесь о своих делах.

Она говорила несердито, просто непонимающе, будто не могла понять, почему Флоре понадобилось поднимать эту тему.

— Но ведь это наше дело, если вы доведете себя до болезни, Нелл, — храбро настаивала Флора. — Знаете, у вас не должна кружиться голова, когда вы тянетесь к полке. Не должна, честно! Это вы понимаете?

— Нет, не понимаю, — насмешливо фыркнула Нелл. — Просто у меня месячные, да будет вам известно, и они иногда действуют на меня таким вот образом. А сейчас, пожалуйста, давайте оставим эту тему. Бог свидетель — вы с Тэлли вряд ли можете обвинять меня, что я веду опасную жизнь. Меня потрясает, как вы ухищряетесь держать в тайне от Мака ваши веселенькие свидания во второй половине дня?! Но если вы начнете надо мной стонать и причитать, как мне дальше жить, — эта ваша тайна может сразу открыться. Думаю, что всем пойдет на пользу, если мы все не будем лезть в чужие дела, согласны?

Флора была ошеломлена. Она, конечно, ожидала какой-то эмоциональной реакции, но не была готова к такому молниеносному злому отпору, который свалился на нее, как мельничный жернов. Лицо у нее стало пунцовым; пробормотав извинения, Флора вышла из комнаты, горько сожалея о сказанном.

— Будь все проклято! — вскричала отчаянно Нелл и, желая найти хоть что-то, на что можно присесть, медленно сползла по перегородке полки, пока не ударилась задом об пол.

Плотные белые полотенца, которые она стянула за собой, попадали вокруг нее большими кучами, завалили все, как снег альпийскую крышу. Нелл зарылась лицом в одно из них и заплакала, раскаиваясь, горячими слезами. Она совсем не собиралась пугать Флору таким ужасным способом! Такое сотворить — это было бы отвратительно. Как же она могла такие слова выговорить? Какая она дрянь! Но перенести невозможно, когда тебя называют худющей! Всю жизнь, всю жизнь Нелл слышала за своей спиной — «бедная толстая девочка», а сейчас — будь она проклята, если позволит кому-то начать ее жалеть за то, что она сделалась кожа да кости. Ей нравилось быть худой, даже тогда, когда она начинала осознавать, что ее сверхпохудание влечет за собой страшные последствия.

И месячные — это была ложь. Сейчас их у нее не было, два месяца не было, а она точно знала, что не беременна. Таким способом ее тело пыталось ей о чем-то рассказать.

Но если вы (всю жизнь!), судя по внешнему виду, могли выдержать пятнадцать раундов с Мохаммедом Али, какое счастье почувствовать, что кто-то может решиться посадить вас на плечи, а то и подсадить вас в седло белой лошади и скакать с вами на заходе солнца… Но, черт побери, вся беда заключается в том (и тут горячие слезы раскаяния потекли еще сильнее), что единственный человек, которого она встретила, кто, как она страстно мечтала, мог похитить ее, был в Монако, далеко-далеко, и не подавал признаков жизни. О Боже, вот проклятие! Вот какова правда: жизнь сбила с ног, а потом больно ударила в лицо.

— Конечно, вы можете на воскресенье освободиться, — настаивал спустя день в разговоре по телефону Алесдер. Его секретарь раздраженно повысила голос, сообщая, что на линии дожидается еще один позвонивший, но он решительно и настойчиво заставлял Нелл принять его предложение. — Если пойдете, доставите мне удовольствие. Я устал от одиночества.

Нелл ударила себя по губам. Ей хотелось сказать «да», но она боялась выставить себя дурочкой. Предположим, она не сможет забраться на ту гору, которую выберет Алесдер? Предположим, что он должен будет постоянно останавливаться и ее дожидаться? Она будет чувствовать себя обузой, а потом может рассердиться на себя, да и на него тоже.

— Вы ведь не на Манро меня потащите, не туда? — нерешительно спросила Нелл.

— Нет. Обещаю, что это будет щадящая воскресная прогулка — никакого перенапряжения и множество остановок для того, чтобы полюбоваться пейзажем. Соглашайтесь, Нелл, потому что сентябрь — лучшее время года. Цветет вереск, развернулся папоротник-орляк, а температура еще подходящая — не так жарко, но и не холодно. В воскресенье утром я непременно за вами заеду.

И только тогда, когда уже клал трубку, он услышал ее еле слышное:

— О’кей. Благодарю.

Алесдер тут же нажал вторую кнопку системы и погрузился в дело о разводе, которое вел, но половина его мыслей все еще была занята Нелл. Ее опасения он во многом разделял. Она была неприспособлена, и, возможно, день, проведенный в горах, окажется для нее очень трудным, но он надеялся, что необыкновенное удовольствие от пейзажей, а также радость от достигнутых успехов, вместе взятые, перевесят ее физическую усталость. Алесдер знал, как и где приучать слабого новичка к радости хождения по горам, выбрать именно тот маршрут, который усладит ее взор настолько, что сможет отвлечь внимание от ноющих мышц, а уж потом, при некоторой доле удачи, она будет на крючке!

В воскресенье они встали рано, когда только-только рассветало и стояла оглушающая тишина, и поехали на машине вдоль мрачной долины, исчерченной лесопосадками. Рассвет перешел в скучное, серенькое утро; с бледным небом, с воздухом — ни теплым, ни холодным.

— До чего все печально, — сказала Нелл, наблюдая за природой и посматривая на саженцы по обе стороны дороги. — А ведь когда еще не посадили деревья, это была довольно красивая долина.

Когда Совет по лесоводству начал новые посадки деревьев, вначале экскаватором прорыли глубокие дренажные траншеи, вывернули черную торфяную почву, навалив ее кучами — вроде черных струпьев на склоне холма.

Потом в канавы посадили саженцы, защитив их от животных серыми пластмассовыми чехлами. Без сомнения, юные деревца были прекрасны и должны были вырасти в прекрасные деревья, но эти их сотни и тысячи, запрятанные в некрасивые серые чехлы, напоминали армию детей телеграфных столбов, шагающих через долину. Все это, вместе взятое, ранило взор.

Алесдер сказал:

— Они только возвращаются к старому — когда овцы еще не извели все леса. Вид будет получше, когда деревья подрастут.

— Возможно, то, да не то, — ответила Нелл. — Эта долина уже никогда не будет такой, как прежде, верно? Долгие годы она будет в шрамах, потом все закроется еловой чащей, а потом, когда их все спилят, она будет выглядеть, как надоевшая вересковая пустошь, до тех пор пока они снова не решат ее засаживать деревьями. А это потеря ее индивидуальности, насильственная подчистка — в интересах газет.

— Это одна точка зрения, — согласился Алесдер. — Другая же точка зрения — хорошо, что земля использована для какой-то пользы.

— Да, но есть ли где-то земля только для того, чтобы ее использовали мы? — настаивала Нелл. — Имеет ли эта точка зрения право на жизнь?

— Будьте осторожны, — сказал ей Алесдер, — а не то я прочту вам еще одно стихотворение моего любимого поэта.

Нелл искоса посмотрела на Алесдера, а он не сводил глаз с дороги, набегавшей под колеса машины.

— Что ж, прочтите, — согласилась она. — Но выберите, пожалуйста, момент, когда мне нужно будет перевести дух.

Они объезжали по берегу залива изрытую лесоводами долину, и перед ними вздымались высокие пики большой горной гряды, темные и скалистые, изрезанные ущельями. Они въехали на стоянку машин у белого охотничьего домика, «берлоги», занятой группами снаряженных в горы путешественников и альпинистов, потому что здесь и начинались, и заканчивались многочисленные, самые разные, маршруты.

— Я только загляну туда, скажу им, куда мы планируем двинуться, — сказал Алесдер. — На всякий случай нужно оставить о себе сведения.

Нелл махнула рукой в сторону гор.

— Что-то они мне кажутся подозрительными — вроде Манро. А ведь вы обещали… — На ее лице читались сомнение и нерешительность.

— Я обещал, — сказал он. — И об этом помню. Мы сегодня на них только полюбуемся. Как знать — они могут и заманить вас.

Нелл покачала головой:

— Это вряд ли.

Алесдер засмеялся.

— Мы будем подниматься на высокую гору. Это склон не крутой, тягун, а взобраться стоит ради видов и сказочного темного залива. Берите снаряжение, я вернусь быстро.

«Снаряжение» Нелл состояло из джинсов, которые были на ней, старой хлопчатобумажной куртки и каких-то ботинок. Она предполагала, что Алесдер может счесть все это огорчительно неподходящим — на нем была плотная куртка, бриджи и длинные носки из оленьей шерсти. Когда он вернулся, то открыл багажник и достал две пары крепких кожаных горных ботинок с грубыми рифлеными подошвами.

— Я захватил ботинки жены, — сказал Алесдер спокойным голосом. — Я подумал, что, наверное, у вас с ней одинаковый размер.

Нелл воззрилась на него, желая знать, чего ему это стоило — раскопать ботинки, и когда же он в этих ботинках последний раз видел жену. Но она ничего не сказала и молча сунула ноги в ботинки.

Они сидели как-то непривычно, но как будто подошли.

— Вы правы, — проговорила Нелл, — они мне как раз. Благодарю.

— Хорошо. Впрочем, ваши ботинки положим в пакет; на тот случай, если эти начнут натирать, — рассудил Алесдер.

Потом они молча зашнуровали ботинки, и невысказанные мысли витали над ними. Вдруг Нелл спросила:

— А как ее звали? Раз уж я в ее обуви, думаю, мне нужно и ее имя знать.

— Мюриел. Ее звали Мюриел.

Хотя в голосе Алесдера она не уловила никакого трепета, все-таки была уверена, что чувство тут таится — бурлит и кипит под его кажущимся безразличием. Он, пошевелив плечами под ручками рюкзака, устроил его поудобнее, а Нелл вручил маленькую пластмассовую закрытую сумочку. Сквозь пленку была видна яркая упаковка шоколадки и круглый тюбик мятных пастилок.

— Неприкосновенный запас, — кратко пояснил Алесдер. — Только на тот случай, если мы разойдемся. Положите в карман. Питья нет, но вода в ручьях совершенно безопасна, и она повсюду, как вы убедитесь сами.

— Вы обо всем помните, — восхищенно произнесла Нелл, пряча пакет.

— В горах лучше быть внимательным. Каждую неделю люди теряются и ломают конечности. Предусмотрительность не повредит.

— Конечно, не повредит. — Они оба все еще чувствовали себя неловко. Глубоко вздохнув, Нелл погрузилась в преодоление предательского мелководья, надеясь, что она не будет таким уж безнадежным тихоходом.

— Она была хорошенькая, ваша жена? — спросила Нелл.

Теперь уже они отошли от парковочной стоянки, пролезли через лаз в стене, направляясь прямо к берегу реки по разросшейся длинной траве. Алесдер шел, наклонив голову, отыскивая среди кочек места, куда поставить ногу, и его ответ довольно невнятно прозвучал из-за воротника куртки.

— Да, я считаю, что хорошенькая. Даже красивая. У нее были темные волосы, глаза карие, а кожа белая, как у горных шотландцев.

— Должно быть, тяжело это — ходить без нее, раз она с вами разделяла это увлечение. Я удивляюсь, что вы все еще не потеряли к этому интерес.

Нелл не могла видеть его реакции потому, что шла прямо следом за ним. Но еще ближе к нему (и это было мучительно) — между ними как будто шла Мюриел.

— Я не ходил, в горы целый год. Но в этом году начал снова. Видимо, я не могу от этого удержаться. Это зов гор. — Алесдер повернулся и слегка улыбнулся, поддразнивая, и отогнал призрак Мюриел. — Знаете, ведь горы живые!

Нелл остановилась и засмеялась:

— И в них звучит музыка? Не смешите меня!

Неловкость между ними исчезла, и тут же над ними вдруг засияло солнце, прорвав серый туман. Осветив золотым светом склоны, покрытые папоротником-орляком, с рассыпанными тут и там купами утесника и рябины. В кинофильме могла сейчас же зазвучать оркестровая музыка, но когда Нелл прижала к уху руку, сжав ладонь ковшиком, чтобы поймать какую-нибудь подходящую серенаду, ей пришлось с сожалением покачать головой:

— Нет, ничего не могу уловить.

Мельком посмотрев на нее с высоты своего роста, возвышаясь над ней на девять дюймов, Алесдер пообещал:

— Услышите, малышка Нелл, услышите, — и взглянул на прояснившееся небо, а лицо его купалось в лучах солнца. Никаких признаков скрытых страданий, которые, как она воображала, должны были на нем отражаться, не было. Его доброе, открытое лицо было спокойным и безмятежным. Очевидно было, что думал он только о погоде и о предстоящей дороге.

— Между прочим, я захватил крем от солнца, — добавил Алесдер, роясь в кармане куртки. — Думаю, он вам понадобится. Здесь будет, видимо, славный денек. Нелл с улыбкой взяла тюбик, который он предложил, и кивнула:

— Какой вы предусмотрительный! Благодарю.

После этого Алесдер и Нелл шли молча, потому что местность становилась все сложней и им приходилось преодолевать множество препятствий, так как они шли вдоль русла реки к ее истоку. Русло все более сужалось, пока не сделалось совсем узким, как ручей. Торопясь и пенясь, поток бежал через завалы камней; берега становились все круче и круче там, где он, извиваясь, пробивал себе дорогу к подножию горы. Благодарные за приют березы и рябины в расщелине ущелья выросли высокими, а так как солнце пригревало все сильней, путники с удовольствием укрылись в их зелено-золотистой тени. Тропинку, видимо, протоптали олени, так что иногда она внезапно исчезала на каких-то каменистых обнажениях породы, через которые животные с легкостью могли перепрыгнуть, но которые для людей, идущих им вслед, представляли некоторую трудность. Однако с помощью Алесдера, вытягивающего Нелл наверх на более трудных участках и поддерживавшего при спуске с отвесных осыпей, она справилась с дорогой с похвальным мастерством. Трудность маршрута заставила Нелл выбросить из головы все посторонние мысли и думать только об одном — куда поставить ногу и за что зацепиться руками, а потом подтянуть все тело, хотя единожды она вспомнила слова Алесдера, что это должна быть «не более чем воскресная прогулка». Если это всего лишь воскресная прогулка, то на что же похож настоящий поход — хотела бы она знать.

Только тогда, когда Нелл начала думать, что пытки — и то лучше, а легкие сжало, и руки-ноги сводило при попытках карабкаться, они подошли прямо к водопаду, где почти через отвесный склон скалы, звеня, падал и разбивался ручей, и после одного заключительного подъема они вынырнули из ущелья на ясные, залитые солнцем склоны высокогорной долины. Последние несколько ярдов Нелл, задыхаясь, взяла единым махом и, еле живая, упала на поляну красного вереска:

— Наконец-то, — выдохнула Нелл беспомощно. — Какое-то время я здесь передохну.

Алесдер, который, казалось, дышал без одышки, снял рюкзак, поставив его на ближайший камень.

— Худший кусок дороги позади, — объяснил он ей. — Вы его отлично прошли. Никогда не думал, что вы сможете сюда добраться за один рывок.

Алесдер достал пластмассовую бутылку из рюкзака и открутил пробку.

— Я сейчас приду, — сказал он и нырнул через вереск к маленькому прозрачному озерцу, которое образовалось на вершине водопада. Через минуту Алесдер принес полную бутылку воды.

Нелл приподнялась и села.

— Спасибо, — выдохнула она и сделала несколько хороших глотков. Вода была холодная, вяжущая, хорошо утолявшая жажду, слегка отдававшая торфом.

— Замечательная, — воскликнула она, возвратив бутылку, но все еще отдуваясь. От усталости лицо у Нелл стало пунцовым, а волосы взмокли от пота и прилипли ко лбу. Она отбросила их назад руками и выставила лицо вперед, чтобы его обдувал ветерок. Ветерок был довольно сильный сейчас, когда они выбрались из ущелья и поднялись на вершину. В первый раз Нелл заметила вдруг, что ее окружает, и смотрела на склоны в изумлении: — Боже мой, какой фантастический вид!

С запада гряда гор образовывала сплошную стену, которая ограждала холмистую равнину Рэннох Мор. Северо-восточной границей была гряда Гремпиен, тянувшаяся далеко вдаль; обрамленные розоватыми облаками, громоздившимися над ними кучей на фоне синего неба, четко и ясно виднелись вершины гор. Равнина между этими двумя грядами виделась Нелл чем-то вроде лунной поверхности — миля за милей плоской равнины, заросшей папоротником-орляком, испещренной сотнями кратеровидных впадин всяческой формы и размера — от маленьких лужиц до извивающихся изрезанных проливов, усыпанных плоскими, бесформенными островами. С первого взгляда Нелл не могла отличить отдельные деревья, но потом, всмотревшись, разглядела одинокие, искривленные и согнувшиеся от непрестанно дующего ветра рябины и ольху. Кроме белых зданий, которые расположились далеко на берегу пролива, нигде, куда доходил взгляд, не было видно ни единого следа проживания человека. Казалось, равнина кричит гордо и вызывающе: «Это место, где не ступала нога человека!» — и хотя для многих мест это, возможно, было неправдой, Нелл интуитивно чувствовала, что должны быть маленькие участки болот с зеркальцами воды, куда на самом деле никогда не ступала нога человека; и она, глядя на открывшуюся панораму, испытала одновременно и ликование, и некоторую робость.

— Невероятно, — произнесла Нелл, повернувшись к Алесдеру с сияющими глазами. — Если бы Эмилия Бронте это увидела, она никогда не написала бы «Грозовой перевал»!

— Вы думаете, что она вместо этого назвала бы роман «Рэннох Мор»? — спросил он, изумленный.

— Без сомнения!

Нелл по слогам повторила название:

— Рэннох Мор. Звучит так же роскошно, как и выглядит.

— Рэйних — это по-гэльски папоротник-орляк, — пояснил Алесдер. — Это одно объяснение названия. А другое выводят из фразы, обозначающей «Мокрое место».

— Ну что же, каждое может тут сгодиться, это точно. Только взгляните на него. — И Нелл провела перед собой рукой, указывая на пустынное величие Мора. Она напрочь позабыла о жжении в легких, боли в ногах и обломанных ногтях.

— Возможно, это как раз ландшафт, который никогда не терял своих прав или свою индивидуальность, — предположил Алесдер, доставая из кармана рюкзака потрепанный томик стихов Нормана Маккрэйга. — Если вы хотите, я вам прочту то стихотворение.

Когда Нелл кивнула, он сказал:

— Оно называется «Человек в Эссинте», и Маккрэйг пишет о другой равнинной местности, дальше на север, но, думаю, некоторые его мысли сюда тоже подходят. Он задается тем же вопросом, который и вы задавали раньше.

Кому этот простор принадлежит? —

Тому кто заплатил иль, может,

Мне, раз я — частица этого простора?

Но дать ответ не в человечьих силах,

Лишь в Божьих, он под силу лишь, погоде

И лишь ее неутомимым слугам —

Воде и ветру, солнцу и морозу.

Алесдер закрыл книжку и пристально всмотрелся в этот дикий непокоренный кусок Мора у горной стены.

— И он прав, верно?

— Поэтому я чувствую вину, что владею Талиской, — пробормотала Нелл.

— Да, но вы ли им владеете, или он завладел вами? — загадочно спросил Алесдер.

— Вы сказали точно так же, как говорила бабуля Кирсти.

Нелл вдруг прижала руки к животу, в котором ужасно громко заурчало:

— Боже мой, я ведь голодна. В этом вашем бездонном рюкзаке есть какая-нибудь еда?

— Сколько хотите, — улыбнулся он. — Но вы сможете получить ее, только если пообещаете мне крепко в нее вцепиться. Я не для того нес ее сюда наверх всю дорогу, чтобы вы вывалили ее за камнем.

Между ними вдруг раздался взрыв тишины, разделившей их невидимой стеной. Нелл вспыхнула, яростно покраснела, но не от гнева — от стыда. Она не могла догадаться, как Алесдер узнал о ее ужасной привычке и сколько времени он уже об этом знает, но то, что он знает и признал это, было очищением (катарсисом). Нелл чувствовала себя так, будто он застал ее за постыдным занятием, освобождающейся вместе с рвотой от чего-то, обладающего редкой красотой, и этим навсегда испортившей это нечто прекрасное. Будто продукт ее извращенных привычных рвот обернулся то ли испорченной Венерой Милосской, то ли Тадж-Махалом, или же залил — как некий отвратительный потоп — весь чарующий не покоренный человеком пейзаж под ними.

Нелл зажмурилась, глубоко вздохнула, снова открыла глаза и встретилась с его прямым взглядом, требующим ответа.

— Обещаю, — прошептала она, протягивая руку за предложенным сандвичем.

Для отказа не было никакого основания. Алесдер ясно дал ей понять, что в ее тайну посвящен, и не делал из этого секрета, но не произнес ни слова критики или упрека. Любопытно, что она не рассердилась, как тогда, когда выслушала резкие увещевания Финеллы и Флоры. Нелл даже почувствовала себя легче. В конце концов, возможно, старый мудрец был прав: «разделенные трудности — это уже половина трудностей».

— Как вы узнали? — через какое-то время спросила она, откусывая от сандвича.

— Это неважно, — ответил Алесдер. — А вот что важно — чтобы вы бросили. Перестали вносить сумятицу в ваши аппетиты. Мне больше нравится та Нелл, у которой есть вкус к жизни.

— Он есть, — невнятно возразила она с полным ртом.

— Нет, нету. У вас аппетит к еде, но сейчас у вас также есть и этот ненасытный аппетит на имидж, который заставит снова рвать. Вы повернули с ног на голову самодисциплину и от этого заболели.

Несколько минут она не отвечала, механически жевала сандвич, заталкивая его в горло. Чувство голода испарилось вместе с самоуважением. Она почувствовала себя беззащитной, опасно близкой к слезам, а жалость к самой себе частично объясняла чувством отвращения к самой себе. Была ли она настолько безнадежна, что не могла остановиться, или же сочувственная поддержка Алесдера может помочь ей побороть эту привычку?

Алесдер нарушил тишину первым:

— Это я только потому говорю, что о вас забочусь, Нелл. Меня не заботит ваше тело, которое вы, кажется, очень стараетесь превратить в скелет. Я не забочусь ни об этих модных маленьких нарядах, в которые вы одеты, ни о светлых кудрях, в которые вы превратили свои чудесные ореховые волосы. Меня заботит настоящая Нелл, именно та, которая существует за всем этим, по которой я страдаю, что она может измениться, а то и вовсе исчезнуть — из-за всего этого.

Алесдер улыбался ей так искренне, что у нее не осталось никаких сомнений в его преданности. Нелл не могла больше сдерживаться и заплакала. Пейзаж, недоеденный сандвич, Алесдер — все закрылось мокрой пеленой. Она почувствовала, как что-то коснулось ее руки, и увидела, что это носовой платок, протянутый сильной загорелой рукой. Она благодарно взяла платок и закрыла им лицо.

Алесдер тихо сидел рядом с Нелл, пока она всхлипывала, сопя. Замечание о тайной привычке лишило ее самообладания. Алесдер вообще-то был человеком, «не будившим спящих собак», любителем ровных взаимоотношений, даже если это означало плавание по морю подавленных эмоций. Он с тревогой почувствовал, что под ним закачалась лодка, угрожая выкинуть его за борт в пугающие подводные течения. И он поторопился эту лодку выправить и удержаться.

— Верите или нет, но эта долина дальше еще красивей, — сказал Алесдер, и Нелл благодарно отметила, что тон его голоса добрый, но без жалости. Он встал и протянул ей руку: — Не угодно ли Нелл Маклин встать?

ГЛАВА 16

«Нелл, дорогая, ты великолепно выглядишь! Впервые в жизни я на самом деле горжусь тобой. — Искусно накрашенный рот Дональды, казалось, заполнял все поле зрения Нелл. Этот рот, наглухо захлопнутый в присутствии сливок и шоколада, но широко раскрытый при разговорах на темы калорий и холестерина, выражал радость по поводу абсолютно новой фигуры Нелл. — Теперь ты, должно быть, вышла из десятого размера. Ты ведь не остановишься, так, дорогая? Для женщины восьмой размер — это шик; это то, что нужно. Знаешь, с костями уже ничего не поделать. Но даже женщины с тяжелыми костями влезают в восьмой размер, если на этих костях нет жира».

«Однако я себя чувствую такой слабой, мамочка. Иногда не знаю даже, смогу ли ноги переставлять, и горло все время воспалено».

«Что ж, это того стоит, разве нет? — быть изящной и элегантной. Я тебе всегда повторяла, что красота требует жертв».

«Даже иногда когда я через комнату перехожу, у меня кружится голова. Может, мне нужно немного передохнуть, попытаться лечить рвоту?»

«Вот уж нет, дорогая! Ведь ты не хочешь снова быть толстухой? Именно сейчас, когда ты наконец приобрела стройную фигуру! Пожалуйста, не останавливайся».

«Мамочка, но я хочу это прекратить. Это же мне во вред, ты что, не видишь? От этого я болею!»

«Лучше быть больной, чем толстой! Намного лучше! Дорогая, не останавливайся, не останавливайся, не останавливайся, не оста…» — Ярко-красное пятно рта безостановочно продолжало выговаривать слова, как изображение в компьютерной графике, до тех пор, пока лицо не исчезало — оставались одни губы; за словами исчезал смысл, а за внешностью матери не было материнского сердца.

Нелл проснулась, когда серебристо забрезжил утренний свет, с облегчением думая, что это было во сне. Эта тема в особенных снах появилась после прогулки с Алесдером и вызвана была чувством внутренней самопереоценки, которое появилось у Нелл, когда она обнаружила, что Алесдер знает об ее рвотах. Об этом он потом не сделал никакого замечания, но достаточно было того, что он знал, и также нескольких сказанных им слов. Впервые Нелл призналась самой себе, что у нее проблема, и каким-то странным образом он эту проблему с ней разделил, отнесясь к проблеме так же, как к собственной боли.

Глядя на светлые квадраты окон в спальной комнате, Нелл, лежа в постели, чувствовала, как сердце постепенно перестает колотиться — по мере того как образ матери уходит в подсознание. В этих снах Дональда появлялась как злая ведьма, следящая за весом, но, пробудившись, Нелл отметила про себя, что нежней думает о матери: «Мне нужно поехать в Лондон и проведать ее сейчас, пока дела здесь в застое. Мы съездим и побудем с ней, когда будет свадьба Дэйвида».

Застой в «Талиске» стал пугающим. В сентябре число приезжающих еще как-то держалось, но в октябре резко уменьшилось. Тэлли винил во всем то, что в Шотландии большинство других отелей, расположенных в провинции, примерно в это время закрывается — из-за неспособности выжить финансово, не закрываясь на зимние месяцы. Но они с Нелл решили по крайней мере проработать до Нового года, надеясь, что специальные мероприятия в гостинице, вроде уик-энда по продаже кашемира и записи программы Горячего Гриля, их поддержат на плаву. У них было многолюдно летом, и они могли выдержать несколько недель «мертвого» сезона.

Естественно, сократилось и количество сотрудников. Наэм, Суповая травка, уехала, выбрав предметы для изучения в университете в Эдинбурге, а Лотарио, Тони, начал работать на новом месте в качестве стюарда в гольф-клубе в Глазго. Они собирались навещать друг друга, но Нелл догадывалась, что эти взаимоотношения в будущем ничего хорошего не обещают. Однажды Наэм призналась сестре, что считает Тони довольно пустым из-за его настойчивого пыла и странной красоты. Без сомнения, в университете Наэм сможет познакомиться с более интеллектуальными молодыми людьми. Получивший уроки Калюма, Крэг, в свою очередь, отправился в Перт прослушать первый шестимесячный курс кулинарии, после которого он должен был вернуться и пробыть самый горячий сезон в следующем году на кухне отеля.

— Поезжай и поучи основы, и пусть кто-то другой на тебя кричит, — сказал ему Калюм, прощаясь, — а весной возвращайся сюда, если не сможешь остаться там!

Он с Джинни свил уютное гнездышко в маленьком коттедже, частенько энергично пуская в ход лопатку, и они говорили о том, что надо пожениться.

А Тэлли говорил Флоре о том, что ей нужно развестись, а она в ответ только смеялась:

— Развестись с Маком? Нет, нет, Тэлли, я не хочу так делать. Развод — это безнравственно, и я люблю его. Мы едина плоть.

— Ты сказала, что меня любишь, — напомнил ей Тэлли, не подозревая, что превращается в некоего надутого, ворчливо-жалующегося любовника, который всегда жалок.

— Это я и делаю, — заверила его Флора, становясь на постель на колени и наклоняясь к нему, чтобы его поцеловать. — Во второй половине дня.

— Ты не должна путать плотские игрища с любовью, — с укоризной заявил Тэлли. — Я тебя все время люблю — утром, в полдень и ночью.

Флора соскользнула с колен, улеглась на нем, эротически потершись бедрами об его бедра так, как, она знала, ужасно возбуждает его.

— Ну что ж, ты должен управляться любить с трех до шести, — пробормотала она.

— А по воскресеньям никогда! — ворчливо возразил Тэлли и, прижав ее к себе, перекатился с ней вместе. Такой вид любовной игры сделался одним из немногих способов, когда, по его ощущению, он мог взять над ней верх.

— У меня в воскресенье — день отдыха, — произнесла Флора, сгибая поднятые колени и ускоряя его сердцебиение. И тема развода была позабыта ради любовной связи вне рамок супружества.

Прогулка на холмистую равнину была первой и одной из многих, которые предприняли Нелл с Алесдером. Она держала свое обещание никогда не прибегать к рвоте, съев что-то, что он брал в эти походы, и — как результат — она стала находить возможным есть намного чаще, обходясь без рвоты. Нелл по-прежнему не могла выносить ощущение полного желудка и постоянно стремилась его опорожнить, когда чрезмерно разыгрывался аппетит, но постепенно приступы рвоты стали у нее прекращаться.

Нелл все больше стали нравиться их совместные походы. Двигаясь за Алесдером над ручьем или по крутому склону, Нелл иногда размышляла, что ей особенно в нем нравится. Ведь он не был таким сердцеедом, кинозвездой, как Клод! Он был добрый, но едва ли этого было достаточно. Алесдер не отличался красотой: у него были слишком неправильные черты лица, нос с большой горбинкой, рот слишком прямой, брови чрезмерно кустистые, а волосы чересчур кучерявые. Кроме того — они начали седеть. Старше ее на двенадцать лет, он был значительно старей любого из ее прежних любовников. Он ведь «сахарный папочка»! И все-таки он определенно этим дедком не был. «Сахарные папочки, предполагается, заваливают вас подарками, — думала она. — Подарки в обмен на благосклонность». Но Алесдер не искал благосклонности и ничего не дарил. Он не был ни опекуном, ни родственником.

До сих пор он не сделал ни единого романтического шага, довольствуясь, по-видимому, случайным пожатием руки, когда он подтягивал Нелл на каменистых тропах или поддерживал, чтобы она не упала, и братским поцелуем при встречах, которые запечатлевали они в начале и в конце их пикников. Алесдер читал стихи, но они никогда не были сентиментальными; все его беседы крутились вокруг страны и ее красот, ее суровости и ее щедрости. Он знал о птицах, которые пролетали над их головами, о змеях, которые проскальзывали под ногами; знал о ветрах, приливах-отливах, горах и равнинах, реках и заливах; и ему было известно, когда они безопасны, а когда внушают опасения, приветливы или враждебны. Алесдер был хорошим другом, но никоим образом не показывал, что желает стать больше, чем другом.

«Это из-за него? Из-за того, что он не может забыть жену? — недоумевала Нелл. — Или из-за нее? Неспособной заставить его это сделать?»

Ее ошибка была в том, что она кокетничала с Дэйвидом и пыталась подцепить Клода. Этот случай с Клодом заставил ее прочувствовать всю грязь и неразборчивость в связях. А эти ощущения понизили ее чувство самоуважения ровно настолько, насколько выросло в ней осознание собственной глупости, что именно она, эта глупость, ввергла ее в оковы привычки рвать, сделавшейся для нее наркотиком. Себя Нелл считала недостойной быть кем-то, кроме приятельницы кому-нибудь вроде Алесдера, и, возможно, из-за этого она жаждала быть еще кем-то, очень даже кем-то. Алесдер был скалой, за которую она жаждала спрятаться, горой, которую страстно желала покорить, но он был и пещерой, в которой, как она чувствовала, и таятся помехи этим амбициям. Нелл спрятала свои путаные страстные желания под ширмой подруги по прогулкам. Алесдер был слишком застенчивым, чтобы обнаружить какой-либо намек на размышления или дурные предчувствия Нелл такого рода. По его мнению, она была бесстрастным партнером по вылазкам — дружелюбная, милая и интересующаяся окружающим, но не им. После вопросов о его жене в самом начале, она не выказала больше никакого любопытства к его прошлому, работе или к его жизненным взглядам. Нелл не спрашивала Алесдера, где же он живет, а из-за того, что дом в Оубене казался ему холодным и неуютным, когда не стало Мюриел, он туда никогда не приглашал Нелл. Хотя он знал, что ее никогда не рвет после их пикников, у него не было какого-либо другого доказательства, что ее одержимость стала меньше. Путешествуя по холмам в джинсах и сапогах, она казалась почти прежней беззаботной Нелл, но однажды, попав на Талиску, он увидел, что тут она снова укрылась за ширмой макияжа, маникюра и модной одежды. Волосы у нее отросли, но так же были высветлены, а возросшие обязанности по отелю сделали ее жестче и деловитее. Только какие-то краткие напоминания о прежней жизнерадостной романтичной Нелл у него появлялись, когда, отдуваясь от напряжения, они взбирались на вершину холма или горы, и она стояла, охваченная восторгом, и оглядывала кругом дикую природу у их ног. А потом поворачивалась к нему с усталой улыбкой, чтобы разделить с ним наслаждение удачного восхождения:

— О Боже, Алесдер, какое чудо! — неизменно говорила она с пылающим лицом и сияющими глазами, а у него было одинаковое сожаление, что он не в силах запечатать в бутылку эту радость, которая охватывала ее на высоких пиках, и подлить ее, эту радость, как сироп, в другие части их бытия. Но чувства Алесдера были слишком серьезны, чтобы их обнаружить. Пятнадцать лет счастливого супружества и два года печальной скорби заставили его забыть о старом, как мир, искусстве флирта и ухаживания.

— Вы заметили? Хотя тут все меньше гостей, те, что приехали, намного активней сексуально? — однажды спросил Тэлли за ленчем, когда немногочисленная прислуга собралась за столом.

Мик с Робом навострили ушки. Беседы на такую тему могли подбросить топлива для сплетен и фантазии, чтобы согреться при исполнении обязанностей под открытым небом. Мик все еще купался в славе, заполучив соблазнительных манекенщиц из рекламного проспекта в «Оссиан» для веселого времяпрепровождения с парнями.

— Дни короткие, вот что, — заметил Калюм, который явно делался не таким ярым кальвинистом в своих взглядах с тех пор, как обжил с Джинни домик. — Короткие дни, длинные ночи и большие постели! Я иногда думаю, что нам нужно подавать им обед уже в сумерках и дать им возможность с ним покончить.

— Ну нет, — сказала Нелл, проникнувшись духом происходящего. — Обед — это же пауза в развлечении. Время для того, чтобы освежиться, сделать антракт, а потом вернуться на второй акт.

— Этот лорд «Как-там-его-имя» на это смотрел по-другому, — встряла в разговор Либби. — Он и на развлечения, и на обед находил время. Не знаю даже, как он умудрялся что-нибудь съесть, когда правой рукой он поддерживал свою так называемую секретаршу, а левой каждый раз прикасался ко мне, когда я проходила близко. Это был настоящий осьминог.

— Тебе надо было опробовать на нем одно из своих знаменитых «коронных блюд», — подумав, предложил Тэлли. — Я думаю, что оно сразу бы охладило слишком пылких и горячих.

Либби залилась румянцем. Желающих сделать массаж всегда было много, но иногда гости-мужчины просили Либби о большем. Когда они просили настойчиво, у нее было тайное эффективное «коронное блюдо» в массаже, которое она пускала в ход с большим успехом, заглушая их желания и предупреждая этим всякие поводы для обид, которые они, наверное бы, чувствовали. «Коронное блюдо» Либби спасло ее во многих неловких ситуациях, но его суть она так и не раскрыла. Даже Тэлли не смог убедить ее показать ему хоть одно.

— Считается, что оно скорей отпугивает, чем подстегивает, — сообщила она ему в те дни, когда делилась с ним всеми видами воодушевления и подстегивания, какие он только хотел.

— Не дразни ее, Тэлли, — укорила его Нелл. — Массажи Либби многим реанимировали охладевшее половое влечение.

— Раз уж о нем зашла речь, то почему это Гедалла не зарезервировал здесь комнату на медовый месяц? — поразмыслив, спросил брат. — Ты его не отшила, Нелл?

Нелл залилась румянцем:

— Нет, не отшила, — защищаясь, сказала она.

Они, возможно, куда-нибудь за границу уедут. Во всяком случае, они знают, что здесь их ждут только серенады на волынке в полночь да проделки с постелями.

Тэлли заулыбался и кивнул:

— Конечно, зато у них был бы такой медовый месяц, который они никогда бы не забыли!

Свадьба Дэйвида с Кэролайн должна была состояться в Лондоне в конце октября. И Нелл, и Тэлли были приглашены и решили, что, пока наступило затишье, можно оставить отель на попечение Энн, Флоры, Калюма и Джинни и провести весь уик-энд с Дональдой и Гэлом. Между ними, кроме довольно натянутых еженедельных телефонных звонков, не было нормального контакта с тех пор, как Дональда раньше времени уехала с домашнего торжества перед открытием гостиницы.

— Боже мой, я ни жива ни мертва, — созналась Нелл, когда они ехали на такси от аэропорта Хитроу в пентхаус в Мэйрилбоуне. — Ты не думаешь, что она снова без конца начнет бубнить о Шотландии и папе?

— Сомневаюсь, — ответил Тэлли. — Она будет полностью поглощена воспеванием Новой Нелл.

— Новой Нелл здесь нет. Я та же самая, только оболочка немного изменилась.

Следуя замечанию Алесдера, сделанному им во время их первого похода, Нелл и сама приняла эту точку зрения. И в то же время она потратила много часов, прежде чем решилась надеть сшитый по заказу ансамбль синего цвета в стиле Кембридж ради такого важного для нее свидания с матерью. Нелл, с одной стороны, жаждала услышать одобрительные и восторженные восклицания Дональды; с другой стороны — страстно желала услышать слова матери о здоровье дочери сейчас, когда она сбавила вес на пятьдесят фунтов.

Проведя лучшие годы жизни дочери, повторяя, что она «слишком полновата», Дональда, открыв на звонок дверь пентхауса, онемела, увидев изящную Нелл. Целуя первым Тэлли по привычке, она не спускала глаз с Нелл, а когда повернулась к ней, то сказала еле слышно:

— Милая Нелл, выглядишь просто чудесно. Это костюм от «Катрин Уокер»?

Мать с дочерью обменялись поцелуями в щеки, строение которых, как сейчас стало заметно, было удивительно похожим — скулы высокие и чуть скошенные под натянутой кожей, в одном случае — от молодости, а в другом — благодаря хирургии. Рука Дональды легла на плечо Нелл, якобы для того, чтобы пощупать тонкую ткань рукава, но на самом деле убедиться в отсутствии жира на костях.

— Ты похудела, Нелл, — заметила она довольно откровенно. — Входите же и дайте мне на вас взглянуть.

Пока Гэл приветствовал Тэлли, Дональда осматривала дочь сверху донизу критическим взглядом, а Нелл затаила дыхание. И ей нужно было собрать всю силу воли и воздержаться от того, чтобы не побежать в ближайшую уборную и не освободиться вместе с рвотой от нервозности.

— Никогда не подозревала, дорогая, что ты можешь так великолепно выглядеть. Должно быть, ты похудела на целые стоуны. А наряд, наряд! — восклицала Дональда, все еще не отрывая от Нелл взора. — Ну, не великолепна ли она, Гэл?

— Черт побери — да, просто класс! — откликнулся Гэл довольно безразлично. Он скорее выглядел потерянным, чем восторженным. — Впрочем, может, немного худовата.

Помолчав, Дональда вынуждена была согласиться с мужем.

— Ты знаешь, Нелл, дорогая, никогда не представляла, что такое скажу, но он прав. Факт, что ты немного чересчур похудела. Поздравляю, что ты сбросила вес, но ты, милая, не должна перебарщивать. Не хочешь же ты заболеть от этого?!

Смешанное чувство облегчения и раздражения заполнило Нелл, и она немного истерично засмеялась.

— Ох, мамочка, — воскликнула она, почувствовав головокружение и бросив сумку и пальто на кресло в холле, потом крепко обняла мать и снова ее поцеловала. — Ты удивительная!

Все четверо, с Дональдой, нахмурившейся недоуменно по поводу взрыва чувств у Нелл, прошли в гостиную со знакомым панорамным видом из окон пентхауса, теперь темных из-за вечернего вида, мерцающего булавочными головками тысяч огней.

— Между прочим, мамочка, ты мне не говорила никогда, как у вас дела? — спросила Нелл, когда все сели, кроме Гэла, который занялся напитками. — Ты выглядишь немножко усталой.

— Все нормально, если не считать, что у Гэла новости скорее плохие. — Дональда беспокойно посмотрела на мужа, который молча кивнул ей в ответ, что было на него не похоже. И тогда Дональда начала прояснять им, как их затопил поток злосчастья. Спад деловой активности сказался на бизнесе компьютеров, и Гэлу предложили раньше уйти на пенсию — в ходе программы реорганизации компании. И не только это: его пенсия может быть больше (и даже увеличиваться), если они переедут жить в Штаты. В течение часа, когда они выпивали, и все время, пока обедали в ресторане, Дональда взвешивала все «за» и «против» проживания либо на одной стороне Атлантики, либо на другой, тогда как Гэл сидел угрюмый и молчаливый, сосредоточившись на еде. Его обычное оживление и энергия полностью улетучились, он молча пил виски.

— А не можете вы остаться здесь, если вы на самом деле этого хотите, Гэл? — спросила участливо Нелл, пытаясь расшевелить того разговором. Никогда ей не нравился отчим, но эта ужасная в нем перемена вызывала к нему жалость. — Ведь вы всегда любили жить в Англии.

— На самом деле не имеет значения, где ты живешь, если жизни нет, — отозвался уныло Гэл ей в ответ. — Если не работаешь, вот как я теперь, жизни для тебя нет.

— Гэл, не говори так сейчас. Это еще не конец света, — стала утешать его Дональда. — Нам просто нужно в этом положении поступить как можно лучше.

Узнав о столь серьезных переменах в жизни матери и отчима, Нелл пожалела их. Для этой пары имидж и положение в обществе всегда были чрезвычайно важны, и с этой точки зрения их будущее выглядело безрадостным и непредсказуемым. При этом было удивительно, что Дональда выказала хоть какое-то участие по поводу здоровья дочери, будучи более озабоченной состоянием мужа. Ожидать какой-либо помощи от матери в борьбе с булимией было бы неразумно. Больше даже, чем до приезда домой, Нелл осознала, что ее привычка — это ее собственная трудность и такая трудность, которой она должна противостоять одна, точно так же, как мать и отчим должны справиться со своими.

Нелл и Тэлли, вновь наладив отношения с Дональдой, были счастливы выбраться в Голдерс-Грин в воскресенье, чтобы поучаствовать в шумных празднованиях, которые обычно сопровождают еврейскую свадьбу. Кэролайн превратилась в яркую экзотическую невесту в ослепительно-белом воздушном платье, сделавшем ее похожей скорей на крошечную беспокойную птичку, которая летала и мелькала среди гостей, излучая счастье, что Тэлли нашел довольно утомительным. Он даже почувствовал некоторое сочувствие к своему старому школьному другу, к нарядному и еще более торжественному Дэйвиду, ясно осознающему свою ответственность среди этого сборища, в основном семейно-родственного.

— Вообще-то мы собираемся за границу, — сознался довольно виновато Дэйвид, когда его спросили о медовом месяце, — на Багамы. Кэролайн нашла такой совершенно уединенный удивительный остров, на котором маленькие бунгало, закрытые пальмами, стоят в отдельных частных садах рядом с голубой бухтой. Думаю, ее забавляет возврат к природе.

— Звучит в самом деле дико, — протянул Тэлли в их старой манере и похлопал по серому жилету утреннего костюма Дэйвида. — Так вот почему ты здесь немного сбросил, старик? Хочешь хорошо выглядеть нагишом?

Дэйвид ухмыльнулся:

— Что-то вроде этого. Впрочем, я, по сравнению с Нелл, ничто. Она почти растворилась в воздухе. Кэролайн не могла в это поверить — все спрашивала, не выглядит ли она в сравнении с ней толстушкой. Честно, с некоторыми женщинами никогда наперед ничего не знаешь. Впрочем, не могу сказать, что ты, Тэлли, так подобран, как раньше. И что же это случилось со старым девизом «Ни единого фунта привеса»?

— Нашел настоящую любовь и песочное печенье. Впрочем, пытаюсь отказаться.

— От чего, от истинной любви?

— Нет. От песочного печенья.

— Предполагаю, что тебе не хватает сокрушительных схваток со мной в сквош. Ты нашел себе другого партнера для игры?

— Да, нашел. Играет не так уж блестяще, но выглядит она намного лучше тебя.

— Женщина? Это она — песочное печенье?

— Нет. Она — пуховый трикотаж.

Дэйвид вздернул бровь:

— Ага, одна сладкая, другая мягкая. И что, играют одна против другой? Все тот же старина Тэлли!

— Не совсем, — равнодушно возразил Тэлли.

Шел ноябрь, и дни настолько укоротились, что стали препятствием для походов в горы. Поэтому Алесдер сделался постоянным гостем в «Талиске» на воскресные ленчи — еда на которых состояла из традиционного куска жареного мяса и бисквита Калюма, пропитанного вином, но без сливок. Гостей поубавилось, стало меньше работы, меньше стрессов, и Нелл начала справляться со своей рвотой. У нее меньше, чем раньше, выпирали тазобедренные кости. Более того, этот факт перестал вызывать в ней ужас, как это могло быть месяцем (или около того) раньше. Она не переполнилась горячо и ликующе счастьем, но не думала о Клоде по крайней мере несколько недель.

В понедельник, перед уик-эндом показа кашемира, позвонила Финелла.

— Все о’кей, — с подъемом сообщила она Нелл. — Похоже на то, что у нас будет полная гостиница, и даже есть люди, которые грозятся остановиться где-нибудь в другой гостинице и приходить сюда на обеды и демонстрации моделей. Не представляю даже, как нам их задержать без риска отдать клиентуру другим отелям..

— Конечно, рисковать мы не можем. Просто обязаны удовлетворить их желание остановиться в «Талиске». — Нелл подумала, не сможет ли кто-нибудь из желающих остановиться у Рэмсей-Миллеров, но потом вспомнила, что «Лорн Кэстл» уже закрыли на зиму. На дегустации вин Нелл слышала, что у них был еще один трудный сезон, несмотря на снижение цен, но она там не была, чтобы узнать подробности.

— Я уверена, что вы должны отлично со всем справиться. Как насчет служащих? — спросила Финелла. Она привозила несколько своих девушек, чтобы организовать выставку моделей, и обещала привезти больше, чтобы, если понадобится помочь в обслуживании гостиницы.

— Отлично, у нас достаточно местных повременных помощниц, которые будут просто счастливы заработать перед Рождеством дополнительную сумму наличными. Все складывается замечательно.

— На горизонте, правда, есть небольшая тучка, — добавила Финелла, сменив тон. — Все равно ты это увидишь, когда получишь окончательный список гостей: приедет Клод.

— Клод? Зачем?

— Он сейчас спит с маркизой, а она — одна из моих самых расточительных клиенток. Она записала его как своего партнера на уик-энд.

— Вот мерзавец! Когда они приезжают? — Телефонная трубка показалась Нелл раскаленной докрасна кочергой. — Нет, все же, если задуматься, в этом весь Клод!

— Совершенно верно! Она заплатила за две ночи, а двойное резервирование гораздо удобнее. Они будут здесь в пятницу и в субботу. Зная свой бизнес, я ничего не имею против, потому что она наверняка купит вдвое больше кашемира, чем кто-нибудь другой.

— Наверное, я пошлю кого-нибудь за солью брома, — предложила Нелл с неожиданной для самой себя злостью. — Почему это маркиза должна и заполучить торт, и его съесть?

— Идея стоящая! — воскликнула Финелла. — Пусть лучше она думает не о Клоде, а о кашемире.

— Я-то думала дать бром ему, а не ей, — возразила Нелл. — А бромиды и на женщин действуют тоже?

— Бог его знает! Давай по дозе дадим обоим! — Мысль была очень сладостная, и она давала выход чувству возмущения, охватившему обеих женщин из-за нежелательного возвращения француза в «Талиску». Обе считали, что, если бы у него сохранилось хоть малейшее чувство порядочности, он бы обязательно отклонил приглашение маркизы.

Пока Нелл говорила по телефону, она смутно поняла, что ожил и пришел в движение факсовый аппарат. Голос звучал, как эманация вызванного Клодом возмущения в ее внутренностях. После того как Нелл попрощалась с Финеллой, она несколько минут приходила в себя, успокаиваясь после этого мучительного для нее известия, и взглянула на факс.

«Для «Горячего Гриля», отличная идея. В «Талиску» в пятницу доставят дикого кабана, чтобы использовать его в конкурсе на праздничное меню. Можете подержать его до забоя на следующей неделе? Увидимся 15 декабря. Пока! Патрик».

— Какого дикого кабана? — Нелл была ошарашена и говорила вслух. — Что, черт возьми, мы будем делать с диким кабаном?

— Кого там несет? — спросил Тэлли, входя в контору после, ревизии подвала с подправленной картой вин. — Компьютер свободен?

— Да, разбирайся сам! — Нелл с яростью помахала перед носом брата сообщением, поступившим по факсу. — Взгляни-ка на это. Проклятый Патрик Койнингэм-Любопытный Нос хочет, чтобы мы для него приглядели за секачом. Честное слово, он дождется, что я ему всыплю горяченьких.

Тэлли взял факс и перечитал его. И засмеялся:

— Больше похоже на то, что достанется кабаньей головушке! Но ведь это не проблема. Мы можем подержать его в дальнем конце конюшни — там денник укреплен довольно-таки неплохо. Я поговорю насчет этого с Маком. Ты взорвалась по поводу секача, ведь так? А на самом деле — кто тебе козу сделал?

— Ох, ха-ха, — фыркнула Нелл и, проигнорировав вопрос, ушла, оставив брата с его картой вин.

Нелл с Финеллой, если бы не эта нависшая над ними угроза прибытия Клода с его маркизой, вовсю бы насладились и порадовались, готовя их первую совместную выставку-продажу моделей. За последние несколько недель они крепко подружились, похоронив неожиданные осложнения по поводу «крепитации», если вообще об этом не позабыли, так как Нелл понемногу что-то на костях начала наращивать, и Финелла сделала вывод, что она энергично взялась за неприятности с булимией! У них были сходные вкусы и полное согласие в том, как нужно использовать гостиницу и как в ней провести всю кампанию по продаже во время уик-энда. В комнате для конференций все организовали так, чтобы она одновременно стала демонстрационным залом и магазином, где девушки-продавщицы Финеллы должны были и обосноваться, и из которой они должны были забирать отобранные покупательницами наряды для примерки в комнатах гостиницы. Большие раздвигающиеся двери между гостиной и столовой должны были быть все время открыты — для гала-обедов и устройства посередине подиума для манекенщиц.

— Расположение безукоризненное, — пришла Финелла в восторг, когда все участники закончили свою работу. — А эти панели пепельно-соломенного цвета просто отлично подчеркивают цвета этого сезона!

— Надеюсь, ты не забыла о своем обещании продемонстрировать модели? — напомнила ей Нелл. — Тэлли подаст на тебя в суд за нарушение контракта, если ты этого не сделаешь.

— Я ничего не забыла и как раз собираюсь показывать, — заверила ее Финелла. — И, невзирая на вероломность Клода, я его буду просить сопровождать меня на подиуме. Я сделала сказочные мужские свитеры и шарфы, и даже одну классную куртку толстой вязки, которыми наверняка соблазнятся многие мужчины. Клод должен в них блестяще выглядеть. И это, как ничто другое, сможет возбудить в маркизе ревность, а он наверняка почувствует некоторое сожаление, что попался на крючок старой карге, а не кому-то, скажем, немного… посочней.

— Предполагаешь, что он клюнет на одежду? — спросила Нелл.

— Клюнет, клюнет, — заверила ее Финелла. — Он тщеславный. Сама убедишься.

В пятницу утром, как и было сообщено, в фургоне от Арчиллского парка-заповедника доставили дикого кабана. Это было крупное, размером с восточноевропейскую овчарку, животное, покрытое черной щетиной, но весом примерно в четыре раза больше пса. Его острые желтые клыки торчали из челюсти, как рабочие концы у старомодных консервных ножей, придавая кабану нелепо-смешной вид. По-видимому, он был животным довольно послушным, но сторож, который его доставил, предупреждал, что кабан может двигаться по изрытой земле быстрее человека и при своем весе на удивление проворный.

— Его зовут Бэйзил, — добавил сторож, и Нелл тотчас же захотелось спасти щетинистую шкуру кабана. Он напомнил ей Берти, секача, который к теперешнему времени стал совершенно ручным, появляясь почти каждый вечер на расстоянии фута от ступенек огражденной террасы, чтобы выпить миску молока и съесть порцию солодового хлеба и лесных орехов. Найниэну удалось его приручить, а вот свинья и подсвинки были более недоверчивы и подбирали только лакомые куски, когда их кидали им через лужайку. Впрочем, большинство гостей страстно желали кормить диких свиней, восхищаясь своеобразной кабаньей окраской и отметинами.

— Бедный Бэйзил, — сказала Нелл, наблюдая, как Мик со сторожем выгоняют дикого кабана из фургона с помощью больших деревянных палок и направляют его во временное жилище в стойле. Мик укрепил перегородки стальными скобами и после беглой инспекции сторож решил, что они, должно быть, достаточно прочные.

— Почему же вы продали его? — поинтересовалась Нелл.

— Просто их у нас слишком много, — объяснил он ей. — Обычно они тихие, неагрессивные животные, но до тех пор, пока их не загонят в угол. Однако они могут вступать в чертовски жестокие схватки, когда охраняют свою территорию или самок. Нам приходится их отбраковывать.

— И таким образом голова старенького Бэйзила окажется на экране телека с яблоком в зубах, — с сожалением сказала Нелл, разглядывая через ограждение дикого кабана, который тоже глядел на нее крошечными черными глазками-пуговками.

А сторож сказал:

— Ну, если это вас утешит — заповеднику очень пригодятся деньги, которые на нем заработали.

Нелл же нашла утешение в том, что маленькие, близко поставленные глазки имеют сверхъестественное сходство с глазами Гордона Гриля. Возможно, что и телезрители это тоже должны заметить.

— А на что похоже его мясо? — уныло спросила она.

— Понятия не имею, — ответил сторож. — Я вегетарианец. Так же, как и он, по случайному совпадению. Больше всего он любит картошку.

— Постараюсь не забыть, — сказала Нелл, отметив в уме, что попросит Калюма собирать для Бэйзила очистки. Дикий кабан перед закланием, так же, как и люди, приговоренные к смерти, может отведать своей любимой пищи в последний раз.

Маркиза Клода оказалась яркой, темноволосой и кареглазой итальянкой, увешанной драгоценностями. Ей было лет сорок. При знакомстве с Нелл Финелла представила ее как маркизу Валентину де Басто Арсизио.

— Да, формы у нее внушительные, — пробормотала она, пока довольно полная леди, безостановочно беседуя с внимательно-предупредительным Клодом, поднималась вверх по главной лестнице.

— Держу пари — она разорит его задницу, — грубовато бросил Тэлли.

Нелл ничего не сказала. Она пыталась прийти в себя, с ужасом думая, что, если бы Клод только поманил ее мизинцем, она пошла бы за ним хоть на край света. Ленивая улыбка в его темно-карих глазах и горячее долгое рукопожатие превратили нижнюю часть ее тела в пудинг из манной крупы. Раскаленная докрасна кочерга? Смешно! Он был слишком соблазнителен, будь он проклят!

Никогда до этого в «Талиске» не было такого блестящего списка гостей. Кроме маркизы, в списке этого первого гала-вечера фигурировали Ротшильд, Гиннес и Вести, владелица нефтяных концернов, и несколько промышленников международного бизнеса, которых сопровождали разные партнеры и целые горы дорогих чемоданов. Большую часть второй половины дня вертолеты приземлялись почти беспрерывно, высаживая великих и знаменитых, и вскоре гостиница была заполнена людьми, имена которых не сходили с громких колонок светских сплетен. «Как будто здесь ожил журнал «Хелло!», — подумала Нелл. — Ох, Финелла, ты права: если все они прибыли с желанием потратиться, наши с тобой долги банкам будут погашены в течение вечера!»

Сознавая, что его репутация на этом показе в уик-энд может либо подняться, либо упасть, Калюм превзошел самого себя. На первый банкет были приготовлены филейчики из лесных грибов, нежная курица и консоме с эстрагоном; кнели из лосося с сушеными морскими водорослями[34]; седло оленя с кочанчиками молодой капусты, нашпигованной можжевеловыми ягодами, парафе Драмбуйе и, наконец, уникальный сыр Талиски, запеченный в овсяном тесте с местными яблоками и острые закуски с привкусом жареного с пряностями мяса омара. Когда подали грибы, Финелла продемонстрировала коллекцию в кофейных и кремовых тонах, к супу подошла гамма цвета корицы и табачных оттенков; персиковое и абрикосовое надела, когда подали лососину, а глубокие оттенки красного и багрового — с олениной. Образцы вечерней одежды зимнего белого цвета сопровождали сладкое и закуски, которые подали с резковатым солодовым виски. Следуя заботливым наставлениям Финеллы и Калюма, Нелл комментировала происходящее на подиуме, перемежая информацию об одежде с короткими замечаниями о меню, и при этом обнаружила, что удивительным образом те же самые слова можно применить и для одного, и для другого: одежда и блюда сходным образом были «красивыми, пикантными, сказочными, нежными, чувственными и шикарными», а также были «тщательно обработаны и украшены». Нелл впервые увидела, как легко при этом впасть в каламбурный треп Гордона Гриля.

Как и предполагала Финелла, Клод был не в силах устоять перед ее приглашением продемонстрировать некоторые фасоны для мужчин, и, когда она в самом конце показа шла по подиуму, одетая в обтягивающее черное платье, он сопровождал ее с такой горячей чувственностью, что далекая от ревности маркиза немедленно заказала это платье трех разных цветов, не понимая, что с ее довольно-таки обширными бедрами она будет выглядеть в обтягивающем платье не так, как выглядит в нем Финелла.

Пока подавали ликеры, мужчин развлекал калейдоскоп манекенщиц в тонком нижнем белье — специально проинструктированных делать все, что в их силах, чтобы отвлечь внимание мужской аудитории от числа заказов, делавшихся дамами. Все это время пальцы маркизы, с множеством колец, с красным маникюром, так откровенно гладили бедро Клода и с такой демонстрацией собственницы, что Нелл загорелась злорадным интересом, как это Клод мог попасться (за них в отместку!) в объятия этой стареющей нимфоманки? Однако потом она заметила, что несколько свитеров для джентльменов и чрезвычайно дорогая куртка-кардиган были добавлены к заказу маркизы на кашемир, так что, без сомнения, этот аудитор держал в бухгалтерских книгах дотошный баланс по статьям подаренных радостей и полученных подарков! Но к концу вечера и книга продаж Финеллы тоже была полна заказов, так что обе его экс-любовницы смогли даже почувствовать некоторую жалость к Клоду, который очевидным образом страдал от затянувшегося захвата его бедра когтями маркизы!

Следующее утро было солнечным и морозным, и многие гости, после растянувшегося завтрака решили прояснить головы для обратной дороги, прогулявшись для отдыха вокруг гостиницы. Лужайки скрипели под ногами от морозца, воздух искрился, как охлажденный грушевый сидр «Перье». «Денек был прозрачный, как джин», как его точно определил Тэлли, и, всегда бдительно не упускавшая благоприятных возможностей для продажи моделей, Финелла немедленно вызвала всех четырех манекенщиц, одела в толстые, уютные туники, кардиганы с капюшонами и леггинсы, входившие в ее коллекцию, и отправила их ходить среди гостей. Маркиза с Клодом, выглядевшие довольно помятыми, тоже были среди тех, кто прогуливался по лужайкам, восхищаясь нарядами и обсуждая над кружками с парящим-дымящимся глюквейном (поспешно приготовленным и поданным Тэлли и Нелл) возможность дополнительных заказов.

Между тем в сарае Мик с ведром картофельных очистков подошел к загону Бэйзила. Свежесть холодного дня в сочетании с соблазнительным запахом любимого кабаном лакомства вызвали немедленную подвижность у запертого в тесноте животного, которое всей своей массой врезалось в перегородку, моментально превратив ее в груду мелких щепок. Крупное щетинистое животное опрокинуло Мика и тут же занялось картофельными очистками, по-свински не подозревая, что оно сбило своего благодетеля принесшего деликатес, со всего маха на твердый, вымощенный камнем пол. Поедая то, что Бэйзил счел не более чем затравкой, кабан отправился разыскивать сам картофель, вынырнув из сарая, как черная грозовая туча, рыло — вниз, клыки кверху, с явно дерзкими намерениями. Он без всякого успеха проверил сад и наткнулся, но их не потревожил, на клетки с курами и на забор из кольев, который был сделан, только чтобы отпугивать популяцию кроликов Талиски, но не представлял никакой преграды для решительного толчка взрослого дикого кабана.

Вот в этом месте его громкое хрюканье и чавканье привлекло к себе внимание гостей, собравшихся на лужайке, среди которых ходила Нелл с подносом, на котором стояли кружки со свежим глюквейном.

— О Боже — Бэйзил вырвался! — воскликнула в волнении она, пролив глюквейн на роскошный жакет из чернобурки дамы некоего фабриканта. Мысли Нелл заметались — то ли вытирать пострадавшую и как-то исправить неловкость, то ли бросаться предотвращать неминуемую беду.

К этому времени Мик пришел в себя и, шатаясь, неуверенно брел-через сад, не понимая, где он и что должен делать. Однако его дикая жестикуляция напугала кабана, и тот бросился дальше, в направлении группы знаменитостей. Все они тут же вросли в землю, обескураженные перспективой столкнуться с щетинистым черным страшилищем в пять сотен фунтов весом, мчавшимся в их направлении, все — кроме Клода, который тут же увидел в этом благоприятную возможность прославиться.

— Так, дайте мне вашу накидку, Валентина, — властно попросил он, снимая с плеч маркизы только что купленную вещь, и довольно весело выступил навстречу кабану, помахивая поднятой над головой накидкой, как средневековым боевым знаменем.

Накидка была красная, и Клод, встав на цыпочки, напоминал испанского тореадора, выступающего с быком на корриде. Намерения его, без сомнения, были хорошие, но он не знал того, что кабан красной тряпки может испугаться. Более того, видимо неумышленно, Клод погнал Бэйзила в направлении других гостей, вместо того чтобы отвлечь кабана с избранной им дороги. Последствия были таковы, как если бы из ракетницы вырвался снаряд Катрин Уилл и летел наобум среди толпы на празднике Гая Фокса, с той лишь разницей, что в этом случае «ракетой» была большая черная свинья с желтыми клыками и дьявольскими, налитыми красным глазами. Маркиза закричала и бросилась бежать, за ней вслед другие гости и манекенщицы, все побежали в разных направлениях. Один из наиболее неловких гостей, оставив в качестве трофея молодую жену на земле (по ее неспособности бежать за ним из-за узкой юбки и высоких каблуков), бесстыдно вскарабкался на дерево. Две манекенщицы в панике забежали на огороженный овощной огород и спрятались среди отходов после уборки овощей и зелени, безнадежно испачкав два ансамбля сказочной снежной белизны из кашемира, связанного узором «канатами». Финелла с Нелл беспомощно переглянулись, а потом принялись звать Тэлли, чтобы он что-нибудь сделал. Тэлли прикрикнул на Мика, который шатался, держась за голову и стеная, что он не может ничего делать и что эта проклятая свинья «совсем стрясла» ему мозги!

Тем временем Бэйзил зигзагами мчался по лужайке, стараясь избежать угрозы, которую он ожидал со всех сторон сразу. В этом метании он зацепил клыками конец накидки маркизы и вырвал ее из рук Клода. Красный флаг, обвившийся вокруг головы, напугал его еще больше, и он, подныривая головой, фыркал и бежал во всю свою прыть, не спуская глаз с густого рада кустов рододендрона, которые шли вдоль подъездной дороги. Бэйзил опустил голову и понесся, не обращая внимания, кто или что находится между ним и его спасением. Случилось так, что это был Клод, который, потеряв накидку маркизы, стоял в растерянности, пытаясь сообразить, как лучше снять ее с клыка кабана, не подвергая опасности свою собственную шкуру.

Нерешительность его погубила. Бэйзил увидел благоприятную возможность и ею воспользовался, свалив на землю Клода, истоптал кашемировую накидку, после чего обратился в паническое бегство и нырнул в черную безопасность темно-зеленой листвы кустов. Накидка, освободившись от кабаньего клыка, поколыхалась за его спиной в воздухе и мягко опустилась на распростертое тело Клода — вроде разорванного красного покрывала. Несколько секунд он лежал не шевелясь, задохнувшийся и униженный.

Сочувствия в своей даме Клод не нашел. С центра лужайки маркиза громко и нервно заверещала на своего постыдно поверженного любовника:

— Basta! Встаньте! Не делайте дураками ни себя, ни меня! Честь моей семьи под угрозой — и накидка, mamma mia! Вставайте! Поднимайтесь! — И маркиза сердито топала ногой.

Оставив Клода на произвол судьбы, Финелла с Нелл поспешили успокоить разгневанную даму. Толкнув друг друга локтями в тайном ликовании, они воскликнули:

— Браво, Бэйзил!

Клод приподнял снятую с груди накидку и встал. Ясно было, что он сыт всем по горло. Он сверкал глазами, когда, отряхнув брюки, приблизился к маркизе, держа на расстоянии от тела кусок кашемира так, будто он был зараженный. Подойдя к своей любовнице, Клод низко поклонился, уронил к ее ногам накидку и сказал:

— Думаю, это ваше, мадам. — Повернулся на каблуках и с сердитым видом пошел в сторону отеля.

«Уходит Клод, поверженный вепрем, — сказал Тэлли, обращаясь к самому себе, в привычной шекспировской манере, и пошел следом за удаляющимся французом. — Думаю, мне нужно предложить отвезти его на вокзал».

Все еще раздававшийся шум от кабана заставил всех поспешить укрыться в стенах гостиницы, взволнованно обмениваясь мнениями по поводу такой возможной встречи со зверем. Промышленник спустился с дерева, и тут на него напустилась сердитая жена; выплыли манекенщицы, запачкавшись на овощном огороде и смущаясь, а Мик поплелся в сторону конюшни, все еще потирая голову. Все выглядело как игровой сет — со счетом в пользу Бэйзила.

Когда Мик пришел в себя после того, как «стряхнул мозги», он, вместе с Робом, занялся охотой на дикого кабана, но они не смогли отыскать никаких признаков Бэйзила, кроме явных повреждений, которые сделал кабан, продираясь сквозь рододендроны, потом через рощу шотландских сосен, в потаенные уголки острова.

— Он там может жить вечно, — сказал сторож из заповедника, когда ему позвонила Нелл и описала весь участок, покрытый вереском, травой и дроком.

— Если его не загонять в угол, он никому вреда не причинит. Или он может уплыть от преследователей. Дикие свиньи могут на самом деле хорошо плавать, знаете ли. Это сказки, что секачи режут себе горло собственными клыками.

— Тогда мы его там и оставим! — весело закончила Нелл разговор. — При мысли, что его собираются прирезать, мне стало просто не по себе. Браво, Бэйзил!

Однако, когда они осознали, как много этот Бэйзил им стоил по потерям в продажах, они уже так кабаном не восторгались. После инцидента в саду большинство гостей улетело первым же подвернувшимся рейсом вертолета, отказавшись от дальнейших покупок, которые так или иначе могли быть сделаны под воздействием холодной ясной погоды и глюквейна. Но вздыхать и горевать о том, что могло бы быть, времени не было из-за новой волны гостей, приезжавших во второй половине этого дня и из-за организации другого банкета с показом моделей. Клод объявил о своем намерении уехать немедленно, но маркиза твердо держалась своего решения остаться еще на один вечер, и Финелла поручила одной из своих девушек-продавщиц незавидное задание — держать в маркизе заинтересованность и подогревать ее интерес к дальнейшим покупкам.

— Поедете меня проводить, Нелл? — проворковал Клод, когда она вошла сказать ему, что машина готова и его довезут до станции.

Француз овладел рукой Нелл до того, как она собралась этого не допускать, и она тут же почувствовала неожиданную вспышку раздражения. Даже когда он, искушая, перевернул ее руку, чтобы поцеловать ее с тыльной стороны у запястья, она чувствовала себя решительно настроенной. «Господи Боже мой, — подумала Нелл, — да неужели я становлюсь Клодоустойчивой?» И она резко выдернула руку (до того, как он смог поцеловать ее и повыше) и так же решительно покачала головой.

— Боюсь, что не смогу, — равнодушно отрезала Нелл. — Вас отвезет Тэлли.

Выражение лица Клода напоминало мину избалованного мальчонки, которому не дали мороженое.

— Но я больше хотел, чтобы отвезли вы, — сказал он, не в силах поверить, что Нелл устояла перед его лестью.

Она сладко улыбалась победной улыбкой избавившейся от наваждения.

— А вам не кажется, что мы уже сыграли сцену прощания на вокзале? — задала она уместный вопрос.

Клод выглядел огорченным.

— Но я никогда не хотел, чтобы это было прощанием, — заверил он ее. — Только — до свидания. Я всегда буду рад вашему визиту в Монте-Карло.

— Неужели? — Нелл недоверчиво посмотрела на него, вспомнив оглушающее молчание, которое с июля установилось между «М. К», и Талиской. — Думаю, что поле немного перенаселено, не так ли? Очень много телок, а бык всего один.

Клод сжал губы, издав красноречивый галльский звук, и взял дипломат.

— Tant pis,[35] — холодно отозвался он и величественным жестом махнул в сторону багажа. — Отнесите это к машине, хорошо?

— Конечно, сэр.

Нелл следила взглядом за его удаляющейся фигурой и припомнила, что ягодицы у него, голые, очень аккуратно подобраны, и мускулистые, и загорелые — как и все тело: Может, он и мерзавец, но все-таки он мерзавец очень красивый.

— До свидания, — сказала она, и в голосе у нее прозвучала определенная доля искреннего сожаления.

ГЛАВА 17

— Нет, я не разрешаю охоту на дикого кабана. Единственный вид щелкающей команды, которую вы можете прислать, — это команда с камерой, — сердито кричала по телефону Нелл. — Бэйзил вырвался и, насколько мне известно, убежал. Запросите департамент с предложением предоставить вам муляжную голову дикого кабана, если она вам так нужна. Но вставлять яблоко в зубы Бэйзила вам не придется.

— Весь сценарий крутился вокруг того, что шеф-повары будут создавать рецепты блюд для мяса дикой свиньи, — горько пожаловался Патрик М. Койнингэм. — А это означает полную переделку сценария.

— Ничего, справитесь, — вставила Нелл без всякого раскаяния. — Кажется, я припоминаю, что мы должны были за два дня организовать новую программу, когда Гордон совершил эту несчастную промашку с мужиком из Йоркшира, прославляя его как «человека, который был шефом в Шеффилде»!

Нелл содрогнулась при одной только мысли, что и Тэлли будет представлен «Тэлом, человеком из Талиски». Уже сейчас она почти слышала бессмысленное хихиканье Гриля, произносящего эту фразу! А Патрику она еще сказала:

— А у вас впереди для переделки сценария по крайней мере неделя.

С тех самых пор как Бэйзил уложил Клода и нырнул в заросли рододендронов, от кабана не осталось ни следов, ни щетинки, и Нелл была довольна этим. Кроме того, ей очень не понравился взрыв гневного возмущения продюсера, которому она сообщила, что кулинарные изыски его звезд будут приготовлены из живности из сарая:

— Я уже записал хор Королевского колледжа в Кэмбридже, который исполнил «Рождественский гимн в честь кабаньей головы»! — повторял снова и снова Патрик.

— Ну что же, возвращайся в Кембридж, и пусть они споют тебе «Добрый Король Венцеслав», — жестко сказала Нелл. — Строка «принесите мне плоть и принесите мне вина» должна всех взять за душу. Или «Песнь Вассаила». В ней, например, упоминается о «пудинге с винными ягодами». Я уверена, что уж супер-пудинги с винными ягодами шеф-повары смогут как-то придумать!

Еще какое-то время Патрик М. проклинал дороговизну импортированной из Италии туши дикого кабана, а потом в ярости бросил трубку. Давненько Нелл не удавалось так повеселиться, разговаривая по телефону.

Невзирая на угрозы Патрика, через четыре дня, как и было условлено, появились электрики и монтажники, чтобы установить кухни для соревнующихся шефов в гостиной (гостиная таким образом превращалась во временную студию с черными занавесками) и собрать в ней сложное осветительное оборудование. Всюду бросалось в глаза название «Горячий Гриль» с ярким изображением железного гриля, окруженного языками пламени, живо и не очень приятно напоминая Нелл о прошлом. На Талиске она не смотрела ни единого выпуска программы. Это было блаженное облегчение — не страдать еженедельно из-за обязанности обеспечивать тем, что после съемок передачи выбрасывалось в отходы. Нелл пугал тот момент, когда ей придется вновь встретиться с Гордоном Грилем и приветствовать его в «Талиске». Выпускающая команда и конкуренты должны были находиться в гостинице три дня. Нелл с трудом представляла себе, как она выдержит семьдесят два часа с эгоистическим Ги-Ги?

За два дня до записи он прибыл со своей женой Нормой, бывшей танцовщицей, которая когда-то еженедельно крутилась в шифоне и блестках, сопровождая соревнующихся к камере, чтобы они встретились с Гордоном Грилем, еще в его первой программе «Я хочу». Это было шоу вопросов и ответов недовольных своей семейной жизнью мужей и жен, и, хотя критики обвиняли программу в том, что она вызывает разводы, она-то и создала семью Гриля.

«Гриль говорит: «Я хочу» — гласили заголовки на страницах, посвященных шоу-бизнесу, и брак оказался прочным, но бездетным. Десять лет совместной жизни не принесли потомства, и, в традиции многих знаменитостей (которые публично рассказывают о своих проблемах в надежде, что «другие могут представить, как они страдают, но теперь не в одиночестве»), Гордон с Нормой давали интервью и сделали выступление знаменитостей в интересах Комитета помощи бездетным парам «Ребенок». Это была еще одна черта Гриля, которая не нравилась Нелл, ибо она подозрительно относилась к мотивам этих публичных поступков.

Грили прибыли вскоре после ленча, когда Нелл находилась в офисе, подписывая поздравительные открытки на Рождество. Завидев знакомую всем до боли физиономию Гордона с этими его близко посаженными карими глазами, расплющенным носом и тщательно причесанными волосами, маячащую над столом регистратора, она отступила назад, позволив Энн Соутар покончить с формальностями.

— Настоящая красота, — с восхищением сказал, чуть заметно, по-американски, растягивая слова, новоприбывший, обращаясь к регистратору. — Нам просто не терпится погулять по острову.

— Я люблю острова, — добавила с волнением в голосе его жена. — Что-то необыкновенное чувствуешь, когда окружена водой со всех сторон, верно? Я очень надеюсь, что программа это передаст, Гордон.

Озабоченность пробежала по ее красивому овальному лицу, обрамленному короткими темными кудрями, тронутыми сединой. Норма Гордон была одета в алую шерстяную куртку, такие же по цвету рейтузы, в короткие сапоги и выглядела так, будто могла бы немедленно скатиться на лыжах с горы.

Подписывая регистрационную карту, муж улыбался ей теплой улыбкой, отразившей взаимопонимание, не требующее слов.

— Милая моя, я все сделаю, чтобы она все передала. Не могу же я разочаровать своего главного болельщика, как можно? Нам нужно будет взять Нелл в гиды на прогулку, и вот тогда мы сможем это место прочувствовать.

Он посмотрел вопросительно на Энн, видимо, не зная, — что за фигура маячит позади нее в тени.

— Мисс Маклин где-то здесь?

Нелл заставила себя выступить вперед и улыбнуться.

— Она здесь, прямо перед вами, Гордон, — быстро сказала она, протягивая руку. — Добро пожаловать в «Талиску».

Явлением изящной блондинки Гордон был явно озадачен, когда он ждал увидеть толстуху-шатенку, но со своим изумлением справился быстро и показал свои знаменитые зубы:

— Простите, Нелл, ради Бога. Я вас не узнал. — Он взял ее руку и тряхнул хорошенько перед тем, как указать на свою компаньонку. — Вы, по-моему, даже не встречались с моей женой Нормой, верно? Норма, это Нелл Маклин, владелица этого сказочного места.

— Ну да, совладелица, — пробормотала Нелл, встряхнув руку Нормы. — Да, мы не встречались, а это удивительно, если учесть, сколько времени я проработала с Гордоном.

— Я редко бываю в студии, — откровенно призналась Норма, обращаясь к Нелл. — Знаю, как это тяжело — сконцентрироваться, когда столько моментов для возможного конфликта. Жена может быть дополнительным раздражителем. Но эту рождественскую передачу я не хотела пропустить. Гордон ждал ее с большим нетерпением.

Нелл почувствовала, что оттаяла от этой горячей, искренней женщины, которая так откровенно привязана к мужу и гордится его успехами. Имя ее соответствовало ей полностью, это очевидно — настоящая Норма, красивая уравновешенная голова которой, по-видимому, не сделалась придатком телевизионного «знатока каламбуров и противней» с дурной репутацией! И в ее присутствии Гордон казался совсем другим: тихим, не таким самоуверенным и более («Ладно, снова пусть будет это же определение», — подумала Нелл), более нормальным.

— Я слышала, что вы хотели бы прогуляться с гидом, и я, конечно, с большим удовольствием сопровожу вас. Я подожду вас здесь, в офисе. Когда вы устроитесь на месте, спускайтесь прямо сюда.

Все время, пока водила Гордонов по гостинице и вокруг, Нелл была как на иголках, мрачно ожидая, что Гордон отпустит какие-нибудь остроты в отношении достопримечательностей острова, но в его комментариях звучали только выражения удовольствия и одобрения без всяких подозрительных прикрас. Был единственный драматический момент, когда внезапный порыв ветра обдал их холодом и ударил по ушам, и тогда он ухватился за густую седеющую шапку волос на голове.

— Ох, Гордон, — воскликнул он, — крепче держи волосы!

Норма заразительно засмеялась, а Нелл воскликнула с искренним удивлением:

— А я и не знала, что это нужно! — А потом осознала, что же она ляпнула и запылала от смущения, рассердившись на себя, что так оплошала. — Простите, — пробормотала она, — я не хотела вас обидеть.

Гордон, все еще прижимая волосы к голове, засмеялся.

— Ветер — самый худший враг носителей париков, — с грустью сознался он. — По счастью, в студиях ветра нет, но на лысых головах отражается свет телевизионных софитов. Мне хочется думать, что мой парик — это вопрос как практичности, так и тщеславия.

— Этот парик очень хороший, — посмотрев на него, сказала Нелл в смятении. А на самом деле — когда-нибудь сталкивалась она с настоящим Гордоном Грилем? Был ли он лысым, и к тому же приятным человеком?

— На самом деле, ему нечего беспокоиться о лысине, — сказала преданная Норма. — Я всегда ему повторяла, что людям все равно, как он выглядит: они ведь привязаны к нему как к личности.

— Парик иль не парик, вот в чем вопрос! — сострил Гордон, в котором блеснула та его личность, которая существовала на экране. — Боюсь, любимая, что на самом-то деле они привязаны к имиджу. — Он положил руку жене на плечо и повернулся к Нелл: — А вот эта та, которая вселяет уверенность, что он у них есть. Каждое утро она натягивает на меня это нечто жалкое, и он сидит как влитой.

Нелл так и не поняла, говорит ли он о своем характере или о своем парике, как в этот момент раздался радостный возглас Нормы:

— Смотрите — корова! Ну, не прелесть ли?

Они остановились за фермой, и из одного стойла с любопытством выглянула темная рогатая голова, моргая карими глазами. Когда они подошли поближе, их приветствовали протяжным «му-у».

— Это Марсали, — сообщила Нелл своим гостям. — Мы держим двух коров. Обычно они пасутся целый день, даже зимой. Конечно, пока не выпадет снег. Но Марсали скоро телиться, так что мы ее держим в стойле.

— Она стельная? Ох, просто чудесно! — Норма, как танцовщица, которой когда-то и была, прошла, сохраняя равновесие, по самой нижней жерди, огораживающей стойло, и, перевесившись через самую верхнюю, потянулась похлопать Марсали по гладкой спине. Сразу за ласкающей рукой выдавался туго натянутый и вздувшийся живот коровы. — Когда же будет теленок?

Нелл пожала плечами:

— Точно не знаю. Думаю, к Новому году. Наш животновод-пастух Мик — крупный специалист.

— Просто отлично! — весело воскликнула Норма, глядя на мужа сияющими глазами. — Как бы я хотела, чтобы мы, когда он родится, еще были здесь!

Гордон успокаивающе похлопал ее по плечу:

— Что ж, этого никто не знает, но, может быть, еще рановато.

Он посмотрел спокойно на Нелл и доверительно сказал ей:

— Сами мы не можем иметь детей. Поэтому даже сама мысль о рождении и родах чрезвычайно волнует. Нам трудно было прийти к согласию, чтобы выбраться сюда на Рождество, но сейчас мы этому рады.

— Понимаю, — ответила Нелл, придя в еще большее замешательство от этой неожиданной стороны настоящей личности Гордона. О том, что Грили бездетны, она знала, потому что об этом в прессе сообщалось, но никогда не задумывалась, как они это переносят.

— Мы надеемся, что будет телочка, — добавила Нелл из желания хоть что-то сказать. — Тогда мы ее сможем оставить и увеличить молочное стадо.

— А если это будет мальчик-бычок? — боясь худшего, спросила Норма.

— Мы его не сможем очень долго держать, — виновато сказала Нелл.

Пока Норме не удалось задать еще вопрос о дальнейшей судьбе бычка, Гордон спросил:

— Что здесь произошло?

Он направился к другому концу сарая, где разломанная деревянная перегородка все еще являла доказательство бегства Бэйзила.

— Вот это место, где мы держали дикого кабана, — призналась Нелл. — Он убежал, как вы, может, знаете.

— Да, знаю, — отозвался Гордон. — Это была отличнейшая новость! Нам никогда не нравилась идея ради программы забивать дикого кабана, верно, Норма?

— Ни в коем случае не хотели, — заверила она.

— И я думаю, что зрителям это тоже бы не понравилось. А где сейчас кабан?

Нелл засмеялась:

— Мы не знаем. По острову ходила команда операторов телевидения, пыталась его разыскать, но с тех пор, как он вырвался, его не видели. Он, может, даже уплыл на материк.

— А с ним все будет в порядке? — обеспокоенно спросила Норма.

— По-видимому, да, пока он не начнет рыть чью-нибудь картошку или двинется на их свиней! Думаю, что наш сосед — фермер Дункан Мак-Кэндлиш — может прибегнуть к оружию, если его свиноматки опоросятся щетинисто-колючими поросятами!

— Все-таки давайте надеяться, что он примет все меры предосторожности! — сказал Гордон. — Не хочется думать, что кабан вырвался из «Горячего Гриля» только для того, чтобы закончить дни в виде наперченной отбивной.

— Что же шефы вместо этого будут готовить? — спросила Нелл.

Гордон насмешливо ей улыбнулся:

— Сценарий испещрен заметками по поводу «запекающегося гуся» и шефов, берущих «гусака-простака» с подноса с ингредиентами, так что вы можете сделать вывод, что зрители будут «хихикать-гоготать», а хор будет петь «Приближается Рождество…»

— «…И жиреет гусь!» — в унисон весело допели Нелл с Нормой, и обе рассмеялись.

— Верно, — одобрительно кивнул Гордон. — В программе будет все, что бы вы хотели узнать о гусях и гусятинке, но боитесь спрашивать.

— Это вы все сами себе пишите? — не удержалась от вопроса Нелл.

— Что? Остроты? — Гордон с удивлением посмотрел на неё. — Разве вы, Нелл, никогда не-посещали заседания, где готовятся сценарии? Лучшие пишу я, а остальные выходят из-под пера комитета. — Он сделал комическую гримасу. — И если вы верите в это, значит, вы поверите во что угодно.

Вторая половина дня, проведенная с Грилями, полностью изменила отношение Нелл к «Горячему Грилю» и его ведущему. Она была озадачена и поражена, что, проработав с Гордоном Грилем столько времени, его не знала, не понимала, заблуждалась на его счет. Сейчас она поняла, что Гордон Гриль, который ей известен, — всего-навсего имидж. Ухмылка вкупе с париком составляют маску, за которой прятался реальный человек, а сценарий, заполненный остротами, служил средством для того, чтобы скрыть скромность истинной жизни Гордона и его ничем не примечательную ординарность. Человек этот был хамелеоном. Его личность в программе была фальшивой; попросту имидж, созданный только для камеры; характер «больше, чем жизнь», который мог беспрепятственно проходить через барьеры технического оборудования и хитроумной электроники и выглядеть с экрана живой, остроумной личностью, тогда как настоящий Гордон Гриль должен был исчезнуть.

Среди группы создателей программы, набившейся в мини-автобус и прибывшей вечером накануне записи, была и Кэролайн, все еще загорелая после трехнедельного «медового месяца», проведенного на Багамских островах.

— Нелл, до чего было чудесно, — призналась она. — Мы только и делали весь день, что лежали голые, плавали и… ну, сама понимаешь. Дэйви фантастически выглядит — весь загорелый, на самом деле. Я имею в виду — весь-весь! Ни единого белого пятнышка!

— Что ж, ты и сама выглядишь просто классно, — заверила Нелл свою приятельницу. — Ты по-настоящему счастлива?

— Да! Могу рекомендовать замужнюю жизнь — ты должна тоже ее узнать. Какие-нибудь новенькие мужчины не принюхиваются тут, когда у тебя появилась новая сексуальная фигура?

— Нет. Так ты считаешь, что у меня фигура женственная? Я начинаю думать, что похудела чересчур. — Когда Нелл выговорила эти слова, она ушам не поверила, что слышит собственный голос. Никогда бы ей раньше не пришло в голову, что когда-нибудь она сможет признать, что в своем голодании так быстро и так далеко зашла.

— Ну, мне хотелось это сказать, — отозвалась виноватым тоном Кэролайн. — Но я решила, что ты мне башку свернешь и обвинишь в зависти или еще в чем-нибудь.

Нелл от души рассмеялась.

— Ага, так ты меня, должно быть, считаешь двуличной стервой, — сказала она. — Но знай — ты права. За неделю, или около того, я вполне могла так и поступить с тобой, но сейчас нет. Возможно, в этом деле с фигурой нужно найти золотую середину. Теперь надеюсь, что смогу этой середины держаться.

— Уверена, что сможешь. Особенно если будешь счастлива, — воскликнула Кэролайн. — Счастье — это великий улучшитель фигур. Взгляни на меня — я за медовый месяц прибавила три фунта, а Дэйви говорит, что я от этого стала лучше. И полагаю, я должна ему поверить.

Подняв голову, Нелл посмотрела на свою счастливую подругу:

— Да, да, дорогая, ты должна ему верить. Никогда ты так отлично не выглядела!

Стоя перед зеркалом, когда переодевалась к обеду, Нелл еще раз очень критически оглядела себя. В зеркале она увидела блондинку, стройную, как тростинка, одетую в облегающее голубое платье из кашемира, но была ли это настоящая Нелл Маклин, тот самый неуклюжий медвежонок шестнадцатого размера? С тех пор как у неё не стало оправдания, что она должна стать «персоной для телекамеры», она должна была спросить себя, какое из ее самовыражений — истинное? Была ли она полным, веселым экстравертом, любящим поесть и выпить, или же она была худым, апатичным булимиком, который любит наряды и макияж на лице? Всякий раз, когда ее рвало (а она должна была со стыдом признаться, что делала это три или четыре раза в неделю), не освобождалась ли она (говоря метафорой) от одной из своих настоящих сущностей? Было ли ее освобождение рвотой важным отличительным признаком той, в кого она превращалась? Или же настоящая Нелл Маклин была той, которую еще нужно отыскать… Кто же тогда появится, когда ей удастся булимию победить? Станет она эльфом или слонихой?

Нелл опомнилась, сообразив, что отель переполнен людьми с телевидения, ожидающими обеда. И она пошла вниз, на кухню.

— Что вы теперь думаете о Глазе-Ватерпасе, когда встретились с ним снова? — поинтересовалась она у Калюма, наблюдая, как он старательно готовит нежный мусс из морского гребешка, который должен был открыть обеденное меню в этот вечер.

— Насильник, невежда, такой же, как всегда, — пробормотал шеф и потянулся за своей сбивалкой, чтобы закончить приготовление соуса из яиц и лимонного сока к муссу.

— Я думаю, он изменился, — наблюдая за Калюмом, заметила Нелл. — Кажется, что он теперь способен с кем-то согласиться.

— Возможно, это вы сами изменились.

Шеф сосредоточился на сотейнике и, видимо, не обратил внимания на ее пронзительный взгляд:

— А теперь, пожалуйста, оставьте меня! Этот соус свертывается как черт!

— Точно, как от Патрика М.! — воскликнула Нелл. — У него есть способность свертывать молоко на расстоянии двадцати шагов!

Нелл быстро пошла прочь и прямо уткнулась в объект своего поношения, уже входящий в кухню.

— Ужасная заминка! — воскликнул еще более красный, чем всегда, Патрик, в волнении ероша волосы. — Мне нужно поговорить с Калюмом: один из участников болен гриппом.

В этот вечер ожидалось прибытие трех шеф-поваров, которые должны были конкурировать между собой в специальной программе на Рождество. Пять минут назад новость о том, что эта кулинарная когорта неполная, дошла до ушей Патрика.

Нелл решительно блокировала его продвижение.

— Извини, Патрик, — с твердостью в голосе сказала она. — Именно сейчас Калюм ни с кем говорить не будет. Тебе нужно подождать, пока закончится обед.

— Я только хочу его спросить, не войдет ли он в команду. Как ты думаешь, он захочет? Последний раз, когда он был, он с Гордоном чертовски заедался.

«Неудивительно, что у Патрика волосы редеют, — подумала Нелл. — Его это окончательно доконает».

— Думаю, в последнее время он был просто великолепен, но сейчас ты не сможешь у него спросить, а то из-за тебя у него испортится соус. Пойдем-ка выпьем.

Нелл дружески взяла под руку не ожидавшего такого поворота событий продюсера и повела его назад, через столовую, к бару, который собрал устроителей программы. Тэлли, гремя бутылками, управлялся с напитками с помощью веселого Мака (что на него было не похоже), и такое добродушие Мака заставило Нелл заподозрить, что он накурился травки.

«Он может тут среди народа с телевидения большое дело завертеть, если снова раздобыл травку, — подумала она. — Но вдруг полиция пронюхала? Этого только нам всем не хватало! Пока их тут будут снимать — облава на наркотики!»

— Мак, по-моему, снова нанюхался. Как ты считаешь? — спросила Нелл вполголоса у Тэлли, когда рыбак отошел настолько, чтобы не расслышать. — Он выглядит счастливым, как Ларри.

— Да, с тех пор как снова пришел, он похож на собаку с двумя хвостами, — раздраженно ответил Тэлли. Но я даю голову на отсечение — он не курил. Что-то случилось. Флора в столовой — почему бы тебе у нее не спросить?

Нелл бросила на брата испытующий взгляд. В противоположность Маку, Тэлли выглядел напряженным и озабоченным.

— Успокойся, ради Бога, — посоветовала она брату. — Я на минуту. Патрик хочет попросить Калюма соревноваться в «Горячем Гриле». Один из шеф-поваров заболел гриппом.

— Вот это отлично, — отозвался Тэлли, налив тоник сразу в два стакана и взмахнув головой, чтобы отбросить с глаз прядь волос. — Ему от этого одна только польза. А сейчас иди поговори с Флорой, Нелл, пожалуйста. Я не могу уйти из бара.

Флора протирала стекло, когда к ней подошла Нелл; сапфирово-синие глаза Флоры сияли так же ярко, как всегда. В зимние месяцы она согласилась, когда потребуется, обслуживать и столы, в дополнение к обязанностям экономки.

— Когда, как теперь, рыбы не очень много, это будут дополнительные деньги, — объяснила она Тэлли. — Зимой мы еле сводим концы с концами.

— Сегодня вечером Мак кажется очень радостным, — наблюдая за ее работой, заметила Нелл, следя, как Флора, взяв другой бокал, стала протирать его белой льняной салфеткой. — Вы оба светитесь, как неоновые. Снова на травке?

Кроме того, что Флора откровенно сияла, она особенно хорошо выглядела в форменном платье официантки голубого цвета, цвета скабиозы, обслуживая гостей во время обеда. Оно подчеркивало ее медные волосы и нежную прозрачную кожу, а высокая грудь, выпирая, натягивала ткань тесноватого лифа.

«Она даже Либби заткнула за пояс, — подумала Нелл. — Неудивительно, что Тэлли по ней сохнет».

— На травке? — недоуменно переспросила Флора. — A-а, вы имеете в виду марихуану? Нет, нет! — засмеялась она с удовольствием. — Это уже позади, с этим покончено. — Ее мягкий акцент, казалось, сделал смешным само предположение. — Мы просто счастливы, вот и все. У нас хорошие новости.

— Что ж, это просто отлично, — с радостью в голосе отозвалась Нелл. — Что-то такое, чему мы можем все порадоваться?

Флора покачала, головой:

— Но только не сейчас. Может быть, позднее. — На ее губах задержалась улыбка Моны Лизы, и она больше ничего не добавила.

В истинных традициях представителей средств информации команда, делавшая программу, в этот вечер наклюкалась от души. Когда без долгих уговоров Калюм согласился заменить заболевшего шефа-конкурента, Патрик заходил на голове. Грили настояли на том, чтобы всех присутствующих угостить за их счет выпивкой, и, довольные, уселись со всеми вместе, в шумной компании электриков, постановщиков, операторов и звукооператоров, вспоминающих прошлые триумфы, поражения и победы вещания. Затем, устав от заезженной колеи, изрядно уже поднадоевшей, Кэролайн принесла магнитофон и поставила пленку с рождественскими песенками, и вскоре все уже подпевали, изменив слова песенок так, чтобы они подошли к случаю:

В первой инструкции к печке гриль,

Присланной мне,

Патрик Коинингхэм пишется, начиная с Мэ!

Во второй инструкции к печке гриль,

Присланной мне,

Два Гордон-Гриля

И Коинингхэм пишется, начиная с Мэ!

В третьей инструкции к печке гриль,

Присланной мне,

Три соревнующихся шеф-повара

Два Гордон-Гриля

И Коинингхэм пишется, начиная с Мэ!

Так что, оказывается, не одна только Нелл понимала, что Гордонов Грилей было двое!

На следующий день, когда команда снимала с вертолета все открытие по плану, ей удалось снять кадры с Бэйзилом, искавшим желуди на опушке старого дубового леска на северной оконечности острова. В конце концов дикий кабан смог-таки появиться в программе, только живым, а не мертвым! Во вступлении, упоминая сыр Талиски, Гордон настоял, чтобы показали съемки Марсали, отельной коровы, и сам старательно выкинул из сценария всякие замечания о телятине, хотя не мог устоять перед заимствованием пары дежурных фраз, сопровождавших появление коровы, таких, как «вдали от яслей» и «мычащая скотина». Как было согласовано во время подписания контракта, Тэлли с Нелл должны были судить шефов-конкурентов, что предоставило благоприятную возможность Гордону всюду и везде комментировать происходящее со ссылкой на Маклинов так: как они пережили «двойное беспокойство», решившись согласиться на съемки программы в гостинице, как должно быть их судейство «двуликим» и «дважды справедливым» — по сравнению со всяким другим судейством. «Достойно иронии, — размышляла Нелл, — что именно я, которая раньше подсовывала судьям столько несъедобных ингредиентов, теперь сама оказалась по ту сторону, с дегустаторами. И еще больше иронии судьбы в том, что я, придумавшая фразу «Так проходит Глория!» — из-за выпачканного рвотой автомобиля, теперь должна буду наверняка проделать то же самое. Хотя, Бог даст, не в дороге и не на чью-нибудь приборную доску…»

В связи с включением в число конкурентов в последнюю минуту Калюма возникло одно осложнение. Едва ли Маклины могли бы выбрать своего собственного шеф-повара победителем в конкурсе — иначе их бы обвинили в пристрастности. В конце концов Патрик придумал способ, чтобы они не могли распознать, кто же из шеф-поваров готовил блюдо, так что их решение должно было быть непредвзятым. После взаимных уступок и компромиссов все устроилось, и, казалось, все складывалось так, чтобы телепередача была успешной.

Однако утром в день записи, после завтрака служащих гостиницы, Флора остановила Тэлли и спросила, не может ли она с ним переговорить. В большом недоумении, он прошел с ней в свою квартиру и уже собрался крепко поцеловать ее «с добрым утром» (чего они не могли сделать на людях), как она выплеснула свои новости.

Флора, увернувшись от его губ, быстро сказала:

— Я беременна.

Тэлли пришел в восторг. Схватил ее за руки:

— Беременна? Флора, какое чудо! Боже, это же замечательно. Ребенок! Фантастика! Когда ты узнала это?

— Неделю назад. Я ездила к врачу.

— Почему же ты мне ничего не сказала? Думала — я рассержусь? Что ты! Я рад безумно! Честное слово — так рад. Флора, что с тобой?

Судя по ее виду, ей было не по себе. Она отдернула руки и стала вертеть пуговицу на жакете костюма экономки.

И он обеспокоенно спросил:

— Все ли в порядке? Как ребенок?

— Ну да, все отлично. Врач сказал, что я очень здоровая и не должно быть никаких осложнений.

Тэлли вздохнул с облегчением:

— Это очень хорошо. Когда родится ребенок?

— В июне, — ответила она, все еще играя пуговицей. — В середине июня.

— Наверняка родится на мой день рождения. И это, должно быть, не случайно! — Тэлли сделал в уме быстрые подсчеты и, помрачнев, нахмурился: — Но тебя не будет почти три месяца.

Он потянулся и обнял Флору за плечи, пристально глядя в ее большие темно-синие глаза:

— Почему ты мне раньше не сказала? Беспокоишься за Мака?

Флора поежилась, сбросив его руки:

— Нет, Тэлли, не беспокоюсь. Он в восторге. Дождаться не может, когда папашей сделается.

Тэлли был ошеломлен. Он сильно встряхнул головой, отказываясь слышать то, что услыхал:

— Но отец же не он. Это наш ребенок — и мы должны пожениться, — выговорил он, заикаясь, подыскивая нужные слова.

Флора отрицательно покачала головой:

— Нет, Тэлли. Я уже замужем. Десять лет, как мы с Маком об этом молимся. Это наше дитя, Мака и мое. К тебе никакого отношения оно не имеет.

Тэлли схватил ее и сжал ее плечо:

— Что ты говоришь — «к тебе не имеет никакого отношения»? Ты же знаешь, это же неправда! Прожив десять лет с Маком, ты не забеременела, а сейчас беременна. Это мой ребенок, Флора. И ты это знаешь. Должен быть мой!

Она покачала головой, оставаясь стоически спокойной при виде его растущего волнения:

— Нет. Я замужем за Маком. Он мой муж, и он отец моего ребенка.

— Да это смешно. Болтовня какая! Он должен быть мой! — Тэлли кричал уже почти истерично. — Есть тесты — мы можем сделать тесты крови! Флора, я тебя люблю и люблю нашего ребенка. Он мой, и я имею право!

— У тебя нет права, Тэлли, — упрямо отчеканила она. — Бог услышал наши молитвы. Мак — отец ребенка, точно так же, как я — его мать.

— Бог? Да какое ему до этого дело? Это ведь не божественно-чистое понятие. Этот ребенок зачат здесь, в моей постели, под моей крышей. И это не от Бога, и не от Мака, а от меня! Флора, не можешь ты со мной такое сделать. Не можешь!

Тэлли бессильно упал в кресло, лицо его побледнело; он смотрел на Флору умоляющим взглядом:

— Я люблю тебя.

У нее на лице отразилось сильное сожаление. Она села напротив Тэлли, положив руку на живот.

— Что я могу поделать? — мягко спросила она. — Женщина знает, кто отец ее ребенка, и отец этого ребенка — Мак. Не осложняй, Тэлли. Мы так долго грешили с тобой, а сейчас должны остановиться. Все, ты понял? Все, хватит.

— Как это — все? Как можно? — спросил он дрожащим от сдерживаемого рыдания голосом. — Я люблю тебя. Только подумай, Флора, подумай об этом. Вы женаты десять лет. Десять лет без всякой беременности, а сейчас ты ждешь от меня, что я тебе поверю, что это ребенок Мака, что произошло чудо, как в сказке. Отец вашего ребенка — я, и ты знаешь, что это так. Я поговорю с Маком — он поймет. Он не захочет стать отцом ребенка другого мужчины.

Упрямое выражение на лице Флоры сменилось сильным волнением и вызовом. Она в раздражении встала.

— Ты не скажешь ему, Тэлли, — наклонившись над ним, сказала Флора резко. — Потому что, если ты хоть словечко скажешь, ты его убьешь. Ты знаешь, что для него значит этот ребенок. Он на седьмом небе — такой гордый и счастливый. Это может его убить — думать, что мы с тобой были… что тут могут быть какие-то сомнения, его это ребенок или нет. Ты не можешь такое с ним сделать, знаю, что не сможешь, — Флора умоляла, но в то же время была настойчива. От старания его убедить она даже дрожала всем телом. — А если ты так поступишь, я от этого отрекусь. И он поверит мне, потому что он хочет мне верить, и ничего не изменится. Даже если он меня бросит, я за тебя не пойду. Это ребенок Мака. Он меня взял в жены, когда я умоляла его забрать меня от отца. Он знал, что тот человек делал со мной, и он меня спас. Я в долгу перед ним, Тэлли. Я должна ему родить ребенка.

До Тэлли сразу не дошло, о чем она говорит.

— Он спас тебя — от твоего отца? Что ты хочешь сказать? Ты говоришь, что твой отец тебя насиловал? Инцест — ты это имеешь в виду?

Флора кивнула, лицо ее пылало от стыда и гнева.

— Это бывает. И я не единственная девушка на острове, которая пострадала. Я не хотела тебе говорить, не хотела, чтобы кто-то узнал. Но Мак знал, и он меня вывез оттуда, взял меня в жены, любил меня и уважал. Понимаешь сейчас — или нет? Это его ребенок. И я ему его должна!

В эту минуту Тэлли понял, что произошло. Он сидел неподвижно, щеки его побелели, в глазах стояли слезы. Красивое лицо искривилось от отчаяния. Сейчас он понял, что вся их любовная связь была фарсом: Флора его никогда не любила.

— Ты это сделала с целью, — прошептал Тэлли, все еще никак не умещая в уме то, что подсказала интуиция. — Ты меня никогда не любила. Все это было для этого? — Он указал на ее живот, в то место, где был его ребенок. Но какие же планы и махинации она обмозговала и сотворила, чтобы достичь взаимопроникновения клеток, такого важного! — Как ты могла это сделать? Ты меня использовала. Господи! Только сейчас я все понял! — Тэлли уронил голову на руки, по его лицу побежали слезы, но голос звучал хрипло: — Ты только затем ко мне пришла, чтобы забеременеть. И это все, что было. Какой же я круглый дурак! — Голос его сел и стих, а сам он затрясся в рыданиях.

Флора хотела его утешить, но не смогла. По ее щекам тоже потекли слезы.

— Ты ошибаешься, Тэлли. Я не только для этого тем занималась. И тебя не дурачила. Я тебе говорила после того, как ты чуть не утонул, что я тебя полюбила, и я любила и люблю. Но я поклялась Богу, что, как только забеременею, я прекращу наши отношения. Прости меня, Тэлли, — тихо сказала Флора, повернулась и ушла из комнаты, тихо затворив за собой дверь.

Из Салака в «студию», чтобы поучаствовать в записи программы, пришли не взбудораженно-возбужденные зрители. Дизайнеры и декораторы поработали в поте лица, и гостиница была украшена так, как это могло быть в далекие годы Викторианского процветания: гирляндами веток вечнозеленых деревьев и сосны, перевитых и обвязанных лентами, свисавших вниз со столбиков большой парадной лестницы и развешанных вдоль панелей в холле, где огромная ель была украшена нитями серебряных бус, игрушками и разноцветными, с булавочную головку, фонариками. На этом фоне соревнующиеся шеф-повары были представлены перед камерой, а затем отведены в импровизированную «студию» — гостиную, где должна была пройти сама викторина. Кроме Калюма, здесь был повар-гомосексуалист, среднего возраста, шеф-владелец отеля из Озерного края и полная дама, повариха из Девона, которая завоевала награды за превосходные чаи в своем фермерском доме. Верный своей личине перед камерой, Гордон Гриль их всех разозлил тем, что сразу же дал им прозвища. Они сделались: Веселой Диковиной, Девонской Дорой и Калюмом-Находкой, и он с большим удовольствием и смехом, объединил их вместе под названием «Озера, Чаи и Надменный корифей».

Стоя среди зрителей и наблюдая за первой частью записи, Нелл должна была отметить, что тут было некое насилие, но все-таки не могла удержаться от смеха. Смех отвлек ее мысли от Тэлли, который сидел рядом с ней и был похож на кандидата для отделения интенсивной терапии. Когда же он не пришел на ленч, она пошла его искать и обнаружила безмолвно сидевшим у себя в гостиной: глаза вспухли от слез, а между колен была зажата уже початая бутылка виски.

— Что, черт возьми, произошло? — спросила Нелл огорченно. — Ты так выглядишь, будто наступил конец света.

— П-п-почти наступил, — пробормотал Тэлли, с трудом кивая в пол. — Наступил конец… моего света.

Из-за выпитого виски голос его звучал неразборчиво и охрип из-за приступа отчаяния, которое охватило его после ухода Флоры. Мужчины не плачут — в это Тэлли всегда верил, а у него (уж определенно!) с пятилетнего возраста никогда не возникало желания поплакать. Но теперь он узнал, что мужчины плачут, и с огромным физическим страданием. Это страдание вырвалось из него, как из вулкана лава, и великая любовь, которая выросла в нем за шесть месяцев, прошла за считанные минуты, а его оставила эмоциональным инвалидом, древней развалиной. Думать сейчас он мог только о том, как заглушить свою боль.

— Что случилось? — снова спросила Нелл, в панике соображая, сможет ли она с ним разобраться и его вытрезвить за то время, которое остается до записи. — Что же произошло?

Она присела на ручку кресла и осторожно положила на плечи брата руку. К ее изумлению, Тэлли повернулся к ней и, охваченный новым приступом рыданий, как ребенок, зарылся лицом в ее подмышку. Сидеть ей было неудобно (и не только в смысле некоторого смущения), но она не отстранилась. Наоборот, Нелл сидела, неловко похлопывая брата и бормоча слова утешения, а в уме у нее проносились мысли и предположения о причине этого внезапного и общего упадка физических и духовных сил.

Подобно тысячам молодых людей, вышедших из английской системы общественной школы, Тэлли прошел через жизнь, скрывая чувства, становясь циничным и злословным, отказывая себе в эмоциональных подъемах и спадах, для того чтобы избежать всяких осечек в контроле, которые могли бы привести к потере лица. Этому методу обучали в школах-интернатах с первых дней, когда сильное страдание от разлуки с отчим домом маскировалось путем приобретения твердости духа, и это ускорялось из-за бессердечных насмешек мальчишек, которые, будучи всего-навсего чуть постарше жертвы, сами прошли через такие же муки, уготованные им предыдущим набором учеников. Платой за это было проявление цинизма и равнодушия — потому что какое же удовольствие дразнить мальчишку, если он или не реагирует, или отвечает на насмешки остротой или шуткой?

Мужчины, воспитанные в такой среде, превосходно работают в большинстве кабинетов и офисов Британского правительства и в канцеляриях Городского совета Лондона, но у таких хладнокровных есть один великий недостаток: они не могут справиться с настоящим стрессом. Как карточный домик, развалился и фасад крутого Тэлли.

— Ты плачешь из-за Флоры? — Нелл осторожно нащупывала причину, повысив голос, чтобы ее было слышно за рыданиями брата. — Это, должно быть, из-за Флоры… Кто же еще мог бы тебя привести в такое ужасное состояние? — Она обращалась главным образом к себе самой, не особенно ожидая, что Тэлли ее слышит, занятый своими слезами.

— Она ведьма, — выдохнул Тэлли, глотая воздух. — Расчетливая, хладнокровная ведьма!

Он поднял голову, будто внезапно осознав, где та покоилась, закрыл лицо ладонями и при этом столкнул бутылку так, что та покатилась. Нелл подхватила ее, подняв к свету, чтобы посмотреть, сколько там осталось. Четверть. Сколько же в ней было, когда он начал?

— Что же Флора натворила? — спросила Нелл, ставя бутылку на стол рядом с собой. Когда Тэлли не отозвался, она попыталась снова: — За ленчем она хорошо выглядела. Я только что ее видела.

Тэлли поднял голову и посмотрел на сестру покрасневшими глазами.

— Она стерва, — сердито выдавил он.

Раздраженная таким неинформативным обозначением Флоры, Нелл поднялась и прошла в другую дверь, к Тэлли на кухню: она была безукоризненно чиста. Не было никаких доказательств недавнего чаепития, ни крошки песочного печенья или грязных чашек. Она намочила кухонное полотенце в холодной воде и принесла его, чтобы приложить к пылающим щекам брата. Холод, по всей видимости, немного привел его в чувство.

— Ну, раз ты не хочешь мне говорить, что случилось, по крайней мере скажи, ты как, сдрейфил? — сказала Нелл, — Собираешься ли ты все-таки собраться с силами, чтобы участвовать в программе во второй половине дня или нет? Я думаю, что тогда нам нужно сообщить Патрику…

— Ну нет! — возразил Тэлли и, подняв руку, взял у сестры полотенце и стал вытирать им сердитое лицо. — Ничего никому не говори. Через несколько минут я буду в форме.

Он уже как будто ровнее стал дышать.

— Ладно, но вид у тебя — увы. Может, холодный душ тебя приведет в чувство? — Безучастной и бесчувственной Нелл не хотела выглядеть, но знала наверняка, что команда, создающая программу, и оборудование, стоимостью в десятки тысяч фунтов, дожидаются на первом этаже, когда они придут.

— Давай, поднимайся. — Нелл, ухватив Тэлли за руку, потянула его, и он встал легче, чем она ожидала, потом слегка подтолкнула брата к ванной. — Ну, иди. Прими душ и побрейся, а я тебя подожду.

У двери Тэлли обернулся к ней и сказал хриплым голосом:

— Уведи Флору отсюда. Когда спущусь — не хочу с ней внизу встречаться.

Подставив лицо и грудь под струю воды, он зажмурил воспаленные глаза, защищаясь от струи воды. «Я себя чувствую как те пилоты на войне в Персидском заливе, которые проверяют снаряды Саддама Хусейна», — думал Тэлли, почти что ожидая, что обнаружит на теле следы мученичества. Все тело было воспалено и болело, как бы пораженное молниеносным и болезненным вирусом. «Этот вирус — Флора, — громко уточнил он, обращаясь к кафелю, ответившему ему эхом. — Она мной завладела, а потом продала, как скотину. Быка-производителя — вот кого она из меня сделала. А могла с таким же успехом просто взять у меня сперму, как делает осеменитель. Это было бы честней — вместо того чтобы делать вид, что меня полюбила. Заставить меня себя полюбить — как жестоко и подло. Надеюсь, что ребенок станет у них кукушонком в гнезде. Мечтаю просто, что, когда он подрастет, он их возненавидит. И пусть он убьет их прямо в постели!»

Страдание выходило из него и смывалось потоком воды. Не вдруг, не сразу вернулся прежний, верткий, циничный Тэлли, но по крайней мере он уже больше не чувствовал себя так, что может взорваться и исчезнуть в этой черной дыре, образовавшейся у него в голове. Пока он обматывался полотенцем ниже пояса, ему пришло в голову, что в свое время с женщинами обращался дерьмово, но никогда не посягал на их уникальную индивидуальность, как это сделала Флора. «Она же украла его гены! Да это вовсе не любовь во второй половине дня, это же чистый грабеж средь бела дня!»

Так что, хоть это был не на все сто процентов Тэлли, но он собственной персоной сидел рядом с Нелл на съемке для «Горячего Гриля». Заглянув в пропасть, он первым не выскакивал, норовя опередить события, зато выбрит был тщательно.

Когда, однако, подошло время судейства и поставило перед ними задачу выбора между роскошной «Сладостью гуся», замечательным гусем с крыжовником и пряным рисом с запахом манго под названием «Коронование Гуся», Тэлли чрезвычайно растерялся, не мог собраться с мыслями или хотя бы сделать какое-либо стоящее замечание. Все, что он смог — это заставить себя попробовать по кусочку от каждого блюда и, сидя под софитами, постоянно думал о Флоре и ребенке, который был его и не его.

Теперь получилось как бы перевернутое изображение прежнего телевизионного появления Нелл и Тэлли вместе — во время инцидента с путешественниками Нового Века. Единожды посмотрев на свое изображение на мониторе, Нелл уже поняла, что сейчас она как раз того размера и с такой фигурой, которую так любят камеры, так что, хладнокровная и улыбающаяся, она появилась и стала делать любезные замечания по поводу каждого блюда, заявив, что все они, каждое по-своему, изысканны и уникальны. Увлекая за собой Тэлли и Гордона, Нелл из всего представленного выбрала гуся в крыжовнике главным образом потому, что то, что это гусь Калюмов, было маловероятно. И точно — он оказался произведением Девонской Доры, так что сияющая повариха из фермерского дома с благодарностью получила и почетный титул «Рождественский шеф-повар года», и премию в виде поездки в страну знаменитого «паштета из гусиной печенки» рядом со Страсбургом, которой в большой спешке заменили прежний оригинальный приз в виде недельной охоты на дикого кабана в Апеннинах. «Удачи Бэйзилу за его побег, — подумала Нелл. — Насколько приятней будет этой толстушке Доре среди «паштета из гусиной печенки», чем если бы она оказалась среди ружей и диких вепрей!»

Калюм тоже был доволен, победив в разделе викторины и беспрерывно сопротивляясь при избиении Гордоном Грилем его измочаленной от употребления шуткой по поводу Калюма-Находки.

Когда запись была окончена, Нелл, как только позволили приличия, тотчас же отправилась в дамский туалет и засунула пальцы в рот, оправдывая свой поступок тем соображением, что всякий, столкнувшись с неимоверной жирностью блюд, которые ей пришлось съесть по обязанности, испытал бы то же самое. И Нелл очень сомневалась, способна ли она будет когда-либо отведать гусятины вновь.

ГЛАВА 18

— Бабуля Кирсти заполучила «паренька для флирта», — с иронией сказала Нелл, обращаясь к Тэлли после телефонного разговора с бабушкой.

— Что?

— Она сообщила, что не сможет приехать на Рождество, потому что некто, по имени Джим Менциз, берет ее с собой в Роузсей. — Нелл улыбнулась. — Бабушка сказала: «Хочу подпортить кровь крошке Джимми».

— Кто этот Джим Минджи? — рассердился Тэлли.

— Думаю, нужно говорить «Менциз», но она произносит «Минджиз». Он член их клуба любителей бриджа. Бабуля уже о нем как-то упоминала. Видимо, он непобедимый спортсмен, и ему всего-навсего семьдесят.

Тэлли посмотрел на сестру и насмешливо произнес:

— Добрая старенькая бабушка Кирсти решила провести неприличный праздничный уик-энд с излишествами.

— Они там будут не одни, — заметила Нелл. — Собирается весь клуб любителей бриджа. Предполагаю, что между индейкой и бисквитом со взбитыми сливками они сыграют в азартную игру. Но, Тэлли, это не то, о чем ты подумал.

Он посмотрел на сестру недоуменным взглядом.

— А я что-нибудь говорил? Что ж, надеюсь, что даже старики практикуют безопасный секс. Должно быть стыдно — умереть от СПИДа до того, как от Королевы придет телеграмма.

— Перестань изощряться, ладно? — сделала гримасу Нелл. — Конечно, неплохо снова услышать прежнего Тэлли. Я уж стала думать, что ты подписал обет молчания.

Он вдруг опомнился:

— Именно так я себя иногда и чувствую. — Тэлли не сказал о Флоре, но оба они знали, что он о ней думает сейчас, как думает сотни раз на дню. — Что мы будем делать на Рождество? Смотреть друг на друга?

— Ну, насчет тебя не знаю, а я собираюсь насладиться прекрасным, совершенно свободным уик-эндом, без всяких гостей в отеле, до того, как все снова начнется в новогоднюю ночь.

— Для тебя все хорошо складывается. Алесдер приедет?

— Видимо, да, но он так же мой гость, как и твой.

— Ага, но именно на тебя он устремляет пристальный взор, как лунатик на луну, когда думает, что на него никто не смотрит. — Тэлли встал и подошел к окну. — Боже мой, снова дождь. С тех пор как уехали телевизионщики, все время идет дождь.

Тэлли посмотрел на капли, которые ручейками катились по оконным стеклам.

— Похоже на настоящий рок — никого из родственников у нас на Рождество.

«И Флоры не будет», — печально подумал он. Они не разговаривали с тех пор, как она сказала ему, что ждет ребенка.

— А я-то думала, что ты этому будешь только рад, — заметила Нелл. — Последнюю нашу семейную встречу успешной уж никак назвать нельзя.

К Рождеству клан Маклинов рассыпался по всему свету. Дональда с Гэлом в конце концов решили осесть в Нью-Йорке и купили себе квартиру в центре Манхэттена. По почте пришли посылки и для Нелл, и для Тэлли, и под елку в «Талиске» они уже положили свои подарки. Айэн провел большую часть декабря в Бомбее после аварийного взрыва на своем хваленом спиртовом заводе, когда пострадало несколько рабочих. Туда вылетели Сайнед с Найниэном, чтобы провести с ним Рождество, а Наэм собралась с друзьями-студентами в Альпы — покататься на лыжах.

— Я все понимаю, но это непорядок, верно? — сказал Тэлли. — Ради здешних благ и имущества мы себя отделили от всех, не так ли? И что мы за это имеем? Банковские задолженности, остров да индейку на двоих!

— На пятерых, точней, — напомнила ему Нелл.

Мик с Энн уехали на Рождество к себе домой, а Роб с Либби взяли отпуск и поехали на лыжный курорт в Горной Шотландии, где рано выпал снег на великое счастье — чтобы поддержать ослабевшую шотландскую индустрию зимних видов спорта. Для них это была поездка «прощания навек», потому что Женская Либ, заявив перед отъездом, что у нее тоска по дому, объявила о своем намерении на Новый год вернуться в Австралию. Из служащих отеля захотели остаться на Талиске только Калюм с Джинни, и отель должен был закрыться до 30 декабря, когда гости зарезервируют номера для празднования Нового года таким образом, который, как они надеялись, должен был быть здоровым.

— Хотя встрече Нового года и здоровью совсем не по пути, — заметил Тэлли, выслушав это.

Зазвонил телефон, и Нелл взяла трубку.

— Хотела бы знать, примете ли вы к себе на Рождество странницу, дорогая? — спросил знакомый голос Финеллы. — Никто меня не любит и не приглашает на Рождество.

— Я этому не верю, — возразила ее подруга, угадав затеваемую Финеллой интригу. — Но мы все тебе будем рады. Ты даже можешь разрешить некоторые затруднения. Я уж решила, что над островом сгустилась безысходная депрессия.

— Почему? Человек-гора еще на тебя не обрушился?

— Ни единого признака, что гора колеблется, раз ты об этом упомянула. Но это сгустилось не надо мной, а над Тэлли.

И, сказав это, Нелл с грустью поняла, что у нее дела обстоят не лучше, что прошла неделя с тех пор, как Алесдер был на Талиске, да и тогда он приехал только для того, чтобы попасть на запись «Горячего Гриля».

— А Тэлли не ищет плечо, чтобы выплакаться — по какому-нибудь счастливому совпадению? — спросила Финелла.

— Да, да. Я допускаю, что очень может быть, — ответила Нелл, взглянув на брата, который все еще угрюмо смотрел в окно на дождь.

— Хорошо. Захвачу с собой носовых бумажных платков, — сказала Финелла и попрощалась.

Когда Нелл отодвинула назад стул и встала, раздалось недовольное мяуканье.

— О Господи, прости, Тэтчер, — сказала она, когда из-под стола покатился к двери черепахового цвета клубок. — Я не знала, что ты там.

До отъезда семьи из Голливуд-Гарденс кошке Нелл бесчестно вкатили укол снотворного, засадили в клетку и на самолете доставили в Глазго. Три дня назад она прибыла и только-только пришла в себя, так как действие лекарства проходило. Нелл утешилась тем, что, несмотря на изменение внешнего вида хозяйки, кошка сразу же ее узнала. Но хозяйка впоследствии не очень была довольна, проведя два мучительных часа за рулем машины, мчась по дорогам Шотландии и слушая громкие Тэтчеровы «мяу-мяу». Позднее Нелл не могла понять почему, но котенок прижился в доме и, видимо, неплохо, потому что принес уже несколько дохлых мышей, пойманных в парке у гостиницы.

— Какая гадость! — воскликнула Нелл, наклоняясь, чтобы поднять еще одну тушку, доставленную ей под стол. — Без этого я могла бы обойтись.

— А что там у тебя с Финеллой? Я думал, что она тебе нравится, — резким тоном спросил, не оборачиваясь, Тэлли.

Она мне нравится, — вставила Нелл, подходя к брату и держа мышь у него перед носом. — Вот из-за чего я сказала «какая гадость»!

— Проклятая кошка, — рассеянно сказал Тэлли. — Почему мыши ей всегда мешают?

— Ох, развеселись же ты, Тэлли, — в сердцах произнесла Нелл, направляясь к двери. — Если не хочешь сказать мне, из-за чего у вас произошла ссора, ради Бога, сходи к Флоре и Маку и объяснись. Ты жалок, как великий грешник.

Нелл замерла на месте, когда услышала брошенную братом лаконичную фразу:

— Флора ждет ребенка!

Ошеломленная и испуганная, Нелл выбросила мышь в корзинку для мусора и пристально посмотрела на брата. Она не знала, что и сказать.

— Ох! — единственное, что Нелл смогла произнести.

— Она говорит, что ждет ребенка не от меня. — У Тэлли на глазах навернулись слезы.

— А ты ей не веришь?

— Как же он может быть ребенком Мака? После десяти лет? Это маловероятно или вообще невозможно. — Тэлли опустился в кресло за своим столом, подпер лицо ладонью:

— Но что я могу сделать?

— Господи, Тэлли, я не знаю. Как все ужасно!

— Ирония судьбы… Недаром это случилось под Рождество! Дитя в яслях и все такое… Доброе отношение ко всем людям… А Флора не очень по-доброму ко мне отнеслась.

Нелл устроилась на столе рядом с креслом брата.

— Я не уверена, что она тоже знает, что делать. Чертовски неловкая ситуация. А может, он от Мака. Они ведь ужасно хотели детей, правда?

— Да, и какая же она хитрая! Просто добилась того, чего хотела, под самое Рождество. — Тэлли был суров и холоден, в его голосе слышался гнев.

— Ты что, считаешь, что Флора это сделала с целью? — ошеломленно спросила Нелл. — Ох, ну нет! Я уверена, что она не специально.

— А почему нет? — спросил Тэлли. — Мы никогда не говорили о предохранении. Я был настолько счастлив, обладая ею, что ни о чем таком даже не думал. Наверное, где-то в глубине души я считал, что у нее детей быть не может. Все время повторяю про себя — какой же я был дурак! Какой дурак! Я не хотел тебе рассказывать, но мне нужно кому-нибудь выговориться. Я даже думал поговорить с Маком. Он должен знать, что ребенок может быть не его, верно? Но почему-то я не могу…

Реакция Нелл на эту идею была немедленной и резкой:

— Я считаю, что так поступить было бы очень нехорошо.

— Бедный старина Мак, и его Флора сделала таким же круглым дураком, как и меня. Только он об этом не знает!

— Что не слышало ухо, не переживает сердце, — спокойно сказала Нелл, отметив про себя, что роль утешительницы становится для нее привычной.

Она не могла припомнить, сочувствовала ли когда-либо прежде Тэлли, до того, как увидела его сраженным Флориным уходом, но теперь Нелл снова переполнила жалость:

— Бедный не Мак, а Тэлли. Мне так жаль тебя. Какая мучительная ситуация — и какой жалкий конец любовной страсти. Ты сильно Флору любил, да? — На его безмолвный кивок Нелл помолчала сочувственно, а потом добавила: — Но вы с ней совершенно разные. И ты знаешь, все равно бы у вас ничего не получилось.

— Я этого не замечал, — резко сказал Тэлли — Да сейчас это и неважно, раз прости-прощай. Теперь я — как непризнанный внебрачный отец. Хотел бы я узнать, сколько мужчин, глядя на своих детей, сомневаются — в самом деле они от них? Да, я могу смотреть на своего ребенка и знать, что он мой, но ведь он или она не смогут меня узнать.

— Каков же выход? Если ты расскажешь Маку, ты можешь вообще ребенка лишить отца. Флора может никогда тебе этого не простить, а Мак может ее бросить. После того, конечно, как убьет тебя! Он с тобой церемониться не станет.

— Ты на ее стороне, — заявил сердито Тэлли. Вы, женщины, всегда друг за друга горой.

— Да нет, я не на ее стороне, — оскорбленно возразила Нелл. — Но сейчас Флора делает, как лучше. Так или иначе, если она любит Мака, она его оставить не хочет, особенно если он отец ребенка.

— Но она говорила, что любит меня.

— И, возможно, любила. Наверняка и сейчас любит. Но ведь ребенок может иметь только одного отца, верно? Пойми это, Тэлли. И Мак — это как раз тот, кто, как и Флора, отсюда родом.

— Ты хочешь сказать — я не отсюда? Ни ты, ни я — не имеем к этим местам никакого отношения?

Нелл с сожалением кивнула:

— Мы имеем к этим местам не такое отношение, как люди, которые здесь родились и выросли. Мы пришлые, чужаки, и всегда так будет. Держаться друг за друга — это для них естественно.

Тэлли покачал головой в замешательстве:

— А ты изменилась, Нелл. Это ведь ты думала, что мы тут сможем устроить свою судьбу. А я просто рассматривал это место как деловое предложение.

— Что ж, ты тоже изменился, — мягко ответила ему она, — ты старался сделаться частью этого места, так же, как и я. И ты в этом преуспел.

— Нет, мы оба потерпели неудачу.

— Что ж, мы тяжело начали. Без того, чтобы не начать, невозможно в чем-либо преуспеть.

— Во всяком случае кое-что нам удалось, — с кривой улыбкой заключил Тэлли. — Мы не те, кем были в свой день рождения в двадцать девять лет. Помнишь, как ты говорила, что ты хотела бы стать другой? Ладно, скажу тебе, Нелл Маклин, кое-что, не знаю, правда, зачем. Нравишься ли ты себе сейчас или нет — мне нравишься. Не потому, что ты изменилась внешне, а потому, что ты научилась уважать себя и вызывать уважение у других.

Нелл пожала плечами.

— Может, я так выгляжу, Тэлли, но внутри я просто несчастна. Всегда я была благодушна, все мне подходило, а теперь я просто сгусток безнадежности. А вот ты, да, изменился — стал больше другим сочувствовать, стал эмоциональней. Ты уже совсем не тот, каким приехал из Лондона.

Нелл помолчала и улыбнулась:

— Для начала это уже неплохо.

— Я растолстел, надо это признать, — согласился Тэлли, похлопав себя по животику, и снова печально скривил рот. — Это потому, что я был счастлив. Сейчас я снова похудею.

— Ладно, раз уж мы пустились в философствование и размышления, как в романе, я признаюсь тебе во всем. — Тут Нелл потрогала рукой горло — воспаление все еще не прошло. — Я чувствую себя ужасно. Меня постоянно рвет.

— Я знаю, — просто сказал Тэлли.

— Ты знаешь? — переспросила Нелл. — Откуда ты знаешь?

Он смотрел на сестру с большим сочувствием.

— Вспомни — мы же двойняшки. Я, может, и дурак, но ведь не слепой, — сказал Тэлли. — Я видел, что регулярно пять блюд за обедом ты съедала. Никому бы не удалось столько есть и при этом так сильно, как ты, сбросить вес, если только он не болен или не мечет все назад. Я боюсь, что ты этим злоупотребляешь, как наркотиком. Тебе нельзя этого делать, если ты еще не остановилась.

— Я знаю, — проговорила Нелл, — и пытаюсь прекратить, но это очень трудно. Веришь или нет — мне понравилось быть худой и мне нравится освобождать себя от еды таким образом. Почему-то и то, и другое меня очень успокаивает. Ну, не отвратительно ли это? Господи, мы какая-то запутавшаяся пара, да? Ты болен от любви, я больна от рвоты.

— Ты о нас так говоришь, как о паре гигантских медведей-панд: «Найдут ли Больной От Любви и Больной От Рвоты истинную любовь для продолжения рода?» Посмотрите на этих дурачков!

Тэлли выдавил слабую кривую ухмылку, вскочил и зашагал к двери.

— Мне уже лучше, — сказал он, будто стараясь убедить и успокоить сестру. — Благодарю, что выслушала. Хочу поездить по магазинам перед Рождеством.

— Ладно, только не покупай никакого кашемира, — отозвалась Нелл лукаво. — У Финеллы тьма этого добра.

Сама она решила пойти навестить Флору. Нелл все время думала — как стыдно, что там, должно быть, нависла тень несчастья над самим существованием ребенка, которого так долго ждала Флора. Ей, Нелл, нужно пойти и поздравить Флору ради дитя.

Флора занималась своей еженедельной выпечкой: подбородок ее был испачкан мукой, на ней был довольно старомодный фартук с воланами, надетый поверх джемпера и юбки. Флора выглядела бледной и утомленной. Проведя Нелл в кухню, она, извиняясь, сказала:

— Мне нужно поставить лепешки в духовку, а то они не поспеют к чаю для Мака. Пожалуйста, садитесь.

Указав на стул, Флора взяла специальную круглую форму-резец и стала ее вдавливать в толстую лепешку раскатанного теста, в котором уже было сделано несколько круглых отверстий.

— В последнее время у вас не хватало времени, чтобы много печь, — заметила Нелл, присев. — Мы все были так заняты в гостинице.

— Ну да, Маку не хватало лепешек. Сегодня я ему пообещала испечь. — Флора сосредоточилась на своем занятии, избегая встречаться с Нелл взглядом.

— Вы выглядите немножко утомленной. Должно быть, устали, — с сочувствием сказала Нелл. — Тэлли рассказал мне о ребенке, — добавила она, и Флора бросила на нее испуганный взгляд. — Поздравляю! Должно быть, вы очень рады.

— Думаю, Мак рад больше, — ответила Флора, сильно покраснев, — он всегда хотел детишек. — Она почти шептала, слова были еле слышны.

— Он, наверное, хочет мальчика, как я подозреваю, чтобы брать его с собой на лодку. — Нелл надеялась, что голос ее звучит бесстрастно.

— Ну да, может быть. — Флора закончила вырезать кругляши и стала смазывать их молоком, взяв кондитерскую кисточку с деревянной ручкой. Как только с этим было покончено, она подняла полный противень, открыла духовку и поставила его туда, посмотрев на кухонные часы. Было три тридцать.

— Не хотите ли сейчас выпить чашку чаю, а то мы можем подождать лепешек, — спросила Флора уже более спокойно.

— От чаю я не откажусь, — сказала Нелл, — я только сейчас поела, так что я не голодна. «Господи, — подумала она, — все те же оправдания!» Она вообще не ела ленч и есть не хотела.

Флора поставила чайник и стала убирать со стола. Доску, форму, скалку и помазок она с шумом положила в раковину. Нелл ждала, что заговорит Флора, Флора ждала этого от Нелл. Тишина становилась тягостной.

— Как Тэлли? — в конце концов спросила Флора.

— Он расстроен и подавлен, — начала Нелл, прощупывая почву, — думаю, ему вас не хватает. Он говорит, что вы ведьма, но он так не думает. Просто ему очень тяжело.

— Да, я ждала, что так и будет. На самом деле я сожалею.

Флора насыпала заварку в чайник и согрела его. Она села напротив Нелл и посмотрела на нее обеспокоенно:

— Я не хотела причинить ему боль, но что я могла сделать? Нам нужно было все покончить.

— Это его ребенок, Флора? — смело спросила Нелл.

Опять наступило тяжелое молчание — Флора как будто пыталась решить: довериться Нелл или нет, но потом просто пожала плечами, так ни на что и не решившись, и сказала: — Я не смогу в следующем сезоне работать в гостинице. Мак хочет, чтобы я оставалась дома с ребенком.

— Нам будет очень вас не хватать, но, конечно, я понимаю. Наверное, вы сможете позднее выполнять какую-нибудь временную работу? Непростительно было бы нам потерять связь.

— Даже не знаю. Может, будет лучше, если я буду от Тэлли подальше.

— Я так не считаю, — поспешно вставила Нелл. — Он не из тех, кто копит обиды. А насколько я знаю, что он сейчас чувствует, ему бы хотелось видеть ребенка. Это просто справедливо, верно?

— Постольку, поскольку он не сделает неприятностей. Я не хочу Мака волновать. Он так счастлив, что у нас будет ребенок, — тревожилась Флора как будто искренне.

Нелл покачала головой:

— Тэлли не будет ничего делать, Флора, я уверена, никаких неприятностей. Он все понимает в глубине души. Поскольку это было не по любви.

— Ах нет, это не так, — поспешно ответила Флора, — я любила его. Я люблю их обоих.

«Разрываясь между двумя любовниками, — тихонько напевала Нелл всплывшие в памяти слова популярной песенки, которую помнила с юности, — бедная Флора!»

— Давайте организуем проверку отелю в Талиске, — предложил Тэлли, внезапно оживившись. Был Рождественский сочельник, и домашнюю вечеринку в «Талиске», немного скучноватую, организовали в холле, около елки. В большом камине, закрытом огнеупорной задвижкой, на поленьях плясало пламя, но из печи не показывался дымок — он не осмеливался попасть в атмосферу скучного праздника.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Нелл. Они пили розовое шампанское и ели жареный миндаль. Джинни с Калюмом вдвоем сидели на ручке кресла; Тэлли довольно неловко взгромоздился рядом с Финеллой на нижней ступеньке резной лестницы, а Нелл с Алесдером растянулись с обычной своей предосторожностью на противоположных концах дивана.

Холл освещался только лампочками на елке, да светом пламени в камине.

— Ну, рекламная брошюра говорит, что «Талиска» походке добавит живости, а взору — блеска, — продолжал Тэлли, переводя взгляд с одного лица, видневшегося в полумраке, на другое. — Давайте отнесемся к этому так, будто это для нас написано. Можем сделать вид, что мы — только что приехавшие гости. Мы устали и очень вымотаны, мы распаковали багаж и сейчас… — Он взглянул на наручные часы. — …шесть часов. Что мы теперь сделаем?

— Двинемся в джакуззи! — хором сказали Нелл и Финелла, обменявшись взглядами.

— Верно! И оно уже заполнено, и вода горячая! — вскричал Тэлли и быстро поднялся.

— Отбросим все наши заботы и неприятности, сейчас же идем и в него нырнем! — И он подал руку Финелле.

— Я так понимаю, что под «заботами и неприятностями» ты имел в виду одежду, — растягивая слова, сказала она, беря его за руку и быстро вставая. — Ну, что ж, я играю. Моя мама всегда мне повторяла, что нижнее белье у меня должно быть такое, чтобы всегда быть готовой попасть под автобус, хотя я лично предпочитала умереть иначе. — И Финелла с готовностью начала расстегивать вышитый блестящими нитками шелковый жакет, который был на ней надет поверх белой шелковой блузки и брюк из черного кашемира.

Нелл посмотрела на Алесдера. При мигающем, свете пламени он выглядел грустным, но ей на миг показалось, что она подметила в серой глубине его глаз какой-то огонек.

— Финелла, поостерегись, — поспешно предупредила она подругу, переключив на нее внимание. — Я бы на твоем месте здесь не оголялась. Идти через тоннель в спортзал довольно холодно.

— Ничего, она выдержит, — воскликнул Тэлли и бесцеремонно потянул Финеллу к главному входу:

— Давай, Элла!

В тоннеле эхом отдались их стремительно удаляющиеся шаги, и в уютное тепло, которое до этого коконом окутывало их всех, ворвался холод.

Спортзал был оборудован в бывшей бильярдной, куда можно было пройти через старинную караульную на первом этаже башни.

Джинни нервно захихикала, желая, чтобы на ней было другое нижнее белье, а не бюстгальтер и трусики-бикини из тонкого кружева, которые она надела под короткое платье бирюзового цвета и толстые белые колготки.

Калюм помрачнел и хотел отказаться от участия в купании, но потом, видимо, его точка зрения внезапно изменилась, и он пожелал поддержать всеобщее веселье.

— Вот проклятие! — произнес он, сбрасывая с колен Джинни. — Почему бы не пойти? Ну-ка, поваренок!

Когда и они пошли на холод, Нелл посмотрела на Алесдера. Они все еще не могли сделать первый шаг, хотя оба были уверены, что нынешнее Рождество должно внести ясность в их отношения. Нелл, сокрушаясь, все больше склонялась к мысли, что им нужно порвать всякие отношения. А в таких обстоятельствах, конечно, Алесдер ведь был не тем человеком, чтобы отбросить благоразумие вместе с твидовым пиджаком?

— А вы могли бы выдержать? — повторила Нелл, прощупывая почву.

Алесдер сдвинул брови и нахмурился. Наступила томительная пауза, когда Нелл, затаив дыхание, ждала, что будет, казалось, целую вечность. Она твердила себе, что это не имеет значения, что прыжок в джакуззи вообще глупая идея, что от такого солидного юриста, как Алесдер, невозможно ждать, что он будет играть в детские игры.

Но вот лицо у него просветлело, и он по-мальчишески заулыбался. И даже в полумраке было видно, что это изменило его всегда очень серьезное лицо. Никогда прежде Нелл не видела у Алесдера такой улыбки.

— Только не говорите в Юридическом обществе, — объявил он, вставая и подавая Нелл руку, — а то они все наверняка захотят к нам присоединиться.

Спеша пройти через холодный мрачный тоннель, Нелл чувствовала, как у нее на нервной почве сжало желудок. Положим, когда на ней не будет брюк, ему не понравится то, что он увидит? А вдруг то, что увидит она, вызовет отвращение? Все выглядело так, будто они идут не только для того, чтобы нырнуть в ванну.

Общественное джакуззи в спортивном зале было большим круглым бассейном, рассчитанным на шесть человек. При одном прикосновении к кнопке циркуляционные насосы и воздуходувки образовывали в нем настоящий водоворот. Тэлли уже это сделал, и в бассейне весело закрутился вихрь.

Нижнее белье Финеллы на случай гибели под автобусом состояло из того, что в мастерских по пошиву белья называют «грацией», но она подчеркивала в ней все — будучи изготовленной из обтягивающего черного кружева, натянутого так, что оно сделалось прозрачным.

— Все, что вы видите, все можете заполучить, — оживившись, бесстыдно заявила Финелла, позируя, как центральный нападающий, на краю большой круглой ванны перед тем, как соскользнуть в бурлящую от воздушных пузырьков воду.

— И я приду все это заполучить. Как только захвачу побольше шампанского, — сообщил ей Тэлли, раздетый до спортивных трусов и рискующий заработать воспаление легких. Подвал был удачно расположен внизу, куда вела короткая каменная лестница, на которую можно было войти через люк в полу спортивного зала. Тэлли отсутствовал очень недолго.

Красно-рыжие волосы Калюма были чуть-чуть темней его пылающего лица, пока он раздевался до плотных синих плавок, которые открывали все чрезвычайно впечатляющие части его удивительно мускулистого белого тела.

— Вопреки тому, что говорят, что многие, очень многие повара портят суп, составляющие нашего супа через минуту очень улучшатся, — сказала Финелла и подмигнула ему, когда он спускался в джакуззи. За ним в большой поспешности ринулась Джинни, беспокоясь о том, чтобы не демонстрировать свое дешевое белье дольше, чем необходимо. Мелькнули веснушчатая белая кожа и кружева кремового цвета, а вслед за ними раздался всплеск, и все тут же исчезло под пузырьками.

Вынырнул из люка Тэлли с двумя зелеными бутылками, как раз тогда, когда в спортивный зал вошли Нелл с Алесдером. Он помахал им бутылками и шагнул в бассейн с криком:

— Похоже на то, что нас двое!

Алесдер быстро и методично стал раздеваться, повесив пиджак, рубашку, галстук и брюки на крюк и аккуратно засунув носки в прочные коричневые башмаки, а потом поставил их рядом на полу. Нелл исподтишка разглядывала его, пока сама медленно снимала короткие сапоги, носки и перекинула через ручки тренажерного велосипеда черные леггинсы и объемный свитер от «Эррэна». Алесдер стоял в трусах и по-джентльменски ждал ее, весело и с удовольствием наблюдая, как все более оголяется ее тело.

— Как вы это называете? — спросил он с искренним интересом, показав на белый ситцевый малюсенький лифчик, обшитый широкой полоской кружев с тесемкой. — Кажется, что это ни жилетик, ни бюстгальтер.

— Ну да, это ни то, ни се, или оба сразу, — ответила, покраснев, Нелл осевшим от смущения голосом.

Сама она лукаво смотрела на спортивные трусы Алесдера, обтянувшие его выступающие гениталии. Кроме того, Нелл с радостью отметила, что на теле Алесдера не было ни грамма лишнего веса: регулярные походы по горам течение среднего возраста сдерживали в берегах. С облегчением Нелл подумала: «Будь благоразумна, Алесдер будет в форме, даже когда достигнет почтенного возраста!»

— Мне на Бен-Невисе было теплей на снегу под открытым небом! — воскликнул он, вздрогнув. — Надеюсь, что вода горячая!

Она действительно оказалась горячей. Алесдер и Нелл с удовольствием погрузились в ее теплые объятия, располагаясь поудобнее среди уже находящихся там ног и тел, и Алесдер не собирался сообщать Нелл, что с момента соприкосновения с водой ее ослепительно белый бюстгальтер сделался прозрачным, как пленка. Алесдер обожал женскую грудь. Ведь именно вырез на кофте Нелл впервые возбудил его физический интерес, и хоть прошло полтора года, ничего не изменилось. Сейчас она была худой, а на его вкус слишком даже худой, но ее задорные холмы-близнецы, сильно обтянутые тонкой хлопчатобумажной тканью, были все еще достаточно высоки и ужасно желанны для него. Из его памяти под воздействием тепла и пара испарились воспоминания о прекрасной груди Мюриел.

— Пена и пузырьки, — провозгласил Тэлли, и под его рукой хлопнула пробка. — Боюсь, что стаканов нет. Они были бы слишком опасны. Не хочу, чтобы разбитые стекла пронзили прекраснейшие ягодицы Финеллы.

— Мы уж не спрашиваем, что бы вы хотели, чтобы было пронзено, — пробормотала, сделав первый глоток, неугомонная Финелла. Розовая пена потекла по подбородку и шее, когда она неловко наклонила бутылку ко рту.

— Сразу видно, что ты не очень доверяешь языку, — заметил Тэлли критически, обращаясь к Финелле, тогда как сам откручивал и вторую пробку.

— Этому одни учатся гораздо быстрей других, — весело проговорила Финелла, опустив бутылку. — Очень жаль, что нельзя вылизать все, что я пролила, потому что все сразу смылось.

Хлопнула вторая пробка и исчезла в полумраке спортивного зала; Тэлли отпил, смакуя, шампанское и передал бутылку Нелл.

— Знайте, это тоже целое искусство, лукавым тоном сделал он заключение. — Вам нужно просто наклонить бутылку так, как надо, и поиграть ею, исполнить все, как надо, а то у вас все с пеной уйдет, как у гонщиков на машинах после получения Гран-при.

— Не могу перенести, когда они такое проделывают, — с чувством отозвалась Финелла. — Всегда мне хочется взобраться на помост, раскрыть рот и ловить капли.

— Там лучше быть поосмотрительней, дорогая моя, когда будешь это делать, а то закончится тем, что проглотишь что-то совершенно другое, — с важностью предупредил ее Тэлли.

— Кто говорит о глотании? — спросила Нелл, внеся прозу в беседу. — Что на обед, Калюм? Я голодна!

— Голодна ты всегда! — сказал сурово Тэлли. — Тебе следует еще немножко потерпеть.

— Сам потерпи, — резко сказала ему Финелла, заметив, как Нелл вспыхнула от смущения, и кинулась на защиту подруги. — Сейчас время Рождества, а не злого торжества.

— Обед в духовке, — счастливым голосом отозвался Калюм, проявив большое мастерство в опустошении бутылки шампанского. — Тушеная говядина с морковью.

— А вот и нет, — разуверила их Джинни, не в силах позволить такое надругательство над кулинарией, — у нас сегодня «говядина по-бургундски», а это — деликатес!

— Жаль, — отозвался Алесдер, скрестив ноги ножницами в потоке так, чтобы своим бедром прижаться к бедру Нелл, — мне больше нравится тушеная говядина с морковкой.

— Я не сомневаюсь, — засмеялась Нелл, не в силах понять, было ли это прикосновение желанное или случайное? — Верно, холодная и съеденная предпочтительно на какой-нибудь горной вершине.

— Все-таки я бы ею с вами поделился, — отозвался он. — А если бы вы разрешили, я бы даже разделил с вами спальный мешок.

Нелл удивленно посмотрела на Алесдера. Теперь бутылку держал он, и его худое загорелое лицо раскраснелось под действием пара и розового шампанского.

— Это должно было произойти там, на вершине? — осторожно спросила она, а Джинни засмеялась. Нелл точно не могла сказать, из-за чего засмеялась — подслушав их разговор с Алесдером или же из-за того, что делал под водой Калюм.

Тут Нелл почувствовала, что и Алесдер что-то делает с ней под пенной поверхностью воды. Его рука мягко ощущалась под коленом, а на бедре покоилось плечо. Ощущение было приятное, щекочущее, и несколько минут Нелл мечтательно лежала на спине, наслаждаясь этим; только один раз, повернув голову, взглянула на него вопросительно. Глаза у него были закрыты, на губах застыла слабая улыбка. Внезапный холод охватил ее, невзирая на горячую воду. «О нет! — подумала Нелл в страхе. — Пожалуйста, пусть он не думает о Мюриел!» Она решительно старалась отогнать эту чудовищную мысль и утопить ее в эротическом круговращении вокруг себя. Казалось, что джакуззи превратилось в сплошную эрогенную зону, так как звучность дыхания в бассейне стала слышней шума насосов.

— Достаточно, дети, хватит, — заявил Тэлли, поднимаясь в своих чудесных спортивных трусах. Он неловко потянулся, чтобы выключить кнопку от джакуззи, и шум воды стал постепенно утихать.

— Как распорядитель церемонии я объявляю перерыв. Через пятнадцать минут мы вновь появимся на кухне, чтобы каждый подал сам себе обед.

— Пятнадцать минут — это очень мало, — пролепетала Финелла, окинув с интересом подозрительную припухлость. — Маловато для того, чтобы полностью проверить увеличение нашей бодрости и блеска.

— Только так, — сказал Тэлли с торжественностью церемониймейстера. — Я обнаруживаю у всех избыток энергии и блеска и считаю, что они должны быть у всех понижены холодным душем, а для Финеллы Дрюммон-Эллиот — душ вдвое холодней. О-ох!

Тэлли увернулся от Финеллы, которая попыталась схватить его за бедро, ударился об ее острые длинные ногти и с удивительной проворностью понесся из бассейна.

— Тэлли Маклин, ты отродье! — заверещала возбужденно Финелла, восстав из воды, как «Венера» Ботичелли, в черном кружеве, и кинулась за ним из джакуззи и через спортивный зал к душу. — Ну, я тебя поймаю!

— Да, и я склоняюсь к мысли, что поймает, — понаблюдав, сделал в изумлении вывод Алесдер, вставая и отряхивая с рук и плеч воду. — Брр! Снаружи холодно, мороз, а я и позабыл. — Он протянул Нелл, чтобы вытянуть ее из ванны, сильную руку, в которой — какая радость! — она, видимо, нуждалась, обнаружив, что у нее постыдно ослабели ноги. Калюм с Джинни казались довольными всем на свете, оставшись плавать в джакуззи еще на какое-то время, закрыв глаза и нежно лаская друг друга.

Алесдер окинул их изучающим взглядом, а потом, дав право действиям без слов говорить самим за себя, нежно притянул Нелл к себе и, подняв руку, накрыл ладонью ее грудь, обтянутую ситцевой тканью. В серых глазах Алесдера она с радостью и возбуждением увидела только любовь и желание, и никакой Мюриел.

— Четверо как-то сделались здесь похожими на толпу, верно, дорогая? — прошептал он, поцеловав Нелл. — Не можете ли вы напомнить мне, где я оставил свой спальный мешок?

Так никто и не узнал никогда, кто где спал той ночью. Ясно, что Калюм с Джинни так и не поднялись в коттедж, но Нелл точно не узнала, какую из комнат на первом этаже они заняли. Финелла занимала «Окопник лекарственный», но и тут снова Нелл не была уверена, спала ли она в ней, потому что вскоре после того, как они все жадно уплетали говядину по-бургундски из мисок и ложками с ломтями хлеба и с «Божоле» в неограниченных количествах, она сама, довольная, угнездилась с Алесдером в «Полевом ирисе».

Нелл допускала, что это неизбежно произойдет, но все равно не была уверена — вплоть до того самого момента в джакуззи. Не потому ли это случилось, что ток их чувств друг к другу потек в одном и том же направлении? Возможно, их чувства передались с бурлившей водой, как по проводнику, и вода замкнула их друг на друга, или, может, просто было отличное настроение и подходящий момент? Но сейчас то, что настороженность в них сменилась страстью — было необычным, а естественным и удивительным было то, что как будто для них это было не новостью, а разделенной любовью, которую они очень долго питали друг к другу. Для Нелл эта награда была намного богаче и ценней, чем то, что она чувствовала с Дэйвидом или Клодом, хотя Алесдер был любовником традиционных привычек и удовлетворяющим женщину, и таким, с кем делить постель, как она чувствовала, может быть и удобно, и желанно, хоть целую вечность.

— Самое ужасное, — прожурчала Нелл, уткнувшись в его теплое гладкое плечо, когда они лежали, обнявшись, посередине огромной постели в его комнате, — что Санта-Клаус не знает, куда ему идти, чтобы нам в чулки положить подарки.

— Пусть он, как и мы все, крадется по коридорам, — отозвался Алесдер, целуя ее волосы.

Его до сих пор поражала ее невесомость: в его объятиях Нелл была тонкая и хрупкая, как ребенок.

— Может, его забавляет неплохая игра «Найди чулок». Я знаю, что говорю. Их, чулок, так мало в дни колготочного буйства.

— Ну, может быть, их опять станут носить, потому что сейчас юбки стали подлинней, вы, старомодный джентльмен! — сказала Нелл и, опершись на локоть, приподнялась, как будто ее вдруг осенило: — А вдруг Санта-Клаус подумает, что все мы испорчены и подарков не заслуживаем?

— И будет прав. Это место — просто притон греха. В скольких комнатах здесь ты ночевала?

Вопрос был задан в шутку, но Нелл почувствовала за смешливым тоном и нотку завуалированного интереса.

— В моей собственной, конечно, и в «Скабиозе», но ты тогда это видел. И все. Не такая уж я падшая женщина, какой ты меня представляешь.

— Жаль, — заворчал Алесдер, обхватывая руками ее зад. — Я-то надеялся получить кое-какие уроки по необузданным любовным игрищам.

Нелл погладила его по спине, двигаясь от плеча к мягкому изгибу, к ягодицам. Ну, что сказать о его спине? Гладкая и мускулистая, и, несомненно, сексуальная.

— Мы можем провести соответствующий курс, — прошептала она, почувствовав возобновившееся возбуждение в тех потаенных местах, которыми восхитилась прежде, когда они так выступали в его белых трусах. «Завидуй теперь до посинения, Клод, — злорадно подумала Нелл, подвигав бедрами для большего воодушевления этих самых мест. — Может, ты на высоте в смысле призов за красоту, но, в сравнении с Алесдером, тебе не хватает азарта щедрости!»

— Думаю, что мы и так соответствуем неплохо, — заметил Алесдер, показав на деле, что он имеет в виду. — Моя часть соответствует твоей части. И они совершенно определенно продвигают друг дружку на головокружительную высоту.

— Да, понимаю, о чем ты, — согласилась Нелл и задышала все быстрей и громче, когда желтые ирисы, нарисованные Лео на стенах, начали падать, взлетать и кружиться. «Счастливица Мюриел, — случайно пришло ей на ум. — Алесдер был у нее в постели пятнадцать лет. Но я рассчитываю заполучить его навсегда!..»

На следующее утро шестерка-обменялась подарками, собравшись вокруг елки, после того как все позавтракали, кто чем хотел, на самообслуживании. На лицах играли немного глуповатые улыбки, и все были радостны, расслаблены, дружелюбны. Похоже было на то, как если бы Купидон, раскрыв свой колчан, пронзил всех своими стрелами так, что не только в каждом из них возник непобедимый интерес к партнеру, но в то же самое время появилась несомненная симпатия к остальным четверым. Они были членами тайной секты, высаженные все вместе на необитаемый остров приключений, где любая личная радость как бы напоминала одну из многих нитей, которые опутали их общей паутиной наслаждения. «Это же настоящий Миллс и Бун», — думала Нелл, безмерно радуясь этому, в то же время будучи совершенно уверенной, что по другую сторону дня «Боксинг-дэй»[36] уже маячит реальность.

С довольной улыбкой Алесдер подарил ей на Рождество альпинистские ботинки.

— Если бы я знал, что ты собираешься меня совратить, я бы подарил тебе что-нибудь более романтичное, — сказал он, наблюдая за борьбой со шнурками при примерке. Нелл нахмурилась, бросив на него взгляд исподлобья. Ботинки были сшиты искусным сапожником, прошиты и отделаны множеством кусочков кожи и мешковины; каждая строчка была водонепроницаемая, каждое отверстие провощено.

— Я считаю, что они очень романтичны, — с нежностью сказала Нелл Алесдеру и, поднявшись, с благодарностью поцеловала. Она надеялась, что он не заметил, как ей было нелегко удержаться от объятия. Он был такой теплый, такой добрый, такой настоящий — такой, в каком нуждалось ее измученное тело и ее «я». — Они уже истоптали мою моральную устойчивость, сломили сопротивление и превратили меня в бесстыдную потаскуху.

Живое лицо Алесдера скривилось от смеха, и он обхватил ее руками, желая в мечтах, чтобы ее было в этих объятиях побольше. Все двадцать четыре часа она была в поле его зрения, так что он знал, что все это время Нелл не рвало. Если бы он смог заставить ее есть нормально в течение недели, он считал бы, что она на пути к выздоровлению.

— Быстро они сработали, — сказал Алесдер, улыбаясь ей сверху. — Но ты их еще не разносила. Несколько волдырей ты перетерпеть смогла, а от постоянного успеха они будут сидеть как влитые.

— Ты же знаешь — я не сильна в постоянных успехах, — возразила Нелл. — Мне хочется броситься очертя голову, чтобы сразу вознестись наверх, на самую вершину.

— Ты просто задохнешься, — укоризненно сказал Алесдер, гладя ее по голове и целуя искрящиеся глаза. — Вид с вершины всегда стоит того, чтобы взбираться не торопясь.

— Кто кого здесь соблазняет — вот что хотела бы я знать?!

— Я сейчас покажу тебе, — временно отступив проговорил он, — какой ты мне казалась, когда я видел тебя в последний раз, на записи программы «Горячего Гриля».

Алесдер достал из кармана конверт и подал ей. В конверте лежала рождественская открытка:

— Я это написал до того, как приехал на Рождество. Собирался вручить тебе вместе с подарком.

Нелл развернула открытку. Кроме обычного напечатанного на машинке поздравления, на открытке рукой Алесдера было написано короткое стихотворение.

Вечеринка.

Наблюдая за твоим лицом,

Из-за которого безлюдно это оживленное место,

Я стою, безмолвный, в ужасе видя,

Что ты стала еще красивей

И по-прежнему потеряна для меня.

Перечитав стихотворение дважды, Нелл нахмурилась.

— Это еще одно Нормана Маккрэйга? — спросила она и, когда Алесдер кивнул, сложила открытку и сунула ему обратно в карман. — В этот раз поэт ошибся, верно?

Алесдер улыбнулся и возразил:

— Сегодня это не так, но вчера это было именно то, что я чувствовал. Ты была «по-прежнему потеряна для меня».

Нелл тряхнула головой:

— Ну что ж, сегодня это уже ошибочно, так же, как и завтра, и еще долго-долго, как я надеюсь.

Она подвела Алесдера к елке и сняла с ветки маленький пакетик, потревожив игрушечные серебряные колокольчики, и они зазвенели в честь праздника их любви. В других концах холла две другие пары, похоже, обменивались дарами и объятиями.

— Я вспомнила стихотворение, которое ты читал нам, когда потерялся Тэлли, — сказала Нелл, вкладывая в руку Алесдеру маленький подарок, упакованный в яркую бумагу. — Я знаю, что у тебя уже один есть, но надеюсь, что этот будет особенным.

Это был компас. Не тяжелый инструмент в бронзовом кольце, а легкий, практичный, миниатюрный компас в маленьком чехле из черной кожи. К кольцу, приделанному сбоку, была привязана черная шелковая лента, и Алесдер поднял его над головой.

«Сильвера»! — восхищенно произнес он, проведя пальцем по гравированному имени изготовителя.

— Самые лучшие. Откуда же ты узнала?

— А я и не знала этой фирмы, — призналась Нелл. — Я спросила в магазине в Глазго. Я купила его потому, что «N» обозначает Nord, «Север», и «N» — это Neil, Нелл, а стрелка всегда указывает на север, верно? Где бы он ни был, подумала я, компас должен напомнить ему обо мне. Так что теперь я тебя не смогу потерять, правда?

Алесдер смотрел на компас и понемногу поворачивал его так, чтобы стрелка указывала точно на нее. Подняв голову, он так посмотрел на Нелл, что у нее перестало биться сердце.

Нежным шепотом она процитировала:

Стой, где ты стоишь, пожалуйста, стой —

Я еще разыщу свой компас.

Он приведет меня к тебе, хотя

И не самой легкой дорогой.

— Никогда не думал, что ты сможешь запомнить, — сказал Алесдер, а в глазах его было удивление.

— А я запомнила, — ответила его возлюбленная.

Финелла, как угадала Нелл, щедро выбрала для каждого из них наряды из кашемира. Тэлли открыл свой сверток и обнаружил роскошный, двойной вязки свитер с узором «косами», темного оттенка индиго. Когда он мерил свитер, Финелла гладила его, как любимого кота, и что-то шептала на ухо. Увидев, что брат залился румянцем, Нелл остолбенела. Тэлли выглядел таким довольным и счастливым, словно не пережил совсем недавно разрыв с Флорой, а Финелла, прижавшись к его руке, напоминала мурлычущую львицу. Она, взяв Тэлли за запястье, вывернула наизнанку манжету: крошечное красное сердце было вышито на ее изнанке.

— Вот ты каков! — засмеялась Финелла. — На рукаве носишь мое сердце!

В этот момент через дверь для сотрудников вбежал запыхавшийся Мак.

— Марсали! Она телится! — выдохнул он, беспокойно обводя взглядом всех собравшихся.

Мик попросил Мака присматривать за коровами, пока сам он уехал домой на Рождество, потому что Мак, имевший опыт работы на ферме, был единственным, кому Мик доверил доить коров с той еще уверенностью, что заботами Мака коровы будут в тепле и удобстве.

— Вот это да! — воскликнула Нелл. — Ох, бедный Мик, у него будет разрыв сердца, когда узнает, что такое пропустил. Как она? Мучается?

Мак с некоторым сомнением сказал:

— Думаю, что она о’кей. Может, нам надо попросить Дункана Мак-Кэндлиша помочь принять теленка. Он знаток. Думаю, что она капельку рановато, знаете ли, до ее срока, так что теленок может быть слабоват.

Нелл посмотрела на молчаливого Тэлли, которому явно было не по себе при столь неожиданной встрече с Маком, когда еще не решена драма из-за ребенка Флоры.

— Ах, Мак, а вы можете сами позвать Дункана? — взмолилась Нелл, спеша загладить неловкое молчание брата. — Если вы его попросите, я уверена, он придет, несмотря на то что сегодня Рождество.

— В Рождество у него работы немного, — сказал Мак, согласившись без особых возражений. — Все в его руках, вот так. Может, он будет рад компании.

Нелл себя почувствовала бесконечно виноватой: ведь ей даже в голову не пришло, что раздражительный фермер на Рождество мог находиться в одиночестве.

Мак снова ушел выполнять поручения.

— Можно нам всем пойти и посмотреть? — робко спросила Финелла у Тэлли. — Никогда не видела, как теленок родится.

— Не знаю, — с беспокойством в голосе отозвался Тэлли. — Мы ее можем разволновать. Но через перегородки, я думаю, мы сможем понаблюдать. Она в довольно большом стойле, так что мы толпиться рядом с ней не будем.

— Мы затихнем, как мыши, — заверила Финелла. — Она не узнает даже, что мы там.

Марсали совершенно равнодушно встретила появление шестерых наблюдателей человеческой породы. Она была не первотелка, уже пятым телком. Отел был для нее не в новинку. А вот у зрителей впечатление было необыкновенное, из ряда вон.

В сарае было холодно. Облака пара от дыхания поднимались, крутясь около единственной электролампочки, свисавшей с потолка на шнуре над головой Марсали. Корова стояла на глубокой подстилке из соломы, голова опущена, челюсти ритмично двигались, как будто она жевала жвачку. Глаза широко раскрыты, выражение их немного ошарашенное, но, судя по виду, она не мучилась. По натянутым бокам вздувшегося живота у нее волнообразно проходили мышечные сокращения, на какое-то время прерывая методичное движение челюстей и увлажняя длинные ресницы. Корова стояла тихо и смиренно, ожидая сильных спазмов и неотвратимых родов.

Примерно через сорок минут появился Мак с Дунканом. Время от времени Марсали громко мычала, но в остальном вела себя спокойно.

— Благодарю, что вы пришли, Дункан, — сказал Тэлли, который какое-то время держал за рога корову, стоя с ней рядом. — Я не знаток, но вроде она о’кей.

— В большинстве случаев природа свое дело делает прекрасно, — ворчливо пробормотал фермер, ставя на пол ведро с горячей водой и другой инструмент, который принес с собой в стойло. — Будем надеяться, что никакие веревки нам не понадобятся.

— Веревки? — в тревоге прошептала Финелла, обращаясь к Нелл. — Да для чего могут понадобиться веревки?

— Ну, я думаю, иногда приходится вытягивать теленка веревками, — ответила Нелл, которая однажды смотрела по телевизору передачу по ветеринарии. — Если это отел не головой, а задом или еще что-нибудь. Подозреваю, что то, что плохо для коров, то плохо и для людей — по одинаковым причинам.

— Не показывайте мне веревок, если я когда-нибудь буду рожать, — слабым голосом попросила Финелла. — Я думаю — им бы следовало не показывать их и бедной корове.

— Как у нее идет дело? — спросил тихий голос, раздавшийся в полутемном проходе стойла: это была Флора — руки засунуты в карманы стеганой куртки, на голове белая вязаная шапка.

— Мне Мак позвонил, — добавила она, почти извиняясь.

— Боже! — воскликнула в изумлении Джинни. — Если бы я была в вашем положении, я бы ни за что не пришла сюда.

— Надеюсь, вы не против, — спросила Флора у Нелл, подходя к группе людей у перегородки. — Я раньше помогала при отелах. Мой отец на ферме всегда держал корову.

— Конечно, нет, — ответила Нелл, отодвигаясь в сторону, чтобы Флора могла видеть происходящее.

Но в неудержимом порыве Флора поднырнула под перекладину и, подойдя к корове, стала гладить ей шею напротив Тэлли, тоже гладившего коровью шею. Над опущенными рогами его глаза встретились с ее. Они ничего не сказали друг другу, а разговор велся таким манером, что они оба ободряюще бормотали корове: «Хорошая девочка, храбрая девочка, сладкая девочка».

Отел проходил легко и без осложнений. Вскоре после того, как показалась голова, ровно и гладко выскользнуло и длинное туловище (в холодный мир в облаке пара), подхваченное Дунканом и любовно уложенное на солому — под громкие радостные восклицания ликующих зрителей. Захватив пучки соломы в горсти, заработали Дункан с Флорой, вдвоем помогая Марсали освободиться от последа, а теленочку начать двигаться.

— Это телочка, — радостно прокричала Флора.

— Телочка! — повторил Тэлли для тех, кто был за перегородкой.

— Слава Богу! — выдохнула Нелл, облегченно сжав руку Алесдеру. — Мы сможем ее оставить!

Когда у телочки подсохла взъерошенная шкура, стало очевидно, что она у нее рыжая, а не цвета спелой кукурузы, свидетельствующей о чистой породе джерсейской родословной. Спустя всего десять минут от рождения маленькая телочка заспотыкалась на неустойчивых ножках и стала тыкаться влажным розовым ртом в вымя Марсали, но мордочка у нее была как белая маска, а не темно-коричневая, джерсейская, медового цвета по оттенкам. И морда контрастировала с красновато-коричневыми завитками на шее и на спине.

И Тэлли, почесав затылок, сказал в замешательстве:

— Ну и задам же я взбучку этому осеменителю АИ. Должно быть, он перепутал сперму. Это же настоящий маленький ублюдок!

— Не ублюдок, Тэлли, — поспешно пробормотала Флора. — Не называй ее ублюдком.

Он вопросительно посмотрел на нее.

— А тогда как ты можешь ее называть? — спросил он многозначительно.

— Помесь, — отчеканила Флора. — Крепкая, здоровая, прекраснейшая малютка-помесь.

Обвиняя взглядами, они смотрели друг на друга, а потом, через несколько напряженных мгновений, вдруг безудержно расхохотались.

Их смех был заразительным, вся компания его подхватила, даже те, сгрудившиеся под единственной электролампочкой, — в полумраке весело смеялись все, хотя другие не до конца поняли суть шутки. Все они смеялись просто от чувства облегчения, ликования и умиротворяющей радости при виде коровы с теленком, матери и дочери, безмятежно занявшихся важным делом — питаться и питать, не понимая паутины человеческих эмоций, сплетенной вокруг них.

И тут Мака осенило.

— Это и не сперма плохая, — заявил он во внезапном озарении. — АИ-осеменитель приехал поздновато. Марсали, безнравственная ты подлиза, — Мак игриво хлопнул животное по крестцу.

Потом Мак повернулся кругом и ткнул обвиняющим перстом в Дункана Мак-Кэндлиша, который отошел в угол, где очень уж сосредоточенно складывал свои веревки в ведро.

— Мак-Кэндлиш, думаю, это твой бык «шотгорн» поиграл на стороне!

Мак-Кэндлиш, громко хмыкнув, ухмыльнулся: было ясно, что незадолго до этого он сам пришел к такому же выводу.

— Ага, ну, он может отлично плавать, этот Руэйрид! — озорным тоном сказал он.

Тэлли обвел взглядом Мака с Дунканом.

— Как это? — спросил он их. Вы мне доказываете, что Руэйрид, переплыв через пролив на Талиску, покрыл Марсали до того еще, как вызвали осеменителя?!

— Это возможно, — размышляя, кивнул Дункан. — Я должен был держать его на дальнем поле, пока тут были они, эти путешественники. — Там нет хорошей изгороди. Я вспомнил, как однажды утром застал его мокрым, хоть выжимай. Что ж, беспокоиться нечего. Он хорошей породы, мой Руэйрид. Телочка очень даже может пригодиться на племя.

Нелл загляделась на Флору, которая покрылась ярким румянцем и, видимо, углубилась а изучение чего-то в соломе под ногами.

— Ну, что произошло — то произошло, — задумчиво произнесла Нелл. — Природа идет на все, чтобы жизнь продолжалась. Сейчас — вот она, телочка, и я уверена, что в стаде она подобающее место займет.

Из другого конца загона раздалось громкое «му-у», которое как бы одобрило слова Нелл. В волнении чувств все позабыли про Брайд, другую джерсейскую корову, которая промычала приветствие новорожденной.

— Я так скажу — молодец, Марсали! — заявила Финелла. — Для всех женщин она пример и образец!

— Как вы можете такое говорить, Финелла? — спросила Джинни со своим австралийским акцентом.

— Если бы был выбор между настоящим быком и человеком в белом халате с чертовски огромным шприцем, — с чувством пояснила Финелла, — уж я бы знала, кого надо выбирать!

Когда все покинули сарай, уже при меркнувшем свете зимнего дня, Нелл потянула Алесдера в направлении залива, не желая сразу возвращаться в дом.

— Давай посмотрим, как за Морверн садится солнце, — предложила она. — На острове это мой самый любимый вид.

Солнце почти спряталось за горизонт, а впереди, как спящий дракон с выгнувшимся гребнем, лежал Лисмор, на котором все еще оставалась какая-то зелень и резко выделялась на фоне неба яркого терракотового оттенка зубчатая гряда Кингэйрлоха. Холодный бриз хлестал по заливу, образуя волны, как на мороженом, которым покрывают рождественский торт, а на каменистом берегу отражали свет водоросли, похожие на губку, выброшенные приливом на пляж.

Розовым серебром светились серые камни, там, где об них то бились, то отступали волны, так как их сглаженная поверхность отражала свет с небес. Никаких признаков живого, и, кроме завывания ветра, единственными звуками были потрескивания и удары оснастки «Флоры», когда лодка, качаясь, ударялась о темную пристань.

— Ты так и не побывала на вершине Бен-Невиса, — заметил Алесдер, кладя руки на плечи Нелл и потершись щекой об ее растревоженные ветром волосы.

— Нет, не была, но знаю, что он там, на месте, и уверена, что еще побываю, — подтрунивая, отозвалась довольно весело Нелл. — У меня такое чувство, что мои новые альпинистские ботинки являются заявлением о намерении.

— На гору поднимемся вместе, — пообещал Алесдер и, подвинув руки, прижал ее спиной к себе покрепче. — Это должен быть твой первый Манро! Первый из многих!

— О Господи, сколько же их там? — воскликнула Нелл.

— Ну, мистер Г.Т.Манро, он возглавляет список; там должно быть их, скажем, двести семьдесят семь. Тебе на несколько лет хватит с головой, — объяснил ей Алесдер. — Людей, которые на них взобрались, называют «коллекционерами» Манро. И однажды они тебя так покорят, что, пока ты всюду не побываешь, ты не сможешь покинуть Шотландию.

— Нет, в число «коллекционеров» я не войду. Во всяком случае, чтобы здесь оставаться, мне не нужно искать объяснений. Сейчас ничто меня отсюда не вырвет. — Тут Нелл, повернувшись в кольце его рук, нашла губами его губы.

Поцелуй был ледяным и, как марочное шампанское, пощипывал губы, и в целом имел тот же эффект, разослав в их чувствительные места потоки горячего чистого наслаждения. А к ледяным объятиям ветра они остались бесчувственны.

— Вы, оба, расходитесь, — раздался за их спиной родной голос. — Для свиданий на пляже чересчур холодно.

— Не порть ты им настроение, — остановила его Финелла. — Приятно видеть, что эти двое на свидании. Они так долго ждали друг от друга приглашения.

— Так это мы вас соблазнили на такое же пляжное свидание? — поддразнила Нелл. — Или это один из пресловутых бросков Тэлли?

— Это спонтанное решение, — ответила Финелла, тесно прижимаясь к плечу Тэлли. В сумерках ее лицо выглядело лукавым и по-девичьи задорным. — Я бросилась на него, а он на меня бросился.

— Она крадущая младенцев, — прожурчал Тэлли, погладив Финеллу по макушке. — Она собирается пеленать меня в кашемир и каждый вечер петь мне колыбельную.

— Прелестно звучит, — вздохнула Нелл. — Мне же обещаны только походы без снисхождения и спальный мешок.

— Что это — спальный мешок? И с чем его едят? — поинтересовалась Финелла.

— Это орудие пыток. Алесдер в нем спит, когда ходит в горы, и клянется при этом, что может лечь в него мокрый, как мышь, а через полчаса уже высохнуть..

— Именно так. Вода снаружи, но внутри — никогда.

Тэлли тут же сострил:

— Очень похоже на поступление денег на счет «Талиски» в банке.

— Чепуха, — объявила Нелл. — В этом сезоне у нас дела шли замечательно, если исходить из того, что он первый. И в банке тоже так думают.

— Да, должен заметить, что это так, — заключил Тэлли, поднял камушек и бросил его в воду. Быстрые круги сразу же были погашены барашками. — Я думаю, что возьмусь за это на следующий год.

— Господь тебе поможет, — сухо откликнулась Нелл, хотя она понимала, что, невзирая на насмешливый тон Тэлли, по-своему он с ней согласился. — Будь осторожен, и не получишь под зад ногой.

— Забавно, я-то думал, что уже получил, — загадочно сказал Тэлли и снова подошел к Финелле.

— Но это меня к тому же и обезоружило.

— Из всего, что я когда-либо слышала, — это самое романтичное, — отозвалась Финелла и поцеловала его, слегка коснувшись губами, и вздрогнула от холода. — Может, уже пойдем в дом?

Джинни с Калюмом, не отвлекаясь, занимались важным делом приготовления рождественского пиршества, с увлечением думая о возможных будущих праздниках Рождества.

Решив усилить именно средневековый акцент истории «Талиски», они решили накрыть рождественский обед в комнате со сводчатым потолком в башне, и все время Рождественского сочельника, вплоть до купания в джакуззи, дуэт провел за закрытыми дверями — либо в башне, либо на кухне. Заботясь о том, чтобы попрактиковаться в искусстве удаления костей из птицы, Джинни начала с перепелки, вложив ее очищенное от костей мясо в тушку куропатки, из которой тоже удалила кости; которую, кстати, поместила аккуратно в тушку откормленного фазана, тоже без костей. Все это затем было вложено в тушку цесарки, а затем все зашито в тушку индейки. На каждый слой птицы клали слой грибов. Потом этот сверток был надут, и ему вновь придали форму готовой к обжариванию тушки птицы, насадили на вертел и обвязали. Джинни назвала его «Рождественским Василиском».

Целый день «Василиск» медленно жарился — начиная с вручения подарков около елки и вплоть до рождения теленка. Когда наступившие сумерки поторопили компанию, теперь уже включающую Дункана, Флору и Мака, которых поспешно пригласили тоже разделить пиршество, они собрались в комнате со сводчатым потолком в башне, увешанной ветками остролиста, а также шариками омелы, собранными Тэлли с Нелл и перевезенными на вездеходе с лесной оконечности острова. Столбики антикварной кровати с балдахином обвили плющом, ее поместили в центре комнаты, на матрас с кровати положили щит из досок, сверху постелили темно-зеленую скатерть, украсили гирляндами из сосновых и лавровых веток и заставили едой. Из столовой принесли стулья. Чаши с орехами и с компотом поставили на углах стола; в центре поместили массивный подсвечник (который обычно занимал свое место на старинном дубовом сундуке между окон), украсив его листьями и ягодами и вставив две толстые красные восковые свечи. Наверное, это не так точно соответствовало эпохе средневековья, если судить по Голливудским фильмам, но, возможно, было приближено к истинной картине. Висевшие на восточной стене гобелены с рисунком местной флоры и фауны, с орнаментом в виде изображений вереска и колокольчиков, прибавляли еще впечатления такого рода, которое должно было изображать Рождество на телепрограмме в честь партии «зеленых».

— Фантастика! Невероятно! — ликуя, в восхищении повторяли все, когда широко улыбающиеся Джинни с Калюмом выставили свое сказочное произведение кулинарии, как пара пажей, выставляющих блюдо перед королем. Они приделали к золотисто-обжарившемуся «Василиску» шею и голову, сделанные из деревяшки и сосновых шишек, а также хвост, собранный из перьев птиц, мясо которых вошло в блюдо. Голова была раскрашена и позолочена, хвост сделан в виде большого раскрытого веера, сверкающего радужно-зеленым пером из распушенного хвоста фазана. Вокруг большого деревянного шотландского блюда (или «эшета»), на котором помещалась птица, лежали поджаренные лук и яблоки, горки картошки-фри, кучки хрустящих поджарок бекона и маленькие сердцевинки очищенных сладких каштанов и молоденький турнепс. Это было блюдо, как будто приготовленное для хозяина Талиски и его клана.

— Как бы мне не пришлось нарезать его шотландским палашом, — ухмыльнулся Тэлли, наклонившись над эшетом с ножом и вилкой для разделки мяса.

Джинни тут же убрала голову и хвост, которые живописно разместила около канделябра со свечами в середине стола.

— Когда отрежете ножки и крылья, вы сможете резать его ломтями, как хлеб, — пришла она на помощь. — Надеюсь, все пропеклось.

— За это нужно благодарить Марсали, — пошутила Нелл.

— Она в свое время уложилась блестяще, — заявил Калюм, — если бы она еще потянула, «Василиск» мог бы превратиться в деревяшку, засохнуть.

— Насколько я могу судить, это явная «помесь», — заметил, посмотрев на Флору, Тэлли, отрезав первый кусок. — Хотелось бы знать, какие хвосты вошли в коктейль этого сказочного произведения?

— Это немножко напоминает раскрашенные русские куколки, по-моему, они называются «куколки-мамушки», — сказала Джинни, с удовольствием описав последовательность упаковки внутри индейки, в то время как тарелки заполнялись мясом и овощами. Пока Тэлли нарезал блюдо, он изучал с возрастающим интересом все более открывающуюся середину «Василиска». Слои белого и коричневого мяса мраморно и влажно перемежались со слоем грибов.

— Будь это человеческое мясо, — сказал он с ужасным удовольствием, — у нас бы здесь был знаменитый плавильный тигель алхимиков!

Тэлли хотел узнать, чье мясо больше сохранило свой вкус среди этой мешанины и какое потеряло весь свой специфический вкус и запах. И если какое-то мясо взяло верх, то какое — белое мясо или коричневое? Это была интересная метафора, приложимая к жизни вообще. Можно ли вообще установить, кто был отцом Флориного ребенка — и имеет ли это на самом деле значение? И не найдет ли ребенок сам свой путь, свое место в жизни независимо от того, чья плоть и кровь перемешались при его зачатии?

Алесдер заметил, что Нелл свирепо уставилась на свою тарелку.

— Знаешь, оно уже убито, — пробормотал он ей. — А ты смотришь так, будто, хочешь его прикончить!

Она с испугом отвернулась.

— Прошу прощения, — быстро сказала Нелл. Ей хотелось знать, сможет ли она насладиться этим пиршеством без ужасного удовольствия после этого все вырвать, зная, что Алесдер может рассердиться, если она так поступит, и зная, что волновать его ей не хотелось бы ни в коем случае. Нелл также понимала в самом потаенном уголке души, что ей самой нужно отвыкать от своей привычки, независимо от того, обуздает ли ее Алесдер. Но это, видимо, будет ох как нелегко!

— Я задумалась о телочке, — соврала она, отвлекая внимание на другое. — Мы еще не выбрали ей имя. Как нам ее назвать?

— Вы можете назвать ее «Рождеством», — предложил Мак.

— Да-а, — с сомнением протянул Тэлли, отрезая последний кусок. — Будет забавно ее так звать на дойку в середине лета.

— Когда я росла, были такие сладости. Их называли «Кукольная смесь», Долли, — своим низким голосом тихо вставила Флора.

— Долли — вот что надо! — громогласно сказал Тэлли и послал воздушный поцелуй Флоре. Это был поцелуй и прощения, и благодарности. — Назовем ее Долли, потому что она помесь.

— Блестяще, дорогая. Отличная мысль! — восхитился, похлопывая жену по спине, Мак, оживившись от красного вина и красноречивой горы на своей тарелке.

— А сейчас, — сказала Нелл, беря нож и вилку, — если у всех тарелки полны, давайте начнем. — И она улыбнулась Алесдеру, твердо приняв решение, что то, что прошло вниз, там должно и остаться.

— Всем веселого Рождества! — прокричал счастливым голосом Тэлли, ободряюще кивнув всем вокруг и подмигнув Финелле. — А после такого пира мы все сможем еще больше наслаждаться славными играми на острове Талиска!

Примечания

1

Латинская пословица: «Так проходит слава мирская (глория)», то есть обыгрывается имя актрисы.

2

Темнокожая манекенщица, родом с Ямайки.

3

Жировые отложения на бедрах — «галифе».

4

Стоун — мера веса, равная 6.33 кг.

5

Масло и уксус — салатная заправки, масло и нефть — одно слово по-английски.

6

Сдобные рожки из французского теста.

7

Это игра слов. Ярлык — «тэлли» по-английски.

8

Хаггис — национальное шотландское кушанье из бараньего желудка, начиненного фаршем из ливера, с луком, пряностями, овсяной мукой и салом. Подается в горячем виде.

9

Сквош — игра в мяч с ракеткой, разновидность тенниса.

10

Trompe l’oejl(s) (фр.) — чистить отверстия (глаза).

11

Гингам (шотл.) — льняная ткань в клетку.

12

Вероятно, имелось ввиду «четыре ведущих колеса» (прим. верст.)

13

Tour de force (фр.) — ловкий ход.

14

Джакуззи — ванна или бассейн, снабженный системой подачи горячей воды под большим напором.

15

Меа culpa (лат.) — моя вина.

16

Фриз — декоративная композиция (изображение или орнамент) в виде горизонтальной полосы наверху стены.

17

Liberation — свобода (эмансипация женщин).

18

Из Шекспира.

19

Экстази — наркотик.

20

In flagrante delicto (лат.) — на месте преступления.

21

Зоря лекарственная, любисток, якобы способствует любви и потенции (по народным поверьям).

22

Бэрки — душитель.

23

In situ (лат.) — на месте.

24

«Большая пайя» (исп.) — блюдо из риса с не менее чем 9 составляющими из мяса и моллюсков.

25

Cherie (фр.) — милая.

26

Compos mentis (лат.) — в здравом уме и твердой памяти.

27

In extremis (лат.) — в крайнем случае.

28

Mon Dieu (фр.) — Боже мой!

29

Joie de vivre (фр.) — жизнеутверждающий.

30

Не мечите бисер (жемчуг) перед свиньями… (библ.)

31

Piece de resistance (фр.) — пьеса сопротивления.

32

Крепитация — звук, который издают насекомые, изливая ядовитую жидкость.

33

De luxe (фр.) — роскошный.

34

Криспа, «ирландский мох», приправа из красных водорослей.

35

Tant pis (фр.) — тем хуже.

36

Боксинг-дэй — день на святках, когда, по английскому обычаю, одаривают подарками всех, оказавших услуги.

Content

Макдональд Джоанна Игры на острове

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

Глава 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

Примечания