Василий Дмитриевич Сиповский

Родная старина

Василий Дмитриевич Сиповский и «Родная старина»

В конце XIX – начале XX в. мало кому из образованных русских людей были неизвестны труды и имя Василия Дмитриевича Сиповского (1844–1895), выдающегося педагога и популяризатора исторических знаний. Их читали дети и родители, учителя и гимназисты, члены императорской фамилии и люди без чинов и званий – словом, все интересовавшиеся историей. Не одно поколение россиян начинало систематически знакомиться с прошлым родной страны по популярным книгам В. Д. Сиповского и лишь потом бралось за более академичных С. М. Соловьева, Н. И. Костомарова, В. О. Ключевского. К сожалению, эти книги, выдержавшие множество прижизненных и посмертных изданий, были в советское время преданы незаслуженному забвению. Та же участь постигла и память об их авторе. Лишь в 1990-е гг. в России вновь вспомнили о В. Д. Сиповском, и был переиздан его основной труд – «Родная старина».

Владимир Дмитриевич родился в Умани (ныне Черкасская обл. Украины). Окончив гимназию с золотой медалью, он поступил на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета, где успешно завершил образование в 1868 г. Подающий большие надежды как ученый, Владимир Дмитриевич тем не менее вернулся на родину и работал простым учителем истории и русской словесности. В 1874 г. он перебрался из Киева в Петербург, приглашенный преподавать в столичную женскую гимназию. В столице он активно включился в педагогическую и общественную деятельность. С 1876 г. Сиповский издавал журнал «Женское образование» (с 1892 г. переименованный в «Образование»), а с 1878 г. преподавал историю и словесность на Высших женских курсах профессора К. Н. Бестужева-Рюмина. Помимо множества статей в собственном журнале, Сиповский часто публиковался и в других педагогических изданиях («Семья и Школа», «Русская Школа» и др.). А вскоре возникла идея книги, в которой бы популярно была изложена отечественная история, с широким использованием памятников древнерусской литературы. Во время подготовки книги не обошлось без непредвиденных неприятностей: в апреле 1879 г. квартира Сиповского была подвергнута обыску, а он сам – аресту по подозрению в хранении запрещенных изданий. Однако в бумагах Сиповского полиция не нашла ничего предосудительного, и Василий Дмитриевич смог вернуться к работе. В результате была написана трехтомная «Родная старина. Отечественная история в рассказах и картинах». Первый том (выпуск) был посвящен событиям российской истории с IX по XIV в. (до смерти Дмитрия Донского), второй – с XIV по XVI в. (до смерти Ивана Грозного), третий – с царствования Федора Ивановича до царствования Федора Алексеевича (т. е. до 1682 г., начала Петровской эпохи).

С момента выхода в свет первого тома (1879) «Родная старина» выдержала еще девять переизданий – настолько была велика популярность этой книги. Причем в прижизненные переиздания «Родной старины» автор вносил изменения и дополнения, в том числе очень существенные. Так, по сравнению с первоначальным вариантом, книга пополнилась вступительным рассказом об источниках знаний о прошлом, были существенно расширены рассказы о древнейших обитателях Восточной Европы, о древних литовцах и образовании Литовского княжества, о Западной Руси и Украине под властью Польши. Автор старался наполнить выпуски «Родной старины» иллюстративным материалом, чтобы сделать прошлое России для читателей более наглядным и доступным для понимания. В этом и состояла особенность метода преподавания истории Сиповским – благодаря доходчивому языку и увлекательному повествованию сделать прошлое понятным и интересным, чтобы перед читателем открывались не нудные перечни сухо изложенных фактов, дат и названий, а живые картины предыдущих эпох, слагающиеся из ярких запоминающихся образов. Кроме того, Василий Дмитриевич стремился не загромождать свои книги экономическими и социологическими концепциями, столь модными в его время, а сосредоточить внимание на том, что близко и доступно пониманию массового молодого читателя – на повседневной жизни людей, на взаимоотношениях между ними, на том, что их беспокоило или радовало. Читатели «Родной старины» постигали историю народа через знакомство с культурой, бытом и нравами, а историю государства – через мысли и поступки правителей и окружавших их деятелей. Для Сиповского было важно донести до современников живое слово людей ушедших поколений. Всюду, где только возможно, он пересказывает или цитирует отрывки изустных и письменных литературных памятников – летописей, народных сказаний, былин, преданий и песен, эпических поэм и повестей, житий святых, посланий (в некоторых новейших переизданиях «Родной старины» многие из этих отрывков были, к сожалению, опущены). Особая ценность «Родной старины» заключается именно в насыщенности ее текста фрагментами исторических источников, большинство из которых осталось бы неизвестно неискушенному читателю. Это особенность не только этого произведения, но и других трудов Сиповского («История Древней Греции в рассказах и картинах» и «Сократ и его время»).

Работу над популярными книгами для народного чтения Сиповский совмещал с преподаванием и изданием журнала, а в 1885 г. Василий Дмитриевич был назначен директором училища для глухонемых. На этом посту он проработал до самой смерти. Педагогический талант В. Д. Сиповского был оценен императором Александром III, пригласившим автора «Родной старины» преподавать историю своим детям – великой княгине Ксении и великому князю Михаилу.

На титульных листах «Родной старины» Василий Дмитриевич скромно фигурировал в качестве составителя, тем самым подчеркивая, что он лишь добросовестно и популярно излагает либо результаты открытий других историков (их труды, использованные при подготовке книги, Сиповский перечислял в предисловиях к каждому из «выпусков»), либо содержание древних художественных памятников. И может показаться, что в «Родной старине» не отражены собственные взгляды Сиповского-исследователя. Но это не так. Автор «Родной старины» имел личные представления об историческом прогрессе, считал его главной силой просвещение. И недостаток просвещения он полагал одной из главных причин тех бед, которые постигли в прошлом Русь. Обычно избегая категоричных суждений, Сиповский все же делал однозначные выводы при оценке нравов той или иной эпохи, основываясь на мере просвещенности людей, их способности самостоятельно мыслить и свободно творить.

Даже в началеXXI в. книга В. Д.Сиповского сохраняет интерес для всех интересующихся историей. Конечно, нынешнему читателю «Родной старины» нужно всегда помнить, что автор адресовал свой текст юному поколению конца XIX в., а потому, проводя параллели с «современностью», он имел в виду реалии позапрошлого столетия. Нужно помнить, что «Родная старина» при всех ее достоинствах – не историческое исследование в современном смысле слова. Для автора важнее не реконструировать исторические события и процессы в том виде, в каком они происходили в реальности, а в том, в каком они остались в исторической памяти народа, превратившись в легенды и предания, отразившись в песнях и поговорках, оставив отпечаток в письменных литературных памятниках. Конечно, автор не слепо доверял этим источникам; нередко на страницах «Родной старины» он иронизировал над народной фантазией и прямо называл отдельные сообщения летописей и исторических преданий «баснословными». В то же время современная историческая наука подвергла справедливым сомнениям многие из тех фактов, которые для

В. Д. Сиповского и современных ему историков были бесспорными. Впрочем, выводы современной науки тоже не истина в последней инстанции. Поэтому поправлять и комментировать «Родную старину» – дело неблагодарное и не всегда нужное. Ведь к труду Сиповского сегодня следует относиться не как к справочнику по отечественной истории, а как к талантливому литературно-историческому произведению, посвященному прошлому нашей родины. Тем не менее ряд мест в книге, трудных для понимания современного читателя или содержащих заведомые ошибки (в которых повинен не столько автор, сколько используемые им источники), пришлось снабдить примечаниями – либо в конце книги, либо в самом тексте [в квадратных скобках].

Из предисловия к первому изданию

Преподавание отечественной истории в наших мужских и женских учебных заведениях начинается обыкновенно в средних классах. Учащимся лет 13–15 дается в руки учебник, который и представляет основу преподавания. Учитель должен позаботиться, чтобы учащиеся вполне поняли и усвоили учебник. Учебники истории, даже и наилучшие, представляют по самой сущности своей сжатое и сухое изложение фактов, усвоить которые надо памятью. Объяснения учителя касаются смысла событий, значения их, причинной связи между ними и пр. и действуют преимущественно на рассудочную способность. Воображению и чувству учащихся уроки истории, особенно отечественной, дают обыкновенно слишком мало пищи. Даже и в тех случаях, когда учитель хороший рассказчик и мог бы своими рассказами вызвать у учащихся живые представления исторических событий и лиц, он очень редко бывает в состоянии это сделать: времени на уроки отечественной истории отводится обыкновенно немного, да притом половина его уходит на необходимое спрашивание уроков. Сухое же изложение фактов, не затрагивая воображения и чувства, плохо держится в памяти; частые и притом скучные повторения одного и того же мало помогают беде. Особенно же печально то, что при этом нередко гибнет у учащихся интерес к родной истории.

Если примем во внимание, что только крайне незначительному меньшинству удается слышать профессорские лекции по русской истории, что научные сочинения малодоступны для обыкновенного читателя, то поймем, почему знание родной истории не процветает у нашего юношества.

А между тем отечественная история и словесность считаются краеугольными камнями национального воспитания. И действительно, только тот из образованных людей может понимать свой народ – не говорим уже – жить одним сердцем с ним, – кто хорошо знает пережитое и передуманное им.

Школа, если она хотя сколько-нибудь претендует на национальное воспитание, должна в своих питомцах возбуждать интерес к отечественной истории и давать им навык к чтению научных и исторических сочинений.

Более заботливые преподаватели обыкновенно и не ограничиваются только уроками, а мало-помалу вводят своих учеников в чтение исторических сочинений, советуя им иногда прочесть известные главы или страницы из сочинений Карамзина, Соловьева, Костомарова и др. (Подспорьем в этом отношении может служить «Хрестоматия по русской истории» Гуревича и Павловича, представляющая хороший подбор статей из научной литературы по русской истории.) Но чтение исторических сочинений и научных статей возможно лишь для старшего возраста. Притом чтение это может принести действительную пользу только при двух условиях: во-первых, необходим большой такт со стороны преподавателя при выборе статей для чтения и, во-вторых, необходимо, чтобы у учащихся был сильный интерес к отечественной истории. А для того, чтобы этот интерес был пробужден у них, надо, чтобы с первых же шагов изучения родная история не ложилась только тяжелым бременем на память, но производила бы впечатление на чувства учащихся, давала бы пищу и воображению их. Для этого необходимо, кроме учебника, кроме объяснений учителя – подспорье в самостоятельном чтении учащихся.

Вполне подходящего для этого и законченного труда нет в нашей учебной литературе; мы делаем попытку восполнить этот пробел. Мы задались целью пересказать все важнейшие события русской истории, строго придерживаясь источников и научной разработки их, – пересказать так, чтобы у читающих получилось сколько-нибудь живое представление о минувших событиях, лицах и древнем строе жизни. Для верного понимания исторических лиц и дел их важно знать, как смотрели на них современники или ближайшие потомки. В этом отношении взгляд летописца, слова древнего проповедника, старинное суеверное предание, простодушное сказание современника и т. п. получают высокую цену. Всюду, где можно было, мы и старались показать, как события и дела исторических деятелей отражались в сознании современников. Хотя мы и пользовались научными трудами, но всегда старались держаться как можно ближе к источникам; некоторые памятники («Поучение» Владимира Мономаха, Слово о полку Игореве, места из Жития св. Феодосия и пр.) переданы нами почти дословно. Личная жизнь, как известно, мало проявлялась в древние времена нашей истории. Мало потому и биографического материала дают наши исторические источники, но все-таки по ним, хотя и в общих чертах, можно представить несколько типов, порожденных складом древней жизни и историческими обстоятельствами. С типом князя – сурового и беспощадного воителя – читатели нашей книги познакомятся из преданий о первых князьях: Олеге, Игоре и Святославе; с типом воителя, смягченным и просветленным христианским учением, – из рассказа о Владимире Мономахе; с непоседливым князем-удальцом удельно-вечевого периода – из рассказа о Мстиславе Удалом. Типы монахов-подвижников представлены в рассказах о св. Феодосии и св. Сергии. В XIV в. начинает выясняться тип князя-политика, скопидома, изворотливого и дальновидного – в рассказах о Юрии и Иване Даниловичах.

Особенное внимание обращено нами на изложение. Мы старались довести язык до возможной чистоты и простоты, старались в то же время избежать сухости.

Вступление

Откуда узнаем мы наше прошлое

Более тысячи лет минуло с той поры, как положено начало Русскому государству. Много за это время свершилось на Руси крупных дел, и хороших и дурных; немало бед и горя пережил русский народ; были у него и светлые дни радости; были и люди, память о которых дорога всякому русскому сердцу. Есть о чем порассказать, есть что и послушать.

Откуда же узнать нам о том, что было за несколько веков до нас? Откуда проведать о стародавних временах?

Жизнь народов обыкновенно не проходит бесследно. Устные рассказы о давно минувших событиях, древние письменные памятники, здания, утварь, оружие и другие вещи, уцелевшие от прежних времен, – все это следы минувшей жизни народа. Чем образованнее становятся люди, тем больше они дорожат этими остатками старины: понимают, что нельзя разумно жить среди народа, не зная его нравов, обычаев, учреждения; а узнать и вполне понять их только и можно, уяснив себе, как складывались они в многовековой жизни народа. Разъяснить это и изобразить былую жизнь народа есть задача истории, а всевозможные остатки старины служат источником, откуда историк черпает сведения о былом.

Как отдельному человеку, так и целому народу врожденно помнить свое прошлое и дорожить им. Кому не приходилось замечать, как любят рассказывать о минувших днях люди старые да бывалые, как говорится, видавшие виды на своем веку? Рассказывают они порой так хорошо, подробно да складно, что и заслушаться их можно. Память у стариков бывает нередко и богата, и торовата – были бы только желающие слушать их, а за охотой рассказывать дело у них не станет.

Такая охота у старых людей была во все времена. Рассказывают старики про былое своим детям и внукам, и глубоко им в память да в сердце западают эти рассказы. Пройдет десятка два-три лет – деды уже в могилу сошли, внуки их и дети сами стали отцами и дедами; рассказывают и они своим детям о старой дедовской были и о том, что сами на своем веку видали. Так из рода в род и передаются рассказы о былом, потому и называют их преданиями. Века проходят, а сказания о старине, словно наследство заповедное, наряду с дедовскими обычаями, переходят от поколения к поколению.

Хоть и крепка бывает память у стариков на прошлое, а все-таки ей не удержать всего, что они сами видывали и от других слыхивали: ускользают имена, путаются события, забываются порой место и время, где и когда что случилось. Притом ведь не все, что знаешь, и рассказывать хочется; что глубже врезалось в память да к сердцу ближе, только то и на язык просится. Лихие беды, подвиги молодецкие, лютое горе и светлые радости – вот что больше всего сказывается в народных преданиях. На беду, когда сердце слишком уж сильно заговорит, то ум порой молчит… Иной рассказчик говорит о силе дивной могучего богатыря, о чудесных подвигах его, да невольно от полноты души и прикинет от себя словцо-другое, – где преувеличит, где приукрасит; смотришь, с былью уже и сплелась небылица. Прошел такой рассказ через уста нескольких поколений, предание уж и в сказку обратилось, и трудно в ней отличить быль от небылицы. А то найдутся в народе и такие досужие да умелые люди, что иные сказания в песни переложат: в песне они выходят складнее, и слушать их приятнее.

Жизнь не стоит: года идут за годами; совершаются новые дела; у каждого поколения свои печали, свои радости, свои заботы; зарождаются новые сказания, новые песни складываются. Они мало-помалу смешиваются между собой в народной памяти, новое сплетается со старым или вытесняет его. Много древних преданий и старых песен затерялось, забыто народом прежде, чем ученые стали у нас собирать, записывать и изучать их; но все же немало их хранится и до сих пор в народной памяти. Давным-давно уж нет на свете тех, про кого говорится в иной песне, даже и от могил их давно уж и следа нет, а живая песня все еще говорит про их дела; сотни лет проходят, а горе и радости их все живут в этих песнях…

Народные песни, сказки, предания служат историку драгоценным устным источником. Не станет он черпать из них сведений о событиях и лицах, но узнает отсюда, во что верил народ, на что надеялся, что любил он и что из пережитого и передуманного им особенно глубоко врезалось в его память. Вот чем дороги для истории устные народные произведения.

В древности, когда у наших предков и в помине еще не было письменности, в наши края заходили грамотные иноземцы или узнавали о нашей земле от бывалых людей и разносили известия о ней, порой вели записи, описывали нравы, обычаи, быт наших предков. Из этого источника можно почерпнуть много любопытных подробностей о старинном житье-бытье русских; притом отсюда узнаем мы, как смотрели на них иноземцы в ту или другую пору.

Когда письменность стала распространяться на Руси, у нас нашлись грамотные монахи, которые стали вести записи о событиях в родной земле. Делалось это сначала очень просто: выставляли года и под ними коротко отмечали, что случилось в это время; а ничего особенного не было, то ничего и не писали – год пустым оставался. Эти отрывочные записи и называются летописями.

Таких начальных записей до нашего времени не сохранилось. Самый древний летописный труд, дошедший до нас, Повесть временных лет (полное ее заглавие: «Се повести временных лет, откуда есть пошла Русская земля, кто в Киеве нача первые княжити и откуду Русская земля стала есть»). Этот труд относится к XII в. Составитель летописи – был ли он инок Киево-Печерской лавры Нестор, как думали прежде, или Сильвестр, игумен Выдубицкого монастыря, как полагают теперь, – потрудился немало над своей книгой.

«Нестор-летописец». Скульптура работы М. М. Антокольского. 1890 г.

Жил он в конце XI и начале XII в., а задумал начать книгу по примеру греческих летописцев со времен Всемирного потопа. Пришлось ему собирать сведения из греческих летописей, из разных сказаний и преданий, особенно же из древнейших русских летописных заметок; пришлось все это сводить в одно целое, потому и называют труд его летописным сводом. Темное предание о первых князьях, благочестивое сказание о первых христианских подвижниках на Руси, отрывочные заметки о походе князя или нападении хищных врагов, сказочный рассказ бывалого человека о каких-либо диковинах Русской земли – все дорого для него, все старательно заносит в свою книгу простодушный составитель: только позднейшие события мог он описывать, как очевидец. Отрекся он от света, хочет думать только о Боге, о спасении душевном, да не вырвать ему из сердца своего привязанности к родной земле, сильно хочется ему знать, что на ней творится и творилось, хочется и другим поведать о том, что сам знает. И вот, помолясь Богу, берется он усердно за свой труд: скорбно повествует о неурядицах на Руси, о злодеяниях, о княжеских усобицах, с умилением сердечным заносит сказания о подвигах христианского благочестия, приводит из Святого Писания подходящие места. На труд свой смотрит он, как на дело богоугодное: будут читать летопись князья, бояре, монахи – узнают, сколько зла творилось на земле, как Бог карал за это нечестивых, узнают и хорошие дела, подвиги лучших русских людей – и легче будет добрым людям избирать правые пути в жизни и от зла сторониться. Нелегко было написать целую книгу, когда приходилось букву за буквой вырисовывать. Но летописец усердно трудится – он надеется «от Бога милости прияти», надеется, что и люди прочтут его книгу и добрым словом помянут его.

Великое дело свершил трудолюбивый составитель Повести временных лет: из нее более всего мы и узнаем о древнейших событиях на Руси до 1110 г., которым заканчивается эта летопись.

Вслед за нею стали вести летописные сказания и в других городах, по монастырям (Новгородские летописи, Псковская, Суздальская и др.). Позднейшие летописцы обыкновенно списывали сначала Повесть временных лет, а затем уже сами продолжали – отмечали больше события тех областей и городов, где сами жили. Летописи велись у нас до XVII в. Множество рукописных летописей дошло до нашего времени; но, к сожалению, самые древние из дошедших до нас писаны не раньше конца XIV – начала XV в. (Лаврентьевский и Ипатьевский списки); стало быть, Повесть временных лет сохранилась лишь в позднейших списках.

H. М. Карамзин. Портрет работы Е. И. Гейтмана. 1820-е гг.

Кроме летописей, от древней письменности уцелело много отдельных сказаний о достопамятных событиях, житий святых, записок современников, посланий; сохранились также древние договоры, княжеские грамоты, указы, постановления правительства, уставы, законы. Все это драгоценные для истории письменные источники.

С течением времени все больше и больше копилось разных рукописей. Целые груды их сотни лет таились в полной неизвестности в монастырских и других древних книгохранилищах. С XVI в. началось в Москве книгопечатание, но долго никто и не думал печатать драгоценные для истории рукописи. Чтобы разобраться в грудах их, отделить важные от неважных, нужны были не только труд и усердие, но и знание и умение, а их-то и недоставало у наших предков. Не умели они беречь дорогих рукописей: много затерялось, немало погибло не только от пожаров, но и от небрежности и невежества владельцев.

Только с XVIII в. в нашем отечестве зародилась настоящая наука. По мысли Петра Великого возникло в Петербурге ученое учреждение, Академия наук, куда призваны были ученые, за неимением русских, из Германии. Между ними нашлись люди, знавшие цену древним рукописям, – стали их старательно собирать, изучать, печатать. Начиная с М. В. Ломоносова, первого русского ученого, и русские люди принимаются за науку. Многие стали усердно трудиться и над разными вопросами русской истории; иные пытались изложить ее последовательно и связно с древнейших времен. В начале нашего века [автор имеет в виду XIX в.] является знаменитый труд Карамзина: «История государства Российского» (доведена до 1613 г.). С этого времени любовь к старине все растет и растет: является все больше и больше исследователей, учреждаются целые общества любителей древностей, общими силами работают над источниками русской истории. Дорога родная старина всякому, но дороже всего она тому, кто всю жизнь кладет на изучение ее. Усердно роются ученые в грудах старинных рукописей, изучают древние сказания, темные предания, сказки, песни, обычаи, поверья, язык народа, раскапывают древние могилы (курганы), отыскивают древнее оружие, утварь и пр.; всюду ищут остатки старины, как золотоискатели золота.

И не напрасен их труд: все больше и больше набирается сведений о старине, все яснее и яснее возникает прошлое пред нами, словно оживает. Учреждаются новые ученые общества, работающие над русской стариной. Возникает у нас целая наука древностей (археология) со многими отделами, охватывающими все стороны древнего быта (старинные здания, иконы, древние письмена, утварь, оружие, одежды, монеты и пр.). Кроме больших государственных собраний и хранилищ древностей, как, например, Оружейная палата в Москве и Эрмитаж в Петербурге, изучению старины способствуют и частные собрания древних вещей у некоторых богатых любителей древностей. Издаются благодаря помощи правительства и частных лиц летописи, государственные грамоты, изображения древних зданий, вещей, одежд. Являются богатые собрания устных, народных произведений (песен, сказок, пословиц и пр.), издаются научные исследования народных обычаев, поверий. Правительство открывает свои собрания древних документов и бумаг (архивы) для любознательных ученых. Частные лица, владеющие важными для истории записками или письмами, обнародуют их. Возникает несколько исторических журналов («Русская старина», «Русский архив», «Исторический вестник» и др.), которые издаются в течение многих лет и не могут исчерпать всего нашего «исторического богатства», накопленного в минувшие годы.

Много даровитых и высокоталантливых ученых, много и скромных тружеников работало над русской стариной. Не одну страницу пришлось бы исписать их именами, если бы мы вздумали всех их назвать. Всем им скажет сердечное спасибо всякий русский, кому дорога родная старина; скажет большое спасибо и историк, которому и подумать нельзя было бы об изложении истории, не будь подготовлено для нее источников. А собрать их и подготовить, как говорится, материалы для истории – дело очень нелегкое. Доверчивый летописец спокойно заносил в свой труд всякие известия, предания, рассказы, не задумываясь долго над тем, верны ли они или нет; а настоящий ученый может пользоваться ими лишь после строгой, разумной проверки (критики) источников. Откроет ли ученый какое-либо неизвестное раньше древнее сказание, он, прежде всего, если не помечен год, когда оно написано, постарается разведать по начертанию письмен, по языку, какому времени принадлежит рукопись. Если в ней рассказано о каком-либо событии, то исследователь задумывается, мог ли писавший и хотел ли сказать правду; найдет ли ученый исследователь старины древнюю монету, он еще проверит, так ли стара она, как кажется, не поддельна ли она и т. д. Только после осторожных критических изысканий, порою очень долгих и кропотливых, указана будет настоящая цена памятника для истории.

С. М. Соловьев. Гравюра Л. А. Серякова. 1881 г.

После такой разработки, после изданий источников можно вернее и полнее излагать русскую историю, чем прежде. С пятидесятых годов [XIX в.] Соловьев начал свой огромный труд (теперь 29 томов); затем появились многочисленные труды Костомарова – они усилили в русском обществе любовь к историческому чтению. Наконец, в наше время [имеются в виду 1880-е гг.] начато несколько новых больших работ по русской истории (Бестужева-Рюмина, Забелина и Иловайского), которые стараются решить некоторые темные вопросы нашей истории и осветить полнее древнерусскую жизнь.

Над разъяснением ее много еще придется поработать и теперешним нашим историкам, и будущим. Нелегко разобраться в грудах письменных, вещевых и устных источников, еще труднее добыть из них то, что составляет главную задачу всякой науки – правду, ту правду, которую и народ наш высоко ценит, говорит о которой в своих пословицах: «Правда светлее солнца, дороже золота», «Без правды не живут люди, а только маются».

Образованные люди могут узнавать эту правду о родной старине из трудов ученых; грамотному простолюдину кое-что скажут о ней доступные ему книжки; неграмотный же человек узнает о ней от грамотных, а в глухих уголках нашей земли – тем же способом, как предки наши тысячу лет назад, – из рассказов стариков, из преданий да песен. Все реже и реже слышатся в наших деревнях старинные песни: они мало-помалу вытесняются новыми, книжными. Былины о старых богатырях сказываются только кое-где у нас на севере уже немногими умелыми стариками; на юге России былин этих народ уже не знает – их заменили песни (думы) о казацких временах. Здесь встречаются еще, хотя и редко, народные певцы (кобзари), большею частью нищие-слепцы. Еще и до сих пор можно видеть, какое великое значение имели они для народа. Ходят они за своими поводырями (вожаками) из села в село. Везде кобзарь – желанный гость. Куда ни придет, вокруг него скоро собирается толпа и старого, и юного люда: всякому хочется послушать песни о старине. Играет кобзарь на своей кобзе (род гитары) и под звуки ее струн поет свою песню: поет он о том, как попадали казаки в татарскую или турецкую неволю, о муках нестерпимых, какие выносили они в руках басурман. Уныло звучит старческий голос певца, жалобно стонут струны. Стоят кругом слушатели, стоят недвижно с опущенными головами, словно слышат они стоны предков своих, – слышат, а помочь не могут… Кончил свою песню кобзарь. Смутно у всех на душе. Но вот он снова запел, и запел иную песню: поет он про степь широкую, вольную, поет о том, как по ней развивалась удаль казацкая, поет про лихие подвиги прадедов, про силу их могучую. Звонче гудят живые струны; крепнет голос старого певца, будто молодость вернулась к нему. Поднимаются опущенные головы слушателей, расправляют свои согнутые спины старые казаки, а у молодых и глаза блещут – почуяли они, что и в их жилах течет казацкая прадедовская кровь…

Восточная Европа до начала Русского государства

Природа страны

Восточная часть Европы вовсе не походит на западную. Нигде на всем земном шаре нет такого извилистого, изрезанного заливами морского берега, как на Европейском Западе, нигде не бросаются так в глаза, как тут, следы упорной многовековой борьбы моря с материком. Оно охватывает сушу с трех сторон, волнами изрезывает берега, промывает низменности, отрывает клочки суши от материка, образуя прибрежные острова, врывается в него множеством больших и малых заливов. А материк, в свою очередь, словно напрягая силы свои, вздымается горными кряжами, вторгается отрогами их в море, врезывается в него скалистыми мысами, об утесы которых целые тысячелетия разбиваются морские волны…

Нигде горы, долины и морские берега не сочетались так выгодно для человека, как в Западной Европе. Море расчленяет ее на несколько больших полуостровов, на севере своими теплыми течениями греет ее, на юге спасает от жгучего африканского зноя. Горные хребты, идущие по ней вдоль и поперек, делят ее на несколько областей, на множество долин и уютных уголков. Равнины и долины, во многих местах огражденные горами от северных холодных ветров, обильно орошенные горными потоками и реками, цветут богатой растительностью. Горы всегда облегчали жителям Западной Европы защиту от врагов; роскошная природа ее, особенно на юге, издавна влекла население, щедро осыпая человека своими дарами, лаская взоры его своими красотами, а море, никогда не замерзающее, с его многочисленными заливами и островами, облегчало сношения народа и манило смелых на поиски счастья в чужедальние края…

Мудрено ли, что на Европейском Западе богатые, цветущие страны рано наполнились густым населением, что рано сложилось здесь несколько государств, возникли многолюдные богатые города, развились промышленность, торговля, мореплавание и расцвели искусство и образованность?

Не то представляет Европейский Восток. Громадной равниной раскинулся тут материк от Северного моря до Черного, от Уральских гор до Карпат и Балтийского моря. Трудно было поселенцам найти здесь уютное место и сесть плотными поселками где-либо на безграничной равнине, трудно было не разбросаться в разные стороны по ее широкому простору. Много сил и труда должно было пойти здесь у жителей на оборону от лютого холода, от хищного врага, да и почва здесь большей частью скупа – скудно платит человеку за его труд.

Западноевропейская природа, справедливо отмечает один из наших историков, всегда была для человека нежной матерью, а восточная – суровой мачехой. Понятно, что на востоке Европы гораздо труднее было, чем на западе, сложиться государству, возникнуть большим городам, разрастись промышленности и торговле.

На громадной Восточно-Европейской равнине, только по дальним своим окраинам имеющей естественные границы, рано или поздно должно было сложиться одно большое государство. Равнина эта предназначена была для нашего огромного государства, для многочисленного и могучего нашего народа, медленно крепшего, закаленного в бедах и невзгодах, много веков поливавшего землю своим потом и кровью, – народа, терпение и удаль которого так же безграничны, как широкий простор его полей…

На Крайнем Севере Восточной Европы большую часть года стоит лютая зима, белой пеленой снег покрывает промерзлую почву, страшной стужей веет с Ледовитого моря, ночной сумрак полгода висит над землей. Не будь на дальнем Севере хорошей рыбной ловли, охоты за пушным зверем и птицей да быстрого и выносливого северного оленя, не жить бы там и человеку. Край этот совсем бесплодный: ни посадить ничего, ни посеять нельзя. Коротким летом поверхность промерзлой болотистой почвы (тундры) оттаивает лишь на несколько вершков: расти на ней может только мох – пища северного оленя. К югу от этого дикого и бесплодного края появляются деревья, сначала в виде мелкого кустарника, а далее идут дремучие сосновые и еловые леса.

Средняя полоса Восточной Европы богата и теперь лесами, а тысячу лет назад их было гораздо больше: на целые сотни верст тянулись непроглядные непроходимые лесные дебри, которые перемежались озерами да болотами. В лесной глуши привольно было всякому лесному зверю: белки, зайцы, волки, медведи, лисицы, куницы наполняли их; стадами бродили дикие кабаны, серны, зубры; раздолье было здесь и лесной птице! На севере, в лесах, больше встречаются хвойные деревья – ель да сосна, а южнее идут лиственные – клен, дуб, липа и другие. Здесь в изобилии роятся пчелы и кладут свой мед в дуплах старых деревьев. Тут гораздо легче, чем на Крайнем Севере, живется и человеку: кроме разных лесных промыслов может он возделывать здесь рожь, овес, гречиху, лен и другие полезные полевые и огородные растения.

К югу от средней полосы все реже и реже встречаются леса: они ютятся по берегам рек да по влажным низменностям и все больше и больше места уступают полям да лугам, а дальше расстилается широкая, неоглядная степь. Теплее греет землю тут солнце, и тучная почва во многих местах дает обильные урожаи пшеницы, растит нежные плодовые деревья, а в самых южных частях даже и виноградную лозу. Долго эта степная полоса не имела постоянного населения – бродили тут порою лишь кочевники. Ранней весной покрывалась степь густыми, высокими травами: словно волны ходили по этому зеленому травяному морю, когда степной ветер гулял здесь на просторе. Раздолье было в степи диким коням и другим травоядным животным, привольно жилось и степной птице: стрепеты, дрофы, дикие голуби, горлинки целыми стаями носились над степью; рои мелких голосистых птиц наполняли воздух свистом и пением. Ранним летом степь пестрела яркими цветами, запахом их наполнялся степной сухой воздух. Мудрено ли, что роскошная степь эта постоянно привлекала с востока, из Азии, кочевников? Но случалось, что жгучим летним зноем высушивало и даже выжигало степные травы, и тогда до весны степь обращалась в мертвую пустыню…

Степь спускается к берегам Черного, Азовского и Каспийского морей.

Чем дальше уходит она на восток, тем низменнее и бесплоднее становится почва: попадаются здесь местами и голые пески, пропитанные солью (солончаки). Дальше на востоке европейские степи сливаются с азиатскими.

Среди всего громадного простора Восточной Европы, хоть изъездить ее вдоль и поперек, не найти настоящих гор, попадутся кое-где разве небольшие возвышенности да холмы. Внутри эта громадная равнина незаметно поднимается и образует плоскую возвышенность (Алаунскую), покрытую в иных местах холмами: здесь много лесов, болот и озер – отсюда и берут начало наши большие реки.

С западной части возвышенности (Валдайские горы) течет на восток Волга, сначала маленькой речонкой, справа и слева бегут к ней ее притоки, ручьи и речки. Но чем дальше, тем полноводнее, глубже и шире делается она, а когда, приняв в себя Оку, сливается с рекой Камой, то становится такой широкой, что с одного берега еле видишь другой. Здесь Волга поворачивает на юг, медленно и величаво несет свои воды через дремучие леса, через степи широкие в Каспийское море. С той же возвышенности берет начало Днепр. И он начинается маленькой речкой, а потом все растет и растет, принимая в себя воды притоков, и тихо, не спеша, пробирается через густые леса к вольной степи. В одном месте тут заслонили было ему путь камни да утесы (пороги) и забурлили его воды: тесно им после приволья да простора степного пробираться по узким проходам между камнями! Пробившись сквозь пороги, свободно и вольно разливается Днепр вширь и впадает в Черное море таким широким устьем, что и не разберешь, где кончается река и где начинается море. Между Волгой и Днепром Дон с притоками орошает степь и несет свои воды в Азовское море. С Валдайской возвышенности течет Западная Двина в Балтийское море. Тут же неподалеку начинаются и реки, текущие в озеро Ильмень: из него Волхов идет в Ладожское озеро, и оно рекою Невою вливается в Балтийское море. С Алаунской гряды текут на север притоки реки Северной Двины, а на юг – притоки Волги. Кроме этих рек, много других меньших пересекают страну по всем направлениям. Из середины ее они со множеством притоков расходятся на север и юг, на запад и восток и, словно водной сетью, покрывают всю громадную равнину. Многие из этих рек, полноводные, рыбные, текут на целые сотни верст, текут спокойно, не спеша, через леса, поля и степи.

Не будь этих рек, трудно было бы расходиться по стране первым поселенцам ее – легко было затеряться в беспредельных степях, заблудиться в лесных чащобах, да и пробираться сквозь непролазные дебри по топким болотам было очень тяжело и опасно: на каждом шагу можно было встретиться с хищным зверем. То ли дело река… Путь ровный! Сделать челн из старого дуплистого дерева не трудно. По течению реки плыть совсем легко – сама вода несет, да и вверх подниматься не тяжело по тем рекам, которые текут тихо и ровно. Поднимешься к верховью одной реки, плыть дальше нельзя, смотришь – недалеко начинается другая река. Три-четыре человека могут без особого труда перетащить челн до нее: где место гладкое, можно тащить по земле волоком, а где нельзя, там легкую ладью и на руках можно перенести. Стоит только добраться до другой реки, спустить лодку в воду – и плыви себе иной раз хоть целые сотни верст без помехи. Плавая по рекам, не заблудишься: они и обратный путь покажут, если надо вернуться, да и опасности меньше. Приходится плыть сквозь темные леса: полны они рева и воя звериного, да не опасно – не достанет зверь людей среди большой реки. Случается им иной раз и на берег выйти поохотиться, раздобыться дичью: приходится тут и с большим лютым зверем встретиться. Опасно и это, но все же не то, что пробираться по лесам целые дни, недели, не знать покоя ни днем ни ночью, быть постоянно в страхе среди лесного сумрака…

Понятно, почему население более всего ютилось к рекам, а они, текущие во все стороны Восточно-Европейской равнины, разносили его мало-помалу во все концы ее.

Древнейшие обитатели Восточной Европы

В глубокой древности, тысячи за три лет или более до Рождества Христова (P. X.), в разных местах Европы уже обитали люди. Тяжела и непроглядна была жизнь этих первобытных диких поселенцев Европы. Они еще не знали железа: кости животных и камни заменяли им железные орудия. Из кремней и других твердых камней, терпеливо отбивая кусок за куском, тогда выделывали себе люди необходимые орудия: топоры, молоты, ножи, домашнюю утварь, наконечники копий и стрелы и пр. Трудно было сделать их, нелегко было пользоваться ими: сколько надо было труда, чтобы каменным топором срубить толстое дерево.

Сколько надо было поработать, чтобы каменным ножом сделать из дерева какую-нибудь вещь. Но с течением времени и эти первобытные каменные орудия человек ухитрился довести до значительного совершенства, научился трением при помощи песка придавать им гладкость (шлифовать), оттачивать их, нашел способ сверлить в них отверстия, удобнее прилаживать рукояти, стал даже придавать своим изделиям изящный вид и выделывать из камней украшения, бусы и пр. Те времена, когда люди ютились в пещерах или для безопасности от лютого зверя и хищника-врага устраивали себе шалаши по озерам на сваях, пробавлялись охотой да рыболовством, довольствуясь каменными орудиями, ученые назвали каменным веком.

Скифские изделия из золота: слева – рукоять меча, справа – гребень

Конечно, не одно столетие первобытные обитатели Европы в своем житейском обиходе довольствовались каменными орудиями подобно тому, как еще двести лет назад обходились ими, например, наши камчадалы.

Великим событием в бытовой истории человека было открытие способа делать вещи из бронзы (сплава меди и олова). С этой поры люди мало-помалу научились отливать не только хорошие мечи, ножи, серпы, наконечники копий и стрел, но и сосуды, и довольно красивые украшения: ожерелья, кольца, серьги и пр. Время господства бронзы называется бронзовым веком.

Когда же, наконец, человек совладал с твердым железом, научился ковать его, делать из него орудия более прочные и удобные, чем бронзовые, наступает железный век.

Как на западе Европы, так и на востоке сохранилось много остатков от каменного и бронзового веков.

Уже издавна в разных местностях России случалось, что крестьяне выпахивали из земли маленькие заостренные камешки, называли их «громовыми стрелками», так каку суеверного народа сложилось поверье, будто они находятся там, куда ударила молния. Изучение древностей каменного века показало, что эти камешки – наконечники стрел, уцелевшие от глубокой древности.

Раскопки и случайные находки почти всюду в России доставили огромное количество каменных вещей, разных орудий, от самых первобытных, грубо отесанных, до красиво отделанных, просверленных; нашли также и куски глиняных сосудов (горшков), от самых грубых, плохо вылепленных, полуобожженных до искусно сделанных и украшенных затейливыми узорами. Точно так же немало найдено на западе России, в северных и восточных частях ее разных бронзовых вещей и железных, которые относятся к глубокой старине.

Все эти любопытные вещевые остатки ясно показывают, что восточная половина Европы была обитаема подобно западной уже за несколько тысячелетий до Рождества Христова, что древнейшим жителям ее много веков приходилось биться изо всех сил, чтобы с каменным орудием в руках поддерживать и охранять свою жалкую жизнь.

Показывают эти остатки, как первобытные люди путем вековых усилий ума, приноровляясь и приспособляясь всячески к окружающей их природе, старались мало-помалу улучшить, облегчить и скрасить свою жизнь и как, наконец, дознались до искусства плавить некоторые металлы и ковать железо.

Кроме того, в России во многих местах находят немало древностей времен, хотя и позднейших, но все же дохристианских. В наших южных степях много сменилось кочевых племен задолго еще до Рождества Христова. От них остались тоже вещевые следы.

В разных местах степи встречаются и малые, и большие курганы (могильники), попадаются и небольшие могилы, обложенные или обставленные камнями. На некоторых насыпях найдено множество каменных, по большей части грубо изваянных, изображений женщин и мужчин. Значение этих загадочных истуканов, или «каменных баб», как их называют, до сих пор еще не объяснено. Все это – памятники давно минувшей жизни народов, но памятники немые: по ним можно судить только о состоянии искусства у этих народов в разные времена, путем домыслов и догадок можно добыть и некоторые сведения о внешнем быте, но не скажут ничего определенного нам эти немые памятники о внутренней жизни, о верованиях, о понятиях народов, не расскажут и о том, что пережили они. Поведать нам об этом может только человеческое слово: без него нет и быть не может настоящей истории. Те времена, от которых не сохранилось словесных известий, называются доисторическими.

Первое веское слово о народах Восточной Европы сказал греческий писатель Геродот, которого назвали «отцом истории». Уже в шестом столетии до Рождества Христова по северному берегу Черного моря процветали греческие колонии: Ольвия при устье Буга, Херсонес и Пантикапея на Таврическом полуострове и др. Жители этих городов, особенно Ольвии, были в сношениях с соседними народами, жившими в нашей южной степи, и, конечно, должны были многое знать о них. Геродот, посетивший в V в. до Рождества Христова Ольвию, не довольствуясь одними слухами и рассказами о занимавших его странах, сам побывал в устьях Днепра, Буга и Днестра и рассказал подробно и живо все, что видел и слышал.

Прежде всего любознательного историка поразила громадность страны, раскинувшейся пред ним, и величина рек, орошающих ее. Ближайшими соседями греческих колоний, жителями нашей южной степи, были скифы-кочевники, а к северу от них вверх по Днепру жили, по словам Геродота, подвластные им скифы-пахари. Далее он приводит несколько баснословных рассказов о людоедах (антропофагах), будто бы живущих к северу от этих скифов, о чудовищах с львиным туловищем, с орлиным клювом и крыльями (грифах), стерегущих на севере золото и прочее. В такие басни облекались слухи о страшных опасностях, ждущих смелых путешественников на дальнем севере, и о богатствах, скрытых в Уральских, или Сибирских, горах. Но то, что рассказывает Геродот о скифах-кочевниках, дышит простотой и правдивостью.

Скифы-кочевники, по его словам, очень мудро устроили свою жизнь: на них трудно напасть врагу, трудно и уйти от них – ни городов, ни крепостей у них нет; живут они не от плуга, а от скота, все они конные стрелки, жилища свои имеют при себе – перевозят их за собой на телегах.

Как трудно покорить кочевников, на широком степном приволье, хорошо видно из рассказа того же Геродота о походе персидского царя Дария на скифов. С бесчисленным войском двинулся он в степь, надеясь скоро обуздать их, но ошибся в расчете: скифы не вступали в бой, а беспрестанно переходили с места на место, уходя ввиду персидского войска все дальше и дальше в глубь своих степей.

Дарий потерял наконец терпение и послал к скифскому царю гонца с такими словами:

«Если ты силен, остановись и сразись со мною, если же чувствуешь свою слабость, то все-таки не бегай, а дай мне, как владыке своему, земли свои и воды и вступи в переговоры».

«Никогда ни перед кем не бегал я от страху, – отвечал персидскому владыке скифский царь, – ни прежде, ни теперь. Ничего небывалого не делаю я и ныне. Я по своему обычаю кочую. Остановиться мне негде: у нас нет ни городов, ни возделанной земли, и защищать нам нечего, а потому и сражаться с вами у нас нет ни случая, ни причины. Если же непременно хочешь битвы, то у нас есть отцовские могилы, – найдите их и попробуйте тронуть, тогда вы узнаете, будем ли мы готовы на битву или нет… Ты называешь себя моим владыкой. Да будет тебе ведомо, что над собой я знаю только одного владыку – Бога… За дерзкие слова твои заплатишь ты слезами».

С этого времени скифы стали всячески вредить персам: не давали им покою по ночам, нападали во время обеденных привалов. Скифская конница постоянно одолевала персидскую; когда же пехота готовилась вступить в бой, то скифы уносились от нее на своих степных конях.

Сначала скифы, отступая перед персами, засыпали колодцы и родники, уничтожали траву, чтобы всячески затруднить путь врагам, а теперь, наоборот, облегчали им поход, даже подгоняли к ним нарочно стада…

Догадался Дарий, что скифы хотят заманить персов подальше в свои степи, чтобы вконец измучить их внезапными нападениями и затем истребить, убедился он, что при всех его громадных силах ему не покорить степных кочевников, и поспешил выбраться из дикой их страны.

Поклонялись скифы, по словам Геродота, многим богам (небу, солнцу, луне и др.). Храмов, жертвенников и кумиров не ставили, только одному богу войны устраивали жертвенник. Волхвов, гадателей и предсказателей у скифов было великое множество. Горе было тем из них, предсказания которых не оправдались: их ставили на повозку, запряженную волами, в кучу хвороста, зажигали его и пускали волов по степи… В жертву богам приносили скифы волов, коров, лошадей и других домашних животных. Богу войны приносились жертвы иначе. Устраивали из хвороста огромный курган; на верхней площадке его водружали старинный железный меч, который и служил кумиром бога войны. Этому мечу приносили в жертву скот и лошадей в гораздо большем количестве, чем другим богам. Когда же брали в плен неприятелей, то от каждой сотни одного приносили в жертву: возлив вино на головы обреченных в жертву людей, резали их над сосудом, потом несли кровь на курган и лили ее на меч.

Скифы были вообще кровожадны. На войне скиф пил кровь первого убитого им врага. Головы убитых неприятелей скифы относили царю, чтобы иметь право участвовать в добыче, а кто не приносил, тот ничего и не получал. Кожа с вражьих черепов искусно снималась и привешивалась на узде к коню. Тот воин считался храбрейшим, у которого было больше таких победных знаков. Из черепов знатнейших и злейших врагов своих скифы делали себе чаши: богатые отделывали их золотом, а бедные обтягивали воловьей кожей. На пирах и торжествах, которые устраивались раз в год, более отважным воителям оказывался особенный почет, им подносили вино, тогда как не отличившиеся ничем сидели поодаль от храбрых, без всякой почести и без вина… Вина пили скифы очень много, и притом чистого, не разведенного водою, что у древних греков считалось признаком грубости и варварства.

Своих царей скифы погребали с большими почестями и особенным образом. Тело умершего, вынув из него внутренности, наполняли благовонными травами (бальзамировали), обмазывали воском, клали в колесницу и объезжали по всем подвластным народам. Печаль их выражалась тем, что они наносили себе раны, урезывали уши, царапали лицо, стригли волосы. Чем дальше везли погребальную колесницу, тем больше и больше народу присоединялось к печальному шествию, и наконец накоплялось великое множество людей. Когда привозили тело царя на царское кладбище (некоторые полагают – поблизости от Днепровских порогов), здесь выкапывали большую четырехугольную яму, а в ней отдельные пещеры. В одной погребали царя, а затем, удушив одну из царских жен и самых близких к царю слуг, хоронили их в остальных пещерах. С ними клали царскую утварь, оружие и различные украшения, большей частью золотые, так как скифы серебра и меди употребляли мало. Наконец все собравшиеся на погребение наперерыв друг перед другом засыпали могилу землей, стараясь сделать насыпь как можно выше, таким образом сооружали иногда громаднейший курган, сажень десять вышиною, шагов 500 в окружности. Через год справлялись поминки: снова убивали лучших из уцелевших слуг умершего царя, убивали и лучших его коней и мертвых всадников на мертвых конях ставили на кольях вокруг кургана.

Скифский воин

Когда умирали простые скифы, то родственники умерших возили их на повозках по их друзьям; те угощали провожатых пирами. Такие похоронные объезды длились 40 дней, затем совершалось погребение.

Строго соблюдая свои обычаи, скифы, по словам Геродота, питали отвращение к обычаям иноземцев и ничего не заимствовали от них…

Из приведенного рассказа ясно рисуются суровые нравы скифов-кочевников. Нравы и обычаи скифов-пахарей, к сожалению, не описаны, но они, конечно, отличались большею мягкостью и миролюбием, как оседлые мирные промышленники. Они возделывали хлеб не только для себя, но и для продажи.

К рассказам Геродота о богатстве скифских могил ученые относились долго недоверчиво, но когда стали раскапывать курганы, то рассказы «отца истории» блистательно подтвердились.

Несмотря на то что сокровища многих скифских могил оказались расхищенными еще в глубокой древности, несмотря на то что при раскопке одного царского кургана (Куль-Оба) близ города Керчи грабителями было сделано нападение и захвачено множество древних золотых вещей, все-таки найти и сберечь удалось огромное количество скифских древностей. При раскопке, например, одной могилы в 1863 г. (Чертомлыцкой) близ Днепровских порогов, неподалеку от местечка Никополя, было найдено множество принадлежностей и украшений конской сбруи, колесниц, шатров; найдены золотые и серебряные обручи, серьги, около 700 золотых блях, золотые перстни… Раскопка этого кургана производилась почти два года; но труды увенчались блестящим успехом: добыто было около 2500 предметов, драгоценных для науки. Хотя большая часть вещей была греческой работы, но делались они сообразно нравам и вкусам скифов.

Особенно важны две вазы: одна – золотая, найденная в кургане близ Керчи, другая – серебряная, добытая из Чертомлыцкой могилы, недалеко от местечка Никополя. Оба эти изящных сосуда греческого изделия украшены изображениями скифов и дают понятие об их вооружении и одежде.

Скифская одежда была одеждою лихого наездника. Короткий кафтан не мешал верховой езде: запахивался он пола на полу и туго опоясывался ременным поясом, украшенным бронзовыми пластинками. Кафтаны были холодные и теплые: последние подбивались и опушались по краям мехом. Обувь скифа состояла из коротких сапог, которые перевязывались ремнем. У царей и богатых вельмож и кафтаны, и шаровары украшались золотыми бляшками, из которых составлялись узоры; кроме того, одежда украшалась множеством блестящих пуговок.

Скифы носили бороды и длинные волосы, зачесывая их назад; башлыки, которыми они прикрывали голову, точно так же как и одежда, украшались нашивными бляхами и пуговками. Вожди носили на голове золотые ленточные перевязи вроде венчиков. На шею надевали гривны, то есть ожерелья: цари и вельможи – золотые в полфунта и больше весом, простые люди – бронзовые. Женщины у скифов очень любили украшения, в их могилах было найдено множество золотых и бронзовых ожерелий, обручей (браслетов), перстней, колец, серег.

Главным оружием скифов были лук и стрелы, на поясе у каждого висел лук в налучии, при котором был небольшой колчан со стрелами; кроме того, употреблялись короткие мечи и копья. Самым ценным богатством степного наездника был, конечно, конь. Простые скифы, как видно по изображениям, довольствовались ременной уздечкой и незатейливым седлом, но цари и вельможи у них щеголяли великолепными конскими уборами, которые были обильно украшены золотыми разнообразными бляхами, на шеи коням иногда навешивались гремящие цепочки с бубенчиками и колокольцами.

Скифские вазы

Из утвари скифов найдены большие котлы на высоких подставах; они, очевидно, ставились прямо на землю, и под ними разводился огонь. Кроме того, найдены чаши и роги, служившие скифам на их пирах, а также вазы, блюда, ложки, ножи и проч.

Хотя и после Геродота греки говорят о скифах, жителях Восточной Европы, а затем римские писатели сообщают некоторые известия о ее обитателях, называя их сарматами и другими именами, но известия эти по большей части темны и сбивчивы. Под скифами и сарматами древние писатели разумели вообще жителей южной части малоизвестной Восточной Европы, между тем на ее равнинах обитало разом по нескольку различных племен, притом кочевые народы здесь часто сменялись один другим. Некоторые наши ученые думают, что под общими названиями скифов и сарматов скрываются и наши предки – славяне.

После Рождества Христова греческие и римские писатели начинают уже различать на Европейском Востоке несколько племен и называют их разными именами, но в путанице этих имен очень трудно разобраться. В IV в. в юго-западной части нашего отечества готы, народ германского племени, образовали было большое государство, но страшное нашествие азиатских кочевников, гуннов, уничтожило его и произвело в Средней Европе общее передвижение племен, так называемое Великое переселение народов.

С пятого столетия после Рождества Христова появляются уже довольно ясные известия о славянах.

Славяне

Сравнение языков, древних верований и обычаев европейских и некоторых азиатских народов показало, что славяне принадлежат к большой семье племен, которые ведут начало от одного праотца-народа – арийцев, в незапамятные времена живших в Азии, на Иранской возвышенности. Арийское племя, размножаясь, постепенно выделяло из себя части, которые, мало-помалу подвигаясь от своей родины на юг и на запад, расселялись по разным странам и складывались в отдельные племена (в Европе греко-италийцы, кельты, германцы, литовцы, славяне, в Азии – иранцы и индийцы). Тем же способом дознано, что славяне, пришедшие в Европу еще в доисторические времена, не походили на древнейших диких обитателей ее, чтили уже родственные связи и обязанности, могли приручать животных, занимались скотоводством, имели сведения о земледелии, умели плести, ткать, шить, знакомы были с золотом, серебром, медью, стало быть, давно уже вышли из первобытного состояния дикарей.

Где в Европе поселились славяне по выходе из Азии – неизвестно. Вероятно, не раз им приходилось менять место во время народных движений. По древним преданиям славян, можно заключить, что древнейшим местом их в Европе были страны по нижнему и среднему течению Дуная и земли к северу от него до Карпатских гор. На Дунае жить было привольно: воздух здесь теплый, земли плодоносные, растительность богатая. Не ушли бы славяне отсюда по своей воле, да стали их теснить с юга, как говорит предание, другие народы (волохи), пришлось славянскому племени раздробиться и двинуться в другие земли. Одна только часть их осталась на Дунае; от этих славян ведут начало сербы и болгары. Другая часть их пошла дальше на север; от них произошли чехи, мороване, словаки и поляки, а те славяне, которые поселились по реке

Эльбе да по берегу Балтийского моря, мало-помалу затерялись среди сильных немецких племен, слились с ними в один народ – онемечились. Третья часть славян пошла на северо-восток по Днепру и его притокам. Эти восточные славяне наши предки: от них-то и ведет начало русский народ.

Места по Днепру было вдоволь, тесниться было нечего – свободно расходись хоть во все стороны! Пробираются по реке поселенцы: приглянется им какое-нибудь место на берегу – остановятся, поживут несколько времени. Хорошо живется, можно добыть пищу и не очень опасно – устроят незатейливые жилища и живут себе, а худо – пойдут дальше искать новых мест. Широко раскинулись по долине Днепра, по его притокам и дальше к северу и востоку поселения восточных славян, и разбились они на несколько частей или небольших племен. Те славяне, что расселились на полях по среднему течению Днепра, назвались полянами. К западу от них водворились древляне, в лесах (деревах) по реке Припяти. К северо-востоку от полян, по реке Десне, – северяне. От реки Припяти до Западной Двины болотистую местность заняли дреговичи (от слова «дрягва», что означает «болото»). По верховьям Днепра и Западной Двины поселилось большое племя кривичей; самая северная часть славян, жившая по озеру Ильменю и по рекам, впадающим в него, не имела особого названия, а называлась общим именем – словенами. К востоку от Днепра, по реке Сожи, жили радимичи, а еще далее, к верховьям Оки, жили вятичи, самое восточное из славянских племен. По Западному Бугу жили дулебы, или бужане, а далее по Карпатским горам – хорваты. По Днестру, к Дунаю и Черному морю, поселились уличи и тиверцы.

Из отрывочных известий Византийских, германских, арабских писателей (с седьмого по десятое столетие до Р.Х.) и нашей летописи можно добыть кое-какие сведения о житье-бытье наших предков до начала государства.

Разбросавшись по огромному пространству, не только все эти племена восточных славян не сливались в один народ, но и каждое племя в свою очередь дробилось на отдельные общины, и каждый поселок жил особняком. До девятого столетия по P. X. не было такой силы, той одной власти, которая сплотила бы их в один народ. В каждой отдельной семье повелителем был отец; несколько семейств, происшедших от одной семьи, составляли род. Если жив был дед, от которого вели начало эти семьи, то он был и главою всего рода; все родичи должны были слушаться своего родоначальника, как дети отца. Умирал дед, тогда брат его или старший сын становился главою рода. Когда же с течением времени род разрастался, многие забывали уже о том, что они ведут начало от одной семьи, не помнили о кровном родстве между собою, тогда род распадался на несколько отдельных родов. Они порой даже враждовали между собой, но один язык и одинаковые нравы отличали их от иноземных народов и напоминали им, что они одноплеменники.

Расселившись по полям, по лесам, по степям, восточные славяне не могли, конечно, вести повсюду один и тот же образ жизни. По среднему течению Днепра земля плодородная – тучная почва давала здесь богатые урожаи, могла прокормить много народа, и потому поляне могли тут селиться большими поселками и промышлять земледелием. А древляне, занявшие лесную область, принуждены были пробавляться больше всего звероловством, охотою и жили небольшими поселками вразброску. Так и другие племена промышляли кто чем мог, смотря по месту: где охотою и звероловством, где рыболовством, а где были хорошие луга, там – скотоводством, но издавна больше всего славяне любили заниматься хлебопашеством. Не только на юге, где тучная почва давала богатую жатву, но и на севере, среди дремучих лесов, на бедной земле, где только можно было, славянин выбирал полянку для своей пашни, бороздил лесную глинистую почву своим оралом, и хотя скудный плод давала северная почва, но и тут издавна наш народ чтил землю, свою «мать-кормилицу», как величает он ее.

Селиться славяне любили по берегам рек и озер, на высоких местах, чтобы жилье не затопило во время весенних разливов. Тысячу лет тому назад славяне еще не умели строить хороших жилищ – сплетали себе жалкие лачуги из хвороста, покрывали соломой, лишь бы укрыться от дождя да непогоды; жили и в землянках. Ненастье и стужа заставили, однако, уже в древности предков наших задуматься о том, как бы получше устраивать себе жилища: стали они свои плетенные из ветвей шалаши обмазывать глиною (до сих пор так делаются в иных местах на юге мазанки, или хаты), там, где было вдоволь лесу, научились делать стены из плотно сложенных бревен и строить себе избы. Печей и дымовых труб совсем не умели делать в древности, а устраивали среди жилища очаги, где и разводили огонь, а дым уходил в отверстие в крыше или в стене (до сих пор еще в северных деревнях у нас встречаются курные избы без дымовых труб и без хорошо устроенных печей). Скамьи, столы и домашняя утварь делались в древности, как и теперь, из дерева.

Славянское жилище VIII–X вв: 1 —«горница» (чердак), 2,5 – полати; 3 – печь; 4 – «голбец»

Ненастье да мороз заставили наших предков, сошедших с юга, подумать и о теплой одежде. Где нужда, тут и помога: леса были полны пушным зверем; надо было только изловчиться, а добыть шубы можно было. Быстрая стрела догонит и зайца, и птицу в небе. Силен лесной богатырь-медведь, а и с ним может управиться человек, когда в руках у него рогатина или копье да тяжелый топор или секира про запас. Умели издавна наши предки ловить зверей и живьем капканами, и западнями.

Из шкур пушных зверей делали себе славяне шубы и шапки; обувались сначала в лапти, а потом научились делать и кожаные сапоги. Летом мужчины носили только рубахи и шаровары, а в бою, в жаркую пору, сбрасывали и рубашки, бились полунагие; вместо рубах иногда накидывали на плечи куски грубой ткани вроде плаща. Женщины носили длинные сорочки и такие же плащи, как и мужчины, и очень любили рядиться, издавна были в большом ходу у славянок разные украшения: обручи (браслеты), ожерелья, кольца, серьги, бусы.

Предки наши, стройные, русые, румяные, по словам иноземцев, отличались могучим телосложением, высоким ростом, большой силой и необыкновенной выносливостью: могли долго терпеть зной, холод и голод, пищей довольствовались самой простой, а иногда, в случае нужды, питались даже сырым мясом животных и рыбой. Из хлебных растений особенно охотно возделывали просо и гречиху.

Не будь у наших предков большой выносливости, которой удивлялись иноземцы, не под силу было бы им обжиться в суровых северных странах, не будь они сильны и стойки в бою, не отстоять бы им своих земель от тех степных хищников, которые то и дело налетали на своих быстрых конях на поселения славян, грабили их, захватывали людей в рабство.

Особенно много терпеть от степняков приходилось славянам, жившим близ степей, а северным славянам не давали покоя морские удальцы, варяги, рыскавшие на легких ладьях по морям и рекам. Живи славяне большими плотными поселениями, они смогли бы, конечно, дать врагу сильный отпор и наказать дерзкого хищника, но, на беду, раскидались они на огромном пространстве небольшими, редкими поселками, притом не ладили между собою – и сотня-другая степных или морских грабителей, нагрянув внезапно, могла натворить им много зла, не дав им даже и времени собраться с силами. Вот почему много бед пришлось вынести от врагов восточным славянам, хотя они уже издавна славились силой и храбростью в бою.

«Славяне, – говорит один славянский писатель, – народ столь могущественный и страшный, что, не будь они разделены на множество поколений и родов, ни один народ в мире не померялся бы с ним силою».

Жилища себе славяне устраивали иногда со многими выходами, чтобы легче было уйти при внезапном нападении; пожитки свои и запасы они обыкновенно зарывали в землю, а сами уходили и скрывались в лесах. Научились они хорошо прятаться в высокой степной траве, умели устраивать засады в лесу; часто сами нападали нежданно-негаданно на неприятеля и одерживали верх даже над сильным врагом; умели ловко притворным бегством заманить неприятеля в лесную глушь и там, скрываясь сами за деревьями, поражали врагов стрелами, концы которых иной раз намазывали ядом. Особенно ловко умели славяне плавать по рекам и нырять, могли даже по нескольку часов скрываться на дне реки; они брали в рот один конец выдолбленного тростника (камыша), а другой выставляли из воды и таким образом могли дышать, лежа на дне реки; у берегов их росли тростники, и потому врагам трудно было заметить хитрость славян. Кроме копий и стрел, они употребляли на войне еще большие деревянные щиты; панцирей и лат сначала не имели.

Постоянно славянам грозила беда от нечаянного нападения; стали они на высоких берегах рек или озер, на холмах устраивать укрепленные места, городить город; огородят небольшое пространство тыном из толстых бревен, насыплют земляной вал – и крепость (город) готова. Заслышат врага – и спешат жители окрестных поселков снести свои пожитки в город. Если враг не особенно силен, попытаются в открытом бою сразиться с ним; в противном случае старались укрыться в город и обороняться из-за ограды. До сих пор в Приднепровье встречается много остатков древних земляных валов, так называемых городищ. Они-то, по мнению некоторых ученых, и служили в древности укреплениями, куда в случае нападения сбегались окрестные жители-славяне для обороны.

Враги сильно беспокоили славян, больше и больше городили они городов, все ближе и ближе к их оградам ютились поселенцы. Прежде каждый род, даже каждая семья старались жить особняком, а тут, напротив, опасность заставляла их сблизиться – сообща можно скорей и крепкий город срубить, и легче с врагом справиться.

Сначала в каждом роде был свой старшина (называли его восточные славяне иной раз князем), а тут, когда вместе жило несколько родов, приходилось, чтобы сообща какое-либо дело сделать, старшинам родов собираться на совещание, на мирскую сходку, как говорят теперь у нас в деревне. В древности такие мирские сходы называли вечем. Сначала на вече, вероятно, ходили только старшины родов, а потом и другие взрослые люди. Здесь уже не отдельные родовые старшины заправляли всем, как было это прежде, когда каждый род жил особняком, а решали всякое дело сообща. Община управлялась не одним лицом, а миром, как говорит наш народ.

Славянские идолы

Нравы славян тринадцать веков назад были еще очень грубы. Встречалось у них даже многоженство: кто был побогаче, тот мог иметь две, три жены и больше. У грубых древлян, у которых дольше держалась вражда между родами, мужчины силою уводили из других родов себе жен, похищали их, «умыкали», по словам летописца. У полян, где уже по нескольку родов жило вместе, в союзе, мужчины брали себе жен с согласия их родителей, платили за девиц вено (плата за невесту), то есть покупали себе жен. До сих пор у народа нашего сохранились свадебные обряды, которые указывают на древние обычаи похищать или покупать себе жен. В иных деревнях наших, когда невесте приходится ехать к венцу, жених должен ее перенести через порог, как бы силою оторвать от родного дома. А в других местах жених обязан дать какую-нибудь монету брату невесты, который иначе не пускает его сесть рядом с ней.

Сурова была доля женщины: она становилась безответной рабой своего мужа; на ее руках лежали самые трудные домашние работы. Но как ни тяжка была участь женщин, они все-таки были привязаны к своим мужьям; есть известие, будто некоторые по смерти мужа даже добровольно сжигались на кострах с их трупами.

Во время войны, по рассказам византийцев, славяне иногда становились так свирепы, что не давали пощады ни женщинам, ни детям и страшно истязали попавших к ним в руки врагов; порою приносили в жертву богам пленных и даже своих детей. У тех племен, которые вели охотничью жизнь, нравы были гораздо суровее, чем у земледельческих племен. К жестоким обычаям относится и родовая месть. Если кому-нибудь наносилась обида, то сам обиженный или его родичи должны были непременно отомстить обидчику или его родне. В случае убийства не только убийца, но и весь его род мог ждать гибели от детей убитого или родичей его: позорным считалось не отомстить жестоко за обиду. Суда такого, которому повиновались бы разные роды, не было, и потому приходилось самому обиженному чинить и суд, и расправу над обидчиком, если он принадлежал к другому роду. Немудрено, что у предков наших в древности беспрестанно совершалась кровавая расправа и долго отдельные роды враждовали между собою. Постоянная взаимная вражда была главным несчастьем славян.

«Между ними, – говорит греческий писатель, – постоянный раздор; ни в чем они не могут согласиться между собой; все питают один к другому вражду, никто не хочет повиноваться другому». И вот население все больше и больше скучивается около городов, отдельные виды входят в союзы, и нравы понемногу начинают смягчаться. Между родами, которые сблизились, породнились между собою, вражды стало гораздо меньше. «В мире жить – с миром жить», – говорит пословица. Начинают больше заниматься мирными промыслами, вступают с соседними племенами в мирные сношения, вводят меновую торговлю: выменивают звериные шкуры, меха, которые добывались в изобилии в северных лесах, на оружие, разные металлические вещи и ткани, которые привозят иноземцы. Меха предкам нашим тысячу лет назад, между прочим, заменяли деньги. Иноземцы, заходившие к славянам, очень хвалят их добродушие, почтительность к родителям и особенно радушие и гостеприимство: всякого гостя они принимали ласково, старались угостить, чем только могли; даже не считали пороком, если бедный хозяин крал что-либо у богатого соседа для угощения гостя. Хотя и суровы были обычаи у славян, но жестокость, которая проявлялась в пылу боя или тотчас после него, не была постоянным их свойством; с пленными обходились они дружелюбно, назначали срок их рабству, отпускали их за выкуп на родину, а если освобожденные не хотели возвращаться, то могли жить и среди славян на свободе. Любили предки наши и повеселиться: умели петь песни, играть и плясать; были у них уже издавна и гусли, и гудок, и дудка. Пляски были, верно, такие же лихие, как и теперь в ходу у нашего народа (вроде трепака или казачка).

К дурным свойствам восточных славян надо отнести склонность к пьянству и неряшество: пили они не в меру, и ходить в грязной одежде было им нипочем. Конечно, чем более смягчалась грубость нравов, тем реже становились эти недостатки.

До конца X в. предки наши были язычниками: боготворили разные силы и явления природы. Люди в глубокой древности, как дети, совсем не понимали еще, что творится вокруг них в природе; всюду чудились им могучие существа, благие и злые. Благодетельным существом считали они солнце, оно своим светом прогоняло ночную тьму, своим теплом согревало землю. Предки наши думали, что солнце ведет, как живое существо, постоянную борьбу с холодом и тьмою. Зимой, по древним верованиям, брал верх над солнцем холод, мороз: в зимнюю пору хоть и показывается на небе солнце, да реже, чем летом; сизый холодный туман часто скрывает его, а если оно и проглянет, то недолго остается на небе, хоть и светит, да не греет. Мороз гуляет по земле, и она костенеет от его дыхания. Вся природа словно замирает: ни травы в поле, ни листьев на дереве– холодной снежной пеленой покрыта помертвевшая земля. Тяжело было на душе у первобытного человека в такую пору: не знал он еще наверно, вернется ли снова красное солнышко на небо, отогреет ли своим теплом застывшую землю… Но вот наступает весна. Солнце понемногу входит в силу: дольше остается оно на небе, светит ярче, начинает пригревать землю, мороз слабеет, лед и снег начинают таять; стекают с полей в реки ручьи воды из растаявшего снега. Входят реки в силу, взламывают подтаявший лед, что сковывал их всю зиму, и несут его в море. Входит в силу и «мать сыра земля»: показывается трава, разбиваются в листьях древесные почки; защебетали весело в свежей листве и лесные пташки. Повеселело и у людей на сердце, радостно встречают они песнями ясное солнце, радуются его победе – победе жизни над смертью, молят его, чтобы оно побольше дало тепла и света…

Черные тучи представлялись первобытным людям страшными чудовищами, драконами, громадными птицами – врагами солнца. Страшно становилось людям, когда темная грозовая туча надвигалась на небо, будто неведомое темное существо ползло по небу, все ближе и ближе подбиралось к солнцу и вдруг хватало его. Вместо ясного солнечного света тяжелая мгла охватывала землю; смутно становилось и на душе у людей. Вдруг удар грома, грохот раскатывается по всему небу, огненные стрелы пронизывают тучу: то идет страшная небесная борьба, то бог-громовник разит чудовище-тучу своими молниями-стрелами. Из тучи льется дождь: это живая вода, которую таило чудовище, но заставил его бог-громовник пролить ее на землю. Жадно пьет земля живую воду и входит еще в большую силу. Разбита стрелами бога-громовника черная туча: сильный ветер разносит клочки ее и гонит своим могучим дыханием с неба. Снова голубое небо приветно обнимает землю; снова над нею весело сияет красное солнышко; радуются ему люди, приносят благодарность и небесному воителю, богу-громовнику, и могучему ветру.

Но не всегда эти боги благодетельны для человека: иногда солнце так жжет землю, что почва трескается от зноя, травы выгорают на полях, хлеба на нивах; ветер порою задует с такою яростью, что выворачивает из земли вековые деревья, разметывает жалкие хижины людей… Но страшней всех бог-громовник, когда раздаются над землей его страшные удары, когда он разит и землю своими могучими огненными стрелами. Вековой дуб разлетается мелкой щепой от их ударов. Не щадят порою эти стрелы и человека. Велика милость богов к нему, но ужасны ему эти боги в гневе своем! В страхе падает на землю несчастный человек, умоляет грозных богов о пощаде, готов он все отдать им в жертву, показать им полную свою покорность.

Таким путем воображение первобытных людей наполняло природу множеством мнимых существ и создавало себе богов. До сих пор еще в наших народных сказках, сложившихся в глубокой древности, видно, как олицетворялись различные силы и явления природы, как народ представлял их в виде животных или людей. Солнце, например, представлялось в виде жар-птицы, златогривого коня и др., мороз – в виде Кощея Бессмертного, вьюга – Бабы-яги и т. д.

Мало дошло до нас сведений о языческой вере славян, притом она не успела еще окончательно сложиться, как предки наши приняли христианство. Из отрывочных известий мы знаем, что восточные славяне чтили бога-громовника под именем Перуна, бога ветра – под именем Стрибога. Божество солнца называли Дажь-Богом, Хорсом, чтили Велеса, или Волоса, который считался покровителем стад и потому назывался «скотьим богом», и некоторых других. Все эти боги считались детьми одного божества – бога неба Сварога, и потому их всех называли иногда Сварожичами. Кроме этих главных богов, верили во многих других: в лесу, по древнему верованию наших предков, жил лесной бог, леший; в воде – водяной бог, в руслах рек – русалки; особенно же чтили домашнего бога – домового.

Славяне, как и другие родственные народы, думали, что души умерших предков не покидают родного очага, что они заботятся о своем потомстве, хранят его от всяких бед, если оно чтит память их, если же нет, тогда эти домашние боги становятся беспокойными, производят часто тревогу в доме, наводят беду. Души предков чтились под именем домовых, называли их также чурами, или щурами. В случае какой-нибудь беды говаривали в старину: «Чур, меня защити». (До сих пор в играх деревенских детей слышатся слова «чур, меня», произносятся они, конечно, без понимания древнего их смысла.)

Давно уже народ наш принял христианскую веру, а много еще осталось у него обрядов, песен и праздников от языческой старины: осталось у него немало и неполных верований, то есть суеверий. Когда случится перебираться из старой избы в новую, то в иных деревнях у нас совершается такой обряд: старуха выгребает из печки несколько тлеющих угольков в горшок, бережно несет их в новую избу, высыпает в печку и говорит при этом: «Пожалуй, батюшка домовой!» Суеверный народ думает, что при этом домовой переходит из старой избы в новую. Если домовой недоволен чем, тогда и в избе неспокойно. Когда что-то стучит под кровлею, лошадь бьется в стойле или скотина в хлеву, то нередко народ говорит, что это дело домового, что он невзлюбил лошади и прочее.

Много древних языческих праздников в честь бога-солнца до сих пор удержалось у нашего народа. В конце декабря, когда дни начинают прибывать, когда солнце, как говорит народ, поворачивает на лето, в старину язычники радовались, что солнце одерживает верх, приносили ему жертвы, молились. А теперь в некоторых деревнях накануне Рождества молодые люди и дети собираются под окнами богатых крестьян, поют песни, величают Коляду (вероятно, одно из названий солнца).

Вот одна из этих песен:

За рекою, за быстрою,

Ой Колядка, ой Колядка!

Леса стоят дремучие,

В тех лесах огни горят,

Огни горят великие.

Вокруг огней скамьи стоят,

Скамьи стоят дубовые;

На тех скамьях добры молодцы,

Добры молодцы, красны девицы

Поют песни колядушке.

Ой Колядка, ой Колядка!

В средине их старик сидит;

Он точит свой булатный нож.

Котел кипит горючий.

Возле котла козел стоит,

Хотят козла зарезати…

В этой песне говорится о старом языческом празднике в честь солнца, причем приносили в жертву козла. Обычаи на Святках гадать, переряживаться – тоже древние, языческие. Весну (во время теперешней Масленицы), когда солнце уже заметно входило в силу, предки наши встречали опять радостными песнями и празднествами. И теперь у нашего народа сохранился обычай закликать весну песнею:

Весна, весна красная!

Приди, весна, с радостью,

С радостью, радостью,

С великою милостью,

Сольном высоким,

С корнем глубоким,

С хлебами обильными.

В некоторых деревнях в конце Масленицы сжигают соломенное чучело, которое называют Зимою (в других местах – Мораной) и радуются уничтожению зимы. В первый день Пасхи, по народному верованию, солнышко во всем своем блеске играет на небе. Если набежит тучка, в деревнях поют дети:

Солнышко, солнышко,

Выгляни в окошко,

Твои детки плачут,

Солнышко, покажись,

Красное, снарядись!

При наступлении лета до сих пор празднуется праздник Красная горка: поют песни, водят хороводы, пляшут. Эти песни и хороводы ведут начало от древних языческих обрядов и богослужений.

В разгар лета, в конце июня (23 числа), совершается праздник Купалы (одно из названий солнца). Солнце в эту пору еще в полной силе, но с этого времени наступает поворот к осени. В иных деревнях совершается в ночь с 23-го на 24 июня такой обряд: берут колесо, обертывают его соломою, зажигают и скатывают с горы. Катящееся с горы огненное колесо знаменует солнце, сходящее с прежней своей высоты. Кроме того, зажигают костры, прыгают через огонь, купаются в реке.

В старину почитали огонь и воду, верили, что в иных случаях они имели очистительную и целебную силу. До сих пор у народа нашего считается грехом плевать в огонь и на воду. Старухи-лекарки стараются в Купальский день набрать побольше целебных трав. По их верованию, травы, собранные в это время, имеют особенно врачующую силу. Много еще и других верований и обрядов языческой старины до сих пор сохранилось у нашего народа. Многие из них уже совсем непонятны и для самого народа, и он держится их только по привычке. В народных сказках особенно много уцелело следов языческих верований.

Особых языческих храмов у предков наших не было, а молились они своим богам в лесной глуши, у озер, у рек, на возвышенных местах, потом в городах. Делали идолов, то есть изображения своих богов в виде людей, обыкновенно из дерева (вероятно, вроде тех «каменных баб», о которых говорилось выше). В жертву приносил и им разных животных, молились, гадали о будущем по разным приметам. Особенных жрецов у восточных славян не было, а совершали жертвы старцы, старшины родов. Было у славян верование и в будущую загробную жизнь. Покойников своих они зарывали в землю, а иногда сжигали; с покойником зарывали в могилу или клали с ним на костер пожитки его, утварь, а также оружие и боевого коня, если покойник был воин. Предки наши, видно, верили, что загробная жизнь походит на земную и умершим понадобятся их пожитки.

После погребения на могилах совершали пиры (тризны).

Верили славяне и в предзнаменования – отсюда ведет начало обычай гадать. Те люди, которые умели объяснять знамения и гадать, назывались волхвами, кудесниками, ведунами, знахарями и пр. По верованиям славян, они даже могли своими заклинаниями и волхованиями отвратить беду или накликать ее. До сих пор суеверный народ не только затмение солнца, появление новой луны, но и вой собаки, карканье вороны, кукование кукушки и т. п. принимает за предзнаменования. В некоторых деревнях наших до сих пор встречаются знахари и знахарки, которые заговаривают от разных болезней, и многие суеверные простолюдины вполне верят им. Все эти заговоры, заклинания, приметы, поверья – остатки темной языческой старины.

Соседи восточных славян

По соседству с восточными славянами в IX в. жило несколько инородных племен. На востоке, по Волге, у Каспийского моря жил и хазары, народ турецко-татарского происхождения. Хотя у хазар были уже города (например, Итиль, при устье Волги), но все-таки вернее их считать кочевниками, чем оседлыми: немногие богатые хазары имели глиняные мазанки, и только у кагана (так называли хазары главного вождя своего) были высокие кирпичные хоромы. Летом город пустел: жители забирали свои пожитки и откочевывали в степь. Хазары вели торговлю с азиатскими народами и с восточными славянами, а некоторых из них принудили платить себе дань.

К северу от хазар, по Волге и Каме, жили болгары. Они были того же происхождения, как и хазары, но с ними смешались в один народ финны, жившие в тех же краях. Болгары занимались хлебопашеством, но главным их промыслом была торговля: по рекам они сносились и торговали с хазарами, финнами и славянами.

Весь северный край нынешней России был населен в древности финскими племенами. Предки наши звали их чудью.

Финны дробились, подобно славянам, на несколько племен (весь, меря, мурома, мордва и др.) и жили среди лесов и болот, по берегам рек и озер, занимались рыболовством и звероловством. Жили они разбросанно, небольшими поселками и не были опасны своим соседям. Северные славяне вели с ними мирные сношения и могли расселяться в северном краю без особенной помехи.

Западными соседями славян были литовцы. Они тоже делились на несколько племен (литва, пруссы, жмудь и др.) и жили по большей части в лесной и болотистой местности, по нижнему течению рек Западной Двины, Немана, Вислы. По языку, древним верованиям и обычаям видно, что литовцы того же происхождения, как и славяне.

Кроме этих соседних племен, за тысячу лет до нынешнего времени предкам нашим приходилось сталкиваться еще с некоторыми народами. По Днепру восточные славяне вели сношения с греками, получали от них разные ткани, оружие и другие изделия, а взамен продавали им меха, медь и воск. Сношениям этим много мешали степные хищные племена, похожие на нынешних калмыков и киргизов. Заходили эти степняки из Азии, кочевали в степях между Доном и Днепром, рыскали по степям на своих быстрых лошадях и выжидали только удобного случая, чтобы нагрянуть врасплох на поселян или на караван купцов.

На севере славянам пришлось рано познакомиться и с морскими удальцами – норманнами – народом германского происхождения, уже издавна поселившимися в Скандинавии. Страна эта суровая: покрыта она большею частью скалами, озерами, дремучими хвойными лесами… Трудно было тут заниматься земледелием, а тем, кому пришлось жить по берегам, где были голые утесы или пески, и совсем невозможно: им приходилось искать пропитание в море. Рыболовство стало главным промыслом этих береговых жителей. Приходилось тут им выносить жесткую стужу, бороться с бурями, нередко терпеть и голод. Слабые не выносили такой жизни и гибли, но зато люди здоровые, сильные свыкались с тяжелыми лишениями, постоянная борьба с невзгодами и препятствиями закаляла их, становились они крепкими и телом, и духом, равнодушными к холоду и голоду, а когда буря завывала, гудел прибрежный сосновый лес, море бешено билось своими волнами в береговые скалы, им даже любо становилось. Смолоду роднились они с морем, привыкали отлично управлять своими легкими лодками. Буря им была нипочем; тут можно было показать лучше и свое молодечество, и сноровку в морском деле. Таким удальцам не по вкусу было заниматься рыбной ловлей; нашли они себе другое дело: стали рыскать по морям, грабить встречные корабли с товарами да прибрежных жителей разных стран. Все лучшее на земле принадлежит храбрейшему и сильнейшему – вот правило, которым они руководились. На то боги дали и силу, и удаль, верили они, чтобы пользоваться ими. Мирного труда они не уважали, законов никаких не знали, смерти не боялись. По их верованиям, только тот и в рай-то мог попасть, кто погибал в бою или в морской пучине; находились между ними и такие бойцы, что в пылу битвы с открытой грудью неистово кидались на врага, чтобы погибнуть, но не попасть в плен, в рабство. Всюду, куда можно было зайти смельчакам на ходких ладьях, заходили они и добывали все, что может добыть храбрый и могучий воин тяжелой секирой и длинным мечом. Шайки этих морских удальцов с VI в. под начальством своих бесстрашных вождей (морских королей) наводили ужас на всех береговых жителей Европы. Норманны не только грабили приморских жителей, но по рекам входили на своих легких плоскодонных ладьях в глубину страны, грабили жителей, брали богатые выкупы с горожан или обращали города в груды пепла и развалин. Нагнали норманны такого страху на прибрежных жителей Европы, что те в церквах в особых молитвах молили Бога об избавлении страны от норманского погрома. До сих пор во Франции, в Бельгии по берегам рек Сены, Рейна и др. виднеются развалины замков (небольших крепостей или укрепленных жилищ), где в былые времена помещики со своими семьями и людьми искали спасения от норманского меча.

Вооружение норманнов

Шайки морских воителей не всегда состояли из одних норманнов. Нередко к ним присоединялись удальцы и из других племен, живших у берега моря, близ Скандинавии, из литовских и славянских племен, обитавших по южному берегу Балтийского моря. Отвага, жажда добычи, один вождь да общая опасность связывали такую сбродную шайку в крепкую дружину. Пришлось и нашим предкам столкнуться с этими воителями. Норманны издавна все пробирались по рекам Восточной Европы в Черное море. Из Финского залива по Неве плыли они в Ладожское озеро, затем поднимались по Волхову в озеро Ильмень, отсюда плыли по Ловати. Здесь доходили они до верховья и, где нельзя было плыть по какой-нибудь реке, тащили волоком по земле свои ладьи или несли их, добирались до верховья Днепра, спускались по течению до порогов его; тут опять тащили лодки несколько времени волоком и затем без помехи доходили до Черного моря и плыли в Константинополь, столицу Греции. Ездили сюда они для наживы, вели торговлю, нанимались в императорскую гвардию; рослых и сильных воинов охотно брали на службу и платили им хорошие деньги. Норманны называли себя варингерами (вооруженные люди), потому славяне и прозвали их варягами.

Предания о первых русских князьях

О Рюрике, Аскольде и Дире

Славянское племя, раскидавшись небольшими поселками на огромном пространстве в Приднепровской равнине и по Ильменю, не могло сохранить независимость.

В 859 г., по словам летописца, «варяги из-за моря» брали дань со славян, ехавших по Ильменю, и со всех кривичей, а также с двух соседних финских племен, чуди и мери, а хазары – с полян, северян и вятичей.

В 862 г. ильменские славяне и кривичи, собравшись с силами, свергли власть варягов, прогнали их за море и начали сами собой управляться; не стало между ними правды, восстал род на род, и начались усобицы. Терпеть их, видно, невмочь было, и порешили тогда ильменские славяне, кривичи и чудь: «Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву».

Послы отправлены были к варяжскому племени Русь и сказали русским князьям: «Земля наша велика и обильна, а наряда (порядка) в ней нет; велите княжить и владеть нами». Братья согласились и в 862 г. пришли в землю северных славян и соседних финнов. Старший из этих братьев – Рюрик – водворился сначала при устье Волхова, у Ладожского озера, срубил себе здесь город Ладогу, а потом перешел к истоку Волхова и поселился в Новгороде; второй брат – Синеус – водворился на Белом озере, а третий – Трувор – в Изборске.

От них и страна, где они утвердились, стала называться Русью.

Так рассказывает о начале нашего государства предание, занесенное в древнюю летопись.

Там, где именно жили эти варяго-руссы и к какому племени принадлежали, про это нет сколько-нибудь точного указания. Много трудились наши ученые над изъяснением этого темного вопроса: одни предполагали, что под «варяго-руссами» надо разуметь норманнов; другие думали, что призванные князья-варяги были вождями сборной дружины, в которой было очень много славян, и потому эта пришлая дружина скоро вполне слилась с призвавшими. Наконец, в наше время некоторые думают, что руссы – славяне; один ученый полагает, что они – балтийские славяне, другой – что они из Приднепровья и ведут начало от роксолан. Словом, вопрос о том, откуда, как пришли и кто были первые наши князья, несмотря на все усилия и домыслы ученых, вопрос темный, нерешенный и таким, вероятно, останется навсегда, если не будет открыто каких-либо новых источников.

Два года спустя, говорит предание, умерли оба младшие брата Рюрика, и он стал властвовать на севере один. Приказывал он своим дружинникам в разных местах области рубить (строить) новые города, то есть строить деревянные ограды, крепости, где легко было держаться против внутренних и внешних врагов и где можно было хранить добычу и держать пленников. Врагов у Рюрика довольно было и между славянами: не все из них хотели подчиняться чужеземцу и платить ему дань – приходилось многих силою принуждать к повиновению.

В Новгороде, по преданию, произошло даже восстание: попробовали свергнуть Рюрика, но он одержал верх и казнил Вадима, главного мятежника, и многих сообщников его.

Рюрик

Много городов роздал Рюрик своим старшим дружинникам; они имели при себе вооруженные отряды и заставляли окрестных жителей повиноваться князю и платить дань.

Двое из дружины Рюрика, не получившие в управление городов, отпросились у него идти со своими родичами в Константинополь искать счастья. Отправились они обычным путем варягов – поплыли по Днепру мимо Смоленска, города кривичей, мимо Любеча, города северян, дошли до неведомого им городка в очень красивой местности, на крутом берегу Днепра. Узнали они, что город этот называется Киевом, по имени Кия, который некогда основал здесь первые поселки с братьями Щеком и Хоривом и сестрою Лыбедью. Узнали также, что киевляне платят дань хазарам.

Сильно полюбилось Аскольду и Диру это место: они помогли киевлянам освободиться от власти хазар и сами стали властвовать здесь; набрали они себе сильную дружину из своих земляков и утвердились в стране полян.

Так явилось новое Русское государство на среднем течении Днепра.

Недолго усидели на одном месте эти воинственные дружинники: привыкли они к боевым тревогам, и скучна была для них мирная жизнь, а тут еще то и дело приходилось им слышать от бывалых людей баснословные рассказы о дивных богатствах Константинополя, о необычайной его роскоши. Слышали они часто о том, что греки – народ слабый, изнеженный, что они боятся войны, что готовы скорее золотом откупаться от врагов, чем встречаться с ними в поле или море с оружием в руках.

Соблазн был очень велик. Добраться до Константинополя было не особенно трудно. Начались приготовления к походу. И вот собрались непоседливые, предприимчивые удальцы с разных сторон к Аскольду и Диру, охотники до воинских утех и богатой добычи, и пустились на двухстах лодках в путь. Легко было плыть по течению Днепра до самых порогов его, здесь приходилось с немалым трудом проводить лодки между камнями, а в иных местах надо было волочить их по земле, а кое-где нести и на плечах. Затем опять течение широкого Днепра несло ладьи в Черное море. В затишье приходилось плыть по морю на веслах, а при попутном ветре подымались паруса, и легкие ладьи быстро скользили по поверхности моря – неслись, словно чайки морские, по широкому его простору.

Напали руссы на Константинополь врасплох. Император был в это время с войском в Азии, у восточных пределов империи. Ужас охватил все население роскошной столицы, когда из соседних прибрежных селений беглецы принесли страшную весть, что множество русских лодок плывет к столице. Заперли городские ворота, расставили в разных местах по стене городской и по башням стражу и послали к императору весть о беде.

Страшны были для изнеженных византийцев суровые воины севера. Это были рослые, рьяные и крепкие люди со светло-русыми волосами, бритыми подбородками; тяжелые шлемы покрывали их головы; грудь защищена была кольчугой; сверх нее накидывали они плащи, углы которых соединялись на правом плече запонкой. Тугие луки, острые оперенные стрелы, дротики, копья, тяжелые секиры (топоры) и обоюдоострые мечи составляли наступательное оружие этих воинов. Большие, полукруглые сверху и заостренные снизу щиты хорошо охраняли их от вражьих ударов.

«Смерть Аскольда и Дира». Гравюра Ф. А. Бруни. 1839 г.

Подошли руссы с моря к Константинополю, высадились на берег, отрядами рассеялись по окрестным селам и беззащитным предместьям столицы и, по свидетельству византийцев, принялись страшно свирепствовать, разорять их, истреблять все мечом и огнем. Ни старому, ни малому пощады не было; ни вопли детей, ни мольбы матерей – ничто не трогало свирепых воителей! Отчаяние овладело жителями столицы. Духовенство беспрерывно совершало молебствия в церквах; они полны были молящимися. Патриарх Фотий говорил проповеди. Он называл нашествие руссов карою, посланной Богом за пороки и тяжкие грехи, в которых погрязло население столицы.

«Народ жестокий и дерзкий, – говорил он, – разоряет и губит все: нивы, жилища, стада, женщин, детей, старцев, всех сражает мечом, никого не милуя, никого не щадя. Он, как саранча на ниве, как жгучий зной, как наводнение, явился в стране нашей и сгубил жителей ее…»

Указывал патриарх и на малодушие жителей, обезумевших от страха.

«Не вопите, не шумите, перестаньте плакать, молитесь спокойно, будьте мужественны!» – увещевал он их.

Но все напрасно: страх был сильнее его красноречия! Руссы у стен города насыпали огромный вал, добрались до верха стены, и жители трепетали от ужаса, что враги вот-вот ворвутся в город… Но этого не случилось – руссы совсем неожиданно для осажденных поспешно ушли из-под стен Константинополя. Буря ли, поднявшаяся на море, или весть о приближении императора с большим войском побудила их к этому, неизвестно. Долго после того сохранялось у греков предание об этом первом нападении на их столицу руссов. Есть известие, что около этого времени некоторые из них приняли христианство от греков.

В 879 г. умер Рюрик. Сын его Игорь был еще очень мал, и за малолетством его стал княжить его родич Олег.

Предания об Олеге

Олег, по преданию, был князь очень предприимчивый и воинственный. Только власть попала в его руки, как он задумал большое дело – овладеть всем течением Днепра, забрать в свои руки весь водный путь в богатую Грецию, а для этого приходилось покорить всех славян, живших по Днепру. Тут одной княжеской дружины было мало. Олег набрал из ильменских славян, из кривичей, подчиненных ему, финских племен большое войско и двинулся с ними и дружиной на юг.

Овладел Олег прежде всего Смоленском, городом тех кривичей, которые не были еще подвластны никому, затем взял Любеч, город северян, оставил в этих городах отряды своей дружины под начальством надежных, опытных воевод, а сам пошел дальше. Наконец показался и Киев. Знал Олег, что силою нелегко будет взять этот город: княжили там Аскольд и Дир, опытные вожди, да и дружина у них храбрая, бывалая. Пришлось пуститься на хитрость: войско было оставлено позади, а Олег с несколькими лодками подплыл к Киеву, остановился неподалеку от города и послал сказать Аскольду и Диру, что их земляки, купцы варяжские, едут в Грецию, хотят повидаться с ними и просят их прийти к лодкам.

Киевские князья, не подозревая вовсе злого умысла, вышли одни на берег. Тогда воины, спрятанные в лодках, выскочили и окружили их.

«Вы не князья и не княжеского рода, – сказал им Олег и прибавил, указывая на Игоря, – а вот сын Рюрика».

По знаку Олега воины его бросились на Аскольда и Дира и убили их. Погребли их у берега Днепра на горе (доныне одна прибрежная гора у Киева называется Аскольдовой могилой). Киевляне, оставшиеся без князей и застигнутые врасплох, подчинились Олегу.

Полюбился ему Киев, назвал он его «матерью русских городов», и стал Киев с этого времени главным русским городом. Чтобы утвердить свою власть на покоренной области, Олег начал строить новые города, как Рюрик отстраивал их на севере. Города эти раздавал он под начало своим дружинникам и установил дань с покоренных племен.

Не сиделось Олегу спокойно в Киеве. Каждый год, лишь только вскрывались реки, с дружиною своей пускался он в путь, на быстрых ладьях входил в притоки Днепра с правой и с левой стороны, подчинил себе жившие по берегам славянские племена; по Припяти покорил древлян и принудил их платить себе дань по черной кунице с жилья; в следующем году поднялся по Десне, победил северян, данников хазар, и заставил их платить себе небольшую дань; затем принудил он и радимичей, по реке Сож, платить себе дань, которую прежде они платили хазарам.

Покорил Олег также и еще некоторые славянские племена, жившие на западе от Днепра, по Бугу и Днестру, всюду строил города или крепости, ставил наместниками своих дружинников и ежегодно ходил с дружиною собирать дань с подчиненных племен.

Но, видно, дани этой было мало князю и дружине или слишком уж расходилась их удаль: задумал Олег большой поход на Византию. Силы у него было гораздо больше, чем у Аскольда и Дира. Закипела работа – приходилось одних ладей заготовить, по преданию, до двух тысяч. Каждая ладья могла поднять до 40 человек, войско, стало быть, для того времени было огромное, составилось оно из варягов, славян и финнов.

В 906 г. явились во второй раз руссы под стенами Византии. Запылали опять села в окрестностях столицы: загородные дворцы, дачи и церкви гибли в пламени…

Горе было тем, кто пробовал противиться свирепым воинам с севера и попадал в их руки: пленных рубили они мечами, расстреливали стрелами, топили в море.

«Кончина Олега». Гравюра Ф. А. Бруни. 1839 г.

Византийцы успели загородить вход в свою гавань громадной цепью и заперлись в городе. Олег стал готовиться к приступу. Византийский двор предложил уплатить большую дань русским, лишь бы они не разоряли города. Олег потребовал по двенадцати гривен (фунтов) серебра на человека. Выплатить сразу такую громадную дань было не под силу и богатым византийцам: приходилось выдавать несколько тысяч пудов серебра. Серебро и золото в то время ценились гораздо дороже, чем теперь. Начались переговоры. Олег несколько сбавил свои требования, но все-таки взял с греков большую дань: она была рассчитана не только на дружинников и воинов, бывших с ним в походе, но и на те отряды, что стояли по разным русским городам.

Кроме того, князь потребовал разных льгот русским купцам, или «гостям», как их звали в старину. Согласились греки на все требования, и Олег с дружиною и воинами вернулись домой, обремененные добычей.

Дивились все необычайной удаче походов удалого князя, уму и хитрости его. Стали ходить из уст в уста всякие россказни о нем: говорили, будто он велел под Константинополем вытащить ладьи на берег, приспособить к ним колеса и при попутном ветре на парусах подкатил на лодках к самым стенам греческой столицы и навел на жителей ужас. Рассказывали, как он не поддался на разные уловки греков, которые славились своей хитростью, как прибил на воротах города свой щит в знак победы, как приказал на всех лодках простых воинов сделать паруса из полотна, а на лодках дружины – из шелковой материи, взятой в добычу у греков, и т. д. Рассказы эти перешли потом в предания. Стали даже многие думать, что Олег одарен был какими-то особенными, нечеловеческими свойствами, прозвали его вещим (чародеем). Через пять лет после похода он скрепил свой мир с греками письменным договором. Для этого он послал несколько знатнейших мужей из дружины своей в Константинополь.

Олег умер в 912 г. Кончина его, по преданию, была необычайна. Спросил он у волхва, или кудесника, о причине своей смерти.

«Князь, – сказал кудесник, – умрешь ты от своего любимого коня».

С тех пор Олег не садился больше на этого коня, велел его и кормить, и холить, но не подводить к себе. Прошло много лет. Как-то раз вспомнил князь о своем коне, а узнав, что он уже давно околел, посмеялся над лживым предсказанием кудесника и вздумал посмотреть кости коня. Приехав на то место, где лежали они, Олег наступил на череп коня и с усмешкой сказал: «Не от этой ли кости умереть мне?»

Вдруг из черепа взвилась змея и укусила князя в ногу. От этого он заболел и умер…

Предания об Игоре

После Олега стал княжить Игорь. Древляне возмутились было, думали освободиться от дани. Игорь усмирил их и заставил платить более прежнего. Он тоже совершал походы в чужие края, но удачи ему такой, как Олегу, не было. При нем совершен был набег на прикаспийских жителей. В 913 г. русские на пятистах ладьях явились в Черном море, проплыли в Азовское, поднялись по Дону до того места, где он близко подходит к Волге, и послали к хазарскому кагану просить пропуска через его владения по Волге в Каспийское море: обещали отдать хазарам половину всей добычи, какую захватят. Каган согласился. Переволокли русские воины свои ладьи в море, рассеялись по южным и западным берегам его, стали беспощадно избивать жителей, забирать в плен женщин и детей. Попробовали жители сопротивляться, но русские разбили их рать. Огромную добычу захватили победители и поплыли обратно в Волгу. Здесь отдали они, как условились раньше, половину награбленной добычи кагану, но захотели хазары и другую половину отнять у руссов. После трехдневной страшной битвы большая часть русской рати была истреблена, а остатки ее, спасавшиеся вверх по Волге, почти все погибли в борьбе с болгарами.

В конце IX в. по соседству с русскими появились новые орды кочевников-печенегов. Они стали кочевать в степях от Дуная до Дона. Византийское правительство, чтобы спасти свои владения от их набегов, старалось жить с ними в мире, посылало богатые подарки их вождям, а иногда коварные греки подкупали печенегов, чтобы те нападали на руссов. В мирное время печенеги продавали русским коней, быков, овец, нанимались иной раз перевозить товары и таким образом помогали торговым сношениям с греками. Но по большей части эти кочевники враждовали с русскими, неожиданно врывались небольшими отрядами в русскую область, грабили ее, сжигали поселения, уничтожали нивы, часто нападали на русские купеческие караваны, поджидая их у Днепровских порогов.

Игорь Рюрикович

Печенеги были рослые, сильные люди дикого, свирепого вида. Они были превосходные наездники и отличные стрелки. Стрелы и копья были главным их оружием, а кольчуги и шлемы защищали их от вражьих ударов. На своих легких степных конях с дикими криками кидались они на врагов, осыпая их стрелами. Затем, если не могли сразу сломить противника, обращались в притворное бегство, стараясь завлечь врага в погоню за собой и при помощи засады окружить его и уничтожить.

Игорю, первому из русских князей, пришлось оборонять свою область от этих степных хищников. Задумал он, по примеру Олега, сделать большой набег на Грецию и промыслить себе и дружине большую добычу. Собрав огромную рать, направился он обычным путем на ладьях к берегам Греции. Как только показались бесчисленные суда русские в Черном море, дунайские болгары дали знать об этом императору. На этот раз руссы напали на азиатские берега империи и стали здесь, если верить греческим известиям, страшно свирепствовать: они предавали разным истязаниям пленных, выжигали селения, грабили церкви и монастыри. Наконец греки собрались с силами, снарядили корабли и выступили против врагов. Игорь был вполне уверен, что руссы одержат победу, но ошибся. Когда сошлись греческие суда с русскими, вдруг греки стали метать огонь на русские ладьи. Попадет он на лодку – спасения нет! Пламя охватывает ее – вода его неймет, упадет огонь на воду – и на воде горит!.. Ужас овладел всеми; самые смелые, боевые дружинники, и те дрогнули, все пустились в бегство. Иные кидались с загоревшихся лодок прямо в воду и тонули; множество руссов погибло тут, много их попало в руки грекам. Спаслись немногие и рассказывали потом с ужасом, что у греков во время этого боя была в руках небесная молния, что они бросали ее на русские ладьи и те гибли в пламени. Дело в том, что греки употребляли на войне особый состав из нескольких горючих веществ (нефти, серы, смолы и др.). Когда состав этот зажигали, огонь нельзя было погасить водою, она даже усиливала пламя. По воде состав этот плавал и горел. На греческих судах на носовой части устраивались особые медные трубы, при помощи их греки, подойдя близко к неприятельским судам, бросали горящий состав и зажигали их. Этот «греческий огонь», как его называли, не одних руссов приводил в ужас, но и других иноплеменников, нападавших на греков.

Игорь хотел во что бы то ни стало загладить стыд своего поражения и отомстить грекам. Он послал за море звать охочих людей из норманнов в поход на Грецию. Толпы хищных воителей, падких на добычу, направились в Киев. Три года собирался Игорь, наконец изготовился, нанял и печенегов, а чтобы они не изменили, взял у них заложников и отправился в путь.

Пришла в Константинополь грозная весть из Корсуня (греческого города на Таврическом полуострове): «Идет Русь без числа: корабли их покрыли все море!..» За этой вестью последовала другая от болгар: «Идет Русь и печенеги с ними!»

Император рассудил, что лучше ублажить как-нибудь врагов, не вступая с ними в новую борьбу, и послал нескольких знатных бояр сказать Игорю: «Не ходи на нас, возьми дань, какую брал Олег, мы еще и прибавим к ней».

Отправили греки и печенегам богатые дары – много золота и дорогих паволок (шелковых тканей). Руссы в это время дошли уже до Дуная. Созвал Игорь свою дружину, сказал ей о предложении императора и стал советоваться, как быть. Порешили принять предложение.

«Когда император, – сказала дружина, – и так предлагает уплатить дань и мы можем взять золото, серебро и паволоки без боя, то чего же нам еще? Разве известно, кто одолеет – мы или они! Да и с морем не уговоришься. Не по земле ведь ходим, а по глубине морской – общая всем нам может быть смерть».

Принял этот совет князь, взял у греков золото и паволоки себе и на всех воинов своих и вернулся в Киев.

На следующий же год он и император обменялись посольствами и заключили новый договор, похожий на договор Олега с греками. Игорь пришел со старшими своими дружинниками (боярами) на холм, где стоял идол Перуна. Все положили свое оружие, копья, мечи, щиты и клялись греческим послам, что будут соблюдать договор. Были между дружинниками и христиане, они присягали в церкви св. Ильи.

Одарил князь греческих послов мехами, воском и челядью (то есть рабами) и отпустил их.

Древнерусские воины X в.

Договоры с греками Игоря и раньше – Олега – показывают, что русские совершали не просто дикие набеги, но имели в виду и торговые выгоды. В договорах этих уже выговариваются русским торговцам разные льготы; обязываются та и другая стороны оказывать помощь купцам, потерпевшим крушение, справедливо разбирать и судить разные ссоры, могущие возникнуть при торговых сношениях и пр. Опасливые греки, видимо побаиваясь воинственных руссов, требуют, чтобы в столицу не входило их разом более 50 человек, притом безоружных… Под старость Игорь не ходил сам на полюдье. Полюдьем назывался сбор дани: князь с дружиной обыкновенно ходил по селам и городам «по людям» и собирал дань, которую делил с дружинниками. Стал князь поручать сбор дани своему боярину Свенельду. Это невыгодно было для Игоревой дружины, и стала она роптать:

«Отроки (дружинники) Свенельда разбогатели оружием и платьем, а мы наги, пойди, князь, с нами за данью, и ты добудешь, и мы!»

Послушался их Игорь, пошел в землю древлян собирать дань, причем он и дружина его прибегали к насилиям. Князь уже возвращался в Киев с данью, но захотелось ему пособирать еще, большую часть дружины отпустил он, а с небольшим отрядом вернулся опять в землю древлян производить поборы. Древляне возмутились, собрались на вече и порешили с Малом, своим старшиною, или князем, как величали они его: «Когда повадится ходить волк в стадо овец, то все стадо расхитит, если не убьют его; так и этот (Игорь), если не убьем его, всех нас погубит».

Когда Игорь снова начал силою собирать дань, древляне из города Коростеня перебили маленький отряд Игоря и самого его убили (945 г.). Есть известие, будто они, пригнув стволы двух деревьев один к другому, привязали к ним несчастного князя, потом отпустили их, и он был разорван на две части.

Предания об Ольге

Положение Руси было опасно по смерти Игоря. Святослав, сын его, был еще ребенком, а тут древляне подняли мятеж; за ними могли восстать и другие недовольные племена; степные соседи – печенеги тоже только и ждали случая пограбить Русскую землю. Но Ольга, мать Святослава, оказалась женщиною очень умною, притом твердого и решительного нрава, к счастью, были и между боярами опытные военачальники, вполне преданные ей.

Прежде всего она жестоко отомстила мятежникам за смерть мужа. Вот что говорят предания об этой мести. Древляне, убивши Игоря, порешили уладить дело с Ольгою: выбрали из среды своей двадцать лучших мужей и послали к ней с предложением выйти замуж за князя их Мала. Когда они прибыли в Киев и княгиня узнала, в чем дело, то сказала им:

– Люба мне ваша речь, мужа своего мне не воскресить. Хочу вам завтра оказать почет перед людьми моими. Идите теперь в ладьи ваши; завтра я пришлю за вами людей, а вы скажите им: не хотим ни верхом ехать, ни пешком идти, несите нас в лодках, вас и понесут.

«Святая Ольга». Эскиз к мозаике Н. К. Рериха. 1915 г.

Когда на другой день утром к древлянам пришли от Ольги люди звать их, они отвечали так, как она научила.

– Нам неволя, князь наш убит, а княгиня наша хочет выходить за вашего князя! – сказали киевляне и понесли древлян в лодке.

Послы же сидели спесиво, гордясь высокою честью. Принесли их на двор и бросили с лодкою в яму, которую раньше вырыли по приказу Ольги. Наклонилась она к яме и спросила:

– Хороша ли вам честь?

– Честь эта нам хуже Игоревой смерти! – отвечали несчастные.

Ольга приказала засыпать их живых землею. Затем отправила послов к древлянам сказать: «Если вправду вы просите меня, то пришлите за мною самых лучших мужей ваших, чтобы с великою честью я пришла к вам, иначе не пустят меня киевляне».

Прибыли новые послы от древлян. Ольга, по тогдашнему обычаю, приказала приготовить для них баню. Когда они вошли туда, их по приказу княгини заперли и сожгли вместе с баней. Тогда послала она опять сказать древлянам: «Я уже иду к вам, приготовьте побольше меду – хочу сотворить на могиле моего мужа тризну (поминки)».

Древляне исполнили ее требование. Ольга с небольшою дружиною пришла к могиле Игоря, плакала по муже своем и приказала своим людям насыпать высокий могильный холм. Затем стали править тризну. Древляне сели пить, отроки (младшие дружинники) Ольгины услуживали им.

– Где же наши послы? – спрашивали древляне у княгини.

– Идут с дружиною мужа моего, – отвечала она.

Когда древляне опьянели, княгиня велела своей дружине рубить их мечами. Много их было изрублено. Ольга поспешила в Киев, стала собирать войско и на следующий год пошла на Древлянскую землю; при ней был и сын. Древляне думали было сразиться в поле. Когда обе рати сошлись, маленький Святослав первый бросил копье, но слаба была еще его детская рука: копье едва пролетело между ушей коня и упало к ногам его.

– Князь уже начал! – крикнули воеводы. – Дружина, вперед, за князем!

Древляне были разбиты, бежали и укрылись в городах. Ольга хотела приступом взять главный из них – Коростень, но тут все усилия были напрасны. Отчаянно оборонялись жители: знали они, что ждет их, если сдадутся. Целое лето простояла киевская рать под городом, а взять его не могла. Где сила не берет, там иной раз умом да сноровкою можно взять. Послала княгиня сказать коростенцам:

– Чего вы не сдаетесь? Все города уже сдались мне, платят дань и спокойно возделывают нивы свои, а вы, видно, хотите досидеться до голодной смерти?!

Коростенцы отвечали, что они опасаются мести, а дань они готовы дать и медом, и мехами. Ольга послала сказать им, что она уже достаточно отомстила и требует от них лишь малой дани: по три голубя и по три воробья с каждого двора. Обрадовались осажденные, что так дешево могут отделаться от беды, и исполнили ее желание. Ольга приказала воинам своим привязать к ногам птиц куски трута (то есть тряпок, пропитанных серою) и, когда смеркнется, зажечь трут и пустить птиц. Воробьи полетели под крыши в свои гнезда, голуби в свои голубятни. Жилища в то время были все деревянные, крыши соломенные. Скоро Коростень запылал со всех концов, все дома охватил пожар! В ужасе кинулся народ вон из города и попадал прямо в руки врагов своих. Старшин княгиня взяла в плен, а простых людей – одних велела избить, других отдала в рабство дружинникам своим, а на остальных наложила тяжелую дань.

Многих пленных древлян Ольга принесла в жертву богам и велела похоронить вокруг могилы Игоря; затем справила тризну по мужу, причем в честь покойного князя происходили воинственные игры, как требовали обычаи.

Если Ольга и не была так хитра, а древляне так просты и доверчивы, как говорит предание, то все-таки в народе и в дружине верили, что дело было именно так: хвалили княгиню за то, что она хитро и жестоко отомстила древлянам за смерть мужа. Суровы были в старину нравы наших предков: кровавой мести требовал обычай, и чем ужаснее мститель мстил убийцам за смерть своего родича, тем большей похвалы заслуживал.

Усмирив древлян, Ольга с сыном и дружиною пошла по их селам и городам и установила, какую дань должны они платить ей. На следующий год обошла она с дружиною и другие свои владения, делила земли на участки, определяла, какие подати и оброки должны были жители платить ей. Умная княгиня, как видно, ясно понимала, сколько зла было от того, что князь и дружина брали дани, сколько вздумается, а народ не знал вперед, сколько он обязан уплатить. Самым же важным делом Ольги было то, что она первая из княжеской семьи приняла христианство.

Со времен Аскольда и Дира, как говорит предание, христианство стало понемногу распространяться среди полян. Руссы давно уже сносились с греками, часто ездили в Царьград для торговли и там могли познакомиться с христианскою верою. Великолепие греческих храмов и торжественность богослужения возбуждали у них удивление. При Игоре и в Киеве была уже христианская церковь Св. Ильи; было несколько христиан и в дружине, стало быть, с той поры русские могли и у себя дома узнать, в чем состоит христианская вера. Нетрудно было Ольге при ее уме понять, насколько эта вера выше языческой.

В 957 г. Ольга отправилась в Константинополь; она хотела принять крещение от самого патриарха. Когда русская княгиня прибыла в Царьград, здесь пришлось ей в гавани довольно долго ждать доступа к императорскому дворцу. При дворе долго обдумывали, как бы устроить ей торжественный прием так, чтобы и достоинства императора не унизить, и высокую гостью не обидеть: придворным церемониям византийцы придавали слишком большое значение. Наконец после разных проволочек и выполнения всяких придворных обычаев и обрядов она была допущена во дворец и удостоилась видеть императора и императрицу.

Император сидел на великолепном золотом троне в одежде, сияющей драгоценными камнями, около него стояли знатнейшие вельможи в пышных нарядах. Затем длинным рядом богатых покоев повели Ольгу к императрице. В огромной палате, которая роскошно была отделана мрамором, блистала позолотой и драгоценными материями, находилось возвышение, покрытое пурпуровой тканью. На нем стоял золотой трон, на котором сидела императрица; подле нее также на золотом троне сидела ее невестка. Около них стояли царедворцы и придворные женщины в известном порядке, смотря по знатности. Один из сановников от имени императрицы приветствовал русскую княгиню, после чего она и сопровождавшие ее русские боярыни были отведены в особый покой для отдыха.

Затем последовал торжественный обед. Когда ввели русских в палату, где был приготовлен стол, все сделали очень низкий поклон императору и императрице. Ольга же только слегка наклонила голову. Императрица и ее невестка сидели за особым столом на возвышении, русской княгине пришлось сидеть с придворными женщинами. Во время обеда певчие пели хвалебные песни в честь императорского дома, играла музыка, а придворные плясуны тешили всех своей ловкой, искусной пляской. После обеда императорское семейство с Ольгою перешло в другой покой, где приготовлены были разные сласти на блюдах, украшенных драгоценными камнями. Русской княгине и окружавшим ее русским боярыням были поднесены в подарок по нескольку десятков червонцев. Тогда было в обычае обмениваться подарками. Ольга привезла императорской семье много драгоценных мехов.

Константинопольский патриарх, по словам нашего летописца, сам совершал обряд святого крещения, а император Константин Багрянородный был крестным отцом Ольги. Нарекли ее при крещении Еленою в честь матери Константина Великого.

Немало, конечно, дивились русские богатствам и великолепию императорского дворца и роскошной столицы. Какая разница между тем, к чему привыкли они у себя в Киеве, и тем, что они увидели здесь! Там – жалкие деревянные лачуги, плетенные из ветвей изгороди, бревенчатые городские стены; здесь – громадные роскошные дворцы, великолепные храмы с позолоченными сияющими главами, крепкие и красивые городские стены с бойницами и сторожевыми башнями.

По возвращении в Киев сильно хотела Ольга обратить и Святослава в христианскую веру.

– Вот я познала истинного Бога и радуюсь, – говорила она сыну, – крестись, познаешь и ты Бога, будет радость и в твоей душе.

– Как я приму один иную веру? – возражал Святослав. – Дружина станет смеяться надо мною!..

– Если ты крестишься, – настаивала Ольга, – все за тобою последуют.

Но Святослав оставался непреклонен. Не лежала душа воителя-князя к христианству с его кротостью и милосердием.

Предания о Святославе

С малых лет сроднился Святослав с боевой жизнью. Удалые набеги да битвы кровавые – вот что больше всего тешило его, в них только была и жизнь ему… Походы совершал он необычайно быстро, ходил как барс, по словам летописца, никакого обоза, никаких шатров не возил с собою; спал как простой воин на земле, постелив только конскую попону да подложив под голову седло. Котлов тоже не брал он, да и кушаний никаких не готовилось для него: сам пек он себе на угольях, что доводилось – конину, говядину, а не то и зверину.

Каков был князь, такова была и дружина его.

Не любил он хитрости, не нападал на неприятеля нежданно. «Иду на вас!» – посылал он сказать врагам, готовясь напасть на них, и давал им возможность приготовиться к боевой встрече. Закаленная в боях дружина, сильное испытанное войско да своя молодая сила и отвага давали Святославу веру в успех.

Задумал он совершить большой поход на хазар. По степям, по рекам, через лесные дебри добрался он до Оки; там жило суровое племя вятичей.

– Кому дань платите? – спросил он.

– Даем дань хазарам, – отвечали вятичи.

Князь заставил их платить себе и продолжал поход.

Спустился он с войском своим по Оке в Волгу и поплыл вниз по течению ее. Плохо пришлось болгарам, жившим по Волге: Святослав разорил и предал грабежу и города, и села их. Большое хазарское войско с самим каганом вышло навстречу русским. Хазары были совершенно разбиты. Разорил Святослав землю их, взял славный город их на Дону – Белую Вежу – и победил ясов и косогов, воинственных жителей Прикавказья. Молва о победах удалого князя, о неукротимой отваге его и страшной его дружине надолго нагнала страху на жителей закаспийских областей.

Не успел Святослав отдохнуть в Киеве от походов на восток, как явилось к нему посольство от греческого императора Никифора-Фоки – просить у него помощи против дунайских болгар: 30 пудов золота обещали ему за помощь.

Как было не принять ему предложение: война да еще такая плата, не считая добычи. С войском тысяч в шестьдесят в 968 г. русские ладьи явились на Дунае. Напрасно болгарское ополчение пыталось помешать русским высадиться на берег. Болгары были разбиты. Множество городов их было взято и разграблено, в том числе и Малая Преслава, или Переяславец, и сильно укрепленный Доростол. Святославу сильно полюбилось в Болгарии: земля богатая, всего вдоволь, положение выгодное, с Византией и другими богатыми соседними странами большая торговля. Не хотел он уходить отсюда; а Русь оставалась без князя.

В Киеве же находилась Ольга, совсем уже престарелая, с малолетними внуками; недалеко от русской столицы расстилалась степь, а по ней рыскали орды кочевников-печенегов; они только и выжидали удобного случая напасть врасплох и пограбить. Нахлынули орды их на Русь. Заперлась Ольга с внуками в городе.

Толпы печенегов расположились станом вокруг Киева: ни в город нельзя было никому пройти, ни из города. Плохо пришлось киевлянам: мало у них уже оставалось съестных припасов, помощи ждать им было неоткуда – приходилось сдаваться. На противоположном берегу Днепра собрался небольшой отряд ратных людей под начальством воеводы Претича. Мог бы он попытаться помочь киевлянам и спасти Ольгу с внуками от плена, да, на беду, он вовсе и не знал, что киевлянам приходится так плохо; он думал, что они еще смогут продержаться до прихода Святослава. Стали киевляне думать, как бы известить Претича о том, что им приходится сдаваться, если никто не поможет им. Нашелся между ними, как говорит предание, отважный юноша, который взялся уведомить воеводу о положении киевлян. Незаметно для врагов вышел он из города с уздечкой в руке, прошел между печенегами, спрашивая всех встречных, не видали ли его лошади (он говорил по-печенежски, и печенеги приняли его за одного из своих). Добравшись до берега Днепра, юноша сбросил с себя одежду, кинулся в реку и быстро поплыл…. Тут только спохватились печенеги: засвистели стрелы, но он был уже далеко – попасть в него было трудно. Русские с той стороны Днепра завидели пловца и поспешили навстречу ему в лодке.

– Если не подступите завтра к городу, – сказал он, – то киевляне хотят сдаться печенегам.

– Подступим завтра же, постараемся спасти княгиню и княжичей, – сказал Претич дружине, – перевезем их на эту сторону. Если не сделаем этого, то погубит нас всех Святослав.

Все согласились. На другой день на рассвете раздались на Днепре громкие звуки труб, показались лодки с вооруженными людьми. Киевляне громким, радостным криком приветствовали их со стен. Смелая попытка Претича удалась: печенеги испугались – им представилось, что сам

Святослав с войском идет на выручку Киева. Они поспешно отошли от города. Того только и нужно было Претичу.

Ольга с внуками успела сесть в лодку и переехать на другой берег. Печенежский князь вступил с русскими в переговоры.

– Кто это пришел? – спросил он у Претича.

– Люди с той стороны, – отвечал тот.

– А ты не князь ли? – спросил печенег.

– Я княжий муж, – сказал Претич, – и пришел с передовым отрядом, а за мною идет князь с большим войском.

Хитрость удалась. Печенежский князь вовсе не расположен был встречаться с самим Святославом и предложил заключить мир. Претич, конечно, согласился. Оба подали друг другу руки и обменялись подарками: печенежский князь подарил русскому воеводе коня, саблю и стрелы, а Претич дал ему броню, щит и меч.

Киевляне, говорит предание, послали сказать Святославу: «Ты, князь, чужой земли ищешь и блюдешь ее, а от своей отрекся: нас вместе с твоею матерью и детьми чуть не взяли печенеги. Если ты не защитишь, то они возьмут нас. Неужели тебе не жаль ни твоей отчины, ни старухи-матери, ни детей твоих?»

Святослав поспешил с дружиной в Киев, собрал сильное войско и прогнал печенегов далеко в степь. Недолго пожил он с семьею, не сиделось ему дома.

– Нелюбомне в Киеве, – говорил он матери и боярам, – хочу жить в Переяславце-на-Дунае. Там средина земли моей; туда сходится все благое с разных сторон: из Греции – золото, ткани, вина и разные плоды; из земли чехов и венгров – серебро и кони; из Руси – меха, мед, воск и рыба.

Ольга уговаривала его несколько повременить.

– Я уже больна, не уходи, – просила она, – похорони меня сперва, а там иди куда хочешь.

Три дня спустя Ольга скончалась. Она заповедала, чтобы по ней не справляли языческой тризны: у нее был священник, он и похоронил ее по христианскому православному обряду.

Между тем в Греции дела изменились. Император Никифор Фока был убит, и убийца его, Иоанн Цимисхий, завладел троном. Новый император был человек очень деятельный, предприимчивый, знал хорошо и военное дело. Понимал он, что Византии грозит постоянная опасность, если в Болгарии утвердится воинственный Святослав. Болгары тоже не хотели господства русского князя. Ему пришлось бороться с ними. Большое болгарское войско вышло навстречу русскому.

Началась у Переяславца жестокая сеча. Несколько раз возобновлялся ожесточенный бой, наконец к вечеру Святослав одолел и взял в плен двух сыновей болгарского царя. Потом прошел он с огнем и мечом всю Болгарию и страшно отомстил болгарам за враждебную встречу! Иоанн Цимисхий отправил к нему посольство с богатыми дарами. Послы от имени императора объявили князю, чтобы он, получив награду, обещанную прежним императором, удалился из Болгарии. Не понравилось это Святославу: он считал уже этот край своим.

– Выкупите у меня все взятые мною города, – отвечал он послам, – выкупите ваших пленников, заплатите золотом за Болгарию, и я оставлю ее, а если не хотите, то нет вам мира!

Началась война с греками. По словам нашего летописца, Святославу пришлось встретиться с огромным греческим войском. Смутились сначала руссы – их было гораздо меньше, чем врагов, но бесстрашный князь воодушевил своих сподвижников. «Некуда нам уж деться, – сказал он им. – Волею или неволею надо сразиться. Не посрамим Русской земли, ляжем костьми; мертвым нет срама!.. Если в бегство обратимся, то и срам нам будет, и беды не избежим. Станем твердо. Я пойду впереди. Если сложу голову, то думайте о себе сами».

Воин-печенег

«Где твоя голова ляжет, там и мы свои сложим!» – отвечали воины.

Завязался жестокий бой, и Святослав одолел. Так говорит наш летописец. Но с каждой битвой все меньше и меньше становилось русских воинов, а ждать помощи им было неоткуда: до Русской земли далеко было, а греки были у себя дома! Император поднял громадные силы, снарядил корабли, заготовил множество запасов и с наступлением весны двинулся на Святослава. Тяжелое время настало для русского войска. В Дунай вошли греческие корабли с ужасными огнеметательными снарядами. Огромное и хорошо устроенное греческое войско явилось в Болгарии. Болгаре тоже восстали против Святослава. Напали греки неожиданно на Переяславец и завладели им. Стоявший там русский отряд сразился с греками сначала перед городом, потом должен был защищаться в городе. Когда греки вытеснили русских отсюда, они заперлись в царском дворце, который был расположен на отдельном возвышении и окружен особою стеною. Не могли греки никак взять этого дворца; стали они со всех сторон бросать в него огонь. Здание запылало. Пришлось русским выйти, и окружили их со всех сторон враги… Отчаянно рубились руссы, но почти все погибли здесь, только нескольким воинам удалось спастись и уйти к Святославу, который с главным своим войском стоял в Доростоле. Первая битва под стенами этой крепости была очень упорна; руссы, сомкнув свои щиты, стояли несокрушимой стеной перед городом.

Дружинники были хорошо вооружены: крепкие шлемы, кольчуги, щиты защищали их от ударов; тяжелыми мечами, секирами и острыми копьями поражали они неприятелей. Простые воины были вооружены похуже: не у всех были шлемы и кольчуги; стоили они в то время очень дорого, и только князья да дружинники могли иметь хорошее вооружение. Лучшее оружие приобреталось из Византии.

Бой под Доростолом был отчаянный. Руссы дрались с неукротимою отвагою и с ярым криком поражали врагов. День уже склонялся к вечеру, а победа все еще колебалась. Греков было гораздо больше, чем русских; вооружены были они лучше, а главное, русские сражались пешие, у греков же была конница. Иоанн Цимисхий пустил ее в дело. Она ринулась на руссов, уже сильно утомленных боем. Не выдержали они этого стремительного натиска, отступили и заключились в городских стенах. Император приказал устроить укрепленный лагерь на возвышении, близ города. Греки окопались и поставили свои шатры. Греческие корабли стояли на Дунае, и русским нельзя было отступить; они старались только как-нибудь укрыть у берега свои лодки, чтобы греки не истребили их своим «губительным огнем»: руссы живо еще помнили рассказы отцов о том, как этот огонь уничтожил суда Игоря.

Русские оборонялись с необычайным мужеством и стойкостью. Они не укрывались постоянно за городскими стенами, но очень часто выходили из города и сражались с греками в открытом поле. Русская кольчужная рать обыкновенно выступала из города и, закрывшись своими длинными щитами, стеною шла на неприятеля. Ничто не могло устоять против могучего напора этого железного строя, но Цимисхий недаром слыл искусным вождем: он и его полководцы умели внезапными нападениями с боков и с тыла, стремительными налетами отрядов конницы расстраивать сомкнутый строй русских воинов и принуждали их отступать. Руссы не обращались в бегство, но, закинув за спину свои огромные щиты, медленно шли к городу. Ночью иной раз выходили в поле, подбирали тела убитых товарищей и сжигали их на кострах; при этом закалывали в жертву своим богам многих пленников, убивали, по своему обычаю, и женщин (вероятно, жен более знатных покойников). Кроме того, приносили в жертву младенцев и петухов, которых погружали в Дунай. Погребальные обряды они сопровождали дикими воплями и плачем в честь покойников. Есть известие, что греки в числе убитых русских находили женщин, они в мужской одежде шли за своими мужьями в сражения.

Греки установили метательные машины, кидали тяжелые камни в город и убивали многих осажденных. Русские в свою очередь делали по ночам вылазки, старались уничтожить эти машины и добыть в окрестных селах съестные припасы: в них уже чувствовался недостаток. Иной раз вылазки эти были удачные и производили в греческом стане большой переполох.

Два месяца с лишком длилась осада Доростола. Многих храбрых дружинников не стало; погибли в бою и лучшие русские воеводы. Приуныли храбрые воины Святослава. Созвал он на совет своих воевод и старших дружинников и спросил, как быть, что делать. Кто советовал в глухую ночь, в удобную пору, спасаться бегством, кто думал, что лучше заключить мир с императором. Но не по душе Святославу были такие советы: жизнь, спасенная бегством или купленная ценою унизительного мира, не привлекала его. Его мнение было – или победить, или погибнуть славною смертью в бою.

Опять начались отчаянные схватки. В одной из них греческий витязь, одаренный необыкновенною силою, заметил в толпе русских воинов Святослава, ринулся к нему, мечом своим проложил себе путь к русскому князю и нанес ему страшный удар в плечо. Святослав упал – так силен был удар. Но щит и крепкая кольчуга спасли его. Греческий витязь погиб под ударами русских. Смерть этого богатыря поразила греческих воинов страхом. Руссы стали теснить их. Плохо приходилось грекам. Император увидел опасность, велел ударить в бубны и трубить в трубы, а сам с копьем в руках во главе своего отряда «бессмертных» (так назывался отряд лучших воинов в греческом войске) понесся на русских. Бой загорелся с прежним ожесточением. Греческая рать, воодушевленная своим вождем, сильно напирала на руссов. На беду для них, вдруг поднялась сильная буря, ветер дул им прямо в лицо, облака пыли неслись им в глаза. Между тем один отряд греков зашел в тыл русскому войску и грозил отрезать его от города – пришлось поспешно отступить. Сам Святослав, израненный, истекающий кровью, едва спасся от плена…

Дольше сопротивляться нельзя было. В Доростоле настал голод. Приходилось мириться. Цимисхию тоже было нелегко продолжать войну: греки были изнурены продолжительными битвами и сильно желали мира. Русский князь обязался выдать всех пленных греков, сдать Доростол и уйти из Болгарии; обязывался он и вперед не начинать войны с греками и даже мешать нападению других племен на Грецию. По обычаю, руссы должны были клясться Перуном и Волосом, что они будут точно соблюдать договор. Святослав пожелал повидаться с императором. По словам одного греческого писателя (Льва Диакона), свиделись они на берегу Дуная. Цимисхий, верхом на богато убранном коне, в раззолоченных доспехах, окруженный блестящей свитой, подъехал к берегу Дуная, а Святослав подплыл на простой ладье, сам управляя веслом наравне с другими гребцами.

С любопытством смотрели греки на страшного для них Святослава. От них узнаем мы о наружности его. Это был человек среднего роста, коренастый, широкоплечий. Голова у него была бритая, с темени свешивался пук волос (означавший благородство), в одном ухе висела золотая серьга, украшенная двумя жемчужинами и рубином посредине. Лицо его было мрачно. Сурово глядели его голубые глаза из-под густых бровей, нос был несколько плоский, борода бритая, усы длинные. Одежда его поразила греков своей простотой – белая рубаха его отличалась от одежды других его товарищей только большей чистотой. Свидание его с императором продолжалось недолго.

Пока Святослав боролся с греками в Болгарии, орды диких печенегов опустошали его области и чуть не овладели Киевом. Святослав с остатком своего войска и дружиною зимовал у Днепровского устья. С наступлением весны поплыли они вверх по Днепру. У порогов подстерегали русских печенеги; говорят, греки известили их, что в отряде Святослава мало воинов и справиться с ним будет нетрудно. В самом опасном месте, где надо было обходить пороги по берегу, русский отряд был окружен со всех сторон печенегами. Завязалась схватка, и Святослав погиб в бою со всеми дружинниками: только нескольким воинам удалось уйти в Киев (972).

Предание говорит, что печенежский вождь Куря велел из черепа Святослава сделать себе чашу и на пирах пил пиво из нее.

Быт русских в девятом–десятом столетиях

Из преданий видно, что первые князья, кроме Ольги, мало думали о своей земле. Собирали они дань с подвластных им славян, брали у них людей в свое войско, делились данью с храброю дружиной своей и больше всего думали об удалых походах и богатой добыче. Не всегда даже князья могли, как следует, защищать подвластные им племена от врагов. Но все-таки совершилось великое дело: восточные славяне соединились под одной властью, составили один народ. Явилась сила, которая мало-помалу должна была сплотить разрозненные племена и роды в одно целое. Силою этою был князь с дружиною своей. Он стоит выше родовых споров; ему нечего мирволить одним, обижать других; он становится князем всей земли, и для него подвластные роды и племена равны. Не слушаться его опасно: у него под рукою надежная сила – его верная дружина, с нею он заставит себе повиноваться – словом, в князе у восточных славян явилась сильная правящая власть, которой раньше не было и без которой не может быть и государства.

Первые князья, как это видно из преданий, не привязаны еще к той или другой части населения, к тому или другому месту: Олег перенес столицу в Киев; Святослав подумывал водвориться еще южнее, в Переяславце-на-Дунае. Связаны первые князья неразрывными узами лишь с дружиною – в ней вся сила их, без нее ни лихого похода нельзя предпринять, ни оборониться от нападений хищников, нельзя даже и дани собрать с некоторых данников своих и сдержать в своей воле покоренные, но непокорные племена – словом, князь без дружины шагу ступить не может, без нее он – что голова без тела, да и она без князя – что тело без головы. С дружиной князь совещается, с нею делит боевые труды и добычу, старшим дружинникам (боярам) дает в управление города и области. Предприимчив князь да удачлив – нет недостатка и в лихих удальцах, готовых служить в его дружине, идут в нее из народа сильные да удалые люди. Задумал князь большой поход, который сулит богатую добычу, но мало ему дружины – стоит только клич кликнуть, из населения найдется всегда множество охотников до боевой потехи, до богатой добычи, до пиров веселых – и вот у князя собирается, кроме постоянной дружины, и временное войско. Вот почему Олег, Игорь и Святослав могли предпринимать большие походы на богатый юг. Но мало-помалу начинают князья сознавать, что и у себя дома дела довольно: то в одном месте поднимается мятеж от беспорядочного сбора дани, сравнивают алчного сборщика с хищным волком; то в другом месте население сетует и корит своего князя за то, что он чужие земли воюет, а своей не блюдет. Приходится князьям подумать о порядке в стране, о том «наряде», для которого, по преданию, и призваны были они; необходимо заняться устройством земли, охраною ее от врагов-хищников. Своя же личная выгода побуждает князей оборонять своих подданных от разорения. И вот князья мало-помалу из непоседливых воителей, ублажающих свою дружину славой и добычей, должны обратиться в устроителей земли своей, в охранителей ее. Для обороны страны и для управления ею строятся новые города, куда князья сажают наместниками своих бояр с отрядами дружины.

Хотя при первых князьях сословия не обозначались еще резко, но все-таки видно, что княжьи мужи, бояре и дружинники, занимают первое место, затем идут свободные люди, низший разряд которых составляли смерды. Наконец были еще рабы, пленные, захваченные на войне. Почти беспрерывная борьба с хищными кочевниками доставляла рабов, вероятно, очень много, так что русские торговали ими.

Около городов собирается все больше и больше населения, усиливаются разные промыслы и торговля. В городе живет князь или княжий боярин с дружиною. Война дает дружинникам богатую добычу, князья делятся с ними и данью. Есть чем платить, тут был бы только товар пригодный, а покупатель найдется. Нужны дружинникам и жилища хорошие, и одежда красивая, и обувь, и оружие: немало работы разным пригородным ремесленникам: плотникам, скорнякам, кузнецам, оружейникам и др. Находятся и люди, которые тем промышляют, что в одном месте купят какие-нибудь вещи, а в другом продадут их с выгодою для себя, с большим барышом. Где явятся такие купцы, или гости, как их называли в старину, там усиливается сбыт изделий, разные промыслы и ремесла идут лучше.

Крепостная стена русского города X в. Реконструкция

Князь и дружинники в старину, между прочим, и сами часто торговали. С наступлением зимы они выходили за сбором дани (на полюдье), весною возвращались в Киев и привозили с собою множество мехов, воску и меду; избыток всего этого отправляли в Византию, туда же посылали они на продажу и рабов. На севере, где было вдоволь лесу и между жителями было много плотников, за зиму заготовлялось множество лодок. С наступлением весны их сплавляли по Днепру к Киеву. Здесь их отделывали, снастили, грузили товарами и отправляли в Византию. Новгород и Киев, расположенные на водном пути с севера в Византию, все больше и больше богатели благодаря торговле. Из Греции привозили тонкие ткани (паволоки), вина, различные южные плоды, золото. Ездили русские купцы и на Восток для торговли в землю хазар, обыкновенно тоже водным путем: по Черному морю плыли в Азовское море, затем в устье Дона, поднимались вверх по этой реке до хазарской крепости Саркела (Белой Вежи), перетаскивали отсюда свои ладьи волоком до Волги и спускались по течению ее в Итиль, столицу хазар. Главным товаром, который сбывался здесь, были дорогие меха. С Востока же к русским шли драгоценные камни, золотые и серебряные изделия; цепочки, ожерелья, кольца, серебряные украшения для одежды, для конской сбруи, разные материи и пр. С Востока же, из Греции, попадали к русским золотые и серебряные монеты. Они очень ценились и наравне с другими украшениями переходили из рода в род, закапывались с покойниками, по старому обычаю, в могилы.

Предки наши, верившие, что и за пределами гроба продолжается жизнь, погребая покойника, словно снаряжали живого человека в путь: клали в могилу все вещи, которые особенно любил умерший, некоторые драгоценности его, ставили ему даже питье и яства в сосудах. Вот почему в древних могилах иногда много драгоценностей. В землю же наши предки скрывали обыкновенно свои сокровища – другого лучшего способа хранить их они не знали. Отлучаясь на торг или на войну, зажиточный человек тем временем зарывал тайком где-нибудь недалеко от жилья свои деньги и другие драгоценности, клал на это место камень, или сажал дерево, или как-нибудь иначе по разным приметам запоминал место, чтобы, вернувшись, найти свое достояние. Нередко случалось, что обладатель клада умирал или погибал на чужбине, не сказав о нем, и тогда целые века земля хранила скрытые драгоценности, и они попадали в руки ученых-исследователей или каких-нибудь счастливцев, случайно открывших их. По древним торговым путям много находили на Руси таких кладов. Иные из них весили по нескольку пудов, заключая в себе тысячи монет; особенно много найдено арабских денег IX–X вв. по восточному торговому пути. Это доказывает, что уже при начале государственной жизни и даже раньше у предков наших шла деятельная торговля с Востоком. По южному торговому пути, то есть по Днепру, найдено немало византийских, римских и других денег, начиная от первых веков христианства и до X в. Все это свидетельствует о древних торговых сношениях с Византией.

Кроме того, вели торговлю и с соседними народами, с болгарами, жившими по Волге и Каме, и финскими племенами. Торговля на севере с полудикими народами шла больше меновая. Вот что говорят о подобной торговле болгар с весью (одним из финских племен). Приезжают болгарские купцы в определенное место, оставляют там свои товары, а сами удаляются. Туземцы приходят, раскладывают свои вещи рядом с болгарскими. Болгары через некоторое время возвращаются и, если находят, что мена для них выгодна, берут с собою туземные товары, а свои оставляют. Если же им кажется, что финны мало предлагают в обмен, то удаляются опять, не тронув товаров. Это значило, что желают прибавки. Финны надбавляли своего товара и таким образом удовлетворяли болгар. Такую торговлю арабы называли «немою». Вероятно, русские таким же способом, как болгары, производили обмен с полудикими финскими племенами, жившими на далеком севере.

Разные промыслы и занятия вели к тому, что люди стали больше различаться, чем прежде, и по занятиям, и по состоянию. Те занятия, где нужно было больше силы, ловкости и смелости, давали и больше значения людям. Война и охота были главным делом дружинников. Когда князья затевали большой поход, то одной дружины было мало, и они набирали воев. В войско шли из народа крепкие и смелые люди, «мужи», как их называли в старину, а те, что были слабее и мало годились для войны, «мужики» (уменьшительное имя от «муж»), те оставались дома и занимались мирными промыслами: земледелием, пчеловодством, скотоводством и разными ремеслами.

Война и торговля обогащали некоторых. Богатые люди, дружинники и купцы стали больше отличаться от бедных, чем прежде. Жилье начали себе строить, конечно, лучше, просторнее и удобнее, одежду делать богаче, носить дорогие украшения, пищу употреблять более изысканную. Торговля доставляла русским разные плоды, тонкие ткани, серебряные и золотые украшения, разные драгоценности. Все это шло на потребу более богатых людей. Особенно женщины любили рядиться; в большом ходу были серьги, браслеты, ожерелья (особенно любили женщины носить зеленые бусы на шее). При раскопках древних могил много найдено этих вещей.

Принятие христианства и распространение его на Руси

Владимир–язычник

При жизни своей Святослав разделил Русскую землю на три части, или уделы, и раздал их своим сыновьям. Ярополк, как старший, получил Киевскую область и звание великого князя; Олег – землю Древлянскую, а Владимир – Новгородскую. Недолго братья ладили между собою. Случилось раз, что Олег Древлянский на охоте убил Люта, сына престарелого Свенельда, главного советника Ярополка. Озлобленный отец стал подбивать своего князя к войне: «Пойди на брата твоего Олега и отними у него волость».

Тот послушался, начал войну с братом и победил его. Олег во время битвы погиб: он упал в ров с моста, на котором теснились его бегущие воины. Тело его потом едва могли найти под грудою мертвых. Горько плакал Ярополк: он вовсе не хотел смерти своего брата. Узнал о печальном событии младший из братьев – Владимир, князь новгородский, и поспешил с дядею Добрынею, руководителем своим, к варягам, чтобы набрать там войско и отомстить старшему брату за смерть Олега, как требовал обычай. Ярополк присоединил Новгород к своим владениям; но Владимир скоро вернулся из-за моря с хорошею ратью, занял снова свой удел, завоевал Полоцк, умертвил князя полоцкого Рогвольда и двух сыновей его, женился на дочери его Рогнеде, невесте Ярополка, против ее воли; затем двинулся на Киев. У Ярополка войска было немного, но он сначала оборонялся, а потом, по совету своего вероломного боярина, сдался на милость брата. По приказу Владимира два варяжских воина поразили мечами Ярополка в то время, когда тот шел к нему мириться.

Снова соединилась вся Русская земля в руках одного князя. Немало пришлось Владимиру вести войн с соседями: воевал он с поляками и отнял у них несколько городов (часть нынешней Галиции), два раза ходил на вятичей, которые пробовали освободиться от дани, и усмирил их; овладел землею хищного племени ятвягов, западных соседей Русской земли, живших по верховьям Немана; ходил и на волжских болгар и победил их.

Удачны были походы эти, и всякий раз Владимир возвращался в Киев с большой добычей. Было чем поделиться с удалой дружиной! Начинались тут пиры и веселья: раздавались веселые песни, гудела музыка: крепкие меды туманили головы удалых дружинников; турий рог наполнялся вином заморским и обходил ряды пирующих. Обильны были пиры Владимира и яствами и питьями. Случилось раз, говорит летописец, захмелевшие дружинники стали корить князя: «Горе головам нашим! – дают нам есть ложками деревянными, а не серебряными».

Услышал это князь и велел исковать им серебряные ложки. «Серебром и золотом не найду я храброй дружины, – сказал он, – ас удалою дружиной найду серебро и золото».

Понимал Владимир, что без храброй и сильной дружины и власти бы у него было немного: у соседей добычи ему не промыслить бы, да и с народа своего не собрать бы дани. Понимал все это князь и высоко ценил дружину, жил с нею душа в душу.

Ласковый к дружине, склонный к веселым пирам и разгулу, Владимир был сначала плохим семьянином: он был многоженец. Тогда было в обычае держать по нескольку жен; у Владимира же их было несколько сот. Вот что говорит предание об одной из жен его, Рогнеде. Жила она с маленьким сыном Изяславом близ Киева, в своем тереме. Давно уже Владимир не видался с нею, и она горевала, что он позабыл ее для других. Раз, возвращаясь с охоты, он случайно заехал к ней. Задумала она из ревности убить его. Когда он уснул, она взяла нож и хотела уже поразить его; но он внезапно проснулся и успел схватить ее за руку.

– Полюбила я тебя, – сказала Рогнеда, – хоть ты убил и отца моего, и мать, и братьев; но теперь ты охладел и ко мне, и к младенцу моему.

Владимир решился сам казнить Рогнеду за преступный замысел. Он велел ей одеться в княжеское платье, как была она одета в день свадьбы, сесть на богато убранном ложе и ждать его. Вошел он с мечом, но вдруг явился маленький Изяслав и сказал: «Отец, ты не один здесь!» (Так сделать научила его мать.) Владимир не решился при сыне убить мать; он велел позвать своих бояр, рассказал им все как было и просил у них совета. Бояре посоветовали ему пощадить мать ради сына; Владимир послушался их и даже дал Изяславу с матерью Полоцкую область во владение.

Владимир был сначала очень ревностным язычником: с первых лет своего княжения стал он ставить в Киеве на видных местах, на холмах, кумиров, или идолов (т. е. изображение языческих божеств). Идол главного бога Перуна был сделан из дерева, голова серебряная, а усы золотые. Поставили также кумиры Даждьбога, Стрибога и других. Перед этими идолами совершались языческие обряды, жертвоприношения; приносили иногда в жертву даже людей.

Князь Владимир I Святославич

Вот какой случай рассказывает наш летописец. После удачного похода на ятвягов старцы и бояре сказали:

– Бросим жеребей на юношей и девиц; на кого падет он, того и принесем в жертву богам.

Жребий пал на сына одного варяга, христианина, жившего в Киеве. Посланы были люди взять обреченного на жертву отрока. Отец его стал противиться.

– Ваши боги – дерево, – говорил он, – сегодня стоят, а завтра сгниют; они не едят, не пьют; они сделаны руками людей. Есть единый истинный Бог, которого почитают греки, который сотворил землю и звезды, луну и солнце; Он сотворил и человека. Ваши же боги что сотворили? Они сами деланные! Не дам сына своего бесам!

Народ рассвирепел, толпами, с оружием в руках, ринулся на двор варяга, разметал забор. Несчастный отец стоял на крыльце своего дома и заслонял сына.

– Отдай сына твоего в жертву богам! – кричал ему народ.

– Если они боги, то пусть пошлют одного из среды своей, пусть он возьмет у меня сына моего, а вы зачем требуете?

Язычники в ярости с дикими криками бросились на жилище несчастного варяга, подрубили сени, на которых стоял отец с сыном, и оба они погибли.

Это были первые и последние мученики-христиане в Киеве (Федор и Иоанн).

Сказание об испытании вер

Видеть такие случаи и слышать такие речи приходилось Владимиру, вероятно, не раз. В Киеве жило много христиан, было немало их и в дружине. Владимир при его уме легко мог задуматься о том, где же истина, – в том ли язычестве, которому он сначала ревностно служил, или в христианстве.

Нетрудно было умному князю почувствовать высоту христианского учения сравнительно с грубым язычеством, – и стал он колебаться в своей вере. Об этом, конечно, проведали и в соседних странах. В Киеве, как в торговом городе, сходились купцы со всех сторон; они разносили молву по своим землям обо всем, что видели и слышали. Стали пытаться соседние народы обратить Владимира в свою веру: каждому из них хотелось сделать такого сильного князя своим единоверцем. Вот как передает наш летописец сказание об этом. В 986 г. пришли из земли болгар магометане к Владимиру и сказали ему:

– Ты – князь мудрый, а истинной веры не знаешь. Прими нашу веру и поклонись Магомету.

– Какая же ваша вера? – спросил Владимир.

– Веруем мы в единого Бога, – отвечали болгары, – а Магомет заповедует нам свинины не есть, вина не пить.

Затем рассказали о рае, где люди, исполнявшие закон Магометов, будут вечно наслаждаться. Рассказ о будущей жизни пришелся Владимиру по душе, но запрет есть свинину и особенно пить вино совсем не понравился.

– Руси веселье есть питье, не можем без него быть! – сказал он.

Затем явились к Владимиру немцы, послы от папы (римского патриарха). Владимир выслушал их и отпустил ни с чем.

– Отцы наши не принимали вашего закона, – сухо сказал он им.

Приходили и евреи из земли Хазарской.

– Слышали мы, – сказали они, – что были у тебя послы от магометан и христиан и проповедовали каждый свою веру. Христиане верят в того, кого мы распяли; мы же верим в единого Бога – Бога Авраама, Исаака и Иакова.

– В чем состоит закон ваш? – спросил Владимир.

– Свинины не есть и субботу чтить, – сказали евреи.

– Где же ваша земля? – спросил князь.

– В Иерусалиме, – отвечали они.

– Там ли? – переспросил Владимир.

– Бог разгневался на отцов наших, зазнались евреи, и рассеял нас за грехи наши по разным странам, а землю нашу отдал во власть христиан.

– Как же вы других учите, – сказал Владимир, – когда сами отвергнуты Богом и расточены по разным странам за грехи ваши? Если бы Бог любил вас и веру вашу, то не рассеял бы вас по чужим землям. Хотите ли, чтобы и с нами было то же?

Прислали к Владимиру и греки человека красноречивого и ученого (философа). Стал он говорить Владимиру о заблуждениях магометан, об ошибках западных христиан, подчиненных папе. Владимир с любопытством слушал красноречивого грека.

– Приходили ко мне евреи, – сказал он, – и говорили, что в того, кого они распяли, немцы и греки веруют, как в Бога. Правда ли это?

– Если хочешь послушать, – сказал философ, – я расскажу тебе все сначала, ради чего сошел Бог с неба на землю.

– Рад послушать, – сказал Владимир.

И начал греческий проповедник рассказывать о том, как Бог сотворил весь мир и первых людей, как блаженствовали они в раю, как нарушили заповеди и лишились рая, как люди потом погрязли в грехах и наказаны были Всемирным потопом. Рассказывал дальше проповедник об истории евреев, пребывании их в Египте, о том, как Моисей вывел их оттуда, как стали управлять евреями цари, как народ стал забывать заповеди Божий, как Бог посылал пророков, чтобы образумить заблуждающихся и предсказать рождение Спасителя.

Внимательно слушал Владимир чудный рассказ проповедника.

– Сбылось ли то, что предсказали пророки, или теперь сбудется? – спросил он.

И рассказал проповедник о рождении Христа, об учении Его, чудесах, страдании, смерти, воскресении и вознесении на небо; объяснил, ради чего пострадал Христос, какую жизнь заповедал христианам.

– Настанет день, – сказал проповедник в заключение, – когда Бог, сойдя с неба, будет судить живых и мертвых и воздаст каждому по делам его: праведным даст царство небесное, красоту неизреченную, радость без конца и жизнь вечную; грешникам – мучения бесконечные. Такие же мучения будут и тем, кто не верует в Бога нашего Иисуса Христа. В огне будут мучиться те, кто не крестится.

При этом проповедник показал Владимиру картину Страшного суда Господня, указал праведников на правой стороне, которые с радостью шли в рай, и грешников на левой стороне, идущих в муку. И рассказ проповедника, и картины сильно подействовали на князя. Вздохнул он и сказал:

– Добро этим, что на правой стороне, и горе тем, что на левой!

– Если хочешь стоять с праведниками на правой стороне, – сказал проповедник, – то крестись.

– Подожду еще немного, – сказал Владимир после раздумий.

Хотелось ему разузнать хорошенько о всех верах. Щедро одарив красноречивого проповедника, князь с великим почетом отпустил его от себя.

Созвал после этого Владимир бояр своих и городских старцев и сказал им:

– Приходили ко мне болгары, предлагали принять их веру; потом были немцы, и те хвалили свой закон; после них пришли евреи. Наконец, приходил ко мне посол от греков. Он порицает все законы, а свой хвалит. Много говорил он о начале мира. Чудны эти рассказы; всякому любо слушать их. Сказывал, что и другой свет есть; кто вступит в греческую веру, тот, говорит, если и умрет, то снова воскреснет и не умрет уже вовеки, а кто другую веру примет – гореть тому на том свете в вечном огне. Что вы мне посоветуете? Что скажете?

– Сам знаешь, князь, – сказали бояре и старцы, – всякий свое хвалит, а не хулит. У тебя есть мужи; пошли их разведать, как служат Богу разные народы.

Совет этот понравился Владимиру; выбрал он десять лучших и смышленых мужей и послал их к болгарам, немцам, грекам разведать, как у них совершается церковная служба.

Послы эти побывали у болгар и у немцев; не понравилось им богослужение этих народов. Наконец прибыли послы в Царьград. Узнал царь, с какою целью явились они, принял их с большой честью и послал сказать патриарху, чтобы он совершил богослужение как можно торжественнее для русских, «да видят славу Бога нашего».

Повели княжеских послов в церковь. Храм сиял огнями. Блистали на иконах золотые ризы и драгоценные камни. Шла торжественная архиерейская служба. Раздавалось прекрасное пение певчих. Благовониями курились кадильницы. Русские послы были поставлены на удобном месте, так что могли видеть всю службу. Ничего подобного они никогда не видывали!.. Они были поражены великолепием и торжественностью службы. На прощание их богато одарили и с большой честью проводили.

Когда вернулись они в Киев, созвал Владимир снова бояр своих и старцев и сказал:

– Вот пришли посланные нами мужи: послушаем, что скажут они.

– Ходили мы, – рассказывали послы, – к болгарам, смотрели, как они молятся в своих храмах (в мечетях): стоят они без пояса; поклонившись, сядут и глядят и туда и сюда, словно бешеные. Нет красоты в служенье их; нехорош их закон. Ходили мы и к немцам, были у них в храмах, – красоты никакой не нашли. Когда же пришли мы к грекам и когда ввели нас во храм, где служат Богу своему, мы не знали, на небе ли мы были или на земле. Нет на земле такого вида и такой красоты, и рассказать о ней мы не умеем: знаем только то, что там Бог пребывает с людьми и служба их лучше всех стран. Мы не можем забыть той красоты: всякий человек, вкусивши сладкого, не захочет после вкушать горького, так и мы не хотим здесь быть.

– Если бы худ был закон греческий, – сказали Владимиру бояре, созванные на совет, – то не приняла бы его бабка твоя Ольга, мудрейшая из всех людей.

– Где же мы примем крещение? – спросил Владимир.

– Где тебе угодно, – отвечали бояре.

Крещение Владимира, киевлян и новгородцев

Не хотелось русскому князю просить у греков крещения, как милости, да, кроме того, у него были, видно, какие-нибудь счеты с греками. Он выступил с войском на Корсунь, богатый греческий город на Таврическом полуострове. Корсунцы затворились в городе и крепко отбивались. Владимир послал сказать им, что, если они не сдадутся, он будет хоть три года стоять под городом. Угроза эта не помогла. Князь приказал у стен города сделать земляную насыпь: с высоты удобнее было поражать стрелами и камнями осажденных. Но они прорыли под стеною подземный ход и ночью тайком унесли к себе в город землю, что насыпали русские за день. Долго бы пришлось Владимиру простоять под Корсунем, да нашелся в городе доброхот русским. Он пустил в их стан стрелу, на которой было написано князю: «За тобою, с восточной стороны находятся колодцы; от них вода идет по трубе в городу, перекопай ее и перейми воду». Владимир, узнав об этом, сказал:

– Если это сбудется и Корсунь сдастся, я крещусь.

Он велел в указанном месте перекопать водопровод; корсунцы остались без воды, и жажда заставила их сдаться. Владимир вошел с дружиною в город и послал сказать греческим императорам:

– Взял я славный ваш город; я слышал, что у вас есть сестра-девица. Если не отдадите ее за меня, то и с вашей столицей будет то же, что с Корсунем.

Опечалились императоры и послали сказать, что нет обычая у христиан выдавать родственниц своих за язычников.

– Если крестишься, – прибавили они, – то и сестру нашу получишь, а также и царство небесное, и с нами будешь единоверник.

Владимир отвечал на это царским посланцам:

– Скажите царям, что я хочу креститься; я уже прежде испытал ваш закон: люба мне ваша вера.

Затем он послал сказать императорам:

– Пусть те священники, которые придут с вашею сестрою, крестят меня.

Немалого труда стоило царям уговорить сестру свою Анну выйти за русского князя.

– Иду точно в полон, – говорила она, – лучше бы здесь мне умереть.

Братья убедили ее тем, что она будет содействовать обращению всей Русской земли к истинному Богу, а Греческую землю избавит от лютой рати.

– Видишь, – прибавили они, – сколько зла наделала Русь грекам? И теперь, если не пойдешь, будет то же.

Анна с большою печалью простилась с роднею своею, села на корабль с несколькими священниками и отплыла в Корсунь. Здесь она была торжественно встречена. В это время, говорит предание, у Владимира разболелись глаза; он не мог ничего видеть и сильно тужил. Царевна сказала ему:

– Если хочешь исцелиться от болезни, то крестись поскорее.

Епископ Корсунский с теми священниками, что прибыли с царевною, крестил Владимира, и когда возложил на него руки, он вдруг прозрел. Удивился князь такому чуду и воскликнул: «Теперь только я узнал истинного Бога!»

Многие из дружины его, видя это, крестились. Затем совершено было бракосочетание.

Владимир отдал Корсунь грекам «в вено за жену свою», как говорит летописец. Затем он взял отсюда священников, мощи двух святых (Климента и Фива), церковные сосуды, иконы, кресты и вернулся в Киев. Здесь прежде всего крестил он своих сыновей и близких людей; затем велел уничтожить кумиры: некоторые изрубить, другие сжечь. Перуна же приказал привязать к хвосту коня и стащить с горы в реку. В то время, когда волокли кумира, несколько человек били его прутьями для большего поругания язычества. Многие язычники горько плакали, видя это. Идол был брошен в Днепр; до самых порогов шли по берегу по приказанию Владимира люди и смотрели, чтобы кумир не пристал где-нибудь. В то время как он, колыхаясь, плыл по течению, некоторые язычники бежали по берегу и кричали: «Выдыбай, Перуне!» (т. е. выплывай).

Многие киевляне сами с радостью крестились; были и такие, что колебались и выжидали; довольно было и ревностных язычников, которые крепко держались за старую веру. Видя это, Владимир послал по всему городу оповестить, чтобы на другой день все некрещеные шли к реке.

– Кто не придет к реке, – возвещали вестники, – богатый или бедный, работник или нищий, тот будет считаться противником князю.

Призыв этот заставил решиться и тех, кто еще раздумывал и колебался, побудил и многих закоренелых язычников страха ради исполнить приказание князя. Некоторые, по словам летописца, утешали себя мыслью, что, не будь крещение делом благим, не приняли бы его князь и бояре.

На другой день пришел Владимир с митрополитом, с корсунскими священниками на Днепр. Множество народа сошлось сюда. Все вошли в воду. Одни стояли в воде по шею, другие по грудь, малые дети стояли у берега, взрослые держали на руках младенцев. На берегу было немало крещеных раньше. Священники читали молитвы. Рад был Владимир, что познал истинного Бога и сам, и народ его. Поднял взоры он к небу и молился:

– Боже, сотворивший небо и землю! Призри на новыя люди сия, и подаждь им, Господи, уведети Тебя, истиннаго Бога, яко же уведеша страны христианския; утверди и веру в них праву и несовратну.

Так рассказывает наш летописец о крещении киевлян. Свершилось это великое событие в 988 г.

Тотчас после крещения Владимир велит строить церкви на тех местах, где прежде находились кумиры. На холме, где стоял идол Перуна, воздвигли церковь во имя Св. Василия (Владимир во святом крещении назван был Василием).

Есть известие, что первый митрополит Михаил, прибывший вместе с Владимиром из Корсуня, ходил с епископами, присланными из Царьграда, и с Добрынею, дядею Владимира, на север от Киева и повсюду на пути крестил народ. Язычество держалось на севере крепче, чем на юге, и немало понадобилось труда, чтобы обратить суровых язычников в христианство.

Всполошились новгородцы, когда проведали, что Добрыня идет крестить их, – собрали вече, поклялись не пускать его в город и не давать кумиров на поругание. Когда же он пришел, новгородцы разобрали наскоро мост, ведущий через Волхов в самый город, и взялись за оружие. Попробовал Добрыня уговаривать их, – они и слушать ничего не хотели, вывезли пороки (камнеметательные машины) против дружины его. Епископ со священниками остановились на Торговой стороне. Ходили они по рынкам и улицам, учили людей сколько могли, в два дня успели окрестить несколько сот человек. На другой же стороне один из старшин новгородских, Угоняй, ездил на коне среди народа и кричал:

– Лучше умереть нам, чем дать богов наших на поругание!

Разъяренный народ кинулся на дом Добрыни, разорил, разграбил его имение, убил жену и некоторых родичей. Тогда Путята, воевода Владимира, с небольшим отрядом надежных воинов ночью тайком переправился через Волхов, немного выше города, напал на двор Угоняя, схватил его и еще нескольких главных коноводов и отправил их к Добрыне за реку. Узнал об этом народ; сбежалось несколько тысяч людей. Окружили они маленький отряд Путяты, и началась злая сеча; но на рассвете подоспел на помощь ему Добрыня с людьми своими и велел для острастки мятежникам зажечь некоторые дома на берегу. Новгородцы испугались и запросили пощады… Добрыня приказал уничтожить идолы: деревянные сжечь, а каменные разбивать и бросать в реку. Многие язычники с воплями и слезами умоляли не трогать их богов; но Добрыня с насмешкой сказал им:

– Нечего вам жалеть о тех, которые сами не могут оборонить себя! Какой пользы вы можете ждать от них?

Он приказал всем креститься: многих удалось уговорить, и они шли по своей воле; но были и такие, которых воины тащили силою. О новгородцах сложилась поговорка, что их «Путята крестил мечом, а Добрыня огнем».

Есть известие, что сам великий князь ходил в 992 г. с епископами на юго-запад, распространял христианскую веру в земле Червенской, крестил людей, построил здесь город и назвал его по своему имени Владимиром. Если в Новгороде, в большом городе, где уже немало жило христиан, крепко держалось язычество, то в других, более глухих местах оно было еще упорнее. Много времени протекло прежде, чем Христова вера озарила всю Русь. Да и большею частью те, кто принял новую веру, сначала не понимали ее как следует. Проповедников, которые могли объяснять Св. Писание, было очень мало. Корсунские священники, прибывшие в Киев с великим князем, были греки, – им пришлось еще учиться славянскому языку. Если и были на Руси священнослужители из дунайских болгар, то, конечно, не в большом числе. Понял Владимир, что без своих духовных лиц, способных говорить доступным для народа языком, не обойтись, и приказал брать детей у лучших людей и отдавать их в книжное учение. Матери плакали о них, говорил летописец, как о мертвых, потому что еще не утвердились верою. Детей раздавали учиться по церквам священникам и церковным причетникам.

Сначала все необходимые для церкви книги шли к нам из Болгарии.

Первоучители славян – святые Кирилл и Мефодий

За сто с лишком лет до крещения Руси, почти в одно время с основанием Русского государства, совершилось великое дело в истории церкви – впервые раздалось в храмах слово Божие на славянском языке.

В городе Солуни, в Македонии, населенной по большей части славянами, жил знатный сановник-грек по имени Лев. Из семерых сыновей его двоим, Мефодию и Константину (в монашестве Кирилл), на долю выпало совершить великий подвиг на пользу славян. Младший из братьев, Константин, уже с детства поражал всех блестящими способностями и страстью к учению. Он получил хорошее домашнее воспитание, а затем в Византии закончил свое образование под руководством лучших учителей. Тут страсть в наукам развилась в нем с полной силой, и он усвоил всю доступную ему книжную мудрость… Слава, почести, богатства – всякие мирские блага ждали даровитого юношу, но он не поддался никаким искушениям – всем соблазнам мира предпочел скромное звание священника и должность библиотекаря при церкви Св. Софии, где мог продолжать свои любимые занятия – изучать священные книги, вникать в дух их. Его глубокие знания и способности доставили ему высокое ученое звание философа.

Старший брат его, Мефодий, пошел сначала другой дорогой – поступил в военную службу и несколько лет был правителем области, населенной славянами; но мирская жизнь не удовлетворила его, и он постригся в монахи в обители на горе Олимп. Братьям не пришлось, однако, успокоиться, одному – в мирных книжных занятиях, а другому – в тихой монашеской келье. Константину не раз приходилось принимать участие в спорах по вопросам веры, защищать ее силою своего ума и знаний; затем он должен был с братом по желанию царя отправиться в землю хазар, проповедовать Христову веру и отстаивать ее против евреев и сарацин. По возвращении оттуда Мефодий крестил болгарского князя Бориса и болгар.

Кирилл и Мефодий. Икона. XVIII–XIX вв.

Вероятно, еще раньше этого задумали братья перевести для македонских славян священные и богослужебные книги на их язык, с которым могли вполне освоиться еще с детства, в родном своем городе.

Для этого Константин составил славянскую азбуку – взял все 24 греческие буквы, а так как в славянском языке звуков больше, чем в греческом, то прибавил недостающие буквы из армянского, еврейского и других азбук; некоторые же сам придумал. Всех букв в первой славянской азбуке набралось 38. Важнее изобретения азбуки был перевод главнейших священных и богослужебных книг: переводить с такого богатого словами и оборотами языка, как греческий, на язык совсем необразованных македонских славян было делом весьма трудным. Приходилось придумывать подходящие обороты, создавать новые слова, чтобы передать новые для славян понятия… Все это требовало не только основательного знания языка, но и большого таланта.

Труд перевода не был еще кончен, когда по просьбе моравского князя Ростислава Константин и Мефодий должны были отправиться в Моравию. Там и в соседней Паннонии уже раньше начали распространять христианское учение латинские проповедники из Южной Германии, но дело шло очень туго, так как богослужение совершалось на латинском языке, вовсе непонятном народу. Западное духовенство, подчиненное римскому папе, держалось странного предрассудка: будто совершать богослужение можно только на еврейском языке, греческом и латинском, потому что надпись на Кресте Господнем была на этих трех языках; восточное же духовенство допускало слово Божие на всех языках. Вот почему моравский князь, заботясь об истинном просвещении своего народа Христовым учением, и обратился к византийскому императору Михаилу с просьбой прислать в Моравию сведущих людей, которые учили бы народ вере на понятном языке.

Император поручил это важное дело Константину и Мефодию. Они прибыли в Моравию и ревностно принялись за труд: строили церкви, начали совершать богослужение на славянском языке, заводил и учил ища. Христианство не по виду только, а по духу стало быстро распространяться среди народа. Сильную вражду возбудило это в латинском духовенстве: клеветы, доносы, жалобы – все пошло в ход, лишь бы погубить дело славянских апостолов. Они принуждены были даже ехать в Рим – оправдываться перед самим папою. Папа внимательно исследовал дело, вполне оправдал их и благословил их труды. Константин, изнуренный работой и борьбой, не поехал уже в Моравию, постригся в монахи под именем Кирилла; он скоро скончался (14 февраля 868 г.) и погребен был в Риме.

Все думы, все заботы св. Кирилла пред смертью были о его великом деле.

– Мы, брат, – говорил он Мефодию, – тянули с тобой одну борозду, и вот я падаю, кончаю дни мои. Ты слишком любишь наш родной Олимп (монастырь), но ради него, смотри, не покидай нашего служения – им ты скорей можешь спастись.

Папа возвел Мефодия в сан епископа Моравии; но там в эту пору начались тяжелые смуты и усобицы. Князь Ростислав был изгнан своим племянником Святополком.

Кириллический алфавит. XI в.

Латинское духовенство напрягло все силы против Мефодия; но несмотря на все – на клеветы, обиды и гонения, – он продолжал свое святое дело, просвещал Христовой верой славян на понятном им языке и книжным учением.

Около 871 г. он крестил Боривоя, князя Чехии, утвердил и здесь славянское богослужение.

Скончался св. Мефодий 6 апреля 885 г.

По смерти его латинскому духовенству удалось-таки вытеснить славянское богослужение из Чехии и Моравии. Ученики святых Кирилла и Мефодия были изгнаны отсюда, бежали в Болгарию и тут продолжали святой подвиг первоучителей славян – переводили с греческого языка церковные и поучительные книги, творения «отцов церкви»… Книжное богатство все росло и росло и как великое наследие досталось нашим предкам.

Церковнославянская письменность особенно процветала в Болгарии при царе Симеоне, в начале X в.: было переведено множество книг, не только необходимых для богослужения, но и сочинений разных церковных писателей и проповедников.

Сначала готовые церковные книги шли к нам из Болгарии, а потом, когда и между русскими появились грамотные люди, книги стали переписываться и у нас, а затем и переводиться. Таким образом, с христианством вместе явилась на Руси и грамотность.

Владимир–христианин

Владимир, по словам летописца, совсем переменился после крещения. Из князя жестокосердного и разгульного он стал кротким, человеколюбивым и умеренным: он не хотел даже казнить смертью разбойников; сами епископы стали убеждать его строже карать преступников.

Владимир высказывал большую охоту строить церкви и украшать их; пожелал он построить во имя Богоматери храм в Киеве, подобный Корсунскому. Семь лет трудились греческие мастера над постройкой церкви; соорудили ее на том месте, где пролита была кровь христиан-варягов. Владимир отдал в эту церковь все, что привез из Корсуня: иконы, сосуды, кресты и определил на содержание ее десятую часть доходов от всего имения и городов своих, потому и назвали ее Десятинной церковью.

Склонность к войне у него после принятия христианства видимо ослабела: больших походов на соседей он уже не предпринимал; только с печенегами приходилось вести беспрерывную борьбу. Владимир еще в начале своего княжения построил много городов по рекам Десне, Остру, Трубежу, Суле и Стугне для обороны своей земли со стороны степей. Но все-таки орды печенегов, кочевавших в привольных южных степях, то и дело врывались в Русскую землю и беспощадно опустошали ее.

Вот что говорит предание об одной войне с печенегами. Русские встретились с ними на реке Трубеже. Наши стояли по одну сторону реки, печенеги – по другую; ни те ни другие не решались перейти реку. Тогда подъехал к берегу печенежский князь и предложил Владимиру кончить дело единоборством.

– Выставим – ты своего воина, а я своего, пусть сразятся, – сказал он. – Если твой одолеет моего, то мы не будем воевать три года; если же мой победит, то мы будем три года опустошать твою землю.

Послал Владимир бирючей (вестников) по войску клич кликать: «Нет ли охотника на поединок с печенегом?» Никто не отозвался. Закручинился князь…

Но вот приходит к нему один старый воин и говорит:

– Князь, вышел я на войну с четырьмя сыновьями, а есть у меня меньшой сын дома. С самого детства никто не мог его одолеть. Раз я забранил его – а мял он в ту пору воловью кожу, – осерчал он на меня и в досаде разорвал кожу руками.

Обрадовался князь, услышав о таком силаче, послал за ним и рассказал ему, в чем дело.

– Не знаю, – сказал тот, – смогу ли… Пусть сперва испытают мою силу. Нет ли большого и сильного быка?

Привели огромного быка. Разъярили раскаленным железом, и рассвирепевшее животное помчалось в бешенстве мимо силача; тот изловчился, ухватил быка за бок и вырвал у него куски мяса с кожею, сколько захватила рука.

– Ты можешь бороться с печенегом, – сказал Владимир.

На другой день произошло единоборство. Выступили оба борца друг против друга. Печенежский богатырь был громадного роста и страшен на вид. Вышел и русский боец. Печенег-великан, завидев его, стал смеяться над его небольшим ростом. Размерили место между обоими войсками.

Началась борьба. Крепко обхватили бойцы друг друга; русский силач задавил печенега руками и ударил его мертвого оземь. Радостный крик вырвался у русских, а печенеги бежали. Русские гнались за ними, рубили их и далеко загнали их в степи. Рад был Владимир победе и тут же на месте борьбы, по преданию, заложил город и назвал его Переяславль. (Назван так город, объясняет летописец, потому, что русский боец переял славу у печенежского витязя.)

Десятинная церковь – один из главных христианских храмов Киева

Три года спустя печенеги снова напали на Русскую землю. Владимир не успел собрать много ратной силы, вышел с небольшим отрядом. Враги одолели, князь едва спасся от плена. Через два года после этого степные хищники сделали новый набег. Эти беспрестанные нападения заставили Владимира подумать об укреплении границ со стороны степей, с юга и востока. Он велел строить новые города по южным окраинам Русской земли.

Много пришлось потрудиться княжей дружине, отражая врагов. Любил Владимир своих дружинников, всегда советовался с ними о военных делах и о мирных.

Был он щедр: ничего не жалел для них, тешил их часто веселыми пирами; не забывал при этом и меньшую братию. Слова Евангелия: «Блажен милостивии, яко тии помиловании будут» и «Продайте имения ваши и дадите нищим» – глубоко запали ему в сердце. Приказывал он всякому нищему, всякому убогому приходить на княжий двор и брать все нужное из княжеских запасов: питье, пищу; раздавались и куны (деньги). Мало того. «Немощные и больные не могут дойти до двора моего», – сказал он и велел возить по городу на телегах хлеб, мясо, рыбу, разные овощи, бочки с медом и квасом. Княжьи люди останавливались у дворов и спрашивали: «Где здесь больные и нищие, что ходить не могут?» – и щедро оделяли их всем нужным. Кроме больших праздников, каждую неделю по воскресным дням устраивались в княжеской гриднице пиры: бояре, все дружинники, старшие и младшие, и лучшие люди из горожан собирались сюда и пировали при князе и без него.

Усобицы по смерти Владимира

Владимир умер в 1015 г. Святополк, сын Ярополка, усыновленный Владимиром, узнав о его смерти, поспешил в Киев с дружиной из своего удела, Турова, и как старший в роде сел на великокняжеский престол. Но этого было ему мало, хотел он забрать всю Русскую землю в свои руки и замыслил страшное дело: истребить всех сыновей Владимира святого и завладеть их уделами.

Борис с киевскою ратью в это время возвращался с похода на печенегов. Его дружинники советовали ему овладеть Киевом и сделаться великим князем, но благочестивый князь и думать боялся поднять руку на старшего брата и даже распустил свою рать и остался с небольшой дружиной. Убийцы, подосланные Святополком, ночью подкрались к шатру Бориса, на реке Альте, и в то время, когда он молился, поразили его и несколько отроков (младших дружинников). У Смоленска убийцы настигли Глеба, погиб и он мученическою смертью. Борис и Глеб, любимые сыновья Владимира, отличались необычайной кротостью, добротой и христианским благочестием. Церковь наша признала их святыми. (Память их чтится 2 мая.)

Был убит затем и Святослав Древлянский. Святополк, чтобы расположить к себе киевлян, стал очень щедро раздавать многим из них подарки: кому дарил корзна (плащи), кому куны (деньги), и роздал их многое множество.

Ярослав Новгородский еще ничего не знал ни о смерти отца, ни о том, что творится в Киеве. Незадолго пред тем собрал он в Новгороде много варяжских наемных воинов. Они бесчинствовали в городе, творили разные насилия народу и так озлобили новгородцев, что те восстали и избили их. Ярослав жестоко отомстил мятежникам – зазвал к себе под видом совещания знатнейших людей новгородских и велел их умертвить. После той кровавой расправы вдруг ночью получает он страшную весть из Киева от своей сестры:

– Отец умер, Святополк в Киеве. Он убил Бориса, послал убийц на Глеба, – берегись и ты.

Ужаснулся Ярослав: беда велика, а помощи ждать неоткуда! Созвал он на другой день вече и сказал новгородцам:

– Отец мой умер; Святополк утвердился в Киеве и губит братьев.

Новгородцы порешили помочь своему князю, несмотря на зло, какое он причинил им. И деньги, и войско готовы были дать ему, лишь бы не подчиняться киевскому князю, не платить ему тяжкой дани и не принимать к себе его посадника. Подобно отцу, воспользовался Ярослав в борьбе с братом услугами норманнских, или варяжских, воинов. Бродячие дружины варягов, привыкших с юных лет к военному делу, охотно нанимались на службу: война была для них промыслом. Испытанные бойцы, закаленные в битвах, хорошо вооруженные, они ценились высоко и получали хорошую плату.

Собрал Ярослав варяжскую дружину числом около тысячи человек да прочего войска около сорока тысяч и пошел на Святополка; тот призвал на помощь печенегов. Сошлись обе рати на Днепре, у Любеча; одна стала по эту сторону реки, другая – по ту. Ни те ни другие долго не решались переправиться и начать битву. Первые напали новгородцы. Один из воевод Святополка побудил их к этому – он разъезжал на коне по берегу взад и вперед и подзадоривал их.

– Чего вы, плотники, – кричал он, – пришли сюда с хромым князем вашим? (Ярослав был хром.) Вот погодите, мы вас заставим рубить себе хоромы!

Обозлились новгородцы.

– Завтра же переправимся и ударим на них, – решили они.

Святополк всю ночь беспечно пировал с дружиной. До рассвета тайком переехали новгородцы через Днепр, высадились на берег, а лодки оттолкнули, чтобы и не думать о бегстве…

Святополк и его войско бились храбро; но печенеги, стоявшие за озером, не поспели вовремя ему помочь: новгородская рать оттеснила войско его на озеро. Тогда начались уже морозы, и озеро покрылось льдом; но он был еще тонок, не выдержал толпы людей, подломился – и множество воинов Святополка утонуло. Он бежал в Польшу, а Ярослав занял Киев.

Но Святополку помог его тесть, польский король, и Ярославу пришлось опять уйти в Новгород. Когда поляки ушли из Киевской области, Ярослав снова напал на своего противника. Упорная битва завязалась на берегах реки Альты, где был убит Борис. С восхода солнца до вечера шла злая сеча. Три раза загоралась рукопашная схватка, кровь лилась ручьями по земле. К вечеру Ярослав одолел.

Святополк бежал. Он, по словам летописца, впал в тяжкую болезнь и так ослабел, что не мог даже сидеть – несли его на носилках; укоры совести и страх обуревали его…

– Бежим, бежим, – беспрестанно вскрикивал он, – гонятся за нами!

Скоро Святополк умер в тяжких мучениях. Летописец сравнивает этого князя-братоубийцу с Каином, называет «Окаянным».

Пришлось Ярославу вести борьбу и с племянником своим Брячиславом Изяславичем, князем полоцким, который напал на Новгород, и с братом Мстиславом, который княжил в Тмутаракани (у Азовского моря).

Мстислав страха не знал и обладал богатырской силой. Вот что рассказывает летописец о нем. Пошел он раз на косогов, кавказское воинственное племя. Князь косожский Редедя – навстречу. Когда сошлись обе рати, Редедя сказал Мстиславу:

– Чем губить нам свои дружины, лучше покончим дело единоборством. Одолеешь ты – возьмешь мое имение, жену, детей моих и землю, а одолею я – возьму я у тебя все твое.

Б. А. Чориков. «Бегство Святополка». XIX в.

Редедя был богатырь громадного роста и необычайной силы и надеялся на себя. Мстислав принял вызов; решено было бороться без оружия.

Крепко схватились лихие борцы. Долго длилась борьба, оба были почти равной силы. Наконец Мстислав стал изнемогать и начал молиться:

– Пречистая Богородица, помоги мне! Если одолею, построю церковь во имя Твое.

Напряг он все свои силы, сломил Редедю и ударил его оземь; затем вынул нож и зарезал его.

С этим-то князем-богатырем пришлось бороться Ярославу: Мстислав не довольствовался одною Тмутараканскою областью, требовал от брата еще земель. Дошло дело до войны. Мстислав одолел, и Ярослав уступил ему все земли к востоку от Днепра.

В 1036 г. Мстислав умер; тогда вся Русская земля соединилась в руках Ярослава.

Княжение Ярослава

Хотя Ярослав не охотник был до войны, но без нее дело не обошлось, – печенеги продолжали свои опустошительные набеги. Ярославу удалось наконец нанести им сильное поражение под самым Киевом. Ходил он и на север – на чудь, и на запад – на ятвягов, и на литву, – вернул от Польши червенские города (Галицию), захваченные раньше королем Болеславом.

При Ярославе в последний раз предпринимали русские поход на Византию. Со времени крещения сношения с греками были дружелюбны, но в 1043 г. в Константинополе случилась ссора из-за чего-то между греческими и русскими купцами. Дело кончилось тем, что один из знатных русских гостей (купцов) был убит. Отсюда возникло недовольство между обоими правительствами и привело к войне. Огромную русскую рать и наемных варягов повел на Византию старший сын Ярослава, Владимир; но поход кончился неудачно: русские ладьи были истреблены частью греческим огнем, частью бурею.

Чтобы укрепить сильные границы своего государства, Ярослав построил несколько новых городов: на севере, в земле финского племени, неподалеку от озера Чудского, основан был город Юрьев (христианское имя Ярослава было Юрий); на Волге – Ярославль; по южной границе, на реке Роси, было тоже построено несколько городов. Киев обведен хорошею каменною стеною. Главные городские ворота названы были Золотыми.

Ярослав очень любил строиться; он украсил Киев новыми церквами. Особенным великолепием поражал современников Софийский собор. Заложен был он в память победы, одержанной над печенегами, на месте самой битвы. Здание сооружалось греческими мастерами. Князь не жалел издержки: храм был украшен роскошной мозаикой (мусией, как говорили в старину), стены были расписаны живописью; иконы византийского письма блистали в богатых серебряных и золотых ризах.

Стенная живопись (фрески), над которою трудились греческие живописцы, уцелевшая местами и до сих пор, представляет много любопытного. Тут находим изображения охоты, всадников, стрелков, князя в торжественной одежде, оруженосцев, даже музыкантов, плясунов и скоморохов.

Небольшие искусники были тогда греческие живописцы, но рисунки их любопытны для нас особенно тем, что представляют картины из русской жизни и дают понятие об одежде и некоторых обычаях XI в.

Ярослав построил также монастырь Св. Георгия в честь своего ангела, монастырь Св. Ирины, возобновил Десятинную церковь, построенную при Владимире святом. Главные храмы Киева строились большей частью в подражание царьградским и носили их имена (Св. Софии, Св. Ирины). Много церквей сооружалось так же, как и в Царь-граде, в честь Богородицы. По примеру Киева возникали и в других главных русских городах соборные храмы, или софийские, или богородичные (Рождественские и Успенские). В Новгороде сын Ярослава Владимир заложил новый Софийский собор в 1045 г.

С постройкой храмов появляется на Руси не только зодчество, но и живопись.

Мало-помалу русские должны были перенимать эти искусства у приезжих греческих мастеров, которых призывал князь, не жалея издержек на украшение храмов и благолепие церковной службы. Из Греции были вызваны в Киев и певчие, у которых русские переняли церковные напевы и научились согласному пению.

По примеру византийских императоров Ярослав, а раньше и Владимир святой давали известную часть из княжеских доходов на содержание храмов и их причта, наделяли их землями и разными угодьями. Кроме того, епископы занимались судопроизводством (по церковным и семейным делам), и судебные пошлины шли в пользу их церкви.

Софийский собор. Реконструкция вида здания в XII в.

Много строилось новых церквей – много нужно было и грамотных людей для церковного притча; нужны были и книги богослужебные. Ярослав ревностно заботился о просвещении: в Новгороде по его приказу было устроено училище на 300 мальчиков, сыновей священников и старост. Он любил церковное дело, духовенство, монахов, а священные книги читал не только днем, но и ночью и много собрал их; поручал иногда переводить их прямо с греческого языка или переписывать болгарские переводы.

Под его покровительством начали распространяться на Руси монастыри. Среди иноков были грамотные люди, которые принялись за переписку книг и помогали распространению христианского просвещения на Руси.

Летописец высоко ценит заслуги Ярослава и говорит:

– Как один вспашет землю, другой посеет, а третьи жнут и едят хлеб, – так Владимир вспахал и умягчил землю, т. е. просветил ее крещением, Ярослав насеял книжными словами сердца верных людей, а мы пожинаем, принимая книжное учение.

Русская Правда

Вместе с христианством из Византии перенесены были в Русскую землю все церковные порядки и законы. Свод церковных законов, «Номоканон», перешел к нам, вероятно, в болгарском переводе, под названием «Кормчая книга».

Задумал Ярослав установить и в мирских делах лучший порядок суда и расправы. По его приказу, по словам летописи, были записаны судебные обычаи и явился первый сборник законов – Русская Правда.

В первобытные времена люди руководствуются во всех своих действиях только природными побуждениями, чувствами. Убьет кто-нибудь человека – близкие родичи убитого, естественно из чувства мести, стараются убить убийцу. Побьют кого – побитый чувствует злобу и желает выместить свою обиду на обидчике. Украдут ли у кого вещь какую-нибудь, потерпевший от кражи, понятно, будет стараться отыскать вора, отобрать у него свою вещь и вдобавок причинить как можно больше зла ему, чтобы отвадить его от воровства. Так и в других случаях в первобытное время люди творили суд и расправу, следуя только природному чувству. С течением времени все это входило в привычку. Видели люди, как творили отцы их и деды в разных случаях, и сами поступают точно так же, руководясь уже не только своим чувством и соображением, но и примером предков. Таким образом известные действия при суде и расправе входят в привычку целого племени, становятся «обычаем».

В течение веков родовые старшины свято хранят старые обычаи, и многие поколения довольствуются ими. Но со временем судебных обычаев накопляется слишком много, а если племя сталкивается с другими народами, то от них заходят и новые обычаи, иной раз непохожие на прежние, происходит путаница; тогда является надобность привести их в порядок, записать точно и ясно, чтобы можно было судьям руководиться ими. Записанные обычаи, которые делаются обязательными правилами для всех и поддерживаются правительством, становятся законами.

Русская Правда представляет у нас первое собрание обычаев. Здесь говорится о мести за убийство, о наказании за побои и оскорбления, за кражу. 1. За смерть мужа мстит брат, или сын, или отец, или двоюродные братья, или племянники. Если не будет мстителя, убийца должен уплатить 40 гривен. 2. За удар палкою, жердью, мечом виновный платит 12 гривен; за отсечение руки 40 гривен; за вырывание уса или бороды 12 гривен; за обнажение меча 1 гривну. 3. За увод челядница и коня 3 гривны и проч.

За убийство дружинника или тиуна (слуга князя) положена пеня, вира двойная, то есть 80 гривен. Вира шла князю. Если же виновный не мог уплатить, то он лишался всего имущества и дом его предавался разграблению. Если преступник скрывался, то виру платила вервь (округ), где было совершено убийство.

Воровство считалось также тяжким преступлением. Хозяин имел право даже убить «как пса» пойманного вора в том случае, если он сопротивлялся и не позволял себя связать. Итак, мы видим, что родичам убитого предоставлялось самим отыскивать убийцу и чинить над ним суд и расправу, а хозяин мог распорядиться, как хотел, с вором.

Понятно, что при таком самоуправстве творилось немало неправды и насилий, но следует помнить, что это было с лишком за восемь столетий до нашего времени, когда государственная жизнь только еще начиналась. Незадолго до Ярослава русские жили родами, которые вели между собою борьбу. Случится обида или убийство, у кого было искать управы? Родичи убитого считали своим священным долгом отомстить убийце; позор ожидал того, кто не выполнял этой обязанности. Привыкли предки наши из поколения в поколение так поступать, и родовая месть вошла в обычай, а обычай этот попал и в Русскую Правду.

Сверх наказаний за преступления в Русской Правде находим постановления о наследстве. Все сыновья по закону получали поровну; сестра при братьях не получала ничего, но они обязаны были выдать ее замуж; жена умершего, если оставалась жить с детьми, имела право на часть наследства. Так поступали, если не было завещания, но умирающий мог иначе распределить свое достояние между наследниками.

Любопытно постановление о холопах (челядинцах, рабах). Не только пленные обращались в рабов или «обельных» (полных) холопов, но становились ими также и свободные люди; если женились на рабынях, не заключив предварительно условия с их господином, – также если поступали в слуги или тиуны к другому лицу без всякого договора; обращались в холопов и несостоятельные должники. Господин имел полную власть не только продать своего раба, но даже и убить его.

Суд творил сам князь, а там, где князя не было, – наместник. Местом разбирательства был княжий двор. Обиженный должен был представить свидетелей (видоков и послухов); но можно было обойтись и без них, если были ясные доказательства обиды, например знаки побоев, увечья.

Ярослав Мудрый

Исследовать и разбирать преступления в XI в. предки наши не умели: если трудно было решить, виноват или нет обвиняемый, он же сам не сознавался, а дело было важное, тогда прибегали, как и раньше, в языческие времена, к «испытанию водой и железом»: верили, что сам Бог покажет, прав или виновен подсудимый. Заставляли его опускать руку в кипяток или подержать несколько времени раскаленное железо в руке. Если оказывались после этого на руке сильные ожоги и язвы, то обвиняемого считали виновным. К сожалению, до нас не дошло подробных известий, как совершалось испытание водой и железом у наших предков: вероятно, подобным же образом, как у родственных племен. В Чехии, например, подсудимый должен был, пока произносил слова присяги, продержать два пальца на раскаленном железе или простоять на нем. У сербов обвиненный должен был опускать руку в раскаленный котел или брать из огня раскаленное железо.

Прибегали к подобным испытаниям, конечно, только в тех случаях, когда уверенность в преступности подсудимого была очень уж сильна, но он не сознавался, а ясных улик не было. Притом, конечно, немногие из подсудимых отваживались на испытание, если сознавали за собой вину, и потому надо думать, что дикий обычай «испытания водой и железом» применялся очень редко.

Когда происходила тяжба между двумя сторонами и никак не могли рассудить тяжущихся, то предоставлялось им судиться судом Божиим – «полем», то есть выйти на поединок. Кто побеждал, тот и считался правым.

В девятом столетии и у других западных народов судопроизводство было не лучше; только в Италии и Византии, где образованность стояла выше, оно велось правильнее.

Издание Русской Правды было великим делом. Настоящее правосудие только тогда и может быть, когда есть твердые и определенные законы, которые высшая власть берет под свою охрану. Современники Ярослава понимали, какую услугу народу он оказал своим законодательством, и называли его Правосудом и Мудрым!

А. Д. Кившенко. «Чтение народу Русской Правды». 1888 г.

Сношения с иноземцами

С принятием христианства сношения русских с греками, а затем с другими европейскими народами усилились. Из Византии шли в Русскую землю церковные обычаи, разные искусства, образование; отсюда же потом стали проникать к нам и новые порядки государственные. Когда грубый, первобытный народ входит в сношения с народами образованными, прежде всего заимствует то, что больше бросается в глаза, – внешнюю обстановку. Строились у русских, как сказано уже, великолепные храмы наподобие византийских, украшались иконами, живописью, золотом и серебром. Князь стал жить роскошнее, чем прежде: жилище его стало отличаться большим великолепием, чем раньше; одежду князья в торжественных случаях стали носить богатую, златотканую, подобно византийским царям, на голову надевали золотые венцы или короны.

Русские в это время вошли в постоянные сношения не только с Византией, но и с Западной Европой. Ярослав даже породнился с несколькими иноземными государями: одну дочь свою выдал он за принца норвежского, другую – за французского короля (Генриха I), третью – за венгерского короля; сыновей своих тоже поженил на иностранных принцессах.

Киев благодаря постройке новых храмов, городских стен и каменных домов изменился к лучшему. Иноземцы, видевшие его в это время, очень хвалят не только красоту местоположения, но и самый город. Видно, в те годы русская столица не уступала уже западноевропейским городам, да и русский народ по нравам и понятиям не стоял тогда ниже своих западных соседей.

В Киев съезжалось много торговцев со всех сторон: тут встречались венгры, немцы, скандинавы, восточные купцы; немало было и евреев. Целые части города заселялись иноземными купцами. На Днепре у Киева стояло множество купеческих судов. В городе было восемь рынков, и торговля шла бойко. Хотя еще держалась меновая торговля и русские менялись на меха куньи, лисьи, беличьи (слово «куны» означало «деньги»), но были уже и металлические деньги.

В это время часто упоминаются гривны. Так назывались сначала ожерелья, а потом они стали употребляться как деньги. Серебряная гривна весила около фунта. При Ярославе и даже при Владимире явились на Руси свои серебряные и золотые монеты. Греческих мастеров в Киеве было довольно– они могли чеканить монету для русских по образцу греческой. При раскопке древних могил найдены серебряные и золотые монеты с именами Ярослава и Владимира.

Золотые и серебряные монеты Владимира и Ярослава

Время удельных смут и усобиц

Усобицы при сыновьях Ярослава

Перед смертью Ярослав призвал своих сыновей и, по словам летописи, сказал им:

– Отхожу я уже из этого света, дети мои! Да будет между вами любовь: вы – родные братья, дети одного отца и одной матери. Если будете жить в любви и согласии между собою, то Бог будет с вами и покорит вам врагов ваших; если же будете жить в ненависти и распрях, то и сами погибнете, и погубите землю отцов ваших и дедов, которую приобрели они с большим трудом. Живите мирно, слушайте брат брата. Назначаю Киев старшему сыну моему и брату вашему Изяславу. Слушайте его, как слушали меня; пусть он будет вам вместо отца. Святославу даю Чернигов, Всеволоду – Переяславль, Игорю – Владимир (Волынский), Вячеславу – Смоленск.

Разделив таким образом землю Русскую между своими сыновьями, Ярослав заповедал им не трогать чужих областей и затем сказал Изяславу:

– Если кто захочет обидеть брата своего, то ты помогай правому.

Умер Ярослав в 1054 г. 76 лет от роду. Тело его положили в мраморную гробницу в Софийском соборе.

Ярослав следовал примеру отца и деда и поделил Русскую землю на уделы, да, без сомнения, он и не мог бы иначе поступить. Раздела земли требовал обычай: по понятиям того времени, вся земля была достоянием целого княжеского рода, и каждый родич должен был владеть какой-нибудь областью.

Понятия о государстве и необходимости для него одной сильной власти тогда еще не было. Вот почему удельный порядок долго держался на Руси. Много бед и горя принес он русскому народу!

Лет десять сыновья Ярослава княжили мирно в своих уделах, не ссорились между собою; с общего согласия они дополняли Русскую Правду и отменили кровавую родовую месть; взамен ее установили платить виру, то есть пеню.

В 1061 г. нападают на русские области половцы, сменившие печенегов в степях на южных и восточных окраинах Русской земли. Это были такие же хищники, как и печенеги: грабеж и убийство служили для них, по словам летописца, воинской потехой, шатры – жилищем, а лошадиное молоко, сырое мясо, кровь животных, а иногда и падаль – пищею. Половцы с того времени, как стали кочевать в степях у реки Дона, не давали покою русским: весною или ранним летом, когда был для лошадей подножный корм, эти хищники на своих степных конях ордами врывались в русские пределы, беспощадно опустошали землю и целыми тысячами угоняли к себе в рабство захваченных пленных…

Через три года после первого набега половцев начинаются усобицы и между русскими князьями.

Ярослав наделил своих сыновей областями, но ничего не дал внуку своему Ростиславу Владимировичу. Недовольный этим князь с отрядом удальцов, набранных в Новгороде, напал внезапно на Тмутараканскую область (у Азовского моря) и выгнал отсюда своего двоюродного брата. Через два года Ростислава не стало. Тогда начинаются усобицы на севере. Всеслав, князь Полоцкий, хотел увеличить свой удел, напал на Новгород, захватил в плен многих жителей, ограбил Софийский собор. Изяслав с братьями пошел против Всеслава, разбил его и зазвал к себе в шатер будто для переговоров. Он поверил клятве

Ярославичей, что ему ничего худого не сделают, явился к великому князю, а тот велел своим воинам схватить его. Обманутого Всеслава вместе с двумя его сыновьями отвезли в Киев и посадили в темницу.

Из вероломства этого ничего путного не вышло – мир не водворился на Руси. И году не прошло, как снова нахлынули половцы. Вышли Ярославичи против них с небольшими силами, но так были разбиты, что пришлось спасаться бегством. Хищные степняки рассеялись по южным русским областям, разоряли их и творили всякие насилия… Собрались киевляне на вече и потребовали у Изяслава, чтобы он вел их биться с половцами. Князь колебался и не знал, что делать. Тогда народ в Киеве восстал, выпустил из темницы Всеслава, провозгласил его своим князем, разграбил княжий двор, расхитил множество золота, серебра, куньих и беличьих мехов. Изяслав бежал в Польшу. С помощью поляков он снова водворился в Киеве, но ненадолго. Братья его, Святослав и Всеволод, выгнали его из Киева, – великим князем сделался Святослав.

Напрасно искал Изяслав помощи у иноземных государей: у императора германского (Генриха IV), у папы. Император прислал послов к Святославу, чтобы убедить его вернуть брату захваченный киевский престол. Великий князь принял послов радушно, показывал им свои богатства и щедро одарил: уехали они от него очень довольные, но того, за чем приезжали, не добились.

Вооружение половца

Не помогли и увещания духовенства – Святослав не мирился со старшим братом и продолжал княжить в Киеве. Только после смерти его (1076) Изяслав, примирившись с Всеволодом, вернулся в Киев, но и тогда усобица не стихла: пришлось им обоим вместе вести упорную борьбу с племянником Олегом Святославичем. Это был князь очень воинственный; он хотел во что бы то ни стало завладеть Черниговской областью, где княжил раньше его отец и которую занял по смерти Святослава Всеволод. Олег призвал на помощь половцев, а те рады были случаю пограбить и сильно опустошили Черниговскую область. Изяслав и Всеволод выступили против них. Произошла кровопролитная битва близ Чернигова (при селе Нежатина Нива). Олег был разбит и едва успел спастись с небольшою дружиною в Тмутаракань, но в бою пал и сам великий князь Изяслав (1078).

Тогда занял Киевскую область брат его – Всеволод Ярославич. Это был князь набожный, добродушный и большой книголюб. Трудно было ему в то тревожное время: племянники его добивались областей, то и дело спорили между собой, приходилось их мирить, разбирать да унимать, а тут еще кочевники (торки и половцы) постоянно беспокоили с юга Русскую землю. Не справился бы со всеми делами своими Всеволод, да был и у него хороший помощник – сын Владимир. Это был князь очень деятельный; много ему пришлось потрудиться при отце: то он усмирял непокорных князей, то поражал хищных половцев.

Под старость немощный Всеволод слишком уж стал доверяться своим наместникам и тиунам (должностные люди при князе). Много зла творили они: стали на суде мирволить богатым, брать взятки и творить всякие насилия бедным. Киевляне все это сносили – надеялись, что после смерти престарелого князя станет княжить в Киеве всеми любимый сын его Владимир Мономах, названный так потому, что его мать была дочь византийского императора Константина Мономаха.

Усобицы при внуках Ярослава

Умер Всеволод в 1093 г. Киевляне хотели, чтобы княжил у них Владимир, но он рассудил, что несправедливо будет ему занять Киев помимо Святополка Изяславича, старшего двоюродного брата: заботился Владимир больше всего о том, чтобы мир был на Руси, и послал звать Святополка на великое княжение, а сам вернулся в Чернигов.

Владимир, как видно, хотел соблюдать порядок старшинства. Русская земля, по понятиям того времени, принадлежала всему княжескому роду. Делилась она на уделы по числу членов княжеского рода. Старший брат, великий князь, занимал главный город – Киев с его областью, а младшие братья размещались в других уделах по старшинству. Когда умирал великий князь, то не сын, а старший за ним брат занимал Киев и становился великим князем; оставленный же им удел переходил в руки следующего за ним по старшинству брата и т. д. По смерти великого князя должно было совершаться перемещение всех удельных князей. При этом надо заметить, что сыновья тех князей, которые умирали, не достигнув великокняжеского престола, навсегда лишались права на него и даже исключались из княжеского рода. Такие князья назывались изгоями. Если и получали они небольшие уделы, то как бы из милости старших князей. Великие князья иной раз сильно хлопотали о том, чтобы своих сыновей пристроить на хорошие уделы, и при дележе земли поступали не всегда справедливо. Распоряжениям же старших князей иногда не повиновались младшие.

Если родные братья Ярославичи ссорились между собою, то еще труднее было ужиться в мире двоюродным и троюродным братьям. Могли ли удельные князья чтить великого князя «как отца», когда князь этот, хотя и старший в роде, мог быть и несправедлив, и менее других князей опытен, и менее способен? Кроме того, при общем передвижении не все князья охотно оставляли прежние свои области; в иных городах и народ не хотел тех князей, каким приходилось по очереди занимать эти города, восставал против них и призывал других. Понятно, сколько смуты и неурядицы поднималось на Руси в удельное время: споры, раздоры, усобицы шли без конца… Пользуясь этим, чуть не каждый год вторгались в Русскую землю орды половцев и других врагов, которым иной раз сами же русские князья показывали путь в свою землю. Тяжело жилось в это время русскому люду!

Только что Святополк занял великокняжеский стол, как началась война с половцами. Не послушался он опытных своих воевод и Владимира, которые советовали ему снарядить побольше войска, выступил в поход с незначительными силами и был разбит. Русским пришлось спасаться бегством. Рассеялись шайки хищников по Русской земле, и начался грабеж…

Запустели города и села. Целыми толпами угоняли половцы пленных к себе в степи. Шли несчастные в плен, по словам летописца, скорбные, дрожащие от холода, голодные, томимые жаждою, исхудалые, нагие и босые; ноги их были истерзаны тернием. Со слезами они рассказывали друг другу, откуда кто из них, из какого города, из какой деревни…

Попытался опять Святополк сразиться с хищниками, но снова был разбит и принужден был заключить в 1094 г. мир с ними, даже женился на дочери Тугорхана, одного из сильнейших половецких ханов, думая хоть этим оградить свою землю от бесконечных хищнических вторжений и грабежей. Напрасная надежда! Несчастная война с половцами была только началом бедствий и горя, обрушившихся на Русскую землю в злополучное княжение Святополка II.

Поднялись усобицы. Причиной их были старые счеты за Чернигов, а потом споры за Волынь. Олег Святославич, княживший в Тмутаракани, после смерти Всеволода задумал во что бы ни стало добиться Чернигова, отцовской области. В 1094 г. он внезапно явился с большими ордами половцев под Чернигов. Здесь был в это время Владимир Мономах. Сил у него после злосчастной борьбы с половцами было мало, не мог он встретить врага в открытом поле и заперся в городе. Восемь дней Владимир отбивался. Но когда Олег дал волю половцам беспощадно разорять и грабить села и деревни, расхищать и жечь монастыри, Владимир сдал Чернигов, а сам ушел в отцовский удел – Переяславль: тяжело ему было видеть разорение Русской земли и не хотел он ценою ее бедствий покупать свои выгоды… Вошел Олег в отцовский город, но грабежи половцев продолжались. Князь не только не запрещал им, но, по словам летописи, даже сам побуждал их грабить. Да и как было ему иначе отблагодарить своих хищных пособников?!

«Это уже третий раз, – скорбно замечает летописец, – он наводил нечестивых на Русскую землю!»

Ему волею или неволей приходилось дружить с половцами – в них только он и находил себе опору. Но зато трудно ему было ужиться с другими князьями: когда они стали звать его на половцев, то он, конечно, уклонился… В 1096 г. Святополк и Владимир послали сказать ему:

– Приезжай в Киев, урядимся о Русской земле пред епископами, игуменами, пред мужами отцов наших и пред горожанами, как бы оборонить Русскую землю от поганых.

На это приглашение Олег гордо ответил:

– Не подобает меня судить ни епископу, ни игуменам, ни смердам!

Тогда князья велели сказать ему:

– Вот ты ни на поганых не идешь, ни к нам на совет; стало быть, ты мыслишь против нас и хочешь поганым помогать. Пусть же Бог нас рассудит!

Святополк и Владимир пошли на Олега. Он бежал из Чернигова, заперся в Стародубе и более месяца отбивался здесь; а в это время орды половцев снова нахлынули на Русскую землю и стали грабить ее. Наконец Олег запросил мира у князей; они согласились. Но не о мире думал Олег: кинулся он на север в отцовские Муромо-Рязанские земли, напал здесь на сына Мономахова Изяслава, который завладел было Муромским уделом. В битве под стенами Мурома пал Изяслав Владимирович.

Церковь Параскевы Пятницы в Чернигове. Реконструкция

Неугомонный Олег не довольствовался отцовскими землями, а занял Ростов и Суздаль, наследственные волости Мономаха, посадил там своих наместников и стал собирать дань. Тогда старший сын Мономаха Мстислав, крестник Олега, княживший в Новгороде, пришел в Суздальскую область, прогнал Олеговых сборщиков дани и наместников, затем предложил крестному отцу мир.

– Я моложе тебя, – говорил он, – договаривайся с моим отцом, а я во всем тебя послушаю.

Неизтакихбыл Олег, чтобы уступить в чем-либо… Он высказал готовность помириться, но затем быстро двинулся на Мстислава, когда тот распустил дружину свою по деревням. Недаром современники называли его Гореславичем – много горя наделал он Русской земле! Мстислав, однако, успел собраться с силами, встретил Олега на берегах речки Колокши, впадающей в Клязьму, и разбил его. Преследуя дядю своего и крестного отца, Мстислав послал сказать ему:

– Не бегай никуда, но пошли к братьям своим с мольбой не лишать тебя Русской земли, а я буду просить за тебя у отца моего!

На этот раз Олег последовал совету. Как ни горевал Владимир по своем убитом сыне, но все же для блага Русской земли готов был помириться с Олегом.

В 1097 г. князья по мысли Владимира съехались в Любече, чтобы уладить спорные дела.

– Зачем губим мы землю Русскую, ссорясь между собою? – говорили некоторые из князей. – А половцы разоряют нашу землю и радуются, что у нас усобицы. Станем отныне жить согласно, станем общими силами блюсти Русскую землю. Пусть каждый из нас владеет отцовской волостью (отчизною).

Владимир уступил Черниговскую область сыновьям Святослава (Олегу, Давиду и Ярославу). Давиду Игоревичу достался Владимир-Волынский, а Володарю и Васильку Ростиславичам, князьям-изгоям (внукам Владимира Ярославича) – города Перемышль и Теребовль. Так порешили князья и целовали крест.

– Если кто из князей, – клялись они, – восстанет на другого, то против него будем все мы и честной крест.

Благое было намерение у князей, собравшихся на съезд, но мало вышло пользы от этого. Не успели еще они разъехаться по своим областям, как клятва их жить мирно между собою была нарушена. Совершилось злодейство, неслыханное до тех пор на Руси!..

Ослепление Василька

Давид Игоревич, который и раньше злобился на Василька за то, что тому досталась лучшая часть Волынской области, стал наговаривать Святополку на Василька, будто он с Владимиром тайно согласился захватить волости Киевскую, Волынскую и поделить их между собою.

– Если не схватим Василька, – говорил Давид великому князю, – то не княжить ни тебе в Киеве, ни мне во Владимире.

Подозрительный Святополк поверил Давиду. В это время Василько возвращался из Любеча и остановился на ночлег с людьми своими неподалеку от Киева. На другой день утром прислал Святополк звать его к себе на именины. Василько отговаривался тем, что ему необходимо спешить домой.

Святополк посылает снова сказать ему:

– Если не хочешь оставаться здесь до моих именин, то хоть зайди ко мне повидаться, побеседуем с тобою и Давидом.

Предостерегал Василька один из отроков его, чтоб он не доверялся великому князю, но Василько не обратил на это внимания – ведь так еще недавно все князья клялись жить между собою мирно – и поехал в Киев с несколькими дружинниками. На княжьем дворе вышел навстречу ему Святополк, ввел его в комнату; пришел сюда и Давид. Стал снова великий князь уговаривать гостя остаться на именины, но тот решительно отказался, говоря, что уже отправил своих людей вперед.

– Хоть позавтракай у меня, брат, – просил великий князь.

На это Василько согласился.

– Посидите здесь, – сказал Святополк ему и Давиду, – а я пойду распоряжусь!

Начал Василько разговаривать с Давидом, но тот был в таком смущении, что ни говорить, ни слушать не мог; немного спустя и он вышел из комнаты. Тогда пришли воины, заковали Василька в двойные оковы и стали стеречь его. Утром на другой день великий князь созвал бояр и киевлян и передал им слова Давида, будто Василько с Владимиром условились напасть на него, великого князя, и погубить его и города захватить. Бояре и киевляне уклончиво ответили:

– Тебе, князь, следует беречь себя: пусть Василько примет казнь, если Давид сказал правду; если же неправду, то его Бог накажет, пусть он отвечает пред Богом.

Святополк колебался и не знал, как поступить.

– Если отпустишь, – твердил Давид ему, – то ни тебе не княжить, ни мне.

Малодушный Святополк уступил Давиду и позволил ему делать, что он хочет. В ту же ночь привезли Василька скованного на телеге в Белгород, в 10 верстах от Киева, ввели его в избу. Сидя тут, он увидел торчина, который точил нож. Догадался Василько, что грозит ему большая беда, и стал с плачем и стоном призывать Бога… Вошли конюхи Святополка и Давида, разостлали на полу ковер, схватили Василька и хотели его повалить на ковер; но князь был силен, упорно боролся, и они не могли справиться с ним. Тогда пришли им на помощь другие слуги, повалили князя, связали его, сняли с полатей доску, положили ему на грудь и сели на концы доски, но все-таки не могли его сдержать. Взяли другую доску, и еще двое человек сели на нее; так сдавили несчастного, что в груди его затрещали кости. Тогда торчин, пастух Святополков, подошел с ножом и хотел ударить в глаз, но не попал и порезал Васильку лицо; затем ударил ножом в глаз и выхватил его, потом другой… Василько лежал, как мертвый. Его положили на повозку и повезли во Владимир. В городке Вздвиженье сняли с него окровавленную рубашку и дали вымыть попадье. Она вымыла, надела на него и стала плакать по нем, как по мертвом.

Он очнулся, услышав плач, и спросил: «Где я?»

– В городе Вздвиженье, – отвечали ему.

Попросил он воды испить, пришел в себя, ощупал свою рубаху и сказал:

– Зачем это вы надели на меня другую? Пусть я умер бы в той окровавленной сорочке и предстал в ней пред Богом.

На шестой день приехали во Владимир. Прибыл сюда и Давид; приставил он тридцать человек стеречь Василька – радовался, словно зверя затравил.

В ужас пришли все русские князья, когда узнали о злодействе. Владимир заплакал…

– Не бывало еще такого зла в Русской земле ни при отцах наших, ни при дедах! – воскликнул он.

Возмущены были и Святославичи (Давид и Олег) этим зверством и вероломством. Все эти князья послали к Святополку потребовать ответа…

– Чего ради ты совершил это зло Русской земле? – спрашивал они у него. – Зачем ты бросил среди нас нож (то есть завел новую распрю)? Зачем ослепил своего брата? Если на нем была какая вина, то почему ты не обличил его перед нами? Объясни теперь нам, какая его вина!

Святополк отвечал:

– Давид сказал мне, что Василько хочет и меня погубить, и землями моими завладеть, что он и Владимир порешили овладеть Киевскою областью и Волынскою. А свою жизнь я волен защищать, и не я ослепил Василька, а Давид; он и увел его к себе.

На это сказали Святополку послы:

– Не ссылайся на Давида, что он ослепил; не в Давидовом городе Василько взят и ослеплен, но в твоем.

Князья хотели немедленно переправиться через Днепр и напасть на Святополка, а он собирался уже бежать из Киева, но киевляне не допустили этого. Они послали к Владимиру мачеху его, вдову Всеволода, жившую в Киеве, и митрополита Николая.

– Умоляем, князь, тебя и братьев твоих, – сказали они, – не губите Русской земли. Когда начнется война между вами, порадуются поганые враги наши (половцы и другие) и захватят землю Русскую, которую приобрели с великим трудом отцы наши и деды, а вы хотите погубить ее!

Когда эти слова услышал Владимир, то прослезился и сказал:

– Поистине отцы наши и деды берегли землю Русскую, а мы хотим погубить ее!

Послушал Владимир митрополита и княгиню, которую чтил как мать.

Начались переговоры. Порешили, что идти на Давида Игоревича, захватить его в плен или выгнать из его области должен сам Святополк. Он клялся, целовал крест, что исполнит это. Проведал Давид о беде, какая грозит ему, не знал, как ему быть, попробовал даже помириться с Васильком и послал к нему просить, чтобы он не допустил новой усобицы, причем складывал всю вину на Святополка. Василько выслушал предложение и сказал посланцу:

– Слышал я, что Давид намерен отдать меня в руки ляхам; видно, он еще не насытился моею кровью. Я мстил ляхам за отечество и сделал им много зла. Не боюсь я смерти. Открою тебе всю мою душу. Бог наказал меня за мою гордость. Надеялся я на помощь торков, берендеев и половцев и думал в гордости своей: теперь скажу брату Володарю и Давиду – дайте мне только свою младшую дружину, а сами пейте и веселитесь. Зимою выступлю в поход, летом завоюю Польшу. Земля у нас скудна жителями: пойду на дунайских болгаров и пленниками заселю пустыни. А там буду проситься у Святополка и Владимира на общих врагов земли Русской, на половцев: добуду славы или сложу голову за родную землю. В душе моей не было иной мысли. Клянусь Богом, не хотел сделать я ни малейшего зла ни Святополку, ни Давиду, ни другим братьям.

Новые усобицы

Давид, несмотря на грозившую ему опасность, все еще думал овладеть уделом Василька и начал усобицу с его братом Володарем. Но оказалось, что у князя этого мужества и ратной силы больше, чем ожидал Давид, и он побоялся даже сразиться в поле с ним, а заперся в городе Бужске. Осадил его тут Володарь и послал ему сказать:

– Совершил ты зло и не каешься в этом. Вспомни, сколько беды ты сотворил.

Давид стал оправдываться.

– Разве я это сделал, – отвечал он, – в моем ли городе я совершил это? Я боялся сам, чтобы меня не взяли и не сделали со мною того же. Неволя заставила меня действовать сообща с великим князем.

– Бог ведает, кто виноват, – отвечал Володарь, – а теперь отпусти брата моего, и я помирюсь с тобою.

Давид отпустил Василька. Но только что наступила весна, Володарь и Василько напали на Давида; задумали они жестоко отомстить ему: сожгли дотла город его Всеволожь, бесчеловечно умертвили жителей. Осадили Владимир, где заперся Давид, и потребовали, чтобы горожане выдали главных его советников, которые содействовали злодеянию. Собрались жители города на вече и потребовали от князя, чтобы он выдал виновных.

– Выдай этих людей, – говорили они, – за тебя биться можем, но за них не хотим. Если не выдашь их, то мы отворим городские ворота, а ты сам промышляй о себе как хочешь!

Давид принужден был выдать требуемых лиц. Их повесили, а затем расстреляли стрелами.

После этого Ростиславичи (Володарь и Василько) удалились. Но Давид не избежал беды. Великий князь шел на него и овладел его областью. Давиду пришлось бежать в Польшу.

Реконструкция застройки древнерусских крепостей

Святополк скоро опозорил себя новым вероломством. Вступая в Волынскую область, он торжественно клялся Ростиславичам, что их владений не тронет, а смирит только их общего врага – Давида. Но, победив его, вздумал захватить Перемышль и Теребовль, несмотря на клятву. Ростиславичи выступили против него, чтобы отстоять свои области. Когда сошлись оба войска, слепой Василько взял крест, поднял его и громко закричал Святополку:

– Вот крест, на котором ты клялся! Отнял ты у меня зрение, а теперь хочешь и жизнь от меня отнять. Пусть этот крест рассудит нас!

Началась битва. С той и с другой стороны бились отчаянно, множество людей пало. Володарь и Василько одержали победу, остановились на границе своих владений и дальше не пошли.

– Довлеет (довольно) нам стать на меже своей, – сказали они.

Святополк послал звать на помощь венгров. Между тем явился снова Давид, помирился с Ростиславичами, а сам отправился в землю половцев, чтобы с их помощью вернуть свое владение. Венгры потерпели поражение. Междоусобия продолжались. Вероломство, жестокость, малодушие и властолюбие Святополка и Давида возмущали Владимира Мономаха и других лучших князей. Решили они снова съехаться на съезд, чтобы сообща прекратить возмутительные распри…

Собрались они в августе 1100 г. в городе Витичеве. Святополк, Мономах и Святославичи заключили между собою союз и звали на съезд Давида. Он не посмел ослушаться и приехал.

– Чего от меня хотите? Я здесь. Кто недоволен мной? – спросил он.

– Ты сам раньше говорил, – отвечал ему Владимир, – хочу, братья, прийти к вам и пожаловаться на свои обиды. Вот теперь сидишь ты с нами на одном ковре. Чего же ты не жалуешься? На кого из нас есть у тебя жалоба?

Давид молчал. Князья встали и сели на коней. Отъехали в сторону, каждый советовался с дружиной своей. Давид сидел один. Наконец они согласились между собою и послали своих мужей объявить ему свое решение. Посланные торжественно заявили:

– Вот что говорят тебе твои братья: не хотим тебе дать Владимирской области за то; что ты между нас бросил нож; другого зла мы тебе не причиним. Даем тебе города Бужск и Острог, Святополк дает тебе Дубно и Черторижск. Сверх того Мономах дает тебе 200 гривен, Олег и Давид Святославичи дают столько же.

Послали князья своих послов и к Володарю Ростиславичу сказать ему:

– Возьми к себе брата своего Василька, и будет вам одна область Перемышль, или пусти его к нам – мы будем содержать его, а пленных, захваченных вами, отпустите.

Но Ростиславичи и не думали повиноваться этому несправедливому решению; Василько остался княжить в своем Теребовле.

Борьба с половцами

Распадение на уделы ослабило Русскую землю. Власть князей не имела уже той силы, как при Ярославе. Народ, видя постоянные ссоры князей, не чтил их как следует; особенно недружелюбно смотрел он на более беспокойных князей, виновников частых смут. Новгородцы даже не хотели пустить к себе на княжение Святополкова сына. Радовались бедам Русской земли только враги ее – половцы.

Весною, как только показывалась трава в степях, русские уж и ждали со страхом хищных гостей. Невыносимо тяжело становилось жить населению близ степи. Оборонять бесконечно длинную, вовсе не защищенную природой границу да еще при малочисленном и разбросанном населении русским было невозможно. Оставалось одно – идти самим в степи, попытаться разгромить орды хищников, чтобы хотя на время обезопасить свою землю от гибельных налетов этой степной саранчи. Князья от обороны начали переходить и к наступательной войне.

На другой год после Витичевского съезда Владимир задумал побудить Святополка к войне с половцами общими силами, а тот обратился за советом к своей дружине.

– Не годится идти в поход весною, – сказала ему дружи на, – только лошадей и поселян от полевых работ отнимать!

Съехались Владимир и Святополк близ Киева, у Долобского озера, на левом берегу Днепра (1103), и сели в одном шатре, Святополк со своею дружиною, а Владимир со своею, и долго молчали. Владимир наконец сказал Святополку:

– Брат, ты старший, говори, как бы нам промыслить о Русской земле.

– Лучше ты начни говорить, – возразил Святополк.

– Что же мне говорить? – сказал Владимир. – Против меня будут и твоя дружина, и моя – скажут, что хочу погубить поселян, оторвать их от работы. Дивлюсь я только тому, что и поселян жалеете, и лошадей их, а того и не подумаете, что весною станет крестьянин пахать с лошадью – придет половчин, застрелит мужика, а лошадь его и жену и детей возьмет себе и гумно сожжет.

Все дружинники согласились с Владимиром, и Святополк заявил:

– Готов и я идти с тобою против половцев.

– Великое добро, брат, сделаешь ты Русской земле! – сказал Владимир.

Они послали звать в поход и других князей. Многие пришли с пехотою и конницею. Пешие плыли в лодках по Днепру; конница шла по берегу. Русские после жестокого, кровавого боя разбили половцев, 20 ханов перебили, взяли много скота, овец, лошадей, верблюдов, кибитки со всякой рухлядью и множество рабов.

Еще значительнее была война с половцами в 1111 г. Владимир Мономах снова уговорил всех князей общими силами ударить на половцев, которые не давали покоя русским. Был Великий пост. Народ молился в церквах, а воины собирались в поход. Выступили 26 февраля. На берегах реки Ворсклы все торжественно целовали крест, готовясь умереть. Наконец подошли к Дону. Здесь все воины надели на себя брони (оружие обычно возили в повозках) и двинулись к югу.

Половецкие каменные изваяния

Со времен Святослава русские не заходили еще так далеко в степи, как на этот раз. Перед ратниками Владимира шли по его приказанию священники и одушевляли воинов церковным пением. 24 марта русские разбили половцев и праздновали вместе с победою день Благовещения. Через два дня после этого половцы окружили русских со всех сторон на берегах реки Сала. Битва была отчаянная и кровопролитная. Владимир своим примером воодушевлял воинов. Искусным и быстрым движением своих полков он сломил неприятелей. Слава о нем разнеслась по всей Руси и по другим странам.

Долго после этого поражения половцы не тревожили Русской земли.

Владимир Мономах

Через два года после этого похода (1113) умер Святополк. Собрались киевляне на вече, порешили выбрать своим князем Владимира Мономаха и послали звать его. Владимир медлил – быть может, и на этот раз не хотел он нарушать старшинства и сесть на великокняжеский стол помимо Святославичей, старших двоюродных братьев своих. В Киеве начались беспорядки: разграбили двор Путяты, любимца покойного князя, стали грабить жидов, озлобивших народ своим лихоимством. Послали снова киевляне просить Владимира:

– Иди, князь, в Киев, а не то разграбят и княгиню Святополкову, и бояр, и монастыри.

Владимир наконец прибыл в Киев. Народ встретил своего любимца с восторгом. Мятеж утих. Святославичи не посмели противиться общему желанию; Владимира давно уже знала и любила вся Русская земля – трудно было оспаривать у него великокняжеский стол.

Владимир был человек необыкновенно деятельный. Беспрестанно он ходил в походы, во все вникал, входил сам во все дела – и княжеские, и церковные, и домашние, любил читать книги и беседовать с духовными лицами. Был он притом и смелым охотником: нередко с несколькими удальцами-дружинниками на лихих конях он рыскал по степям, лавливал сам по нескольку диких степных коней в день; заходил и в дремучие леса; не раз случалось ему переведаться с хищным зверем.

Охоты в те времена были совсем не то, что теперь. Тогда приходилось близко подпускать к себе зверя: дикого кабана, зубра, медведя стрелою не убить – надо было действовать больше копьем да рогатиною. В те времена любили тешиться и птичьими – соколиными или ястребиными – охотами.

Великий князь Владимир Всеволодович Мономах

Вступил Владимир на великокняжеский стол уже шестидесяти лет, но был еще бодр и духом и телом. Половцы не смели при нем тревожить Русскую землю. Княжеские усобицы притихли. Правдивый и набожный, добродушный и вместе с тем воинственный, он высоко стоял в глазах всех своих современников, привыкших видеть всюду вероломство, насилие и злобу. Удельные князья уважали Владимира и вместе с тем боялись его – был он милостив, но бывал и строг. Когда какой-нибудь князь начинал смуту, он старался всячески уговорить его, умиротворить, уладить дело мирным путем. Если же беспокойный князь упорствовал, то Владимир строго наказывал его, даже отнимал у него удел. Княжение Владимира Мономаха было самою счастливою порою в удельное время. Казалось, исполнилось заветное желание Ярослава Мудрого, чтобы великий князь заменял для младших удельных князей любящего и вместе с тем строгого отца. Был Владимир правосуден – не давал слабых в обиду сильным, сам на своем княжеском дворе творил суд.

Русскую Правду он дополнил – постановил, чтобы заимодавцы не брали больших резов, то есть лихвы (процентов), с должников.

Любил и чтил он духовенство; глубоко проникнут был Евангельским учением.

Лучше всего мысли и чувства Владимира видны из того поучения, которое написал он своим детям.

«Дети мои или кто иной, прочитав эту грамотку, не посмейтесь, но примите ее в сердце свое. Прежде всего, ради Бога и души своей страх Божий имейте в сердце своем и милостыню давайте нескудную. Это – начало всякому добру.

Тремя добрыми делами можно от греха избавиться и царствия Божия не лишиться: покаяньем, слезами и милостынею. Не тяжкая эта заповедь, дети мои. Бога ради, не ленитесь; молю вас, не забывайте этих дел. Ни одиночество (отшельничество), ни монашество, ни голод (пост), чему подвергают себя некоторые благочестивые люди, не так важны, как эти три дела… Послушайте меня, дети мои. Если не все наставление мое примете, то примите хоть половину. Пусть Бог смягчит ваше сердце: проливайте слезы о грехах ваших, говоря: «Как разбойника и мытаря помиловал Ты, Господи, так и нас, грешных, помилуй». И в церкви это делайте, и спать ложася. Когда на коне едете, говорите мысленно: «Господи, помилуй». Эта молитва всех лучше.

Всего же более убогих не забывайте, но по мере сил кормите их. Сироту и вдову сами на суде по правде судите; не дайте их сильным в обиду. Ни первого, ни виноватого не убивайте и не позволяйте убивать, хотя бы и заслуживал смерти; не губите никакой христианской души.

Когда речь ведете о чем, не клянитесь Богом, не креститесь; нет в этом никакой нужды. Если же придется вам крест целовать (давать клятву), то подумайте сначала хорошенько, можете ли сдержать клятву; а поклявшись, держитесь клятвы, чтобы, нарушив ее, не погубить своей души.

Епископов, попов и игуменов почитайте, принимайте от них благословение. Любите их и по мере сил заботьтесь о них, чтобы они молились за вас.

Более же всего не имейте гордости ни в сердце вашем, ни в уме: мы все смертны – сегодня живы, а завтра в гробу. Все, что дал нам Бог, не наше, а поручено нам на короткое время. В землю сокровищ не зарывайте: то великий грех. Старика почитайте как отца, молодых как братьев.

В дому своем не ленитесь, но за всем присматривайте сами; не полагайтесь на тиуна вашего и отрока, чтобы приходящие к вам не посмеялись над домом вашим и над обедом. На войне не ленитесь, не надейтесь на воевод ваших, не предавайтесь ни питью, ни еде, ни спанью. Сами стражу расставляйте. Устроив все, ложитесь спать около воинов, а вставайте рано. Оружия с себя не снимайте, не разглядев, есть ли опасность или нет: от беспечности человек может внезапно погибнуть.

Когда проезжаете по своим землям, не давайте слугам бесчинствовать и причинять вред ни своим, ни чужим, ни в селах, ни на нивах, чтобы не проклинали вас.

Куда приедете, где остановитесь, напойте, накормите бедного. Более всего чтите гостя, откуда ни пришел бы он, простой ли человек, или знатный, или посол. Если не можете почтить подарком, то угостите кушаньем и питьем. Гости этим мимоходом по всем странам разнесут молву о человеке, как о добром или как о злом.

Больного посетите; покойников провожайте и не минуйте никого без привета, скажите всякому доброе слово. Жену свою любите, но не давайте ей власти над собой.

Что знаете полезного, не забывайте, а чего не знаете, тому учитесь. Мой отец, дома сидя, знал пять языков. За это большая честь от других земель. Леность всему худому мать: что знаешь, то забудешь; чего не знаешь, тому не выучишься. Творите добро, не ленитесь ни на что хорошее.

Прежде всего идите в церковь. Пусть не застанет вас солнце на постели. Так делал мой отец блаженный и все лучшие люди. Сотворив утреннюю молитву и воздав Богу хвалу, следует с дружиною думать о делах или творить суд людям, или ехать на охоту (если нет никаких важных дел), а потом лечь спать. В полдень самим Богом присуждено спать и человеку, и зверю, и птице.

А вот поведаю вам, дети мои, о своих трудах и ловах. (Здесь Владимир подробно перечисляет свои походы.) Всех моих походов было, говорится далее, 83 больших, а прочих меньших и не вспомню. Девятнадцать раз заключал я мир с половцами при отце и после смерти его. Более ста вождей их выпустил из оков (из плена). Избито их в разное время около двухсот. А вот как трудился я на охотах и ловах: коней диких по 10, по 20 вязал я своими руками; два тура (дикие быки) метали меня на рогах с конем вместе; олень меня бодал; два лося – один ногами топтал, другой рогами бодал; вепрь оторвал у меня меч с боку; медведь у колена прокусил подседельный войлок; лютый зверь вскочил ко мне на колени и повалил коня со мною, а Бог сохранил меня целым и невредимым; с коня много раз я падал, голову разбивал два раза и руки, и ноги вредил себе в юности моей, жизни своей не жалел, головы своей не щадил. Что можно было делать и отроку моему, то сам я делал – на войне и на ловах, ночью и днем, в летний зной и в зимнюю стужу. Не давал я себе покою, не полагался ни на посадников, ни на биричей – сам все делал, что надо; сам смотрел за порядком в доме, охотничье дело сам правил, о конюшнях, о соколах и ястребах сам заботился. Простого человека, убогой вдовицы не давал в обиду сильным; за церковным порядком и службой сам присматривал.

Золотой амулет-змеевик Владимира Мономаха

Не осудите меня, дети мои, или иной, кто прочтет эти слова. Не себя я хвалю, а хвалю Бога и прославляю милость Его за то, что Он меня, грешного и худого, сохранял от смерти столько лет и сотворил меня неленивым и способным на все человеческие дела.

Прочитав эту грамотку, постарайтесь творить всякие добрые дела. Смерти, дети мои, не бойтесь ни от войны, ни от зверя, но творите свое дело, как даст вам Бог. Не будет вам, как и мне, вреда ни от войны, ни от зверя, ни от воды, ни от коня, если не будет на то воли Божией, а если от Бога смерть, то ни отец, ни мать, ни братья не могут спасти. Божья охрана лучше человеческой…»

* * *

Из поучения этого ясно видно, как глубоко понимал Владимир Мономах учение Христово, как заботился он о правом суде и защите слабых, как высоко понимал обязанности князя.

Насколько Владимир Мономах был проникнут христианским чувством, это хорошо видно также из его письма к двоюродному брату Олегу Святославичу, который, напав на Муром, был, как известно, причиною смерти сына Владимира. Подавляя горькое чувство, Владимир пишет:

«О, многострастный печальный я! Много боролся я с моим сердцем, помышляя, как стать пред страшным Судьей без покаяния и примирения. Сказать: Бога люблю, а брата своего не люблю, будет ложь. «Аще не отпустите прегрешений брату, ни вам отпустит Отец ваш небесный»… Что может быть лучше и прекраснее, как жить дружно; но дьявол не хочет добра роду человеческому и ссорит нас. Написал тебе я это письмо, потому что побудил меня сын мой (Мстислав), крестник твой; прислал он мне грамотку, где говорит: уладимся и примиримся, а брату моему суд Божий пришел (смерть), а мы не будем местниками (мстителями), но возложим это на Бога… Дни станут перед Богом, а мы Русской земли не погубим. И я, видя смирение сына моего, умилился душою, устрашился Бога и сказал: сын мой в юности своей и неопытности так смиряется и все на Бога возлагает, а я – человек (зрелых лет) грешен больше других. И послушал я сына и написал тебе грамотку. Примешь ли ее с добром или с поруганием… Что мы, грешные люди! Ныне живы, а завтра мертвы; сегодня в славе и почете, а завтра в гробу, и другие разделят собранное нами имение. Вспомни, брат, о наших отцах. Что они взяли с собою? Только то, что сотворено их душами». Далее Владимир укоряет Олега, что он даже и утешительной грамотки не прислал по смерти сына, и просит послать к нему сноху… «Я не желаю зла братии, но желаю добра ей и Русской земле! – пишет Владимир в заключение. – Если кто из вас хочет добра и мира христианам, – не узреть ему от Бога мира для души своей в будущей жизни!»

Вспомним, как хлопотал он о прекращении усобиц, о примирении враждующих, – вспомним, что по его мысли собирались княжеские съезды (Любецкий, Витичевский и Долобский); что он постоянно настаивал на общем союзе князей против половцев, – и мы поймем, почему так высоко ставили современники этого великого человека.

Он, по словам летописца, не величался, по заповеди Божией творил добро врагам своим, был очень милостив к нищим и убогим, не щадил имения своего – все раздавал нуждающимся. Понятно, отчего его так любил и простой народ, и духовенство; да и дружина не могла не любить его – вождя, не знавшего страха в бою, отважного охотника, князя милостивого и щедрого, хотя и не дававшего своим приближенным большой воли, не позволявшего им обижать народ. Благочестием он отличался таким, что, стоя в церкви и слушая церковное пение, не мог удержаться от слез. Только к половцам, заклятым врагам Русской земли, он был суров, а иногда и беспощаден. (В одном случае он даже позволил своим боярам убить двух половецких послов.) Умер Мономах на 74-м году от роду (1125).

Тело его было привезено в Киев. Сыновья и бояре понесли его к Св. Софии; тут его и погребли рядом с отцом его. Народ плакал по нем, говорит летописец, как дети плачут по отце или матери.

Потрудился он для Русской земли. «Слава о его доблести сияла как солнце и прошла по всем странам». По метким словам летописца, он был «братолюбец и нищелюбец и добрый страдалец за землю Русскую». При жизни его было воздвигнуто немало новых красивых церквей. Они украшались иконами греческого письма. Книжное искусство тоже все больше и больше распространялось. Киев в начале XII в. украсился богатыми постройками. Еще при Святополке Изяславиче был сооружен в Киеве Михайловский Златоверхий монастырь; стены его до сих пор сохранились. Близ Киева построен Выдубицкий монастырь на том месте, где был загородный двор Всеволода. Незадолго до смерти Владимир соорудил прекрасную церковь на реке Альте.

Владимир Мономах был в близких сношениях со многими европейскими государями. С некоторыми из них и породнился. Сам он был, как сказано, сын греческой царевны. Первой супругой его была Гида, дочь английского короля Гарольда. Старший сын Владимира – Мстислав был женат на Христине, дочери шведского короля. Одна дочь Владимира была замужем за угорским (венгерским) королем, другая за греческим царевичем.

Цари московские впоследствии великою честью для себя считали называться потомками Владимира Мономаха. В Оружейной палате хранятся так называемая Мономахова золотая шапка и еще некоторые принадлежности торжественного царского убора (скипетр, держава и бармы). По преданию, они были присланы греческим императором в дар Владимиру Мономаху. Впоследствии московские цари вдень венчания на царство возлагали на себя эту шапку и бармы.

Усобицы при сыновьях и внуках Владимира Мономаха

Недолго продержались на Руси мир и тишина по смерти Владимира. Старший сын его Мстислав княжил всего семь лет. Он походил и умом и нравом на своего отца. Жестоко наказал он половцев, которые обрадовались смерти Мономаха и напали на Русскую землю. В руках держал Мстислав и удельных князей. Большею частью это были или братья его, или племянники: Владимир Мономах сумел мало-помалу забрать в свои руки чуть не всю Русскую землю и раздать ее в уделы, своим сыновьям и внукам, а Мстислав овладел Полоцким княжеством и отдал его своему сыну Изяславу. Таким образом, в руки детей и внуков Мономаха попали почти все уделы (Киевский, Новгородский, Смоленский, Суздальский, Переяславский, Волынский и Полоцкий). Только два удела не принадлежали роду Мономаха – это Черниговский и Червенский (нынешняя Галиция).

Умер Мстислав (1132), и при его брате Ярополке настают неурядицы и усобицы в потомстве Мономаха.

Усобицы начались за Переяславль (южный). Утвердился здесь Всеволод Мстиславич, но Юрий Суздальский, не желавший уступить племяннику, выгнал его и сам занял Переяславль. Затем начались ссоры племянников с дядями… Пользуясь этими раздорами Мономаховичей, Всеволод Ольгович Черниговский по смерти Ярополка (1139) сел на престоле киевском. Но как ни ловок был Всеволод, ему нелегко было держаться в Киеве: не хотел он ссориться с Мономаховичами и в то же время желал наделить волостями своих сородичей. Не раз при нем выражалась народом особенная любовь к детям и внукам Мономаха. В Киеве не любили Всеволода и по смерти его (1146) только тогда целовали крест брату его Игорю, когда тот поклялся, что он освободит Киев от ненавистных тиунов Всеволодовых и будет сам творить суд.

Но все-таки киевляне, несмотря на клятву, скоро призвали к себе Изяслава Мстиславича: «Ты наш князь; ступай скорее: Ольговичей не хотим!»

Тот недолго думая явился, разбил Игоря и взял его в плен, а сам сел в Киеве. Мало думал Изяслав о чьих-либо правах.

«Не место идет к голове, а голова к месту», – говаривал он.

Киевляне, впрочем, сами его желали.

– Ты нам князь, – сказали они ему, – не хотим переходить к Ольговичам по наследству!

Но дядя Изяслава, Юрий Владимирович Суздальский, считал себя более племянника в праве владеть Киевом, и между ними разгорается долгая и упорная борьба. Два раза Юрий изгонял отсюда Изяслава, и если он продержался около четырех лет (1150–1154), то благодаря только тому, что призвал в Киев другого дядю своего – слабого Вячеслава и правил под его именем до самой смерти. Много горестных дней пережила Русская земля за это время. Больше всего бед и вреда причинили ей Ольговичи, не раз приводившие половцев себе на помощь. Народ питал к этому княжескому роду сильную вражду, которая, случалось, переходила в дикую ярость.

Так, в 1147 г. Изяслав, узнав о враждебных замыслах черниговских князей, послал в Киев сказать об этом брату Владимиру, митрополиту и киевлянам. Когда народ собрался от мала до велика на вече, посол Изяслава сказал:

– Князь ваш вам кланяется и говорит: я вам прежде объявлял, что задумал с братом Ростиславом и Давидовичами идти на дядю Юрия, звал и вас в поход; но тогда вы сказали, что не можете на Владимирове племя, на Юрия, рук поднять, а на Ольговичей одних пошли бы и с детьми; так теперь вам объявляю: Давидовичи и Всеволодович Святослав, которому я много добра сделал, целовали тайком от меня крест Святославу Ольговичу, послали и к Юрию, а меня хотели или схватить, или убить за Игоря; но Бог меня заступил и крест честной… Так теперь, братья, что обещал и, то и делайте, – ступайте ко мне к Чернигову на Ольговичей, собирайтесь все от мала до велика: у кого есть конь, тот на коне, у кого нет, тот в ладье. Ведь они не меня одного хотели убить, но и вас всех искоренить.

Киевляне на это отвечали:

– Рады, что Бог сохранил тебя нам от большой беды; идем за тобой и с детьми.

Тут кто-то в толпе заговорил:

– За князем-то своим мы пойдем с радостью, но прежде надо вот о чем подумать, чтобы не случилось того, что при Изяславе Ярославиче; злые люди выпустили тогда из заключения Всеслава и поставили князем себе, и много зла было нашему городу; а теперь Игорь, враг нашего князя и наш, не в заточении, а в Федоровском монастыре. Убьем его и пойдем в Чернигов за своим князем…

Слова эти разожгли народнуюярость. Толпа кинулась к монастырю. Напрасно князь Владимир в ужасе старался остановить толпу. В ответ ему кричали:

– Мы знаем, что добром не кончить с этим племенем ни вам, ни нам!

Тщетно и митрополит и тысяцкие думали удержать народ от дикого преступления. Толпа ворвалась в монастырскую церковь, где Игорь стоял у обедни, и потащила его с криками: «Бейте! Бейте!»

– Ох, брат, куда это меня ведут? – спросил несчастный, увидав князя Владимира.

Тот соскочил с коня, покрыл Игоря своим корзном (плащом), заслонял его собою от ударов и умолял киевлян:

– Братья мои! Не делайте этого зла, не убивайте Игоря!

Все усилия спасти несчастного остались тщетными: он погиб мученическою смертью, как жертва народной ненависти к Ольговичам и любви к Мономаховичам…

Когда до Изяслава дошла весть о гибели Игоря, он заплакал и сказал дружине:

– Если бы я знал, что это может случиться, то отослал бы его подальше и сберег бы его. Теперь мне не уйти от людских речей: станут говорить, что я велел убить его; но Бог свидетель, что я не приказывал и никого не научал.

Дружина ответила князю:

– Нечего тебе заботиться о людских речах; Бог знает, да и все люди знают, что не ты его убил, а братья его: крест к тебе целовали они, а потом нарушили клятву, хотели убить тебя…

Борьба Юрия Владимировича Долгорукого с племянником Изяславом Мстиславичем отличалась большим упорством. Приводим некоторые любопытные подробности, рассказанные в летописи.

Изяслав при помощи венгров в 1151 г. во второй раз вытеснил Юрия Долгорукого из Киева, призвал другого своего дядю, добродушного и слабого Вячеслава, признал его великим князем киевским, а Вячеслав усыновил его, Изяслава. Таким образом титул достался первому как старшему из оставшихся в живых сыновей Владимира Мономаха, а действительная власть – ловкому и деятельному Изяславу. Но Юрий Долгорукий не хотел признать этой сделки, соединился с черниговскими князьями, призвал на помощь половцев, двинулся на Киев и стал на левой стороне Днепра. Изяслав старался помешать переправе неприятеля. Схватки начались на реке. Изяслав, по словам летописи, «дивно исхитрил свои лодки»: видны были только весла, а гребцы были скрыты под дощатой плоской кровлей, на которой стояли стрелки в бронях и поражали врагов стрелами. Лодки были так приспособлены, что могли ходить взад и вперед, не поворачиваясь; на носу и на корме каждой из них были кормчие.

После долгих тщетных попыток Юрию, однако, удалось переправиться вброд южнее Киева. Там стоял небольшой отряд Изяслава под начальством воеводы: воины обратились в бегство, потому что с ними не было никого из князей, а бояр не все охотно слушались. В войске и Юрия, и Изяслава были ватаги степных кочевников (торки, берендеи, черные клобуки). Все они хищники, подобные половцам, рады были служить, кому угодно, а при случае готовы были пограбить своих союзников.

Вячеслав пытался удержать Юрия от кровопролития и послал сказать ему, между прочим, следующее:

«Изяслав, добывши Киев, теперь поклонился мне, честь мне воздал, в Киеве меня посадил и отцом своим назвал, а я его – сыном. Ты говорил: младшему не поклонюсь… А я тебя много старше: уже был брадат, когда ты родился!»

Но никакие уговоры на честолюбивого Юрия не действовали. Однако после нескольких неудачных схваток он отступил, чтобы соединиться с князем галицким Владимиром, шедшим ему на помощь. К Изяславу тоже вел на подмогу полки венгров сын его Мстислав. Но союзники еще не явились ни к тому, ни к другому, как произошел решительный бой на берегах реки Руты (приток Роси). Лишь только затрубили в трубы, ударили в бубны, как сын Юрия, отважный Андрей, понесся на коне вперед и прежде всех ударил на врагов. Скоро копье его было изломано, щит оторван, шлем сбит с головы. Конь его, раненный в ноздри, стал соваться туда и сюда… Изяслав Мстиславич тоже один из первых врезался в неприятельские полки, изломал копье, получил рану и свалился с павшего коня. После упорного боя рать Изяслава одержала победу. Половцы, союзники Юрия, охотники пускать тучи стрел, не выносили горячих схваток. Они скоро ударились в бегство, за ними и Ольговичи, а там и Юрий с детьми. Много дружины их было побито, взято в плен и потонуло в Руте.

Когда победители возвращались с погони на поле битвы, то некоторые из них заметили, что из груды раненых один привставал. Толпа пеших киевлян подбежала к нему и хотела его убить.

– Я князь! – проговорил раненый.

– Ну, так тебя-то нам и надобно! – крикнул один из киевлян и начал сечь его по шлему, на котором было изображение св. Пантелеймона (таково было христианское имя Изяслава).

– Я Изяслав, князь ваш!.. – промолвил раненый и снял шлем.

Тогда киевляне, узнав своего любимого князя, с восторгом подняли его на руки и воскликнули: «Кирие елейсон!» (Господи помилуй!)

Все полки ликовали, когда проведали, что князь жив и одержана победа…

После того Киев переходит из рук в руки (чередовались здесь Ростислав Мстиславич, Изяслав Давидович, Юрий Владимирович).

Киевляне совсем потеряли голову: то одному клянутся в верности и готовности умереть за него, то принуждены признать князем своим другого. Наконец за Киев загорается усобица: Андрей Суздальский, сын Юрия, ведет борьбу с племянником своим Мстиславом Изяславичем. Плохо пришлось Киеву. Большую рать собрал Андрей. Одиннадцать князей было тут с их дружинами и войсками. Вел всю эту силу на Киев сын Андрея – Мстислав. Осадили город на второй неделе Великого поста. Три дня бился Мстислав Изяславич, три приступа отбиты, но 12 марта 1169 г. Киев пал.

Никогда еще до тех пор Киев, мать русских городов, как назвал его Олег, не подвергался такому поруганию. Грабили, жгли его два дня. Пощады не было ни женщинам, ни старикам, ни детям. В церкви врывались, срывали ризы с икон, колокола снимали. Мстили суздальцы киевлянам за старую обиду – за то, что после смерти Юрия они перебили суздальцев, пришедших к ним.

Все больше и больше пустеет Южная Русь. Тяжело здесь жилось мирному, промышленному люду. Не пойдет и работа на ум, когда не знаешь, будешь ли цел завтра: того и гляди, что степная погань нагрянет и к себе, в свои степи, погонит целые толпы в горькую неволю да в работу тяжкую. А не то так и русский князь какой-нибудь, враждуя с другим, наедет с дружиной своей и воями, нивы потопчет, запасы заберет, а воины его, набранные из всяких встречных людей, охоч их до боевой жизни, а еще больше до грабежа, вконец разорят – и лошадь возьмут, и скотину со двора сведут, да и других пожитков не минуют. Тут для поселянина совсем плохое житье. Много появилось в это время на Руси бедняков. У иного и силы довольно, и сноровка, и уменье есть, да без сохи и без лошади земли не вспашешь. Остается одно – идти в работники, в наймиты к тому, у кого и соха есть, и лошадь лишняя найдется. Чтоб с голоду не умереть, шли бедняки в наемники к богатым. Таких наемников называли обыкновенно «закупами». Иногда они даже сами добровольно за деньги как бы продавали себя в неволю или шли в «кабалу» к богатому хозяину на несколько лет или на всю жизнь; тогда они назывались холопами и должны были, как рабы, быть в полной воле своего хозяина. Такие холопы жили на земле своего господина, работали на него, получали за это известную долю сбора с полей. Дети их обыкновенно тоже становились холопами. Рабы прежде были большею частью из пленных иноземцев, а с XI в. на Руси стало от бедности все больше и больше людей обращаться в холопство. Кроме беспрестанных усобиц и нападений половцев пустела Русская земля и от других бед: неурожаев, голода, повальных болезней…

Народ с благодатного, хлебородного юга все больше и больше переходил на север. Земля здесь была хуже, бывали зачастую неурожаи, да жить было покойнее: усобицы тут бывали реже, да и половцы сюда не заходили.

Запустели южнорусские области: Переяславская, Киевская и Черниговская. «Пуста земля моя, – говорит один переяславский князь, – от половецких нашествий!» А другой князь жалуется, что у него в Черниговской области города обезлюдели, что живут в них только псари его да половцы (пленные).

Плохо живется мирному люду во время постоянных войн да смут бесконечных, но в такое время много является и воинственных людей, которые так к войне привыкают, что она для них, словно охота, становится любимым делом, потехой молодецкой. Немало было на Руси таких князей-удальцов, которые только и ждали удобной поры, чтобы развернуться, показать свою удаль. Дружинники, постоянно ходившие с князьями своими на войну, тоже были падки до нее; силу и удаль здесь могли они показать, да и добычу захватить можно было хорошую. Нетрудно было тогда собрать удалому князю себе дружину и шайку воинов: дружинники других князей могли, как люди свободные, явиться и предложить свои услуги в случае войны.

В XII в. по южным окраинам Русской земли осталось население, которое привыкло к войне; оно терпело от набегов половцев, но и само, улучив время, готово было мстить врагу тем же.

Много было удали, силы и молодечества на Руси, да все это тратилось попусту, и князья не могли совладать с исконным своим врагом – половцами. Беда была в том, что не было единодушия у русских князей, ссорились они между собою, воевали и даже иной раз сами путь показывали половцам на Русскую землю.

Сказание о походе Игоря

Лучше всего можно видеть, сколько было отваги у князей и как напрасно тратилась она иной раз, из древнего сказания о походе в 1185 г. северского князя Игоря Святославича и брата его Всеволода. Вот это сказание («Слово о полку Игореве»).

«Не начать ли нам, братья, печальное сказание о походе Игоря? Станем сказывать повесть свою по былинам нашего времени, а не по вымыслам Бояна (древнего певца). Боян вещий, когда хотел кому песнь воспеть, то носился мыслью по лесам, серым волком рыскал по полю, сизым орлом парил под небесами… В старые времена князья на охоте пускали своих соколов на стаю лебедей; чей сокол прежде настигал лебедя, в честь тому князю первому и песнь пелась. Боян же не десять соколов пускал на стадо лебедей, а клал свои вещие персты на живые струны, и они сами князьям славу рокотали.

Начнем же повесть свою об Игоре. Наполнилось сердце его ратным духом и доблестью, захотелось ему повести свои храбрые полки на землю Половецкую за землю Русскую. Недоброе знамение было ему: солнце затмилось; тьма покрыла воинов его. Неймется князю: доблесть полонила сердце его. «Братья и дружина, – говорит он, – лучше изрублену быть, чем в плен попасть!.. Сядем, братцы, на своих борзых коней, поглядим на синий Дон. Хочу копье свое испытать в поле половецком с вами, русичи, хочу голову свою там сложить или напиться шлемом из Дону». Кони ржут за рекою Сулою. Гремит слава в Киеве. Трубы трубят в Новгороде (Северском). Стоят знамена в Путивле. Игорь ждет милого брата Всеволода. И сказал Игорю Буй-тур Всеволод (за силу свою и удаль сравнивается он с буйным или ярым туром):

«Один брат, один свет ты, светлый Игорь! Оба мы дети Святослава. Седлай, брат, своих быстрых коней, а мои кони уже готовы, оседланы, стоят у Курска, впереди. Мои куряне – лихие наездники, под трубами они пеленаты, под шлемами взлелеяны, концом копья вскормлены; дороги им ведомы, овраги им знакомы; луки у них натянуты, колчаны открыты, сабли навострены; скачут на конях, словно волки в поле, ищут себе чести, а князю славы…»

Тогда вступил Игорь в свое златое стремя и поехал по чистому полю. То пред ним солнце затмилось, а теперь, как наступила ночь, буря застонала, гроза разбудила птиц в лесах. Звери воют в степях; зловещая птица (див) кричит сверху дерева.

Нетореными дорогами несутся половцы к Великому Дону. Ведет Игорь к Дону и своих воинов. Птицы уже чуют добычу; волки по оврагам завывают; орлы своим клекотом скликают зверей на трупы.

Утром в пятницу русские смяли поганые полки половецкие и помчали в плен красных девиц половецких, а с ними золото, ткани, дорогие парчи. Кожухами и епанчами стали дороги мостить по болотам да по топким местам. Красное знамя, белая хоругвь, серебряное древко достались храброму Игорю.

Отдыхает в поле храброе гнездо (русских воинов). Не родилось оно на обиду ни соколу, ни кречету, ни тебе, черный ворон, поганый половчин. Гзак (половецкий хан) бежит серым волком. Кончак след ему прокладывает к широкому Дону.

Кровавой зарею начинается день. Черные тучи с моря идут. Закроют они князей русских. Трепещут в тучах синие молнии. Быть грому великому; идти дождю стрелами с Дону широкого; копьям тут поизломаться, саблям зазубриться о шлемы половецкие на реке на Каяле у Дону широкого.

О Русь, далеко зашла ты! Вот ветры, Стрибоговы внуки, веют стрелами с моря на храбрые полки Игоря! Земля дрожит, реки мутно текут, пыль по полям стелется, знамена шумят. Идут половцы от Дона, идут от моря, со всех сторон окружили они русское войско. Криками своими наполнили они поля. Заградили себя храбрые русичи багряными щитами. Яр-тур Всеволод! Ты стоишь впереди, прыщешь стрелами, гремишь мечами булатными по шлемам. Где проскачет Буй-тур, своим золотым шлемом посвечивая, там лежат поганые головы половецкие, раздроблены шлемы аварские твоими саблями закаленными, Яр-тур Всеволод!

Слово о полку Игореве. Титульный лист

Какой раны побоится тот, братцы, кто позабыл о почестях, о жизни, о золотом престоле, кто отказался от ласки жены своей, прекрасной Глебовны?

Были тяжелые времена, были походы Олега Святославича. Олег тот мечом крамолу ковал, стрелы по родной земле сеял. Много горя причинил он Всеволоду и Владимиру. Тогда при этом Олеге Гориславиче сеялись и восходили усобицы, гибла жизнь человеческая, в княжьих крамолах век людской сократился. Редко тогда на полях в Русской земле раздавались голоса пахарей; но часто вороны каркали, деля между собою трупы убитых. То бывало во времена прежних битв, прежних походов, а о такой битве, как эта, и не слыхано. С утра до вечера, с вечера до света летят стрелы каленые, гремят сабли о шлемы, трещат копья стальные в неведомом поле, среди земли Половецкой. Земля была копытами вспахана, костьми засеяна, кровью полита; горем взошел посев этот по Русской земле…

Строит Игорь снова свои полки. Жаль ему милого брата Всеволода.

Бились день, бились другой, на третий день к полудню пали знамена Игоря. Тут братья разлучились на берегу быстрой Каялы, тут кровавого вина недостало, тут пир покончили храбрые русичи, сватов попоили, а сами полегли за Русскую землю!

Никнет трава от жалости, и дерево, словно в печали, опустило ветви к земле. Тяжелая невзгода в пустыне силу похоронила…

Не стало у князей единомыслия на поганых. Говаривал брат брату: «Это мое и то мое же», и стали князья малое считать за великое и сами на себя крамолу ковать, а поганые (половцы) тем временем со всех сторон с победами приходили на землю Русскую… О, далеко залетел сокол (Игорь), избивая птиц, к морю… Игоревой храброй дружины уже не воскресить! А по Русской земле поскакали половцы. Стали плакать жены русские причитаючи: «Уже нам своих милых мужей ни мыслию примыслить, ни думою придумать, ни глазом увидеть, а золотом и серебром совсем уж не тешиться». Застонал, братья, Киев от скорби, а Чернигов от напастей. Тоска разлилась, печаль великая потекла по Русской земле!.. А князья сами друг на друга крамолу ковали; а поганые на Русскую землю нападали и дань брали по белке со двора. Храбрые Игорь и Всеволод пробудили снова ту вражду, которую усыпил было отец их, грозный Святослав. Он, как гроза, привел в трепет землю Половецкую своими сильными полками, своими булатными мечами… Тут (иноземные торговцы в Киеве) немцы и венециане, греки и моравцы прославляют Святослава, корят Игоря, что он силу потопил на дне Каялы, реки половецкой, много золота русского рассыпал…

Видит Святослав недобрый сон. «В прошлую ночь, – рассказывает он боярам, – снилось мне, что в Киеве на горах с вечера покрывали меня черным покрывалом на тесовой кровати, черпали мне синее вино, с зельем смешанное, сыпали мне крупный жемчуг на постель… Всю ночь каркали вороны». И отвечали бояре князю: «Тоска, князь, полонила ум твой: два сокола слетели с отцовского золотого трона, чтобы опять добиться Тмутаракани или напиться шлемом из Дона. Уже подсекли сабли поганых крылья у обоих соколов, а самих оковали железными путами. На реке Каяле тьма покрыла свет. По Русской земле разошлись половцы, словно хищные барсы. Князья наши потопили свое счастье и дерзость придали хану».

Тогда Святослав изронил из души золотое слово, слезами облитое: «Дети мои, Игорь и Всеволод! Рано вы начали Половецкую землю сокрушать мечами, а себе славы искать: бесславно вы победили, бесславно кровь поганую пролили. Ваши мужественные сердца крепким булатом скованы, буйной удалью закалены! – и вот что причинили вы моей седине! (Далее сочинитель «Слова», выражая свою печаль, называет сильных князей, современных ему – Всеволода Юрьевича, Ярослава Галицкого и других, которые могли бы сокрушить половцев, если бы хотели.)

«Великий князь Всеволод! Тебе и на мысль не пришло прилететь издалека на защиту золотого отцовского престола? А можешь ты Волгу веслами раскропить, Дон шлемами вычерпать!.. А ты, Галицкий Осмомысл – Ярослав! Высоко ты сидишь на своем златокованом престоле, укрепил ты Карпатские горы своими могучими полками, заслонив путь венгерскому королю… Молва о грозных силах твоих разносится по земле. Стрелами своими грозишь ты с престола твоему султану. Стреляй, государь, в Кончака, раба поганого, заступись за Русскую землю, за раны Игоря, храброго Святославича. И ты, буйный Роман и Мстислав! Мужественная мысль возносит ум ваш на великий подвиг; вы пылко стремитесь на дело, как сокол, реющий по воздуху, на птицу…»

Далее в сказании припоминаются и другие князья, которые при всей их храбрости напрасно кровь проливали и своими крамолами накликали литовцев на Русскую землю, и от них приходилось терпеть те же насилия, как от половцев. Вспоминается и непоседливый, беспокойный князь Всеслав. Из-за него на реке Немизе (Немане) много сгибло русских сил, «словно на току вместо снопов стелили людей, молотили цепами булатными (мечами), веяли душу от тела»… И не добрым засеяны берега Немана – засеяны трупами сынов русских! Но беспокойный Всеслав и сам немало беды вытерпел. Еще в древности мудрый Боян припевал ему разумную припевку: «Ни хитрому, ни гораздому суда Божьего не миновать».

Затем сказание переходит к жене Игоря (Евфросинии Ярославне, дочери Галицкого князя «Осмомысла»).

«Слышен голос Ярославны (супруги Игоря), словно кукушка невидимая, рано она плачет и причитает: «Полечу, – говорит она, – к Дону кукушкою, омочу бобровый рукав свой в Каяле реке, оботру князю кровавые раны его на могучем теле его». Плачет Ярославна в Путивле на городской стене. «О ветер, ветрило! – говорит она. – Зачем, господин, несешь ты несчастье? Зачем несешь ты ханские стрелы на воев мужа моего? Мало тебе разве веять на высоте под облаками? Лелеешь корабли ты на море, зачем же ты мое счастье развеял по ковылю? О Днепр Словутич (славный)! ты пробил каменные горы сквозь землю Половецкую, ты лелеял на себе суда Святослава, взлелей, господин, моего мужа ко мне, чтобы я не слала ему слез моих. Светлое, пресветлое солнце! Всем тепло и красно ты, зачем же ты жгло лучами своими воев мужа моего? в поле безводном засухою у них луки согнуло, натуго у них колчаны сомкнуло?»

(Игорю удается бежать из половецкого плена.)

«Игорю-князю Бог путь дает из земли Половецкой в землю Русскую к отцовскому золотому престолу. Погасла вечерняя заря. Игорь спит… Игорь пробудился… Мысленно он поле измеряет от Дону великого до малого Донца. Готов конь к полуночи, Овлурь (сообщник Игоря) свистнул за рекою. Князя Игоря нет! Крикнул он, дрогнула земля, зашумела трава, поднялся стан половецкий. Пустился Игорь, словно горностай, по тропинке, несется на борзом коне своем, словно волк в степи. Не догнать Гзаку и Кончаку своего пленного. «Тяжело тебе голове без плеч, – говаривал в старину Боян, – худо тебе телу без головы», так тяжело земле Русской без Игоря. Что солнце сияет на небе, так Игорь в Русской земле. Игорь едет по Боричеву к Святой Богородице Пирогощей (церковь в Киеве). Страны рады, города веселы, воспевая песнь старым князьям, а потом молодым. Воспоем и мы: слава Игорю Святославичу, Буй-туру-В се вол оду, Владимиру Игоревичу! Да здравствуют князья и дружина, поборающая за христиан на полки поганые!»

В приведенном сказании рассказано совершенно согласно с летописью о злополучном походе Игоря в 1185 г. Неизвестно, кто писал это сказание, но, конечно, не духовное лицо. Называть людей внуками Даждь-бога, упоминать Велеса, Стрибога и проч. мог только мирянин, который не чужд был народных языческих выражений и суеверий. Вероятно, это был дружинник, хорошо знакомый с военным делом, быть может, участник неудачного Игоревого похода, во всяком случае это был человек умный и талантливый, хорошо понимавший, в чем главное зло Русской земли, и умевший вылить свою мысль и чувство в живое слово… Дорога была его сердцу Русская земля, и глубоко скорбит он, что и сила русская, и удаль пропадают попусту от гибельной розни князей, которые «куют крамолу» и степных хищников наводят на свою землю… Скорбно говорит он о родных полях, которые кровью политы, костями людскими усеяны, на которых редко слышится песня пахаря, а часто вороны каркают на мертвых телах!..

Монашество и просвещение на Руси в девятом–двенадцатом столетиях

Начало русского монашества

В конце X в., когда к предкам нашим зашло христианство из Византии, там было уже много монастырей. Монашество впервые явилось на Востоке в III в. по P. X. Учение Христа и набожность так увлекали многих людей, что они отказывались от всяких мирских утех и житейских забот, удалялись в пустыню и там проводили одинокую жизнь в тяжких лишениях, посте и молитве. С Востока монашество перешло в Грецию. В Константинополе и в других больших и богатых греческих городах нравственный упадок в IV–V вв. доходил до крайней степени: богачи утопали в роскоши, в излишествах всякого рода, в пороках, а чернь от нищеты более и более грубела и становилась склонна к зверству и насилию. Тщеславие, зависть, жадность, обман, хищение и всевозможные пороки встречались на каждом шагу. Напрасно лучшие проповедники в своих речах громили общество, обличали пороки его, напоминали ему о христианских обязанностях. Ничто не помогало… Тяжело, душно было жить всякому истинно нравственному человеку среди пороков и нечестия. Люди, исполненные благочестия и христианского чувства, не выносили подобной жизни – отказывались от семьи, от всяких благ земных, уходили из городов и проводили одинокую жизнь в благочестивом размышлении, покаянии и молитве. Богачи жили в роскошных палатах, сияли златотканой одеждой, блистали драгоценными камнями, наслаждались самою утонченною и дорогою пищей, а отшельники находили себе приют в мрачных пещерах, в дуплах старых дерев, одевались в грубую, жесткую власяницу, питались сухим хлебом и то не всякий день. Эти отшельники, или аскеты (подвижники), как их называли в Греции, даже нарочно старались изнурять свое тело голодом, жаждою, зимою подвергали себя холоду, а летом жгучему зною: тело, по понятиям их, было только обузою, бременем для души, помехою для душевного спасения; на земную жизнь смотрели они, как на временное испытание для души.

«Антоний Печерский». Гравюра Л.Тарасевича. 1702 г.

Жизнь праведника, по их взгляду, должна была состоять в неустанной борьбе с телесными потребностями, при помощи которых лукавый искушал людей и старался ввести их в грех. Отшельник, изможденный голодом и жаждою и всякими лишениями, но сильный духом, могущий проводить дни и ночи в непрестанной молитве, покаянии и слезах, стал образцом истинного христианина-подвижника. Понятно, что среди изнеженного, малодушного и своекорыстного населения такие могучие духом подвижники возбуждали всеобщее удивление и вызывали свежих людей на подражание. По близости иных отшельников селились их подражатели – подвижники. Каждый жил особняком. Таким образом возникали уединенные жилища (монастыри). Обитатели этих монастырей – монахи (слово «монах» означает «одиноко живущий, инок») – считались как бы братьями и подчинялись старейшему (игумену, настоятелю).

Русский народ, еще молодой и свежий, не страдал, конечно, теми неизлечимыми недугами и пороками, в каких погрязло изветшавшее византийское общество, но и на Руси творилось много всякого зла, долго держались еще языческие обычаи, много было грубости. Все это, конечно, должно было мало-помалу ослабеть с большим просвещением, с усилением Христовой веры в народе. Но пока все-таки людям с глубоким чувством и умом тяжело жилось в обществе, или, как говорилось, «в миру»: слишком уж груба и темна была для них «мирская жизнь» полуязыческого и невежественного населения, а от священных книг, от учения Христова веяло таким теплом, таким светом!.. Как же люди чуткие и умные могли бы не увлекаться ими? Иными овладевало страстное желание всецело служить

Богу, отречься от всего мирского. Притом рассказы о самоотвержении и подвигах византийских пустынников вызывали желание подражать им. Понятно, почему и на Руси должно было рано возникнуть монашество.

У нас явились монастыри вскоре после принятия христианства; при Ярославе их было уже несколько. Но ни один из них не имел такого важного значения, как Киево-Печерский. Основателями его были святые Антоний и Феодосий.

Антоний родился в местечке Любече, неподалеку от Чернигова. С юных лет он отличался уже благочестием и набожностью; странствовал по монастырям Греции и достиг Святой Горы (Афонской), где было несколько монастырей. Благочестивая жизнь в этих обителях так пришлась ему по душе, что он пожелал остаться иноком в одной из них. Настоятель постриг его в монахи и разъяснил ему все монашеские обязанности. Поселился Антоний отшельником в уединенной пещере и начал свою подвижническую жизнь. Его благочестие и строгая жизнь обратили на него общее внимание братии. Тогда игумен сказал ему:

– Иди снова в Русскую землю, да будет с тобою благословение Святой горы! От тебя произойдет множество черноризцев.

Прибыл Антоний в Киев, обошел все монастыри, но нигде не захотелось ему остаться. Тогда начал он ходить по горам и лесам близ Киева и наконец набрел на небольшую пещеру в лесу, у берега Днепра, и поселился здесь. Пещерку эту ископал Илларион, священник из села Берестова (впоследствии митрополит). Он любил уединяться для молитвы в лесу и на случай непогоды прокопал себе в крутом обрыве прибрежного холма углубление. Антоний прорыл его поглубже и поселился здесь. Пребывая постоянно в молитве, трудах, не давал он себе покою ни днем ни ночью; сухой хлеб, и то через день, был его пищею, простая вода – единственным напитком.

Скоро пошла по людям молва о новом подвижнике; начали приходить к нему набожные люди за благословением, приносили ему все нужное для жизни. Нашлись и такие, что стали просить у него позволения поселиться близ него и вести жизнь по его примеру. Первый поселился подле Антония Никон, а в 1032 г. пришел Феодосий.

Святой Феодосий

Родился Феодосий неподалеку от Киева, в городе Василеве. Родителям его пришлось скоро переселиться в Курск; здесь и провел Феодосий свое отрочество. С детских лет уже обнаруживал он большую набожность и благочестие. Церковь Божия была первым его училищем. Любил он слушать церковное пение и чтение божественных книг, детских игр чуждался, не хотел носить богатой цветной одежды. Не могли его принудить родители, люди зажиточные, надевать богатые наряды и играть с детьми. Скоро он научился грамоте у одного из учителей. Тринадцати лет он лишился отца. Мать Феодосия, женщина крутого нрава, очень упрямая, не могла выносить его склонностей. Она любила своего сына страстно. Поступки же его казались ей и странными и унизительными для него и ее рода: невыносимо было ей видеть, как ее сын в плохой одежде, ничем не отличаясь от рабов, шел с ними на работу. Она запрещала ему это, умоляла его одеться в богатое платье, идти играть со сверстниками, приходила в ярость, когда он не повиновался ей в этом, била его… Ничто не помогло! Смиренно выносил Феодосий побои матери, но продолжал поступать по-прежнему.

Наслушавшись рассказов о святых местах, где жил, учил и страдал Спаситель, Феодосий захотел во что бы то ни стало побывать там. Узнав от странников, проходивших через Курск, что они идут в Иерусалим, он упросил их взять его с собой. Когда они известили его, что собираются в путь, он встал ночью, тайком вышел из дому, не взял с собою ничего, кроме той плохой одежды, в какой обыкновенно ходил, и пошел вслед за странниками. Когда мать узнала, что сын ее ушел с богомольцами, бросилась она в погоню за ним – и догнала… Злоба ее не знала границ. В ярости схватила она его за волосы, бросила наземь, била его ногами. Связанного, словно злодея, привела домой. Гнев ее был так велик, что она и дома била его до изнеможения, после того велела заковать его. Наконец гнев ее мало-помалу улегся, и заговорила в сердце ее материнская любовь – жалко ей стало сына; начала она его увещевать, умолять, чтобы он не уходил от нее. Любила она его больше всех детей своих, не могла жить без него. Феодосий обещал не покидать ее, а она предоставила ему полную свободу поступать как он хочет.

По-прежнему стал он ежедневно ходить в церковь и, заметив, что был недостаток в просфорах, принялся печь их и продавать. Излишек вырученных денег раздавал он нищим, а на остальные снова покупал жито, сам молол его и пек просфоры. Сверстники Феодосия насмехались над ним, стыдили, укоряли и ругали его. Он же сносил молча все поругания, тайно радуясь в сердце своем; но материнское чувство не вынесло насмешек над сыном, и начала снова она умолять его, с любовью увещевать.

– Молю тебя, дитя мое, – говорила она, – оставь это дело, не позорь своего рода: нестерпимо для меня слышать от всех укоры тебе. Неприлично тебе такое дело делать…

– О, мать моя, – отвечал Феодосий, – послушай меня. Господь наш Иисус Христос сам подал нам пример смирения: был Он и поруган, и оплеван, и заушаем, – все перенес Он спасения нашего ради. Нам же, грешным, тем более следует терпеть. А что до моего дела, то послушай: если сам Господь назвал хлеб своею плотью, то как же мне не радоваться, что Он сподобил меня приготовлять его плоть!

Подивилась мать разуму сына своего, перемогла она досаду и оставила его в покое, но ненадолго… Раз, увидев на нем ожоги, стала она снова укорять его, грозить, умолять, чтобы он оставил не подходящее его званию дело. Смутился юноша и долго недоумевал, как ему быть. Порешил он наконец уйти от матери. Ночью тайно ушел он из дому в соседний город. Там его принял к себе в дом один священник, и стал Феодосий по-прежнему печь просфоры для церкви. Долго мать в страшной горести разыскивала беглеца-сына. Наконец узнала, где он, нашла его, и снова Феодосий подвергся побоям и истязаниям…

Понравился он властителю города (наместнику княжьему), взял тот его к себе в дом, одевал в богатое платье; но Феодосий дарил нищим это платье, а сам по-прежнему ходил в старом и плохом. Мало того, он попросил кузнеца сковать тяжелые вериги (цепи), опоясался ими и носил их под платьем. Железо перетирало ему тело до крови; но он не показывал и виду, что ему больно. Случайно мать заметила кровь на одежде его, узнала, что он истязает себя, снова пришла в ярость, сорвала с него вериги и прибила его.

Однажды Феодосий при чтении Евангелия услышал слова: «Аще кто не оставит отца и матерь, и вслед Мене не идет, несть Мене достоин» и далее: «приидите ко Мне вси труждающиеся и обремененные, и Аз вы упокою». Не раз слыхал эти слова Феодосий, но на этот раз они особенно сильно подействовали на него. Он решил уйти из дому во что бы то ни стало и посвятить себя всецело Богу. Слышал он, что в Киеве есть монастыри; там думал он найти приют. Дороги в Киев он не знал. По счастью для него, шел туда в это время купеческий обоз. Феодосий пошел следом за ним, не упуская его из виду, и таким образом добрался до Киева. Здесь ходил он по разным монастырям и просился, чтобы его приняли в иноки; но нигде не пожелали принять юношу, одетого в бедную, изорванную одежду.

«Феодосий Печерский». Гравюра Л. Тарасевича. 1702 г.

Услыхал он об Антонии и пришел к нему. Увидев отшельника, Феодосий поклонился до земли и стал со слезами просить, умолять его.

– Чадо, – сказал Антоний, – видишь ли эту пещеру? Место это скорбное и тесное; ты же еще юн и, думаю, не снесешь печали в этом месте.

– Честный отец, – отвечал Феодосий, – ты знаешь, что Бог привел меня к тебе, – все, что только ты велишь, буду я творить.

Тогда Антоний благословил Феодосия и велел Никону постричь его и возложить на него черные монашеские ризы.

Начались иноческие подвиги Феодосия. Но ему предстояло новое тяжелое испытание. Его мать была в отчаянии… Напрасно она разыскивала его сама по всем окрестным местам; тщетно искали его всюду ее слуги; щедрую награду обещала она тому, кто его приведет, – все напрасно! Четыре года прошло – о Феодосии ни слуху ни духу! Но вот случайно от путников, пришедших из Киева, узнает она, что Феодосия видели там. Немедленно спешит она туда, бросается по всем монастырям, наконец узнает, что он в пещере у преподобного Антония. Она приходит к пустыннику и слышит, что сын ее жив и находится здесь. Она хочет видеть его, но отдавший себя Богу решается отказать матери в свидании. Никакие мольбы не могут изменить его решения, даже увещания самого Антония не действуют на него. Тогда страстно любящая мать от мольбы переходит к угрозам.

– Покажи мне сына моего, – говорит она в отчаянии Антонию, – если не покажешь его, я погублю себя у твоей пещеры!

Антоний в тяжелой скорби идет и снова умоляет Феодосия выйти к матери; наконец он повинуется и выходит. Увидела мать своего сына бледного, исхудалого, изможденного, бросилась к нему на шею, горько рыдала, обливала его слезами. Успокоившись немного, стала она умолять его:

– Возвратись в дом свой, детище мое! Все, что тебе надо для спасения души, – все ты будешь творить по своей воле, только не отлучайся от меня. Умру я, погребешь ты меня, тогда возвращайся в пещеру эту. Не могу я жить и не видеть тебя!

Напрасны были мольбы матери. Феодосий, верный данному монашескому обету, был непреклонен. Он предложил матери, если она хочет видаться с ним, постричься в одном из киевских ближних женских монастырей. После долгой борьбы материнское чувство взяло в душе ее верх над всеми мирскими утехами, и она, не имея сил расстаться навсегда с сыном, постриглась в женском монастыре Св. Николая. (Все подробности эти преподобный Нестор, написавший житие Феодосия, узнал от келаря Феодора, который слышал от самой матери святого подвижника.)

Молва о днепровской пещере и трех подвижниках ее: Антонии, Никоне и Феодосии – далеко разносилась по Русской земле. Со всех концов ее из разных сословий стала стекаться братия.

Сын одного знатного вельможи, Иоанна, явился раз к Антонию, долго беседовал с ним и выразил желание постричься в иноки. На другой день приехал он к пещере в светлой одежде, на богатом коне, в сопровождении своих слуг. Отшельники вышли из пещеры и приветствовали его, как вельможу; он же в ответ поклонился им до земли и, сняв с себя боярскую одежду, положил ее перед старцем, поставил перед ним и коней в богатых уборах и сказал:

– Все это, отче, прелесть мира сего; как хочешь, так и поступи с нею. Я же хочу, презрев все это, быть иноком и жить с вами в пещерах и не возвращусь больше в дом свой.

Антоний напоминал ему о силе обета, о власти отца, о гневе князя, но решимость юноши не поколебалась. Тогда Никон постриг его и нарек Варлаамом. Вслед за ним княжий слуга, любимец князя, также постригся в монахи под именем Ефрема. Узнав об этом, великий князь Изяслав сильно разгневался – велел привести к себе одного из отшельников. Явился Никон.

– Ты ли, – спросил его с гневом Изяслав, – постриг боярина моего и слугу в монахи без повеления моего?

– Божею благодатью, – отвечал Никон, – я постриг их повелением Царя небесного Иисуса Христа, призвавшего их на подвиг.

– Иди, – сказал князь, – и увещай их, чтобы они возвратились к себе домой; иначе я пошлю тебя и всех живущих с тобою в заточение и пещеру вашу раскопаю.

– Владыка, как тебе угодно, так и твори, а я не могу отнимать воинов у Царя небесного! – отвечал кротко Никон.

Жена Изяслава стала просить за иноков и смягчила гнев своего мужа.

Много стараний употребил отец Варлаама, чтобы вернуть сына из пещеры, наконец силою увел его к себе домой. Варлаам молча сидел в углу, не трогал пищи, принесенной ему, не обращал внимания на просьбы и ласки жены. Три дня просидел он молча, не евши, и только мысленно молил Бога, чтобы Он подкрепил его. Наконец родители поняли, что ничего с ним не поделать, и со слезами отпустили его. Оплакивала его жена, плакали слуги, любившие его. Он остался твердым в своем решении.

Варлаам был игуменом после того, как Никон ушел из Киева в Тмутаракань. Вскоре по желанию князя Варлаам стал настоятелем в монастыре Св. Димитрия в Киеве, тогда по благословению Антония братия избрала игуменом Феодосия.

Первыми подвигами его в игуменстве были постройка большой церкви и введение монастырского устава. Недалеко от пещеры нашел он удобное место, соорудил там храм во имя Пресвятой Богородицы, а около него выстроил кельи. В своем монастыре ввел он устав Студийского Константинопольского монастыря.

Правила этого устава очень просты. Общая молитва всей братии в церкви считается выше одиночной, келейной. У иноков должна быть общая трапеза; пищу вкушать за братской трапезой должны были все безмолвно, внимая чтению; без благословения игумена никто не смел ни есть, ни пить, ни держать хлеба или воды в келье, ни съесть ягоды в поле. Имущество у иноков должно быть общим, даже и одежда; никто не мог ничего назвать своим; даже в разговоре запрещалось употреблять слова «мое, собственное, твое». Инок не должен был принимать милостыни ни от кого; взять что-либо у кого-нибудь позволялось не иначе как с благословения игумена. Инокам не позволялось ходить по кельям друг к другу. Без разрешения игумена никто не смел выходить за монастырские ворота. Разные ремесла и искусства составляли занятие иноков в досужее от молитвы время.

Более всего Феодосий требовал от иноков полнейшего повиновения воле игумена; всякое уклонение от приказания его считалось тяжким грехом. Братия привыкла так повиноваться воле своего настоятеля, что раз вратарь не решился без спросу у него впустить в монастырь даже великого князя, потому что он приехал в такую пору, когда Феодосий запретил впускать посторонних в монастырскую ограду.

Жизнь иноков проходила в долгих церковных службах и тяжелых трудах. Пища была скудная; монастырь был еще беден, и случалось, что братия с вечера не знала, чем будет питаться завтра; но все иноки и игумен твердо верили, что Бог, питающий небесных птиц, пропитает и их. С течением времени, когда от разных пожертвований и вкладов обитель несколько обогатилась, Феодосий стал отделять десятую долю всех доходов монастыря на бедных, даже устроил особый двор, где жили на счет монастыря нищие, калеки и больные. Каждую субботу посылал Феодосий воз с хлебами по темницам. В келье у себя держал он расслабленного старца и взял на себя весь уход за ним.

Феодосий требовал, чтобы все иноки строго исполняли свои обязанности. Он часто посещал кельи, и если находил у кого из братии сверх общих братских вещей лишнюю одежду или другие вещи, то бросал их в огонь. Даже по ночам строгий игумен обходил кельи и слушал у дверей. Если он слышал в келье молитву, то благодарил Бога за благочестие инока; если же слышал беседу двух или трех иноков, то стучал в дверь. Утром призывал он виновных и обличал их, укорял кротко, со слезами…

«Молю вас, братия, – говорит он инокам в одном поучении, – будем подвизаться в посте и молитве. Попечемся о спасении душ наших. Возвратимся от злобы и от путей греха, каковы: клевета, празднословие, пьянство, объедение, неприязнь к брату. Взыщем Бога рыданием, слезами, постом, неустанною молитвою, покорностью, послушанием. Назвавшись чернецами, мы должны каждый день каяться в своих грехах. Покаяние есть путь, приводящий к Богу; оно есть ключ к царству; без него никому нельзя войти в царство небесное».

Строгий к другим, Феодосий был еще строже к самому себе. Никогда не видали его праздным: он не гнушался никаким трудом, работал целый день, не давая отдыха своим рукам и ногам, часто ходил в пекарню – месил тесто и пек хлебы вместе с пекарями. Пример его сильно действовал на братию. Раз пекарь сказал Феодосию, что нет воды, а наносить некому; тогда блаженный тотчас встал и принялся носить воду с колодца. Один из братии увидел это и поспешил сказать другим; сейчас же нашлось несколько человек, которые наносили воды с избытком… В другой раз случилось, что не было дров для кухни. Келарь пришел к Феодосию и сказал:

– Ты бы велел кому-нибудь из братии, кто не занят, наносить дров!

– Вот я не занят, – отвечал Феодосий, – так я и пойду.

Братии он велел идти в трапезу, так как было время обеда, а сам взял топор и стал рубить дрова. Когда иноки после обеда увидели настоятеля за работой, тотчас же каждый взял свой топор, и скоро накололи дров на много дней.

За братской трапезой ел он только сухой хлеб и вареную зелень без масла, не пил ничего, кроме воды, одежду носил ветхую в заплатах, а под нею колючую власяницу. Спать он обыкновенно не ложился, а после повечерья засыпал сидя; часто проводил он ночи без сна, молясь за себя и за братию. С наступлением Великого поста он обыкновенно удалялся в особую пещеру (известную до сих пор под именем Феодосиевой, или дальней), а возвращался в обитель накануне Лазаревой субботы.

Своим примером, добротой и приветом Феодосий производил чудесное действие даже на испорченных людей. Раз привели к нему связанных разбойников, которых поймали в одном монастырском селе за кражею. Блаженный при виде их связанных сильно опечалился. Прослезившись, он велел освободить их и накормить; потом долго поучал их никого не обижать, никому не делать зла, дал им много необходимого и отпустил их с миром. Отпущенные так умилились душою, что с этих пор перестали делать кому-либо зло, стали довольствоваться своим трудом.

Смирение Феодосия было необыкновенно. Случилось ему раз быть далеко от обители, у князя Изяслава. Князь приказал одному из своих слуг отвезти настоятеля в монастырь. Слуга, видя инока в нищенской одежде и не зная, кого везет, сказал ему дорогою:

– Ты, чернец, всегда празден, а я живу в трудах: пусти меня отдохнуть в повозке, а сам садись на лошадь.

Феодосий беспрекословно обменялся местом со слугою и целую ночь то ехал верхом, то шел подле лошади, чтобы не уснуть. Когда рассвело, бояре, ехавшие к великому князю, при встрече с подвижником сходили с коней и низко кланялись ему. Слуга, увидев это, испугался; но Феодосий успокоил его, ласково ввел его в обитель и приказал угостить.

Кроткий и смиренный Феодосий был в то же время очень строг, тверд и непоколебим, где надо было изобличить неправду. Когда, изгнав из Киева Изяслава, завладел его княжеством Святослав, Феодосий строго обличал его за это, не раз в присутствии бояр и княжих людей укорял князя за его несправедливость к брату и насилие и просил бояр передать свои слова князю. Мало того. Он сам написал ему большое послание, где сравнивал поступок его с преступлением Каина. Князь, прочитав это обличение, пришел в ярость… Братия, опасаясь за подвижника, умоляла его смириться и не раздражать князя. Многие бояре, приходившие в обитель, упрашивали игумена о том же и говорили, что Святослав грозит послать его в заточение.

– Радуюсь я этому, – сказал Феодосий, – для меня это самое лучшее в жизни. Чего мне бояться? Потери ли имущества или богатства? Лишусь ли детей или сел? Нагими мы пришли в этот мир, нагими же подобает нам и уйти из него.

Феодосий продолжал свои обличения. И принужден был великий князь смириться перед иноком, сиявшим своим благочестием. Сила смирилась перед правдою. Князь старался даже сблизиться с обличителем своим, часто приезжал в обитель к нему, искал его беседы, кротко выслушивал укоры его, с радостью принимал наставления. К нему обращались часто миряне с просьбою заступиться за них, попросить за них у князей и бояр. Князья и бояре чтили Феодосия как праведника и охотно исполняли его просьбы.

Князья не только приходили сами к Феодосию, но нередко приглашали его к себе. Раз пришел он к Святославу во время пира. Гремела музыка, раздавались песни, плясали скоморохи… Подвижник сел поодаль, печально опустив голову, и наконец, обратившись к князю, проговорил:

– Будет ли так на том свете?!

Князь понял, как оскорбляет мирское веселье смиренного инока, проводящего дни и ночи в покаянии, слезах и молитве, и велел тотчас же прекратить веселье. С тех пор как только докладывали князю о приходе игумена, музыка и веселье прекращались. Князь так уважал Феодосия, что говорил ему:

– Если бы отец мой встал из мертвых, я так не был бы обрадован этим, как твоим приходом!

Феодосий, несмотря на то что Святослав благоговел перед ним и много добра сделал для братии, все-таки не простил ему проступка: на ектениях во время богослужения в монастыре всегда молились сначала за Изяслава как законного великого князя, а за ним уже поминали Святослава…

От Феодосия до нашего времени сохранилось несколько поучений: одни из них касаются монашеской жизни, другие вообще христианских обязанностей. В одной проповеди своей «О казнях Божиих» он признает голод, болезни, нашествие врагов карою небесною за грехи; указывает на разные языческие суеверия народа, нерасположение его к духовным лицам (встречу, например, с чернецом, с черницею народ считал дурным предзнаменованием). Нападает также Феодосий на чародейство, на гаданья, на ростовщичество, на мирские забавы, на музыку и пляску. Более всего укоряет он за пьянство: как видно, этот порок был и в ту пору сильно распространен. Особенно в своих поучениях предостерегает он сближения с иноверцами – латинцами: он, видимо, опасался, чтобы они не совратили русских в свою веру.

Монастырь все более и более расширялся; благодаря вкладам и пожертвованиям он год от года богател; число братии росло. Задумал Феодосий воздвигнуть большую каменную церковь в честь Успения Богородицы. Великий князь Святослав подарил для новой церкви хорошее место близ старого Печерского монастыря и пожертвовал большие деньги (около ста гривен золота) на сооружение ее. Были и другие пожертвования. Закладка церкви происходила в 1073 г. Феодосий с братией ежедневно работал при постройке и помогал мастерам. Но не пришлось ему дожить до окончания ее: он сильно занемог и скоро почувствовал приближение кончины. Созвал он всю братию. Все плакали.

– Чада мои, любимая братия, – говорил он, – отхожу я уже к Владыке нашему Господу Иисусу Христу; изберите себе сами игумена и повинуйтесь ему, как духовному отцу, бойтесь его…

Затем умирающий заповедал, чтобы погребли его в той пещере, куда он обыкновенно удалялся во время Великого поста. Горько плакали все иноки. Феодосий утешал их:

– Обещаюсь вам, что я только телом отхожу, а духом вечно пребуду с вами.

Он скончался 3 мая 1074 г. на 65 году от роду. За год перед тем скончался Антоний 90 лет.

Долго строилась Успенская церковь. Окончена постройка была через 15 лет после закладки. Красота этой церкви изумляла современников: внутри она блистала золотом и мозаикою; помост устроен был из разноцветных каменьев узорами; церковные главы были позолочены. Крест на главном куполе был выкован из чистого золота. Современники называли печерскую церковь «славою и украшением всей земли Русской».

Значение Киево–Печерского монастыря

Дух смиренного благочестия и строгого подвижничества, внесенный в обитель Феодосием, долго пребывал в ней. Много было здесь благочестивых иноков и суровых подвижников и при Феодосии, и по его смерти. Кроме иноков, живших по кельям и сходившихся по уставу в церкви за общею молитвою да в трапезной, в Печерской обители были и затворники. Таков был Исаакий, раньше богатый торопецкий купец. Увлекся он подвижническою жизнью, раздал все свое имение нищим, пришел в пещеру, постригся в монахи и начал тяжелую подвижническую жизнь, надел власяницу, сверх нее покрылся сырой козлиной кожей, которая на нем высохла, и затворился в тесной пещере. Здесь он непрестанно молился; воздерживался от пищи и питья; через день по одной просфоре подавали ему через окошечко, куда едва проходила рука. Воздерживался он также и от сна – сидя засыпал ненадолго. Изнурил он до крайности свою плоть; тяжелые видения томили его; он испытывал страшные искушения… Другой подвижник, Иоанн Многострадальный, старался умертвить свою плоть, убить в ней все потребности. Долго боролся он с самим собою. Наконец закопал себя в землю по грудь и так провел несколько лет. Кроме затворников, в Киево-Печерской обители было много и других иноков, прославившихся высоким благочестием. Таковы, например, Дамиан целитель, Матвей прозорливец, старец Иеремия, помнивший крещение Русской земли при Владимире, Агапит, безмездный врач, Алимпий, первый русский иконописец, и другие.

Много дивных рассказов о Киево-Печерском монастыре и подвижниках его разносили по Русской земле богомольцы, бывавшие в Киеве. Рассказывали о чудном воздержании, терпении печерских подвижников, смирении, непрестанной борьбе их с искушениями, чудесах… Дивились все подвигам печерских иноков – этих богатырей духовной силы.

Киев сделался священным городом в глазах всех православных. В самом городе красовались великолепные церкви: Десятинная и Софийская; в первой была гробница св. Равноапостольного Владимира; близ Киева, в Вышгороде находились гробницы святых Бориса и Глеба, а в окрестностях Киева, на берегу Днепра, сияла Печерская обитель, где покоились мощи святых Антония, Феодосия и многих других подвижников, погребенных в пещерах. Мало-помалу народ привык со всех концов Русской земли стекаться в Киев для поклонения его святыням.

Киево-Печерская лавра. Вид конца XIX в.

Чем больше росла слава Печерской обители, тем больше приходило сюда и богомольцев; росли и пожертвования. Князь Ярополк Изяславич дал Печерскому монастырю три волости; дочь его пожертвовала пять сел с челядью; было немало и других щедрых и крупных пожертвований в пользу обители. Монастырь мог теперь в больших размерах совершать дела благотворительности: давать приют и пропитание калекам, больным и нищим, о которых всегда так заботился св. Феодосии; мог предпринимать богатые постройки, украшать свои церкви. По своей славе Киево-Печерский монастырь считался самым главным на Руси. Более пятидесяти человек из киево-печерских иноков были епископами; некоторые иноки становились игуменами других монастырей; всюду они старались водворить порядки, устав и дух Киево-Печерской лавры. Отсюда же распространялись святые книги и просвещение. Монастырей в то время на Руси было немало. В одном Киеве и его окрестностях было их семнадцать (мужских и женских).

Монашеская жизнь мало-помалу стала считаться на Руси образцом истинно праведной жизни. К сожалению, многие стали думать, будто мирянин никак уж не может вести угодной Богу, праведной жизни. Сложилось убеждение, что желающий угодить Богу должен изнурять свое тело постом, долгой молитвой, вести одинокую жизнь, постоянно сокрушаться о своей греховности, каяться и прочее. Жизнь, не похожая на монашескую, стала считаться греховною. Все благочестивые миряне старались по мере возможности подражать монахам и делали богатые вклады в монастыри, надеясь молитвами истинных угодников Божиих снискать себе душевное спасение.

Борьба с язычеством

В то время как в Киево-Печерском монастыре многие иноки сияли истинным благочестием и оно проникало мало-помалу в среду князей, бояр и горожан, вдали от Киева, на Севере, в глухих местах, многие языческие верования сильно еще держались. Народ, хотя и крестился, ходил в церкви, но многого не понимал, смешивал своих языческих богов с христианскими святыми – Перуна с пророком Ильею, Волоса со св. Власием. По-прежнему верил народ в домовых, леших, водяных и русалок. Много приходилось духовенству бороться против такого двоеверия.

Разные невежественные странники и богомольцы, сами плохо разумея то, что делалось и читалось в церквях, своими рассказами часто мешали народу понимать как следует христианское учение. С ним сплетались разные языческие поверия и суеверия. Жития святых смешивались со сказками (легенды); библейские рассказы, сказания о подвигах какого-нибудь святого сливались с песнями о богатырях (духовные стихи). Народ верил в разные приметы, прибегал к гаданиям, к помощи разных кудесников и волхвов. Особенно сильны были языческие суеверия на Севере. Летопись приводит несколько случаев возмущения народа волхвами.

В Ростове (около 1070 г.) настал страшный голод. В это время появились два волхва в Ростовской области; пошли они по Волге и везде распускали нелепую молву, будто женщины причиняют голод. Множество несчастных женщин было перебито суеверным народом, пока наконец Яну, боярину князя Святослава Черниговского, не удалось захватить волхвов. Они были преданы разным мучениям, а потом повешены.

Сильное волнение было и в Новгороде в 1071 г. Появился там кудесник и стал хулить христианство. Чернь взбунтовалась, хотела убить епископа Федора. Он с крестом в руках явился на вече, звал к себе всех христиан, но из народа никто не пошел к нему – все стали на сторону волхва; на стороне епископа был только князь Глеб с дружиною. Князь подошел к волхву и спросил:

– Знаешь ли ты, что будет завтра утром и вечером?

– Все знаю, – отвечал тот.

– Ну, а что будет нынче? – спросил князь.

– Я сотворю, – отвечал кудесник, – великие чудеса.

Тогда князь схватил спрятанный под корзном (плащом) топор и одним ударом рассек волхва надвое… Народ, пораженный ужасом, разошелся по домам. Князь, показав своей жестокой расправой при всем народе ничтожество волхва, прекратил народное восстание.

Мало-помалу наконец народ терял доверие к волхвам и менее поддавался их обманам. Когда в 1227 г. появились четыре волхва в Новгороде и попробовали своими россказнями возмутить население, то на них восстало уж не одно духовенство, но и весь народ. Само вече присудило казнить их.

В Киеве христианство укоренилось сильнее, чем на Севере, и поднять народ против духовенства было здесь труднее. В конце

XI в. появился и тут кудесник. Он стал рассказывать, будто боги ему открыли, что через пять лет Днепр потечет вверх и Русская земля станет на месте Греческой, а Греческая на месте Русской. Хотя нашлись в Киеве люди, которые поверили кудеснику, но большая часть смеялась над ним и говорила:

– Бес играет тобою на пагубу тебе!

Кудесник в Киеве не имел успеха.

Упорную борьбу с язычеством пришлось вести в Муроме. Край этот, глухой, лесистый, был заселен финскими племенами – муромой и мордвой; славянских поселков в этой области было мало. Князья здесь являются с конца XI в., когда получил в удел Муромо-Рязанские земли сын Святослава Черниговского Ярослав, родоначальник рязанских князей и просветитель этого края. Прибыл он в Муром с сыновьями Михаилом и Федором, с духовенством и дружиною. Язычники встретили его враждебно, с оружием в руках, и даже убили княжича Михаила.

Ярослав занял город и велел строить в нем церкви. Чем усерднее старался князь распространять христианство, тем более злобились язычники. Однажды они целыми толпами обступили княжий двор и хотели убить князя; Ярослав неустрашимо вышел один к толпе с иконою в руках… Твердость князя смутила мятежников. Ему удалось многих из них обратить в христианство. В назначенный день на Оке произошло крещение народа подобно тому, как в Киеве при св. Владимире.

Ревнителям христианства много еще было дела; приходилось бороться не только с двоеверием, но и с настоящим упорным язычеством. Киево-Печерский монастырь сильно помогал делу просвещения Русской земли христианством.

Один из бывших иноков монастыря, св. Леонтий, сделался епископом в Ростове. Первые два епископа ростовские, греки по происхождению, принуждены были бежать от ярости язычников; но св. Леонтий не бежал, хотя язычники бранили, били, выгнали его из города и грозили убить. Он поселился за городом, привлекал к себе ласками детей и учил их: видел он, как трудно обратить в христианство людей взрослых, закоренелых язычников, и думал действовать на подрастающее поколение.

«Поклонение Стрибогу». Рисунок Г. Шлейзинга из книги «Древняя и современная религия московитов». 1698 г.

Поднялись против него язычники за то, что он детей их совращает от старой веры, бросились к церкви с дубинами и оружием. Все окружавшие епископа трепетали от ужаса, но Леонтий облачился в святительские ризы и с крестом в руках вышел к дикой толпе. Спокойная твердость его поразила язычников, а сильное слово святителя так подействовало на толпу, что многие изъявили готовность принять крещение. Подвиги св. Леонтия кончились, однако, мученическою смертью (около 1070 г.). Преемник его, св. Исайя, усердно продолжал его дело: ходил по всей Ростовской и Суздальской земле, всюду проповедовал, крестил народ, уничтожал идолов и строил церкви.

Позже всех славянских племен крестились вятичи. И здесь просветителем язычников был инок Киево-Печерского монастыря св. Кукша. Подобно св. Леонтию, и он претерпел мученическую смерть. Сохранились церковные предания и о других мучениках из киево-печерских иноков. Преподобный Евстратий попался в плен к половцам, разграбившим Печерский монастырь в 1096 г. Он вместе с монастырскими работниками был продан в Корсунь одному еврею, который стал принуждать их отречься от христианства, морил их голодом; Евстратий подкреплял их своими наставлениями. Они решились скорее умереть, чем изменить вере; все они и умерли от голода. Евстратий пережил их: он в юности привык к посту и потому дольше других мог выносить голод. В день Пасхи еврей распял Евстратия на кресте.

Страдалец, умирая, благодарил Господа Иисуса Христа за то, что он удостоил его пострадать так, как пострадал некогда сам.

– Я верую, – говорил мученик своим мучителям, – наступит день, и мне Господь скажет, как сказал разбойнику: днесь будеши со мною в раю…

Тяжким мучениям подвергся и другой инок киево-печерский – преподобный Никон. Попал он также в плен к половцам. Богатые родственники хотели выкупить его из плена, но он воспротивился.

– Если бы Господу было угодно, – говорил он, – чтобы я был свободен, Он не отдал бы меня в руки беззаконников. Охотно перенесу все, что случится со мною по воле Его…

Не получив выкупа, половцы озлобились, начали мучить пленника разными муками: морили голодом, били, жгли на огне, резали ножами, летом сажали на солнце, зимой держали на морозе, подрезали ему жилы на обеих ногах, чтобы не мог он бежать. Он все переносил с терпением…

Примеры необыкновенной твердости духа и переходившие из уст в уста рассказы о подвижниках и мучениках – этих богатырях духовной силы – действовали на народ очень сильно, – сильнее, чем проповеди, и помогали распространению христианской веры и большему утверждению ее в народе.

Просвещение

Киево-Печерская обитель и другие монастыри помогали усилению на Руси христианства не только тем, что из них выходили проповедники, но и распространением книг. Они в то время были исключительно богослужебные и поучительные, и потому читать книги уже считалось делом благочестивым, а переписывать их и этим содействовать распространению слова Божьего, конечно, считалось подвигом очень важным и богоугодным. С каждым годом воздвигались новые церкви, и богослужебных книг (евангелий, псалтирей и др.) требовалось много. Князья и богатые люди, которые заботились о церквах, платили хорошие деньги за книги.

Ценились они в то время очень дорого, так как были рукописные. Понятно поэтому, что в монастырях монахи, умевшие писать, усердно трудились над перепиской книг: дело было и богоугодное, и выгодное для обители, так как плата за труд шла в пользу монастыря. Св. Феодосий во время своего игуменства очень заботился о том, чтобы грамотные иноки занимались перепиской книг. С тех пор это дело не прекращалось в Киево-Печерской обители.

В то время не знали еще скорописи и каждую букву старательно вырисовывали; некоторые писцы писали очень искусно. Заглавные и начальные буквы по большей части рисовались особенно тщательно, и придавался им иногда очень затейливый вид. Писали их большей частью киноварью (красною краскою); иногда эти буквы и узорчатые украшения в начале книги или главы наводили золотом. Писали в те времена на пергамене (так называлась особенным образом выделанная телячья или баранья кожа). Понятно, что пергаменная рукопись, изящно написанная, ценилась очень дорого.

Списывание книг считалось таким важным искусством, что занимались им не только духовные, но и высокопоставленные светские лица, например княжна Полоцкая Евфросиния (XII в.), Владимир, князь Волынский (XIII в.).

Самый древний памятник церковно-славянской письменности на Руси, дошедший до нас, – это Евангелие, написанное в Новгороде в 1056–1057 гг., в княжестве Изяслава Ярославича, дьяконом Григорием для посадника Остромира (хранится Остромирово Евангелие в настоящее время в Публичной библиотеке в Санкт-Петербурге).

Книги приобретались не только для церквей, но и благочестивые князья и богатые люди из бояр часто не жалели издержек, чтобы иметь у себя дома рукописи. Любил книги, как мы уже видели, Ярослав I; сын его Святослав Черниговский имел у себя полные клети книг; Всеволод Ярославич тоже был большой книголюб; Владимир Мономах не уступал в этом своему отцу.

После книг Св. Писания в переводах болгарских и русских распространялись у нас творения св. отцов, жития святых, византийские летописи (хронографы), сборники разнообразного содержания. Иной раз книги украшались картинками. Хотя некоторые из них рисованы и с большим старанием, но вообще очень неискусно. Живопись в те времена была в упадке и в Греции, и потому нашим рисовальщикам XI–XIII вв. не у кого было научиться.

Особенно любопытен сборник, переведенный с греческого языка для болгарского царя Симеона и переписанный с некоторыми изменениями для Святослава Ярославича 1073 г; здесь находим между раскрашенными рисунками изображение князя Святослава и его семьи. По этому рисунку можно судить об одежде князей и княгинь XI в.

В XI в. встречаются уже наряду с переводными сочинениями и произведения русских проповедников и писателей (Луки, новгородского епископа, Илариона, митрополита Киевского, Феодосия). В Киево-Печерской обители появляются первые жития русских святых. Из этих житий особенно замечательны «Житие Бориса и Глеба» и «Житие Феодосия», написанные преподобным Нестором. Пришел он в Печерскую обитель семнадцатилетним юношей (1073), пострижен был в иноки, затем посвящен в дьяконы. В 1091 г. ему было поручено с двумя иноками откопать мощи св.

Феодосия. Обитель в это время полна была живых воспоминаний о своем великом основателе, и Нестор, человек книжный и любознательный, мог многое рассказать о Феодосии по свежим воспоминаниям. Глубоким благоговением и задушевностью проникнут этот замечательный труд Нестора.

«Когда я вспоминал, братия, – говорит он, приступая к описанию жития, – что жизнь преподобного никем не описана, то всякий день погружался в печаль и молил Бога, да сподобить меня все по порядку описать о жизни богоносного отца нашего Феодосия, чтобы и будущие после нас черноризцы, прочитав описание жизни и увидев доблесть мужа, восхвалили Бога, прославляя и угодника Его, и укрепились на подвиг, особенно потому, что в сей стране явился такой муж и угодник Божий».

Таким же чувством руководствовались и другие составители житий, которые были любимым чтением в Древней Руси.

Преподобного Нестора считают также и древнейшим русским летописцем; но летописного труда его не сохранилось до нашего времени. Самая древняя летопись (Повесть временных лет), дошедшая до нас, составлена в начале XII в. Сильвестром, игуменом Выдубицкого монастыря, но и этот труд дошел до нас только в позднейших списках (не раньше XIV–XV вв.).

Кроме житий святых и летописей любознательных людей должны были сильно занимать описания путешествий. В XI–XII вв. в Древней Руси очень распространился обычай ходить на богомолье и на поклонение к святым местам. Многие отправлялись не только в византийские монастыри, на Афон, но даже и в Палестину. Таких странников называли паломниками, так как они приносили из Иерусалима пальмовые ветви. Странничество, или паломничество, так усилилось, что наша Церковь старалась даже ограничить его, убеждая богомольцев, что можно спасаться и не предпринимая дальних странствий.

Из описаний благочестивых путешествий, дошедших до нас, особенно любопытно «Хождение игумена Даниила» в начале XII в. «Я, недостойный, – говорит Даниил, – по любви к святым местам, описал все, что видел своими грешными очами, чтобы не забыть того, что показал Бог мне, недостойному, а также и ради верных людей, чтобы, кто услышит о сих святых местах, свою душу и сердце наполнил бы мыслью о них и получил бы равную мзду с ходившими к сим святым местам». Все внимание Даниила в его труде направлено на святыню; о ней только и говорит он подробно, описывая Иерусалим, говоря об Иордане, о Гробе Господнем, о чудесном схождении света ко гробу и пр.

К XII в. относятся проповеди Кирилла, епископа Туровского, который подражал византийским проповедникам, путешествие Новгородского архиепископа Антония, Поучения Владимира Мономаха, Слово о полку Игореве и другие.

Страница из Отромирова Евангелия

Все эти произведения, за исключением Слова о полку Игореве, отличаются церковным или поучительно-христианским направлением. Большая часть их выходит из монастырей.

Из сказанного видно, что Киево-Печерская обитель, а затем и другие монастыри помогли распространению не только христианства, но и книжного искусства и просвещения на Руси. При Андреевском женском монастыре в Киеве Янка, дочь Всеволода, завела училище для обучения девиц грамоте. Ярослав, князь Галицкий, распорядился, чтобы монастыри на свой счет содержали школы и учителей для народа. Кроме монастырей, заводились школы и при церквах.

Русский народ до сих пор высоко чтит киевские святыни и особенно Киево-Печерскую лавру. С наступления весны, особенно в последние недели Великого поста, по всем дорогам, ведущим в Киев, можно встретить множество богомольцев, по большей части пеших, с котомками за плечами, с посохами в руках. Идут они иной раз очень издалека в Киев, чтобы поклониться киево-печерским угодникам и встретить праздник Пасхи в стенах святой обители. Во время богослужения громадная пестрая толпа наполняет знаменитую Успенскую церковь Киево-Печерского монастыря и весь двор вокруг церкви. Тут можно видеть в толпе богомольцев и жителя Крайнего Севера, и южанина, и великоруса, и малоросса; тут можно услышать разные говоры, увидеть разные местные одежды; но вся эта пестрая толпа сливается здесь воедино: одной и той же святыне поклоняется, одни и те же молитвы творит. У церковных дверей, у входа в монастырский двор стоит множество нищих, калек, слепых. Сбрелись эти убогие тоже с разных концов Русской земли сюда в лавру; здесь монахи, по старому преданию, дают им приют и кормят их. Иной раз слепцы, сидя на церковной паперти с деревянными чашками в руках, поют заунывным голосом духовные стихи, особенно стихи о Лазаре, – поют так, как пелся этот стих лет пятьсот тому назад. И кладет православный люд ради душевного спасения свои трудовые гроши в чашки нищих-калек, немощных телом, но, по убеждению народа, сильных у Бога своей молитвою.

Софийский собор в Полоцке XI в. С изображения конца XIX в.

Новгород и Владимир

Древний Новгород и его торговля

Много было городов на Руси в XII в. – насчитывают их несколько сот, но они большею частью походили на села: постройки были бедные, деревянные, вроде теперешних крестьянских изб. В стольных городах, где жили князья, княжеские терема, конечно, устраивались пошире и побогаче. Лучшими зданиями в городе были церкви – обыкновенно тоже деревянные, только в более многолюдных и богатых городах встречаются каменные церкви. Главной принадлежностью древнего города была ограда. Огороженное место, или крепость, и называют собственно «городом»; называли его также «детинцем», «кремлем», иногда «верхним городом», так как строился он на более высоком месте.

В детинце, или в городе, жил обыкновенно князь со своею дружиною, а если город был не стольный, то наместник-боярин со своими людьми. Около стен города селились купцы, разные ремесленники и черный рабочий люд; таким образом кроме внутреннего города появляется город внешний, «кромный», или посад, как обыкновенно называли в старину внешний город. Иногда и такой посад обводился оградой. Бывали случаи, что в больших городах была еще и третья ограда. Самыми большими городами в XII в. у нас были Киев, Новгород, Чернигов и Смоленск. Города эти находились на торговом пути из Варяжского моря в Черное и могли процветать благодаря торговле.

Новгород находится в двух верстах от истока реки Волхова из озера Ильменя. Река делит город на две стороны: Торговую на восточном берегу и Софийскую на западном. Главною частью города был детинец на Софийской стороне. Это было довольно пространное место, обнесенное стенами с башнями и воротами. В детинце, или кремле, жили князь со своей дружиной и новгородский владыка (архиепископ). Здесь же красовалась главная церковь новгородская – Софийский собор. Вокруг кремля шел посад, который образовался из отдельных поселков и делился на три части, или конца, как говорили в старину. Здесь было еще две стены с башнями и воротами. Каменные стены эти выстроены в XII или даже XIII в., а раньше в Новгороде, как и в других древних городах, укрепления состояли из земляных валов и частоколов.

На восточном берегу Волхова была Торговая сторона, где главным образов помещались торжища, или рынки, и лавки. Главным местом здесь было Ярославово дворище (тут некогда помещался двор Ярослава). Место это представляло обширную площадь, около которой было построено несколько церквей. Здесь находилась вечевая башня, у которой собиралось обыкновенно вече; подле нее расположены были готский торговый двор, немецкий и другие. Торговая сторона заключала в себе две части, или два конца города, так что весь Новгород заключал в себе, кроме кремля и Ярославова дворища, пять концов. Торговая и Софийская стороны соединялись мостом.

Новгород был самым торговым городом в Древней Руси. Местоположение его было удобно для торговли: по Волхову можно легко спуститься в Ладожское озеро, а отсюда по Неве – в Балтийское море; по рекам из Новгорода нетрудно было подойти довольно близко к верховьям Днепра и Волги. И в наше время для торговли лучшими путями считаются водные, а в старину они имели еще большее значение: народу жило тогда в стране мало, и прокладывать дороги сквозь леса, по болотам гати гатить да мосты через реки строить населению было не под силу.

В XI и XII вв. новгородцы ведут уже большую торговлю с островом Готландом на Балтийском море. Готландские купцы имели в Новгороде свой двор (готландский) и свою церковь. На Готланде была тоже русская церковь, построенная заезжавшими туда новгородскими купцами. А в XII в. новгородцы заводят торговые сношения с немцами, особенно с городом Любеком. Позже, в XIII в., несколько немецких городов, в том числе и Любек, составляют союз (Ганзейский), и торговля с Новгородом усиливается. Иностранные корабли с товарами останавливались обыкновенно в устье Невы, у острова Котлина; здесь их встречали новгородские пристава, провожали до самого Новгорода, охраняли их от всякой опасности, приискивали лоцманов, хорошо знающих речной путь, подводные камни, мели.

План древнего Новгорода: 1 – кремль; 2 – Ярославов двор; 3 – Софийский собор; 4 – Неревский конец; 5 – Плотницкий конец; 6 – Торговая сторона; 7 – Славенский конец; 8 – Гончарский конец; 9 – Софийская сторона, Загородский конец

По Неве иноземные корабли шли в Ладожское озеро; доходили до устья Волхова. Здесь товары перегружались на меньшие суда (большие морские суда не могли идти по Волхову). Неподалеку от Новгорода товары подвергались осмотру, облагались небольшою пошлиною и тогда шли в город; здесь выгружались и на телегах свозились в склады на немецкий двор. Иностранцы привозили в Новгород разные товары в обработанном виде: шерстяные ткани, сукна, полотна, вина, стекло и другие изделия фабричной промышленности. Русские сбывали иноземцам по большей части произведения в сыром виде, необработанные: меха, кожи, сало, лен, коноплю и другие.

Иноземные товары новгородские купцы развозили и по другим русским городам – ездили в Суздаль, Владимир, Киев, Чернигов, Галич и там продавали товары с большим барышом для себя.

Софийский собор в Новгороде. Вид конца XIX в.

Новгородская область не отличалась плодородием, страдала часто неурожаями, и потому новгородцы нередко нуждались в хлебе, который доставлялся им из приволжских стран по Волге, а иногда и с юга по Днепру.

Меха и шкуры были наиболее ценным товаром, который продавали новгородцы иностранцам. Вдоволь можно было добыть этого товару и близ Новгорода; но чем дальше к северу, тем пушистее и красивее меха у зверей. Предприимчивые промышленники подвигались все дальше и дальше на север и восток. Земли здесь были бедные, малонаселенные; на далеком расстоянии один от другого были разбросаны маленькие финские поселки; зато лесные дебри здесь были бесконечные, а пушного зверя водилось в них пропасть. Новгородские промышленники, заходившие сюда обыкновенно вооруженными толпами, заставляли финнов подчиняться себе, платить дань мехами, а не то устраивали и сами новые поселки (колонии), охотничьи станицы, в более удобных местах, на берегах рек. Эти поселки иной раз разрастались в большие селения и города. Так основан был город Хлынов (Вятка). Таким образом, мало-помалу почти вся страна к северу от Волги, весь нынешний северный край был подчинен Новгороду, стал его волостью.

Новгородская община

Благодаря обширной торговле Новгород раньше других русских городов достиг цветущего состояния и даже независимости. Во всех городах в древности был обычай у жителей для решения наиболее важных дел собираться на вече, но нигде оно не имело такой силы, как в Новгороде. Ярослав I в благодарность за помощь новгородцев во время борьбы со Святополком дал им льготы: вероятно, уменьшил дань, какую они должны были платить великому князю, и дал больше прав вечу. С этого времени Новгород все больше и больше богатеет, и вече его становится все сильнее и сильнее; дело доходит наконец до того, что вече само приглашает князя и указывает ему путь из Новгорода, если князь чем-либо неугоден народу. Вече иной раз судит даже князя и иных властных людей, избирает всех должностных лиц, посадника, тысяцких и других, издает законы, отменяет их, объявляет войну, заключает мир, устанавливает подати и повинности.

Население Новгорода состояло из бояр, владевших большими владениями, житьих (т. е. богатых) людей, купцов и черных людей. На вече могли участвовать все члены новгородских общин, то есть все домовладельцы, хозяева, как богатые, таки бедные, как бояре, купцы, так и черные люди. Но не весь народ собирался поголовно. На правильное вече не могли приходить, например, сыновья домохозяев, хотя бы и совершеннолетние, не могли приходить и так называемые вольные люди, не принадлежащие ни к одной новгородской общине.

Собиралось вече, по старому обычаю, на Ярославовом дворе или на площади у Софийской церкви. Правильное вече созывал или князь, или посадник, посылая обыкновенно бирючей по улицам скликать людей. На такое вече новгородцы собирались каждой улицей, составлявшей отдельные общины, со своими старостами. Когда все сходились на Ярославов двор и рассаживались в известном порядке на приготовленных для них ступенях, тогда звоном колокола на вечевой башне возвещалось открытие веча. Водворялась тишина. Сам посадник или вечевой дьяк громогласно заявлял собравшимся те вопросы, которые надлежало решить. Собранные на вече новгородцы свое согласие и несогласие выражали криками. Когда дело было решено, то писалась грамота обыкновенно таким образом: «От посадника Великого Новгорода (имя посадника), и от всех старых посадников, и от тысяцкого Великого Новгорода, от всех пяти концов. На вече на Ярославовом дворе положили сделать то-то» (излагалось самое решение). К грамоте прикладывалась вечевая печать с надписью: «печать Великого Новгорода». Новгород в грамотах обыкновенно величался «Господином Великим Новгородом».

На беду для новгородцев, не всегда веча у них бывали правильные. Случалось, что народ, недовольный распоряжениями посадника, собирался на сходку, не соблюдая никаких правил. Тут уж сходились все, кто хотел, даже и «вольные» люди… Порою разом в нескольких церквях начинали звонить и народ сходился в разных концах города. Иногда эти беспорядочные сходки имели такую силу, что невозможно было созвать правильного веча, и посадник и тысяцкий должны были пристать к какой-либо стороне. Нередко между противными сторонами происходили драки. Впоследствии нередко бывали случаи, что разом собиралось два враждебных друг другу веча: одно у Св. Софии, а другое на Ярославовом дворе. Враждебные стороны сходились на Волховском мосту, и завязывалась свалка… В таких случаях, бывало, новгородский владыка являлся с причтом в полном облачении с крестом в руках и старался умиротворить враждующих.

Владыко новгородский избирался так же, как и посадник, то есть на вече. Выбирали обыкновенно трех лиц из новгородского духовенства, достойных, по мнению народа, быть владыками. Затем три жеребья с именами этих лиц клали в алтарь Софийского собора на престол, приводили в алтарь слепца или ребенка; он брал два жеребья; оставшийся на престоле третий жеребий указывал на избранника Божия. Он должен был съездить в Киев, где митрополит и посвящал его в архиепископы.

Главным выборным лицом в Новгороде был посадник. Он был посредником между народом и князем, созывал веча, вел переговоры с соседними областями. Без посадника не могла быть выдана ни одна важная грамота от имени Новгородской общины; у него была печать с надписью: «Новгородская печать посадника». В случае войны полки новгородские были обыкновенно под его начальством, так что князь мог вполне свободно распоряжаться только своею дружиной. Посадник, исправлявший свою должность, именовался «степенным посадником», в отличие от посадников смененных, которые назывались «старыми посадниками» и пользовались часто тоже большим уважением со стороны народа. Иные посадники, умевшие угождать народу, бывали «степенными» часто по нескольку лет подряд.

Ближайшим помощником посадника был тысяцкий, избираемый подобно посадникам на вече из боярских фамилий. Посадник был земским начальником всего Новгорода, а тысяцкий – начальником черных людей. При помощи черни, составлявшей большинство, тысяцкие могли многое сделать на вече. Сверх того, они помогали посадникам во всех делах, имели свой отдельный суд, независимый от князя и посадника. Тысяцкий с пятью старостами заведовал преимущественно судом между черными людьми. На вече избирались и другие менее важные должностные лица: сотские, старосты, бирючи и другие.

А. П. Рябушкин. «Новгородское вече». Конец XIX в.

Народовластие в Новгороде было так сильно, что здесь издавна завелся обычай избирать себе князей и удалять их «по всей воле Новгородской»; но все же князь считался лицом необходимым: в нем видели верховного судью, а главное – предводителя войска, защитника земли от врагов. Княжеская дружина составляла главную военную силу, около которой собиралась земская рать; только князь, по взгляду народа, был настоящим вождем, которому подчинялись и дружина и войско, а бояр, если их ставили во главе военных сил, по словам летописца, не все слушались. Понятно, что князь получал большую силу в военное время, когда Новгороду грозило вражеское нападение: в мирное же время, напротив, значение князя уменьшалось, а орудовали всеми делами в городе свои избранные и излюбленные люди, посадские и тысяцкие.

Вече уже в XIII в. вошло в такую силу, что, призывая князей, вступало с ними в «ряды», то есть в договоры. Князь обязывался «держать Новгород по старине и по пошлине» (по обычаю), без посадника людей новгородских не судить, земель новгородских своим людям не раздавать, без вины не лишать власти никого из выборных должностных лиц.

Был раз в Новгороде такой случай (1218). Княжил здесь Святослав (один из смоленских князей). Не поладил он с посадником Твердиславом и стал требовать от веча, чтобы последнего сменили.

– В чем его вина? – спросили новгородцы.

Святослав объявил, что он за посадником вины никакой не знает, но что тот ему «нелюб». Тогда новгородцы сказали:

– Ты, князь, целовал нам крест, чтобы без вины не лишать мужа власти. Если тебе посадник нелюб, то мы тебе кланяемся (прощаемся, то есть ты можешь уйти от нас).

Волей или неволей Святославу пришлось примириться с посадником.

Понятно, что при таких порядках князьям не жилось в Новгороде: бывали случаи, что ему несколько лет подряд приходилось оставаться без князя. Князья, имевшие свою волость, не шли княжить сюда, а посылали обыкновенно своих сыновей. И те большей частью недолго сидели тут: как только выходила им очередь наследовать какую-нибудь другую область, они спешили покинуть беспокойный вечевой город.

Частая смена князей в Новгороде началась еще в конце XI в., а в XII в. дело дошло уже до того, что в одно это столетие князей сменилось здесь до тридцати, и редкий из них оставался более трех лет сряду.

За пределами Новгорода начиналась Новгородская земля. Она занимала большое пространство на востоке до Торжка, на западе до Финского залива, реки Наровы и Чудского озера, на юге до Великих Лук и на севере до Ладожского озера. На этой земле было до 30 городов, подчиненных Новгороду, или, как говорилось в древности, «пригородов» его. Важнейшие из них были: Псков, Ладога, Руса, Изборск, Великие Луки, Торжок и другие. Пригороды имели свои веча, но в общих делах они должны были подчиняться приговору новгородского веча. «На чем старшие сдумают, на том и пригороды станут» – говорили тогда, и этого правила должны были держаться все пригороды на Руси.

Кроме Новгородской земли, Новгороду, как сказано уже, принадлежала огромная волость, занимавшая почти весь север нынешней Европейской России. Из этой волости добывались меха – самый ценный товар вывозной торговли.

Бойко шла новгородская торговля. Предприимчивые и ловкие купцы наживали себе огромные состояния; немало было и богатых, именитых бояр; но не жилось никому спокойно в Новгороде. Много было тут и честолюбцев, и недовольных; многочисленная новгородская чернь нередко волновалась. Случались голодные годы, повальные болезни, губительные пожары – все это причиняло волнения. Бывали случаи, что новгородская чернь поднималась против нелюбимого посадника или против бояр, творивших какое-нибудь насилие. Случалось, что и сами бояре, враждуя между собою, возбуждали народ к волнению, подкупали новгородскую чернь. Являлись на вечах подкупленные крикуны-вечники. Трудно бывало при этом удержать порядок, поднимался шум и гам со всех сторон; пускались в дело кулаки да дубины, и начиналась свалка… Немало гибло народу иной раз во время таких побоищ. Случалось, что дравшиеся входили в такой задор, что нельзя было и унять их. Ненавистных людей народ обыкновенно топил – бросал с моста в Волхов. Недовольных в Новгороде и между чернью, и между боярами было много. Сохранилось здесь языческое предание, будто низвергнутый Перун, плывя по Волхову, кинул палку на мост и заповедал Новгороду вековечные распри и драки.

Бывали случаи, что недовольные люди или удальцы, которым не по вкусу приходились разные стеснения в Новгороде, уходили отсюда искать удачи да счастья на чужой стороне. Иногда составлялись целые шайки таких «повольников»; пускались они на ладьях (ушкуях) по рекам, разбойничали, грабили купцов, плавали и по морю, нападали на жителей. Основывали они и новые поселки.

Всякий «вольный человек» (то есть не входящий в общину), богатый или бедный, боярин или простолюдин, мог пойти в повольники – была бы только охота, сила да удаль. В дружины повольников шла обыкновенно буйная и разгульная молодежь, искавшая простора, где бы развернуться и себя показать. Вождями по большей части становились сыновья богатых новгородских бояр или купцов; они могли вооружить и на первых порах содержать ватагу бездомных удальцов. Старики новгородские, сами в молодости видавшие всякие виды, не только не мешали своим сыновьям, но даже охотно отпускали их повольничать: на грабежи и буйство на чужой стороне смотрели равнодушно, пусть-де молодежь и погуляет, умнее будет, – недаром пословица говорит: «Чужая сторона прибавит ума!»

Повольников и нельзя назвать разбойниками в полном смысле этого слова: каждый из них должен был горячо любить родину, радеть о славе «Господина Великого Новгорода», обязан был уважать старость, оборонять слабых и несчастных от обид и в то же время считал позволительным для себя поубавить богатства у какого-нибудь чужого купца, обоз с товаром отбить у него, напасть на какой-нибудь чужой город, наделать переполоху, поочистить богатые дома…

Конечно, от этой буйной удали, не знавшей удержу, приходилось порою плохо и самому Господину Великому Новгороду.

Былины новгородские

До сих пор еще народ в своих песнях вспоминает и новгородскую необузданную вольницу, и народные драки, а также прежнюю славу и богатство Новгорода.

В одной новгородской былине (Василий Буслаевич) изображен буйный удалец-повольник.

«В славном Великом Новгороде, говорится в былине, жил старый Буслай девяносто лет, жил он со всеми в мире-согласии, ладил с чернью новгородской, поперек ей слова не говаривал. Умер он и остались по нем имение великое, вдова его да чадо малое, Васенька. Отдавала мать сына своего учить грамоте, письму да пению церковному. Ученье ему впрок пошло, и нет во всем Новгороде такого певца, как Васенька; да на беду повадился он пир пировать с веселыми удалыми молодцами. Пьет он, – допьяна напивается, по улицам похаживает да шуточки недобрые пошучивает: кого за руку возьмет – руку вывихнет, кого за ногу хватит – ногу вывернет… Идут мужики новгородские жаловаться Васиной матушке. «Честная вдова, – говорят ей, – уйми ты свое чадо милое! Нехорошие шутки стал он пошучивать! А то ведь с такой удачей молодецкой быть ему в реке Волхове!» Стала мать журить сына. Не по душе это пришлось Васеньке: обозлился он на мужиков, что жаловались на него да грозили потопить его на Волхове. Задумал он собрать себе дружину храбрую. Пишет он «ярлыки (записки) скорописчаты»: «Кто хочет пить и есть из готового, валися к Ваське на широкий двор, – тот пей и ешь готовое и носи платье разноцветное». Рассылает он эти ярлыки по улицам и проулочкам новгородским. Собираются к нему удальцы со всех концов: пришел Костя Новоторженин, пришли Потанюшка Хроменький, Хомушка Горбатый и другие. Пробует их силу Васенька Баслаевич, – заставляет выпить чару зелена вина на полтора ведра, бьет каждого из них палицей в двенадцать пуд. Коли молодец стоит при этом, не шелохнется, братается Васенька с ним и принимает его в «свою дружину храбрую». Набрал себе он тридцать удальцов.

Вызывает тогда он всех мужиков новгородских на бой. Те принимают вызов. Начинается свалка на Волховском мосту. Плохо мужикам новгородским, – много их избито, изранено; дружина Васильева одолевает их. Видят они – дело плохо, – на хитрости пускаются. Побежали к матери Василия, принесли подарки и просят: «Прими у нас дорогие подарочки и уйми свое чадо милое!» Мать унимает сына, сажает в глубокий погреб; покоряется ей Васенька, – не смеет он ослушаться родимой матушки. Плохо пришлось и дружине без него; стали одолевать ее мужики новгородские. Выпускают тогда Василия из погреба.

Разгорелось его сердце богатырское, схватил он ось тележную и бросается своим на помощь, – мужиков так валом и валит. Стали снова они просить матушку вступиться за них. Посылает она Васильева крестового батюшку унять сынка. Одевает старчище-пилигримище колпак на голову в двадцать пуд, берет клюку в руки в десять пуд, приходит на мост к Василию, глядит ему прямо в ясны очи и говорит ему: «Ай же ты, мое чадо крестное! Укроти свое сердце богатырское, оставь мужичков хоть малую часть».

Расходилось сердце у Васеньки: нет на него ни уйму ни удержу. «Ай же ты, крестный мой батюшка! – говорит он в ответ. – Не дал я тебе яичко во Христов день, дам я тебе яичко в Петров день!» Щелкнул он крестного батюшку осью железною, – тут крестовому батюшке и славу поют. Сама мать приходит унимать расходившегося Васеньку; догадалась старушка, зашла сзади и пала на плечи его могучие. «Ай же ты, чадо мое милое, – говорит она, – укроти свое сердце богатырское, оставь мужичков хоть малую часть!»

Тут Васильюшка Буслаевич опускает руки свои могучие к сырой земле, выпадает ось железная из белых рук. «Ай ты, свет-государыня-матушка, – говорит он, – умела ты унять мою силу великую, догадалась зайти позади меня, и если бы зашла ты спереди, то не спустил бы тебе государыне-матушке, убил бы тебя заместо мужика новгородского». Оставляет тогда Васенька смертное побоище. Оставил он мужиков малую часть, а набил их, что пройти нельзя.

Много беды да грехов натворил Василий Буслаевич. «Смолоду бито много, граблено, под старость надо душу спасти», – говорит он и просит у своей государыни-матушки благословенья великого «итти в Иерусалим-град со своей дружиною храброю, Господу Богу помолитися, ко святой святыне приложитися, в Ердане-реке искупатися». – «Чадо мое милое, – отвечает ему мать, – коли ты пойдешь на добрые дела, дам тебе благословение великое, а коли ты, дитя, на разбой пойдешь, и не дам тебе благословения, а и не носи Василья сыра земля!..» Пускается Василий со своей дружиной в путь далекий по рекам и морям. Приезжает он наконец в Иерусалим, служит обедню за матушку, за себя, служит панихиду по батюшке, купается в Иордане. На возвратном пути Василий гибнет. Увидел он большой камень на горе; написано на нем: «Кто перескочит через камень поперек – тому ничего не будет, а кто станет вдоль скакать – сломать тому буйну голову». Загорелось у Василия сердце неразумное, заговорила удаль буйная, – стал он вдоль скакать и убился до смерти».

Прорись новгородской берестяной грамоты

Другая былина о Садке-Богатом госте показывает, что у народа сохранилась память о богатстве старого Новгорода. Сказываются в этой былине и языческие верования – вера в «водяного бога».

Жил-был в Новгороде Садко. Был он гусляр, ходил по веселым пирам, тешил богатых людей своей игрой искусной, – тем он и жил. Часты бывали пиры в богатом Новгороде. Но вот случилось раз – день приходит, другой, третий, – не зовут Садка на почестей пир. Соскучился Садко, пошел он к Ильмень-озеру, сел на камень прибрежный и стал наигрывать на своих гуселках. Как вдруг вода в озере всколыбалася; вышел из воды царь морской и говорит: «Ай же ты, Садко Новгородский, не знаю, чем тебя пожаловать за твои утехи великия, за твою игру нежную. Ступай ты в Новгород и бейся об заклад, заложи свою буйну голову, а с купцов выряжай лавки товара красного и спорь, что в Ильмень-озере есть рыба-золоты перья. Как побьешься об заклад, поди свяжи шелковый невод и приезжай рыбу ловить в Ильмень-озере. Дам я тебе три рыбины-золоты перья; тогда ты, Садко, счастлив будешь». Он сделал так, как велел ему царь морской. Позвали Садко на почестей пир. Тешил гостей он игрой своей искусной, тешились гости и вином хмельным. Стал тут он хвастать, что знает чудо чудное в Ильмень-озере, что есть в озере рыба-золоты перья. Заспорили купцы, что не может быть в озере такой диковинной рыбы. Предлагает тогда Садко биться об заклад. «Заложу я свою буйну голову, – говорит он купцам, – а вы закладывайте лавки товара красного». Нашлись три купца – ударились об заклад. Связали невод шелковый и поехали ловить рыбу на Ильмень-озеро. Закинули тоньку – и добыли рыбку-золоты перья, во второй раз закинули – добыли вторую рыбку-золоты перья, третью тоньку закинули – третью золотоперую рыбку добыли. Делать нечего – отдали купцы Садку свои лавки товара красного. Стал с той поры он поторговывать, стал получать барыши хорошие; нажил он имение великое, построил себе палаты белокаменные, сам стал задавать пиры на славу.

Зазвал он раз к себе на пир гостей – настоятелей новгородских. Все на пиру наедалися, все на пиру напивалися, похвальбами все похвалялися: кто хвастает бессчетной золотой казной, кто похваляется силой молодецкой, кто – конем добрым, кто – славным отечеством, кто – молодым молодечеством. А Садко все помалчивает. Стали тут говорить гости: «Что же наш Садко ничем не похвастает?» Говорит он в ответ: «Чем мне хвастаться? У меня ли золота казна не тощится, цветно платьице не носится, дружина храбрая не изменяется. А похвастать – не похвастать бессчетной золотой казной: на свою золоту казну повыкуплю все товары новгородские, худые товары и добрые!» Не успел он и слова вымолвить, как настоятели новгородские ударились с ним о великий заклад – в тридцать тысяч, что не выкупить ему всех товаров новгородских.

Вставал на другой день Садко рано утром, будил своих молодцов, без счета давал им золотой казны, рассылал их по всем улицам торговым, а сам шел в гостиный ряд – вдвойне товаров принавезено, вдвойне товаров принапасено на славу Новгорода Великого. Садко опять скупил все товары. На третий день снова выходит он с дружиной своей покупать товары – втройне товаров принавезено, втройне принапасено; подоспели товары московские. Призадумался тут богатый Садко – не в меру, видно, похвастался. «Не выкупить товара со всего бела света, – говорит он, – выкуплю товары московские – подоспеют товары заморские. Не я, видно, богат купец новгородский – побогаче меня славный Новгород!» Пришлось Садку уплатить заклад.

Построил он тридцать кораблей, нагрузил на них товары новгородские; продавал их за морем, получал барыши великие, насыпал бочки красна золота, чиста серебра. Едет Садко назад в Новгород. Приключилось вдруг диво дивное на море. Поднялась страшная буря, «волною бьет, паруса рвет, ломает корабли червленые, а корабли нейдут с места». «Век мы по морю ездили, – говорит Садко, – а морскому царю дани не оплачивали: видно, царь морской от нас дани требует. Приказывает Садко бросить в море бочку чиста серебра, а буря не унимается, а корабли все с места нейдут. Бросают бочку красна золота – не помогает и это. «Видно, царь морской требует живой головы во синее море!» – говорит Садко. Два раза мечут жеребей, кому идти во синее море. Оба раза жеребей указывает на Садко. Покоряется он своей участи. Пишет духовное завещание: часть имения отписывает Божьим церквям, часть – нищей братии, часть – молодой жене, а остаток – дружине своей храброй. Берет с собою он свои гуселки. «Бросьте, – говорит, – на воду доску дубовую – не так страшна будет мне смерть». Остался Садко на синем море, а корабли полетели, как черные вороны, – полетели в Новгород Великий. Заснул Садко на доске дубовой, а проснулся во синем море, на самом дне. Увидел он на дне палату белокаменную, зашел в палату, видит – сидит там царь морской. «Ай же ты, Садко купец, богатый гость! – говорит морской царь. – Век ты по морю езживал, мне, царю, дани не плачивал, а теперь сам пришел мне в подарочек. Поиграй мне в свои гуселки яровчаты». Стал Садко играть. Как расплясался тут царь морской! Играл Садко сутки, играл другие, играл и третьи, а все пляшет царь морской! В синем море вода всколыбалася, с песком желтым смутилася, стало разбивать много кораблей на синем море, стало много гибнуть добра, много тонуть людей праведных. Стал в Новгороде народ молиться Николе Можайскому. Вдруг слышит Садко – тронул кто-то его за плечо правое, и слышит он голос: «Полно тебе, Садко, играть в гуселки яровчаты!» Обернулся он, видит: стоит старик седой. Говорит ему Садко: «У меня воля не своя во синем море – приказано мне играть». Отвечает ему старик: «А ты струночки повырывай, шпенечки повыломай, скажи: у меня струночек не случилось, а шпенечков не пригодилося, сломалися гуселки яровчаты – не во что больше играть. Станет тебе царь предлагать жениться, выбирай девицу Чернавушку. Будешь в Новгороде, на свою бессчетну золоту казну построй церковь Николе Можайскому».

Послушался Садко, исполнил все, как приказал старец. (Женился на девице Чернавушке). Было на дне морском столование – почестей пир. Заснул Садко на синем море, а проснулся в Новгороде, на крутом берегу реки Чернавы. Смотрит он – бегут его корабли по Волхову. Встречает он свою дружину. Дивуется дружина: «Остался Садко в синем море, очутился он впереди нас в Новгороде!» Как повыгрузил Садко с кораблей свою бессчетну золоту казну, построил он церковь соборную Николе Можайскому. Не стал больше ездить Садко на синее море, стал себе поживать в Новгороде.

Так в песнях народа сказывается о Великом Новгороде старая быль пополам с вымыслом. Вспоминает народ о торговле и богатстве старого Новгорода, вспоминает об удальцах-повольниках, буйства и грабежи которых немало бед причинили Русской земле, вспоминает и о внутренних смутах в Новгороде, которые и сгубили его…

Новгородские церкви и монастыри

Много церквей было в Новгороде. Самой главной была каменная церковь Св. Софии, строилась она пять лет (1045–1050). Владимир Ярославич призвал мастеров из Греции, чтобы расписать стены церкви.

Чем больше богател Новгород, тем больше строилось и церквей: их строили владыки новгородские из своей казны, строили и князья, иногда вскладчину сооружала себе храм какая-нибудь улица. Во время повальных болезней ставили «обыденные» церкви, то есть в один день построенные и освященные. Большею частью они были небольшие и деревянные. Частные люди, богачи иной раз давали по какому-нибудь случаю обеты построить церковь. Иные сооружали храмы, чувствуя за собою какие-нибудь грехи, чтобы искупить их.

Сложилось следующее любопытное сказание, в котором слились и народная набожность, и суеверие, и ненависть к ростовщикам.

Жил в Новгороде богач Щил; нажил он огромное состояние тем, что давал деньги в рост. Лихву (проценты) брал он небольшую. Скопив себе громадное имение, задумал он построить для спасения души своей церковь во имя Покрова и устроить монастырь на берегу Волхова; испросил он у владыки благословение на это дело. Когда церковь была построена, Щил попросил архиепископа освятить ее, и тут только сказал, что соорудил церковь на лихвенные деньги.

– Уподобился ты Исаву, – сказал архиепископ, – взял ты у меня обманом благословение. Иди и вели в твоей церкви в стене сделать гроб, надень саван, и пусть над тобой будет совершен похоронный обряд, вели сотворить по себе панихиду, а что случится далее, то пусть будет по воле Божией.

Горько плакал Щил, не посмел он ослушаться архиепископа и сделал все, как было приказано. Как только стали его отпевать, вдруг гроб провалился в землю, и на месте, где стоял он, явилась пропасть. Когда узнал об этом архиепископ и велел в память этого чуда изобразить на церковной стене Щила в гробу посреди ада. Церковь была после этого запечатана.

В большом горе пришел сын Щила к архиепископу и просил у него совета, как помочь отцу. Владыка велел ему сорок дней поститься и молиться, раздавать в это время нищим щедрую милостыню, и в сорока церквах заказать по сорок панихид. Когда это было исполнено, послал архиепископ в церковь, построенную Щилом, посмотреть на стенную картину. Оказалось, что он лежит в гробу по-прежнему, но голова его уже вышла из ада. Отслужили еще сорок панихид, посмотрели на картину, а Щил уже по пояс вышел из ада. В третий раз отпели сорок панихид – Щил на картине совсем вышел из ада с гробом своим. Изображение так и осталось, в стене по-прежнему оказался гроб Щила, и пропасть исчезла…

В таком торговом городе, как Новгород, ростовщиков было, конечно, немало. Сказание о Щиле показывает, что, по взгляду народа и духовенства, давать деньги на лихву (на проценты), хоть и умеренную, считалось тяжким грехом. Действительно, церковь не раз сильно вооружалась против промысла ростовщиков, но искоренить его не могли.

В Новгороде было много монастырей. Самыми древними считаются Перыньский и Юрьев. Первый находится на левом берегу Волхова, у истока его, где прежде стоял истукан Перуна, а Юрьев был основан еще Ярославом (христианское имя его Юрий) в 1030 г. В XII в. возникли еще два знаменитых новгородских монастыря: Антониев и Хутынский. В начале XIII в. в Новгороде и его окрестностях было уже до 20 монастырей, а по всей области Новгородской более тридцати… Они владели землями, огородами, деревнями. Благочестивые князья, бояре и гости новгородские много жертвовали на монастыри и земель, и денег.

Новгородские гривны

В каждом пригороде был торг (торговая площадь), где находилась и церковь. Торжок стоял под покровительством Спаса, Порхов – Св. Николы. Церкви в небольших городах устраивались, конечно, попроще и поменьше, чем в Киеве и Новгороде.

В Ладоге, одном из самых древних русских городов, уцелела старинная церковь (XII в.), на стенах которой сохранилась в нескольких местах старинная живопись (фрески). Частые пожары истребляли у нас в древности целые города, и потому немного древних зданий сохранилось до нашего времени, но все-таки, кроме церквей, кое-где сохранились остатки стен городских, например в Старой Ладоге.

Духовенство приносило Новгороду много пользы, старалось умиротворить враждующих, удерживало, насколько могло, от разных насилий и беззаконий, неоднократно порицало ростовщичество, помогало разным должностным лицам наблюдать, чтобы в торговле не было обмана. В одной новгородской церкви (Иоанна Предтечи на Опоках) хранились образцы различных мер, которых должны были держаться при торговле. В Новгороде были свои особенные меры и деньги.

Новгородская серебряная гривна весила фунт. Кроме гривен встречаются полугривны, которые иногда рубились пополам, отсюда название «рубли»; отрубки в половину рубля стали называться «полтина». Ходила в Новгороде и мелкая монета, величиною с гривенник. Кроме того, были в ходу и иностранные монеты западные – европейские и восточные – арабские; случалось, конечно, что купцы по старине обходились и без денег, довольствуясь обменом товаров.

Суздальская область

В то время как на юге шли бесконечные усобицы между князьями, а в Новгороде ссоры и распри на вечах, на дальнем северо-востоке, в Ростово-Суздальской области, начинались новые порядки.

По верхнему течению Волги земля большею частью неплодородная, богата она лишь дремучими лесами да болотами. Сначала жили здесь финские племена, а потом стали мало-помалу заселять этот край русские. Скупа здесь почва, скудные урожаи давала она земледельцу, – много ему приходилось трудиться, чтобы прокормить себя и семью; зато человеку, который хотел заниматься мирным трудом или промыслом, меньше было помехи на севере: не заходили сюда половцы; княжеских усобиц сначала тут совсем не было, и потом их было гораздо меньше, чем на юге, вот почему сюда охотно шли выходцы с юга. Особенно стала заселяться Ростово-Суздальская область с того времени, как начал тут княжить младший сын Владимира Мономаха – Юрий Долгорукий. При нем здесь возникло несколько новых поселений и городов: Москва, Юрьев, Переяславль-Залесский, Дмитров и другие. Князьям надо было устраивать укрепленные места, то есть города, чтобы легче было управлять страною и защищать ее. Кроме того, промышленники и купцы помогали заселению страны.

В иных местах, на торговом пути, у верховья какой-нибудь реки, где нельзя было везти товар на лодках и барках и приходилось его выгружать на возы, устраивались обыкновенно поселки; здесь жили работники, которые занимались перегрузкою товаров, да возчики, перевозившие всякую кладь. В других местах, по большей части при слиянии реки, куда удобно было свозить товары с разных сторон и производить обмен, устраивались склады товаров – торжки, или ярмарки.

Было тут вдоволь дела и торговому, и рабочему люду; возникают здесь поселки, растет торговля – растут и эти поселения, обращаются в города.

Помогли заселению северного края и монахи. Забредет какой-нибудь отшельник в глубину леса, поставит себе келью и ведет здесь одинокую жизнь свою в тяжком труде и непрестанной молитве. Проведают об этом другие благочестивые люди, богомольцы; селятся некоторые из них подле подвижника, стараются во всем уподобиться ему. Кельи огораживаются тыном, ставится деревянная церковь – и звон колокола впервые нарушает лесную тишь. Разрастается обитель: строятся тут и новая ограда, и более просторная церковь, и новые кельи. Немало всякой работы найдется по монастырю; одним монахам не справиться, нужны разные работники. Не прокормить их всех самим монахам: земли-то вдоволь, да рабочих рук мало, нужны и земледельцы. Мало-помалу подле монастыря являются поселки, становятся они все больше да люднее. Жить на монастырской земле льготно: монахи не притесняют, и князья чтят монастыри и работникам монастырским дают разные льготы. И вот на том месте, где некогда в темной чаще леса стояла одинокая убогая келья подвижника-отшельника, лет через пятьдесят или меньше стоит богатый монастырь с каменной оградой, с каменными златоглавыми церквями. Подле монастыря село. Далеко расстилаются возделанные монастырские поля. А если монастырь стоит у реки, на торговом пути близ него, то со временем село может разрастись и в многолюдный торговый город. Жизнь в таком монастыре уже не та, как в уединенной келье отшельника: слишком много тут шуму людского, мирских забот и помышлений. Кому-нибудь из благочестивых монахов этого монастыря придет на мысль уединиться, пожить такою же жизнью, как жил святой отшельник, основатель обители. Уходит инок из монастыря, старается подальше уйти от людных мест – уйти в «пустынь», чтобы мирские заботы не мешали ему думать только о душевном спасении – «спасаться». Селится он также в лесной глуши или на островке каком-нибудь, среди озера, ставит здесь свою одинокую келейку. Пройдут годы, и тут явится монастырь, возникнет и подле него людное село, и только старое предание гласит, что некогда на месте этом был темный непроходимый лес и спасался одинокий отшельник.

Таким образом, мало-помалу северный финский край заселялся русским людом. Финны во многих местах смешивались с русским населением, роднились с ним, забывали свой язык и сливались с русским в один народ.

Андрей Боголюбский

Юрию Долгорукому, хотя он и долго жил на севере, в Ростово-Суздальской земле, видимо, очень хотелось утвердиться на юге: сильно добивался он Киева, вел упорную борьбу с племянником своим Изяславом Мстиславичем, наконец добился-таки своего и умер великим князем киевским.

Завладев Киевом, Юрий посадил старшего сына своего Андрея княжить в Вышгороде, а Ростов и Суздаль отдал младшим своим сыновьям; но не нравилось Андрею на юге. Славился уже он боевой храбростью, не раз побывал в битвах, но он был умен, властолюбив и не любил войны. В Южной Руси постоянно грозили нападения или половцев, или русских же князей; надо было угождать дружине, зависеть от нее, – все это было не по душе властолюбивому Андрею. Ему сильно хотелось уйти в Суздальскую землю: там он родился и провел свои детские годы, там его знали и в детстве величали своим князем, а в Вышгороде ему было все чуждо. Решился он уйти отсюда, не испросив даже согласия отца. Он взял с собою из Вышгорода местную чудотворную икону Пресвятой Богородицы – увез тайком, так как жители добровольно не расстались бы с этой святынею. Икона эта, как гласило предание, была написана св. евангелистом Лукою и привезена из Царьграда.

За десять верст от города Владимира, по пути в Суздаль, как говорит предание, совершилось чудо: кони под иконою вдруг стали; запрягли других лошадей – воз с иконою ни с места! Дивятся все чуду… Князь приказал остановиться. Раскинули шатер и расположились на ночлег. Поутру князь объявил, что Богоматерь явилась ему во сне и велела не везти икону в Ростов, а поставить ее во Владимире, а на том месте, где было видение, построить каменную церковь во имя Рождества Богородицы и основать монастырь. Тогда же на месте видения заложено было село – Боголюбове и построена богатая каменная церковь. Здесь, в этом храме, поставили временно и взятую из Вышгорода икону. Андрей украсил ее богатым окладом, в котором было пятнадцать фунтов золота, много жемчуга, драгоценных камней и серебра. Построил он себе в Боголюбове также и каменный дворец. Это село сделалось любимым местопребыванием Андрея. Отсюда и произошло его прозвище – Боголюбский.

Когда умер Юрий, жители Ростова и Суздаля признали своим князем Андрея, но он избрал своей столицей Владимир на Клязьме. Этот прежде небольшой и малонаселенный город теперь населился, разросся и очень украсился. Андрей построил здесь из белого камня великолепную церковь Успенья Богородицы с позолоченным куполом. Сюда была перенесена чудотворная икона Богоматери.

Андрей Боголюбский. Скульптурный портрет. Реконструкция М. М. Герасимова

Святыня эта в глазах народа сильно возвышала значение и города Владимира, и Андрея Боголюбского, которому сама Богоматерь как бы указала столицу. Уже Юрий привел на север много поселенцев из Южной России, теперь же стало еще больше южан переселяться сюда.

Одной церкви, названной Десятинной из подражания Киеву, Андрей, подобно Владимиру Святому, назначил десятую долю всех своих доходов, подарил села и угодья. Соорудил он много красивых церквей, снабжал их иконами и утварью, не жалея средств, – как видно, старался, чтобы Владимир красотой своих храмов уподобился

Киеву или же превзошел его; построил во Владимире Золотые ворота, подобно киевским, с церковью над ними. Соорудил он во Владимире тоже монастыри: Спасский и Вознесенский; строил церкви и по другим городам. Видел народ и щедрость его, и благочестие. Постоянные большие постройки давали работу многим, привлекали искусных рабочих из других мест, увеличивали население городов.

По своему благочестию и набожности Андрей Боголюбский напоминал деда своего Владимира Мономаха: Андрея всегда можно было видеть, говорил летописец, во храме на молитве, со слезами умиления на глазах; всенародно раздавал он милостыню убогим, чтил духовенство, чернецов, зато слышал похвалы своему христианскому милосердию и благочестию. Но подобно деду, он, хотя и не любил войны, однако постоять за Русскую землю с оружием в руках был готов.

В это время не в ладах были с русскими болгары, жившие по Волге и Каме, и делали частые набеги на русские земли. Войну с неверными (болгары были магометане) народ считал делом богоугодным. В 1164 г. Андрей предпринял поход на болгар. С войском шло духовенство и торжественно под знаменами несло св. икону Богоматери; князь и все войско перед выступлением в поход приобщились Св. Тайн. Поход был удачен: болгарский князь обратился в бегство; русские взяли один болгарский город.

Хотел Андрей возвысить свой Владимир над всеми русскими городами, даже и над Киевом.

Когда в 1166 г. киевским князем сделался Мстислав Изяславич, правнук Владимира Мономаха, тогда как Андрей был внуком его, загорается снова борьба в Киеве. Андрей собрал огромное союзное войско (11 князей с их дружинами и ратью принимали участие в походе). 12 марта 1169 г. Киев был взят сыном Андрея Мстиславом. Древняя столица, мать русских городов, – город, красе которого дивились иноземцы, был разграблен, посрамлен, унижен. Андрей посадил княжить в Киеве подручного себе князя, брата своего Глеба, а сам, приняв титул великого князя, остался во Владимире.

С этого времени Владимир-на-Клязьме становится главным городом на Руси.

Недаром Андрей утвердился во Владимире и сделал его своею столицею: Ростов и Суздаль были города старые; жители их, подобно новгородцам, для решения важных дел сходились обыкновенно на веча; решению их должны были повиноваться младшие города, или «пригороды», как их называли. А Владимир-на-Клязьме был город новый, основанный князем, вечевой порядок здесь еще не укоренился; князь тут не мог встретить сильной помехи своей власти. Владимирцы рады были повиноваться скорее своему князю, чем чужому вечу. Притом они были очень расположены к Андрею: он украсил их город великолепными зданиями; при постройке их много нашлось дела для рабочего люда; наконец, он перенес из Вышгорода чудотворную икону Богоматери. Икона эта, под именем Владимирской Божьей Матери, стала главною святынею города Владимира. На поклонение ей стали приходить люди из окрестных мест. Это придавало больше значения и самому городу. Когда великий князь сделал Владимир своею столицею и дружина поселилась тут, стало в городе люднее, промыслы разные и торговля пошли бойчее, город начал быстро расти и богатеть… Из Владимира по Клязьме, а потом по Оке нетрудно было добраться и до Южной Руси, которую хотел держать в руках властолюбивый Андрей.

Часть дворцового комплекса XII в. в Боголюбове. Реконструкция

Завладев Киевом, задумал он и другие области подчинить себе, а также уничтожить самостоятельность вечевого Новгорода. Уже Юрий Долгорукий стал теснить его. Суздальский князь мог всегда сильно вредить новгородцам: мешать им собирать дань с восточных их земель, прервать восточную торговлю их, которая шла через Суздальскую землю, а главное, мог прекратить подвоз в Новгород хлеба по Волге из низовых областей. Вот почему рано или поздно новгородцы должны были попасть в зависимость от суздальских князей. Зимою 1170 г. явилась под Новгородом грозная рать. Тут были суздальцы, смольняне, рязанцы, муромцы и полочане; начальствовал сын Андреев Мстислав. И предводитель и войска были те же, которые брали Киев. Слухи об их злодействах и насилиях повсюду, где они проходили, воспламенили новгородцев; вспоминали они о беспощадном разорении Киева суздальцами, о разграбленных церквах, о поруганной святыне и клялись умереть за св. Софию и за свою вольность. Город поспешно укрепили новым тыном.

Редко когда русские пытались брать города приступом – обыкновенно долгой осадой принуждали жителей сдаться, брали город, как говорилось тогда, «измором». Но на этот раз Мстислав понадеялся на силу своей рати и решился на приступ. Три дня суздальская рать готовилась к нему, на четвертый начался бой. Новгородцы защищались мужественно, но силы у Мстислава было больше, и стал он одолевать… Казалось, пришел конец Новгороду, но, по преданию, он был спасен чудом. В ночь со вторника на среду новгородский владыка Иоанн усердно молился перед образом Спаса, вдруг ему послышался голос от иконы:

– Иди на Ильину улицу, в церковь Спаса, возьми икону Пресвятой Богородицы, вознеси ее на стену, и Богородица спасет Новгород.

На другой день владыка в сопровождении многочисленного духовенства торжественно вынес икону на стену. Игумены и священники пели молитвы. Народ со слезами молился о спасении, всюду слышались громкие возгласы: «Господи помилуй!» Тучи стрел летели в город. «Одна стрела, – говорит предание, – попала в икону, и она в тот же миг обратилась ликом к городу, и слезы закапали из очей ее. В то же мгновение внезапный и необъяснимый страх охватил всю суздальскую рать, воины пришли в беспорядок, на них нашло какое-то одурение – стали они стрелять друг в друга». Новгородцы вышли из города и одержали блестящую победу над врагами, множество их избили, а пленных взяли столько, что, по словам новгородского летописца, «десяток суздальцев отдавали за гривну».

Мстислав бежал со своею ратью, и лютость его отозвалась на нем же: пришлось проходить ему по тем местам, которые раньше он опустошил, нигде больше не находили хлеба – воины умирали от голода и болезней и принуждены были с ужасом, говорит летописец, в Великий пост есть мясо коней своих.

Так говорит новгородское предание о чудесном избавлении Новгорода от суздальской рати. (С этого времени в честь иконы Богоматери Знаменской установлен праздник 27 ноября.)

Скоро, однако, новгородцам пришлось искать милости у Андрея Боголюбского. Был в Новгородской земле неурожай – настала страшная дороговизна, а хлеб, как выше сказано, шел в Новгород через Суздальскую землю, и вынуждены были новгородцы признать своим князем Юрия, сына Андрея. Но все-таки победа их имела значение. Хотя великий князь и посылал в Новгород своих подручных князей, но «старины и пошлины новгородской» не нарушал…

Между тем Андрей затевал новые порядки: понимал он, что удельные распри губят Русскую землю, что она от них все больше и больше беднеет и слабеет, да и сам хотел быть великим князем не по имени только. Из Ростово-Суздальской области он, боясь усобиц, удалил своих родичей – младших братьев и племянников; выгнал и старых отцовских бояр, которые привыкли слишком вмешиваться в княжеские дела. Советоваться с дружиной Андрей не любил.

Хотел он быть «самовластцем» – и не только в своей области, но и во всей Руси. В Киеве умер брат его Глеб. Владимир Мстиславич надумал было водвориться здесь. Андрей приказал ему немедленно выехать из Киева и отдал его Роману Ростиславичу, князю кроткому, покорному, – отдал не по старшинству, а по «милости своей».

Андрей благоволил к Ростиславичам (князьям Смоленским), так как они признали его старшинство и повиновались ему.

– Вы назвали меня своим отцом, – велел он сказать им, – хочу вам добра и отдаю Киев брату вашему Роману.

Через несколько времени случилось, что Ростиславичи не исполнили одного желания Андрея, тогда он послал сказать Роману:

– Не ходишь в моей воле ты с братьями твоими – так иди вон из Киева, а Давид пускай идет вон из Вышгорода, Мстислав – из Белгорода. Ступайте себе в Смоленск и делитесь там между собою, как знаете!

Не слыхали еще до сих пор русские удельные князья таких властных речей от великого князя. Роман повиновался, но другие Ростиславичи воспротивились и послали сказать Андрею:

– Брат! Мы назвали тебя своим отцом, крест тебе целовали и стоим на крестном целовании, хотим тебе добра; а ты теперь брата нашего Романа вывел из Киева и нам кажешь путь из Русской земли без всякой вины; так пусть рассудит нас Бог и крестная сила.

Андрей никакого ответа на эти слова не дал. Тогда Ростиславичи тайно ночью въехали в Киев, схватили Андреева младшего брата и племянника и посадили в Киеве брата своего Рюрика.

Узнав об этом, Андрей сильно разгневался. Обрадовались его гневу Ольговичи, князья черниговские: они надеялись сами завладеть Киевом и стали подстрекать Андрея против Ростиславичей.

– Кто тебе враг, – послали они ему сказать, – тот и нам; мы готовы идти с тобою.

Андрей надеялся на свои силы. Призвал он своего мечника и наказал ему:

– Поезжай к Ростиславичам и скажи им от меня: не ходите в моей воле, – так ступай же ты, Рюрик, в Смоленск к брату, в свою отчину; а ты, Давид, ступай в Берлад (город в нынешней Молдавии), не велю тебе быть в Русской земле. А Мстиславу скажите так: ты всему главный зачинщик, не велю тебе быть в Русской земле!

Сильно оскорбился такою речью и самовластием Андрея Мстислав, стоявший всегда за правду и за старину. Смолоду он привык не бояться никого, кроме одного Бога. В сильном гневе приказал он при себе остричь послу голову и бороду и отослал его с такими словами великому князю:

– Мы доселе чтили тебя как отца по любви, а ты прислал к нам такие речи, как будто не князьям, а подручникам. Твори, что замыслил, пусть Бог нас рассудит!

Старинные гербы Новгорода и Владимира

Когда услыхал Андрей эти слова, когда узнал об оскорблении посла, то пришел в такой гнев, что даже опал в лице. Он велел немедля собрать большое войско. Тут были ростовцы, суздальцы, владимирцы, переяславцы, белозерцы, муромцы, новгородцы, рязанцы – всего около 50 тысяч воинов. Сын Андрея Юрий с опытным воеводою вел это войско. Получили они от великого князя такой приказ:

– Рюрика и Давида выгоните из моей отчины, а Мстислава схватите, ничего ему не делайте, приведите только ко мне.

Вся эта рать двинулась в Черниговскую область; тут соединились с нею черниговские князья; князья полоцкие тоже принуждены были идти. Казалось, Ростиславичам несдобровать. Рюрик Ростиславич заперся в Белгороде, Мстислав в Вышгороде, а Давида они послали к галицкому князю Ярославу просить помощи.

Главные силы северной рати пошли на Мстислава, дерзкого противника Андрея Боголюбского. Девять недель стояло под Вышгородом огромное ополчение.

Храбро отбивался Мстислав, несмотря на то что силы у него было немного. Союзная рать действовала неединодушно, многие из участников воевали против своей воли: между отдельными вождями согласия не было, и дело союзников не ладилось; больше было тут шуму, крику, суеты, чем толку. Многим надоело уже стоять под городом, взять который они потеряли надежду. Вдруг разнеслась молва, что галицкая рать, соединившись с Рюриком, хочет ударить на них. Ужас охватил сборную Андрееву рать; они бросились бежать из Вышгорода; бежали в таком беспорядке, что множество людей при переправе через Днепр утонуло.

Мстислав, видя поспешное отступление вражьей силы, вышел из города, погнался за врагами, захватил их обоз и забрал многих в плен.

Это дело доставило Мстиславу громкую славу. Двадцать союзных князей с их ратями не совладали с ним. С этого времени и назвали его Храбрым.

Стал после этого Киев снова переходить из рук в руки. Не такой был человек Андрей Боголюбский, чтобы помириться с неудачей и оставить враждебных себе князей полными хозяевами на юге; он, верно, добился бы своего, если бы неожиданная смерть не помешала ему.

Властолюбивый Андрей имел много врагов между князьями и боярами; оказались они и между ближними людьми. Был он и к ним очень строг, если они злоупотребляли его доверием или не повиновались ему. Казнил он за какую-то вину одного из родственников своих по жене, боярина Кучковича. Брат казненного с несколькими княжескими слугами решился злодейством освободиться от строгого господина. Андрей, подобно другим русским князьям, принимал к себе на службу иностранцев. Одним из приближенных слуг к нему был ключник Анбал из иноземцев. Он тоже принял участие в заговоре.

– Сегодня князь казнил Кучковича, – говорили заговорщики, – а завтра казнит и нас; покончим с ним.

Ночью, взявши оружие, пошли злоумышленники к княжескому терему. Когда они подошли к спальне князя, то их обуял страх; не хватало у них смелости совершить преступление. Тогда они пошли в медушу (погреб, где хранились меды и вина), напились вина и снова пошли в княжий терем.

Один из злодеев постучал в дверь спальни.

– Кто там? – спросил Андрей.

– Прокопий! – отвечал стучавший (Прокопий был одним из любимых слуг Андрея).

– Нет, это не Прокопий! – сказал князь, хорошо знавший голос своего слуги.

Дверей он не отпер. Злодеи стали ломиться в дверь. Князь бросился к своему мечу, который обыкновенно находился подле него. Меча не оказалось: Анбал раньше убрал его. Заговорщикам удалось выломать дверь; бросились они на князя…

Андрей был очень силен, стал обороняться и одного из противников своих сбил с ног. Впотьмах, не разглядев, злодеи поранили упавшего, приняв его за князя. Затем, увидев свою ошибку, напали на князя, стали наносить ему удары мечами, саблями, копьями. Он сначала сильно боролся.

– Нечестивцы! Что я вам сделал? – говорил он. – За что вы проливаете кровь мою? Бог вам отомстит за мой хлеб.

Наконец израненный и окровавленный Андрей упал под ударами убийц. Злодеи думали, что он убит, взяли раненого товарища своего и поспешно понесли его. Князь поднялся и, обливаясь кровью, со стоном вышел из спальни. Убийцы услышали стон его и вернулись. Не нашедши его на том месте, где они оставили его, злодеи испугались…

– Скорее ищите его, – говорили они друг другу, – а не то мы погибли!

Зажгли свечу и по кровавому следу нашли несчастного князя; он успел сойти по лестнице вниз и думал скрыться за лестничным столбом. Злодеи кинулись на него.

– Господи, в руки Твои предаю дух мой! – были последние слова несчастного.

Умертвили заговорщики и Прокопия, верного слугу Андрея. Княжеское имущество было разграблено. Из кладовой князя забрали золото, драгоценные камни и разные ткани и одежды.

Тело убитого князя долго лежало брошенное в городе; никто не решался взять его, чтобы отдать ему последний христианский долг, – все боялись заговорщиков. Но нашелся между слугами князя один, киевлянин Кузьма, который не побоялся злодеев. Стал он плакать над трупом Андрея. Насилу выпросил этот верный слуга у ключника ковер и корзно покрыть труп убитого князя. Обернув тело, Кузьма понес его в церковь и стал просить, чтобы ее отперли. Ему закричали:

– Да кинь тело тут в притворе. Экая тебе печаль с ним!

Все были уже пьяны. Кузьма стал плакать и причитать над своим господином:

– Уж тебя, господин, слуги твои не хотят знать… Бывало прежде, придет ли гость из Царьграда или из какой-либо русской стороны, или латинянин, христианин ли, поганый ли, – ты, бывало, скажешь: введите его в церковь и на полати (на хоры), пусть видит истинное христианство и крестится, – что и бывало. Болгаре, жиды и вся погань-язычники, видевшие здесь славу Божию и красоту церковную, больше сокрушаются по тебе, а эти твои слуги даже в церковь не пускают положить.

Только на третий день после убийства нашлось духовное лицо, которое решилось отпеть князя. На шестой день, когда волнение, поднявшееся во Владимире, стихло, владимирцы порешили перенести тело своего князя из Боголюбова во Владимир. Когда торжественная процессия приближалась к городу и толпы народа, стоявшего у городских ворот, завидели княжеский стяг (знамя), который несли перед гробом, многие из народа стали рыдать. Андрея похоронили в построенной им Богородичной церкви (1174).

После смерти его ростовцы и суздальцы выбрали себе в князья не сына его и не братьев, а племянников, – думали, что в благодарность за избрание они будут править «по старине». Владимирцы призвали к себе на княжение брата Андреева – Михаила. Начались тогда усобицы между племянниками и дядями, между старыми городами (Ростовом и Суздалем) и молодым городом Владимиром. В конце концов владимирцы одолели. Михаил Юрьевич утвердился во Владимире. Через год он умер, и место его занял брат его Всеволод по прозванию Большое Гнездо (1176).

Всеволод III

Всеволод III Юрьевич действовал по примеру Андрея Боголюбского; не дал волостей своим племянникам, подчинил себе Рязань и Новгород и властно распоряжался Киевом.

В Южной Руси в это время шли усобицы. Самым знаменитым князем тогда был сын Мстислава Храброго, Мстислав Удалой, – образец старого южнорусского князя: он не заботился об усилении своей области и власти – больше всего влекла его военная слава; на войну смотрел он, как на суд Божий. С дружиною своею, закаленною в боях, он беспрестанно переезжал из одного конца Руси на другой, являлся всюду, где нужно было оборонить слабого от сильного, постоять за «старину».

Всеволод III был князем совсем не такого нрава: крайне осторожный, не охотник до решительных действий, битв и походных тревог, он всегда рассчитывал наверняка; к своей цели шел осторожно и твердо. Главной задачей его было – приобрести как можно больше владений, усилить свою власть на счет других князей, забрать их всех в свои руки.

При Всеволоде во Владимире и в других городах Суздальской области было воздвигнуто много новых великолепных для того времени церквей. Во Владимире был построен Дмитриевский собор, по словам летописца, «дивно украшенный иконами и писанием».

В старину каменные церкви на Руси строили иноземные мастера – греки да немцы, но мало-помалу и русские стали перенимать у них кое-какие знания.

Когда понадобилось в Суздале обновить Богородничную церковь, то епископ не искал мастеров у немцев, а нашел у себя между церковными служителями и во Владимире людей, которые сумели и олово лить, и покрыть церковь свинцовыми листами, и известью выбелить.

Во Владимирской области было немало каменщиков, но хороших зодчих между русскими было немного: церкви, построенные ими, часто обваливались.

С XII в. все чаще и чаще воздвигаются каменные постройки. Кроме церквей из камня, стали строить городские стены, башни, иногда и княжеские дома. Большею же частью жилье в городе строилось по-прежнему из дерева и мало чем отличалось от крестьянских изб, было только попросторнее и покрасивее.

Лесу в северных русских областях было вдоволь, и постройка простого жилища стоила очень дешево. В случае пожаров, которые в древности истребляли целые города, или неприятельских нашествий жители старались спасти более ценные свои пожитки. Погоревшие города скоро вновь застраивались. При дешевизне построек и простоте быта жителям городов нетрудно было переселиться на новые места. Целые города иной раз бежали от неприятелей и затворялись в других городах. Бывали случаи, что князья переводили города из одной области в другую.

Земли было на Руси вдоволь, а народу мало. Каждому князю хотелось привлечь побольше переселенцев в свою область.

Борьба Суздаля с Новгородом

Сильную борьбу пришлось выдержать Новгороду с властолюбивыми суздальскими князьями, начиная с Юрия Долгорукого. Никогда вечники-новгородцы так не нуждались в боевых князьях, как в эту пору.

Битва новгородцев с суздальцами. Икона. Конец XV в.

Особенно замечательными князьями новгородскими были два Мстислава. Мстислав Храбрый (сын Ростислава Мстиславича, смоленского князя, внука Владимира Мономаха) оказал большие услуги Новгороду – одержал блестящую победу над чудью и мужественно отстаивал свободу Великого Новгорода. Новгородцы очень любили своего князя. Когда он умер, тело его погребли они в церкви Св. Софии. Отличался он не только храбростью, но и благочестием, и делами милосердия. Летописец о нем говорит:

«Он всегда порывался на великие дела, – и не было земли на Руси, которая не хотела бы иметь его у себя и не любила бы его. Не может вся земля Русская забыть доблести его».

Священна для Новгорода была его память – гробница его стала предметом поклонения. Впоследствии Мстислава причли клику святых.

Не менее дорог был новгородцам и сын его Мстислав Удалой (Удатный, как звал его народ).

Всеволод, князь суздальский, не спросив согласия веча, назначил своего сына

Святослава князем в Новгород. Здесь поднялось волнение: многие новгородцы крепко стояли за свои порядки. Они напали на сторонников суздальского князя, разграбили и пожгли дворы их. Всеволод в наказание за это приказал задерживать новгородских купцов, ездивших по его землям, отбирать у них товары и не пропускать из своей земли хлеба в Новгород. Это было в 1210 г. В это время неожиданно является на помощь Мстислав Удалой.

– Кланяюсь св. Софии и гробу отца моего, и всем новгородцам, – послал он сказать им, – услышал я, что князья творят над вами насилие, – жаль мне своей отчины!

Новгородцы обрадовались, волнения стихли; сторонники суздальского князя примолкли – боялись перечить большинству. Князя Святослава посадили под стражу, и вече послало сказать Мстиславу: «Иди, князь, на стол».

Пришел он со своею дружиной, собралось и новгородское ополчение, но на этот раз дело до войны не дошло; Всеволод не решился начать войну с Мстиславом и прислал к нему послов с такими словами:

– Отпусти сына моего Святослава и мужей его, а я отпущу новгородских гостей с их товарами и вознагражу убытки их.

Порадовались новгородцы, что Мстислав одержал верх над Всеволодом, не пролив ни капли крови.

Много пользы Новгороду принес удалой князь: он ездил по Новгородской земле, всюду учреждал порядок, строил укрепления и церкви. Два раза ходил на чудь и подчинил Новгороду всю Чудскую землю вплоть до самого моря.

В это время возникли усобицы на юге: Черниговский князь Всеволод овладел Киевом, выгнал отсюда родичей Мстислава и творил много всяких насилий. Мстиславу снова представился случай стать за правду. Он собрал вече и просил новгородцев помочь его изгнанным родичам.

Шлем (предположительно Ярослава)

– Куда, князь, ты взглянешь очами, – закричали новгородцы, – туда и мы обратимся своими головами!

С помощью новгородцев одолел удалой князь врага, посадил в Киеве своего двоюродного брата Мстислава Романовича и вернулся в Новгород. Но не сиделось ему тут: велика была у него охота к боевым трудам, к подвигам, а на юге было для него дело. Звали его туда на венгров, которые захватили Галицкую землю, пользуясь смутами, и посадили там своего королевича. Собрал Мстислав вече, поклонился Господину Великому Новгороду.

– Есть у меня, – сказал он, – дело на Руси, а вы вольны в князьях.

Он с дружиною своей уехал в Галич. Пока боролся он здесь с врагами Русской земли, в Новгороде взяли верх сторонники суздальских князей и призвали Ярослава Всеволодовича. Князь этот был человек крутого нрава и стал не по праву, без суда расправляться с противниками: двух из них заковал и выслал в Тверь, сторонники князя по его наущению разграбили дом тысяцкого. Тогда поднялся в Новгороде народ, и несколько сторонников князя было убито. Раздраженный этой народной расправой, Ярослав оставил в Новгороде своего наместника, а сам поселился в Торжке. Торжок, или Новый Торг, как иначе называли его в старину, был пригородом Новгорода. Ярослав задумал тут, поближе к Суздальской земле, устроить столицу, а Новгород обратить в пригород.

На горе новгородцам в земле их в это время мороз побил хлеб, он страшно вздорожал. Плохо пришлось бедному люду: Ярослав не пропускал в Новгород ни одного воза с хлебом. Начался голод. Бедные люди за кусок хлеба продавали детей своих в рабство. Много народу погибло голодною смертью. По улицам валялись тела умерших, собаки грызли их… Смирились новгородцы, послали к Ярославу звать его к себе; он ничего не отвечал, а посланных велел задержать. Второй раз отправили новгородцы к нему послов с такими словами:

– Иди, князь, в свою отчину ко святой Софии.

Посланные снова были задержаны, а ответа новгородцам не было дано. Ярослав велел хватать по всем дорогам новгородских гостей и держать их в Торжке, словно в плену… Казалось, пришел конец Новгороду.

Спасает его и на этот раз от беды неминуемой все тот же удалой князь, каратель неправды и насилия, восстановитель правды. Является он сюда (11 февраля 1216 г.). Ожили упавшие духом новгородцы, хотевшие отстоять свою «старину». Он прежде всего велит схватить и заковать ярославских людей, орудовавших в Новгороде. Затем собрано было вече; Мстислав торжественно целует крест верой и правдой послужить Великому Новгороду и говорит:

– Либо освобожу новгородских мужей и новгородские волости, либо голову свою сложу за Великий Новгород!

– На жизнь и смерть готовы идти с тобою! – кричат в ответ новгородцы.

Потребовал сначала Мстислав опять уладить дело мирным путем, послал к Ярославу посла уговорить его оставить Новгород в покое и освободить захваченных новгородцев. Ярослав не только не исполнил требований Мстислава, но, чтобы досадить ему, приказал заковать взятых новгородцев и разослал их в заточение по разным городам, а товары раздал своим дружинникам.

Когда весть об этом новом насилии дошла до Мстислава, он велел звонить на вече на Ярославовом дворе, явился среди народа и сказал:

– Пойдем, освободим людей своих, ваших братьев. Не быть Торжку Великим Новгородом, ни Новгороду – Торжком! Где святая София – тут и Новгород!

Ополчились новгородцы. На помощь им по призыву Мстислава пришли псковичи, а потом и смоляне. В это время в Суздальской земле спорили за первенство Константин Всеволодович с младшим братом своим Юрием. Мстислав объявил, что он не только стоит за Новгород, но хочет правды и в Суздальской земле – хочет поддержать права старшего князя Константина.

Ярослав ушел к брату своему Юрию во Владимир. Стали они готовить большое ополчение. Вся Суздальская земля вооружилась; на войну погнали из сел и деревень земледельцев, суздальцам помогали муромцы, пристали к ним и бродники (так назывались сбродные шайки восточных степей).

Мстислав послал сказать Юрию, что новгородцы не питают никакой вражды к нему, что они обижены Ярославом. Юрий отвечал:

– Мы с братом Ярославом – один человек.

Отправил Мстислав посла и к Ярославу с таким словом:

– Освободи захваченных тобой новгородцев, верни волости новгородские, что ты занял, помирись с нами, целуй нам крест, – не будем проливать кровь!

– Мира не хотим, – отвечал Ярослав, – издалека вы пришли и попали как рыба на сушу!

Переговоры не привели ни к чему. Суздальские князья (Ярослав и Юрий) так были уверены в победе, что устроили у себя в шатре пир с боярами. Некоторые из старых и благоразумных бояр смущались тем, что правда была на стороне противника. Один из них даже уговаривал помириться с Мстиславом и Константином.

– Не смотрите, – говорил этот боярин, – что рати у них меньше, чем у вас. Ростиславова племени князья мудры, справедливы и храбры, и люди их – новгородцы и смоляне – смелы в бою. А про Мстислава сами знаете, что храбростью он выше всех!

Не по душе пришелся князьям такой совет. Больше нравились им речи молодых бояр.

– Никогда не бывало, – говорили эти бояре, – ни при отцах ваших, ни при дедах, чтобы кто вошел ратью в сильную Суздальскую землю и вышел бы из нее цел… Что нам эти полки?! Мы их седлами закидаем!

– Сама добыча идет к нам в руки, – говорили самоуверенно князья своим дружинникам, – достанутся вам кони, оружие, брони, платье; берите все, только врагов не щадите. Не оставим в живых никого!

Затем и между собою уговорились князья, кому какою областью владеть из земель, которые попадут в их руки после победы. Суздальские князья послали гонца пригласить Мстислава на бой на Липецкое поле.

Суздальцы стали на горе и несколько времени не вступали в решительный бой, не сходили с горы. Не утерпел удалой Мстислав.

– Братья, – сказал он своим воинам, – гора не поможет им, и гора не победит нас. С нами честной крест и правда; пойдем на них!

Проезжая по рядам новгородцев, он говорил:

– С Божьей помощью станем крепко. Не озирайтесь назад; побежавши, не уйдешь беды. Забудем жен, детей и дома свои. Идите в бой, как кому лучше, пешие или на коне!

– Не хотим умирать на конях, – закричали новгородцы. – Мы будем биться пешие, как отцы наши!

Сбросил и они с себя верхнюю одежду, даже сапоги сняли. Босые пустились они с криком вперед, за ними кинулись в бой и смоляне. Вожди были на конях, чтобы видели их все воины. Дружинники были тоже верхом на конях. Пешие новгородцы первые с громким криком схватились с неприятелем. Пошли в дело дубины и топоры. Новгородцы стали одолевать. Уже один стяг Ярославов был подрублен. Мстислав, заметив, что новгородцы зашли слишком далеко и неприятель может окружить их, крикнул своим:

– Не дай бог, братья, выдавать этих удальцов!

Он пустился вперед на своем борзом коне. За ним понеслись другие князья и дружина. Началась лютая сеча. Суздальские полки были смяты. Юрий и Ярослав обратились в бегство – кинули весь свой обоз. Мстислав три раза проехал сквозь неприятельские полки, прокладывая себе путь своим тяжелым топором.

Суздальская рать бросилась бежать врассыпную. До десяти тысяч суздальцев погибло под ударами топоров и утонуло во время бегства. Тридцать знамен, до ста труб и бубен и весь обоз достались победителям.

Липецкая битва произошла 21 апреля 1216 г.

Летописец живо говорит об ужасе этого побоища; сын шел на своего отца, брат на брата, слуга на господина. Было немало новгородцев, которые сражались за Ярослава; одни из родичей стояли под знаменами Мстислава и Константина, другие – под знаменами их противников.

Ярослав и Юрий бежали. Юрий загнал трех коней, на четвертом прискакал во Владимир… В городе оставались только мирные обыватели: священники, чернецы, старики, женщины да дети. Завидев всадника, владимирцы обрадовались было: вот, думали они, вестник спешит с вестью о победе. Когда же узнали, в чем дело, то начался по всему городу плач и стон: из всех почти семей были взяты ратники на войну. К вечеру стали собираться в город беглецы с несчастного побоища: кто был изранен, кто вернулся нагим, кто босым, – всю ночь понемногу сходились они. Князь собрал вече.

– Братья, владимирцы, – говорил он, – затворимся в городе и станем отбиваться!

– Как мы станем биться, – возражали ему владимирцы, – братья наши избиты, другие в плен попали, а те, что вернулись, безоружны.

Юрий просил владимирцев, чтобы они по крайней мере не выдавали его Мстиславу и Константину, и обещал сам в крайнем случае выехать из города. Владимирцы согласились на это. 29 апреля союзники подошли к городу и окружили его. Юрий не мог обороняться и сдался на милость победителей.

– Кланяюсь вам, братья, и челом бью, – сказал он, – жизнь мне оставьте и хлебом кормите!

Мстислав порешил отдать город Владимир Константину, старшему брату Юрия, а ему Городец.

Другой суздальский князь Ярослав бежал с побоища в Переяславль. В ярости он приказал заковать в кандалы всех новгородцев и смолян, какие случились в это время в Переяславле, и бросать их в погреб.

Новгородцев было более ста человек, многие из них задохнулись в тесных подвалах. Но сколько он ни злобился, а смириться перед победителями пришлось и ему.

Ни один князь не принес столько пользы Новгороду, как Мстислав Удалой. При нем никто не осмеливался нарушать новгородской старины, да и в других областях боялись творить насилия и не по праву занимать княжеские столы: Мстислав готов был всегда помочь правому, наказать нарушителя правды.

В это время в Галиче опять стали хозяйничать венгры. Мстислава тянуло туда потрудиться на пользу русского дела. Собрал он вече.

– Кланяюсь, – сказал он, – Святой Софии, гробу отца моего и вам. Хочу поискать Галича, а вас не забуду. Дай Бог мне лечь у Св. Софии, у гроба отца моего!

Сильно упрашивали новгородцы Мстислава остаться у них, но напрасно. Он уехал, и навсегда. Не довелось ему лечь у Св. Софии.

Государственный строй и быт русских одиннадцатого–тринадцатого столетий

К концу XII в. Русская земля распалась на несколько отдельных земель или областей. В каждой из них утвердился какой-либо княжеский род, который уже крепко держался волости, унаследованной от своего родоначальника; на ней и размещались все родичи. После Юрия Долгорукого переходы князей из одной волости в другую по старшинству почти прекратились – идут лишь споры между некоторыми князьями за Киев. Но он уже утратил прежнее значение первопрестольного города, которое переходит к Владимиру-на-Клязьме. При Андрее Боголюбском и Всеволоде III здесь сосредоточивается сильная великокняжеская власть, и великий князь стремится подчинить себе разрозненные русские земли. По смерти Всеволода великокняжеская власть слабеет, и каждая область представляет самостоятельное княжество.

Но несмотря на это раздробление земли, несмотря на то, что, казалось, совсем забыли, что она представляет одно государство, и несмотря на бесконечные распри князей, все-таки все отдельные волости составляли одну Русскую землю, они связаны были между собой неразрывными узами: жители всех русских волостей, подданные всех князей, враждующих между собой, говорили одним и тем же языком, исповедовали одну и ту же православную веру. Да и князья, как ни спорили между собой, какие «крамолы ни ковали» друг против друга, но забыть, что все они происходили от одного родоначальника, от Владимира Святославича, конечно, не могли. Наконец, церкви всех уделов были подчинены одному и тому же киевскому митрополиту, и Киев с его святынями по-прежнему является средоточием церковной власти, источником христианского просвещения. Вот те крепкие узы, которые не позволяли разрозненным областям русским обособиться в совершенно отдельные государства, – узы, которые наперекор стремлению некоторых князей связывали все княжества в одну Русскую землю. Этой связи сильно помогла и природа ее: равнина нигде не давала удобных границ для отдельных государств, а речная сеть еще больше стягивала их в одно целое.

Каждая область управлялась отдельно. Князь, дружина и народное вече – вот три правительственные силы, какие встречаем мы в XI и XII вв. в русских областях. В одном месте князь, пользуясь любовью и доверием народа, управляет самовластно, не обращая большого внимания на дружину (в Суздальской земле); в другой области вече забирает власть в свои руки, и князь во многом зависит от него (в Новгороде); в третьем княжестве разбогатевшая дружина начинает по примеру западных крупных землевладельцев стеснять княжескую власть (так было, например, в Галицкой Руси).

Княжеский терем XI в.

Но по большей части князь пользовался большою силою: он был верховным правителем страны, главным судьею, стражем ее от врагов: он определял подати, строил города (крепости), назначал наместников по своим городам, избирал и духовных сановников, конечно по соглашению с киевским митрополитом. В случае войны князь был главным воеводою, шел на врага во главе своей дружины и войска. Подчиненные младшие князья должны были чтить великого князя «в отца место» и, как говорилось тогда, «ходить в руке» у него, то есть покоряться ему, оттого и звали их подручными князьями. Они обязаны были не только повиноваться ему, но всячески выражать почтение: например, если случалось ехать вместе, то они ехали у стремени его. Но в своих уделах или волостях князья были независимыми правителями.

Князь был почти неразлучен с дружиной своей: на войне она окружает его; с нею он «думает», то есть совещается о всяких делах, военных и мирных, с нею ходит на полюдье, на охоты, с нею пирует и веселится. Чем больше тревоги и войны, тем дороже князю его дружина. Понятно, что во время беспрерывных усобиц иным князьям плохо пришлось бы без дружины, вот почему многие из них всячески ублажают ее, щедро осыпают ее своими милостями. Дружинники – люди вольные, могут переходить от одного князя на службу к другому. У щедрого князя, подле которого живется богато и привольно, нет недостатка в удалых сподвижниках, да у такого князя вдоволь и богатства. «С удалой дружиной найду и серебро и золото», – говорил еще Владимир святой… Князь давал своей дружине содержание и жалованье деньгами, разными припасами и произведениями, какие собирались с народа, как дань, наконец, наделял землей. Сначала поземельная собственность при частых переходах князей из одной волости в другую не имела большой цены, но потом, когда князья остаются в своих вотчинах, то есть землях, унаследованных от отцов, поземельная собственность получает большое значение, и дружинники делаются богатыми землевладельцами.

Дружина делилась на старшую и младшую. К первой принадлежали бояре, княжьи мужи, ко второй – отроки, детские, бывшие телохранителями князя, его ближайшими слугами, составлявшими его двор. Число дружинников при князе обыкновенно не было велико, едва ли доходило до тысячи. Их было достаточно в мирное время для охраны порядка в области да для мелких междоусобиц; но в случае большой войны князья не только сзывали всю самую главную часть войска. Нередко более удалые ратники, или воины, свыкшись с боевой жизнью, поступали в дружину.

Бояре были главными советниками, или «думцами», князей. Из них князья избирали разных должностных лиц, назначали их наместниками в города, воеводами, тысяцкими и прочее. В ту пору не было еще точного разграничения властей и обязанностей, так что княжие мужи, наместники, или посадники, получавшие от князя в управление города, имели в своих руках и военную власть, и суд творили, и дань собирали. Сверх княжьего жалованья в пользу наместников шла часть разных сборов и судебных пошлин. Иногда князь поручал даже и в том городе, где сам жил, своим тиунам (слугам) творить суд, а те иногда притесняли народ.

Главные доходы князя состояли в дани, которая собиралась с волости; затем шли судебные пени, или «виры», и торговые пошлины. Кроме различных припасов и разных естественных произведений: хлеба, меду, мехов, которые давались князьям в виде дани, они получали со своих собственных имений доходы, иногда огромные. При некоторых княжеских селах были княжьи дворы с кладовыми и погребами, полными всякого добра: и съестных припасов, дорогих вещей, тканей и прочее. Богатству князя Святослава Черниговского, как сказано, удивлялись иноземцы. Табуны в несколько тысяч коней паслись на привольных княжеских пастбищах, тысячи стогов хлеба собирались на пажитях, в погребах были сотни пудов меду, в кладовых и клетях хранилось много дорогих, златотканых одежд, украшений и дорогого оружия. Охоты и ловы могли доставлять тоже порядочный доход князьям. Было у них на что содержать дружину и разные придворные чины (дворский, стольник, меченоша, ключник, конюший и прочее).

* * *

В летописях находим немало известий о частной жизни князей. При рождении князя давали ему два имени: одно княжье (языческое), а другое христианское (Святополк – Михаил, Ярослав – Георгий, Владимир – Василий и т. д.). Когда княжичу исполнялось три или четыре года, совершался над ним обряд «постриг» и «всажения на конь»: у ребенка стригли волосы и торжественно сажали его на коня. Обряд этот, как думают, ведет начало от древнего обычая князей выстригать или брить голову, оставляя только клок волос, чуб. К маленьким княжичам приставляли так называемых «кормильцев», то есть дядек, из опытных бояр. Они должны были всячески оберегать и воспитывать своих питомцев. Княжих детей, как сыновей, так и дочерей, учили грамоте. Об учении явно заботились, недаром между князьями встречались большие книголюбцы.

Браки у русских князей были очень ранние: 15-17-летних княжичей женили на 10-12-летних княжнах (известен даже случай женитьбы четырнадцатилетнего князя на восьмилетней княжне).

Рано также сажали князей на престол, иногда 12 лет; в таких случаях делами заправляли родичи или кормильцы юных князей. Обряд вокняжения, или «посажения на стол», совершался, конечно, высокопоставленными духовными лицами, митрополитом или епископами. Крещение, постриги, посажение на стол, свадьбы сопровождались веселыми пирами.

Как обыкновенно проводили лучшие князья день – это ясно видно из поучения Владимира Мономаха. Вставали по большей части рано, до зари, совершали молитву или слушали заутреню, затем завтракали, а после того занимались делами, обсуждали различные вопросы с думцами своими или творили суд; если никаких важных дел не было, отправлялись на охоту с дружинниками. В полдень обедали и спали. Остальное время до вечера, если не представлялось неотложных дел, отдыхали или пировали с дружиной своей. Русский человек всегда любил повеселиться и рад был всякому случаю развернуться, потешить свою душу широким пиром. Меду крепкого, стоялого да вина заморского было вдоволь в княжеских погребах; были песельники, плясуны, скоморохи, игрецы… Конечно, в таком порядке жизнь князей протекала в мирное время, но войны и усобицы беспрестанно нарушали спокойное течение ее. Впрочем, князья по большей части уже не походили на древнего Святослава и нередко возили за собой даже в поход большие обозы с разными припасами, так что могли пировать и во время войны. Во время усобиц сражающиеся дружины старались обыкновенно отбить у своих противников княжеский обоз – знали, что там будет чем поживиться. Среди веселых пиров, охот и потех молодецких князья по большей части не забывали о церкви и духовенстве. Набожность была сильна в древности: многие князья ежедневно посещают богослужения, делают богатые вклады в церкви, строят новые храмы, роскошно украшают их, даже основывают новые монастыри, заботятся о благолепии их, жертвуют в пользу их не только деньги, но целые поместья со всякими угодьями, стараются снабдить церкви книгами, завести училища.

Ювелирные изделия XI–XIII вв.

С этой стороны раздробление Русской земли на уделы было даже полезно: князья соревнуются между собою, каждый старается свой город украсить храмами, чтобы они по богатству и красоте превзошли иногородние. До сих пор во многих древних городах наших, где сохранились старинные церкви, можно видеть множество драгоценной церковной утвари, образов в богатых серебряных и золотых окладах, евангелий в дорогих переплетах, усыпанных драгоценными камнями, и прочее. Все это по большей части – дар щедрых князей, строителей этих церквей. Иные князья искали спасения от грехов и успокоения от мирских тревог и соблазнов в стенах монастырей, постригались в монахи. Князей хоронили при церквах в ограде или в самом храме. Обряд погребения совершался обыкновенно на другой день после кончины. По смерти князя все родичи и домочадцы надевали скорбное (черное) платье. За гробом князя несли его стяг (знамя) и вели его коня; у гроба ставилось копье. Обыкновенно после смерти князя раздавались щедрые милостыни нищим и убогим и делались большие вклады по церквям на помин души усопшего. Над гробом не только пели похоронные песни, но и произносились причитания людьми, близкими к покойнику. Летописец, например, подробно говорит под 1078 г. о похоронах Изяслава. Весь Киев вышел навстречу телу своего князя. Его положили на сани (они в старину заменяли дроги) и сначала повезли, а потом понесли на руках по городу, и, по словам летописи, «нельзя было слышать пенья от великого плача и вопля: плакал по князю весь город Киев». Ярополк же шел за ним с дружиной и, оплакивая умершего, причитал:

– Отче, отче мой! Много ли без печали пожил ты на сем свете и сколько напасти принял ты от людей и от братьи своей? И вот теперь не от брата погиб ты, но за брата своего положил главу свою!

Жизнь бояр, конечно, во многом походила на княжескую.

* * *

Все население, кроме духовенства и дружины, называлось «люди»; крестьян называли обыкновенно смердами, к ним же причисляли купцов, разных промышленников и ремесленников (гончаров, плотников и прочее).

Крестьяне занимались преимущественно земледелием, а где было удобно – скотоводством и бортничеством, то есть собиранием меда в бортях (дуплах старых деревьев). Рыбная ловля и разного рода охоты и ловы были тоже очень распространены. Занятия и жизнь простого люда очень устойчивы: целые века проходят, а перемен в народном быте почти никаких не происходит. Крестьяне нашего времени так же просто живут, как жили предки их за пятьсот, за шестьсот лет тому назад: почти те же у них способы обработки земли, так же ведется хозяйство – словом, жизнь простого сельского люда так же медленно изменяется, как и та природа, среди которой он живет. И пища в те времена мало чем отличалась от теперешней. Более всего употребляли ржаной хлеб, а на юге и пшеничный, кашу, овсяный кисель, различные овощи. Мясная пища была в старину обильнее и доступнее для простого люда, чем теперь, так как кроме домашней птицы и животных употреблялась разного рода дичь, которою полны были первобытные леса, и рыба, которою изобиловали озера и реки. Предки наши не гнушались мясом медведей и белок; но духовенство сильно восставало против этого, считая этих животных нечистыми, а также и против употребления в пищу давленины, то есть птиц, не зарезанных и не застреленных, а удавленных силками. Из напитков употреблялись квас, брага, пиво, мед. Заморские же вина были доступны, конечно, только богатым.

Крестьяне были в XII–XIII вв. люди свободные, могли переходить с места на место, как вольные работники; они нередко и переходили с одного участка земли на другой, более удобный; на севере, когда почва в одном месте истощалась, они передвигались на другое, очищали или выжигали себе в лесах поляны и жили здесь, пока можно было прокормиться…

На юге, в степной полосе, тучная черноземная почва могла бы надолго привязать сельчан к одному месту, но здесь постоянные налеты степных хищников да беспрерывные княжеские усобицы сильно мешали мирному земледельческому быту, и население подвигалось все более к северу.

Кроме свободных людей были полусвободные, так называемые закупы, как бы временные рабы, обязанные отработать известное число лет своему заимодавцу за долг; были и холопы, то есть рабы, находившиеся вполне в руках своих господ. У князей и бояр по селам было много таких работников, которые носили общее название «челядь».

Городов на Руси в летописях упоминается до половины XIII в. около трехсот, но, конечно, их было больше; о многих городах летописцам не пришлось упоминать. Большие города, подобно Новгороду, о котором сказано выше, состояли из «кремля», или детинца, в котором находились главный соборный храм и двор князя или его наместника, дворы некоторых бояр и духовных лиц; тут же водворялась часть младшей дружины, «детские» (отсюда и слово «детинец»). К детинцу примыкал окольный город, или острог; он тоже ограждался валом, стеной с башнями, а с наружной стороны и рвом. Стены и башни городские были по большей части деревянные. Позже окольный город стали называть посадом, в нем жило более всего торговое население и различные ремесленники. Главным местом посада было торговище, или Торжок», куда в известные дни съезжались жители ближних сел и деревень для обмена своих произведений. Некоторые города, особенно стоявшие на торговых путях, быстро разрастались; к острогу или посаду примыкали новые поселки, предгородия, или слободы, жители которых обыкновенно занимались земледелием, огородничеством и рыбной ловлей. Эти слободы нередко впоследствии тоже обводились валом. Таковы были большие города; но кроме них было множество малых городов, или городков, представлявших села, огражденные рвом и валом с бревенчатым частоколом или тыном. Такие-то городки, конечно, и устраивали князья для обороны степной украины (окраины) от половцев. Где было меньше опасности, например на Севере, там население мало-помалу раскидывалось небольшими, неукрепленными поселками; городки тоже понемногу разрастались и превращались в открытые города, в которых развивалась мирная промышленность; наоборот, в беспокойных местах, как в южной и восточной окраинах, население все больше и больше сбивалось в городки, окапывалось, ограждалось от опасности и складывалось в военные общины, всегда готовые к войне и даже любившие ее.

Жилища строились, понятно, более всего из дерева: лесу на Севере было пропасть, а камень могли добывать только в некоторых местностях. Жилье складывалось обыкновенно из бревенчатых срубов. Сруб, или клеть, если устраивалась в ней печь или очаг, называли истопкой (отсюда и слово «изба»). Несколько клетей, соединенных между собой, составляли хоромы. Богатые жилища отличались от бедных прежде всего количеством клетей и величиной хором – состояли они из трех главных частей: зимнего жилья с печью (избы), летнего (клети) без печи и находившегося меж ними светлого покоя, сеней, или сенницы, служивших приемной для гостей. Хоромы строились обыкновенно высокие – названные части их были во втором ярусе. Под ними находились подклети; здесь были складочные места для разных хозяйственных принадлежностей, тут же были погреба, медуши и прочее. К сеням пристраивалось крыльцо, состоявшее из лестницы, верхней площадки, которая утверждена была на столбах, а сверху прикрыта кровлей. Над сенями надстраивалась еще светлая горница, терем, или повалуша. Кровля была обыкновенно крутая, двухсторонняя;

у богатых она покрывалась тесом, или гонтом, то есть мелкими дощечками, а у бедных – соломой. Хоромы ставились обыкновенно посреди двора, огороженного тыном или плетнем; по концам двора располагались службы для челяди, баня, конюшни, хлевы и прочее. Чем зажиточнее был хозяин, тем просторнее был его двор, тем больше построек находилось на нем.

Терема княжеские особенно украшались разными затейливыми украшениями, раскрашивались внутри и снаружи разноцветными красками, особенно пестрели ими украшения вокруг окон. Каменные здания считались на Руси в те времена большой редкостью.

Домашняя утварь (стол, скамья, кровать, бочки, ведра, лохани и прочее) делалась преимущественно из дерева. Видно, что столярное, токарное и бондарное промыслы процветали уже в XI–XIII вв. Были в большом ходу работы из лыка, лубка, мочалы (коробья, решета, рогожи и прочее). Процветал и кузнечный промысел (выделывались котлы, сковороды, косы, серпы, гвозди и прочее). Дорогие изделия, например церковная серебряная утварь, серебряные блюда, чаши, ложки и прочее тоже выделывались частью русскими мастерами; но многое, особенно украшения, шло из Греции и с Востока. Были и у нас на Руси заезжие художники, греки и немцы, от которых понемногу перенимали искусство и русские мастера.

Мужская одежда состояла из полотняной сорочки, или рубашки, и узкого нижнего платья, запущенного в сапоги. Затем сверх сорочки надевалась свита, или кожух, длинный, спускавшийся ниже колен и подпоясанный. Дружинники и купцы сверх свиты накидывали плащи, называли их корзнами, или мятлями. Они застегивались запоной обыкновенно на правом плече, – так, чтобы свободно можно было действовать правой рукой. Простой и бедный люд делал себе одежду, конечно, из более дешевых полотен и шерстяных тканей, а богатые носили тонкие шелковые или суконные ткани, а также греческие паволоки, синие, зеленые, красные (багряницы), оксамиты, златотканые узорчатые материи, стоившие, без сомнения, недешево. По краям одежда обыкновенно обшивалась золотой каймой. Сапоги носили тогда сафьяновые, разноцветные, нередко расшитые золотыми узорами. Шапки, или клобуки, делались иногда довольно высокие, с меховыми опушками. Князья не снимали с головы своих клобуков даже и во время богослужения. Зимою, конечно, одежда была меховая, у богатых из дорогих мехов, а у бедных баранья – то, что теперь называется «полушубком».

В древности русские выбривали не только бороду, но и голову, оставляли лишь чуб да усы. Но мало-помалу под влиянием Византии стали покидать этот обычай, и в конце XII в. мы видим по изображениям князей, что носили уже длинные бороды.

Богатство наряда более всего сказывалось в разных дорогих украшениях. Гривны, ожерелья, мониста, кольца серебряные и золотые – вот что особенно разнообразило наряды. Князья в торжественных случаях носили еще бармы – широкое оплечье, вышитое золотом, усеянное жемчугом, дорогими каменьями и золотыми бляхами и прочее. Покрой и вид одежды в древности очень медленно изменялся, так что в XIII в. она почти та же, что и в XI в.

Женский наряд еще более отличался всякими украшениями. Они, конечно, служили необходимою принадлежностью женской одежды, которая во многом походила на мужскую, но была длиннее. У замужних женщин голова прикрыта была повоем, сверх которого иногда надевали род кокошника. Девушки волос не закрывали, головные их уборы иногда имели вид венцов.

Злые времена татарщины

Первая встреча русских с татарами

Раздоры и усобицы княжеские ослабили Русскую землю. К концу XII в. распалась она на несколько отдельных областей; каждая из них в свою очередь делилась на более мелкие уделы, где были свои князья. Эти князья, хотя были и близкие родичи между собою, но тоже нередко враждовали друг с другом. Все шло врозь. Хотя владимирские великие князья и задумали подчинить себе все русские области, всех удельных князей сделать своими «подручниками», но они далеко не достигли этого, как обрушилась на Русскую землю тяжелая беда.

В 1223 г., когда Мстислав Удалой был в Галиче, сюда неожиданно явился главный половецкий хан Котян; с ним было еще несколько ханов, его подручников. Никогда еще не видали русские князья половецких ханов в таком положении: они в страшной тревоге, смиренно, даже униженно, с поклонами просят Мстислава о помощи, приносят ему обильные дары.

– Пришли на нас, – говорят они, – лютые враги, разорили нашу землю. Помогите нам, а не то они придут и к вам и сделают с вами то же!

– Кто такие эти враги? – спрашивали князь и бояре.

Но половцы сами мало знали о врагах своих, могли рассказать только, что они пришли из-за Каспийского моря, что полчища их многочисленны, что они храбры и люты в бою, пощады никому не дают. Рассказали и о том, что они сначала победили разные кавказские племена, а потом напали на половецкие степи, множество половцев побили, других загнали за Дон и за Днепр. Больше ничего сообщить половецкие ханы не могли.

– Как же зовутся ваши враги? – спрашивают русские.

– Зовутся они татарами, – отвечают ханы.

Как быть? Вступать в борьбу с неведомым врагом или нет? Вопрос был важный – касался он всей Русской земли. Мстислав порешил созвать в Киев русских князей на совет и сообща предпринять необходимые меры. Понеслись гонцы во все стороны с тревожной вестью. Съехалось в Киев много князей: кроме Мстислава Мстиславича Удалого были здесь Мстислав Романович Киевский с сыном Всеволодом, Мстислав Святославич Черниговский с сыном, Михаил Всеволодович Черниговский, Даниил Романович Волынский и многие другие.

Прибыли в Киев и знатные половцы. Кланялись они тут всем русским князьям, умоляли их о помощи, дарили щедрые подарки: коней, верблюдов, быков, невольниц. Один из ханов даже христианскую веру принял, чтобы расположить к себе русских. Главный же хан Котян больше всего старался подействовать на зятя своего, на Мстислава Удалого. Побудить к войне воинственного князя было, впрочем, и нетрудно: у него и так горело уже сердце страстным желанием переведаться с храбрым и лютым врагом, творившим неправду и насилие, грозившим бедою всей Русской земле.

Долго толковали между собою на совете русские князья.

– Если мы, – убеждал их Мстислав Удалой, – не поможем теперь половцам, то они передадутся татарам и вместе с ними нападут на Русскую землю, хуже тогда будет.

Решено было идти навстречу врагам.

– Лучше нам их встретить, – порешили русские князья, – на чужой земле, чем на своей.

Князья разъехались, торопясь снарядить поскорее войска. С наступлением весны, с апреля, потянулись со всех сторон полки: одни ехали на ладьях, другие на конях, третьи шли пешком. Днепр был совсем покрыт ладьями, так что воды не видно было и можно было по ладьям перейти с одного берега на другой. Отряды половцев тоже прибывали ежедневно. Сила собралась большая. Все верили в успех и бодро двинулись в половецкие степи.

Лето в тот год было знойное: солнце невыносимо палило, дождя не выпадало ни капли, от засухи земля трескалась, леса и травы загорались…

Татары, проведав о том, что на них идет большое русское ополчение, послали сказать русским князьям:

– Слышим, что идете вы против нас, послушавшись половцев, а мы не трогаем ни вашей земли, ни городов ваших, ни сел. Не на вас мы пришли, но по Божьей воле пришли мы на холопов наших, на поганых половцев. Возьмите с нами мир. Придут к вам половцы – бейте их и добычу берите себе. Слышали мы, что они и вам много зла творят.

Русские князья по совету половцев приказали избить татарских послов и продолжали поход. Когда русская рать подошла к устью Днепра, во второй раз явились татарские послы.

– Послушались вы половцев, – сказали они, – послов наших избили. Мы вас не трогаем, а вы идете против нас, – пусть Бог нас рассудит!

Этих послов князья отпустили, не причинив им никакого зла.

Русская рать шла далее… Вдруг разнеслась по всему войску весть, что передовой (сторожевой) отряд завидел татар. Молодой Даниил Романович понесся на своем борзом коне вперед: сильно ему хотелось поскорее увидеть невиданных еще врагов. За ним поскакало еще несколько молодых князей. Завидев толпу всадников, передовой татарский отряд скрылся.

Вернувшиеся с разведки молодые князья говорили разно: одним татары казались «простыми людьми» и плохими воинами, а другие утверждали, что они, татары, как по всему видно, «настоящие воины». Молодым князьям и Мстиславу Удалому не терпелось: горели они желанием поскорее схватиться с врагом. С небольшим отрядом Мстислав переправился через Днепр, встретил в степи сторожевой отряд татар, напал на него и разбил. Воины Мстислава угнали множество рогатого скота, который татары водили обыкновенно за собою. Этот успех ободрил русских. Все князья переправились через Днепр, десять дней шли по степи на восток, наконец дошли до реки Калки. За рекою стояла вся сила татар.

Мстислав Удалой понадеялся на свои силы – не дал вести Мстиславу Киевскому, с которым не ладил: думал, что и сам, без его помощи одолеет татар. Он велел юному Даниилу Волынскому перейти через реку, переправился и сам.

Даниил первый ударил на татар – отважно помчался вперед и врубился в толпу врагов; за ним неслись другие удальцы. Раненный в грудь, он сгоряча не замечал своей раны и продолжал биться. Много татар было избито. В это время вступили в бой и половецкие орды; на беду, не выдержали они напора татар, смешались и побежали. Нестройные, бегущие толпы половцев навалились на русские полки, которые не успели еще изготовиться к бою. Все пришло в смятение! С дикими криками со всех сторон налетали конные отряды татар на нестройную толпу половцев и русских и множество их избили. Никто не знал, что делать, куда идти. Пешие, конные, телеги – все перемешалось. Устоять нельзя было. Повернул Даниил своего коня к реке. Жажда мучила князя, припал он к воде. Тут только почувствовал свою рану, оглянулся, увидел, что все бежит в разные стороны, – и понял, что дело проиграно, что ничего не остается и ему, кроме бегства… Бежал и Мстислав

Удалой – бежал в первый раз от роду! Татары гнались до самого Днепра за бегущими русскими. Множество их погибло. Шесть князей было убито. Мстислав Мстиславич с остатками войска переправился через Днепр и велел изрубить и сжечь все лодки, чтобы затруднить переправу татарам.

Вооружение русского и монгольского конных воинов XIII в.

Мстислав Романович стоял в то время станом с подручными князьями на каменной горе, неподалеку от места битвы. Увидел он с высоты бегство русских, но сам не тронулся с места, не помог им и думал, видно, своими силами отбиться от врагов; велел укрепить стан, окружить его валом и кольями. Три дня отбивался он от татар… Тогда они пустились на хитрость: начальник над бродниками, приставшими к татарам, клялся князю и целовал крест, что татары не причинят вреда русским, отпустят их за выкуп. Мстислав ясно видел, что ему не отбиться от врагов, и согласился наконец сдаться. Жестоко поплатились русские за доверчивость своего вождя: лишь только татары заняли укрепление, тотчас же перебили всех бывших там русских воинов, а князей, связавши их по рукам и ногам, положили на землю, навалили на них доски и сами сели на досках пировать. Несчастные пленники были раздавлены!

Татары шли дальше, предавая все огню и мечу. Напрасно жители некоторых городов с покорностью выходили навстречу им – всех избивали лютые враги без пощады. Ужас охватил всю Русскую землю. Не дойдя до Киева верст около ста, полчища татар повернули неожиданно назад и скрылись в азиатских степях столь же быстро, как появились. Все стихло.

Рассказав о несчастной битве на Калке (16 июня 1224 г.), летописец смиренно прибавляет:

«Совершилось это с нами за грехи наши. Бог наслал на нас неразумие; людей погибло без числа; были вопли, стоны и печаль по всем городам и волостям. Этих злых татар мы и не знаем. Откуда они пришли на нас, куда делись потом, – только Бог про то ведает!..»

Татары

У иноземных писателей сохранилось больше сведений о татарах, чем у нашего летописца. В азиатских степях, к северу от Китая, издавна кочевали орды татар, народа монгольского племени. Были они небольшого роста, широкоплечи, коренасты, с большими головами, которые они брили. Их широкие, смуглые и скуластые лица, с небольшими узкими глазами, казались нашим предкам отвратительными и страшными.

Занимались татары скотоводством; у них было множество разнородного скота – верблюдов, быков, особенно же овец и лошадей. Ели татары всякое мясо и жидкую кашу из проса – брали куски пищи нечистыми руками, обтирали их о свои кафтаны, сапоги или траву. Любимым напитком их был кумыс (лошадиное молоко). Владея огромными стадами, они не оставались долго на одном и том же месте, а беспрестанно перекочевывали с пастбища на пастбище, с реки на реку. Городов и прочных постоянных жилищ поэтому они не строили, а жили в круглых юртах (кибитках), сплетенных из хвороста и покрытых войлоком. Посредине юрты разводили огонь; дым от него уходил в отверстие, бывшее наверху. Такие юрты легко разбирались, когда надо было, а то и не разобранные ставились на телеги и перевозились на другое место.

Мужчины у татар обыкновенно присматривали за стадами. Любили они тешиться верховой ездою и стрельбою из лука. Стрелки и наездники они были превосходные. Дети у них с малых лет уже ездили верхом и пускали стрелы в цель. Они сами собою приучались к войне, потому что круглый год проводили на охоте. Девушки и женщины тоже ездили верхом и хорошо владели луками, притом были очень трудолюбивы – все хозяйство лежало на их руках; они стряпали, шили платье, сапоги, чинили телеги, вьючили верблюдов. У татар было многоженство: каждый имел столько жен, сколько мог содержать.

Пока татары дробились на мелкие орды, они могли тревожить своих соседей только такими набегами, как набеги печенегов и половцев на Русскую землю. Орды татар часто враждовали между собою. Постоянные усобицы ослабляли их, и потому они не были особенно опасны для соседних народов. Но в конце XII в. дело изменилось. Между татарскими ханами явился необыкновенный человек. Это был Темуджин. Уже внешним видом своим он резко отличался от всех своих соплеменников: огромного роста, с широким лбом и длинной бородой, властолюбивый и необычайно мужественный, Темуджин обладал непреклонной твердой волей и был беспощадно жесток. Когда после смерти его отца некоторые из подвластных ханов хотели отложиться, он разбил мятежников и в семидесяти огромных котлах велел сварить главных виновников восстания. После того никто из подчиненных не смел ему противиться. Ханы различных татарских орд частью добровольно, частью от страха покорились ему. Подчинив себе силою тех ханов, которые не хотели добровольно признать его своим владыкою, Темуджин в 1206 г. собрал подручных князей (ханов) и клялся делить с ними все горькое и сладкое в жизни. Предание говорит, что какой-то старец-отшельник неожиданно явился в собрание ханов и пророчески возвестил, что Бог отдает Темуджину под власть всю землю и потому он должен именоваться Чингисханом (то есть великим ханом). Темуджин принял этот титул.

С этого времени начались завоевания татар.

«Как на небе существует одно солнце, так на земле должен быть один властелин, а все другие независимые властители и государства, не признавая его власти, тем самым оскорбляют волю неба и должны быть наказаны». Такого взгляда держался Чингисхан.

Чингисхан

Вся среднеазиатская степь, Северный Китай, Бухара, Туркестан испытали на себе силу страшной орды и должны были признать над собою власть Чингисхана. Войска монгольские обогнули южный берег Каспийского моря, вошли на Кавказ, в Грузию, затем проникли в степь Половецкую. Вот с этими-то полчищами, бывшими под начальством двух вождей – Джебэ и Субудая, и пришлось русским встретиться на реке Калке.

Татары представляли могучую военную силу. Они беспрекословно повиновались своим начальникам; ни один народ в мире не отличался таким послушанием и уважением к начальникам своим, как татары. Чингисхан дал им строгое военное устройство. Над каждым десятком человек был свой начальник – десятник, над десятью десятниками начальствовал сотник, над десятью сотниками – тысячник, над десятью тысячниками особый начальник – темник. Сторожевые отряды назывались караулами. Беглецы с поля битвы (если только не все войско бежало) предавались смерти. Если из десятка один или несколько храбро бились, а остальные не следовали их примеру, то последних умерщвляли. Если из десятка один или несколько попадали в плен, товарищи, не освободившие их, также предавались смерти. Понятно, что при таких жестоких военных обычаях татары поневоле отчаянно бились.

Каждый татарин должен был иметь лук, колчан со стрелами, топор и веревки, чтобы тащить осадные машины. Богатые, кроме того, имели сабли, копья, брони, шлемы, лошадей. Некоторые делали брони для себя и лошадей из кожи. Щиты у многих были хворостяные. На всем скаку могли наездники очень метко пускать стрелы. Ведя постоянные войны при Чингисхане, татары научились брать укрепленные города, имели стенобитные и метательные машины.

Монгольская юрта

Необычайна была выносливость татар: легко сносили они голод и жажду, стужу и палящий зной. Притом, по словам древнего персидского историка, «у них было львиное мужество, собачье терпение, хитрость лисицы, хищность волка».

Вступая в неприятельскую землю, они посылали передовые легкие отряды, которые не опустошали страны, а старались только избить как можно больше людей. За ними шло целое войско, которое беспощадно истребляло все на пути. При встрече с неприятелем передовой отряд татар пускал в него стрелы и, если видел, что не справиться с врагом, обращался в бегство, чтобы заманить неприятеля к засаде. Прямо на врага они посылали обыкновенно войска из покоренных племен, а отряды самых храбрых татарских наездников шли в объезд направо и налево, в дальнем расстоянии, чтобы потом внезапно окружить неприятеля и напасть на него со всех сторон. Если неприятель упорно сражался и одолеть его оказывалось не под силу, тогда татары всем войском обращались в бегство и поражали преследующего врага стрелами. Не охотники они были до рукопашного боя – старались сперва перебить и переранить стрелами как можно больше лошадей и людей и тогда уже, уверенные, что легко одолеют ослабленного неприятеля, вступали с ним в рукопашную схватку. Татары между собою были честны (воров у них не было, и потому их юрты, или кибитки, не запирались), друг с другом были обходительны, помогали один другому в нужде; но к чужим, особенно к врагам, они относились совершенно иначе; здесь допускали обман, коварство и крайнюю жестокость. Убить человека им ничего не стоило. Пленных они избивали иной раз таким образом: сотники раздавали их своим людям по 10 человек на каждого, и те рубили несчастных топорами или расстреливали стрелами. Беспощадны они были особенно к знатным. Чингисхан постановил закон: не давать пощады ни имению, ни жизни врага. Из жителей покоренного города татары щадили только тех, кто знал какое-либо полезное для них ремесло, да сильных молодых людей, которых обращали в рабов.

Нашествие татар на Северную Русь

Казалось бы, несчастное побоище на Калке должно было заставить князей русских одуматься, собраться с силами, чтобы в случае нового нападения татарских полчищ дать им сообща мужественный отпор, спасти от лютости их Русскую землю. К несчастью, князья об этом вовсе и не помышляли: каждый только и думал о самом себе. Начались снова и на юге, и на севере бесконечные ссоры, смуты и усобицы; в Новгороде происходили по-прежнему народные волнения.

Необычайные явления в природе пугали суеверный народ – предвещали, по его мнению, страшные беды… Явилась на небе огромная звезда (комета), с виду похожая на копье. Затем началась такая засуха, какой никто из самых старых людей не помнил: леса, болота воспламенялись, густые облака дыма закрывали солнце, гарью был пропитан воздух, птицы мертвые падали на землю. Припоминали сказания, что при Всеволоде I было на Руси такое же лето и Русская земля страдала тогда и от нападений врагов, и от голода, и от язвы. В 1230 г. прошло землетрясение по всей Русской земле. Особенно сильно было оно на юге: каменные церкви расседались. 3 мая, когда праздновали в Киево-Печерской лавре память св. Феодосия, во время самой обедни, где присутствовали князь, бояре и митрополит, все почувствовали вдруг сильный подземный удар. Трапезница, где стояло уже кушанье для монахов и гостей, расселась, и кирпичи из свода падали на стол. Десять дней спустя произошло солнечное затмение; небывалые разноцветные облака пробегали по небу, показалось какое-то огненное облако. Суеверный народ пришел в ужас. Многие плакали, молились, каялись в грехах, просили друг у друга прощения, ждали смерти, думали, что наступает светопреставление…

В том же году в Новгороде был голод и мор. За четверть ржи приходилось платить гривну серебра и больше. Бедные ели мох, липовую кору, собак, кошек… Чернь, обезумевшая от голода, поджигала дома зажиточных людей, имевших запасы хлеба, и грабила их. Несколько десятков тысяч людей погибло от голода и болезней. На улицах, на площади, на мосту голодные собаки терзали не погребенные тела. Родители, чтобы не слышать воплей детей своих, отдавали их чужеземцам в рабство.

– Не было у людей жалости, – говорит летописец, – казалось, что отец стал чужим для сына, дочь для матери. Сосед соседу не хотел отломить куска хлеба!

Кто мог, бежал в другие области. Но бедствие было тогда по всей Русской земле, кроме Киева; в одном Смоленске, тогда очень многолюдном, умерло около тридцати тысяч людей. Весною следующего года вдобавок губительный пожар опустошил Новгород. Казалось, пришел ему конец. К счастью, немцы из-за моря привезли хлеб, и таким образом голод в Новгороде прекратился, и жители стали мало-помалу оправляться.

Таким образом, одна беда за другою обрушивалась на Русскую землю; но самое горшее было еще впереди.

* * *

В 1227 г. умер Чингисхан. Великим ханом провозглашен был сын его Угэдей. Новый властелин отправил племянника своего Батыя с огромным полчищем на запад для покорения стран к северу и западу от Каспийского моря.

В начале зимы 1237 г. двинул Батый свои бесчисленные полчища на болгар (живших по Волге). Столица их была обращена в пепел, жители беспощадно избиты. Сквозь густые леса татары вступили в южную часть Рязанской области.

Они послали требовать у рязанских князей покорности и десятины (то есть десятой части) всего имения их. Князья ответили послам:

– Когда из нас никого не останется в живых, тогда возьмите все!

Послали князья во Владимир к великому князю Юрию просить помощи, но ему надо было еще собрать войско. (Есть в одной летописи сказание, что рязанский великий князь послал сына своего Феодора к Батыю с дарами. Феодор был умерщвлен, а жена его, прекрасная Евпраксия, узнав о гибели любимого мужа, не хотела пережить его и покончила самоубийством – бросилась с младенцем своим с высокого терема.)

Монгольские конные лучники

Батый двинулся к Рязани. На пути татары разорили города Пронск, Белгород и другие, без милосердия избивая людей; 16 декабря осадили Рязань и устроили вокруг города тын, или острог, чтобы скрываться от русских стрел. Мог ли устоять город против врагов, когда их было во сто раз больше, чем защитников? Все защитники города должны были безотлучно находиться на стенах, ожидая с часу на час приступа, а татарские отряды, стоявшие под городом, могли сменяться и драться со свежими силами. Пять дней татары томили осажденных постоянной тревогой и поражали их стрелами; на шестой, 21 декабря, подошли к стенам города, начали бить их стенобитными машинами, бросать в город огонь и зажгли крепость. Сквозь дым и огонь ворвались они в город. Никому не давали пощады: князь, его супруга, мать, бояре, народ погибли… Хищники распинали пленников или расстреливали их стрелами, связав им руки; грабили церкви, оскверняли их. Весь город с окрестными монастырями был обращен в груду развалин и пепла. Несколько дней продолжались дикие убийства. В некоторых летописях есть любопытное сказание о подвиге одного рязанского боярина – Евпатия Коловрата. Узнав о нападении татар, он спешил на родину, чтобы принять участие в обороне, но было уже поздно: пред ним были только пепелища да трупы избитых людей. Пылая чувством мести, Евпатий с 1700 воинами пустился вдогонку за врагами, нагнал их и неожиданным нападением смял их задние отряды. У татар поднялся страшный переполох. Некоторым из них почудилось, будто избитые рязанцы восстали на них. Батый спросил у взятых в плен, кто они такие.

– Слуги князя рязанского, – отвечали они, – полку Евпатиева. Нам велено с честью проводить тебя, как русские провожают от себя иноплеменников, – стрелами и копьями!

Долго татары не могли управиться с Евпатием и его удальцами. Он был, по преданию, настоящий богатырь: громадного роста и непомерной силы. Своим тяжелым мечом избил он много врагов – одних перерубал пополам, других рассекал вдоль до самого седла. Тысячи татар побиты были им и его дружиной.

Евпатий и смелая дружина его, конечно, погибли; немногие из них попали в плен. Батый, говорит сказание, уважая такое редкое мужество, велел освободить их.

Один город за другим гибли под ударами свирепых врагов… Суздальская рать, шедшая на помощь рязанцам, была разбита; взята и разрушена Коломна, сожжена Москва. Здесь попал в плен врагам второй сын Юрия – Владимир. Пришел в ужас великий князь Юрий, когда услыхал о новых победах и неистовствах татар: тут только увидел он, что приходится иметь дело с могучим и страшным врагом. Поручил он защиту Владимира двум сыновьям своим, Всеволоду и Мстиславу, а сам с небольшою дружиною удалился в Ярославскую область, расположился станом на берегах Сити и стал поспешно отовсюду собирать к себе войско.

2 февраля подступили татары к стенам Владимира. Ужаснулся народ, увидев огромное полчище врагов. Князья Всеволод и Мстислав и воевода ободряли жителей. Небольшой конный отряд татар подъехал к Золотым воротам, и посланные Батыем люди спросили:

– Здесь ли великий князь или нет?

Вместо ответа со стен было пущено несколько стрел.

– Не стреляйте! – кричали из татарского отряда.

Затем татары выставили вперед взятого в плен князя Владимира Юрьевича и спросили:

– Узнаете ли вашего князя?

Изможденного, исхудалого Владимира трудно было узнать. Заплакали от горя братья его и воины, когда наконец признали его. Всеволод и Мстислав порывались немедля выйти из города и ударить на татар в открытом поле.

– Умрем, – говорили они дружине, – но умрем с честью и в поле!

Опытный воевода Петр сдержал их: надеялся он, что великий князь соберет войско и подоспеет вовремя на выручку своей столицы.

Часть войска Батыева отправлена была к Суздалю. Город этот был скоро взят. Немного спустя та же участь постигла и Владимир. Татары окружили его стены, установили свои пороки (стенобитные машины) и стали громить город. 6 февраля начали готовиться к приступу. Князья и бояре вполне сознавали, что спасения нет, что им не совладать с бесчисленными полчищами врагов, но унижаться и просить мира они считали постыдным да и бесполезным: им хорошо было известно, что татары никому пощады не дают. Оставалось одно – умереть, обороняя родные стены. Князья и некоторые бояре постриглись в иноки и приготовились к смерти. 7 февраля, в воскресенье, начался приступ; ворвались татары в город у Золотых ворот и с северной стороны от речки Лыбеди и еще в нескольких местах. Князья с дружиною укрылись в Старый, или Печерный, город, а епископ Митрофан, великая княгиня, супруга Юрия, с дочерью, внуками, снохами, с боярами и многими из жителей заперлись в главной соборной церкви. Татары отбили наконец церковную дверь, ворвались во храм, и начался грабеж. Драгоценные камни, золото, серебряные сосуды, ризы с икон, древние княжеские одежды, которые хранились в церкви, – все попало в руки хищников. Татары зажгли ее. Епископ громко молился и благословлял всех несчастных, осужденных погибнуть в пламени. Одни погибли от огня, другие задохнулись от дыма. Жители от старого до малого были беспощадно избиваемы; те немногие, которых хотели татары увести в рабство и тащили за собой, босых и нагих, гибли от стужи и болезней.

Князья Всеволод и Мстислав, видя, что никакой возможности нет отразить татар, отважились с небольшим отрядом пробиться сквозь полчище врагов и оба погибли в бою.

После того татары разделились на несколько отдельных отрядов: одни пошли к Ростову и Ярославлю, другие – на Галич и Городец, Переяславль, Юрьев, Дмитров и другие были взяты. В один февраль татары овладели четырнадцатью городами, кроме множества слобод и деревень.

Великий князь Юрий стоял в это время с войском на реке Сити. Когда весть о гибели столицы и семьи дошла до князя, он, по словам летописца, зарыдал…

– Господи, – проговорил он, – разве пришел для меня конец Твоему милосердию?! Лучше мне умереть, чем жить на этом свете. Ради чего останусь жить?

Но мужество не покинуло его: он решился вступить в бой с врагом. Отряд, посланный на разведку, вернулся с вестью, что татарские полки уже обходят русских. Юрий, брат его Святослав и племянники изготовили войско к бою.

Словно грозные тучи надвинулись полчища татар со всех сторон на русскую рать… Закипел кровавый бой… Отчаянно бились русские, напрягали они все силы – бились насмерть… Все было напрасно! Татары одолели: их и числом было больше, и в военном деле у них было больше сноровки, чем у русских воинов, из которых многие держали и оружие в руках первый раз в жизни. В этой несчастной битве, 4 марта, был убит и великий князь, и множество воинов. Один из племянников великого князя Василько попал в плен. Татары предлагали ему перейти на их сторону и помогать им в походе своими указаниями… Василько с негодованием ответил, что он не может быть заодно с лютыми кровопийцами и врагами отечества. Татары его убили.

Полчища Батыя направились к Новгороду. Слышали хищники много о богатствах его. Взяли они Волок-Ламский, Тверь и подступили к Торжку. Две недели длилась осада. Жители оборонялись мужественно – надеялись, что новгородцы вовремя подоспеют на помощь и выручат их из беды. Но помощь не приходила. Город был взят, и жители беспощадно истреблены. Двинулись татары дальше, уничтожая все на пути, «кося людей (по выражению летописи) как траву». Около ста верст оставалось врагам до Новгорода, но они неожиданно повернули назад. Дело в том, что наступала весна; начиналось весеннее половодье рек и озер. Новгородская область изобиловала реками, озерами и болотами, и потому татарам приходилось беспрестанно устраивать переправы. И в наше время очень нелегкое дело устраивать их, особенно для многочисленного войска, а для татар это было гораздо труднее. Если нельзя было перейти вброд, то переправлялись они через реки обыкновенно так: делали большие кожаные мешки, набивали их сеном или клали в них одежду, сгоняли лошадей в воду, к хвостам их привязывали мешки, и на них, как на плотах, переправлялись. Понятно, что при широком разливе рек и быстром течении их такой способ переправы был очень опасен: кроме рек в Новгородской области на пути татарам беспрестанно встречались бы и широкие озера, и вязкие болота. Притом степняки привыкли к степному сухому воздуху, и сырость порождала между ними болезни. Таким образом, природные свойства Новгородской области спасли Новгород от татарского погрома.

На возвратном пути упорное сопротивление татарам оказал город Козельск. Семь недель Батый ничего не мог сделать. Жители решились умереть, но не сдаваться татарам.

– Хотя князь наш и молод, – сказали они, – но положим жизнь свою за него: и на земле славу приобретем, и на небе венцы небесные получим!

После долгих усилий татары наконец разбили городские стены и ворвались в город; но и тут жители отчаянно резались с врагом. Часть их вышла из города, напала на татарские полки и перебила более 4000 врагов. Горсть этих смельчаков была вся истреблена. Хан в ярости приказал избить в городе всех без различия: и женщин, и младенцев. Кровь лилась потоками. Татары прозвали Козельск «Злым городом». Молодой князь Козельский (по имени Василий) пропал без вести; некоторые говорили, будто он утонул в крови.

По взятии Козельска Батый с полчищами своими двинулся в половецкие степи. Половецкий хан был разбит и удалился с остатками своего народа в Венгрию, где получил земли для поселения.

Нашествие татар на Южную Русь

В следующем, 1239 г. татары совершили нашествие на Южную Русь. Пошли они тем же путем, каким обыкновенно делали свои набеги половцы.

Взят был город Переяславль и опустошен. Церковь Св. Михаила, великолепно украшенная золотом и серебром, была разграблена и разрушена до основания. Большая часть жителей беспощадно истреблена… Затем татары осадили Чернигов, но здесь встретили сильный отпор. Город стоял на высоком берегу реки Десны, и жители отчаянно оборонялись, поражали неприятелей с высоты большими камнями. Наконец татары осилили, сожгли Чернигов и направились к Киеву. Батый слышал давно уже о богатстве и красоте древней русской столицы. Он послал с передовым отрядом своего родича Менгу, внука Чингисхана, осмотреть Киев. Увидал Менгу город с левой стороны Днепра.

На противоположном крутом берегу величественного Днепра красовался город. Гористый и обрывистый берег с его лесами и садами, белеющие стены, сверкающие главы многочисленных церквей – все это вместе представляло необыкновенно красивую картину. Менгу, по словам летописца, не мог надивиться красоте местоположения древней русской столицы…

В 1240 г. Батый явился под Киевом. Несметные полчища татар со всех сторон облегли город. От скрипа бесчисленных телег, рева верблюдов, мычания быков, ржания лошадей и свирепых криков татар такой гул стоял над Киевом, что, по словам летописца, жители, разговаривая между собою, едва могли слышать друг друга. Киев тогда был в руках Даниила Романовича Галицкого, но самого князя в городе не было. Для защиты его был оставлен воевода Димитрий. От одного взятого в плен татарина он узнал, что Батый стоит под стенами Киева со всеми важнейшими своими ханами и что вражьей рати нет числа. Но русский воевода выказал замечательную неустрашимость: он решился защищать город до последней крайности. Татары с той стороны города, где лес близко примыкал к городским воротам (Лядским), день и ночь били стены стенобитными орудиями (пороками). Наконец стены рухнули, и татары ворвались в город. Тучи стрел летели на защитников города. Загорелся отчаянный рукопашный бой… Треск ломающихся копий, щитов, лязг мечей и сабель, дикие вопли татар, стоны раненых, попираемых ногами, крики сражающихся – все это вместе сливалось в тяжелый, страшный гул. К вечеру татары овладели стеною. Утомленные мужественным сопротивлением, остановились они на отдых. За ночь русские устроили наскоро тын вокруг Десятинной церкви и готовились снова к борьбе. Множество жителей с пожитками своими заперлись в самой церкви. Спасения не было… Но никто и не думал умолять лютого врага о пощаде. Воевода Димитрий, страдая от раны, мужественно готовился к новому бою. Утром татары начали битву. Слабая, наскоро устроенная ограда не долго сдерживала их напор; но русские бились так отчаянно, что татары, хотя и достигли до церкви, но устлали весь путь своими трупами. Димитрий был схвачен татарами. Батый, беспощадно истреблявший пленных, уважал воинскую доблесть, и мужественному воеводе была дарована жизнь.

Несколько дней дикие победители торжествовали свою победу. Совершались всевозможные ужасы истребления и разрушения. Древний Киев исчез, и исчез навеки! Десятинный храм был разрушен до основания. Та же участь постигла Печерскую лавру и другие здания. (Хотя впоследствии Печерская лавра и была восстановлена, но, по словам позднейшего летописца, прежнее строение лавры было величественнее и красивее, чем новое.)

Весть о гибели Киева нагнала страх и на западных соседей. Даниил Галицкий поспешил в Венгрию просить помощи. Батый шел дальше на запад. Города Каменец, Владимир, Галич и много других были взяты, разграблены и разорены. Тогда пленный Димитрий, по словам летописи, желая спасти русские земли от окончательной гибели, стал говорить Батыю:

– Будет тебе здесь воевать; время идти на венгров. Если станешь еще медлить, то там соберутся с силами и не пустят тебя в свою землю!

Батый, конечно, и сам это понимал и двинулся к венгерским границам.

Ужас охватил Западную Европу, когда разнеслась повсюду грозная весть о приближении татарских полчищ. Рассказы о жестокостях их на Руси, о свирепой кровожадности их разносились по всей Германии. Суеверны и невежественны были тогда европейцы: рассказывали, будто войско татар так громадно, что занимает пространство на двадцать дней пути в длину и на пятнадцать в ширину, будто огромные табуны диких лошадей следуют за полчищем татар, будто татары вышли прямо из ада, ужасны своим наружным видом и не похожи на других людей…

Германский император Фридрих II рассылал повсюду воззвания, чтобы все вооружались и готовились к отпору.

«Настало время, – писал он, – пробудиться от сна! Лежит уже секира при дереве, и по всему свету разносится весть о враге, который грозит гибелью всему христианству. Давно уже слышали мы об ужасном враге, но считали опасность далекою, так как между врагом и нами было столько храбрых народов и князей. Теперь, когда одни из этих князей погибли, а другие обращены в рабство, настала пора стать всему христианству против свирепого врага».

Но воззвание это не привело ни к чему – в это время и в Германии не было единодушия: император сильно враждовал тогда с папою, а без благословения его многие подчиненные императору князья и бароны не хотели идти в поход.

Весною 1241 г. перешел Батый Карпаты, разбил венгерского короля, потом поразил двух польских князей. Затем татары вторглись в Силезию; здесь разбили герцога силезского. Путь в Германию был открыт. Спасли ее войска чешского короля. При осаде города Ольмюца в первый раз татары потерпели поражение; разбил их здесь чешский воевода Ярослав из Штернберга. После этого орды татар скоро отхлынули снова на восток, и Западная Европа была спасена. Весь тяжкий гнет дикой орды пришлось выдержать только нашему отечеству…

* * *

Ужасное зрелище представляла Русская земля после татарского погрома. Словно моровая язва, землетрясение и лютые пожары – все вместе свирепствовали здесь… Груды обгоревших развалин вместо городов и сел, белеющие кости не погребенных людей, поля, заросшие сорной травой, – вот что представляла Русская земля в тех местах, где проходили дикие орды татар!

«Когда мы проезжали по Русской земле, – говорит путешественник Плано Карпини, видевший ее через пять лет после татарского погрома, – то видели бесчисленное множество черепов и костей человеческих в степи. Киев был прежде и велик и многолюден, а ныне в нем едва ли 200 домов».

Многие храбрые князья пали в битвах, другие скитались в чужих краях – искали помощи у иноземных государей – и не находили. Запустела земля Русская. Сотни тысяч людей были избиты, десятки тысяч уведены в плен. Редкая мать, оставшаяся в живых, не оплакивала участи своих детей, или погибших в бою, или замученных татарами, или уведенных в тяжелую неволю. Успевшие скрыться от свирепости врагов хотя и возвращались на родные пепелища, но что была им за жизнь, когда приходилось быть постоянно в страхе, чтобы не попасть в руки врагов?! Живые завидовали спокойствию мертвых…

Поездки русских князей в Орду

Узнав о гибели Юрия, следующий за ним по старшинству брат – Ярослав прибыл княжить во Владимир. Он оказался князем твердого нрава, очень деятельным и распорядительным. Дела было много. Приходилось восстановлять из пепла города и села, собирать рассеявшихся жителей, ободрять их – словом, обновить государство. На дорогах, на улицах, в развалинах домов, в обгорелых церквах тлело множество не погребенных тел. Ярослав приказывал немедленно убрать их и схоронить, чтобы отвратить заразу. И мало-помалу на севере восстановился порядок благодаря распорядительности великого князя. Раздал он братьям своим волости в управление и восстановил правосудие.

Татары оставляли в покое только те народы, которые показывали им полную покорность. О сопротивлении хану, конечно, Ярославу нечего было и думать: одна мысль о новом вторжении дикой орды приводила всех в трепет. Приходилось смириться и выразить покорность пред самим ханом, и великий князь отправился к Батыю, который стал станом на берегу Волги. Хан, по словам летописи, принял Ярослава с честью и сказал ему:

– Будь ты старшим между всеми князьями в Русской земле.

За великим князем отправились в Орду и все родичи его, и другие князья. Но этим дело не ограничилось: пришлось Ярославу ехать в Татарию (т. е. Монголию) к самому великому хану с изъявлением покорности. Здесь Ярослав в 1246 г. и скончался.

Князьям приходилось в Орде подвергаться разным унизительным обрядам: проходить между пылающими кострами, разложенными подле ханской ставки, преклоняться пред изображением великого хана, становиться на колени, пить кумыс и прочее.

Вот как описывает свое представление Батыю папский посол Плано Карпини:

«Когда мы прибыли к хану, нас поместили в расстоянии одной мили от жилища его.

Прежде чем вести нас в палатку Батыя, нам объявили, что мы должны пройти между огней. Сначала мы не соглашались, но нам сказали: «Не бойтесь! Мы требуем этого лишь потому, что огонь уничтожит зло, если оно есть в намерении вашем против нашего повелителя или если вы несете с собою яд». Тогда мы ответили: «Мы готовы пройти меж костров, чтобы не дать повода подозревать нас в чем-либо подобном».

Когда пришли мы в Орду, чиновник Батыя спросил, чем мы намерены ему ударить челом, то есть какие поднесем подарки. Когда подарки были даны, тот же чиновник спросил нас о причине нашего приезда. После этих переговоров нас повели в юрту. На пороге ее сделали нам наставление, как вести себя. Вошедши в юрту хана, мы стали на колени и сказали нашу речь, затем подали письмо и просили дать нам переводчиков для перевода его.

Батый окружает себя большим великолепием, имеет телохранителей и разных придворных чиновников, как император. Садится он на более возвышенном месте, как бы на троне, с одною из жен; другие жены, братья, сыновья и прочие младшие родичи садятся ниже на скамьях; остальные же лица за ними, на земле, мужчины вправо, женщины влево. Палатка Батыя просторна и очень красива. Мы, объяснив наше дело, сели по левую сторону, так как обычай требует, чтобы приезжающие послы садились по левой стороне, а отъезжающие по правой. Среди палатки, ближе к двери, поставлен был стол с напитками в золотых и серебряных сосудах. Ни хан, ни вельможи его, особенно в собрании, не пьют без пения и музыки.

Когда хан едет на лошади, над головой его несут всегда зонтик на длинной палке; такой же обычай соблюдается и всеми более знатными татарами и женами их».

Золотые пайцзы – знаки представителей ордынской власти на Руси. XIV–XV вв.

Татары в то время, как настоящие кочевники, не имели еще домов, жили в юртах, хлебопашества не знали, а кормились одним скотоводством. Постоянных мест поселения у них не было, а были как бы подвижные огромные города: состояли они из множества юрт (кибиток). Где пожелает хан, там и устраивали кочевой город. Потом по приказу хана все укладывалось на телеги, навьючивалось на верблюдов, и огромный обоз из нескольких тысяч телег, запряженных волами и лошадьми, со стадами овец и другого скота, с табунами лошадей несколько дней шел по степи и располагался станом на новом месте, где приказывал хан.

Все князья, которые хотели сохранить свою волость, должны были ехать в Орду на поклон хану и получить от него ярлык, то есть утвердительную грамоту. Тем из них, которые не выказывали хану полной покорности, грозила большая беда.

В летописи сохранилось следующее сказание о смерти в Орде черниговского князя Михаила и боярина его Феодора.

Ханские сановники стали делать на Руси перепись оставшимся в живых жителям, налагали тяжкую поголовную дань на всех, – от крестьянина до боярина.

Прибыли они между прочим и в Черниговскую область и велели князю черниговскому Михаилу уехать в Орду на поклон к хану. Нечего делать – надо было повиноваться.

Когда князь Михаил прибыл в Орду, от него потребовали, чтобы он исполнил все обряды: прошел бы между огнями, поклонился бы изображениям умерших ханов. Михаил воспротивился и сказал:

– Недостойно христианам исполнять языческие обряды и поклоняться идолам, которым кланяются язычники. Вера христианская заповедует не кланяться ни тварям, ни идолам, но чтить святую Троицу: Отца, Сына и Святого Духа.

Сильно разгневался Батый, когда узнал, что князь не хочет исполнить требуемых обрядов, и велел сказать Михаилу:

– Если ты исполнишь волю мою, то и жив останешься, и всю область свою получишь; если же не исполнишь, то погибнешь лютою смертью!

На это князь ответил:

– Тебе, царю, кланяюсь, так как Бог дал тебе царство и славу мира сего; но тому, чему кланяются язычники, не поклонюсь.

– Но знай, – говорили ему татары, – неминуемая смерть ждет тебя!

– Хочу я пострадать за Христа и за истинную веру кровь свою пролить! – отвечал твердо Михаил.

Он достал запасные дары, которые были при нем, причастился Святых Тайн, читал молитвы и пел псалмы. Любимый боярин его Феодор пожелал разделить участь своего князя, пострадать вместе с ним. Напрасно внук Михаила, Борис Василькович, бывший с ним, и бояре уговаривали его подчиниться требованию хана.

– Все за тебя епитимию примем, князь, – умоляли они, – со всею областью твоею; подчинись воле хана!

– Не хочу я, – возразил князь, – быть только по имени христианином, а творить дела язычников… Для вас не погублю души своей!

Затем он сорвал с себя княжескую мантию, бросил ее и сказал:

– Возьмите славу сего мира, хочу славы небесной!

Б. А. Чориков. «Кончина Михаила Ярославича в Золотой Орде». Середина XIX в.

По данному знаку на князя бросились татары, повалили его, били в грудь, топтали ногами. Трепетали от ужаса русские бояре… Только боярин Феодор стоял спокойно и ободрял несчастного мученика, говоря, что умирает он, как подобает истинному христианину. Наконец, один из отступников, перешедших в веру татар, житель города Путивля, быть может, из сожаления к несчастному Михаилу, отсек ему голову. Такой же участи подвергся и боярин Феодор. Мужество этих мучеников и твердость их в вере, говорят, удивили самого Батыя, и он назвал князя «великим мужем».

Церковь наша признала обоих мучеников святыми.

Даниил Романович

В первые времена тяжкого для Русской земли владычества татар было два замечательных русских князя: Даниил Галицкий и Александр Невский.

Галиция, или Червонная Русь, стала сильною областью со времени Владимирка, сына Володаря: он первый объединил ее, усилил присоединением новых земель, и его единственному сыну Ярославу досталось уже богатое и могучее княжество. Довольно мирно и спокойно шли дела в Галиции во время умного управления Ярослава (за большой ум он был прозван «Осмомыслом»). Хотя он и вмешивался в усобицы князей за Киев и посылал свои дружины на половцев, но большая часть его княжения протекла мирно. Торговля, промышленность и земледелие стали процветать. Богатая природа, тучная почва, густое население, близость к Византии и западным государствам – все это делало Галицию богатейшею областью на Руси. Но при Ярославе впервые сказалось и то зло, которое много беды принесло Галичу, – это боярские смуты. Бояре стали вмешиваться не только в правительственные, но даже и в семейные дела князя… Нигде на Руси бояре не имели такой силы, как в Галиции: здесь они владели большими и богатыми поместьями и не только хотели жить так же независимо от князей своих, как жили паны в Польше да бароны в соседних германских землях, но думали и заправлять делами княжества по-своему.

При сыне Ярослава – Владимире шли почти беспрерывно боярские смуты, и соседи – венгры, поляки, немцы – стали вмешиваться в галицкие дела. По смерти Владимира (около 1200 г.) Волынский князь Роман завладел Галичем. Решительный, властолюбивый и суровый, он задумал сломить боярскую крамолу… Начались жестокие казни мятежных бояр, не успевших бежать. Роман не давал им пощады…

Даниил Романович Галицкий. Изображение на памятнике «1000-летие России» в Великом Новгороде

– Не передавивши пчел, – говаривал он обыкновенно, – и меду не есть!

Забрав в руки галицкое боярство, Роман принялся за иноземных врагов Русской земли и не раз побивал половцев, ятвягов и литву. Современники сравнивали его с орлом и львом, а волынский летописец величает его даже самодержцем всей Русской земли. Иноземные властители заискивали в нем. Папа предложил ему, если он примет латинство, королевский венец и меч апостола Петра для завоевания новых земель.

В ответ на это Роман, говорят, обнажил свой меч и спросил:

– У папы такой ли? Пока меч при бедре моем, мне нет нужды покупать себе города иначе, как кровью!..

Такой князь был нужен Русской земле в ту пору, когда так много было смуты на ней.

К несчастью, он скоро был убит в сражении с поляками (1205), а старший сын его Даниил был еще ребенком. Снова начались в Галиче смуты и беспорядки. Хотя Роман и немало истребил бояр, но все-таки и после него боярство в Галиции было гораздо сильнее, чем в других русских областях.

Трудно было Даниилу утвердиться на отцовском престоле. Нашествие татар заставило его на время совсем даже покинуть родную страну. Он был одарен блестящими способностями, а те беды, изгнание и нужды, какие пришлось ему вытерпеть в детстве и юности, закалили в нем твердость, выносливость и нравственную силу. Много ему пришлось вынести зла и обиды, но он не сделался жестоким, умел сдерживать свой гнев, где надо было…

Только в 1249 г. удалось Даниилу окончательно утвердиться в Галиции. Пришлось и ему подобно отцу беспрестанно вести борьбу с соседями: с венграми, ятвягами и литовцами.

Литовское племя, сначала разрозненное и потому слабое, мало-помалу стало уже подчиняться русским князьям, но упорная борьба с немцами, которые старались покорить литовцев и силою распространить среди них христианство, заставила их мелкие племена сплотиться; нашлись у них храбрые вожди, и они стали не только мужественно отбиваться от врагов, но сделались сильным и завоевательным народом. Пришлось Даниилу оборонять от Литвы русские области. Войны его были по большей части счастливы; принимал участие он и в спорах королей венгерского и чешского…

Не одними внешними делами прославился Даниил; он оказался и замечательным устроителем своего государства. Следы татарского погрома быстро исчезли в его области: он обстроил снова разоренные города, основывал новые, привлекал в свою область население. Много перешло народу в Галицкую землю из других южных русских областей; немало явилось сюда и иностранцев: немцев, поляков, армян, но более всего евреев. Закипела и промышленность, и торговля…

Даниил устроил себе новую столицу. Раз во время охоты ему очень приглянулось одно место. Он спросил у приближенных своих, как называется оно.

– Холм, – отвечали ему.

– Пусть здесь будет город Холм, – сказал он и посвятил его св. Иоанну Златоусту. Тогда, по обычаю, всякий новый город посвящали какому-нибудь святому.

Недаром умный Даниил поселился на новом месте: в Галиче слишком сильны были еще бояре, и крепко держалась память об их власти, в новом же городе князь мог жить, окруженный верною дружиною, не боясь боярских козней.

Но заветною мечтою Даниила было освободить Русскую землю от татарского ига. Он был в то время самым сильным русским князем: кроме Галиции Волынская и Киевская области были в его руках. Он не считал себя еще данником хана, но, зная, что с татарами дело у него мирно не обойдется, завел сношения с Римом – надеялся, что папа побудит европейских государей помочь русским в борьбе с татарами. Обрадовался папа – задумал он при помощи Даниила подчинить себе Русскую Церковь, послал к нему своего архиепископа и объявил, что, признав главенство его, папы, русские ничего не потеряют и обряды Греческой Церкви не будут нарушены. Кроме того, предложил князю, чтобы задобрить его королевский венец, но Даниил не того искал.

– Что мне в королевском венце? – сказал он папскому послу. – Татары не перестают причинять нам зло. Зачем я буду принимать венец, когда мне не дают помощи!

Когда убедился Даниил, что папа более хлопочет о своем владычестве над Русскою Церковью, чем о помощи русским против татар, то прервал сношения с Римом и удалил из Галиции архиепископа, которого папа назначил было главою духовенства в Южной Руси.

Думал Даниил, что дело как-нибудь обойдется и ему можно будет не ехать на поклон хану, но ошибся. В 1250 г. прибыли к нему послы Батыя с грозным требованием: «Дай Галич!» Опечалился Даниил: понимал он, что ему одному не под силу бороться с татарами, понимал, какая беда грозит родной земле, если нагрянут на нее снова дикие полчища татар. Помощи ждать было неоткуда. Подумал обо всем этом он и скрепя сердце порешил ехать в Орду и поклониться грозному и ненавистному хану.

Когда прибыл Даниил в Орду, обошлись здесь с ним очень приветливо, но все-таки он должен был покорно кланяться Батыю и главной жене его, пить кумыс, которым тот любезно угощал его. Прожил в Орде он 25 дней и был милостиво отпущен. Батый отдал ему все области его в «вотчину», то есть в потомственное владение.

Радовались родичи князя и близкие ему люди, когда увидели, что вернулся он цел и невредим, – радовались, но и скорбели в то же время… Да и как было не скорбеть?! Знаменитый русский князь должен был преклоняться пред «поганым ханом»!.. Всем русским тяжело было это унижение. «О, злее зла честь татарская! – восклицает летописец. – Даниил Романович, князь великий, владевший Русской землей – Киевом, Волынью, Галичем, стоит на коленях, холопом называется, дань обещает платить, за жизнь свою трепещет, угроз страшится!»

Невыносима была Даниилу мысль, что долго еще ему придется сносить подобное унижение. Король венгерский примирил его с Римом; прислал папа ему драгоценный королевский венец и другие царские украшения, обещал ему помощь христианских государей Западной Европы. В 1255 г. Даниил был коронован.

Понадеялся он на помощь Запада и решился начать борьбу с татарами. Готовясь к обороне от них в случае неудачи, укрепил он города свои, но ошибся и на этот раз в расчетах: помощи ниоткуда не было; пришлось снова смириться пред татарами… даже с ними идти по воле хана воевать в Литву; пришлось даже по его приказу собственными руками уничтожать свои укрепления. Стены городов Львова, Стожка, Кременца и Луцка были разметаны. Бурундай, татарский военачальник, отправился сам с Васильком, братом Даниила, к городу Владимиру (Волынскому); неподалеку от него остановился на ночлег и сказал Васильку:

– Иди и размечи свой город!

Василько приехал в свой Владимир и, увидев, что нельзя скоро разобрать стен, приказал сжечь их. Когда прибыл Бурундай, они уже догорали. С радостью глядел он на погасавшие остатки их. Погасала с ним и всякая надежда у русских на скорое освобождение от ига татар…

Много потрудился Даниил. Почти вся Южная Русь была в его власти, и казалось, здесь соберется вся сила Русской земли; но не исполнилась заветная мечта его, не смог он своими силами выбиться из-под татарского владычества, не смогли и преемники его совершить это… В другом конце Русской земли собралась сила ее, сбросившая с русского народа тяжкое иго и соединившая разрозненные области в одно целое, а Галицкая Русь распалась на части и подпала под власть чужеземцев.

В 1264 г. Даниил умер. Не столько доблестные воинские подвиги его и многочисленные победы остались в памяти народа, сколько то, что он в тяжкие годы народных бедствий не потерялся, сумел не только загладить ужасные следы татарского погрома, но и привести свою землю в цветущее состояние, украсить ее богатыми городами, великолепными зданиями, усилить промышленность и торговлю, успокоить свой народ, утешить его… Эта умная, хозяйственная распорядительность Даниила особенно поражала современников. Другая черта, которую высоко ценили в нем, – это беспримерная дружба его к брату Васильку: с детских лет они были неразлучны, делили вместе и горе и радости, жили одною мыслью, одним сердцем. В те печальные времена нечасто встречалось на Руси такое братское согласие; понятно, почему летописец высоко ценит его. О Данииле можно сказать, как о Мономахе, что «был он братолюбец и добрый страдалец за землю Русскую!»

Александр Невский

В то время когда Даниил трудился на пользу Русской земли на юге, на севере стоял за нее другой знаменитый князь – Александр Ярославич.

Высокий ростом, статный, сильный, красивый, он поражал всех своею прекрасною, мужественною наружностью. Когда говорил он на вече или пред войском, его звучный голос, по выражению летописца, «гремел пред народом как труба».

В то время как татары громили Русскую землю с юго-востока, беда надвигалась на нее и с северо-запада: шведы задумали, пользуясь бедствием ее, завладеть финскими и соседними Новгородскими землями, чтобы по желанию папы распространить здесь римско-католическую веру. Зять короля Биргер вел большую шведскую рать и послал Александру надменный вызов:

– Если можешь, сопротивляйся, но знай, что я уже здесь и пленю землю твою!

В 1240 г. шведские корабли с большим войском под начальством Биргера вошли в устье Невы и стали на якорь при впадении в нее речки Ижоры. Шведы, видно, рассчитывали подняться по Неве, плыть через озеро и врасплох напасть на Ладогу, затем по Волхову идти на Новгород. Но Александр тоже не медлил: помолился у Св. Софии, получил благословение от владыки, наскоро собрал сколько мог ратной силы. Невелика была она, но он бодро двинулся к устью Волхова.

Александр Невский

– Не в силе Бог, а в правде! – говорил он.

В воскресенье (15 июля 1240 г.) ударил он на шведов. Они не ждали нападения: суда их стояли у берега, на берегу были раскинуты шатры… Новгородцы внезапно кинулись на шведов с топорами и мечами, прежде чем те успели схватиться за оружие. Застигнутые врасплох шведы смешались, и страх обуял их. В бегстве искали они спасения… Несколько витязей новгородских особенно отличились: один из них, гонясь за бегущим Биргером, заехал сгоряча верхом на коне на корабль по опущенной на берег сходне. Его сбросили с конем в воду, но он, выбравшись невредимо из реки, снова ринулся в бой и поразил многих.

Другой с пешим отрядом ударил на неприятельские суда и три из них уничтожил. Третий врубился в толпу шведов, пробился до большого златоверхого Биргерова шатра, подсек столб, и шатер рухнул, к сильной радости новгородцев. Были и другие удальцы, показавшие себя в этом бою. Сам Александр нагнал Биргера и нанес ему рану в лицо, «возложил ему печать на лицо», по словам сказания. Победа была блестящая. Убитые шведы покрыли все боевое поле. Ночью остатки шведского войска поспешно уплыли на своих судах в море.

Велика была радость новгородцев, и все славили Александра как неустрашимого вождя, как защитника православия. За эту победу и стали звать его Невским.

Сохранилось сказание о том, что ему в этой битве была оказана помощь свыше, что святые Борис и Глеб помогли ему.

Был в земле Ижорской, говорится в этом сказании, старшина по имени Пелгусий. Он принял крещение (христианское имя его было Филипп). Жил он очень благочестиво, соблюдал посты и удостоился видения… Незадолго до невской победы стоял он на берегу Невы на страже, всю ночь не спал, а под утро поразил его сильный плеск на воде. Увидел он лодку. Посреди нее стояли святые мученики Борис и Глеб в светлых ризах, в таком виде, как обыкновенно изображают их на иконах. Гребцы были скрыты как будто мглою. И услышал Пелгусий, как Борис сказал Глебу:

– Брат Глеб, вели грести, поможем нашему сроднику, князю Александру Ярославичу!

Пелгусий рассказал ему об этом видении.

Как ни любили новгородцы Александра, а ужиться с ними долго он не мог: хотелось ему больше власти, и противны были ему вечевые беспорядки. Скоро после невской победы уехал он из Новгорода, а между тем здесь очень нужен был в то время такой именно князь, как Александр: большая опасность грозила Новгородской области со стороны немцев.

Восточное побережье Балтийского моря заселено было чудским и латышским племенами. Они в XII в. были еще язычниками и считались данниками отчасти Новгорода, отчасти полоцкого князя. Русские мало обращали внимания на эту страну. В 1158 г. во время сильной бури выбросило на берег в устье Западной Двины корабль немецких купцов (из города Бремена); с этого времени немцы завели меновую торговлю с жителями – увидели, что это выгодно, стали чаще приезжать сюда, устроили тут на берегу и складочное место для товаров. Полоцкие князья им позволили завести колонию.

Задумали тогда немцы распространить между язычниками-туземцами христианство, но это дело у них не ладилось: язычники здесь крепко держались за свою старину и встретили проповедников враждебно. Немцы увидели, что мирными средствами скорого успеха не добьешься, и стали силою принуждать народ креститься. Епископ Альберт с разрешения папы учредил для этого орден (общину) рыцарей. Это были монахи и воины в то же время: они исполняли монашеские обязанности и вместе с тем должны были вести непрерывную борьбу с врагами христианства. Таких военно-монашеских общин было в Западной Европе уже несколько. Новая община воинов-монахов стала называться орденом меченосцев.

В 1201 г. заложен был при устье Двины сильный немецкий город Рига, и с этого времени немцы-рыцари пускают в дело оружие; не словом и убеждением обращают язычников в христианство, а силою: захватывают земли у них, устраивают здесь себе замки (небольшие укрепления), обращают туземцев в рабство… Ожесточились порабощенные. Некоторые из них бросались в Двину, думая таким образом смыть с себя то крещение, которое насильно было навязано им и вело за собою для них рабство и другие несчастья. Были при восстаниях озлобленных туземцев случаи бесчеловечной жестокости: они злобно мучили и убивали попавшихся в их руки врагов, жарили их… Но и немцы, победив восставших, не давали им никакой пощады: казнили их целыми тысячами, выжигали дотла их села и т. д. Из Германии беспрестанно прибывали новые рыцари, желая послужить «делу веры», и пополняли убыль в ордене меченосцев. Скоро он сделался многочисленным и могущественным.

Спохватились тогда полоцкие князья, поняли, как оплошали, позволив немцам утвердиться при устье Западной Двины, да было уже поздно!

С 1206 г. начинаются беспрерывные войны между орденом и соседними русскими княжествами. Одолеть рыцарей было нелегко: они были отлично вооруженные и лихие бойцы. Закованные с ног до головы в железное вооружение, рыцари с их тяжелыми и длинными мечами были страшными противниками. Эти «железные люди» не раз наносили поражения русским князьям, которые обыкновенно действовали не единодушно.

Завладели немцы и несколькими русскими городами, настроили новых на месте русских поселений.

После татарского погрома немцы могли рассчитывать, что легко овладеют соседними русскими землями. Им даже удалось захватить Псков, и стали они мало-помалу покорять и Новгородские земли. Неприятельские отряды доходили уже до окрестностей Новгорода, стояли в тридцати верстах от него, перехватывали купеческие обозы и наносили большой ущерб новгородской торговле. Тогда новгородцы стали просить Александра выручить их из беды. Сам владыка новгородский отправился к нему с просьбой об этом. Дело касалось не одной Новгородской области, а всей Русской земли, – Александр согласился и прибыл в Новгород.

Немедленно принялся он очищать Новгородскую область от врагов, разогнал их отряды, взял Копорье, где было уже утвердились немцы. С пленными обходился он очень милостиво, но изменников беспощадно вешал. Затем он дошел до Пскова, освободил его от немцев, двух здешних немецких наместников отправил в оковах в Новгород. После этого Александр вошел в Чудскую землю, во владения ордена. Здесь русская рать остановилась на Чудском озере и стала поджидать неприятеля. Немцы двинули против русских большую силу, и на льду озера (5 апреля 1241 г.) произошла знаменитая битва.

При виде врагов Александр поднял руки к небу и громко сказал:

– Рассуди, Боже, спор мой с этим высокомерным народом!

Немецкие рыцари, построившись особенным боевым строем – клином, врезались в ряды русских, разорвали их строй надвое и думали уже, что победа на их стороне. Тяжелый гул от ударов мечей о щиты и шлемы, от треска ломающихся копий, от воинских криков и стонов раненых стоял над побоищем; лед побагровел от крови и местами трескался. Русские пришли в смятение, а немцы уже радовались победе, как вдруг, к ужасу их, Александр с запасным полком ударил на них с тылу и расстроил их ряды. Немцы обратились в бегство. Русские гнали их семь верст. Множество врагов было избито, много попало и в плен.

Торжественно вступал Александр после этой знаменитой битвы, названной в наших летописях «Ледовым побоищем», во Псков. Весь город вышел навстречу своему избавителю. Игумены и священники встретили его с крестами. Он ехал верхом. За ним вели знатных рыцарей, взятых в плен, а позади гнали огромную толпу простых пленных. Долго не умолкали радостные крики, которыми народ приветствовал знаменитого победителя.

Важную службу сослужил Русской земле Александр Невский своими победами. Невская битва и Ледовое побоище на долгое время отвадили и шведов, и немцев от попыток завладеть северными русскими областями. Западные враги Русской земли убедились, что русские, и порабощенные татарами, могут еще постоять за себя. Папа, желавший подчинить Русскую церковь себе, тоже увидел, что силою тут ничего не поделаешь, стал заискивать расположения Александра, присылал даже, говорят, ему любезное послание (1238) и затем посольство с целью убедить его подчинить Русскую церковь Риму; но Александр, не знавший страха, не поддавался ни лести, ни хитрым уловкам, – все попытки папы не привели ни к чему.

Пришлось Александру оборонять Новгородскую область еще от третьего врага – от литовцев, которые стали делать разбойничьи набеги и доходили до Торжка. Александр три раза разбивал их, истребил многих вождей их и на некоторое время избавил Северную Русь и от литовских набегов.

Твердо, с оружием в руках отстаивал доблестный князь Русскую землю от западных недругов, но иначе относился он к могучему восточному врагу. Умный и расчетливый князь хорошо понимал, что отбиться от отрядов немцев и шведов – это не то, что бороться с громадною ордою свирепых врагов, пред которою трепетала не только вся Русь, но и Европа. Огромное, хорошо устроенное войско нужно было для борьбы с бесчисленными полчищами степняков, а земля Русская, опустошенная, обезлюдевшая, обедневшая, разрозненная, могла ли выставить большую рать? Понимал Александр, что тут волей-неволей приходится действовать иным путем и, как ни горько, а надо скрепя сердце выказывать смирение и покорность хану.

Наши летописцы говорят, что сам Батый потребовал к себе Александра.

– Мне покорил Бог многие народы, – велел хан сказать ему, – ты ли один не хочешь покориться державе моей? Если желаешь сберечь себе землю свою, приходи на поклон ко мне и увидишь честь и славу царства моего.

Александр отправился в Орду. По словам летописи, хан, познакомившись с ним, сказал своим приближенным:

– Все, что мне ни говорили о нем, – все правда: нет князя, подобного этому!

В Орде Александр ближе пригляделся к татарским порядкам, узнал, чем сильны были татары: полное повиновение начальникам, беспрекословная покорность воле хана сплачивали суровых, выносливых и степных хищников в одну несокрушимую воинственную Орду.

Александр всеми средствами старался ублажить хана и его сановников, чтобы избавить Русскую землю от новых бед. Трудна была эта задача, когда даже и с родными братьями приходилось Александру враждовать!

Только в 1252 г. хан признал его великим князем и дал ему город Владимир. С этого времени пришлось Александру взять на себя тяжелое дело. Нелегко ему раньше было отбиваться от западных врагов, но зато блестящие победы, воинская слава, чувства народной радости и благодарности были наградою ему за тяжелые воинские труды. Теперь приходилось унижаться пред ханом, лукавить, заискивать расположения сановников его, одаривать их, чтобы спасти родную землю от новых бед; приходилось скрепя сердце уговаривать свой народ не противиться татарам, позволить сделать перепись, уплатить требуемую дань; даже иной раз он сам должен был в случае сопротивления силою заставлять своих исполнять требования врагов. Многие в то время думали, что он не жалел своего народа, действовал сообща с врагами, и злобились и клеветали на него. Многие ли понимали тогда, что только тяжелая необходимость заставляла его так поступать, что, поступи он иначе, новый страшный погром татарский обрушился бы над несчастной Русской землей?!.

В 1256 г. новый хан (Берке) велел сделать вторую перепись на Руси. (Первая была сделана еще при Ярославе Всеволодовиче.) В земли Рязанскую, Муромскую, Суздальскую явились татарские численники, ставили своих десятников, сотников, тысячников; всех жителей, исключая духовных лиц, переписывали, чтобы обложить поголовною данью. Новый хан пожелал, чтобы перепись была сделана и в Новгороде. Когда весть об этом дошла сюда, здесь поднялся мятеж: Новгород не был подобно другим русским городам покорен татарским оружием, и новгородцы не думали, чтобы им пришлось добровольно платить постыдную дань.

Чувствовал Александр, что быть беде, но не мог ничего сделать в пользу Новгорода. Прибыл он сюда с татарскими послами, которые требовали десятины. Новгородцы наотрез отказались уплатить дань; однако ханских послов не только не обидели, но даже одарили и с честью отпустили домой. Народ волновался. Сильно злобились на Александра за то, что он держал сторону татар. Новгородский князь Василий, сын его, и тот был на стороне недовольных новгородцев.

Тяжело было положение юного князя: не понимал и он, как большинство новгородцев, какая беда может постигнуть ослушников хана: стать на сторону отца, по мнению Василия, значило изменить Новгороду, а противиться отцу было ему тяжело… Кончил он тем, что бежал в Псков. Александр на этот раз сильно разгневался, выгнал сына из Пскова, а некоторых новгородских бояр, главных зачинщиков мятежа, без пощады казнил.

Заволновались новгородцы… Напрасно более благоразумные уговаривали народ покориться тяжелой необходимости.

– Умрем честно за святую Софию и дома ангельские, – кричал народ, – сложим головы наши у святой Софии!

Однако грозная весть о том, что ханские полки уже идут на Новгород, и увещания некоторых благоразумных бояр наконец подействовали. Волнение улеглось.

Татарские численники ездили по новгородским улицам, переписали дворы и удалились. Хотя после этого татарские чиновники не приезжали в Новгород собирать дань, но новгородцы должны были участвовать в платеже дани – отдавать свою долю ее великим князьям. Только что успокоился Новгород – в других городах поднялась смута. Татарские сборщики собирали дань самым бесчеловечным способом: брали ее с лихвою, забирали и пожитки в случае недоимок, а из бедных семей уводили людей в неволю; притом крайне грубо обращались с народом, и стало ему невмоготу терпеть: в Суздале, Ростове, Ярославле, Владимире и в других городах поднялись волнения, и сборщики дани были перебиты…

Хан пришел в ярость. В Орде собирались уже полчища – готовилась беспощадная кара мятежникам. Александр спешил к хану… Видно, нелегко было князю ублажить хана и его приближенных – зиму и лето прожил он в Орде, – но зато удалось не только спасти родную страну от грозившего ей погрома, но и выпросить для нее важную льготу: по просьбе Александра хан освободил русских от обязанности поставлять татарам вспомогательное войско. Тяжело было для русских проливать свою кровь за злейших врагов!..

Из Орды Александр возвращался больным. Крепкое его здоровье было надорвано постоянными тревогами и заботами. С трудом, еле перемогаясь, продолжал он путь, – доехал до Городца и здесь окончательно слег. Чувствуя приближение смерти, он принял схиму.

Ночью на 14 ноября 1263 г. его не стало.

Скоро долетела до города Владимира скорбная весть о кончине Александра. Митрополит Кирилл, служивший в это время обедню, обратился к народу со слезами на глазах и сказал:

– Дети мои милые, закатилось солнце земли Русской!

Народ горько оплакивал своего князя.

Тело усопшего князя перевезли во Владимир. Несмотря на зимнюю стужу, митрополит с духовенством встретил тело у Боголюбова, и отсюда со свечами и кадилами все духовенство провожало его до города. Огромная толпа теснилась около гроба: каждому хотелось приложиться. Многие громко плакали. 23 ноября тело Александра Невского погребли во владимирском монастыре Рождества Богородицы.

Потрудился Александр для Русской земли – мужественно и победоносно боролся с западными врагами, расчетливо, умно берег свой народ от хищных татар.

Среди трудных княжеских дел не забывал благочестивый князь и христианских обязанностей: много серебра и золота передавал он в Орду и немало несчастных выкупил из тяжкой неволи татарской.

Многие звали его своим ангелом-хранителем. Русская церковь причислила его клику святых.

Смуты при сыновьях Александра Невского

Великокняжеский стол после Александра занимали два его брата: Ярослав Тверской (до 1272 г.), потом Василий Костромской (до 1276 г.). В это время на западе шведы и ливонцы снова начинают беспокоить Новгород и Псков. Впрочем, новгородцы с успехом отбиваются от врагов; особенно достопамятна битва при Раковоре (Везенберге) 1268 г.: здесь новгородцы после долгого и упорного боя нанесли сильное поражение ливонцам и датчанам. А Псков оборонял от немцев и литовцев доблестный Довмонт, литовский князь, перешедший на сторону русских и принявший крещение. Он послужил мечом своим Пскову так же доблестно, как служил Новгороду Александр Невский.

Недолго продержалось на Руси то спокойствие, о котором так радел Александр Невский. Сыновья его (Дмитрий и Андрей) начали кровавый спор за великое княжение. Два раза приводил Андрей полчища татар на Русскую землю (1282 и 1294), которую так берег от вражеских нашествий его отец. Хищники всегда рады были случаю пограбить, нагнать страху на русских, напомнить им времена Батыя.

Десятки лет нужны были, чтобы области, опустошенные при этом новом погроме, сколько-нибудь оправились.

Усобицы северных князей в тринадцатом и четырнадцатом столетиях отличаются от старых усобиц на юге. Прежде князья, враждуя между собою, старались овладеть Киевской великокняжеской областью или другим каким-либо старшим и лучшим уделом. Князья беспрестанно переходили с дружинами своими из одних областей в другие и считали их только временным своим достоянием. После смерти удельных князей земли их переходили не к их сыновьям, а к родичам, следующим за ними по старшинству в роде. Понятно, что южные удельные князья мало заботились о том, чтобы получше устроить, расширить и обогатить земли, где были они только временными гостями.

На севере установился мало-помалу другой порядок. Подобно Андрею Боголюбскому, который, сделавшись великим князем, остается в своем Владимире, а не едет в Киев, и другие северные князья предпочитают жить в своих городах: Тверской князь, сделавшись великим князем, не переезжает во Владимир, а остается в Твери, Переяславский – в Переяславле, Московский – в Москве. Каждый из этих князей старается свою область обогатить, увеличить за счет других земель, сделать главною и упрочить ее вместе с титулом великого князя за своим потомством.

Прежде нередко тот князь, у которого было много удали да дружина лихая, брал верх над другими; а теперь не то: одна страшная сила, словно туча грозовая, повисла над землей Русской – то сила хана. От него все зависит – от него получают русские князья власть свою и землю, в его руках и жизнь и смерть князей.

Кто из них лучше умеет снискать милость хана и воспользоваться ею, в руках того больше и силы. Прежде и с удалым князем, говорившим о себе, что он никого не боится, кроме Бога, можно было попытать счастья в борьбе, силы этого удальца-князя, то есть его дружина и войско, были не Бог весть какие многочисленные.

Московский князь Даниил Александрович

Теперь же и робкий, и вовсе не воинственный князь, успевший снискать «великую милость хана», мог быть страшен самым храбрым князьям, – стоило ему только съездить в Орду, и он мог привести оттуда рать хищников «без числа», а нашествия татар на Руси боялись пуще грома небесного. При таких обстоятельствах брал верх не князь-удалец с пылким сердцем, а князь с холодным, расчетливым умом, – князь-«политик», то есть способный обдумывать каждый шаг свой, сообразоваться да приноравливаться, умеющий пользоваться удачей, ловко извернуться в беде, перехитрить врага.

Та область, где у князей было больше способности к осторожной и дальновидной политике, должна была мало-помалу стать главною и подчинить себе остальные русские земли.

Более ловкими политиками оказались князья московские.

Летописное сказание говорит, что Москва была основана Юрием Долгоруким. В первый раз в летописи упоминается о ней под 1147 г.

На месте ее, по преданию, раньше было имение боярина Кучки. Он был казнен за какую-то вину.

Местность на берегу реки Москвы очень приглянулась Юрию Долгорукому, и он основал здесь городок, названный по имени реки Москвою.

Москва досталась в удел младшему сыну Александра Невского – Даниилу. Ему уже удалось сильно увеличить свой удел: он получил по завещанию от родича своего, умершего бездетным, Переяславль-Залесский с богатою областью. Напрасно великий князь (Андрей Александрович) хотел завладеть Переяславлем, – Даниил не выпустил из своих рук богатство приобретения.

Юрий и Иван Даниловичи

Особенно много потрудились для усиления Москвы сыновья Даниила – Юрий и Иван. Хорошо понимали они, какую силу имеет «ханская милость», и умели снискать ее. Кто приходился хану по душе, был угоден ему, того он мог назначить великим князем, не стесняясь ничем. Чтоб снискать милость хана, надо было всячески выражать пред ним покорность, угождать и ему, и главным приближенным его, задабривать приходилось их богатыми подарками. На деле выходило так, что кто из князей был побогаче, пощедрее и умел расположить к себе хана и вельмож его, тот и получал ярлык на великое княжение.

По смерти Андрея Александровича стал добиваться великокняжеского достоинства племянник Александра Невского Михаил Ярославович, князь тверской. Юрий Данилович Московский тоже поехал в Орду попытать счастья. На этот раз верх взял

Михаил: он был богаче московского князя и мог дать и обещать татарам больше, чем тот, – тягаться Москве с Тверью было еще рано. Юрий понял, что надо еще усилить Московскую область и увеличить свои средства. Раньше уже удалось ему присоединить к своим владениям город Можайск; затем отнял он от юного рязанского князя Коломну. Теперь владения его порядком разрослись; можно было снова попытать счастья в борьбе с Тверью. Борьба с нею началась у него из-за Новгорода. Юрию пришлось ехать в Орду. Три года прожил он там, не жалел поклонов, не щадил казны своей, щедро одаривал приближенных ханских, вкрался в такое доверие к хану, что тот женил его на своей любимой сестре Кончаке, принявшей христианскую веру, и назначил великим князем. Юрий с торжеством возвращался из Орды: он вел с собою полчища татар, – сильно хотелось ему наказать своего противника. Рать Юрия стала беспощадно опустошать Тверскую землю; но в декабре 1317 г. произошла битва, и Юрий был разбит. Многие попали в плен, в том числе татарский вождь и Кончака. Михаил Тверской готов был помириться, даже уступить достоинство великого князя своему сопернику, лишь бы тот не разорял Тверской области. На беду Михаила, Кончака умерла у него в плену; враги его стали говорить, что умерла она от отравы. Юрий с несколькими своими сторонниками поспешил в Орду, к хану Узбеку, с жалобою на тверского князя. Михаил чуял беду и сам спешил к хану. На пути уже встретил он ханского посла, который сказал ему:

– Зовет тебя царь, – поезжай скорее. Если через месяц не будешь там, то хан назначил уже войско на тебя и на твой город!

Бояре и сыновья Михаила уговаривали его не ездить, но он стоял на своем.

– Если я уклонюсь, – говорил он, – земля моя будет полонена и множество христиан перебито: лучше уж мне одному положить свою душу за многие души!

Когда прибыл Михаил в Орду, над ним был наряжен суд. Пущены были в ход всякие клеветы и наговоры. Михаил был обвинен в том, что «не давал царевой дани, бился против царского посла и уморил княгиню, жену Юрия». После того к Михаилу приставили стражу; надели на шею ему колодку (тяжелую доску с отверстием для головы и рук); нельзя было ему ни лечь, ни спиною опереться. Промучили несчастного князя таким образом с месяц и наконец убили.

Юрий торжествовал: Тверь была унижена, опасного соперника его не было в живых, Новгород подчинился ему. Он оборонял его от шведов, построил у истока Невы крепость Орешек (теперь Шлиссельбург), удачно защищал Новгородскую область от литовских набегов. Однако беда не миновала и его. Он был позван в Орду: сын Михаила Тверского Дмитрий, по прозванию Грозные Очи, обвинил его, будто он, взяв дань с тверских князей, не отдал ее татарскому послу. Вероятно, Юрий извернулся бы из беды и оправдался бы, но Дмитрий Михайлович при встрече с ним не стерпел: чувство мести, которое он со времени мученической кончины отца своего таил в сердце, вспыхнуло в душе его, и он поразил заклятого врага своего мечом. За это самоуправство Дмитрий был казнен в Орде.

Брат Юрия Иван, по прозвищу Калита (слово «калита» означает «мешок с деньгами»), уже раньше, когда тому приходилось быть в Новгороде, управлял Московскою областью. Он больше всех прежних князей помог возвышению Москвы; часто ездил он в Орду, приобрел большое доверие и расположение Узбека. Как верный слуга хана, он получил право собирать дань ханскую и отвозить ее в Орду: часть дани он удерживал себе и таким образом увеличивал год от году свою казну. При нем татары не беспокоили Московской земли. Посещения татар были всегда ужасны для русского народа; даже послы от хана, проезжая по русским землям, творили на пути насилия, бесчинства и оскорбляли русских. Благодаря тому что Иван Калита был в большой милости у хана и сам уплачивал дань, никто не смел обижать его людей.

«Перестали, – говорит летописец, – поганые воевать Русскую землю, отдохнули христиане от великой истомы и многой тягости и от насилия татарского, и с этих пор наступила тишина по всей земле».

Московская область благодаря этому спокойствию все больше и больше населялась: шел сюда отовсюду рабочий люд; бояре тоже охотно переходили от других князей к московскому. Это было очень выгодно для Московской области, потому что бояре приводили с собою целые тысячи «своих людей» и таким образом сильно содействовали заселению области. Гулящей земли было у московского князя вдоволь, и он охотно давал большие поместья переходившим к нему боярам. Они за это обязывались отправлять воинскую повинность: в случае надобности являться на войну и приводить с собою известное число вооруженных на свой счет людей; стало быть, переходы бояр с их людьми умножали и военные силы Московской области. Переселялись сюда и иноземцы, даже татарские, мурзы (мелкие князья) стали поступать на службу к богатому московскому князю.

Калита заботился о том, чтобы в его области процветали промыслы и торговля; он строго преследовал и беспощадно казнил воров и разбойников. Москва стала наполняться торговцами со всех сторон, на устье Мологи возникла тогда знаменитая ярмарка, куда съезжалось множество купцов с Запада и Востока. Росла промышленность и торговля, росли и доходы князя от пошлин, собираемых с купцов. Город Москва в княжение Калиты очень вырос и украсился. В это время кроме укрепления кремля и посад был обнесен крепкою дубовою стеною.

Михаил Тверской. Икона. XVIII в.

Особенно важным событием для Москвы было перенесение сюда митрополии. Раньше митрополиты жили в Киеве, но со времени татарского погрома, когда Южная Русь запустела и Киев был разорен и обнищал, митрополиты хотя по-прежнему и считались киевскими, но более всего жили во Владимире. Митрополит св. Петр сошелся с Иваном Даниловичем, полюбил его, подолгу проживал в Москве и убеждал князя воздвигнуть каменную церковь во имя Богородицы.

– О боголюбезнейший и великий князь, – говорил он, – если ты моего совета послушаешь и соборную церковь каменную поставишь во имя Пречистой Богоматери, то тебя Господь благословит, прославит больше всех других князей и город этот распространит более всех других городов, и Имя Его святое прославится в нем. Потомство твое не оскудеет, и властители из племени твоего, царствуя в месте этом из рода в род, одолеют врагов своих. Святители станут жить здесь, и мои кости будут положены.

Слова эти оказались пророческими. Переходя от поколения к поколению, они в тяжелые времена ободряли и успокаивали московских государей. Собор во имя Успения Богородицы был заложен 4 августа 1325 г. Это была первая каменная церковь в Москве; построена она была по образцу Владимирского Успенского собора. Митрополит собственноручно устроил себе гробницу близ престола, а в следующем году скончался (21 декабря 1326 г.). Великий князь исполнил его завещание, похоронил его в приготовленной гробнице и достроил Успенский собор. Кроме того, соорудил каменную церковь во имя Михаила Архангела (нынешний Архангельский собор); со времени Калиты здесь погребались все московские государи. Эти два храма принадлежат к главным святыням Москвы.

Преемник митрополита Петра – Феогност и следующие за ним митрополиты стали постоянно жить в Москве. Таким образом этот город сделался столицею всей Русской церкви.

Ловко пользовался Иван Калита всяким случаем, чтобы увеличить свои владения, подчинить себе других князей, унизить своих соперников. Обстоятельства ему благоприятствовали. В 1327 г. в конце лета явился в Твери ханский посол Чолхан (народ звал его Щелканом) с отрядом татар. Они, как всегда, бесчинствовали в городе, творили всякие насилия. Сам Чолхан занял княжеский двор и хозяйничал здесь, как дома. Бесчинства татар возбудили сильный ропот в народе; стали ходить слухи, будто татары хотят вместо русских князей посадить по всем городам для управления своих чиновников, что скоро начнут христиан обращать в басурман. Тверской князь Александр, носивший титул великого князя, неумел или не хотел сдержать свой народ. Один случай послужил поводом к восстанию. Несколько татар задумали отнять у тверитянина лошадь; тот крикнул к народу, чтобы защитили его от обиды. Народ и без того уже был раздражен наглыми насилиями татар. Ударили в вечевой колокол. Сбежались тверитяне со всех концов и начали с яростью избивать татар… С утра до самого вечера происходила на улицах беспощадная резня. Чолхан с остатком своего отряда заперся в княжьем доме; но дом сожгли, и все скрывшиеся там погибли. Даже купцов ордынских не пощадила расходившаяся чернь. Не многим из татар удалось спастись.

Тверитян должно было постигнуть лютое мщение. В Орде могли думать, что избиение татар вТвери не было случайным и местным восстанием, что вся Русская земля хочет подняться на татар. Иван Данилович поспешил в Орду. Случай ему представился удобный погубить соперника. Во главе большой татарской рати шел Калита на Тверь; суздальский князь должен был ему помогать. Тверская область так беспощадно была опустошена, так обезлюдела, что целые десятки лет не могла оправиться от этого погрома; особенно сильно пострадали города Тверь и Кашин.

За эту расправу Узбек очень хвалил Ивана Даниловича, с этой поры он пользовался полным доверием и расположением хана. Александр Михайлович бежал в Псков, а князем в Твери стал брат его Константин. Великий князь по приказу хана должен был представить Александра в Орду на суд. Когда псковичи не хотели отпустить его от себя, то Иван Данилович готовился уже двинуть рать на Псков; но до войны дело не дошло. Митрополит Феогност по желанию великого князя отлучил непокорных псковичей от церкви, наложил на них церковное проклятие: во Пскове приходилось запереть церкви и прекратить всякое богослужение и церковные обряды.

Александр не хотел подвергать псковичей такой беде.

– Братья и друзья мои, – сказал он им, – пусть из-за меня не будет на вас проклятия и отлучения. Я уеду, а вы не выдавайте врагам моей княгини!

Александр бежал в Литву. Псковичи тогда послали сказать Ивану Калите:

– Князь Александр уехал. Весь Псков тебе, великому князю, кланяется от мала до велика – и попы, и чернецы, и черницы, и сироты, и жены, и малые дети.

Таким образом Псков в первый раз выразил Москве свою покорность. Иван Калита оставил Псков в покое; митрополит снял с псковичей церковное запрещение.

А. М. Васнецов. Московский Кремль при Иване Калите… 1921 г.

Сила Москвы все росла да росла. Князья других северных русских областей боялись московского князя и должны были подчиняться ему. Одну дочь свою выдал он за ярославского князя, другую за ростовского; на зятьев своих смотрел он как на князей-подручников и самовластно распоряжался в их областях. Он был в большой чести у хана, и никто не смел противиться ему. Как только представлялся удобный случай, Калита, владея большим богатством, покупал земли, села и даже, говорят, целые города. Принудил он Новгород подчиниться Москве и платить дань. Около Москвы мало-помалу собирались и объединялись разрозненные русские области. Ивана Калиту недаром прозвали «собирателем Русской земли».

Иван Калита. Миниатюра из «Царского титулярника». 1672 г.

Ловкому, расчетливому и дальновидному Калите, казалось, все благоприятствовало. Раз только стряслась было над ним беда. Александра Михайловича тоска взяла по Твери, и захотелось ему во что бы то ни стало вернуться в свой родной город. Решился он на смелую попытку – отправился в Орду к хану Узбеку и сказал ему, по свидетельству летописца:

– Господин, самовластный царь! Много я совершил дурного против тебя; теперь пришел я к тебе принять либо жизнь, либо смерть, – как Бог тебе на душу положит, а я на все готов!

Такая прямота и покорность понравились Узбеку.

– Видите ли, – сказал он своим вельможам, – как князь Александр смиренною мудростью спас себя от смерти.

Хан позволил ему снова вернуться князем в Тверь.

Сильно опечалился Калита, когда заклятый враг его опять явился в Тверь, да еще вернулся «по милости хана». Эта милость хана, дававшая большую силу Ивану, была страшна для него в руках его врага. Надо погубить его, думал неразборчивый в средствах Калита, чтобы не погибнуть самому от него. Отправился он в Орду, взял с собою туда двух старших сыновей своих, представил их Узбеку как будущих важнейших и надежнейших слуг его рода, льстил ему и вельможам его, не жалел щедрых даров. Дело кончилось тем, что он сильно оговорил пред ханом своего врага, и участь последнего была решена. Его потребовали в Орду. Хотя и предчувствовал беду Александр, но на этот раз не ослушался, отправился к хану, быть может, чувствуя свою правоту и надеясь на «милость хана». Привез он щедрые дары, но ничто не помогло. Сын его Федор, приехавший вперед в Орду, со слезами на глазах известил отца, что дело плохо. Доброхоты тверского князя не скрывали от него опасности и говорили ему:

– Царь хочет убить тебя! Сильно тебя оклеветали пред ним!

Александру ничего более не оставалось, как по-христиански приготовиться к смерти. Он и сын его по приказанию хана были убиты.

После этого ничто уже не мешало Ивану быть полным хозяином на севере.

Состояние Русской земли в тринадцатом–четырнадцатом столетиях

В то время как росло могущество Москвы и около нее собиралась мало-помалу Русская земля, Кипчакская орда ослабела от беспрерывных внутренних раздоров. Один хан отвергал другого. Подчиненные мурзы (мелкие князья) иногда совсем выходили из повиновения сарайских ханов (Сарай, татарский город на Ахтубе, протоке Волги, был в это время главным местопребыванием хана Кипчакской, или Золотой Орды, названной так по ханской ставке, изукрашенной золотом). Но, несмотря на все это, владычество татар для русских было по-прежнему грозно и тяжко. Ханы смотрели на Русскую землю как на свой улус (владение), на князей – как на слуг своих, заставляли их унижаться пред собою, творили над ними суд и расправу. К счастью, татары не преследовали христианской веры; хотя и во время первого нашествия грабили и разоряли церкви, но вообще отличались веротерпимостью. Один хан говорил европейскому послу о своей вере:

– Мы, татары, веруем во единого Бога, по воле которого живем и умираем; но как руке Бог дал различные пальцы, так и людям дал разные пути к спасению. Вам Бог дал писание, нам дал колдунов; мы и делаем то, что они нам указывают, и живем в мире.

По законам Чингисхана служители всех вероисповеданий освобождались от платежа дани; хотя татары взимали тяжелую дань со всех сел и городов, но с монастырей и церквей ничего не брали. Потом хан Менгу дал духовенству ярлык, по которому духовенство белое и черное освобождалось от платежа даней и всяких пошлин. «Пусть, – говорится в ярлыке, – беспечально молятся за хана и за его племя». От дани освобождались и все родичи священнослужителей, живущие с ними. Церковные вещи (книги, сосуды и пр.) объявлены неприкосновенными. Под страхом лютой смерти запрещено было хулить православную веру. Из этого видно, что христианской веры татары нисколько не теснили; быть может, рассчитывали они этим смягчить духовенство, которое могло возбуждать народ против них. Если и случалось, что они казнили тех, кто отказывался пройти меж огней и исполнить некоторые обряды, то не за верования ослушников, а за то, что они выказывали непокорность воле хана.

В 1313 г. хан Узбек принял магометанство; оно стало распространяться у татар. Магометане всегда старались искоренять все веры, всюду водворять свою; можно было думать, что с этого времени и татары начнут гонение против христианства на Руси, но они по-прежнему относились ко всем верованиям вполне равнодушно. В столице хана, Сарае, даже были христианские церкви и жил епископ. Русские митрополиты должны были подобно князьям ездить в Орду на поклон к хану.

Тяжелее всего татарское иго было для рабочего народа. Русские области были обложены тяжелой данью. Сначала хан посылал своих баскаков (чиновников) с военными отрядами собирать дань, а потом ханы стали отдавать ее на откуп хивинским (бессерменским) купцам; откупщики эти вперед уплачивали хану деньги, а потом собирали дань, конечно с большим барышом для себя. Они ходили по селам и городам с отрядами татар и производили сбор дани с бесчеловечной жестокостью. Если кто не платил, ссылаясь на бедность, того заподазривали, что он только притворяется неимущим, и беспощадно били его палками на улицах или на перекрестках, на рыночных площадях. Забирали у крестьян часто все пожитки, лошадей, земледельческие орудия; многие после таких поборов оставались беспомощными, нищими. Если нечего было взять у бедняков, то отбирали у них дочерей, сыновей или их самих уводили в рабство. До сих пор народ в песнях своих вспоминает, как «злой татарин собирал дань»:

С князей брал по сту рублей,

С бояр по пятидесяти,

С крестьян по пяти рублей;

У которого денег нет,

У того дитя возьмет;

У кого дитяти нет,

У того жену возьмет;

У которого жены-то нет,

Того самого головой возьмет.

Не одни сборщики податей притесняли народ. Часто по русским землям ездили к разным князьям татарские послы с конными отрядами. Всюду, где приходилось им проезжать или останавливаться, они распоряжались, как полные хозяева, бесчинствовали, грабили, оскорбляли всячески народ, требовали, чтобы все выказывали им рабскую угодливость. Не только простой люд, но и купцы и бояре терпели от них оскорбления. С этой поры, думают, и усилился на Руси обычай у зажиточных людей скрывать своих жен и дочерей, даже держать их взаперти, чтобы охранить от обид и оскорблений. Нередко под видом послов заходили в русские области бродячие шайки татар и творили всякие насилия. Они охотно захватывали девиц и молодых женщин в рабство. У татар было многоженство, и потому невольниц в Орде охотно покупали.

Сохранилась у народа до сих пор память о ненавистных родственных связях с татарами. В одной колыбельной песне говорится о таком случае: попала в татарскую неволю русская девушка, когда была еще семилетним ребенком; стала она потом женою татарина, а через несколько лет попала в плен к этому татарину и ее мать.

– Привез я тебе русскую нянюшку, – говорит татарин своей молодой жене, – ты заставь ее делать три дела: ковры вышивать, гусей стеречь и детей качать.

Узнает мать в жене татарина свою родную дочь, убаюкивает ребенка, сына «своего злого ворога и родной доченьки». Больно щемит сердце няни, когда она поет:

Ты, баю, баю, мое дитятко,

Ты по батюшке злой татарчоночек,

Ты не крещеный, не молитвенный,

А по матушке мил внучоночек,

Мой внучоночек– русская косточка!

Из южных и юго-восточных русских областей, куда беспрерывно заходили шайки татар, народ толпами уходил на север. И тут была жизнь тяжелая, «сиротское житье», как выражался народ; но все же сюда пореже заходили татары. Страшно обеднел народ от татарских поборов. Много обнищалых крестьян принуждены были идти в кабалу, в холопы к зажиточных людям. Охотнее всего крестьяне селились на монастырских землях и княжеских: здесь было больше охраны от татарских насилий.

Сильную ненависть затаил в сердце русский народ к своему лютому врагу. До сих пор еще в народной речи удержались выражения и поговорки, указывающие на эту ненависть: «Злее злого татарина», «У татар, что у собак, души нет: один пар», «Не в пору гость хуже злого татарина» и др.

Тяжел был татарский гнет, порождал он глухую злобу; но не умирала у народа и надежда высвободиться из тяжкой неволи, отомстить за все неправды и насилия своему лютому врагу.

В одной колыбельной народной песне мать напевает своему малютке сыну, чтобы он отомстил злым татарам, которые разграбили именье его отца:

Встань, пробудись, мое дитятко.

Снимай со стены сабельки И все-то мечи булатные.

Ты коли, руби сабельками Злых татар с татарчонками.

Ты секи, кроши губителей Все мечами да булатными.

Тяжкая неволя, нищета, вечный страх, подавленная глухая злоба к лютому губителю породили много бед в жизни народа. Силен, крепок иной работник, за троих наработает; стоит ему только за дело взяться, – да стоит ли? Заведет он себе хорошее хозяйство, заживет своим домком, – только приманка для лютых хищников! Ласкает мать своего ребенка, ласкает, да не радуется: «А что, думает она: как рощу я его только на потеху злому татарину?» Думает это, и тоскою щемит ее сердце.

Не жилось на Руси в тяжкие времена татарщины хорошей трудовой и семейной жизнью. Вместо «лихих работников» являлись все чаще и чаще «лихие разбойники», вместо хороших семьянинов – беспросыпные пропойцы. Пьянство, воровство и разбои умножились. Чаще, чем прежде, случались на Руси голодные годы, повальные болезни.

Духовенство и благочестивые люди видели в этом Божью кару за грехи и всякие беззакония, в которых утопал несчастный народ.

Глубокою скорбью проникнута речь проповедника Серапиона, епископа Владимирского, обращавшегося с пастырским назиданием к народу лет сорок спустя после татарского нашествия:

«Не так скорбит мать, видя детей своих больными, как скорблю я, грешный отец ваш, – говорит проповедник, – видя вас болящих делами беззаконными. Многократно беседовал я с вами, но не вижу в вас никакой перемены. Всегда сею я на ниве сердец ваших семя божественное, но никогда не вижу, чтобы оно прозябло и принесло плод… Чего мы не навлекли на себя? Каких не понесли мы наказаний от Бога? Не была ли пленена земля наша? Не были ли взяты города наши? Не в короткое ли время отцы и братья наши пали мертвы на земле? Не отведены ли в плен жены и дети? А мы, оставшиеся, не порабощены ли были горьким рабством от иноплеменников? Вот уже сорок почти лет продолжается томление и мука, и тяжкие налоги не прекращаются, также голод и мор скота нашего. Мы и хлеба не можем есть в сладость. От воздыханий и печали сохнут кости наши. Что же довело нас до этого? – Наши беззакония и наши грехи, наше непослушание, наша нераскаянность».

В заключение убеждает снова Серапион своих слушателей покаяться и исправиться.

В другом поучении тот же проповедник горько сетует, что не видит в людях исправления, и напоминает им ужасную картинку татарского разорения:

«Мы ни в чем, говорит он, не оказывались лучшими. Тогда Господь навел на нас народ немилостивый, народ лютый, народ, не щадящий ни юной красоты, ни немощи старцев, ни младости детей; ибо мы подвигли на себя гнев Бога нашего… Разрушены Божии церкви, осквернены священные сосуды, попрана святыня, святители сделались добычею меча; тела преподобных иноков брошены в пищу птицам; кровь отцов и братьев наших, как вода обильная, напоила землю. Исчезла крепость наших князей, военачальников; храбрые наши бежали, исполненные страха, а еще более братьев и чад наших отведено в плен. Поля наши поросли травою, и величие наше смирилось, красота наша погибла, богатство наше досталось в удел другим, труды наши достались неверным. Земля наша стала достоянием иноплеменников, мы сделались предметом поношения для соседей наших, посмешищем для врагов наших. Свели мы на себя гнев Господа, как дождь с неба, подвигли на себя ярость Его, отвратили от себя великую Его милость и довели себя до того, что на нас смотрят с сожалением. Нет наказания, которое не постигло бы нас».

«Земля колеблется от грехов наших, не может носить наших беззаконий, – говорил тот же проповедник, напоминая о землетрясении. – Отступим от всех злых дел, умоляет он: от разбоя, грабительства, пьянства, скупости, обиды, воровства, лжи, клеветы, резоимания» (ростовщичества) и др.

Грубый и суеверный народ, по своему невежеству, приписывал часто разные бедствия: засухи, болезни, падеж скота, разным волхованиям и беспощадно мучил и сжигал людей, слывших колдуньями и волшебниками. Просвещенный Серапион сильно восставал против такого грубого суеверия и насилия народа:

«Я думал, говорит проповедник, что вы уже утвердились в вере и с радостью принимаете божественное писание… Между тем вы еще держитесь языческих обычаев, верите волхованию и сжигаете невинных людей… Из каких книг, из какого писания узнали вы, что от волхования бывает голод на земле и что опять волхованием умножается хлеб?»

Но не все пастыри церкви действовали подобно Серапиону: были и между ними люди, погрязшие в беззакониях и грехах. Главным хранителям чистоты Русской церкви, митрополитам, приходилось не раз обращать внимание на греховную жизнь священнослужителей. С целью исправить разные злоупотребления в церкви митрополии Кирилл II созвал собор во Владимире. В поучении священникам Кирилл говорит между прочим: «Простец (мирянин) согрешит – он даст ответ перед Богом за одну свою душу; а когда иерей согрешит, то соблазнит многих и за их души примет осуждение. Блюдитесь же отселе всякого греха: не работайте плоти, отстаньте от пьянства и объедения, прекратите тяжбы, свары, вражды… Блюдите и порученных вам людей, как научить их и представить непорочными на суде перед Богом. Ложных книг не читайте, еретиков уклоняйтесь, чародеев бегайте, говорящим не от божественных писаний заграждайте уста».

Чем дальше, тем все сильнее и сильнее глохло просвещение на Руси, реже и реже звучала задушевная обличительная проповедь, невежество и суеверие охватывало не только народ, но и священников: не могли они объяснить народу как следует Священное Писание, сами путались в разных суевериях и лжеучениях, не могли отличить истинных книг отложных. Всю беду эту причинило предкам нашим монгольское владычество.

Бедность, нищета от татарского разорения и поборов больше всего мешали просвещению. Не до учения, не до книг было, когда большинству приходилось думать о том, как бы не умереть с голода. Во время татарского погрома много погибло книг и дорогих рукописей. Еще дороже, чем прежде, стали цениться они; еще недоступнее, чем раньше, сделались они для недостаточных людей.

Сношения с образованной Византией затруднились: далек был путь туда из Северной Руси, да и опасен. Надо было проходить по безлюдным областям да по степям, где кочевали орды татар. К тому же и Византия в конце XIV в. доживала свои последние дни: турки со всех сторон уже теснили ее. От западного латинского образования русское духовенство бережно сторонилось, опасаясь вреда православию. Сношения с Западом чрез Новгород были исключительно торговые. Только монастыри являлись хранителями древнего благочестия и образования. Конечно, образование монастырское заключалось по большей части в простой начитанности, в умении читать да списывать книги. Но все-таки хотя бы простая грамотность держалась в монастырях, тогда как у мирян и она составляла большую редкость. В XIV–XV вв. не только бояре, но и князья нередко были вовсе безграмотны.

Северные монастыри

И прежде, до татарского погрома, монастырская жизнь считалась на Руси образцом праведной жизни, а в XIII и XIV вв., когда страшные бедствия обрушились на Русскую землю, монастырская жизнь получила в глазах наших предков еще большую цену. Страшно карал Бог в глазах богочестивых людей Русскую землю за греховную жизнь в «миру»; надо было думать о душе, жить жизнью духовною в святой «обители».

– Не для того мы созданы, – говорит один проповедник, – чтобы есть, пить, одеваться в различные одежды, а для того, чтобы угодить Богу и наследовать будущие блага.

Понятно, что число монастырей во времена татарского владычества очень увеличилось, особенно много их было основано начиная с XIV в. В этом столетии несколько раз опустошали Русскую землю страшные заразительные болезни; ужас и уныние распространились всюду от этой новой Божьей кары. И прежде был обычай на Руси, что благочестивый человек, готовясь умереть, старался загладить грехи свои, постригался в монахи, принимал схиму, а теперь, когда лютая смерть грозила всякому, многие в молодых даже летах поступали в иноки и отдавали все имущество монастырям. До двухсот монастырей во времена татарщины возникло преимущественно в северных лесах. Дикий, суровый Север с его непроходимыми дебрями заселялся пустынножителями, около которых потом собиралась братия и возникали новые монастыри.

Из северных монастырей особенно замечателен Троице-Сергиевский. Основателем его был св. Сергий Радонежский. Варфоломей (мирское имя св. Сергия) был боярского происхождения. Родители его, когда он был еще ребенком, переселились из Ростова в местечко Радонеж. Уже с детства Варфоломей выказывал склонность к строгой подвижнической жизни. До двенадцатилетнего возраста он удручал себя постом: в постные дни недели не ел ничего, а в другие питался только хлебом да водою. Большую часть ночи проводил без сна, в молитве.

– Дитя мое, – увещевала его мать, – не сокрушай тела своего многим воздержанием! Ты слишком еще молод – впадешь в болезнь. Тело твое растет и цветет. Никто в годы твои такому посту не предается.

Увещания эти не действовали на благочестивого ребенка.

С трудом ему давалась сначала грамота; но потом чудесным образом открылась у него способность к ней, и он стал бойко читать и помогать при церковной службе. Рано почувствовал он и призвание к отшельничеству. Кротость, благочестие, доброта и любовь ко всем – вот свойства, которыми отличался он от своих сверстников.

Когда достиг он юношеского возраста, стал он проситься у родителей в «пустынь».

– Потерпи немного, – просили его родители, – мы стары и немощны. Братья твои женились и заботятся о своих женах. У тебя же одна забота – как бы угодить Богу. Твоя благая часть не отнимется у тебя. Послужи нам еще немного, а когда проводишь нас до могилы и землей покроешь, тогда твори, что желаешь.

Когда почувствовали родители Варфоломея приближение смерти, они постриглись. По смерти их Варфоломей отдал свою часть наследства женатому брату и пошел искать в окрестностях места для пустынного житья. С ним пошел и старший брат его Стефан: он после смерти жены хотел тоже посвятить себя Богу. В 12 верстах от Радонежа, в глухом лесу, срубили они себе келейки и маленькую церковь (на том самом месте, где ныне стоит богатый Троицкий собор Сергиевой лавры). По просьбе Стефана митрополит послал священников освятить церковь Св. Троицы, как желал Варфоломей.

Недолго пожили вместе братья!.. Не вынес Стефан скорбного житья среди глухого леса и тяжких лишений, какие приходилось переносить отшельнику, ушел он в общежительскую обитель, в Москву. Варфоломей принял пострижение от игумена одного из монастырей, ближайшего к его «пустыни», и наречен был Сергием. Ему было тогда всего двадцать три года.

Прожил Сергий около двух лет в своей пустыни, в полном одиночестве среди глухого, непроглядного леса. Подкреплял он себя непрестанной молитвой. Не раз в ночное время, когда бушевал ветер, стонал лес, когда стаи голодных волков выли подле его кельи, жутко ему становилось, ужас одолевал его, слышались ему чьи-то страшные слова:

– Беги отсюда! Чего здесь ищешь? Разве не боишься умереть с голода? Душегубцы-разбойники убьют тебя или звери плотоядные растерзают тебя!

Но Сергий превозмог все эти страхи… Непрестанная молитва и твердая надежда на Бога давали ему несокрушимую твердость, перестал он даже бояться и лютых зверей: спокойно встречался с ними, и они не трогали его. Раз, говорится в житии, увидел он пред своей кельей медведя. Заметив, что зверь голоден, Сергий вынес кусок хлеба и положил ему на пне. Медведь стал часто приходить за пищей, и пустынник делил с голодным зверем свою скудную трапезу; бывали случаи, что Сергий отдавал ему последний кусок хлеба, а сам голодал.

Когда стало известно, что в лесу, близ Радонежа, спасается отшельник, начали приходить к нему монахи один за другим и строили подле его хижины свои кельи. Скоро собралось 12 человек. Они служили сами в деревянной церкви заутреню, вечерню и часы, а для литургии призывали по временам соседнего священника. Через несколько времени с большим трудом уговорили самого Сергия принять игуменство. Он был рукоположен в священники и сделался игуменом.

Таково было начало Троице-Сергиевского монастыря.

Сначала эта обитель была очень бедна. Братии было всего двенадцать человек. Скудость во всем была такая, что богослужение совершалось при свете березовой лучины, богослужебные книги были писаны на березовой коре, священные сосуды были деревянные, священнические ризы сделаны были из простой крашенины. Случалось, что по нескольку дней хлеба не было и братия голодала… Сам игумен одевался так бедно, что его принимали иногда за нищего, однако он постановил строгим правилом для братии жить своим трудом, а просить милостыню было строго запрещено, позволялось принимать только добровольные, невыпрошенные даяния. Св. Сергий подобно св. Феодосию подавал братии пример строгой жизни и трудолюбия: сам пек хлебы, шил обувь, носил воду, рубил дрова. Никогда не видели его праздным. Питался он только хлебом и водою; но крепкое его здоровье помогало ему выносить все страшные лишения и труды. Денно и нощно наблюдал он, чтобы все в его обители строго выполняли все монашеские обеты.

«Преподобный Сергий Радонежский с житием». Икона. XVII в.

Молва о святой жизни Сергия и его обители разносилась все шире и шире. Являлись новые ревнители святой жизни, и число братии стало расти. Сергий не иначе постригал новых лиц, как после долгого и строгого испытания. Много богомольцев стало посещать обитель: приходили сюда толпами и нищие странники, и немощные, нуждавшиеся в помощи монастыря; приезжали и богатые люди, бояре, князья, и делали щедрые пожертвования в пользу монастыря. Обитель стала богатеть. О Сергии шла молва, что он обладает даром предвидения, что молитва его имеет чудесную силу. Но смиренный подвижник ни в чем не изменился: по-прежнему вел суровую жизнь, полную всевозможных лишении и тяжких трудов, по-прежнему был он прост и добродушен в обхождении с другими, с тою же добротою обращался он как с нищими, питавшимися за счет монастыря, так и с князьями и боярами, делавшими богатые вклады.

Леса падали кругом обители, раскинулись около нее пажити и луга, вырастали починки и села. Крестьяне охотно шли работать на монастырь. Дорога к святой обители прорубалась сквозь лесную чащу все шире и шире. Молва о подвижнической жизни Сергия дошла до Константинопольского патриарха. Предложил он подвижнику ввести в его монастырь общежительский устав. Митрополит св. Алексий любил Сергия, навещал его, советовался с ним. Чувствуя близость смерти своей, митрополит очень желал сделать его преемником своим; лучшего блюстителя Русской церкви, по мнению Алексия, нельзя было найти. Сергий решительно отказался, даже не хотел принять золотого креста.

– Прости, владыка, – сказал он, – от юности моей я не был златоносцем, а в старости тем паче хочу в нищете остаться.

Смирение было главным свойством св. Сергия: ему страшны были блеск и величие земное. Но и в смиренном звании игумена он принес, как увидим, большую пользу Русской земле.

Дивилась братия строгости жизни своего игумена, его необыкновенной выносливости, его способности в глубокой старости неустанно трудиться.

– Ищите прежде всего царствия Божия, – говорил он своей братии, – и все это дастся вам.

Св. Сергий скончался в 1397 г. Основанная им обитель имела такое же важное значение для Северной Руси, как Киево-Печерская лавра для Южной.

В настоящее время Троицкая лавра – один из самых богатых русских монастырей. Много святыни, драгоценной для русского человека хранится в ней; много дорогих и сторических воспоминаний связано с нею.

И при жизни св. Сергия, по его благословению, и по его смерти ученики его основывали новые обители. Особенно замечателен был впоследствии Кирилло-Белозерский монастырь, основанный учеником св. Сергия св. Кириллом. Ученики последнего в свою очередь распространяли монашество…

Великую службу сослужили Русской земле святые подвижники. В годы тяжелой неволи, рабского унижения, злобы, горькой нищеты, голода, повальных болезней легко человеку упасть духом, опуститься, зажить грубою, животною жизнью. И вот в такую тяжкую пору в разных концах Русской земли, в глухих местах, где не бывала человеческая нога, где ютились только дикие звери, являются один за другим пустынники. Почет, богатство, семейные радости – все, что так дорого людям на земле, – все презрели эти подвижники; все это в их глазах ничто в сравнении с иною жизнью, жизнью вечною, духовною. Проведают о подвижнике люди, дивятся ему: старик один-одинешенек живет в безлюдной глуши, ни хищного зверя не страшится, ни лихого человека не пугается; боится только одного греха – боится его пуще лютой смерти. Тяжкие труды несет он, голод, холод добровольно терпит и все Богу молится. Рассказывают те, кому доводилось видеть пустынножителя, что приветлив он, светел душою, что готов утешить всякого скорбного, что сладко слушать слова его.

– Сам Бог, – говорит он, – претерпел всякие лишения, нужду и страдания за грехи людей, а нам, грешным людям, не великое дело – потерпеть нужду и лишения за свои грехи, которых паче меры… Ничтожна эта земля с ее кратковременными страданиями и горестями в сравнении с царством небесным, где жизнь вечная, красота неизреченная и радость без конца.

Троице-Сергиева лавра. Вид конца XIX в.

Светлее становилось на душе у несчастного, подавленного горем человека от таких речей, вера в лучшую будущую жизнь согревала душу его. Учился он у старца немощного телом, но крепкого духом, добровольно терпевшего всякие лишения и нужды, терпеливо сносить свою горькую долю, не падать духом.

…Недоступны были простому, темному люду священные книги, не приходилось слышать ему церковную проповедь: в тяжкое время татарщины и в больших городах на Руси все реже и реже раздавалась она, наконец, и совсем смолкла. Но сильнее книг и проповедей действовал на простых смертных людей живой пример подвижников и их простое задушевное слово. Молва об их подвигах широко расходилась и повсюду проникала в самые глухие уголки и поддерживала у темных людей веру в Бога и в будущую лучшую жизнь.

Симеон Гордый, Иоанн II и Димитрий Донской

Всякими способами – честными и нечестными – Калита усилил Московскую область, прибрал к рукам удельных князей, управился с Тверью, с Новгорода брал откупы, а в случае отказа посылал рать на Новгородские земли. Тягаться с Москвою уже было не под силу удельным князьям. Хотя Калита и поделил землю между тремя сыновьями и женою своей, но все же по смерти его (1341) никто не мог соперничать с его сыновьями: доверие и милость хана от него перешли к ним. Хан признал старшего из них, Симеона, великим князем, и, по словам летописи, «все князья русские даны были под руку его». Держал себя он с подручными князьями властно и гордо, за что и прозван был «Гордым»; но, несмотря на свою гордость, подобно отцу, он, как видно, умел и смиряться, где нужно было: пять раз ездил в Орду и возвращался оттуда с большою честью и ханской милостью. Зато татары никакого зла не причиняли московскому люду, хан даже помог Москве выйти из беды, когда литовский князь напал на нее.

Ловко пользуясь милостью ханов, всячески ублажая их, Калита и сын его спасали землю свою от татарских насилий и исподволь увеличивали свою область и силу.

Хитро усыпляя подозрительность ханов, смиренно кланяясь им, они взрастили Московскую землю, и она мало-помалу после них вошла в такую силу, что сбросила с себя татарское иго. Вот почему, несмотря на многое зло, какое творили они своим соперникам, в конце концов их внешняя политика оказалась выгодной не только для них самих и их потомков, но и для всего русского народа.

Симеон умер от моровой язвы (1353), которая свирепствовала тогда на Руси.

После его смерти пытался было суздальский князь Константин захватить великое княжение, да не удалось, несмотря на то что Иван II, брат Симеона, не походил на него, – был, по словам летописи, кроткий, тихий и милостивый князь; как видно, оказался он богаче и щедрее своего соперника – ярлык на великое княжение достался ему. При нем сказалась в Московской области сила бояр, которые после прекращения княжеских переходов из одной земли в другую стали обзаводиться поместьями и сделались богатыми землевладельцами.

Они начали даже выходить из повиновения князю и поднимать смуты; особенным значением из них пользовался «тысяцкий» – воевода, начальник военных сил, который порою мог передать свою власть, словно наследство, сыну. После смерти Ивана II (1359) остался десятилетний Димитрий. Трудное время наступило тогда для Москвы: суздальский князь Димитрий Константинович пытался удержать за собою великокняжеское достоинство, но московские бояре вступились за своего малолетнего князя: для них самих важно было, чтобы за Москвою осталось первенство, чтобы князь, которому они служили, был великим князем, а не подручным.

Бояре при поддержке митрополита св. Алексия добились того, что великокняжеское достоинство осталось за малолетним московским князем. Началась было усобица, но суздальский князь скоро примирился с московским, уступил ему и даже породнился с ним – выдал за него свою дочь.

У суздальского князя шла в это время усобица с братом Борисом за Нижний Новгород, и помощь Москвы была ему нужна. По просьбе Димитрия Ивановича митрополит послал в Нижний Новгород преподобного Сергия – требовать Бориса Константиновича на суд в Москву. Борис не послушался; тогда пр. Сергий по приказу митрополита и великого князя запер все церкви в Нижнем Новгороде, и дело кончилось в пользу Димитрия Суздальского.

Более тяжелую борьбу пришлось вести Москве с Тверью. Тверской князь Михаил Александрович, князь властолюбивый и решительный, вовсе не желал быть подручником московского князя и не терпел вмешательства его в дела своей области.

Митрополит Алексий. Икона. XVI в.

Ему было не под силу одному тягаться с Москвою, но была у него сильная подмога: в соседней Литве княжил в это время Ольгерд, женатый на сестре Михаила Александровича.

Два раза он приводил литовского князя на Москву.

В обычае хитрого Ольгерда было не говорить никому заранее о том, куда направляет он войско, походы совершать чрезвычайно быстро и нападать неожиданно. Димитрий Иванович не успевал и рати собрать, как Ольгерд являлся под стенами Москвы. Взять город, впрочем, ему не удавалось: в это время вместо прежних деревянных стен Димитрий Иванович построил здесь крепкий каменный кремль (1367); но литовцы страшно разоряли Московскую землю, жгли села, грабили пожитки, угоняли скот, избивали или уводили в плен людей, не успевших бежать и скрыться в лесах. Димитрий по уходе Ольгерда мстил тверскому князю тем же – беспощадно опустошал его землю и добычею, взятою в Тверской области, вознаграждал убытки Московской. Пробовал Михаил Тверской другим путем осилить своего соперника, ездил в Орду, добыл ярлык на великое княжение; но из этого тоже ничего не вышло. Вести татарскую рать на Русскую землю, предать ее на разорение хищникам Михаила не хватало духу, а своей силой ему было не совладать с Москвою. Тем временем Димитрий Иванович успел задобрить хана подарками и оставался великим князем. В конце концов пришлось Михаилу, чтобы избежать полного разорения своей земли, примириться с противником своим и заключить договор, по которому он обязывался за себя и своих наследников подчиняться московскому князю, по приказу его ходить на войну самому или посылать своих воевод, не искать и не принимать от хана великокняжеского достоинства, отказаться от союза с Литвою. Особенно важно было условие о союзе против татар.

«Будем ли мы в мире с татарами, – говорится в договоре от имени московского князя, – дадим ли выход (дань) или не дадим, – это наше дело. Если татары пойдут на нас или на тебя, то нам биться вместе; если мы пойдем на них, то и тебе идти с нами вместе».

Из этих слов видно, что Димитрий Иванович считал себя уже в силах бороться с татарами и предвидел, что скоро наступит время борьбы с ними.

Орда в это время уже слабела и распадалась на части; сразу являлось по нескольку ханов, которые свергали один другого. Случалось, что сыновья убивали отцов, чтобы скорее завладеть престолом, – и ханы беспрестанно менялись, во второй половине XIV в. было десятилетие, в которое переменилось их пятнадцать.

Некоторые вожди стремились отложиться и сделаться самостоятельными ханами. Трудно было в это время московскому князю и ладить с Ордою: ему приходилось сразу у двух враждебных ханов добывать себе ярлык на великое княжение.

Когда являлось несколько ханов, враждовавших между собою, как было знать, кому угождать, кто из них возьмет верх, да и одаривать сразу нескольких ханов было не под силу даже и богатому московскому князю. Казалось, настала удобная пора для русских покончить с тяжелым и постыдным для них владычеством татар.

После долгих смут в Орде овладел ханской властью воевода Мамай. Злобился он сильно на Димитрия Ивановича за то, что тот не обращал большого внимания на его требования, не хотел платить ему той дани, какую прежде платили московские князья ханам. К тому же в Нижнем Новгороде была избита татарская дружина, пришедшая с ханским послом и творившая всякие насилия. Убит был и посол. Никто из русских князей не поехал оправдываться и смягчать ханский гнев.

Ясно было, что русские князья выходили из повиновения. Мамай еще не собрался с силами, чтобы идти самому, а стал для острастки посылать небольшие орды на земли подручных Москве князей.

В 1376 г. напала с дозволения Мамая Орда, под предводительством какого-то Арапши, на Нижний Новгород. Русская рать пошла навстречу. Русские думали, что татары еще далеко, и расположились у реки Пьяны отдыхать. День (2 августа) был очень знойный. Доспехи, копья, сулицы и рогатины были на возах. Воины не ожидали близкой опасности, прохлаждались в одних охабнях (плащах), попивали себе мед, пиво и вино. Многие хвастались своею силою и удалью и не чаяли близкой беды.

Тем временем татары, разделившись на пять отрядов, кинулись вдруг с пяти сторон на безоружных русских так, что те не успели и оружия вынуть из телег. Много тут пало русских воинов напрасною смертью; многие кидались в реку Пьяну, думая спастись, и перетонули.

В следующем году опять Мамай послал свою Орду на Русь. Татары напали на Нижний, взяли его и разорили; а другое татарское войско пошло на великого князя.

Князь сам вышел навстречу ему. На реке Воже произошла битва. Москвичи выждали, чтобы татары переправились, а затем ударили на них разом с трех сторон. Татары не выдержали напора и побежали. Множество их перетонуло.

Русские переправились и погнались за татарами. Множество шатров, телег, кибиток и всякого добра досталось русским.

Радовались русские, когда увидели, что и они могут бить татар. Сильнее стала надежда на полное освобождение от лютых врагов. Победа эта должна была, конечно, повести к большой войне. Мамай пришел в ярость. И задумал он нагнать на русских такого страху, чтобы навсегда отбить у них охоту противиться ханской воле, – понял он, что иначе владычеству татар придет конец. Стал собирать Мамай огромное войско. Кроме татар, в ополчении этом были черкесы, ясы и разные наемные иностранцы. Он хотел повторить времена Батыя, разгромить Русскую землю.

Великая пора настала. Решался вопрос: быть ли Москве и Русской земле или окончательно погибнуть под ударами татар?..

Мамай, по словам одного сказания, говорил своим сановникам:

– Возьму Русскую землю, разрушу церкви русских, веру их на свою переложу, прикажу им поклоняться Магомету. Где были христианские церкви, там велю поставить мечети, посажу своих баскаков по всем русским городам, а князей русских перебью!

Олег Рязанский, который еще раньше вел борьбу с Димитрием Ивановичем, изменил русскому делу, вступил в тайные переговоры с Мамаем, – боялся, что Рязань пострадает больше всех, так как через нее лежал путь татарам. Уверен был Олег, что Москве пришел конец: в это время Мамай заключил союз с литовским князем, – можно было думать, что Москве не выдержать удара двух таких противников.

В исходе лета 1380 г. узнал Димитрий Иванович, какая гроза собирается над его головой. Рязанский князь, желая скрыть свою измену, извещал его об опасности.

«Но еще наша рука высока, – писал он Димитрию Ивановичу, – бодрствуй и мужайся».

Куликовская битва

Усердно помолившись, Димитрий Иванович разослал гонцов по всем областям, чтобы ратная сила скорее отовсюду собиралась к Москве. Скоро вся Северная Русь пришла в движение. Целые города вооружались в несколько дней; тысячами ратники спешили к Москве. Отряд за отрядом вступал в столицу. Народ любовался бодрым видом воинов, блестящим вооружением князей и бояр. Все встрепенулось, будто проснулось от долгого сна: ожила надежда на освобождение от позорного ига!

Димитрий по совету духовенства отправил в Орду посла и предложил уплатить дань; но она казалась Мамаю мала, – войны нельзя было миновать…

Перед выступлением в поход отправился великий князь в Троицкую обитель. Жив был еще великий подвижник ее св. Сергий. Преподобный устроил для князя трапезу. Приметил Димитрий двух иноков, которые были прежде ратными людьми и слыли богатырями, – один звался Пересвет, другой Ослябя, – и сказал св. Сергию:

– Дай мне, отче, на брань этих двух иноков! Ведомо мне, что были они великие ратники, крепкие богатыри, смышленые в военном деле.

Сергий приказал им идти с великим князем, взял схимы с нашитыми крестами, возложил им на головы.

– Носите их вместо шлемов, – сказал он, – это вам доспех нетленный вместо тленного. Пострадайте, – прибавил он, – как доблестные воины Христовы!

Дмитрий Донской. Миниатюра из «Царского титулярника». 1672 г.

Затем после трапезы Сергий благословил всех бывших с ним крестом, окропил святою водою и сказал князю:

– Господь Бог будет тебе помощник и заступник. Он победит и низложит супостатов твоих и прославит тебя.

Радостно забилось сердце Димитрия Ивановича, когда услышал он эти пророческие слова.

На 12 августа было назначено выступление рати из Москвы. В этот день великий князь усердно молился в Успенском соборе, у мощей св. Петра-митрополита, первого заступника Москвы, молился и в Архангельском соборе, где были гробницы предков…

В это время священники с иконами и хоругвями обходили ряды воинов, наполнивших все площади и улицы у Кремля, и кропили их освященной водой. Величавое зрелище представляло русское воинство. Еще никогда Москва не видала такой большой ратной силы! Блестящие медные и стальные доспехи сверкали на солнце. Множество стягов (знамен) развевалось над войском, целый лес копий поднимался над ним. Но более всех привлекали взоры вожди в их позолоченных доспехах и приволоках (плащах), расшитых золотыми узорами.

Вся Москва вышла провожать ратников. Матери и жены плакали и голосили. Великая княгиня Евдокия прощалась у кремлевских ворот с мужем, от слез и слова вымолвить не могла…

Затрубили в трубы, ударили в бубны, и войско тронулось…

24 августа великий князь с московскими полками вступал в Коломну. Епископ встретил их с крестом у ворот города. Здесь присоединились к русскому ополчению еще некоторые отряды. Устроен был смотр всему войску. Никогда еще на Руси не собиралось такого большого ополчения: более 150 тыс. конных и пеших стояло в стройных рядах.

Тут пришла весть, что Мамай с огромными силами недели три уже стоит за Доном и поджидает своего союзника – литовского князя Ягелла. И об измене Олега Рязанского узнал в это время Димитрий Иванович. Опечалился он, назвал с горестью Олега вторым Святополком.

Не все еще отряды собрались, но медлить нельзя было: надо было идти скорее через Рязанскую область в степи, чтобы не допустить Мамая с его страшною ордою ворваться в русские земли. Приняв напутственное благословение коломенского епископа, Димитрий Иванович выступил к устью реки Лопасни. Вожаками взяли здесь купцов, которые вели с Востоком торговлю, часто езжали туда и потому хорошо знали пути.

26 августа русское войско переправилось за Оку, в Рязанскую землю. Олег, узнав о силах Димитрия Ивановича, испугался, недоумевал, что и делать, переезжал беспрестанно с места на место, посылал гонца за гонцом к татарам, к литовскому князю, – не знал, кого больше опасаться ему – Димитрия или Мамая. Совесть мучила Олега, но вражда к московскому князю и боязнь татарского погрома были в нем сильнее укоров совести.

Войска русские бодро шли вперед. Погода стояла хорошая: осенние дни теплы, земля суха. Когда рать подходила уже к Дону, прибыли навстречу люди из передового отряда, посланного для разведок, и принесли важную весть:

– Мамай стоит на Дону, на Кузьминой гати, и дожидает к себе Олега и литовского князя (Ягелла), а силы у Мамая столько, что и перечесть нельзя.

Собрал Димитрий Иванович на совет князей и воевод. Надо было решить вопрос: переходить ли русскому войску за Дон и напасть на татар или не переходить и ждать нападения врагов? Одни говорили:

– Лучше остаться на этой стороне реки. Враг силен: на всякий случай должны мы удержать себе путь назад.

Другие, более решительные, особенно Ольгердовичи, говорили иное:

– Лучше переправиться как можно скорее. Надо, чтобы ни у кого не было и мысли назад возвращаться; пусть всякий без хитрости бьется, пусть не думает о спасении. Говорят, сила велика у врагов. Что на это смотреть! Не в силе Бог, а в правде!

В это время гонцы от преподобного Сергия привезли грамоту великому князю. Святой подвижник благословлял и обещал ему помощь Бога и Пречистой Богородицы.

Это послание очень ободрило великого князя. Прочел он в кругу своих соратников-вождей грамоту. Великую силу в глазах всех русских имело слово преподобного Сергия, – Димитрий Иванович больше не колебался. Присоединился он к мнению Ольгердовичей.

– Честная смерть лучше позорной жизни, – сказал он в ответ слишком осторожным советникам своим. – Уж лучше было нам не начинать похода против безбожных татар, чем, пришедши сюда и ничего не сделавши, вернуться назад.

Да и надо было поспешить, чтобы не допустить литовцев соединиться с татарами.

Стали русские искать на реке бродов для конницы и строить мосты для пеших. В ночь с 7-го на 8 сентября русская рать перешла через Дон.

В эту ночь, говорит сказание, пришел к великому князю воевода Димитрий Боброк, родом волынец. Он был смышленый, опытный воин и слыл искусным гадателем.

– Не желаешь ли, – сказал он великому князю, – я покажу тебе приметы, по которым ты узнаешь, что случится вперед?

Князь согласился, условившись держать это гадание в тайне, – сел на коня и вместе с Боброком выехал вперед.

Ночь была тихая и теплая. Пред ними расстилалось широкое ровное поле, звалось оно Куликово; позади них был Дон, впереди протекала речка Непрядва, приток его. Димитрий с гадателем остановился посреди поля. Ночная мгла скрывала оба стана.

– Оборотись к татарской стороне, князь, и слушай! – сказал Боброк.

Несколько времени стояли они молча. Слышались им от татарского стана сильные крики, стук, звуки труб. Слышали они, как за вражеским станом страшно завывали волки, а по правой стороне зловеще кричали птицы, граяли вороны, стаями перелетали с места на место; на реке Непрядве гуси и лебеди крыльями плескали, предвещая грозу.

– Что, князь, слышал? – спросил Боброк.

– Слышал грозу великую! – отвечал Димитрий Иванович.

– Оборотись теперь на полки русские! – сказал Боброк.

Послушал князь несколько времени и сказал:

– Не слыхать ничего. Тишина великая; вижу только множество огней и зарево от них!

– Князь-господин, – сказал Боброк, – огни – это доброе знамение тебе. Призывай помощь небесную и верою не оскудевай! Есть у меня еще примета, – сказал гадатель, сошел с коня, припал к земле ухом, долго пролежал он – все к чему-то прислушивался. Наконец поднялся, но стоял с опущенной головой, с грустным лицом и молчал…

– Ну что, брат, какова примета? – спросил его великий князь.

Боброк в тяжелом смущении молчал. Князь стал его упрашивать, умолять. Боброк прослезился. Заныло сердце у князя.

– Брат Димитрий, скажи мне, – тревожно упрашивал он Боброка, – сердце у меня очень болит!

– Господин князь, – сказал наконец Боброк. – Поведаю тебе только одному об этих приметах, ты же никому не говори о них. Одна примета тебе на великую радость, а другая на великую скорбь!.. Слышал я, как земля горько, горько плакала: с одной стороны казалось, будто женщина-мать о детях своих плачет, по-татарски причитает, голосит и слезами разливается; с другой стороны слышалось мне, будто девица плачет в великой скорби и печали, плачет нежным голосом, тонким, как свирель. Много видывал я битв, не раз изведывал и всякие приметы, знаю я их. Уповай на милость Божию, татар ты одолеешь; но твоего христианского воинства на поле ляжет от вражьего меча многое множество!

Заплакал князь от этих слов, но потом сказал:

– Как Богу угодно, пусть так и будет! Кто воле Его противник?!

Еще раз Боброк просил князя никому не говорить о гадании, чтобы не напало на воинов уныние. Когда князь с Боброком ехали с поля в свой стан, слышали они, как вдали страшно завывали волки, каркали вороны и орлы клекотали.

Страшная была эта ночь!

В ту же ночь, говорит сказание, один воин, стоявший на страже, видел видение: по воздуху двигалось с востока, словно туча, громадное полчище татар. Навстречу ему неслись два юноши в светлых, сияющих ризах, с мечами в руках, и слышан ему был голос: «Кто вам, татарам, велел губить наше отечество?» И начали юноши рубить врагов. Многих изрубили, а остальные разбежались. Когда воин рассказал о своем видении Димитрию, догадался он, что то были святые Борис и Глеб…

Ранним утром войско стало готовиться к бою. Сначала густой туман лежал на земле. Русским это было кстати: Владимир Андреевич, князь серпуховский, и воевода Димитрий Боброк с отборным отрядом успели занять незаметно для татар лес неподалеку от русского стана, вверх по Дону. С рассветом стал туман подыматься. Засияло солнце. Русское войско стояло уже в боевом строю. Вперед, по обыкновению, был выставлен сторожевой полк. Средними полками, преимущественно пешими, начальствовали князья Андрей и Димитрий Ольгердовичи. На правом крыле были князь Андрей Федорович Ростовский, князь Стародубский и другие, на левом – князь Ярославский Василий Васильевич. Много было и других князей – вождей отдельных полков.

Великий князь с холма глядел на свою рать. Стройные, необозримые ряды войск занимали громадное пространство; развевались бесчисленные знамена и хоругви; сверкали на солнце доспехи и оружие воинов; еловцы (маленькие красные значки на шлемах) словно огнем пылали… Прекрасен был вид великого воинства!

Некоторое время любовался Димитрий Иванович своим войском. Тяжело стало, конечно, у него на душе, когда подумал он, что многое множество воинов его сложат головы свои на этом поле. Он пал на колени пред своим черным знаменем, на котором сиял образ Спасителя, и долго усердно молился.

– Обрати, Господи, – взывал он, – лице Твое с яростью на нечестивых, творящих зло рабам твоим!

Сел затем великий князь на коня и стал объезжать ряды своего войска. Пред каждым отрядом он останавливался и старался добрым словом всех ободрить.

– Отцы и братья! – говорил он. – Бога ради, подвизайтесь, святых ради церквей и веры христианской! Сия смерть не в смерть, но в жизнь вечную!

Затем Димитрий стал снова под свое черное знамя, снял с себя княжескую приволоку (плащ). Своего коня и приволоку отдал он боярину своему Михаилу Бренку, снова помолился и вкусил благословенного хлеба, присланного ему Сергием.

Великий князь хотел сам биться в рядах как простой воин. Воеводы удерживали его, говорили, что ему как главному вождю следует беречь себя, уговаривали его, но все было напрасно…

– Братья мои милые, добрые ваши речи, – отвечал Димитрий, – но хочу я общую чашу с вами пить. Умру, так умру вместе с вами; жив буду – вместе с вами же!

«Битва на Куликовом поле в 1380 г.». Миниатюра из рукописи «Сказание о Мамаевом побоище». XVIII в.

Русское войско двинулось к устью Непрядвы, к татарскому стану. Часу в шестом дня русские увидели Мамаево полчище. Словно грозовая туча двигалось оно, сходя с холма.

Пешие татары шли рядами. Задние клали свои копья на плечи последним – копья у воинов второго ряда были длиннее, чем у передних. Татары по большей части сверх доспехов надевали кафтаны, сверх шлемов меховые или кожаные колпаки; одежда у них была темного цвета, и потому татарское войско не имело такого нарядного и блестящего вида, как русское.

Мамай с мурзами своими остановился на холме, чтобы наблюдать за битвою. Уже враждебные полчища стояли одно против другого и ждали знака, чтобы начать бой. Тогда из татарского войска выехал наездник по имени Телебей. Он был громадного роста и необыкновенной силы. Бой должен был начаться поединком. По обычаю татар, удальцы-силачи начинали битву и показывали другим пример.

Стал богатырь громко вызывать себе противника. Не сразу нашелся между русскими охотник биться с великаном. Но вот выступает Пересвет. Шлем его был покрыт схимою, которую возложил на инока-воина св. Сергий. Помолился Пересвет, принял от священника благословение, низко поклонился и русскому воинству.

– Отцы и братья, – сказал он, – простите меня, грешного!

Затем сел он на боевого коня и со словами: «Преподобный Сергие, помоги мне твоею молитвою!»– пустил коня во всю прыть… Навстречу несся татарский богатырь. На всем скаку, с налету, сшиблись они копьями. Удар был так силен, что кони их едва устояли и присели на задние ноги, а бойцы упали наземь оба мертвые…

Грянули трубы, и начался бой. «Боже, помоги нам!» – кричали русские. Татары призывали на помощь Магомета. Загорелась лютая схватка. Такой битвы не было никогда еще на Руси! На пространстве десяти верст кругом кипела кровавая сеча.

Несколько сот тысяч воинов бились с яростью. Казалось, земля дрожала, и страшно гудело все поле от ярых криков, стонов раненых, треска оружия и конского топота. Бились оружием, руками терзали один другого. Часа два уже длилось жестокое побоище. Кровью было залито все поле; телами было устлано оно так, что трудно было пройти. Труп валился на труп. Татары стали одолевать.

В русском войске были отряды молодых новобранцев, не бывалых еще в бою; притомились уже они, не выдержали нового напора врагов и обратились в бегство. Погнались за ними татары, пробились до черного великокняжеского знамени; тут стоял любимец великого князя, воевода Бренк; приняли его враги за великого князя и убили. Много уже русских вождей пало. Знамя падало за знаменем.

Ужас охватил русских. Дрогнули самые смелые. Все бежало… Поражение русских было полное. Мамай торжествовал…

Давно уже порывался князь Серпуховский Владимир Андреевич ударить из лесу на татар, спасти своих от поражения; воевода Боброк удерживал его, говорил, что еще не время.

Владимир Андреевич уже терял терпение.

– Что же это такое, – с досадой говорил он Боброку, – к чему же стоим мы тут? Кому от этого польза? Беда пришла русскому войску!

– Да, беда великая, – отвечал Боброк, – но еще не пришла наша пора. Кто не впору начинает, тот беду себе принимает!

Наконец, когда татары, считая русских окончательно разбитыми, гнались за ними нестройными толпами и были уже сильно утомлены, Боброк крикнул:

– Пора! Да поможет нам благодать Свята го Духа!

Кинулись русские из засады на татар, словно соколы на стаю журавлей; с громким криком ударили они на врагов с тылу.

Вооружение русских и татарских воинов в XIV в.

Неожиданный удар ошеломил татар. Как испуганное стадо, заметались они, не зная, что делать…

– Беда нам! – кричали он. – Русские перехитрили нас. Худших из них мы побили, а теперь лучшие ударили на нас!

С переполоху чудилось татарам, что они уже вконец разбиты, что рать, напавшая на них, бесчисленна. Ободренные успехом, русские смело разили врагов, прорывали их толпы, врубались в середину их полчища, рубили их и справа, и слева, и сзади, и спереди. Татары в ужасе кидали оружие и бежали.

Мамай, увидев неожиданный поворот битвы, так оторопел и растерялся, что не послал на помощь своим запасные силы, бывшие у него, а сам пустился в бегство.

Татары бежали толпами: одни кинулись за Непрядву, и множество их потонуло в реке, другие бросились направо к реке Красивой Мечи. Русские гнали их и беспощадно избивали. Множество возов со всяким добром досталось в добычу победителям.

Часть русского войска преследовала татар до реки Мечи. Князь Владимир Андреевич остановил своего коня на месте побоища и велел трубить сбор. Стали съезжаться к нему вожди, оставшиеся в живых и не пострадавшие в бою. Великого князя не было…

– Где великий князь? – тревожно спрашивал Владимир Андреевич. – Кто из вас его видел?

Поехал Владимир Андреевич меж воинов и со слезами на глазах спрашивал, не видал ли кто великого князя, не слыхал ли, где он. Один из воинов сказал, что видел его в пятом часу, как он крепко бился; другой видел, как четыре татарина напирали на него; третий рассказывал, как он сам старался выручить великого князя из беды. Но сведений о том, жив ли он и где находится, никто дать не мог.

По приказу Владимира отроки княжьи и множество ратных людей рассеялись по бранному полю отыскивать великого князя. Долго искали его. Наконец двум ратникам посчастливилось найти его. Под ветвями срубленной березы лежал Димитрий. Глаза его были закрыты; но воины заметили, что он дышит.

– Жив, жив! – радостно закричали они. – Великий князь Димитрий Иванович здравствует!

Владимир Андреевич с князьями и воеводами поскакал к тому месту, где лежал великий князь. Доспехи его были избиты и измяты ударами татарских сабель.

Когда сняли с князя его вооружение, то оказалось, что ран на теле не было. Лишился чувств он от чрезмерного напряжения сил и утомления. Димитрий Иванович, хотя был крепкого телосложения, высок ростом, широкоплеч, но, по словам летописца, был весьма тучен и тяжел.

Мало-помалу пришел он в чувство и открыл глаза.

– Кто тут? Что за речи слышу я? – проговорил он.

Тогда Владимир Андреевич громогласно возвестил:

– Милостию Бога и Пречистой Матери Его, помощью сродников твоих, святых мучеников Бориса и Глеба, молением св. Петра и Сергия-игумена супостаты наши побеждены!

Когда великий князь совсем пришел в себя и понял, в чем дело, то прежде всего благодарил Бога за дарованную русским победу. Узнав о том, как нападение засадного войска на врага повернуло дело в пользу русских, великий князь обратился к Димитрию Боброку и сказал:

– Поистине разумен ты: тебе всегда должно быть воеводою!

Поехал великий князь со своими главными сподвижниками по бранному полю. Ужасно было это поле! Было оно устлано убитыми, умирающими ранеными. Казалось, все поле тяжело стонало… Тихо подвигались вперед кони: едва находили они место, где ступать. С поникшими головами, с тяжелой скорбью, со слезами на глазах ехали великий князь и спутники его. Давно ли восходящее солнце озаряло блестящие ряды русских воинов, бодрых, полных жизни и силы? Давно ли лучи его весело играли на блестящих доспехах? А теперь, на закате, освещало оно груды окровавленных тел, лица убитых, обезображенные мучительной смертью, лица раненых, искаженные страданиями, лужи и потоки крови, избитые доспехи, обломки и осколки всякого оружия! Все говорило о страшной жестокости боя: в одном месте убитый русский воин упал на труп побежденного им врага, в другом – убитый татарин лежал на русском; здесь, крепко переплетясь руками и ногами, лежали мертвые татарин и русский, боровшиеся, очевидно, даже в предсмертных страданиях, а там поднималась целая груда тел русских и татар, бившихся в тесной схватке до последнего издыхания. Русская и татарская кровь смешивалась и струилась одним потоком из-под груды тел…

Перед некоторыми трупами князь останавливался. Увидел он князей Белозерских, отца и сына, – лежали они вместе.

– Братья, князья русские, – молвил со слезами Димитрий, сдержав коня своего, – молите Господа Бога о нас, да соединит Он нас вместе с вами в будущей жизни!

Постоял великий князь с тяжелой грустью и перед телом боярина своего Михаила Андреевича Бренка, лежавшего в великокняжеской приволоке.

– Вот, братья, наш починальник! – сказал Димитрий Иванович, узнав по схиме инока Пересвета. – Без него многим бы из нас пришлось испить здесь горькую чашу от руки татарского витязя!

Тут же, подле Пересвета, лежал труп его противника, великана-татарина. Многих храбрых князей и воителей узнал Димитрий меж мертвыми. Тяжкая скорбь давила ему сердце, когда ехал он с побоища: он, по словам современника, «умывался слезами» при виде множества погибших. Правда, убитых татар было гораздо больше, чем русских, но и русских легло на Куликовом поле великое множество!..

Победа была великая, но вместе с тем и скорбная! Из огромного русского войска едва уцелело тысяч сорок. Более двухсот тысяч человек, татар и русских, пало на Куликовом поле, и Дон, по словам сказания, три дня тек кровью…

Так представляется нам, по разным преданиям и сказаниям, достопамятная Куликовская битва.

Восемь дней стояли русские на месте побоища: подавали помощь раненым, разбирали тела убитых, русских погребали, а татар оставляли на полу на добычу хищному зверю и птице…

Димитрий установил обычай вечно праздновать память воинов, убитых в Куликовской битве (Димитровская суббота).

Литовский князь Ягелло, спешивший соединиться с Мамаем, в день битвы был верстах в сорока от места боя. Узнав о победе русских, он поспешно отступил.

Понеслись гонцы от Димитрия в Москву, в Переяславль, в Кострому, во Владимир и другие города с радостною вестью о победе. Все со страхом и нетерпением ждали известия из войска, денно и нощно молились во храмах. Наконец желанные вести пришли. Восторг был неописанный. Все встрепенулось и ожило… Думали, что орда пала навсегда, что пришел конец татарскому владычеству!..

Димитрия прославляли, сравнивали его с Ярославом Великим, с Александром Невским, прозвали Донским, а Владимира Андреевича – Храбрым.

Но радоваться было еще рано!..

Нашествие Тохтамыша

Мамай был разбит Тохтамышем, ханом Орды, кочевавшей за рекою Яиком (Уралом). Тохтамыш воцарился в Орде и послал известить русских князей, что он победил их врага Мамая. Димитрий принял ласково ханских послов, отпустил их с честью и вслед за ними отправил своих людей с богатыми подарками хану. То же сделали и другие князья. Думали все, что этим дело и обойдется, но ошиблись: Тохтамыш хотел властвовать над Русскою землею, как Батый.

В следующее лето явился от хана сановник с отрядом воинов в 70 человек и от имени хана потребовал, чтобы русские князья, как его подданные, ехали немедленно в Орду. Требование это поразило всех князей как громом: неужели, думали они, напрасно лилась русская кровь на Куликовом поле и все пойдет по-старому?! Мысль об этом приводила всех в негодование. Ханскому послу, доехавшему до Нижнего Новгорода, было дано знать, что великий князь не ручается за его безопасность, если он явится в Москву с отрядом своим. Побоялись татары народной ярости и уехали. Прошло еще около года: казалось, что они оставили русских в покое, но вдруг пришла тревожная весть, что татары захватили в земле Болгарской всех наших купцов и на их судах переправляются через Волгу. Затем пронесся слух, что Тохтамыш идет уже на Русскую землю и что Олег Рязанский показывает ему пути. Все это сделалось так скоро, что русские не успели и опомниться и приготовиться к отпору. Тохтамыш, видно, и рассчитывал напасть на Москву врасплох. Великий князь совещался с воеводами и с некоторыми князьями, как быть, что предпринять, но все, казалось, потеряли голову; Димитрий поехал в Переяславль, оттуда в Ростов и Кострому собирать полки.

Москва оставалась беззащитна. Тохтамыш взял уже город Серпухов и быстро шел к Москве. Пламя и дым горевших сел обозначали его путь. В Москве было полное безначалие.

Поднялся народный мятеж… Одни из москвичей хотели защищаться в Кремле, другие – спасаться бегством. Толпы народа со стен бросали камни в беглецов. Некоторые с оружием в руках стали у ворот и не пускали никого из города, творили всякие бесчинства и насилия. К счастью, нашелся опытный вождь, который прекратил смуту и водворил некоторый порядок. Это был Остей, один из литовских князей, случайно находившийся в ту пору в Москве. Он убедил москвичей выпустить из города всех искавших спасения в бегстве и затвориться в Кремле с готовыми защищаться до последней крайности.

Бояре и купцы свозили в Кремль свои пожитки и товары. Множество драгоценной церковной утвари, богослужебных книг из окрестных церквей было снесено в Кремль. Все надеялись на каменные стены его. Постройки вокруг Кремля, которыми могли воспользоваться татары, то есть весь посад, были сожжены москвичами.

23 августа появились татарские передовые отряды. Объезжали они кругом кремля, осматривали рвы и стены его. Видя малое число врагов, некоторые из москвичей храбрились, со стен ругали татар и старались всячески оскорбить их. Татары в ответ грозили русским своими саблями. Татарские отряды все подходили и подходили к Москве; к вечеру их была уже несметная сила. Приуныли тут москвичи. Некоторые из них, более благочестивые, стали готовиться к смерти, каялись в грехах, причащались…

Сначала шла перестрелка. Тучи стрел летели с той и с другой стороны. Татарские наездники носились на своих легких конях перед стенами кремля и на всем скаку били русских стрелами без промаха; их стрелки были гораздо искуснее русских. Пробовали татары взять кремль приступом, ставили лестницы и лезли на стены. Русские валили на врагов бревна, тяжелые камни, сшибали их с лестницы в ров, обдавали кипятком. Три дня пытались татары взять кремль приступом, но были отбиваемы. Летописец в первый раз говорит, что некоторые из русских били врагов из огнестрельного оружия. Большой урон потерпели татары. Увидел Тохтамыш, что силою ему города не взять: стены кремля были крепки, стенобитных машин у татар на этот раз не было, русские мужественно бились. Пустился Тохтамыш на хитрость. На четвертый день подъехали к стенам знатнейшие мурзы и от имени хана вступили в переговоры.

– Царь наш, – говорили они, – не хочет разорять своего улуса; не бойтесь ничего, выйдите только к нему с честью и дарами. Царь наш хотел наказать холопа своего Димитрия, но его тут нет. Отворите город, царь вас пожалует.

Москвичи сначала не поверили этим словам; но суздальские князья, пришедшие с Тохтамышем, клялись, что татары зла не сделают москвичам.

– Нам поверьте, – говорили суздальские князья, – мы ваши христианские князья, мы ручаемся за то, что это правда!

Быть может, они и в самом деле верили, что Тохтамыш говорил правду. Поверили на этот раз и москвичи; посоветовались между собою, как быть. Надежда на скорую помощь была плоха, долго выдержать осаду нельзя было, – порешили сдаться на милость хана.

Отворились ворота кремля, и защитники его стали выходить; впереди шел Остей; за ним несли богатые дары хану; затем следовало духовенство в полном облачении, с иконами и крестами, далее шли бояре и народ. Татары выждали, пока защитники кремля вышли из ворот, затем вдруг, как хищные звери, ринулись на них и принялись рубить саблями всех без разбору и топтать конями… Это была уже не битва, а дикая, ужасная бойня! На месте ее остались растерзанные, раздавленные трупы, втоптанные в грязь иконы, кресты, священнические ризы… Ворвались татары в кремль. Оставшаяся здесь толпа народа обезумела от страха, люди в беспамятстве метались туда и сюда, ища, где бы укрыться от диких губителей. Многие прятались в церквях. Все напрасно! Татары разбивали церковные двери, вламывались в алтари и рубили нещадно всех – и стариков, и женщин, и детей… Церковные сосуды, одежды, княжеское имущество, пожитки бояр, товары купцов, снесенные в кремль, – все было разграблено. Множество книг, собранных отовсюду в кремлевские церкви, погибло. Что не было разграблено, то было уничтожено пожаром. Татары зажгли с нескольких концов город и отступили от Москвы, насытившись дикою местью.

Ужасный вид представляли развалины Москвы!..

«Был дотоле, – говорит летописец о ней, – город великий, чудный, многолюдный! Много было в нем всякого богатства, и вот в один день все изменилось: видны только земля, пыль, пепел, множество лежащих трупов да святые церкви, разоренные, пустые и осиротелые!»

Татарские орды рыскали по всей великокняжеской области и страшно опустошили волости городов Юрьева, Звенигорода, Дмитрова, Можайска и других. Из князей русских только Владимир Андреевич Серпуховский не потерял мужества: он неожиданно ударил на сильный татарский отряд и разбил его. Эта победа и слух о том, что великий князь собрал у Костромы сильную рать, побудили Тохтамыша отступить.

Когда Димитрий вернулся на свое родное пепелище, то, по словам летописца, заплакал.

– Отцы наши, – сказал он, – не побеждали татар, но были менее нас злополучны!

Действительно, со времен Калиты до Димитрия Донского Москва не терпела такого разорения.

Тяжелое дело предстояло Димитрию. Немедленно велел он погребать тела убитых. Собрано было их на пепелище одной

Москвы до 24 тыс. А сколько убито во всей области, сколько было сгоревших, изувеченных и уведенных в неволю, – этого и сосчитать нельзя было! Кремлевские стены, башни и стены некоторых церквей были целы, и Москва могла скоро вновь обстроиться, но не скоро она могла стать многолюдным и цветущим городом.

Пришлось опять князьям ездить в Орду, искать ханской милости, пришлось по-прежнему городам и деревням русским уплачивать татарам тяжелую дань.

Димитрий Иванович умер в 1389 г., 39 лет от роду.

Пред смертью он назначил великим князем сына своего Василия, благословил его великим княжением Владимирским. Уверен был Димитрий, что ни татары уже не помешают Василию, ни другие русские князья не посмеют оспаривать великокняжеское достоинство у него.

В тяжелые годы пришлось княжить Димитрию Донскому. Два раза Московская земля при нем была страшно опустошена литовцами, потерпела ужасный татарский погром. Кроме внешних врагов были и свои русские враги. У Московского князя шла постоянная война с Тверью и Рязанью. После нашествия Тохтамыша московская рать за измену Олега сильно разорила Рязанскую область. Вражда эта долго не кончилась бы, если бы преподобный Сергий не помирил Олега с Димитрием. Сверх того пришлось Димитрию Ивановичу унимать новгородцев. Слишком уже расходилась буйная удаль новгородской вольницы: два раза ушкуйники грабили Кострому, нападали на Нижний Новгород, на Вятку, мало того – они хватали людей и продавали их иноземцам в рабство. Разбои этих повольников так озлобили всех, что 26 городов с радостью послали свои ополчения на помощь Димитрию, когда он порешил силою обуздать новгородцев. Сначала новгородцы думали было обороняться, но скоро смирились, уплатили за все убытки, понесенные купцами от новгородских разбойников, и обязались уплачивать ежегодно великому князю так называемый черный бор (подать с черных людей). Кроме бедствий от усобиц, были и другие несчастья: страшная моровая язва свирепствовала на Руси в 1363–1364 гг., так что живые не успевали хоронить мертвых. От сильных засух не раз были голодовки и падеж скота.

Печальные следствия татарского владычества уже ясно сказывались. От погромов татарских и поборов бедность, нищета и горе были повсюду. Хотя народу стало легче, когда вместо татарских сборщиков начали русские князья сами собирать дань и отвозить ее в Орду, но и князья принуждены были брать с народа своего очень много, чтобы насытить корыстолюбие ханов, их жен и ханских вельмож. Кроме прямой дани, приходилось еще установить разные налоги и поборы. За право торговли, за провоз товаров должны были платить известные налоги; собирались пошлины и с разных промыслов: с рыбных ловель, с мельниц и прочее. Со всех почти промыслов и занятий шли пошлины. Прежде до татарского нашествия этого не было: платили только дань князьям, и то небольшую. Понятно, что под владычеством татар не могли на Руси процветать ни промыслы, ни торговля.

Бедность да неволя вредили сильно и нравам: бедняки привыкли унижаться, прибегать к разным уловкам и обманам, чтобы соблюсти свои выгоды. Торговцы, платившие большие пошлины, старались купить товар за бесценок, а продать втридорога. Ремесленники, которым давали купцы слишком низкую плату за их изделия, не старались улучшить их и заботились только о том, как бы побольше да поскорее наработать товару да сбыть его как-нибудь с рук долой. Сложилось даже убеждение, что без обману ни в торговле, ни в промыслах обойтись нельзя. Безысходная нужда побуждала многих к нищенству: «ходить по миру» многим даже и здоровым людям казалось более выгодным промыслом, чем какая-либо работа. Богатство, достаток были в те времена только приманкою и для хищных татар, и для других «лихих людей». Зажиточному человеку, чтобы не накликать на себя беды какой-либо, приходилось скрывать свое имущество, прикидываться бедняком, – «с босого да нагого – взятки гладки!». В те злосчастные годы привыкли люди жить кое-как, перебиваться изо дня в день, не заглядывать в неверное будущее, – являлась беспечность, привычка жить на авось. Но недаром говорит пословица: «Нужда слабого мнет, а в крепком волю кует». Мы видели уже, какие сильные духом подвижники являлись в те тяжелые времена. И между теми, которые не уходили от мирской жизни, немало было людей сильных, крепких волею. Среди всяких бед и невзгод складывались нравы русского народа и свойства: сметливость, находчивость, изворотливость и та необычайная выносливость, которая и до сих пор удивляет иноземцев в русском человеке. «Голь на выдумки хитра», «Нужда научит калачи есть» – говорит наш народ в своих пословицах. Научился он посмеиваться, хоть иной раз и горько, над своим горем-злосчастьем. «Наготы, босоты изувешены шесты; холоду да голоду амбары полны», «Шапка волосяная, рукавицы своекожаные» – говорил народ в пословицах о своей бедности.

Не только в народе была бедность, была она и в других сословиях; таких богатых людей, какие встречаются в наше время, тогда и в помине не было. Даже и князья того времени были не богаче нынешних (т. е. конца XIX в.) крупных помещиков.

Печальна, неприглядна была жизнь русского народа в конце четырнадцатого столетия; но она скрашивалась светлою надеждою на скорое освобождение от тяжелого татарского ига. После Димитрия Донского надежда эта уже не казалась никому несбыточной мечтой. Куликовская битва была великим событием для русского народа: после нее у русских прибыло смелости настолько, насколько убыло ее у татар. Битва эта была блестящей пробой соединения русских сил. Сами ханы, на беду себе, не понимая, конечно, этого, помогли усилиться московским князьям и начать то «собирание Русской земли», которое сделало ее могучею, дало ей силы справиться с сильными врагами.

Две великие задачи обозначились ясно для потомков Ивана Калиты и Димитрия Донского: первая – довершить собирание Русской земли, вторая – покончить с позорным татарским владычеством. Выяснилась уже и третья великая задача – борьба не на жизнь, а на смерть с Литвою, которая, пользуясь бедствиями Русской земли во времена татарщины, завладела многими русскими областями, окрепла, усилилась и постоянно грозила бедой Москве.

Много тяготы и труда пришлось еще вынести русскому народу, много крови пролить, чтобы выполнить эти задачи. Для князей московских ратное дело долгое время должно было быть самым важным.

Во время татарского владычества русское военное искусство сильно изменилось. Прежде русские князья во время своих усобиц и борьбы с половцами действовали обыкновенно небольшими отрядами, а теперь в борьбе с татарскими полчищами пришлось выставлять огромные ополчения. Постоянного войска, кроме небольшой княжеской дружины, не было. Собиралось оно только в случае надобности. По примеру татар русская рать делилась на тысячи, сотни, десятки.

Конница составляла главную часть войска. В древности русские дружинники и воины вооружались подобно норманнам, а в XV в. в военном деле многое заимствовано было у татар. Конский убор был тот же, что у татар. Кривые татарские сабли, стали заменять мало-помалу прежние мечи. Кроме сабель, наступательным оружием служили самострелы, луки, различного вида копья, секиры и палицы. Хотя и упоминается в летописи об огнестрельном оружии при Димитрии Донском, но вошло оно в общее употребление позже. Охранительные доспехи были очень разнообразны. В старину не было одного общего для всех вооружения; каждый ратник вооружался по своим средствам и желанию. Исключение составляли только княжеские дружинники, которые, вероятно, имели хорошие и одинаковые доспехи. Щиты, шлемы, панцири, поножи, поручи должны были хорошо охранять от вражеских ударов бояр и богатых ратников, составлявших конницу. Шлемы были по виду очень разнообразны и носили разные названия (шишаки, колпаки, ерихонки, мисюрки и др.). Панцири, защищавшие туловище, были тоже весьма разнообразны: у одних воинов были простые кольчуги, у других были бахтерцы, байданы, юшманы и колонтари – это были те же кольчуги с прибавлением металлических пластинок или щитков различного вида на груди, спине и боках; у третьих были куяки, то есть кожаные или суконные рубахи, на которых были прикреплены металлические бляхи различного вида. Полное и хорошее вооружение стоило очень дорого и поэтому было доступно немногим. Так как оно было и очень тяжелым, то для пешего воина не годилось. Бедняки часто довольствовались только тегиляями – это были толстые, набитые пенькой и простеганные кафтаны, в толще которых клали куски железа и обломки старого вооружения. На голову такие воины надевали вместо желанных шлемов сходные с тегиляями толстые, набитые пенькой колпаки. Вооруженные подобным образом воины были очень неуклюжи на вид, но довольно хорошо защищены от стрел и сабельных ударов. Сами названия различных частей русского вооружения в конце XV в. показывают, что оно было заимствовано от татар и других восточных народов.

Княжение Василия I (1389–1425)

Усиление Москвы

С начала XIV в. Московская область все росла и росла. Как истые скопидомы, ничем не пренебрегая, ничего не упуская из виду, сколачивают себе мало-помалу достаток, так трудились и московские князья над собиранием Русской земли. Казалось, они думали только о себе, старались всякими способами захватить новые города и земли, привлечь население и забрать одного за другим всех русских князей в свои руки. Быть может, московские государи сначала и помышляли о своих лишь выгодах, но тем не менее в их руках совершалось великое дело – собирание русских сил в одно целое. Дело это стало всенародным, потому и шло так успешно. В Московской области лучше, чем где-либо на Руси, жилось мирному, промышленному люду, больше было тишины и порядка; в московских князьях народ привык видеть хороших, домовитых и расчетливых хозяев, которые себя не забывали, но и рабочих не теснили, и потому все, кому дорога была мирная, трудовая жизнь, кому ненавистны были вечные раздоры и усобицы мелких удельных князей, навлекшие столько бед на Русскую землю, – словом, все более здоровые силы тянулись к Москве и охотно отдавались под сильную руку ее князей. Над собиранием русских сил трудились не только князья: им помогали и бояре, и духовенство; но более помог сам народ, сама земля Русская. И вот Москва, как сказочный богатырь, из этой земли и набралась силой могучей.

К концу XIV в. Москва так окрепла, что Димитрий Донской попытался стряхнуть с русских плеч татарское иго. На Куликовом поле была проба соединенных русских сил. Оказалось, что уже можно брать верх над

Ордою, но совсем покончить с нею было еще невмочь. Надо было еще подождать, еще понабраться силой.

В 1389 г. начал княжить сын Донского – Василий Димитриевич. Год спустя после того, как ханский посол посадил его на великое княжение, он уже едет в Орду, чтобы «примыслить» новые области. Приняли его в Орде так радушно и с такой честью, какой еще никто из русских не видывал, – словно не данник, а приятель и союзник приехал к хану. Дело в том, что хану в ту пору нужен был сильный и надежный союзник. Василию это было на руку; он уладил свои дела в Орде – купил у хана ярлык на Нижегородское княжество, несмотря на то что там был свой князь – Борис Константинович.

Борис, когда проведал, какая напасть готовится ему, созвал своих бояр, напоминал им о крестном целовании, умолял их верою и правдою постоять за него.

– Не печалься, господин князь, все мы тебе верны, готовы за тебя головы свои сложить и кровь пролить! – утешал Бориса старший из его бояр – Василий Румянец, утешал, а сам уже вел тайные переговоры с Василием Димитриевичем о выдаче ему своего князя: сильна была московская корысть – тянула к себе отовсюду служилых людей и бояр!

Возвращаясь из Орды, Василий отправил вперед в Нижний [Новгород] ханского посла со своими боярами. Борис хотел затворить перед ними городские ворота и не впускать их в город.

– Господин князь, – стал его уговаривать Румянец, – посол ханский и московские бояре едут сюда, чтобы скрепить с тобою мир и любовь, а ты ищешь вражды.

Впусти их в город. Что они тебе сделают? Мы все с тобою.

Въехали бояре московские в город и тотчас приказали ударить в колокола. Собрался народ. Ему громогласно было объявлено, что с этой поры Нижний принадлежит московскому великому князю.

Озадаченный Борис поспешно сзывает своих бояр.

– Господа мои и братья, милая дружина, – умолял он, – вспомните крестное целование ваше, не выдавайте меня врагам!

Напрасны были мольбы.

– Не надейся на нас, – сказал изменник Румянец, – мы уже не твои и не с тобою, а на тебя!

Нашлось и кроме Румянца много доброхотов Москвы. Бориса схватили. Народ тоже, как видно, не прочь был подчиниться великому князю. Скоро он сам прибыл в Нижний и посадил здесь своего наместника, а князя Бориса, жену его, детей и сторонников его велел разослать по разным городам и держать под стражей.

Так примыслил себе Василий Димитриевич Нижний Новгород; по тому же ярлыку приобрел он Городец, Муром, Мещеру и Тарусу.

Дело не обошлось, впрочем, без борьбы: племянники Бориса и сыновья его добивались своей отчины, вербовали себе шайки бродячих татар и нападали на московские владения. Это была уже не война, а разбойничьи внезапные набеги.

Василий I Дмитриевич. Миниатюра из «Царского титулярника». 1672 г.

Хищники-татары беспощадно опустошали русские земли, творили всюду страшные зверства. Так, например, рассказывают о таком случае в 1411 г.: татары и дружина Даниила Борисовича подкрались к городу Владимиру в ту пору, когда все жители спали, захватили городское стадо, взяли посады и сожгли их, множество людей избили. В соборной церкви заперся священник. Он собрал сколько мог драгоценных церковных вещей, спрятал все это в церкви, скрыл здесь и нескольких человек, а сам стал со слезами молиться перед образом Богородицы. Татары прискакали к церкви, стали кричать, чтобы ее отперли. Священник стоит неподвижно и молится… Татары разбили дверь, ворвались в собор, содрали ризы с икон, ограбили всю церковь, а священника стали пытать, добиваясь, где у него спрятана казна и люди: ставили его на раскаленную сковороду, втыкали щепы под ногти, кожу сдирали, – священник не вымолвил ни слова. Тогда привязали его к лошадиному хвосту, и несчастный погиб мучительной смертью. Весь город после этого был пожжен и разграблен; жителей погнали в плен. Всего награбленного татары взять с собой не могли; чего не могли унести, складывали в кучи и жгли. Деньги делили между собой мерками. Колокола от пожара растопились. Город и окрестности наполнились трупами.

От таких внезапных разбойничьих набегов татар обороняться было очень трудно, и долго еще Русская земля страдала от них.

Попытался было Василий Димитриевич завладеть Двинскими землями, принадлежавшими Новгороду, но это не удалось ему. Зато Псков он прибрал к рукам; псковитяне стали с той поры принимать к себе князей по указанию великого князя московского. В Тверской области в это время начались смуты и усобицы между родичами, мелкими удельными князьями. Василий Димитриевич не преминул бы, конечно, воспользоваться этим и подчинить себе Тверь; но в ту пору ему было не до того.

Нашествие Тамерлана и Едигея

В то время, когда Кипчацкая Орда, к радости русских, ослабела и разлагалась, страшная гроза чуть не обрушилась снова на Русскую землю. В Средней Азии явился новый могучий завоеватель, подобный Чингисхану, страшный своей силой и жестокостью. Это был Тимур, или Тамерлан. Этот новый «владыка мира», как называли его, сплотив в одно целое разрозненные орды татар, привел в трепет всю Азию. Все земли от Аральского моря до Персидского залива, от Кавказских гор до пустынной Аравии подпали скоро под власть Тимура.

– Друзья и сподвижники! – говорил он своим эмирам, собираясь напасть на Индию. – Счастье, благоприятствуя мне, призывает нас к новым победам. Мое имя привело в ужас вселенную; движеньем перста потрясаю землю. Царства Индии для нас открыты. Сокрушу все, что дерзнет мне противиться!

Страшная сила Тимуровой орды давила все, что встречалось на пути. Могучий турецкий султан Баязет попробовал было сдержать завоевательное стремление этого «владыки мира» и был раздавлен его силою на Ангорских полях. На местах побоищ Тимур приказывал складывать горы из черепов истребленных им людей. Лучшего памятника его страшным делам и не выдумать.

С этим-то ужасным «истребителем людей», держащим, по его словам, судьбу в своих руках, отважился бороться хан Кипчацкой Орды – Тохтамыш, но в 1395 г. на берегах Терека был разбит и должен был бежать. Тимур перешел Волгу и вступил в наши юго-восточные пределы. Весть об этом поразила ужасом всю Русскую землю. Молва о несметных полчищах Тимура, о его свирепости и погромах широко и быстро разносилась в народе и ужасала всех.

Великий князь, однако, не потерялся: он немедля велел собираться войску и во главе многочисленной рати стал на берегу Оки, на границе своих владений, готовый встретить врага. Это ободрило народ. Для того чтобы поднять дух испуганных москвичей, великий князь приказал перенести из Владимира чудотворную икону Богоматери, привезенную туда Андреем Боголюбским. В то самое время, когда митрополит, духовенство, наместник великого князя в Москве князь Владимир Андреевич Храбрый и толпа народа встречали икону, Тимур, дойдя до города Ельца и разорив его, двинулся со своим полчищем обратно в Азию. Наступала уже осень с ее непогодами, да притом Тимура не могли особенно привлекать бедные северные края… Вздохнул свободно русский народ; спасение от страшного погрома он видел в небесной помощи. Церковь наша установила 26 августа праздник Сретения Богоматери. С этого времени образ этот остался в Москве, в Успенском соборе.

* * *

Золотая Орда после погрома казалась совсем неопасной великому князю. Он по совету молодых бояр стал действовать решительнее. Несколько ханов сменилось в Орде, а Василий и не думал ехать туда на поклон, даже и посольства не посылал. Когда требовали от него дани, он отговаривался тем, что земля его так оскудела людьми, что и дань не с кого брать; а между тем она собиралась, но шла в казну великокняжескую. Над послами ханскими и гостями ордынскими стали уже посмеиваться в Москве.

В то время в Орде заведовал всеми делами князь Едигей. Терпел он долго пренебрежение Москвы, наконец решился напомнить московскому князю о себе; но уже смелости напасть явно на Москву у татар не хватало. Едигей дал знать в 1408 г. Василию, что хан со всею ордою хочет ударить на Литву, а сам внезапно, к ужасу москвичей, устремился с огромными силами к Москве. Застигнутый врасплох, Василий не успел изготовиться к отпору. Он оставил своего дядю Владимира Андреевича Храброго и братьев защищать столицу, а сам удалился в Кострому, надеясь, что Москва, с ее крепкими стенами и пушками, продержится долго, а тем временем ему удастся собрать войско. Владимир Андреевич сжег посады вокруг Кремля, чтобы не дать прикрытия татарам, и изготовился к бою. Татары в конце ноября осадили Кремль, но приступы делать опасались. Между тем татарские шайки рассыпались по областям великокняжеским; начались обычные ужасы опустошения: города и села татары выжигали, церкви и монастыри грабили, попавших в плен убивали или угоняли толпами в неволю. Но Москвы взять не удалось Едигею. Он окружил ее и думал заморить защитников голодом. К счастью русских, в Орде в это время случилась беда: какой-то татарский царевич напал на хана, и он звал к себе Едигея как можно скорее на помощь. Три недели уже Москва была в осаде; хлебные запасы стали истощаться, и защитникам грозил голод, как вдруг Едигей предложил снять осаду, если ему дадут откуп. Осажденные с радостью уплатили 3000 рублей, и татарские полчища отступили от Москвы. Вся Русская земля после набега Едигея от Дона до Белоозера была страшно разорена; целые области запустели. Кто избавился от смерти сам, тому пришлось оплакивать смерть близких людей и гибель своего имущества.

Тамерлан

Уходя от русских владений, Едигей отправил великому князю следующее письмо:

«Великий хан послал меня к тебе с войском, узнав, что дети Тохтамышевы (враги хана) нашли убежище в твоей земле. Ведаем, что происходит в областях московских: вы ругаетесь не только над купцами нашими, не только всячески тесните их, но и самих послов ханских осмеиваете. Так ли водилось прежде? Спроси у старцев. Русская земля была нашим верным улусом: держала страх, платила дань, чтила послов и гостей ордынских. Ты не хочешь знать этого, и что же делаешь? Когда Тимур (Темир-Кутлук) сел на царство, ты не видал его в глаза, не присылал к нему ни князя, ни боярина. Минуло царство Тимурово; Щадибек 8 лет властвовал; ты не был у него! Ныне царствует Булат уже третий год; ты, старейший князь в русском улусе, не являешься в Орду! Все дела твои не добрые. Были у вас нравы и дела добрые, когда жил боярин Федор Кошка и напоминал тебе о ханских благотворениях. Ныне недостойный его сын Иван – казначей и друг тебе: что скажет, тому и веришь, а думы старцев земских не слушаешь. Что вышло? – разорение твоему улусу. Хочешь ли княжить мирно? Призови в совет старейших добрых бояр, пришли к нам одного из них с древними оброками, какие вы платили царю Чанибеку, чтобы не погибла вконец твоя держава. Все писанное тобою к ханам о бедности русского народа – ложь: мы ныне сами видели твой улус и узнали, что ты собираешь в нем по рублю с двух сох. Куда же идет серебро? Земля Русская осталась бы цела и невредима, когда бы ты исправно платил дань ханскую; а ныне бегаешь как раб! Размысли и научись!»

Из укоров и жалоб этого письма видно, как сильно уже изменились отношения московского князя к Орде.

Икона Владимирской Божией Матери. XII в.

Много еще беды русским могли причинить татары; но уже ясно было видно, что владычеству их над окрепшей Русской землей приходит конец. Внезапные нападения их начинали походить все больше и больше на разбойничьи набеги, а дань княжеская обращалась в подачку хищникам, чтобы откупиться от их разорительных набегов.

Опаснее татар для Москвы становился западный сосед ее – Литва. В то время как московские князья собирают разрозненную Северо-Восточную Русь в одно целое, такое же стремление обнаруживают литовские князья, – захватывая юго-западные русские земли в свои руки. Столкновение Москвы с Литвой должно было произойти рано или поздно. Василию Димитриевичу уже пришлось три раза выводить свои войска против тестя своего литовского князя Витовта, но до войны дело не дошло.

Литва и Русь

Литва

Малое литовское племя, как известно, издавна занимало долину реки Немана, распространяясь отсюда по Балтийскому поморью на юг до нижнего течения Вислы, к северу далее Западной Двины. В X–XI вв. это племя распалось на несколько народцев: летгола (латыши), жемгала, корсь, жмудь, литва (это имя сделалось потом общим для всего племени), пруссы и ятвяги.

Расселившись небольшими поселками в бедной местности среди дремучих лесов да топких болот и мелких озер, эти народцы мало сносились с другими племенами и долго хранили свои старозаветные нравы и обычаи, сроднившись с мрачными и заповедными своими рощами.

До XIII в. не было у литовского племени и сколько-нибудь определенного государственного строя. Упоминаются вожди, которые были, вероятно, не более как старшинами отдельных волостей. Волости эти не были связаны между собой общей государственной властью; каждая из них и каждый вождь действовали по своей воле.

Общие нравы, обычаи, язык и особенно верования – вот что поддерживало племенную связь между разрозненными поселками народцев литовского племени.

Литовцы, как и славяне, верили в верховное божество, подобное славянскому Сварогу, богу неба, отцу богов. Оно, по понятию литовцев, жило на небе, в великолепных чертогах, откуда созерцало весь мир и направляло его жизнь, но больше всего наслаждалось божественным покоем. Особенного общественного богослужения в честь этого верховного бога у литовцев не было.

Кроме этого божества, литовцы признавали множество богов и богинь. Наиболее выделялись среди них следующие: Перкунас (славянский Перун) – могучий громовержец, Поклус – бог ада (пекла) и Атримпос – бог воды.

Главное место богослужения, так называемое Ромново (что значит место покоя и благочестия), устраивалось в роще у большого дерева. Под ветвями векового дуба стоял здесь идол Перкуна, изображавший мощного мужа с кремнем в руке; с одной стороны его ставили Поклуса в виде безобразного старца, держащего черепа человеческие и животных, а с другой – Атримпоса, представлявшего юношу с чашей воды, прикрытой снопом; в чаше находилась змея. Змеи (ужи) хранились также в пне священного дуба.

Пред идолом Перкуна помещался алтарь, на котором пылал неугасаемый священный огонь – Зничь. По сторонам расположены были жилища жрецов. Все священное место окружалось стеною; над воротами у главного входа в Ромново высилась башня, где жил главный жрец.

Меньшие священные места были по разным областям, и там, а равно и в домах, чествовались меньшие боги, которых, по верованию литовцев, было великое множество.

Литовцы верили в загробную жизнь, где надеялись наслаждаться всевозможными благами и владеть всем, что им было дорого на земле. При погребении умерших с ними сжигали все, что было у них лучшего, – утварь, дорогие украшения, оружие, коня, а нередко и любимого слугу…

Главный, верховный жрец назывался Криве-кривейто, то есть жрец жрецов. Он избирался из среды других жрецов – кривейтов. Редко кому из простых смертных доводилось его видеть.

Фрагмент рукописи Кведлинбургских анналов с первым упоминанием о Литве

Жил он в таинственном уединении в упомянутой башне, наблюдал за движением звезд и других небесных светил, определял времена года, считая по лунным месяцам, старался прочесть на небе волю богов и выразить ее в судебных приговорах и при особенно торжественных жертвоприношениях.

Одеянием своим верховный жрец отличался от других жрецов – высоким остроконечным колпаком и белым поясом, опоясанным семь раз семь (то есть 49 раз). Как верховный, так и все второстепенные жрецы должны были вести безбрачную жизнь.

Ниже кривейтов стояли вайделоты, самый многочисленный класс жрецов. Они поучали народ, возвещали ему волю Криве-кривейто. Они оказывали сильное влияние на народ, могли возбудить его и направить на то или другое дело; войны, на которые они поднимали народ по воле верховного жреца, отличались необычайной жестокостью. Как среди литовских божеств были женские божества, так и между жрецами были жрицы-вайделотки. Это были девы, обязанные отказаться навсегда от замужества; они должны были поддерживать на алтаре неугасимый огонь – Зничь. Если же он погасал по недосмотру вайделотки, то виновная сжигалась, а огонь вновь добывался из кремня, который был в руке Перкуна.

Литовцы и крестоносцы

Разрозненные литовские волости, связанные между собою лишь племенной связью да властью могущественного Криве-кривейто, вероятно, долго еще не составили бы сильного государства, если бы исторические обстоятельства не помогли этому. Пока соседями литовцев были славяне, то есть русские и поляки, то столкновения с ними, взаимные нападения не обращались в постоянную истребительную войну: походы русских и польских князей на Литву ограничивались временным разорением пограничных поселков да собиранием дани, а вторжения литовцев в русские или польские пределы были мелкими набегами ради грабежа и добычи. Но с начала XIII в. дело изменилось. На границах Литовской земли появился новый грозный сосед – немцы.

В 1201 г., как известно, немцы стали твердой ногой при устье Западной Двины, основали тут город Ригу, и Орден меченосцев начал свою работу завоевания и порабощения туземцев под видом просвещения их христианством; а лет тридцать спустя явилась новая община монашествующих рыцарей – Тевтонский орден. Один из польских князей, Конрад Мазовецкий, призвал их на помощь против пруссов, доведенный до отчаяния частыми опустошительными набегами последних. Тевтонский орден получил свое окончательное утверждение в 1192 г., во время последних отчаянных попыток христиан удержаться в Палестине. Рыцари этого ордена носили черную тунику и белый плащ с черным крестом на левом плече. Они кроме обычных монашеских обязанностей давали обет биться беспощадно с врагами веры Христовой и ухаживать за больными; только немцы благородного, дворянского происхождения принимались в эту общину. Хотя эти бойцы прославились своими подвигами на востоке, но они ясно видели, что им не удержаться там, и потому предложение Конрада Мазовецкого пришлось им по душе: пред ними открывалось широкое поприще для подвигов, притом поближе к родине. Послы Конрада в 1225 г. предложили магистру ордена во владение область Хелмскую, или Кульмскую, с тем чтобы он обязался за это защищать польские владения от язычников-пруссов. Император Фридрих II согласился предоставить тевтонам сверх того и все земли, какие они отнимут от пруссов, но в зависимости от него, императора. В 1230 г. дело было окончательно слажено, и орден с магистром Германом Балком во главе начал свою деятельность.

В 1231 г. появились на Висле впервые суда этих новых воителей-крестоносцев. Они высадились на правом берегу, как раз там, где раскинул ветви священный дуб пруссов, и воздвигли здесь крепость Торн. Напрасно язычники напрягали все силы, чтобы изгнать дерзкого нарушителя святыни, – крепость устояла. Шаг за шагом подвигались немцы в землю пруссов; городки прусских старшин падали один за другим под мечами рыцарей, а взамен вырастали грозные немецкие замки. Пробовали пруссы в чистом поле отчаянным боем (на берегах реки Сиргуны) сломить рыцарей. Напрасно! Воинское искусство было на стороне последних, и пруссы, превосходившие тевтонов почти вдвое, были разбиты.

Рыцари, занимая страну, не только строили крепости, или замки, но и привлекали разными льготами немецких колонистов: воины, приходившие из разных стран помогать ордену в священной войне, получали от него земельные участки, на которых сооружали новые замки; туземцы (пруссы), уцелевшие от истребления, или бежали в Литву, или принуждались креститься и подчиниться власти новых господ. У них отбирали детей и посылали их учиться в Германию, с тем чтобы потом, возвратившись на родину молодыми людьми, воспитанными в духе христианства, они помогали распространять его среди своих соплеменников. Словом, немцы действовали тут, как всегда, с присущей им настойчивостью и последовательностью.

Вооружение литовского воина

Как ни злобились пруссы, как отчаянно ни противились тевтонам, но, раздробленные, не имевшие общего вождя, не могли устоять. Зато далее на востоке Орден встретил сильный отпор от Литвы, во главе которой теперь стоял князь, способный бороться где можно – силою, где надо – хитростью, понимавший, что для борьбы с немцами, сильным врагом всех литовских племен, необходимо их сплотить в одно целое. Это был Миндовг, по словам современников, «хищный, как волк, и хитрый, как лисица». Ему пришлось вести войну и на севере с Ливонским орденом, от которого он хотел оборонить жителей Курляндии и подчинить их своей власти, и на юге – с Даниилом Романовичем Галицким, да вдобавок надо было еще бороться с родичами. Справиться со всеми врагами внешними и внутренними было Миндовгу не под силу. Тогда он, чтобы склонить в свою пользу ливонского магистра, выразил желание принять христианство и действительно крестился. Обрадованный папа прислал в 1252 г. королевскую корону Миндовгу, который выставлял себя покорным сыном его, святейшего отца, а пред рыцарями – ревностным христианином, даже завещал Ордену всю свою Литву в случае бездетной смерти. Но все это было только ловкой игрой, чтобы провести врагов: он оставался в душе закоренелым суеверным язычником.

Обманув ливонцев своим притворством, Миндовг собрался с силами и с большим полчищем литовцев вторгся в 1259 г. в Курляндию и разгромил там рыцарские владения. Отряд тевтонских рыцарей прибыл, чтоб отразить литовцев, но был разбит наголову. Блестящую победу эти литовцы торжественно отпраздновали по-своему – сожжением пленных рыцарей в жертву своим богам.

Эта победа была знаком к общему восстанию. Оно вспыхнуло повсюду в 1260 г. в заранее назначенный день. Горе было христианам, не успевшим укрыться в замках и лесах! Их беспощадно избивали или запирали в неволю, жилища их обращали в пепел. Миндовг теперь решился действовать открыто: отрекся от христианства и королевского титула, вторгся в Пруссию и нещадно опустошил ее. Два раза рыцари, получивши подкрепление из Германии, вступали в кровавый бой с восставшими, и оба раза потерпели решительное поражение. Только незначительную часть Пруссии удалось рыцарям удержать за собой, да и ту приходилось с трудом отстаивать от беспрерывных набегов язычников.

Казалось, дело тевтонских рыцарей было окончательно проиграно; но вышло не так. Орден постоянно пополнялся новыми крестоносцами; отряд за отрядом являлись они с юга и запада, особенно когда усиливались военные действия, и потому во время войны силы рыцарей не слабели, а росли; силы же язычников значительно убывали. Притом по смерти Миндовга начались в Литве беспрерывные смуты и усобицы; а рыцари по-прежнему неуклонно и неутомимо добивались своей заветной цели – завоевания Пруссии, и она была покорена лишь после полувековой упорной борьбы.

Покончив с Пруссией, тевтонские рыцари принялись снова за Литву. Конец XIII в. и первые годы XIV в. прошли в опустошительных набегах литовцев на владения Ордена и рыцарей – на Литву. Последние сильно добивались того, чтобы утвердиться на берегу Немана; но походы рыцарей, и сухопутные, и речные, были для них неудачны, а порой и гибельны.

С каким упорством и отчаянием боролись литовцы против немецкого владычества, ясно показывает такой случай. В 1336 г. большие силы явились на помощь Ордену. Великий магистр воспользовался этим, двинулся на Литву и осадил Пунэ (Поланген), острожек, куда укрывались на время опасности литовцы, делавшие набеги на владения Ордена. На этот раз около 4 тыс. народу из окрестностей искало здесь спасения. Скоро оказалось, что самая отчаянная оборона не спасет осажденных. Немцы были гораздо сильнее литовцев числом; они таранами разбили часть стены, которая во многих местах грозила рухнуть от подкопов; множество из осажденных было убито и погибло во время вылазок; почти все способные к бою литовцы были переранены. Вдобавок немцам удалось зажечь стену. Сдача крепости была неизбежной. Но смерть литовцам была милее немецкой неволи. Они сами перебили своих жен и детей, сложили их трупы на огромный костер среди крепости, зажгли его, а затем стали убивать друг друга. Начальник крепости Маргер умертвил собственноручно большую часть товарищей, поклявшись, что по истреблении их лишит и себя жизни; ему помогала в этом деле одна старуха, которая отрубила топором головы сотне воинов, а затем покончила и с собою – в виду ворвавшихся в крепость врагов. Маргер сдержал свою клятву; с горстью отчаянных храбрецов, не успевших еще пасть от его руки, он бился до последней крайности с ненавистным врагом и, когда все товарищи его пали, кинулся в подземелье, где скрыл свою жену, убил ее, а затем и самого себя. Мертвым молчанием встретил городок своего торжествующего врага, и груды тел литовских борцов, предпочитавших смерть немецкому плену, красноречиво говорили, с какой свирепой злобой смотрели суровые литовцы на своих закованных в железо поработителей.

Вооружение рыцаря-крестоносца

Постоянная и упорная борьба с немцами закалила еще сильнее и без того суровый нрав литовцев, наставила их более сплотиться и развила в них воинственность. Поддаваясь под напором сильных западных и северных соседей, рыцарских орденов, литовцы направили свои силы на русский восток. Западные русские области, обессиленные удельною рознью, а затем татарским погромом, представляли для воинственных литовцев легкую добычу, тем более что многим русским могло казаться легче подчиняться соседнему и родственному племени, чем сносить иго алчных татар.

В XIII в. упоминаются в летописях нападения литовских вождей на соседние русские области (Полоцк, Туров, Пинск и др.) с целью овладеть землею, а Миндовг уже утверждает свою власть на русской земле в Новогрудке и стремится завладеть другими соседними уделами и основать обширное Литовско-Русское государство. Из летописи видно, что уже в половине XIII в. к Новогрудскому княжению принадлежали города Волковыск, Слоним, Здитов (так называемая Черная Русь); что пинские князья признавали над собой верховную власть Миндовга. Еще раньше племянники его, при содействии его, утвердились в Полоцке, Витебске и в земле Смоленской. Борьба Миндовга с Даниилом, который, конечно, не мог смотреть равнодушно на захваты русских земель, кончилась для Литвы благополучно. Сын Миндовга Войшелк помирил отца с Даниилом, выдал сестру свою замуж за Шварна, сына Даниила; а другому его сыну, Роману, отдана была в управление вся Черная Русь, но в зависимости от Миндовга.

В 1263 г. не стало Миндовга: составился заговор нескольких князей, и он был убит. Беспощадным мстителем явился Войшелк. Он еще при жизни отца постригся в монахи; но теперь, пылая чувством мести к убийцам отца, он снял с себя монашеские ризы и насытил свое чувство свирепой местью – избил всех участников заговора (одному из них, знаменитому Довмонту, удалось спастись во Пскове и послужить этому городу верой и правдой). Расправившись с врагами, Войшелк опять удалился в монастырь, отдав Литву Шварну, после которого (1267) опять идут в Литве споры и раздоры около трех лет. Наконец, выбирают в великие князья Тройдена, а после него княжит Витень. Обоим этим князьям приходится вести борьбу с галицким князем Львом за обладание Литвою.

В 1316 г. становится великим князем литовским брат Витеня Гедимин, истинный основатель могущества Литвы.

Гедимин

Был Гедимин таким же собирателем Юго-Западной Руси, каким был Иван Калита относительно Северо-Восточной. Сверх нескольких русских областей, подпавших раньше под власть литовского князя, мы видим, что князья минские, туровские и пинские сначала делаются подручниками Гедимина, а потом уделы их были просто присоединены к Литве. Независимо существовать мелкие русские области, соседние с Литвою, конечно, не могли: Киев, Владимир-Волынский, Полоцк уже не могли больше служить опорой, и потому, естественно, приходилось искать защиты у сильного литовского князя. Гедимин как искусный и дальновидный политик действовал очень умно: он высказывал постоянно большое расположение к русским, не оскорблял их народного чувства, проявлял склонность к православной вере. Русских князей, переходивших в его подручники, он обыкновенно высоко чтил, предоставлял им управление их прежними областями. Оставаясь язычником, Гедимин был два раза женат на русских православных женах. Своим детям он не только охотно разрешил вступить в браки с христианами, но даже позволял креститься. Благодаря этому было заключено несколько браков, весьма выгодных для Литвы. Сына своего Ольгерда Гедимин женил на дочери витебского князя, не имевшего сыновей (после его смерти в 1320 г. Ольгерду достался Витебский удел); другого сына, Любарта, женил на дочери последнего Волынского князя, по смерти которого Волынь досталась Любарту в 1325 г. Затем одну свою дочь Гедимин выдал за великого князя московского Симеона, другую за тверского князя, третью за сына польского короля, четвертую за мазовецкого князя и в лице двух последних зятей приобрел себе надежных союзников в борьбе против общего врага – немецких крестоносцев.

Великий князь литовский Гедимин. Гравюра. XVI в.

Литовские и польские ополчения нанесли несколько очень чувствительных ударов Тевтонскому ордену. Ливонский орден в это время враждовал с городом Ригой и рижским архиепископом. Уже предшественник Гедимина Витень вступил в союз с Ригой и поддерживал ее в борьбе с Орденом. Той же политики держался и Гедимин. Его веротерпимость и доброе отношение к рижскому архиепископу, с которым он вел переписку через католических монахов (в это время в литовской столице Вильне было уже два католических монастыря), подали повод думать, что он не прочь принять крещение. До сведения папы было доведено, будто бы Гедимин даже изъявлял желание креститься, в подтверждение чего посылалось и его послание к папе. Папа обрадовался и дал приказ Ливонскому ордену прекратить войну с Литвою, а в следующем, 1324 г. явились папские легаты в Ригу, и отсюда отправлено посольство к Гедимину, чтобы условиться насчет введения христианства в Литве. Гедимин очень удивился, потребовал, чтобы ему было прочтено его послание к папе, которое по его поручению писал монах Бартольд, и заявил:

– Я не приказывал этого писать. Если же брат Бартольд написал, то пусть ответственность падет на его голову… Если когда-либо имел я намерение креститься, то пусть меня сам дьявол крестит! Я действительно говорил, как написано в грамоте, что буду почитать папу, как отца; но я это сказал потому, что он старше меня: всех стариков, и папу, и рижского архиепископа, и других, я почитаю, как отцов; сверстников своих люблю, как братьев, а кто моложе меня, тех готов я любить, как сыновей. Я говорил действительно, что дозволю христианам молиться по обычаю их веры, русинам по их обычаю и полякам по своему; сами же мы будем молиться Богу по нашему обычаю. Ведь мы почитаем одного Бога.

Гедимин заботился о заселении своей страны и водворении в ней европейской промышленности; он призывал переселенцев с Запада, давал им всякие льготы. По западной и северной границам Литвы и Жмуди построены были крепкие замки. Явилось немало новых поселков в стране, возникли два новых и значительных города Троки и Вильна, основание которых приписывают Гедимину. В этих двух городах он и жил попеременно; наконец, столицей великого княжества Литовского стала Вильна. Здесь было главное святилище литовцев – Ромново, и понятно, что Гедимин, желавший пользоваться содействием всесильного Криве-кривейто, устроил себе столицу как бы нераздельно с важнейшей литовской святыней; но веротерпимость Гедимина и тут ясно сказалась: при нем был воздвигнут в Вильне православный храм Св. Николая и водворились два католических монастыря: францисканский и доминиканский.

Конечно, умный князь должен был ясно сознавать превосходство христианства над язычеством; но принять христианство от католиков – значило вооружить против себя и язычников-литовцев, и русских подданных, а обратиться к православию – значило опять-таки отвратить от себя язычников и вместе с тем нажить крайнюю вражду от немцев-католиков. Гедимин предпочел, оставаясь, по-видимому, ревностным язычником-литвином, в то же время оказывать покровительство христианам без различия вероисповедания, причем католики, страстно желавшие его обратить в свою религию, все еще могли не терять надежды, что это со временем им удастся. Родственные связи, конечно, должны были его склонять в пользу православия, тем более что большинство его подданных были русские.

Тракайский замок

Русские земли, входившие в состав его владений, по крайней мере вдвое превосходили пространством собственно литовские; в дружине великого князя было очень много русских, да и новая столица Гедимина, Вильна, является в значительной степени русским городом.

Все это давало Гедимину право называться великим князем литовским и русским.

Этот великий собиратель Литовско-Русского государства погиб в борьбе со злейшими врагами Литвы – тевтонскими рыцарями. При осаде одного немецкого замка он был убит. Тело его было отвезено в Вильну и здесь, подле города, на громадном костре было сожжено по древнелитовскому обычаю, в торжественной одежде и полном вооружении, вместе с любимым слугою и конем, с тремя пленниками-немцами и с частью военной добычи.

Ольгерд и Кейстут

Внезапно погибший Гедимин не успел, вероятно, назначить себе преемника. При жизни он раздавал земли своим сыновьям на правах удельных князей; осталось после него семь сыновей, и неизвестно, почему младший его сын Явнут являлся обладателем Вильны и нескольких других больших городов. Пользоваться правами великого князя в глазах своих старших братьев он, без сомнения, не мог, и потому можно было опасаться распадения Литовского княжества на несколько мелких уделов и усобиц их между собой. Это было бы, конечно, очень кстати для врагов Литвы – для польского короля, который хотел завладеть Волынью, и особенно для двух немецких орденов.

К счастью для Литвы, неопределенное и смутное время длилось всего около пяти лет. Двое наиболее даровитых и предприимчивых из сыновей Гедимина – Ольгерд и Кейстут, сыновья одной матери и притом очень дружные между собой, – спасли Литву от беды. Зимой 1345 г. получены были тревожные вести о приготовлении тевтонских рыцарей к большому походу на Литву и о том, что к ним на подмогу идут из Западной Европы сильные отряды рыцарей. Медлить нельзя было; разрозненная Литва могла легко пасть под ударами их. Тогда Ольгерд и Кейстут условились внезапным нападением овладеть Вильной. Это удалось. В назначенный день Кейстут из Трок быстро двинулся на Вильну и ночью, на рассвете, завладел обоими замками, защищавшими город. Явнут был захвачен в плен. Скоро после этого подошедший к городу Ольгерд был торжественно возведен на великокняжеский престол (1345). Явнуту дали небольшой удел. Остальные братья должны были подчиниться обстоятельствам. Совершив переворот, Ольгерд и Кейстут успели собрать достаточные силы для обороны от врагов. Когда немцы вторглись в Литву, братья в свою очередь напали на Ливонию и заставили неприятеля позаботиться о защите своих собственных владений. Поход рыцарей, грозивший сначала большой опасностью, кончился ничем. После этого крестоносцы редко затевают большие военные предприятия, а по большей части производят частые мелкие наезды. В своей борьбе с немцами литовцы следовали их примеру, тоже предпринимали вторжения в соседние орденские владения. Главным героем этой непрестанной борьбы с немцами, борьбы, длившейся более тридцати лет, является Кейстут. Этот князь отличался открытым нравом и необычайной отвагой. Оставаясь ревностным язычником и литвином, он был очень любим народом. На его долю и достались пограничные с немцами области, Жмудь и часть Литвы, которые ему постоянно приходилось отстаивать с мечом в руках от немцев. Жизнь Кейстута была полна опасностей и военных приключений: два раза он попадал в руки врагов, но оба раза успевал ускользнуть из плена.

Другой брат – Ольгерд, на долю которого достались восточные части отцовского владения, преимущественно русские области, отличался свойствами, противоположными Кейстуту: это был умный, в высшей степени осторожный и скрытный политик, в то же время необычайно деятельный. Все его планы и намерения оставались до самого своего исполнения никому не известными; когда он с войском шел в поход, никто из его сподвижников, даже самых близких людей, не знал, куда и с какой целью направляются военные силы. В противоположность брату своему, истому литвину, он, женатый на русской, усвоил себе русские народные черты, исповедовал втайне православие.

В то время как Кейстут на западе и севере стоял на страже Литовской земли и народности против немцев, Ольгерд работал на юге и востоке над собиранием русских земель. Еще при жизни отца Ольгерд владел частью Литвы и Витебским уделом, доставшимся ему по смерти его тестя; затем, после смерти двоюродного брата, он присоединил к своим владениям целую Полоцкую область; таким образом, в его руках соединилась большая часть так называемой Кривичской Руси.

При Гедимине и Иване Калите, собиравших русские земли, владения их разделялись целой полосой независимых областей Чернигово-Северских, Смоленских и Тверских, и потому до столкновения Москвы с Литвою дело не дошло. Не то было при Ольгерде. Теперь соперничество должно было ясно обнаружиться. Прежде всего дал повод к нему Новгород Великий, искавший у Литвы защиты от властолюбивых притязаний московских князей. Симеон Гордый заставляет новгородцев смириться (1345), но зато Ольгерд идет под пустым предлогом на Новгород: здесь, конечно, снова усиливается литовская партия. Замышлял Ольгерд подчинить себе и Смоленскую область: смоленские князья, очутившиеся между двух сильных соседей, стремившихся к захватам, должны были искать союза то одной стороны, то другой.

Великий князь литовский Ольгерд. Гравюра. XVI в.

Смоленск все-таки на время еще сохранил свою самобытность; но Чернигово-Северская область была поглощена Литвою. Во время татарского ига Чернигово-Северская земля распалась на мелкие уделы, постоянные споры, ожесточенные усобицы и хищные татарские орды вконец обессиливают эту землю, и она становится легкой добычей Ольгерда: он сначала завладевает, пользуясь смутами, более сильной Брянской волостью, а затем и другими уделами (Чернигов, Трубчевск, Новгород-Северский) и раздает их своим сыновьям. Наконец, пользуясь неурядицами в Золотой Орде, неугомонный Ольгерд присоединяет к своим владениям Киевское княжество; затем ведет долгую и упорную борьбу с Польшей за Галицко-Волынское княжество и добивается в 1377 г. того, что Волынь отошла к Литве.

Теперь, с присоединением этих русских областей к Литве, она составляет лишь незначительную часть Литовско-Русского княжества, и вернее было бы его назвать Западно-Русским государством. Русские нравы, обычаи и язык все более и более распространяются в самой Литве; православие тоже, хотя медленно, мало-помалу, но все же усиливается среди литовцев. Уже в семье Гедимина были русские члены, а семейство Ольгерда почти все православное: и первая, и вторая его супруги (Мария Витебская и Ульяна Тверская) были православные, имели при себе православных священников и воздвигали здесь церкви, детей своих воспитывали в православии. Сам Ольгерд, говорят, был окрещен в ранней молодости. Осторожный и скрытный, он старался из политических расчетов утаить это от народа, особенно от влиятельных жрецов; в одном случае уступил их настояниям и выдал им двух духовных лиц, ревнителей православной веры, склонявших язычников к принятию крещения. Несмотря на угрозы и мучения, они остались верны своему призванию и обратили еще несколько язычников в православие; тогда рассвирепевшие жрецы предали их вместе с третьим ревнителем Христовой веры мученической смерти; но, кроме этого случая, не видно, чтобы в Литве воздвигались гонения на православие, и оно продолжало постепенно распространяться в верхних слоях литовского народа, то есть в княжеской семье и дружине. Наряду с русским православием, как известно, водворилось в Литве и римское католичество; но оно под названием «немецкой веры» было ненавистно народу, как и немцы, пытавшиеся мечом и огнем заставить население принять эту веру.

Женатый на тверской княжне, Ольгерд, естественно, втягивался в борьбу Твери с Москвою. Три раза приводил он свои полки к Москве; но здесь был достойный ему соперник – Димитрий Донской, который в свою очередь по уходе Ольгерда опустошал Тверскую область и вымещал на ней убытки, понесенные Московской областью от Литвы. Митрополит Алексей, воодушевленный любовью к родной земле, побуждал, как видно, и князя и бояр на борьбу с Литвою и потому был ненавистен Ольгерду.

«Доныне не бывало такого митрополита, каков сей: благословляет москвитян на пролитие крови, – жаловался Ольгерд в послании к византийскому патриарху в 1371 г., – и ни к нам не приходит, ни в Киев. А кто целовал крест ко мне и убежит к нему, митрополит снимет с него крестное целование. Бывало ли такое дело на свете, чтобы снимать крестное целование?..»

Ввиду этого Ольгерд просит патриарха назначить особого митрополита для русских областей, подвластных Литве.

Ягелло и Витовт

В 1377 г. скончался Ольгерд, приняв, говорят, пред смертью схиму. После него осталась огромная семья: двенадцать сыновей и пять дочерей и сверх того много племянников и внуков. Преемником великокняжеского достоинства, помимо старших братьев, стал Ягелло, или Ягайло, старший сын Ольгерда от брака на княжне тверской. Начались смуты и кровопролитные усобицы. Кейстут, проведав о тайных сношениях Ягелло с Тевтонским орденом, непримиримым врагом Литвы, взял Вильну и завладел великокняжеским престолом^ племяннику дал в удел княжество Кревское и Витебское. Ягелло, конечно, не мог удовольствоваться этим; ему удалось заманить дядю на свидание как бы для переговоров и захватить его. Престарелый герой Литвы был закован и посажен в темницу, где по приказу вероломного Ягелло он был задавлен (1382) на радость немцам. В народе был пущен слух, будто Кейстут сам лишил себя жизни.

Сын Кейстута, Витовт, содержался под стражей в замке и, вероятно, испытал бы ту же участь, как и отец; но жена, посещавшая его в заключении, помогла ему обмануть стражу и бежать в одежде служанки из замка. Витовт нашел поддержку у немцев, злейших врагов отца, теперь готовых помогать сыну в борьбе с Ягелло, прежним их союзником, усиления которого в Литве они боялись.

Военные действия, начатые Витовтом в союзе с немцами, сначала были удачны. Ягелло, видя, что двоюродный его брат – враг опасный, тем более что сторону его приняла большая часть Литвы и Жмуди, завел с ним тайные переговоры, обещал ему вернуть отцовские владения, если он отстанет от союза с немцами. Витовт согласился: ему самому был не по душе союз с постоянными врагами литовской народности. Хотя Ягелло и не вполне сдержал свое обещание, не дал Витовту всего обещанного, но последний не выразил ему неудовольствия и усердно начал помогать ему в борьбе с Орденом.

Породнившись с русскими князьями, литовские князья стали все больше и больше склоняться к христианству; многие из потомков Гедимина уже были христианами. Как сказано выше, Ольгерд втайне исповедовал православие, сын его – Ягелло был воспитан своею русскою матерью в православной вере. Не только вера, но и русские нравы, и язык, как известно, стали сильно распространяться в Литве. Если бы дело так шло и дальше, то сменилось бы два-три поколения, – и литовское племя совершенно обрусело бы и слилось бы вполне в один народ с русскими. Уже на князей литовских, православных, говоривших по-русски, породнившихся с домом св. Владимира, начинали смотреть и в других русских областях как на русских князей. Новгород, Псков, Тверь и другие русские земли, вступая в союз с литовскими князьями или признавая их власть над собою, вовсе не думали, что они изменяют русскому делу и подчиняются иноземной силе. На борьбу литовских князей с московскими можно смотреть, как на спор потомков Гедимина с потомками Калиты за владычество над всей Русской землей. Те или другие взяли бы верх – все-таки обе части Русской земли, западная и восточная, соединились бы в одно целое; но случилось обстоятельство, которое надолго помешало этому соединению: великий князь литовский Ягелло, сын Ольгерда, вступил на польский престол, и Литва на время соединяется с Польшей.

Великий князь литовский Ягелло. Гравюра

Польское государство возникло почти в то же время, как и русское. Поляки по своему славянскому происхождению – родные братья русским и по нравам, и по языку своему мало отличались от них; но во второй половине X в. поляки принимают христианство от западных латинских проповедников, и с XI в. мало-помалу растет рознь. Латинское духовенство и глава его римский папа не довольствовались церковной властью, как православное духовенство, а старались забрать в свои руки и мирские дела. Папы сильно враждовали с византийскими патриархами, стоявшими во главе восточной православной церкви, и старались подчинить ее себе. Вражда к православным от католического духовенства переходит и к мирянам.

Страдала Польша, подобно Руси, от удельных усобиц и смут; но, кроме того, здесь, по примеру соседних германских стран, образовалось сильное боярское сословие. Польские магнаты (бояре), владея большими поместьями, хотели в своих имениях господствовать независимо и наконец присвоили себе право выбирать на польский престол королей. Духовенство старалось забрать себе побольше власти в руки; магнаты добивались того же; король не имел ни большой власти, ни такой силы, как литовские князья. Торговля и промышленность попали в руки немцев, поселившихся в Польше, а потом торговля перешла к евреям; те и другие больше всего заботились о своих выгодах; до пользы народа и государства, чуждого для них, им не было дела. Понятно отсюда, почему в Польше все шло врозь. В то же время папа старался через свое духовенство заправлять ее делами, а германский император – подчинить ее своей власти.

В XIV в. со смертью Казимира III прекратился дом Пястов, из которых обыкновенно выбирались польские короли. Магнаты предложили престол племяннику Казимира, венгерскому королю Людовику, с тем чтобы он законом утвердил все права, какими они пользовались по обычаю. Людовик согласился и вступил на польский престол; но когда он увидел, какой страшный раздор в Польше между сословиями и как трудно управлять ею, он вернулся в Венгрию, причем отнял от Польши Галицию и присоединил к своим владениям. Польские магнаты объявили своей королевой меньшую дочь Людовика Ядвигу и стали подыскивать ей жениха. Самым выгодным казался им Ягелло, литовский князь, который охотно посватался за нее. Сватовство это пришлось по душе и правителям-вельможам, и духовенству: первые рассчитывали, что вследствие этого брака Польша, слившись с Литвою, избавится от ее вражды и очень усилится, а духовенство надеялось распространить в Литве власть римской церкви – крестить язычников-литовцев и обратить в католичество православных. Не радовалась предложению Ягелло только Ядвига: у нее был уже свой жених. Она долго противилась браку с литовским князем, как ни настаивали вельможи. Говорят, что только епископы убедили ее: они указали ей на то, что она, согласившись на этот брак, послужит великому делу просвещения литовцев христианским учением и спасет таким образом тысячи душ, коснеющих в язычестве.

В 1386 г. прибыл Ягелло в столицу Польши – Краков, крестился здесь по римскому обряду, вступил в брак с королевой и короновался. Пред этим он дал присягу соблюдать польские законы, ввести в Литве католическую веру и соединить Литовское княжество и Польшу в одно государство.

Крещение литовцев совершилось легко: христиан между литовскими вельможами было уже немало; язычество сильно держалось только в простом народе. Сам король со своей супругой и духовенством приехал в Вильну, огонь Перкунов велел погасить, священных змей избить, заповедные рощи, где совершались важнейшие языческие обряды, вырубить. Язычники сначала в ужасе смотрели на истребление своей святыни и напрасно ждали, что вот-вот грянет Перкунов гром и уничтожит губителя святыни… А между тем принимавшим крещение давали белые хорошие кафтаны и красивую обувь, а королева щедрою рукою раздавала деньги. Приманка была велика для бедных литовцев: подарки соблазняли их, и они скрепя сердце принимали к себе латинских священников. До тех пор мало-помалу вместе с просвещением распространялась среди литовцев православная христианская вера, и в конце концов вся Литва обрусела бы и стала православною; теперь же, с появлением здесь католического духовенства, дело совершенно изменилось. В Литовско-Русском государстве являются две христианские религии: православная и католическая. Католическое властолюбивое духовенство очень враждебно относилось к православию, старалось православных обратить в католичество, вытеснить вовсе из Литвы православие. От духовенства вражда перешла и к мирянам. Таким образом вносилась в Литовско-Русское государство рознь.

Союз Литвы с Польшею оказался тоже непрочным. Все православные смотрели с негодованием на преданность Ягелло полякам, а когда он потребовал было, по совету польского духовенства, чтобы и русские подданные его присоединились к латинской церкви, то поднялся сильный ропот. В то же время многие литовские вельможи были очень недовольны и тем, что их сила и значение с присоединением Литвы к Польше утрачивались. Этим воспользовался двоюродный брат Ягелло – Витовт (или Витольд). Ему помогли тевтонские рыцари, которые постоянно враждовали с Польшею. Ягелло сначала боролся с Витовтом, но наконец должен был уступить. Витовт был провозглашен великим князем в Литве, и она отделилась от Польши (1392). С этой поры польское правительство всеми силами старается снова присоединить Литовско-Русское княжество к Польше и наконец добивается своего. Это надолго помешало соединению обеих частей Русской земли в одно целое. А католическое духовенство, водворившись в Литовско-Русских владениях, продолжает всеми способами теснить православную веру. Много смуты и беды от этого возникло в Юго-Западной Руси!

Витовт, князь очень решительный и вовсе неразборчивый в средствах, задумал увеличить свое княжество, усилиться так, чтобы ни от кого не зависеть; даже помышлял о королевской короне. Он беспрестанно был в походах: то отбивался от сильных соседей, то старался овладеть новыми землями. Дочь Витовта София была замужем за Василием Димитриевичем; но это не мешало Витовту стремиться к захвату русских областей.

В Смоленске в это время шли усобицы: старший князь старался забрать в свои руки мелких удельных князей. Витовт явился под Смоленском и предложил всем князьям ехать к нему, причем давал охранные грамоты, чтобы они не опасались ничего.

Смоленские князья обрадовались третейскому суду сильного Витовта: думали, что он рассудит их справедливо. С большими дарами все они отправились к нему; он дары-то от них взял, а их всех велел схватить и отправить в Литву, а в Смоленске посадил своих наместников (1395). Потом пришлось, правда, ему вести борьбу с одним из смоленских князей, оставшимся на свободе; но все же Смоленск достался Литве очень легко.

Великий князь литовский Витовт. Гравюра

Василий Димитриевич на этот раз не помешал своему тестю поживиться за счет русских областей, но Витовту Смоленска было еще мало: хотелось ему и в Новгороде утвердиться, да и самую Москву прибрать к рукам. В это время под его покровительство отдался Тохтамыш, просил помочь ему снова воцариться в Золотой Орде и за это обязывался помочь литовскому князю добыть Москву.

Витовт долго готовился к борьбе с татарами, собрал громадное войско: тут были отряды литовские, русские, польские, было несколько сот немецких рыцарей, были и татарские отряды Тохтамыша. До пятидесяти русских и литовских князей начальствовали над войском, во главе которого был сам Витовт. Войско было бодрое и хорошо вооружено. Все, казалось, предвещало блестящий успех. Выступая в поход, Витовт послал сказать хану Золотой Орды Тимур-Кутлуку:

– Бог готовит мне владычество над всеми твоими землями. Будь моим данником или будешь рабом!

Юный Тимур готов был, как говорят летописцы, подчиниться Витовту, признать его старейшим и даже дань платить. Но когда прибыл в татарский стан мурза Едигей, старый опытный вождь, дело пошло иначе. Он съехался для переговоров с Витовтом на берегу Ворсклы.

– Царь наш, – сказал насмешливо Едигей Витовту, – справедливо мог признать тебя отцом: ты старше его летами, но моложе меня. Покорись мне, плати дань и на литовских деньгах изображай печать мою!

Насмешка эта привела в ярость Витовта. Он дал приказ начинать сражение. Один из воевод литовских, видя громадные полчища татар, советовал лучше попытаться помириться на выгодных условиях, но более юные и рьяные литовские воеводы смеялись над этой осторожностью. «Сокрушим неверных!» – кричали они.

Полчища татар были многочисленнее литовского войска; Витовт надеялся на свои пушки и пищали. Но в те времена не умели не только метко стрелять из пушек, но и с трудом поворачивали их, медленно заряжали, да и орудия были еще плохие, так что от них было больше грому, чем беды для неприятеля. Притом татары в открытом поле нападали врассыпную, небольшими отрядами: пушки им не могли нанести большого вреда. Сначала, впрочем, литовцы расстроили было полчища Едигея; но когда татары зашли в тыл литовскому войску и внезапно и стремительно ударили на него, то литовские полки были смяты. Побоище длилось до самой поздней ночи. Татары беспощадно резали, топтали, забирали толпами усталых и оторопевших неприятелей. Одних князей убитых летописец насчитывал до 20. Едва третья часть литовского войска спаслась. Татары гнались за бегущим Витовтом верст пятьсот до самого Киева, предавая все страшному разорению (1399). Но опустошением части Литовского княжества дело и кончилось: татары, видно, уже были не в силах поработить всю Литву, обложить ее тяжелой данью, как некогда поступил Батый с нашим отечеством.

Герб Великого литовского княжества

Одержи Витовт победу над татарами на Ворскле, подобную Куликовской, он вошел бы в такую силу, что и Москва не устояла бы против него. Удачнее шли его дела на западе: здесь он сообща с польским королем нанес страшное поражение тевтонским рыцарям (при Танненберге, 1410 г.). В этой битве участвовали полки всех западнорусских княжеств; особенно отличился смоленский полк. После погрома на Ворскле Витовт притих было, оставил в покое Новгород; но Смоленск, где пытался утвердиться прежний князь Юрий, Витовт удержал в своих руках.

Через несколько лет, отдохнув от поражения, он стал снова добиваться русских земель, напал на Псковскую область; псковичи и новгородцы стали искать обороны в Москве. Когда увидел Василий Димитриевич, что тесть его не довольствуется Смоленском, а добирается до других русских областей, то объявил ему войну. Три раза сходились Василий и Витовт со своими войсками, готовые к бою, но до битвы дело не доходило: оба князя были очень осторожны. Витовт наконец оставил в покое русские области. Границей между литовскими и московскими владениями назначена река Угра. Здесь в последний раз в княжение Василия Димитриевича встретились русские и литовские войска.

Княжение Василия II (1425–1462)

Усобицы между московскими князьями

Умер Василий Димитриевич в 1425 г. В своем завещании он оставлял сына под опекою матери, благословлял его великим княжением и отказывал ему все родительское наследие и свой собственный «примысл» (Нижний Новгород и Муром).

Никто из посторонних удельных князей теперь и не думал оспаривать великокняжеской власти у малолетнего Василия, как некогда оспаривали ее у маленького Димитрия Донского; но в числе самых близких родичей нашелся соперник Василию: то был родной его дядя – Юрий Димитриевич, князь Звенигородский. Он ссылался не только на старое право родового старшинства дяди над племянником, но и на духовное завещание отца. По завещанию этому выходило, что по смерти Василия Димитриевича мог наследовать следующий за ним брат его, т. е. Юрий Димитриевич. Завязался спор. Стали готовиться с той и с другой стороны к войне; митрополит старался унять вражду; наконец решено было отдать спорное дело на решение хана; но через несколько времени Юрий успокоился и так.

Тяжелое время было тогда на Руси. Свирепствовала страшная моровая язва, которая опустошала Русскую землю еще в последние годы княжения Василия Димитриевича. Летописец говорит, что в это время являлись страшные знамения: от небывалой засухи (1430) иссякли воды; травы и леса выгорали; люди задыхались в густых облаках дыма и не могли видеть друг друга; звери, птицы и рыбы издыхали в огромном количестве; повсюду свирепствовали голод и повальные болезни. Витовт, пользуясь малолетством своего внука, начал теснить псковские владения и брать откупы с Пскова и Новгорода. Шайки татар делали разбойничьи набеги на русские земли. Наконец Юрий Димитриевич, который, казалось, уже успокоился, объявил войну Василию.

Василий Васильевич предложил дяде исполнить прежнее решение отдать дело на суд хана. Дядя и племянник с боярами своими отправились в Орду. Хан Махмет нарядил суд, чтобы разобрать этот спор. Юрий ссылался на старые родовые обычаи, на завещание Димитрия Донского; но один из бояр московских, Иван Димитриевич Всеволожский, очень ловко повернул дело в пользу своего юного князя.

– Царь верховный! – обратился он к Махмету. – Умоляю тебя, дозволь мне, смиренному холопу, говорить за моего юного князя. Юрий ищет великого княжения по древним правам, а князь наш – по твоей милости: он знает, что княжество это – твой улус и ты можешь отдать его, кому захочешь. Ты дал свой улус его отцу, Василию Димитриевичу, и тот, основываясь на твоей милости, передал его сыну своему. Шесть лет уже Василий Васильевич на престоле, и ты не свергнул его; значит, он княжит по твоей же милости.

Эта льстивая речь очень понравилась хану; притом ловкий боярин еще раньше успел заручиться содействием нескольких мурз, ханских сановников, которые тоже хлопотали у хана за московского великого князя. Дело решено было в пользу Василия Васильевича: хан дал ярлык на великое княжение ему и даже велел было Юрию вести коня под ним, что означало, по азиатским понятиям, полную покорность; но Василий уклонился от этого обряда: он не хотел унижать своего дядю. С Василием в Москву отправился ханский посол и торжественно посадил его на великокняжеский престол.

Но спор дяди с племянником этим не кончился; Юрий ждал только случая начать распрю.

Василий в Орде обещал Всеволожскому жениться на его дочери; а по приезде в Москву, по настоянию своей матери, обручился с княжною Боровской. Всеволожский был этим жестоко оскорблен; отъехал от московского князя к Юрию на службу и стал подбивать его к войне с Василием, которому прежде так усердно служил. Повод к войне скоро нашелся.

На свадебном пиру у великого князя в числе гостей были оба сына Юрия: Василий Косой и Димитрий Шемяка. На первом был богатый пояс, усыпанный драгоценными камнями. Один из старых бояр рассказал Софии Витовтовне историю этого пояса: оказалось, что он был дан Димитрию Донскому в приданое за женою. София Витовтовна недолго думая тут же на пиру приказала силою снять с Василия Косого пояс, который должен был по наследству достаться ее сыну. Василий Юрьевич с братом своим поклялись жестоко отомстить за это оскорбление. Оно и послужило предлогом к войне.

Василий Васильевич не успел и приготовиться к отпору, как Юрий с большою ратью напал на московские владения. Небольшая и нестройная толпа людей, наскоро набранных, с которою Василий выступил против дяди, была разбита на Клязьме, в 20 верстах от Москвы. Василий думал было спастись бегством, но был захвачен в плен. Юрий занял Москву и объявил себя великим князем. Избавиться от своего соперника насилием он не решился; напротив, по совету любимого своего боярина Морозова он помирился с Василием Васильевичем, отдал ему во владение Коломну. Но скоро Юрию пришлось сильно пожалеть об этом. Только что Василий Васильевич водворился в Коломне, как бояре московские и служилые люди стали толпами переходить к нему; вся дорога от Москвы до Коломны обратилась словно в улицу многолюдного города; пешие и конные обгоняли друг друга – спешили к тому, кого считали законным своим государем. У бояр московских не могло быть большой охоты служить Юрию: у него были свои любимцы – бояре, которым пришлось бы уступить первое место. Увидел Юрий, как оплошал, послушавшись своего любимца Морозова, а Василий и Дмитрий пришли в такую ярость, что убили Морозова.

– Ты злодей! – кричали они ему при этом. – Ты ввел отца нашего в беду, ты нам издавна крамольник и лиходей.

Совершив злодеяние, сыновья Юрия, избегая отцовского гнева, удалились из Москвы. Понял оставленный всеми Юрий, что ему не удержаться в Москве, и скрепя сердце возвратил ее Василию, обязался даже не принимать к себе своих сыновей.

Но скоро он изменил договору: началась новая борьба. Василию Васильевичу опять не посчастливилось: он уже думал бежать в Орду, но в это время скоропостижно умер Юрий, а Москву занял Василий Косой, который уж ровно никаких прав не имел на московский престол и не мог долго удержаться на нем; даже родные братья не поддержали его. Он попал в плен к великому князю, и тот в порыве вражды поступил с ним бесчеловечно – велел его ослепить. На время усобица притихла.

П. П. Чистяков. «Великая княгиня Софья Витовтовна на свадьбе великого князя Василия Тёмного в 1433 г. срывает с князя Василия Косого пояс…». XIX в.

Шемяка заключил с великим князем договор, в котором изъявлял ему свою покорность, и вернулся в свой удел; но в сердце своем затаил глубокую вражду к Василию Васильевичу и только выжидал удобного случая, чтобы начать борьбу с ним.

В 1437 г. хан Улу-Махмет, изгнанный братом из Золотой Орды, искал убежища с отрядом своим на русской границе и засел в Белеве, но Василий послал против него сильное войско. Хан просил у Василия мира, давал сына своего и нескольких мурз в заложники, обязывался стеречь Русскую землю и не требовать никаких выходов; но русские воеводы не шли на эти условия. Тогда Махмет хитростью одолел русских, прошел за Волгу и засел в запустелом городке Казани. Здесь он поставил себе деревянный город на новом месте. В несколько месяцев Казань наполнилась населением; сюда шли поселенцы из окрестных мест: болгары, черемисы; шли даже из самой Золотой Орды, из Астрахани, из Азова и из других мест. Таким образом Улу-Махмет положил начало Казанскому царству по соседству с Москвою. С этих пор начинаются набеги казанских татар на русские земли.

Первый их набег удалось отразить. В 1445 г. опять шайки Махмета показались в русских пределах. Великий князь выступил против них с небольшим отрядом, но подле Суздаля был разбит и захвачен в плен. Обрадовался Шемяка, стал упрашивать хана, чтобы он не отпускал пленника на княжение; но Василию удалось освободиться из плена: он обещал заплатить хану огромный выкуп за себя. Пришлось для этого собирать большие подати с народа. Поднялось неудовольствие. Ропот усилился, когда Василий стал принимать к себе на службу татарских мурз, раздавать им русские области в управление. Стали ходить слухи, будто Василий Васильевич тайно условился с ханом занять Тверское княжество, а всю Московскую землю отдать ему. Димитрий Шемяка спешил воспользоваться этими слухами: не мог он ждать себе добра от Василия Васильевича, знавшего о сильной его вражде к себе. Слухам о беде, грозящей всей Русской земле, поверили тверской князь Борис Александрович и князь можайский Иван Андреевич и стали сноситься с Шемякой и некоторыми недовольными московскими людьми. Решено было свести Василия Васильевича с московского престола.

Раз, как великий князь отправился из Москвы на богомолье в Троицкий монастырь, Шемяка вместе с князем Можайским напал ночью врасплох на Москву. Заговорщики схватили жену и мать великого князя, разграбили его казну, перехватили верных бояр. В ту же ночь князь Можайский с отрядом своих и Шемякиных воинов поспешил к Троицкому монастырю. Утром на другой день, во время обедни, великий князь получил весть, что на него идут Шемяка и Можайский. Он не поверил.

– Может ли быть, – говорил он, – чтобы братья пошли на меня, когда я с ними в крестном целовании?

Однако на всякий случай послали разведчиков; но Можайский повел дело очень ловко: приказал собрать множество саней, положить в них по два воина, покрыть рогожами, а за каждыми санями идти по одному человеку. Разведчики Василия подумали, что это идет простой обоз с товаром. Подъехал этот обоз к ним поближе; тогда ратники выскочили из возов и перехватили оторопевших людей Василия. Никто из них не убежал, да и бежать было бы трудно: в ту пору на дороге лежал глубокий снег.

Увидал врагов великий князь, когда они были уж близко, бросился он в конюшню – там не оказалось ни одной оседланной лошади. Все люди его растерялись от страха и не знали, что делать. Тогда Василий кинулся в Троицкую церковь и стал молиться. Монастырский двор наполнился ратниками. Раздавались крики: «Где великий князь?»

Василий, услышав из церкви князя Можайского, закричал:

– Братья, пощадите меня! Дозвольте мне здесь остаться, смотреть на образ Господен; здесь я постригусь, здесь я и умру!

Затем он взял икону с гроба св. Сергия, вышел с нею из церкви к князю Можайскому.

– Брат, – сказал он, – здесь, в этой самой церкви, у гроба преподобного Сергия целовали мы животворящий крест и вот эту самую икону, клялись не мыслить друг на друга никакого лиха, а теперь и не ведаю, что надо мною творится!

Князь Можайский успокаивал его, говорил, что они не замышляют ему зла, а хотят избавить только Русскую землю от тяжелого платежа татарам выкупа. Василий поставил на место икону, упал пред гробом св. Сергия и стал громко молиться. Слезы его и рыдания тронули даже врагов; некоторые из них прослезились. Князю Можайскому трудно было смотреть на это: он наскоро перекрестился, вышел из церкви и сказал одному из Шемякиных бояр: «Возьми его!»

– Где же брат, князь Иван? – спросил Василий, помолившись.

– Взят ты великим князем Димитрием Юрьевичем! – ответил боярин, схватив его грубо за плечи.

– Да будет воля Божия! – проговорил несчастный пленник.

Взят он был 13 февраля 1446 г., привезен в Москву, а 16 февраля, по приказу Шемяки, его ослепили. При этом велено было ему сказать: «Зачем татар ты привел на Русскую землю и города с волостями отдал им в кормление? Зачем татар без меры любишь, а христиан без милости томишь? Зачем золото, серебро и всякое имение отдаешь татарам? Зачем ослепил князя Василия Юрьевича?»

Так старался Шемяка оправдать свое злодейство, придать ему вид наказания за проступки.

Ослепленный князь с женою был сослан в Углич.

Затем захвачены были и все дети Василия и отправлены также в Углич, в заточение. Шемяка, забрав в свои руки великокняжескую власть, занял Москву; но трудно ему было здесь усидеть. Хотя были у него доброхоты из московских бояр, но все же сторонников Василия было больше. Некоторые из них бежали из Москвы в Литву, другие составили заговор освободить Василия из Углича. Увидел Шемяка, что ему не княжить спокойно, пока ослепленный им князь будет в заточении. Притом и митрополит Иона чуть не каждый день твердил ему:

– Сделал ты неправду! Выпусти Василия и детей его, сними грех с души своей! Что тебе может сделать слепец да малые дети?

В. В. Муйжель. «Свидание Дмитрия Шемяки с князем Василием II Тёмным». Начало XX в.

Шемяка решился освободить Василия, помириться с ним, дать ему волость. Он поехал в Углич, взял с собою епископов и игуменов. Приехав туда, он каялся перед Василием, умолял его о прощении. Василий, в свою очередь, казалось, искренне сознавал и свои неправды. «Заслуживал я смертной казни, – кротко говорил он, – но ты, государь, явил милосердие свое ко мне, не погубил меня с моими грехами и беззакониями; дал мне время покаяться!»

При этом слезы обильно текли из слепых глаз Василия. Казалось, враги помирились и всякая злоба и вражда улеглись в их сердцах. На радостях Шемяка даже задал большой пир; Василий дал ему клятвенные грамоты не искать великого княжения, а Шемяка щедро одарил Василия и дал ему во владение Вологду.

Шемяку в Москве не любили. Захватив неправдою власть, он постоянно опасался измены; своих бояр и сторонников щедро награждал и всячески мирволил им, а тех, которые не выказывали ему особенной преданности, теснил. Его доброхоты могли творить всякие неправды и насилия, а управы и защиты от них на суде у него найти нельзя было. Несправедливость его вошла даже в поговорку: всякий корыстный и неправедный суд народ стал звать «Шемякин суд».

Как только Василий получил свободу и водворился в Вологде, приверженцы его толпами бросились к нему. Сначала он, казалось, затруднялся нарушить обещание, но игумен Кирилло-Белозерского монастыря разрешил ему нарушить клятву: клятва, данная в Угличе, по словам игумена, была незаконна, потому что дана в неволе и страхе. К Василию спешили на помощь не только его московские доброхоты, но и те, которые бежали в Литву. Приходили они с людьми своими, с вооруженными отрядами. У Василия скоро собралась порядочная сила. Шемяка с князем Можайским приготовился к борьбе. Небольшой отряд Василия осторожно пробрался к Москве, ночью врасплох ворвался в открытые ворота и завладел Кремлем. Бояре Шемяки и Можайского были схвачены и закованы, а москвичи приведены к присяге Василию Васильевичу. Когда Шемяка и Можайский узнали об этом, когда они увидели, как люди бегут от них толпами, а рать Василия с каждым днем все растет да растет, то поняли, что им остается только искать спасения. Запросили они мира у Василия Васильевича, каялись в своих поступках, давали Обеты верности, обязывались возвратить все захваченное в Москве: казну, драгоценные кресты, иконы, древние грамоты; просили только, чтобы Василий позволил им остаться в их наследственных уделах.

Василий помирился скоро с князем Можайским; наконец, по просьбе родичей заключил мир и с Шемякою, но взял с него так называемую «проклятую грамоту». Она заключалась такими словами: «Если преступлю обеты свои, да лишусь милости Божией и молитвы святых угодников земли нашей: митрополитов Петра и Алексия, Леонтия Ростовского, Сергия, Кирилла и других; да не будет на мне благословения епископов русских и пр.».

Но несмотря на все свои клятвы, Шемяка не унялся – везде заводил крамолу: между удельными князьями, в самой Москве, в Новгороде; старался всюду поднять вражду к Василию, винил его в поблажке татарам, а сам в то же время вел тайные переговоры с казанским ханом; захваченных в Москве грамот и ярлыков не возвращал – словом, и не думал исполнять своих обещаний. Наконец, были перехвачены грамоты Шемяки, из которых было видно, что он старался поднять мятеж в Москве против великого князя. Тогда Василий Васильевич отдал дело на суд духовенства. Этот суд – суд во имя Бога, казалось, один мог обуздать Шемяку, не знающего человеческой справедливости.

Ему было отправлено грозное послание от лица всего русского духовенства за подписью пяти владык и двух архимандритов. Духовенство всегда стояло за единовластие, всегда старалось противоборствовать усобицам и смутам; в этом послании оно высказывалось в пользу престолонаследия от отца к сыну.

«Ты ведаешь, – говорится в грамоте, – сколько трудился твой отец, чтобы присвоить себе великое княжение вопреки воле Божией и законам человеческим, лил русскую кровь, сел на престоле и должен был оставить его; уехал из Москвы только с пятью слугами, и сам звал Василия на престол; снова похитил его. И долго ли пожил? Едва достиг желаемого, и вот уже в могиле, осужденный Богом и людьми! А брат твой? В гордости и высокоумии резал от христиан, иноков, священников, а блаженствует ли ныне? Вспомни и собственные дела свои. Когда безбожный царь Махмет стоял у Москвы, ты не хотел помочь государю и был виною христианской гибели. Сколько истреблено людей, сожжено храмов, поругано святынь? Ты, ты будешь ответствовать Всевышнему. Напали варвары, великий князь много раз посылал к тебе, молил идти с ним на врага, – но тщетно! Пали верные воины в крепкой битве: им вечная память, а на тебе кровь их! Господь избавил Василия от неволи: ослепленный властолюбием и презирая святость крестных обетов, ты, второй Каин и Святополк в братоубийстве, разбоем захватил, злодейски истерзал его, – на добро ли себе и людям? Долго ли господствовал и в тишине ли? Не беспрестанно ли волнуемый, мучимый страхом, спешил ты с места на место, томимый днем заботами, ночью сновидениями? Хотел большого, но погубил свое меньшее. Великий князь снова на престоле и в новой славе: данного богом человек не отнимет. Одно милосердие Василия спасло тебя. Государь еще поверил клятве твоей, и опять видит измену. Пленяемый честию великокняжеского имени, суетною, если она не Богом дарована, или побуждаемый златолюбием, ты дерзаешь быть вероломным, не исполняя клятвенных условий мира: именуешь себя великим князем, и требуешь войска от новгородцев, будто бы для изгнания татар, призванных Василием и до сих пор не отсылаемых. Но ты виною сего: татары немедленно будут высланы из Русской земли, когда истинно докажешь свое миролюбие государю. Он знает все твои происки. По твоему совету казанский царевич Мамутек оковал цепями английского посла. Уже миновало шесть месяцев за срок, а ты не возвратил ни святых крестов, ни икон, ни сокровищ великокняжеских. И так мы, служители алтарей, по долгу своему молим тебя, господин князь Дмитрий, очистить совесть, удовлетворить всем праведным требованиям великого князя, готового простить и жаловать тебя из уважения к нашему ходатайству, если обратишься к раскаянию. Когда же в безумной гордости посмеешься над клятвами, то не мы, а сам ты возложишь на себя тягость духовную: будешь чужд Богу, церкви, вере и проклят навеки со всеми своими единомышленниками».

Не помогло и это послание. После еще нескольких попыток мирно уладить дело пришлось взяться за оружие. Под городом Галичем Шемяка был разбит московскими полками после упорной и продолжительной схватки (1450). Галич сдался великому князю, и он посадил здесь своих наместников. Шемяка едва мог спастись бегством. Бежал он в Новгород. Немало бед и хлопот Василию Васильевичу он наделал бы еще; но в 1453 г. его не стало: он был отравлен. Подъячий, который привез в Москву весть о смерти его, был пожалован в дьяки.

Со смертью Шемяки кончились усобицы за великокняжескую власть. Борьба Василия Васильевича сначала с дядею, а потом с двоюродными братьями была единственною в потомстве Калиты.

Шапка Мономаха

Этой усобицей только на время был задержан рост Москвы. К счастью, никто из соседей не мог воспользоваться ее бедою и погубить дело собирателей Русской земли. Прежние соперники их, князья рязанский и тверской, были уже так слабы, что им и на мысль не приходило господство над Русской землей; им оставалось только выбирать, кому подчиниться: московскому или литовскому князю?

Литва, главный враг Москвы, в это время была не опасна: после смерти Витовта в 1430 г. в Литве начались тоже смуты и долго шли кровавые усобицы. Свидригелло, брат Ягелло, вел борьбу с Сигизмундом, братом Витовта, за обладание Литвою. Кончилась эта усобица с избранием в литовские князья второго сына Ягелло – Казимира.

При нем в 1447 г. Литва снова соединилась с Польшею.

Исконный враг Русской земли, Кипчацкая Орда, во время смут в Московском княжении совсем ослабела. От нее отделились два больших ханства: Казанское и Крымское. Улу-Махмет, как сказано уже, положил начало Казанскому царству, а один из потомков Тохтамыша, Азы-Гирей, – Крымскому. Долго еще пришлось страдать Русской земле от внезапных нападений татарских шаек; много еще разорения, беды и горя причиняли они своими разбойничьими набегами; но все же о прежнем владычестве татар уже не могло быть и речи.

На юге, по Украине, где вечно грозила беда от набегов татар, тревожная военная жизнь стала все больше и больше входить в нравы жителей. Из ратных людей пограничной стражи и людей вольных, которым по душе был степной простор и боевая жизнь, стало складываться мало-помалу казачество.

Василий Темный, как прозвали его, княжил после смерти своего врага Шемяки почти десять лет. Кроме владений последнего, Василий примыслил и еще земли: он завладел уделом князя Можайского, другого противника своего, который бежал в Литву; потом великий князь за какую-то вину велел заключить в Москве князя Серпуховского Василия Ярославича, брата своей жены, а владения его присоединил к Москве. Оставался в Московском княжестве только один удел – Верейский. Но здешний князь Михаил Андреевич княжил так спокойно, так повиновался во всем великому князю, что и повода не было отнимать у него волость. Итак, Василий Темный, князь слабый, вероломный, среди смут и несчастий все же продолжал дело московских князей, «собирателей земли Русской», удержал не только дедовские и отцовские владения и промыслы, но и уничтожил почти все уделы в Московском княжестве. Не мог бы он, конечно, не только этого сделать, но и усидеть на престоле, если бы у него не было пособников. Сильное московское боярство и духовенство поддержали его. Собирание Русской земли под одной властью и престолонаследие от отца к сыну становились крепким обычаем.

Не упускали из виду Василий и его советники-бояре и других русских областей. Когда Литва ослабела от усобиц, то рязанский князь Иван Федорович подчинился Москве. Перед смертью он отдал под опеку великого князя своего малютку-сына. Василий перевез его в Москву и, за малолетством его, послал в Рязань и другие города Рязанского княжества своих наместников.

Новгород Великий, пользуясь смутами в Московском княжестве, думал сделаться совсем независимым. Вече стало без согласия великого князя вступать в договоры, выдавать грамоты, сноситься с Литвою. Наконец, новгородцы принимали к себе с почетом и помогали врагу великого князя – Шемяке. В 1456 г. великий князь принял решительные меры, чтобы смирить Новгород. Лучшие московские воеводы Стрига-Оболенский и Федор Басенок повели войска против Новгорода. Новгородская рать была разбита, и новгородцы принуждены были уплатить откуп (8500 рублей), обязались снова платить черный бор (подать) и не давать без согласия князя вечевых грамот. В XIV в. Псков, бывший прежде пригородом Новгорода, добился независимости от него, начал называться его «младшим братом». Псковитяне стали сходиться, подобно новгородцам, на веча, выбирать себе посадников и пр., но не особенно ладили с Новгородом, а между тем Псковскую землю теснили ливонские немцы и нужна была сильная защита. Вот почему Псков искал покровительства Москвы и принимал к себе из рук великого князя наместников. Зависимость Пскова от Москвы становилась с XV в. все сильнее и сильнее.

Итак, несмотря на внутренние смуты и усобицы, значение Москвы не поколебалось. Власть московского великого князя высилась и крепла на русском северо-востоке. Если и удержались еще некоторые удельные князья, то с условием, чтобы они повиновались московскому великому князю, держали, как говорили тогда, имя его «честно и грозно».

Флорентийский собор

В первой половине XV в. и в Русской церкви были смуты и неурядицы. Начались они еще при Димитрии Донском и митрополите Алексии. Литовский князь Ольгерд не мог потерпеть, чтобы его православные подданные подчинялись Московскому митрополиту, тогда как Литва была в постоянной вражде с Москвою. Наконец Ольгерд добился того, что для Юго-Западной Руси, подвластной ему, константинопольский патриарх поставил отдельного от Москвы митрополита, Киприана. Так православная Русская церковь поделилась на две митрополии: киевскую и московскую. Они то соединялись, то вновь разделялись. Митрополиты присылались из Византии и родом были обыкновенно греки. Последним московским митрополитом из греков был Исидор.

Византия тогда доживала свои последние дни. Почти все владения ее попали уже в руки турок; только столица с небольшой областью оставалась еще во власти императора, да и ту уже сильно теснили турки. Дни Византии были сочтены; одна только надежда поддерживала императора – надежда на Западную Европу. Была пора (XI–XIII вв.), одна высылала сотнями тысяч своих воинов на борьбу с Востоком. Шли ее отважные бойцы под знаменем креста биться не на жизнь, а на смерть с беспощадными врагами христианства – мусульманами, – биться за поруганную святыню, за угнетенных христиан, за освобождение Святой земли. И не напрасно проливали свою кровь эти крестоносцы. Удалось им вырвать из рук мусульман Святую землю. Но прошло время горячего воодушевления, поохладели к своему делу народы Западной Европы.

Турки мало-помалу отняли у них ту Святую землю, которую предки их полили своею кровью и усеяли своими костями. Полудикая орда турок в XIII в. выдвинулась из Средней Азии, и с тех пор они стали теснить византийские владения. Слабые, изнеженные византийцы не в силах были бороться с воинственными турками. Одно за другим византийские владения попадали в руки турок. Сила их становилась все грознее и грознее. Война с иноверцами, грабеж и истребление были не только любимым, но даже и священным делом для турок: они были магометане, а Магомет заповедал своим последователям силою водворять всюду магометанство и истреблять огнем и мечом всех иноверцев. В XIV в. турецкие знамена развевались уже на европейском берегу, а в 1361 г. Адрианополь обратился в столицу турецкого султана Мурада I. В 1389 г., девять лет спустя после знаменитой Куликовской битвы, где русские мечом добыли себе надежду на освобождение от татарского игра, происходило другое страшное побоище на Косовом поле. Здесь южные славяне, сербы и болгары, отчаянно бились с закаленными в бою полчищами Мурада за свою свободу; здесь они надолго похоронили ее.

Турки завладели почти всем Балканским полуостровом. Очередь была за Константинополем… Но думалось императору, что еще не все потеряно; что может еще явиться спасение… Откуда же было ждать его, как не от христианского Запада, который уже раньше испытал в борьбе с мусульманским Востоком свои силы и испытал с успехом? Да и как было не рассчитывать императору на помощь Запада? Ведь, казалось бы, и для него неудобно было впустить в Европу, в близкое соседство к себе, сильную полудикую орду, для которой не было завета выше истребления или порабощения христиан. Но вот беда: четыре века уже длилась вражда между Восточной церковью и Западной. Рознь и вражда явились больше всего потому, что римский патриарх, или папа, владыка Западной церкви, считая себя главным наместником Христа на земле, хотел, чтобы его признали все христиане единым верховным пастырем своей христианской церкви, которому дана власть самим Богом «связывать и разрешать». Велика была власть пап – могучие государи Запада преклонились пред этими гордыми преемниками смиренного Христа; но не преклонились византийские патриархи, а за ними и другие восточные патриархи не признали верховной власти пап. С XI в. (споры и несогласия были уже и раньше) начался этот церковный раскол, зародилась вражда сначала между папою и восточными патриархами, потом перешла она к прочему духовенству, наконец, и к мирянам. Вот эта вражда и была помехой для союза западноевропейских государей с Византией. Понимал император, что помочь ему в борьбе с турками может только покровительство Рима. Хотя папы в это время уже не были так могучи, как прежде, но все же голос их имел силу у западных государей. Папою в Риме тогда был Евгений IV. Он обещал императору Иоанну поднять всю Европу на турок, но лишь в том случае, если Восточная церковь соединится в одно целое с Западной. Папа предлагал собрать собор высших духовных лиц Западной и Восточной церкви, чтобы общими силами разобрать и удалить все несогласия греческой церкви с римской. Император советовался с патриархами, как быть. Некоторым вовсе не по душе был этот собор; но все понимали, какую услугу может оказать папа погибающей Византии, и потому согласились.

Андрей Рублев. «Троица». 1420-е гг.

Решено было съехаться на собор в Италии. Сначала собор собрался в городе Ферраре, но затем перешел во Флоренцию. Кроме императора и папы, на соборе были многие митрополиты и епископы восточные и западные. Сюда торжественно отправился и Московский митрополит Исидор. Это был человек очень ученый и красноречивый. Он был родом грек и от всей души желал соединения церквей: оно казалось ему единственным способом спасти свое отечество. Но трудно было ждать чего-либо доброго от собора. Уже при открытии его начались споры о месте: император хотел, подобно царю Константину на Никейском соборе, занимать первое место, но папа не уступал, настаивал на том, что ему, как главе церкви, подобает первенство. Наконец решили спор на том, чтобы посреди церкви, против алтаря, лежало Евангелие; чтобы на правой стороне папа занимал первое место между католиками, а ниже его стоял трон для отсутствующего германского императора; чтобы византийский император сидел на левой стороне также на троне, но далее папы от алтаря. Затем для прений со стороны западного и восточного духовенства выбрали наиболее ученых и красноречивых лиц. Греки выбрали трех святителей: Марка Ефесского, митрополита русского Исидора и Виссариона Никейского.

Главный спор шел об исхождении Святого Духа. Наши единоверцы греки держались учения, что Дух Святой исходит от Отца, а римляне прибавляли: «и от Сына». При этом они ссылались на некоторые древние рукописи, а греки утверждали, что они подложные. Пятнадцать раз сходился собор для прений об этом вопросе. Споры становились резкими. Марк Ефесский особенно горячо ратовал против латинской ереси. Император и папа старались всеми мерами сдержать раздор. Говорят, были пущены в дело даже угрозы и подкупы. Наконец греки уступили – согласились признавать учение Западной церкви об исхождении Св. Духа от Отца и Сына, а также и о том, что, кроме ада и рая, есть еще чистилище, где очищаются души от грехов для перехода в рай. Признали также, что опресноки и квасный хлеб одинаково могут употребляться при священнодействии, а главное, чего добивался папа, признали, что папа есть наместник Христа и глава всей христианской церкви и что константинопольский патриарх должен подчиняться ему.

6 июля 1439 г. папа в главном флорентийском соборе необыкновенно торжественно служил обедню. При огромном стечении народа папа благословлял императора, епископов, сановников. Слезы радости блестели в его глазах, когда по его приказу громогласно с амвона читалась хартия (грамота) соединения.

«Да возрадуется небо и земля! – говорилось в ней. – Рушилась преграда между Восточной и Западной церковью. Мир возвратился на краеугольный камень Христа: два народа уже составляют единый; мрачное облако скорби и раздора исчезло, тихий свет согласия сияет снова. Да ликует мать наша, церковь, видя чад своих, после долговременной разлуки, соединенных снова любовью; да благодарит Всемогущего, который осушил ее горькие слезы о них» и пр. Далее идут упомянутые статьи, принятые Восточной церковью после прений на соборе.

Как было не радоваться папе?! Великое дело совершилось бы, если б восстановлено было единство христианской церкви. Но не шло на уступки западное духовенство; слишком заботился о своей власти и земном величии папа, и только скрепя сердце, не по убеждению, а по нужде подписывали хартию соединения (унии) император и восточные епископы (а Марк Ефесский даже отказался и подписывать ее) – вот почему все дело оказалось непрочным, да и выгод оно никому не принесло. В Константинополе, когда узнали, на каких условиях состоялось соединение церквей, поднялось сильное волнение: народ видел в этом соединении измену православию, предательство.

Возвращался в свою митрополию и русский митрополит Исидор, сильно ратовавший на соборе за унию. Еще с дороги он разослал по русским землям окружное послание об унии, призывая христиан, католиков и православных посещать безразлично православные и католические храмы, приобщаться одинаково в тех и других. Наконец прибыл он в Москву. Духовенство и огромная толпа народа ждали его в Успенском соборе. Явился Исидор. Пред ним несли латинский крест. Всех удивил этот небывалый на Руси обычай. Началось торжественное богослужение. Еще больше все поражены: митрополит поминает вместо вселенских патриархов папу! По окончании службы дьякон громогласно читает грамоту Флорентийского собора. Духовенство и миряне не знают, как и быть: вводятся небывалые новшества, ясно видно отступление от старины; но все это сделано собором, который именуется Вселенским, упоминается, что грамота подписана византийским императором, который всегда считался главной опорой православия; упоминаются подписи многих православных епископов… Не знают, что и подумать, что и сказать. Но великий князь тут же, в церкви, обозвал Исидора латинским прелестником и приказал посадить его под стражу. Созван был в 1441 г. собор русских епископов, чтобы разобрать это дело. Здесь Исидор был осужден как отступник от православия. Ему, впрочем, удалось бежать из-под стражи в Рим.

Римский папа Пий II

Так неудачно кончилась попытка соединить Восточную православную церковь с Римско-католической.

После свержения Исидора великий князь послал в Грецию послов с просьбой о поставлении нового митрополита; но когда узнал, что в самом деле император и патриарх приняли унию, то вернул свое посольство назад. В 1448 г. Иона был поставлен в митрополиты собором русских пастырей. Исидор был последним митрополитом из греков. После него в московские митрополиты избирались только русские.

Падение Константинополя

Не помогла церковная уния и Византии. Прошли те времена, когда папы своим словом приводили в движение народы и царей. В это время в Западной церкви были страшные неурядицы. Открывались всякие злоупотребление духовенства. В папы избирались лица слабые, недостойные этого высокого сана. Соборы, которые собирались, чтобы положить конец неурядице, часто порождали только новую смуту. Мудрено ли, что и голос папы потерял прежнюю свою силу. Папа сам рассчитывал усилить свое значение и власть соединением церквей. Но какую цену имела хартия соединения, когда в Византии ни духовенство, ни народ и слышать о ней не хотели, несмотря на все старания императора и некоторых епископов, сторонников унии? Правда, папе удалось побудить польского короля Владислава III к борьбе с турками. Отважный король, незадолго перед тем одержавший несколько побед над турками, рассчитывая на обещанную помощь итальянского флота, смело и быстро двинулся с небольшим венгерско-польским войском на турок. Но помощь не явилась, и 9 ноября 1444 г. произошла под Варной страшная битва. Христианское войско потерпело совершенное поражение. Сам король погиб в этой битве.

Еще около десяти лет томилась Византия между жизнью и смертью. Турки все более и более теснили этот роскошный, но слабый город. Даже в окрестностях Константинополя не стало житья от притеснений и насилий турок. На просьбы и жалобы императора на турецкие неправды султан не обращал никакого внимания. Наконец, турки стали строить свои укрепления на берегу Босфора, почти у самой столицы императора. Дольше терпеть нельзя было, и император (Константин) увидел, что ему остается только погибнуть с честью на развалинах своего города. В душе его еще не угасла надежда, хотя и слабая, что не попустит Европа, чтобы Византия досталась туркам, и хоть в последнюю минуту, но помощь будет ему подана. Он послал просить ее у папы. А сам поспешно принимал все меры к обороне. Положение города на возвышенном месте, крепкие каменные стены, грозные башни, широкие и глубокие рвы – все это подавало надежду на долгую и успешную оборону. Не раз уже Царьград отбивал сильных врагов от своих стен. Но надежда на помощь оказалась плоха. Папа (Николай V) сильно злобился на византийцев за то, что они противятся соединению церквей. Никто из западных государей и не подумал подняться на помощь погибающей Византии. Только торговые города – Генуя и Венеция решились ей помочь: эти города вели большую торговлю с восточными странами и в Черном море, и для них было очень невыгодно, чтоб Константинополь и проливы, соединяющие Средиземное море с Черным, попали в полное владение турок. Но скорой и большой помощи и отсюда нельзя было ждать. Пришлось своими силами бороться. Надо было из городского населения набирать защитников. Но что это было за население?! Когда разнеслась по городу весть о близкой опасности, многие жители, особенно богатые, стали немедленно выселяться из Византии: имущество и жизнь для них были дороже родины. Составлен был, по приказу императора, список добровольцев, желающих оборонять город. И пяти тысяч не набралось их, а населения в городе было до двухсот тысяч! Все это не предвещало ничего доброго. К этой горсти людей присоединилось еще около двух тысяч иноземных наемников. Но воодушевление этой горсти героев было так велико, они принялись так усердно готовиться к бою, и решимость их погибнуть под стенами города, но не сдать его, была так сильна, что у многих зародилась надежда, что совершится чудо и эти доблестные бойцы отобьют полчища Магомета.

6 апреля 1453 г. началась осада Константинополя. До трехсот тысяч закаленных в бою турок расположилось вокруг его стен. Около четырехсот кораблей должны были действовать с моря. Турки, еще полудикое, грубое племя, во многом стояли ниже европейцев, – но только не в военном деле. У турок были и пушки, и стенобитные машины (тараны), и метательные: постоянно они вели войну, понятно, что должны были позаботиться обо всех военных принадлежностях. На войну с христианами турки смотрели как на святое дело; по верованиям их, воины, павшие в битве, занимали первое место в раю, где наслаждались всеми радостями, всеми благами, какие только могло создать горячее их воображение. При этом они твердо верили, что ни один смертный не избежит своей судьбы. Понятно, каких воинов могла дать свежая и сильная турецкая орда своему властителю-султану, по одному знаку которого всякий турок шел на верную смерть.

Турецкий всадник с пленными христианами. Гравюра

А в Константинополе изнеженный, малодушный народ, как только началась осада и раздался грохот орудий, совсем упал духом. Поднялся мятеж. В разъяренной толпе раздавались проклятия папе и императору; в нападении турок видели Божью кару за желание соединить церкви. Монахи и отшельники суровыми предсказаниями и обличениями еще больше увеличивали смуту. В ужасе, растерянный народ толпился в храмах, плакал, молил Бога о пощаде, от страха переходил к надежде, от надежды к отчаянию. То передавалось из уст в уста предсказание, что свершится чудо, явится ангел с огненным мечом и поразит всех врагов, то какое-нибудь зловещее предзнаменование приводило в страх и уныние суеверную толпу. Тяжело было положение императора! Ему приходилось не только защищать город, но ободрять малодушных жителей, сдерживать волнение, остерегаться измены. Зато сподвижники его, казалось, не знали устали. Днем с оружием в руках отражали неприятеля, ночью исправляли пробоины и проломы в стенах. Когда же турки пытались приступом овладеть стенами города, греки пускали в них стрелы, стреляли из пищалей, валили на них камни, скатывали мельничные жернова, зажигали греческим огнем осадные турецкие башни. Несколько приступов было отбито. Но силы защитников день ото дня убывали: подкрепления не было. Наступило 29 мая. Магомет велел своим войскам готовиться к решительному приступу. Отчаянно бились сподвижники Константина. Сам он, в страшной сумятице битвы, при оглушающем грохоте выстрелов, криках нападающих, дикой музыке турок, не терял бодрости, бился впереди своих воинов. Рвы у стен города наполнились убитыми. Турки шли по трупам, рвались в город сквозь проломы в стенах. Наконец сломили защитников и ворвались…

– Нет ли здесь, – воскликнул в отчаянии Константин, – христианина, который лишил бы меня жизни, чтобы избавить меня от позорного плена или гибели от руки неверного?

Никто не отозвался. Тогда он ринулся в толпу врагов, изрубил нескольких из них и сам под их ударами пал на груду тел…

Ворвались турки, и началась зверская бойня беззащитного люда. Несчастный, обезумевший от ужаса народ метался по улицам, прятался в церквах. Огромная толпа сбилась в Софийский собор. Ждали чудесного спасения от ангела… Говорят, около сорока тысяч жителей было истреблено турками. Кровь ручьями струилась по улицам… Тысячами уводили жителей в рабство.

Два дня позволил султан своим грабить и опустошать город. Все, кроме стен храмов и зданий, было отдано в добычу им. В эти два злосчастные дня было истреблено, разграблено или повреждено то, что создавали в течение целых веков наука, искусство и роскошь. Наконец, Магомет II торжественно вступил в свою новую столицу. Великолепный Софийский собор обращен был, по воле султана, в главную мечеть. На куполе храма, вместо креста, заблистал магометанский полумесяц.

Константинополь имел важное значение для русских. Здесь великая княгиня Ольга, по преданию, приняла св. крещение; здесь, в Софийском храме, послы св. Владимира, пораженные величием и блеском церковной службы, признали греческое богослужение выше всех других. Отсюда пришли в Русскую землю и Христово учение, и церковное устройство, и книжная мудрость. Из Константинополя шло к нам долгое время и высшее духовенство.

Константинопольский патриарх в глаза русских был главным представителем православной веры, император – главным защитником ее, а роскошная тысячелетняя столица с ее чудным местоположением и поразительным великолепием считалась не только главным городом православного мира, но и лучшим городом в мире, – не даром звали его Царьградом. И вот это средоточие православия, эта краса городов христианских, этот царственный город разорен, поруган, в руках мусульман, заклятых врагов христиан; император погиб; патриарх пленник султана!

Понятно, как сильно должно было отразиться это событие на Руси. Москве теперь было некстати считаться ниже порабощенного Царьграда, а государи московские стали мало-помалу смотреть на себя, как на преемников византийских императоров, как на главных хранителей православия и древнего благочестия.

Скорбно повествует наш летописец о падении Константинополя и так рассуждает о причинах события: «Как конь без узды, так царство без сильной и грозной власти. Вельможи (в Царьграде) теснили народ, богатели от слез и крови христианской; не было правды в судах, а в сердцах мужества; воины щеголяли, красовались одеждой своей, да в бою не крепко стояли. Господь казнил недостойных, наслал на них царя Магомета. И не осталось теперь ни единого православного царства, кроме русского. Сбылось предсказание св. Мефодия Патарского и Льва Мудрого, что измаильтяне овладеют Византией; сбудется, быть может, и другое, что русские одолеют измаильтян и на семи холмах ее воцарятся…»

Так смотрел простодушный летописец на событие; так, конечно, смотрели и такие же надежды питали на Руси и другие книжные люди. Царьград был в их глазах дорогим и священным городом, а турки являлись оскорбителями этой святыне, заклятыми врагами христианства.

Храм Святой Софии в Константинополе. Современный вид

Василий Темный еще при жизни своей объявил старшего сына своего Ивана великим князем и своим наследником. Таким образом укреплялся новый порядок престолонаследия – от отца к старшему сыну.

Княжение Ивана III (1462–1505)

Хотя Василий завещал волости и остальным четырем своим сыновьям (Юрию, Андрею Большому, Борису и Андрею Меньшому), но старший получил городов гораздо больше, чем все остальные братья вместе, и являлся таким образом настоящим великим князем, государем, а братья сравнительно с ним были только большими помещиками.

В 1462 г., 5 марта, скончался Василий II и стал княжить Иван III.

Это был настоящий потомок Калиты. Всеми свойствами, какими отличались лучшие московские князья-скопидомы, собиратели Русской земли, обладал он: холодный, скрытный, осторожный, расчетливый, он обдумывал каждый свой шаг, каждое свое слово; принимался за дело только тогда, когда знал, что можно действовать наверняка, без промаха; во всяком деле он, казалось, держался пословицы: «Семь раз отмерь, а раз отрежь»; но когда все было обдумано, взвешено да смерено и дело было надежным и выгодным, – тогда вершил его смело, не глядя уж ни на что…

С детских лет он видел вокруг себя злобу, вероломство, обман и зверство; одним своим видом слепой отец мог постоянно ему напоминать о них. Мудрено ли, что он с юных лет уже очерствел сердцем, затаился в самом себе?.. Смолоду же он мог возненавидеть и удельные порядки, принесшие столько бед и горя его отцу. Уничтожение уделов стало заветною задачей его княжения.

Новгород и Тверь были наиболее сильными из них.

Падение Новгорода

Богат был Новгород; бойко шла торговля его; на вече новгородцы свободно могли толковать о своих нуждах и делах; излюбленные выборные люди творили суд и расправу. Казалось бы, тут ли не быть правде и благополучию! На деле выходило, однако, не то. В торговом городе немало было людей, которые сызмала привыкли ставить свою выгоду выше всего, вовсе не ценить благополучия других. Много жило в Новгороде богатых людей, но гораздо более было бедняков и лихих людей, способных за деньги на все. Нередко здесь богатые люди нанимали себе из них крикунов-вечников, готовых на вече за какое угодно дело кричать. Бывало, богатые люди наберут из лихих людей шайки головорезов и нападают на своих соперников и врагов, творят всякие насилия, грабежи и убийства. Иногда целые улицы, целые части города (концы) враждовали между собою, отстаивая того или другого старшину. Победит какая-нибудь сторона – вожак ее становится посадником или тысяцким и мстит чем только может противникам, а своим доброхотам всячески потакает и мирволит. Грубы и невежественны были даже и лучшие, то есть именитые люди тогда в Новгороде: жили изо дня в день, следуя только своим грубым страстям и порывам, и не думали о том, что во всем нужны строгий порядок и законность, что неправды, насилия и всякие неурядицы рано или поздно обрушатся пагубою, если не на них самих, то на их детей.

Сила и корысть брали верх над правдой – вот в чем была главная беда Новгорода.

«Не стало в Новгороде, – сокрушается летописец, – ни правды, ни суда. В городе, по селам и волостям – грабеж, неумеренные поборы с народа, вопль, рыдания, проклятие на старейших и на весь Новгород, и стали новгородцы предметом поругания для соседей».

Митрополит Иона пишет в своем послании к новгородскому владыке: «Слышал я, некое богоненавистное, богомерзкое и злое дело сотворяется в вашем православном христианстве, не токмо от простых людей, но и от знатных, великих людей, от наших духовных детей: за всякую большую и малую вещь зачинается и гнев, и ярость, и свары, и прекословия, и многонародное сбирание с обеих сторон. Мало этого, нанимают на то злое и богоненавистное дело сбродней пьянчивых и кровопролитных человеков и бои замышляют и кровопролитие и души христианские губят».

Пока Русская земля дробилась на уделы и князья постоянно враждовали между собой, Новгород мог без труда удерживать свою независимость; но дело изменилось, когда северо-восточные русские области стали объединяться около Москвы, а юго-западные земли слились с Литвою. Чем больше крепло Московское государство, тем сильнее сказывалась охота у московских князей прибрать к своим рукам Новгород. Поводов к вражде было довольно: московские люди и новгородцы часто сталкивались и враждовали в Двинской области, где у тех и других были владения, притом чересполосные. Московским князьям давно уже хотелось оттянуть от Новгорода эту землю, богатую пушным товаром. Кроме того, новгородская вольница – ушкуйники – часто разбойничала по рекам и вредила московской торговле. Наконец, новгородцы не выполняли как следует своих договоров с великим князем, не чтили его наместников, не держали имени его честно и грозно. Новгородские вечевые порядки, при которых воля великого князя ставилась часто ни во что, были совсем не по душе сильным московским князьям, а властолюбие их в свою очередь очень не нравилось новгородцам-вечникам.

Уже Василий Темный, как сказано раньше, заставил Новгород больше чтить великокняжескую власть; а Ивану III пришлось совсем покончить с новгородской вольностью. Понимали новгородцы, что им грозит беда со стороны Москвы, а бороться с нею им было не под силу. Где же было искать помощи? У северных русских князей, подручников великого московского князя, нечего было и пытаться. Оставался литовский князь. Он назывался также и русским: в его руках были все земли Юго-Западной Руси; к нему обыкновенно обращались за помощью или и вовсе отъезжали князья Северо-Восточной Руси, которым приходилось слишком жутко от властных московских князей; к нему же задумали обратиться и те новгородцы, которым дорог был старый вечевой склад и быт «Господина Великого Новгорода». Литовские князья и раньше были очень не прочь оказать богатому Новгороду свое покровительство и даже предлагали его. Но прежде новгородцы не слишком-то поддавались на эти предложения: особенной нужды в посторонней помощи тогда еще не было. Теперь не то. Сильная гроза надвигалась на Новгород со стороны Москвы. И вот нашлись в Новгороде люди, большей частью именитые и богатые, сердцу которых была дорога новгородская старина. Порешили они, что лучше поддаться Литве, да сохранить свой старый, вечевой быт. Во главе этих людей стояли два сына умершего посадника Исаака Борецкого; мать их – Марфа, женщина весьма твердого нрава, умная, властолюбивая, орудовала всем. Но сторонникам Литвы нелегко было склонить новгородцев на свою сторону.

Великий князь литовский, он же и король польский, был католик; латинство господствовало в Литве и теснило православие; поддаться Литве в глазах народа в Новгороде значило изменить православию, отступить от древнего благочестия – вот почему большинство новгородцев держалось Москвы; но все же богачи Борецкие и их сторонники имели большую силу во всех новгородских делах и тянули к Литве. Начали в Новгороде утаивать великокняжеские пошлины и ни во что ставить московских наместников.

Иван Васильевич зорко следил за всем, что творилось здесь. Новгородцы целовали крест великому князю Василию Темному и старшему его сыну-соправителю, и потому отпадение их от Москвы было бы нарушением присяге, изменою. Хорошо понимал великий князь, в чем его сила в Новгороде, и послал новгородскому владыке напомнить, что киевский митрополит не тверд в православии и что он – новгородский владыка – должен свято блюсти веру, внушать своей пастве, чтобы она не поддавалась киевскому митрополиту, и держаться крепко своего обета – подчиняться Ионе, митрополиту московскому, и всем его преемникам.

Великий князь послал без гнева, кротко напомнить и всему Великому Новгороду о его обязанностях:

– Люди новгородские, исправьтесь; не забывайте, что Новгород – отчина великого князя. Не творите лиха, живите по старине.

Но враги Москвы в Новгороде не унимались, оскорбляли послов московских, кричали на вече:

– Новгород не отчина великого князя! Новгород сам себе господин!

И после этого великий князь не показал гнева; снова послал напомнить:

– Отчина моя, Великий Новгород, люди новгородские! Исправьтесь, держите имя мое честно и грозно, посылайте ко мне бить челом, и я хочу жаловать свою отчину и держать по старине.

Бояре дивились терпению великого князя, что он сносит так долго новгородскую дерзость.

– Волны бьют о камни, – спокойно сказал им Иван, – и ничего камням не сделают, а сами разбиваются в пену и исчезают. Так будет и с новгородцами.

Но сторонники Литвы действовали в Новгороде все смелее и смелее. По просьбе их прибыл в Новгород один из литовских князей, Михаил Олелькович. Это, впрочем, не было новостью: и раньше русские и литовские князья и именитые люди приезжали, чтобы послужить Великому Новгороду, и получали в управление города и области. В это же время скончался новгородский владыка Иона, сторонник Москвы. Стали выбирать по старому обычаю, по жеребью, нового владыку из трех лиц, избранных на вече. Избран был Феофил. Надо было ему ехать в Москву – посвящаться у митрополита в архиепископы. Послали просить у великого князя для Феофила соизволения и опасной (охранной) грамоты для проезда. Получен был такой ответ:

– Отчина моя, Великий Новгород, прислал ко мне бить челом, и я его жалую, нареченному владыке Феофилу велю быть у себя и у митрополита для поставления без всяких зацепок, по старому обычаю, как было при отце моем, деде и прадедах.

Но в это время с этим милостивым ответом пришла в Новгород и весть, что великий князь напоминал псковичам об их обязанности идти вместе с Москвою на Новгород – в случае его непокорности.

Эта весть дала сторонникам Литвы предлог к восстанию. На вече они подняли крики:

– Не хотим за великого князя московского, не хотим зваться его отчиною! Мы люди вольные. Не хотим терпеть обиды от Москвы! Хотим за короля Казимира! Московский князь присылает опасную грамоту владыке, а в то же время подымает псковичей на нас и сам хочет идти!

– Хотим по старине к Москве, – кричали в ответ сторонники Москвы, – не хотим отдаться за короля и поставить у себя владыку от митрополита-латинца!

Раздоры на вече кончились, как это нередко бывало, схваткой. На беду для московской стороны, богатство было на стороне литовских приверженцев. Стали они нанимать худых мужиков-вечников, которые не жалели ни горла, ни рук, когда надо было постоять за щедрых плательщиков. Эти наемные крикуны принялись поднимать повсюду смуту и кричать: «Хотим за короля!» На вече своими криками они заглушали противную сторону, литовская сторона осилила. Снарядили посла к королю с челобитьем и поминками – заключить договор, по которому Новгород поступал под верховную власть короля; а он обязывался ни в чем не нарушать новгородских порядков, ни его бытовых, ни церковных обычаев и оборонять от Москвы.

Иван Васильевич, узнав обо всем этом, не изменил своему хладнокровию, отправил опять посла в Новгород с увещанием, чтобы отчина его, новгородцы, от православия не отступали, лихую мысль из сердца выкинули и ему по старине челом били и пр. Московский митрополит послал в Новгород и от себя увещевательную грамоту. Напирая в ней особенно на измену православию, он между прочим говорит: «И о том, дети, подумайте: царствующий град Константинополь до сих пор непоколебимо стоял, пока соблюдал православие; а когда оставил истину (т. е. подчинился требованиям папы), то и впал в руки поганых. Сколько лет ваши прадеды неотступно держались своей старины; а вы при конце последнего времени, когда человеку нужно душу свою спасать в православии, вы теперь, оставя старину, хотите за латинского государя закладываться!» В то время по расчетам книжников ожидали скорого светопреставления. На это и указывает митрополит в своем увещании.

Марфа Борецкая

Но все эти убеждения великого князя и митрополита не подействовали на новгородцев.

– Мы не отчина великого князя, – кричали они на вече. – Великий Новгород – вольная земля! Великий Новгород – сам себе государь!

Послов великокняжеских отослали с бесчестьем.

Но терпению Ивана Васильевича, казалось, не было меры. Он еще раз послал посла с кротким увещанием. Успеха, конечно, не было. Великий князь, несомненно, и предвидел это, но хотел, видно, показать, что он очень долго сносил новгородскую дерзость, употреблял все меры кроткого напоминания и увещания и за оружие взялся только тогда, когда уж совсем не осталось других способов уладить дело.

Новгородцы уже чуяли беду. Недобрые знамения пугали суеверный народ. Ходила молва, что преподобный Зосима, соловецкий отшельник, на пиру у Марфы Борецкой видел видение: четыре боярина, главные противники Москвы, сидели пред ним за столом, а голов на них не было… Буря сломила крест на Святой Софии. В Хутынском монастыре колокола сами собой стали перезванивать. На иконе Богородицы в другом монастыре из очей полились слезы. Говорили и о других зловещих предзнаменованиях.

В мае 1471 г. великий князь послал в Новгород разметные грамоты (объявление войны), в Тверь просьбу о помощи, во Псков и Вятку приказ идти ратью на новгородские владения. Иван Васильевич придал войне священное значение: он шел в Новгород прежде всего, чтобы спасти православие, которому грозила беда, а затем уже, чтобы принудить новгородцев не отпадать от старины, не изменять присяге. В день отъезда из Москвы государь посетил один за другим кремлевские соборы, усердно помолился перед образом Владимирской Богородицы в Успенском соборе, в Архангельском соборе припадал к гробам своих предков, начиная от Ивана Калиты до отца своего Василия. Все эти князья вели борьбу с Новгородом; Иван Васильевич теперь готовился довершить их дело.

– О прародители мои, – взывал он, – помогите мне молитвами вашими на отступников православия державы вашей!..

Он даже взял с собою в поход одного дьяка-начетчика, который знал хорошо летописи и мог напомнить ему в случае надобности обо всех старых договорах новгородцев с князьями, обо всех изменах новгородских. Раньше государь являлся как бы любящим отцом, который напоминает и увещевает; теперь же шел он на Новгород, как грозный судья, творить суд и расправу над изменниками и клятвопреступниками. Немедля двинул он войска на запад несколькими отрядами. Воеводам было велено без милости опустошать Новгородскую землю и не давать пощады никому. На Двинскую область также была послана рать. Началась война со всеми ужасами, какие были тогда в обычае. На беду новгородцев, лето в тот год стояло жаркое; дождей не выпадало; болота, которыми изобиловала Новгородская земля, высохли, и московская рать могла без особой помехи совершать поход. Воеводы московские нещадно разоряли все на пути, попадавшихся в плен с оружием или убивали, или уродовали – резали им носы и губы и отпускали этих несчастных, чтобы они своим видом наводили ужас на всех изменников.

Сам великий князь двинулся с главными силами в конце июня. К нему с разных сторон шли на помощь отряды. Новгороду же не было ниоткуда помощи. Казимир и не тронулся, а князь Михаил Олелькович уехал еще раньше из Новгорода. Пришлось ему своими силами обороняться. Псков, «меньшой брат Новгорода», тоже шел на него ратью по приказу князя. Новгородцы спешили собрать как можно больше войска. Но что это были за воины?! Погнали в поход силою плотников, гончаров и других ремесленников и чернорабочих; тут было много таких, что никогда раньше на лошадь не садились, отроду оружия в руки не брали. Кто не хотел идти, тех грабили, били, бросали в Волхов; собрали таким образом тысяч сорок войска, и степенный посадник Димитрий Борецкий повел его навстречу псковской рати. Но это нестройное полчище встретил на берегу реки Шелони московский воевода Даниил Холмский. У него было всего четыре тысячи воинов, но он смело ударил на новгородцев и разбил их наголову. Двенадцать тысяч их легло на поле, более полутора тысяч забрано в плен; попались в руки победителя и посадник Борецкий, и другие воеводы. Новгородский летописец говорит, что сначала новгородцы одержали было верх над московской ратью и стали теснить ее; но конный отряд татар внезапно ударил на них, и они в ужасе обратили тыл.

Иван Васильевич велел отрубить голову Димитрию Борецкому, сыну Марфы, и еще трем боярам, а других пленников разослать по разным городам и держать в темницах. Народ в Новгороде заволновался.

Сторонники Москвы стали действовать смелее; но все же противная сторона была еще сильнее; стали готовить город к защите, пожгли около него все посады. Князь с главными силами был уже недалеко. Хлеб в Новгороде сильно поднялся в цене, рожь исчезла на торгу. Бедному люду трудно стало жить. Народ завопил. Сторонники Москвы взяли в вече верх. Владыка с послами был послан к великому князю просить от имени Новгорода пощады.

Владыка был допущен в шатер к великому князю и умолял его не губить в конец своей отчины. Братья великого князя и бояре, щедро одаренные новгородскими послами, кланялись своему государю и тоже просили за Новгород. Незадолго перед этим пришла из Москвы к великому князю грамота от митрополита. Он также молил о пощаде виновных. Просьба братьев, бояр и митрополита, казалось, смягчила сердце грозного судьи, – он сменил гнев на милость.

Заключен был договор. Новгород отрекался от всякого союза с литовским князем, уступал Москве часть Двинской земли (там московская рать тоже одолела новгородцев) и обязался выплатить «копейное» (военная контрибуция), пятнадцать с половиною тысяч [серебряных рублей]. Все остальное оставалось в Новгороде «по старине».

У Новгорода не отнимали ни веча, ни посадника; не нарушалась ни в чем новгородская старина. Не в нраве Ивана Васильевича было сразу кончать дело; мешкотна, но зато прочна была его работа в его руках. Покончи он сразу с вольностью Новгорода – оправдались бы слова врагов Москвы, что он искал только случая погубить Новгород, и вражда новгородцев к Москве окрепла бы, число приверженцев сильно поубавилось бы, а там и ведайся с постоянными заговорами да мятежами. Теперь же, не нарушив ни в чем новгородской старины, но грозно наказав изменников, он являлся в глазах новгородцев только праведным судьей.

Число сторонников его должно было увеличиться, ему оставалось понемногу, исподволь приручать новгородцев, усыплять вражду к себе, а затем, когда привыкнут держать его имя честно и грозно, тогда и совсем прибрать к рукам.

В Новгороде было все-таки еще немало сильных противников Москвы. Одному из них, Василию Ананьину, удалось попасть в посадники. Он и его соумышленники питали, конечно, вражду к сторонникам Москвы, винили их в измене и подняли в Новгороде снова смуты. Начались снова ссоры и драки. Дело дошло до того, что сторонники Литвы сделали набег на улицы, где жили их противники, избили некоторых из них и ограбили их имущество. Где было искать сторонникам Москвы суда и управы на обидчиков своих, как не в Москве? Иван был очень рад, когда явились к нему жалобщики искать защиты.

В 1475 г. он отправился со своими боярами в Новгород. На пути его встречали новые жалобщики, просили у него суда и защиты. Ему устраивали торжественные встречи, подносили, по обычаю, разные подарки. Приехав в Новгород, великий князь начал творить суд, не нарушая старого обычая, – в присутствии владыки и старых посадников. Он внимательно выслушивал, подробно расспрашивал и ответчиков, и истцов, порешил, что жалобы были справедливы, и присудил виновных уплатить пострадавшим за разорение полторы тысячи рублей. Но этим дело не кончилось: главных зачинщиков смуты – Василия Ананьина, Федора Борецкого и других – он приказал сковать и отправить в Москву. Не помогли и просьбы владыки.

– Что ни есть лиха в нашей отчине, – сказал он между прочим владыке в ответ на его просьбы, – все от них чинится. Как же мне за то лихо миловать?!

Простил Иван Васильевич только нескольких менее виновных. Принимал он и другие жалобы от бояр новгородских, судил по справедливости, защищал бедных против богатых, слабых против сильных.

Уладивши все дела, великий князь несколько времени пожил в Новгороде. Богатые новгородцы, по обычаю, задавали ему роскошные пиры, подносили ему при этом богатые подарки: золотые монеты – по двадцати и по тридцати, сукна, рыбьи зубы (моржовые клыки), золотые ковши, кубки, меха, бочки заморского вина. Иван Васильевич был большим скопидомом и любил собирать всякие ценные вещи. В свою очередь и он отдаривал своих гостей. Бояре, бывшие с Иваном, также щедро были одарены. Затем Иван Васильевич простился дружелюбно с новгородцами и отправился в Москву.

Многим новгородцам суд великого князя полюбился. Стали они ездить к нему в Москву судиться. Это было уже прямым нарушением новгородской старины: новгородца, вольного человека, по старому обычаю, можно было судить только в Новгороде; но обычай этот нарушал не великий князь – сами новгородцы по своей воле ехали к нему на суд: знали, что он не мирволит богатым и знатным людям, а действует по правде. Те, которые приезжали в Москву искать управы, должны были давать присягу великому князю, как своему государю, «задавались за государя», как тогда говорили. Таким образом, новгородцы сами мало-помалу отдавались в полную власть великого князя. Наконец, Иван Васильевич увидел, что настала пора закрепить такой порядок – совсем покончить со старыми новгородскими порядками. Нужен был ему только предлог. За ним дело не стало.

В 1477 г., 27 февраля, прибыли в Москву два посла из Новгорода. Обращаясь к великому князю, новгородцы обыкновенно называли его господином, а эти послы называли его государем. Этим словом означался полный властитель. Было ли это случайной обмолвкой или сделано нарочно сторонниками Москвы – неизвестно, но Иван Васильевич ухватился за этот случай. Посланы были немедленно в Новгород московские послы. Они явились на вече и сказали:

– Великий князь приказал просить новгородцев: какого хотят они государства? Хотят ли, чтобы в Новгороде был один государев суд, чтобы тиуны государя сидели по всем улицам? Хотят ли очистить для великого князя Ярославов двор?

Эти вопросы озадачили новгородцев. Вече зашумело.

– Никакого государства не хотим! – раздавались крики. – Хотим быть по старине!

Многим новгородцам старый вечевой порядок был еще очень дорог; поняли они, что ему приходит конец, и пришли в ярость.

– Как смели ходить в Москву судиться! – кричали они. – Как смели присягать великому князю, как государю?!

Плохо пришлось некоторым сторонникам Москвы, ездившим туда на суд; одного побили камнями, другого изрубили топорами в куски; несколько человек было убито; но московских послов не оскорбляли; продержали их шесть недель. Наконец, новгородцы дали ответ, что не желают ничего нового, хотят, чтобы старина их ни в чем не была нарушена. Когда дошел этот ответ до Ивана Васильевичами выразил негодование.

– Я не хотел у них государства, – говорил он, – сами прислали, а теперь отговариваются, выставляют меня лжецом!

Объявлен был поход на Новгород. Осенью 1477 г. московская рать, поделившись на отряды, опять выступила в Новгородскую область. На пути к Ивану Васильевичу являлись многие новгородцы, били челом, чтобы он принял их к себе в службу. Псковичам приказано было также идти на Новгород. В 30 верстах от него явился к великому князю Феофил, новгородский владыка, с посадниками и стал бить челом и умолять:

– Господин великий князь всея Руси, Иван Васильевич, – говорил он, – я, богомолец твой, и архимандриты, и игумены, и все священники семи новгородских соборов бьем тебе челом. Твой меч и огонь ходят по Новгородской земле, христианская кровь льется. Смилуйся над отчиной твоей: уйми меч, угаси огонь!

К. В. Лебедев. «Марфа Посадница. Уничтожение новгородского вече». 1889 г.

Умоляли великого князя о том же люди всех сословий Новгорода, бывшие с владыкою в посольстве, предлагали ему уплачивать дань, лишь бы только не нарушалась вконец новгородская вольность. Все было напрасно: на этот раз Иван Васильевич не шел ни на какие сделки.

– Захочет Великий Новгород бить челом, то он знает, как ему бить челом, – твердил он.

Между тем московская рать со всех сторон охватила Новгород. Монастыри, села вокруг города были захвачены. Из сел народ бежал в Новгород. Скоро он переполнился народом. 3 декабря город был замкнут со всех сторон. Начались волнения: одни хотели покориться великому князю, другие – защищаться до последней капли крови. Через два дня явились новгородские послы в стан к великому князю с повинной головой.

– Хотим такого же государства в Новгороде, – сказал им великий князь, – какое в Москве.

Послы просили князя отпустить их в город подумать. Попробовали было послы еще раз выговорить кое-какие льготы своему городу. Все напрасно.

– Сказано вам, – твердил великий князь, – что хотим государства в Великий Новгород такого же, как у нас в низовой земле, в Москве!

Послы ответили, что низовых обычаев новгородцы не знают, не ведают, как великий князь держит там свое государство.

– Государство наше такое, – отвечал Иван Васильевич, – вечевому колоколу в Новгороде не быть, посаднику не быть, а государство все держать нам; волостями, селами нам владеть, вывода не бойтесь, а суду быть по старине!

Шесть дней думали новгородцы об этом ответе великого князя. Наконец, владыка с посадниками явились с согласием новгородцев. Послы думали, что по-прежнему великий князь заключит с Новгородом договор и скрепит его своим крестным целованием. Они просили великого князя об этом.

– Не быть моему целованию! – отвечал он.

Просили, чтобы бояре целовали крест, – последовал отказ. Просили, чтобы присягнул по крайней мере будущий наместник, – отказано и в этом. Просили, наконец, позволения великого князя вернуться в город, – не позволял.

А между тем Новгороду день ото дня становилось тяжелее. Стены и укрепления города были хороши, и взять его силою было бы нелегко. Великий князь, не любивший делать ничего на авось, порешил истомить осажденных голодом. Пути были все переняты московскими отрядами: новгородцам ни входу, ни выходу не было; запасы у них истощились; настал голод, затем начались повальные болезни, мор. Неурядица в Новгороде настала страшная.

– Идем биться. Умрем за святую Софию! – кричали одни.

– Остается нам только покориться великому князю! – кричали другие.

Чернь восстала на бояр, а бояре на чернь. Крики, вопли раздавались по улицам. Многие умирали с голоду. Ссоры, драки и убийства шли, по словам летописца, беспрерывно. Наконец, новгородцам дольше терпеть осаду стало невмочь. В 1478 г., 13 января, владыка пришел со многими новгородскими боярами и купцами к великому князю и принес присяжную запись. На ней была подпись самого владыки, печать его и печати всех пяти концов Новгорода. На этой записи и целовали крест новгородские послы. Своей присягой они теперь не договор с великим князем скрепляли, как бывало в прежние времена, а отдавались ему в полную власть, как своему повелителю и самовластному государю.

Иван Васильевич поставил в Новгороде своих наместников, велел схватить нескольких лиц, враждебных Москве, в том числе Марфу Борецкую с внуком, и отвезти их в Москву. Имение их было отписано на великого князя.

После присяги новгородцев москвичи явились в Ярославово дворище и сняли вечевой колокол. «Сильно плакали новгородцы, – говорит летописец, – но сказать не смели ничего». Иван Васильевич отправился в Москву, за ним повезли туда и вечевой колокол. Подняли его на колокольню на Кремлевской площади.

Но этим дело не кончилось. Трудно народу отвыкать от тех порядков и обычаев, с которыми он сжился, тяжело ему менять склад жизни, какой был у отцов, дедов и прадедов. Немало было в Новгороде людей, которые дорожили еще новгородской стариной, а московские порядки были им совсем не по душе. И вот, когда Москве стала грозить опасность от татар, с которыми заодно была и Литва, заговорили в Новгороде о возвращении к старому вечевому строю, стали пересылаться с литовским князем. Иван Васильевич вовремя проведал об этом. С небольшим отрядом немедля отправился он к Новгороду – хотел застать новгородцев врасплох и распустил слух, будто идет на немцев. Но новгородцы затворились в городе, восстановили у себя вече и порешили не пускать миром великого князя в город.

Когда подошли подкрепления к Ивану, он осадил Новгород и стал громить его пушками. В Новгороде поднялась снова смута. Многие из приставших раньше к мятежу теперь толпами передавались великому князю. Скоро пришлось покориться силе. Послали осажденные просить у великого князя опасной (охранной) грамоты своим послам, хотели вести с ним переговоры. Но прошли для Новгорода времена переговоров с великим князем. Он смотрел на них, как на простых мятежников, и требовал, чтобы они отдались без всяких условий на милость ему как самовластному государю.

– Я сам опас (охрана) невинным! – сказал он. – Я ваш государь: отворяйте ворота. Войду – никого невинного не обижу!

Наконец ворота отворились. Владыка, посадник, тысяцкий (новгородцы восстановили было эти должности), старосты, бояре и множество народа вышли из города.

Владыка и духовенство с крестами выступили вперед. Все пали ниц и с плачем молили великого князя о пощаде и прощении.

– Я государь ваш, – сказал громко Иван Васильевич, – даю мир всем невинным, не бойтесь ничего!

В тот же день 50 человек, главных врагов Москвы, были схвачены и пытаны. Под пыткою многие признались в своей вине и назвали своих сообщников. Оказалось, что и Феофил, новгородский владыка, двоил совестью. Великий князь велел его отправить в заточение в московский Чудов монастырь. Сто главных заговорщиков было казнено. Много семейств боярских и купеческих было выслано из Новгорода и водворено в разных московских городах. Не раз еще после этого по доносам производил Иван Васильевич высылку из Новгорода подозрительных и влиятельных людей. В 1488 г., когда здесь был открыт заговор против великокняжеского наместника, по приказу Ивана Васильевича было выселено снова по разным московским городам более семи тысяч людей, а на место их были водворены в Новгороде поселенцы из Московской земли. Когда не стало в Новгороде старинных родов, богатых и сильных людей, хранивших старые предания, не стало и вожаков, заводивших смуты против Москвы, – новгородцы начали легко осваиваться с московскими порядками, а новые поселенцы из Московской области других порядков и не знали.

Так была искоренена вконец новгородская вольность. В это же время, вследствие столкновения с городом Ревелем, по приказу великого князя были отобраны товары у ганзейских купцов, бывших в России, а сами они заключены в тюрьмы. Этим был нанесен сильный удар заграничной торговле Новгорода – она после этого почти прекратилась.

Вятка, новгородская колония, пыталась было сохранить свою независимость. Вятчане позволяли себе иногда не слушаться великого князя, надеялись на то, что Москва далеко и идти походом на них нелегко. Но в 1489 г. Иван Васильевич послал на них большое войско под начальством Даниила Щени. Вятка покорилась, и главные виновники, подбивавшие народ к неповиновению, были выданы и повешены. Отсюда, так же как из Новгорода, более опасные люди были высланы.

Только один Псков сохранил еще на время свою старину: псковичи выказывали постоянную покорность великому князю, угождали ему, держали имя его честно и грозно.

София Палеолог

Иван Васильевич в 1467 г. овдовел. Два года спустя явилось в Москву посольство из Рима. Кардинал Виссарион, поборник Флорентийского единения церквей, в письме предлагал Ивану Васильевичу руку Софии, племянницы последнего византийского императора, дочери его брата Фомы, князя Морейского, который после падения Константинополя нашел со своим семейством убежище в Риме. Папа Павел II через своего кардинала задумал устроить брак Софии с великим князем, чтобы завязать отношения с Москвою и попытаться утвердить свою власть над Русской церковью.

Софья Палеолог

Это предложение порадовало самолюбивого Ивана; но он, по своему осторожному нраву, не сразу дал согласие. Он советовался и с матерью, и с митрополитом, и с ближайшими боярами. Все находили, как и сам государь, этот брак желательным. Иван Васильевич отправил в Рим послом Ивана Фрязина, своего денежника (чеканившего монету). Тот вернулся оттуда с грамотами от папы и портретом Софии и снова был послан в Рим представлять жениха при обручении. Папа думал восстановить Флорентийское соединение и надеялся найти в русском государе сильного союзника против турок. Фрязин, хотя и принял в Москве православие, но особенно не дорожил им и потому готов был обещать папе все, чего тому хотелось, лишь бы поскорее уладить дело.

Летом 1472 г. София уже ехала в Москву. Ее сопровождал кардинал Антоний; кроме того, с нею было много греков. На пути устраивались ей торжественные встречи. Когда она подъезжала ко Пскову, к ней навстречу вышли посадники и духовенство с крестами и хоругвями. София пошла в Троицкий собор, здесь усердно молилась и прикладывалась к образам. Это понравилось народу; но римский кардинал, бывший с нею, смущал православных. Он был одет, говорит летописец, не по нашему обычаю – весь в красное, на руках были перчатки, которых он никогда не снимал и благословлял в них. Пред ним несли серебряное литое распятие на длинном древке (латинский крыж). Он не крестился и к образам не прикладывался; приложился только к иконе Богородицы, и то по требованию царевны. Сильно не нравилось это все православным. Из церкви София пошла на княжеский двор. Здесь посадники и бояре угощали ее и приближенных ее разными яствами, медом и вином; наконец, поднесли ей подарки. Бояре и купцы дарили ее, кто чем мог. От всего Пскова поднесли ей в дар 50 рублей. Так же торжественно приняли ее в Новгороде.

Когда София подъезжала уже к Москве, великий князь совещался с матерью, братьями и боярами, как быть: проведал он, что всюду, куда входила София, шел впереди папский кардинал, а пред ним несли латинский крыж. Одни советовали не запрещать этого, чтобы не обидеть папу; другие говорили, что никогда еще не бывало на Руси, чтобы такая почесть воздавалась латинской вере; попробовал было сделать это Исидор, да за то и погиб.

Послал великий князь спросить у митрополита, как он думает об этом, и получил такой ответ:

– Папскому послу не только входить в город с крестом, но даже и подъехать близко не подобает. Буде ты почтить его, то он – в одни ворота в город, а я, отец твой, другими воротами вон из города! Не только видеть, но и слышать нам о том неприлично. Кто чужую веру чтит, тот над своей ругается!

Такая нетерпимость митрополита клатинству уже вперед показывала, что папскому послу не удастся ничего добиться. Великий князь послал боярина взять у него крест и спрятать в сани. Сначала легат не хотел было уступить; особенно противился Иван Фрязин, которому хотелось, чтобы папский посол был принят в Москве с такою же честью, как принимали его, Фрязина, в Риме; но боярин настоял, и приказ великого князя был исполнен.

12 ноября 1472 г. въехала София в Москву. В тот же день совершено бракосочетание; а на другой день был принят папский посол. Он поднес великому князю дары от папы.

Почти три месяца пробыло римское посольство в Москве. Здесь его угощали, держали в большой чести; великий князь щедро одарил кардинала. Попытался было тот заговорить о соединении церквей, но из этого ничего не вышло, как и следовало ожидать. Великий князь отдал это церковное дело на решение митрополита, а тот нашел какого-то книжника Никиту Поповича для состязаний с легатом. Этот Никита, по словам летописца, переспорил кардинала, так что тот не знал, что и отвечать, – отговаривался только тем, что с ним нет книг, нужных для спора. Попытка папы соединить церкви кончилась и на этот раз полной неудачей.

Брак московского государя с греческой царевной имел важные последствия. Бывали и раньше случаи, что русские князья женились на греческих царевнах, но эти браки не имели такого значения, как женитьба Ивана и Софьи. Византия была теперь порабощена турками. Византийский император раньше считался главным защитником всего восточного христианства; теперь таким защитником становился московский государь; с рукой Софии он как бы наследует и права Палеологов, даже усваивает герб Восточной Римской империи – двуглавого орла; на печатях, которые привешивались к грамотам, стали с одной стороны изображать двуглавого орла, а с другой – прежний московский герб, Георгия Победоносца, поражающего дракона.

Иван III. Гравюра из «Космографии» А. Теве. 1584 г.

Византийские порядки стали все сильнее и сильнее сказываться в Москве. Хотя последние византийские императоры вовсе не были могущественны, но держали себя в глазах всех окружающих очень высоко. Доступ к ним был очень труден; множество разных придворных чинов наполняло великолепный дворец. Пышность дворцовых обычаев, роскошная царская одежда, блистающая золотом и драгоценными камнями, необычайно богатое убранство царского дворца – все это в глазах народа очень возвышало особу царя. Пред ним все преклонялось, как пред земным божеством.

Не то было в Москве. Великий князь был уже могучим государем, а жил немного пошире и побогаче, чем бояре. Они обходились с ним почтительно, но просто: некоторые из них были из удельных князей и свое происхождение вели также, как и великий князь, от Рюрика. Незатейливая жизнь государя и простое обращение с ним бояр не могли нравиться Софии, знавшей о царском величии византийских самодержцев и видевшей придворную жизнь пап в Риме. От жены и особенно от людей, приехавших с нею, Иван Васильевич мог многое слышать о придворном обиходе византийских царей. Ему, хотевшему быть настоящим самодержцем, многие придворные византийские порядки должны были очень полюбиться.

И вот мало-помалу стали являться в Москве новые обычаи: Иван Васильевич стал держать себя величаво, в сношениях с иностранцами титуловался «царем», послов стал принимать с пышною торжественностью, установил обряд целования царской руки в знак особенной милости. Затем являются придворные чины (ясельничий, конюший, постельничий). Великий князь стал жаловать в бояре за заслуги. Кроме сына боярского, в это время появляется другой низший чин – окольничий.

Бояре, бывшие раньше советниками, думцами княжими, с которыми великий князь, по обычаю, совещался о всяком важном деле, как с товарищами, теперь обращаются в покорных слуг его. Милость государя может возвысить их, гнев – уничтожить.

Под конец своего княжения Иван Васильевич стал настоящим самодержцем. Не по душе многим боярам были эти перемены, но никто не смел высказать этого: Иван Васильевич был очень суров и наказывал жестоко.

Со времени приезда Софии в Москву завязываются сношения с Западом, особенно с Италией.

Москва того времени была очень неприглядна. Деревянные небольшие постройки, поставленные как попало, кривые, немощеные улицы, грязные площади – все это делало Москву похожею на большую деревню или, вернее, на собрание множества деревенских усадеб. Каждый боярин или зажиточный купец устраивал себе двор особняком, огораживал тыном и внутри этой ограды ставил жилые избы и разные службы. Очень непривлекательна была Москва для Софии после великолепного Рима; неприглядна была она и для иностранцев, приезжавших с Запада. Ивану Васильевичу, конечно, не раз приходилось слышать рассказы о великолепии и красоте больших европейских городов, разохотился и он к большим каменным постройкам.

Успенский собор, построенный при Калите, пришел уже в такую ветхость, что грозил падением. Задумали построить новый и отовсюду сзывали русских строителей. Заложили церковь с торжественными обрядами, с колокольным звоном; но когда стали складывать стену и довели ее до сводов, она рухнула с ужасным треском.

Великий князь послал тогда в Псков нанять лучших каменщиков, а своему послу, которого отправлял в Италию, поручил приискать, чего бы это ни стоило, опытного зодчего.

Один из лучших итальянских строителей того времени Аристотель Фиораванти согласился ехать в Москву за десять рублей жалованья в месяц (деньги по тогдашней ценности порядочные). Он в четыре года соорудил великолепный по тогдашнему времени храм – Успенский собор, освященный в 1479 г. Это здание сохранилось до сих пор в Московском Кремле.

Затем стали строить и другие каменные церкви: в 1489 г. был построен Благовещенский собор, имевший значение домовой церкви великого князя, а незадолго до смерти Ивана Васильевича был вновь построен Архангельский собор вместо прежней обветшавшей церкви. Задумал великий князь построить каменную палату для торжественных собраний и приемов иноземных послов.

Эта постройка, сооруженная итальянскими зодчими, известная под названием Грановитой палаты, сохранилась до нашего времени. Кремль был обведен вновь каменной стеной и украшен красивыми воротами и башнями. Для себя Иван Васильевич приказал выстроить новый каменный дворец. Вслед за великим князем стал и митрополит сооружать себе кирпичные палаты. Трое бояр тоже построили себе каменные дома в Кремле. Таким образом, Москва стала мало-помалу обстраиваться каменными зданиями; но эти постройки долго и после этого не входили в обычай. Русские были убеждены, что жить в деревянных домах здоровее, чем в каменных. Сам Иван Васильевич и его преемники были того же мнения и, хотя строили каменные дворцы себе для торжественных приемов и пиров, но жить предпочитали в деревянных жилищах.

Иван Васильевич старался вербовать на Западе разных мастеров и знающих людей себе на службу. Отправляя к императору посла, он ему наказывал: «Добывать мастеров: рудника, который умеет находить руду золотую и серебряную, да другого мастера, который умеет золото и серебро отделять от земли. Рядить этих мастеров, чтобы ехали к великому князю внаем. Добывать также хитрого мастера, который бы умел из пушек стрелять, да другого мастера, который бы умел к городам приступать, да каменщика добывать хитрого, который бы умел палаты ставить, да серебряного мастера хитрого, который бы умел большие сосуды делать и кубки, да чеканить бы умел и писать на сосудах». Хотелось великому князю добыть и «лекаря доброго, который бы умел лечить внутренние болезни и раны». Великокняжеские послы в 1490 г. привезли в Москву лекаря, мастеров стенных, палатных, пушечных, серебряных и даже органного игреца.

Иноземные рудокопы нашли в Печерском крае серебряную и медную руду; государь был очень доволен, когда в Москве стали чеканить мелкую монету из русского серебра.

При дворе несколько иностранных мастеров – греков, итальянцев и немцев – работали над разными золотыми и серебряными изделиями, до которых Иван Васильевич был большой охотник. Для него были очень дороги такие люди, как Аристотель Фиораванти, который был не только хороший зодчий, но умел лить пушки, колокола и чеканить монету.

Двуглавый орел на печати Ивана III

Но положение этих «хитрых мастеров» и «добрых лекарей» в Москве было не особенно завидно. Нравы здесь были очень грубы, и иноземцы вместо наживы, которая влекла их сюда, легко могли поплатиться головою. Лекарь Леон, родом немец, взялся вылечить великокняжеского сына Ивана, причем ручался головой за успех. Больной умер, и великий князь, когда прошло 40 дней, велел отрубить голову лекарю. Еще раньше другой врач, Антон, тоже немец родом, лечил в Москве одного татарского князя, но тот умер. Иван отдал лекаря в руки родичей умершего, и татары свели несчастного Антона на Москву-реку под мост и зарезали. Аристотель, видя печальную участь иноземцев в Москве, стал проситься на родину. Великий князь сильно разгневался на него за это, велел его схватить, отобрать имущество, а самого посадить в заключение. Подобные поступки, конечно, должны были сильно отбивать охоту у иностранцев наниматься на службу к великому князю. Но все же с этого времени русские начинают все более и более ценить знающих иностранных мастеров и полезные знания. С той же поры начинаются сношения Москвы с западными дворами по разным государственным делам. Иван Васильевич сносился с германским императором, с королем венгерским, с Данией, Венецией и др.

Венчание Ивана III и Софьи Палеолог. Гравюра. XIX в.

Таким образом, завязались частые сношения Москвы с Европой, а это повело мало-помалу к большему сближению России с Западом, – вот что было особенно важным следствием женитьбы Ивана III на Софии.

Конец татарского ига

Москва была уже на деле независима от хана. Золотая Орда была уже совсем не то, что прежде: незадолго перед тем от нее отделились два независимых ханства – Казанское и Крымское. Хотя великий князь и давал большие дары ордынским послам, но давал сколько хотел; стало быть, этого нельзя было назвать настоящей данью; однако хан все еще считал великого князя московского своим данником и требовал от него знаков покорности. Есть известие, что ордынские послы явились в Москву с ханскими грамотами и басмою (изображением хана); великий князь должен был преклониться пред басмою и, стоя на коленях, слушать чтение ханской грамоты. Иван Васильевич обыкновенно уклонялся от этого унизительного обряда – сказывался больным. Но раз, когда хан Ахмат особенно настойчиво потребовал дани, Иван Васильевич не вытерпел, изломал басму, разорвал грамоту, стал в гневе топтать ее ногами, а послов велел умертвить; только одного оставил в живых и сказал ему:

– Иди объяви хану, что, если он не оставит меня в покое, с ним будет то же, что случилось с басмою!

Трудно и поверить, чтобы хан мог требовать от такого сильного государя, как Иван Васильевич, поклонения пред своей басмою. Поводов к вражде и без того было довольно. Крайне расчетливый, даже скупой, Иван Васильевич едва ли мог ублажать хана особенно щедрыми дарами; гордая София Фоминишна, без сомнения, желала, чтобы и помину не было о покорности татарам: она добилась того, что ханским послам не позволили жить в прежнем почете в Кремле. Притом и литовский великий князь подстрекал хана к войне с Москвою. Еще в 1472 г. Ахмат напал было на московские владения; удалось ему сжечь один только город, а затем он ушел назад. Но в 1480 г., когда у Ивана Васильевича возникли сильные распри с братьями, хан условился с Казимиром Литовским общими силами ударить на Москву. Иван Васильевич вовремя принял все меры к защите: помирился с братьями, пообещал им прибавку к их уделам; послал большой отряд войска с воеводой Ноздреватым и крымским царевичем Нурдаулетом на судах вниз по Волге, чтобы врасплох напасть на беззащитную столицу Ахмата – Сарай. Крымский хан Менгли-Гирей, верный союзник Ивана, обязался помогать ему. Со всех концов Московской земли стала собираться и русская рать. Сила собралась громадная. В числе воевод был знаменитый Даниил Холмский; при войске был и сын великого князя Иван Иванович. Главное начальство над всем ополчением взял на себя великий князь. Дело, видимо, предстояло большое. Народ был в сильной тревоге. Стали ходить слухи о разных дурных приметах, о зловещих знамениях: в той стране, куда шли татары, звезды падали на землю, словно дождь; в Москве колокола сами собою звонили; в одной церкви обрушился верх. Все это сильно пугало суеверный люд. Москва стала готовиться к защите на случай осады.

София Фоминишна выехала из Москвы в более безопасное место, на Белоозеро; с нею Иван Васильевич отправил и свою казну; но мать великого князя, инокиня Марфа, пожелала остаться в столице и разделить с населением грозившие ему опасности. За это Марфу очень хвалили в народе – видели в ней настоящую русскую женщину.

Иван Васильевич отправился к войску, которое уже стояло отрядом на Оке и Угре.

Нападение Ахмата с громадной ордой напоминало нашествие Мамая. Ждали все битвы, подобной Куликовской. Духовенство ревностно побуждало воинов и благословляло их на бой с погаными, чтобы не допустить их разорять Русскую землю. Но война была совсем не по душе осторожному и расчетливому Ивану Васильевичу: победа зависит нередко от простой случайности, от счастья, а он смело действовал только там, где можно было рассчитывать наверняка. Велика была у него рать, но и ханская орда была не меньше. На беду, нашлись еще и между советниками великого князя малодушные люди, «богатые сребролюбцы, ожиревшие предатели», как называет их летописец, которые усиливали его нерешительность: они напоминали ему о том, как Димитрию Донскому пришлось искать спасения от Тохтамыша, Василию Дмитриевичу – от Едигея; напоминали ему о плене его отца. И вот в то время, как в Москве все ждало с нетерпением отрадных вестей из войска, неожиданно приезжает сюда сам Иван Васильевич, главный вождь, приказывает сжечь вокруг столицы посады, посылает звать к себе из войска и сына своего, и князя Холмского.

Все это показывало, что он не надеется устоять в бою с татарами, что опасается их набега на Москву.

Народ пришел в ужас. Поднялся ропот:

– Князь покидает войско, робеет, – говорили недовольные, – сам разгневал хана – не платил ему выхода (дани), а теперь выдает нас.

В Кремле встретили великого князя митрополит и ростовский владыка Вассиан. Вассиан сильно корил великого князя, назвал его даже бегуном:

– Вся кровь христианская падет на твою голову за то, что ты выдаешь христианство, бежишь без боя с татарами. Чего боишься смерти? Не бессмертный ты человек, а смертный; а без сроку смерти нет ни человеку, ни птице, ни зверю. Дай мне, старику, войско. Посмотришь, уклоню ли я лицо свое пред татарами!

Недовольство в Москве было так велико, что Иван Васильевич не остановился даже в Кремле, а жил в Красном сельце под Москвою. Ни Холмский, ни сын к нему не ехали, несмотря на его приказы.

– Умру здесь, а к отцу не пойду, – говорил молодой князь.

Убедился Иван Васильевич, что надо покориться общему желанию, и, сделав некоторые распоряжения на случай осады Москвы, снова отправился к войску.

Благословляя великого князя, митрополит ободрял его и между прочим сказал:

– Мужайся и крепись, сын духовный, не как наемник, но как пастырь добрый, полагающий душу свою за овцы, постарайся избавить врученное тебе словесное стадо Христовых овец от грядущего ныне волка. Господь Бог укрепит тебя, поможет тебе и всему твоему христолюбивому воинству.

Иван Васильевич прибыл в стан, но все-таки природная его нерешительность и робкие советники опять взяли верх; он пытался покончить дело миром. Завязались переговоры. Отправлен был посол к хану с дарами и челобитьем, чтобы он «пожаловал свой улус, не велел бы его воевать». Хан обрадовался: он побаивался и сам вступать в решительный бой с сильною московскою ратью, а литовская помощь не приходила.

– Жалую Ивана, – приказал хан сказать в ответ, – пусть он сам приедет бить челом, как делали отцы его.

Иван Васильевич, конечно, не поехал. Тогда хан умерил несколько свои требования и послал сказать:

– Сам не хочешь ехать, так сына или брата пришли!

Это требование также не было исполнено. Подождав напрасно ответа, Ахмат послал в третий раз сказать:

– Если сына и брата не хочешь прислать, то пришли для переговоров Никифора Басенкова.

Этого боярина татары очень любили: он был уже раз в Орде и щедро их одаривал.

Неизвестно, как бы поступил Иван Васильевич, но в то время пришло к нему послание Вассиана – оно прервало переговоры.

В своем длинном и красноречивом послании Вассиан писал между прочим следующее:

«Ныне слышим, что басурманин Ахмат уже приближается и губит христиан, а ты пред ним смиряешься, о мире молишь. А он гневом пышет, твоего моления не слушает, вконец хочет разорить христианство. Дошел до нас слух, что прежние лживые советники советуют тебе не противиться врагам, отступить и оставить словесное стадо Христовых овец на расхищение волкам. Молюсь твоей державе, не слушай их! Что советуют тебе эти льстецы лжеименитые, которые думают, будто они христиане? Советуют бросить щиты и без борьбы с окаянными сыроядцами предать христианство, свое отечество и подобно беглецам скитаться по чужим странам, Помысли, великомудрый государь, от какой славы в какое бесчестие сведут они твое величество, когда погибнет народ тьмами, а церкви Божии будут разорены и поруганы. Кто каменносердечный не восплачется об этой погибели? Убойся же и ты, пастырь! Не от твоих л и рук взыщет Бог эту кровь? Не внимай, государь, людям, хотящим честь твою преложить в бесчестие, хотящим, чтобы ты стал беглецом, назывался предателем христианским; выдти навстречу безбожным агарянам, поревнуй прародителям твоим, великим князьям, которые не только обороняли Русскую землю от поганых, но и чужие страны покоряли – говорю об Игоре, Святославе, Владимире Мономахе, который бился с окаянными половцами за Русскую землю, и о многих других, о которых ты лучше моего знаешь. А достохвальный великий князь Димитрий, твой прародитель, какое мужество и храбрость показал над теми же окаянными сыроядцами. Сам впереди бился, не щадил жизни своей для избавления христиан, не побоялся множества татар, не сказал сам себе: «У меня жена и дети и много богатства.

Если и землю мою возьмут, то поселюсь в другом месте». Но не колеблясь воспрянул на подвиг, наперед выехал и стал лицом к лицу против окаянного воина Мамая, желая исхитить из уст его словесное стадо Христовых овец. За то и Бог послал ему на помощь ангелов и святых мучеников; за то и до сих пор Димитрий славится не только людьми, но и Богом. Так и ты поревнуй своему прародителю, и Бог защитит тебя; если же ты с воинами до смерти постраждете за православную веру и святые церкви, то блаженные будете в вечном наследии… Но, быть может, ты опять скажешь, что мы находимся под клятвою прародительской – не поднимать на хана рук, то знай, что клятву, данную поневоле, нам велено разрешать, и мы прощаем, разрешаем, благословляем тебя идти на Ахмата, не как на царя, а как на разбойника, хищника, богоборца: лучше, обманувши его, спасти жизнь, чем, соблюдая клятву, погубить все, т. е. пустить татар в землю на разорение и истребление всему христианству, на запустение и осквернение святых церквей и уподобиться окаянному Ироду, который погиб, не желая преступить клятвы. Какой пророк, какой апостол или святитель научил тебя, великого христианского царя, повиноваться этому безбожному, оскверненному, самозваному царю? Бог не столько за грехи, сколько за недостаток упования на Него, напустил на прародителей твоих и на всю землю нашу окаянного Батыя, который разбойнически завладел нашей землей, поработил нас и воцарился над нами, не будучи царем и не от царского рода. Тогда мы прогневали Бога, и Он разгневался на нас, как чадолюбивый отец, а теперь, государь, если ты надеешься от всего сердца и прибегаешь под крепкую Его руку, то помилует нас милосердный Господь…»

Но как ни было убедительно и красноречиво послание Вассиана, Иван Васильевич все-таки не решился вступить в бой с татарами. Когда река Угра, разделявшая русских от врагов, стала и татары легко могли перейти ее по льду, великий князь дал приказ своим полкам немедленно отступать. Ужас обуял тогда ратных людей: они могли подумать, что татары уже перешли реку и окружают их. Отступление русских было так поспешно, что походило на бегство. Но Ахмат и не думал их преследовать; татарам было не до этого: они были босы и ободраны, по словам современников, а в то время наступали морозы. Помощи от Литвы хану не было. Могли дойти до него и недобрые вести от Орды. Отряд русских воинов под начальством Ноздреватого в это время напал на беззащитный Сарай и разграбил его. Так было дело или иначе, но хан с ордой своей 11 ноября поспешно пошел назад и, проходя по литовским владениям, разорял и грабил их, злобясь на Казимира за то, что вовремя не помог ему.

Русские пищали XV в.

Великий князь торжественно вернулся в Москву. Все радовались, что дело обошлось так легко. «Не человек нас оборонил, – говорили в народе, – а Бог и Пречистая Богородица».

1480 г. считался последним годом владычества татар над Русской землей.

Скоро в Москву пришла радостная весть, что Ахмат погиб в борьбе с враждебной ему ордой (6 января 1481 г.). А двадцать лет спустя Кипчацкое царство (Золотую Орду) разгромил крымский хан Менгли-Гирей, союзник Москвы.

Менгли-Гирей постоянно враждовал с Золотой Ордой и потому дорожил союзом московского князя, чтобы заодно действовать против общего врага. В 1475 г. турки покорили Крым, и крымский хан стал подручником султана, который мог сменить его, когда вздумается. А в случае такой беды Иван Васильевич мог дать у себя убежище своему старому союзнику. Стало быть, у Менгли-Гирея были причины дружить с Москвою, и Крымская Орда до поры до времени была не опасна для нее.

Скоро и Казань утратила свою независимость. Когда здесь начались усобицы, Иван Васильевич вмешался в казанские дела. В 1487 г. русское войско осадило Казань, и казанцы должны были принять хана из рук Ивана Васильевича. Ханом был посажен Магмет-Аминь как подручник великого князя московского. Около этого же времени были покорены земли на северо-востоке – Пермская область и приуральские земли.

Уничтожение уделов

Чем удачливее шли внешние дела, чем могучее становился Иван Васильевич, тем смелее стремился он упрочить и внутри государства свое единовластие; ни на какие права удельных князей он уже не смотрел. Еще в 1463 г., вскоре после смерти отца, Иван Васильевич завладел Ярославской областью. Она была разделена между множеством мелких князей (Курбские, Прозоровские, Львовы, Сицкие, Шаховские и другие). Один из них считался великим князем всей Ярославской земли, именно Александр Федорович; силы сопротивляться у него вовсе не было, и князья Ярославской земли обратились в простых вотчинников – бояр московских.

Неподалеку от Москвы был город Верея. Здесь княжил внук Димитрия Донского, престарелый Михаил Андреевич. Старик-князь старался во всем угождать великому князю, исполнял все его требования, никогда ни в чем не перечил ему. Казалось, никакого повода не было к уничтожению Верейского уезда; но Иван Васильевич нашел предлог. Ему вздумалось подарить какое-то драгоценное жемчужное украшение своей невестке; оказалось, что София Фоминишна подарила его без ведома мужа своей племяннице, которая вышла замуж за Василия Михайловича, сына верейского князя. Иван Васильевич пришел в ярость, послал забрать у него все приданое его жены, пригрозил, что посадит вместе с женою в тюрьму. Василий Михайлович бежал с женою в Литву. Это было признано изменою. Иван Васильевич отобрал было у Михаила Андреевича Верею за бегство сына его. Умилостивил старик великого князя только тем, что отрекся от сына, обязался не сноситься с ним, всяких посланцев его выдавать в Москву и в завещании все свои владения отказать великому князю. Скоро после этого Михаил Андреевич умер, и Верея была присоединена к Москве.

Более самостоятельным князем, чем верейский, был тверской князь Михаил

Борисович; но он должен был в договоре смиренно называться «молодшим братом» сына Ивана Васильевича и обязывался не сноситься с Литвою. Но недолго продержалась и Тверь. Мелкие князья, имевшие владения в Тверской области, подручники тверского князя, стали один за другим переходить к Москве, а за ними и многие тверские бояре. Это и понятно. Тверским боярам повсюду, где земли их были смежны с московскими владениями, терпеть стало невмочь; московские земледельцы причиняли тверским всякие насилия и обиды, а управы и защиты нигде нельзя было найти: у Ивана Васильевича всегда свой был прав, а если московского помещика в чем-либо обижали, то великий князь вступался за него, немедленно посылал к тверскому князю с угрозами требовать удовлетворения. Нашелся у Ивана Васильевича наконец предлог и совсем покончить с Тверью: перехватили тверского гонца с грамотами в Литву. Напрасно Михаил Борисович пробовал оправдываться. Московское войско в 1485 г. 8 сентября подступило к Твери, а 10 сентября тверские бояре покинули своего князя и стали являться к Ивану Васильевичу с просьбою принять их к себе на службу. Что оставалось делать всеми покинутому Михаилу Борисовичу? Он бежал в Литву. 12 сентября наместник его с родичами своими и другими боярами, с земскими людьми и с владыкою прибыли к Ивану Васильевичу. Они били челом ему, молили его пощадить их и принять под свою руку. Московский государь торжественно, как победитель вступил в Тверь; она была присоединена к Москве (1485). Тверской князь искал в Литве помощи, но ничего не добился.

С родными своими братьями Иван Васильевич сначала ладил, но в 1472 г., когда умер Юрий, следующий за ним брат, он удел умершего присоединил к Москве; те обиделись, потребовали и себе земель. Впрочем, на этот раз распря скоро кончилась: Иван

Васильевич уступ ил братьям кой-какие волости. Несколько лет спустя возник снова разлад. Бояре, подобно прежним дружинникам, считали себя вправе переходить свободно на службу от одного князя к другому, и князь Оболенский-Лыко, служивший у великого князя, отъехал от него на службу к брату его Борису Васильевичу, князю Волоцкому. По приказу великого князя Оболенский был схвачен, закован и привезен в Москву. Это сильно оскорбило князя Бориса. Прежде князья даже договоры между собой заключали, чтобы боярам и вольным людям никакой помехи не было служить тому князю, какому они захотят. Такие договоры были даже особенно выгодны для богатых московских князей: к ним охотно шли на службу из других областей бояре и служилые люди. Теперь же выходило, что великий князь, принимая к себе на службу бояр, отъезжавших из других областей, считал изменником боярина, пожелавшего отойти от него на службу к его брату. Оскорбленный Борис Волоцкой с братом Андреем, князем угличским, порешили защищать свои права. Собрали они сколько могли рати и двинулись к литовским границам, рассчитывая на помощь Казимира.

Не время было враждовать Ивану с братьями; для него наступала тогда тяжелая пора: Ахмат готовился ударить на Русскую землю со своей ордой. Литва собиралась тоже начать войну, а тут еще и братья задумали поднять усобицу. Скрепя сердце Иван Васильевич поспешил помириться с ними – все требования их исполнить.

Десять лет спустя оба брата получили великокняжеский приказ послать своих воевод с воинскими отрядами на помощь крымскому хану Менгли-Гирею против сыновей Ахмата. Борис исполнил приказание великого князя, но Андрей ослушался. По приглашению великого князя немного времени спустя он приехал в Москву. Иван Васильевич принял брата, казалось, ласково, беседовал с ним долго и дружески; на другой день пригласили его с боярами к великому князю на обед. Когда Андрей явился во дворец, бояр его отвели в столовую гридню, а самого попросили в комнату, которая называлась «западнею». Сюда пришел великий князь, приветливо поздоровался с братом, а затем вышел. Тогда вошел боярин князь Ряполовский и со слезами на глазах сказал:

– Государь князь, Андрей Васильевич, пойман ты еси Господом Богом и государем великим князем Иваном Васильевичем всея Руси, твоим старшим братом.

– Волен Бог да Государь; Бог нас рассудит, а я неповинен! – отвечал Андрей.

Его заковали в оковы и посадили в тюрьму (1491). Удел его был присоединен к Москве. Сыновья его были тоже схвачены и заключены. Как отец, так и они уже не видели больше свободы – в темнице и умерли.

Другой брат великого князя – Борис Васильевич не имел такой печальной участи, но был постоянно в страхе; во всем беспрекословно повиновался он великому князю, как любой из бояр-помещиков, и повода лишать его волости не было.

Рязанская область тоже только по имени была княжеством: князь рязанский, родной племянник великого князя, был в полной его власти.

Неуклонно шел Иван Васильевич по тому пути, который был намечен еще первыми московскими князьями, – уничтожил остатки уделов, сколачивал все разрозненные части Русской земли в одно целое и крепкое государство. Самовластно распоряжался он с близкими родичами своими; еще меньше стеснялся с мелкими князьями: одни из них добровольно, другие поневоле отказывались от самостоятельности, подчинялись московскому государю, обращались в бояр-вотчинников; некоторые, умирая, по духовному завещанию отказывали свои земли московскому государю.

Таким образом завершилось великое дело собирания Русской земли в одно целое, и Иван III заслуживает еще больше, чем все его предшественники, названия «собирателя Русской земли». Только Псков и часть Рязанской области до поры до времени считались отдельными владениями, и то только потому, что воля великого князя исполнялась здесь беспрекословно.

Борьба с Литвою

Собирая Русскую землю, мог ли Иван Васильевич забыть, что западные и юго-западные русские волости были в руках литовских князей, постоянных врагов Москвы? Мог ли он забыть, что Казимир Литовский поддерживал восстание в Новгороде и подбивал Ахмата напасть на Москву?

Лишь только миновала татарская гроза, Иван Васильевич задумал силою добывать от Литвы русские земли. Дальновидный и осторожный, он стал готовиться исподволь к борьбе, искал себе союзников между соседями Литвы: породнился с молдавским господарем Стефаном – на его дочери женил своего сына; вступил в дружбу с венгерским королем; искал союза и с германским императором; скрепил дружбу с Менгли-Гиреем договорами; обещал помощь против кипчацких ханов ему только в том случае, если он постоянно будет беспокоить своими набегами Казимира. Наконец, и в самой Литве Иван Васильевич нашел союзников. В Западной Руси никогда не умирала мысль о родстве с Восточной Русью: язык да одна и та же православная вера поддерживали связь между ними.

Притом Иван Васильевич постоянно выставлял себя защитником православия не только в своих владениях, но и в литовских. Когда рушилось ненавистное татарское иго над Москвою и она окрепла в могучее государство, многие в Западной Руси стали смотреть на Ивана Васильевича, о тонком уме которого и дальновидности шла повсюду слава, как на природного государя всей

Русской земли. Мелкие пограничные князья (по большей части потомки черниговских), из которых одни были в подданстве у Литвы, а другие служили Москве, ссорились между собою, вели старые родовые усобицы. Некоторые из этих князей, зависевших от Литвы, недовольные литовским правительством, у которого нельзя было часто найти ни суда, ни управы, переходили из литовского подданства в московское. Так, перешел от Литвы на службу к Ивану Васильевичу князь Белевский, затем князья Одоевские, Воротынские и другие. С переходом этих князей и вотчины их отделялись от Литвы и попадали под ведение Московского государства. Напрасно литовское правительство доказывало, что многие земли этих князей, как пожалованные литовскими князьями за верную службу предкам отъезжавших князей, должны остаться в руках литовского правительства: Иван Васильевич ни на что не обращал внимания. Мало того. Князья, новые подданные московского великого князя, нападали на земли своих родичей, оставшихся в подданстве у Казимира, захватывали их волости и присоединяли к своим. Эта мелкая пограничная война шла беспрерывно. Поводов к большой войне было всегда вдоволь. На границе литовских и московских владений с той и с другой стороны развелось много разбойничьих шаек, купцам тут и проезду не было. Житье здесь было совсем плохое. От московских подданных шли бесконечные жалобы на литовских разбойников, а литовские подданные жаловались на московских. Казимир сильно злобился на Ивана за то, что он принимал к себе изменников литовских, щедро жаловал их и вотчины их присоединял к Москве; но до самой смерти Казимира войны с Москвою не было.

Умер он в 1492 г.; Польша и Литва разделились между его сыновьями: Яну Альбрехту досталась Польша, Александру – Литва.

Иван Васильевич немедленно послал своих воевод на Литву: Менгли-Гирей должен был ударить на нее со своей ордой. Трудно было Литве отбиваться от двух врагов.

Вооружение русского конного воина. XV в.

Литовское правительство добивалось мира; предложено было Ивану Васильевичу выдать за литовского князя его дочь – думали таким образом склонить его к уступкам и вечному миру; но он и слышать не хотел об этом браке и о мире, пока Литва не уступит ему все завоеванные им земли. С каждым днем завоевания его увеличивались: московская рать продвигалась вперед, забирала один литовский город за другим; служилые князья не переставали переходить из литовского подданства в московское, – пришлось поспешить исполнить требования Ивана.

В Москву явилось литовское посольство; старший посол от имени Александра сказал Ивану Васильевичу на торжественном приеме:

– Дал Бог, что мы приняли с тобою любовь, братство и докончание (договор), как отцы наши имели его; но мы хотим еще лучших отношений с тобою. Если то Богу угодно, дал бы ты за нас свою дочь, чтобы мы были с тобою в вечной дружбе и родственной связи теперь и навеки.

– Слышали мы ваши речи, – отвечал великий князь, – и с Божьею помощью хотим такого сближения с вашим государем. Как Бог захочет, так и дело будет.

Прежде свадьбы Иван Васильевич уладил государственные дела. Город Вязьма, князья Одоевские, Воротынские, Новосильские и Белевские отошли к Москве со своими вотчинами. В грамоте титул государя был так написан: «Божьею милостью, государь всея Руси и великий князь владимирский, московский, новгородский, псковский, тверский, югорский, пермский, болгарский и иных». Иван Васильевич первый стал писать при сношениях с Литвою в своем титуле слова: «всея Руси». Это очень не нравилось литовскому князю, под властью которого было много русских земель; но делать было нечего – пришлось уступить и заключить мир по всей воле московского государя.

В 1495 г. совершилось бракосочетание Александра и Елены, дочери Ивана Васильевича. Литовский великий князь дал тестю обещание не понуждать жену к католичеству. Отпуская дочь в Литву, Иван Васильевич строго-настрого наказывал: «К латинской божнице ей не ходити, а ходити ей к своей церкви». Литовский князь не добился браком с Еленой «вечной дружбы» тестя, но тот своих выгод не упустил. Начал он с того, что постоянно жаловался, будто бы его дочь в Литве нудят к перемене веры. Никакие доводы, ни даже письма дочери не могли разуверить его в этом. Затем он стал жаловаться на притеснения в Литве вообще православных русских.

«Дошел до нас слух, – писал он дочери, – что муж твой нудит тебя и иных людей отступить от закона греческого. Ты в этом мужа не слушай, до крови и до смерти в этом деле пострадай, к римскому закону не приступай, чтобы от Бога душою не погибнуть, а от нас и от всего православного христианства не быть в проклятии, и сраму от иных вер православию не делай. Ответь нам обо всем этом, правда ли то, что мы тогда к мужу пошлем, зачем он делает против своего слова и обещания».

Не дожидаясь ответа, Иван Васильевич начал враждебные действия против Литвы – завел опять переговоры с крымским ханом о нападении на нее. В это время князья Василий Шемячич (внук Шемяки) и Семен Можайский переходили от Литвы в подданство Москвы. Они отдавали под верховную власть московского государя все земли, пожалованные им дедом и отцом (Стародуб, Чернигов, Любеч, Новгород-Северский и другие). Перешли на сторону Ивана и еще несколько мелких князей и бояр (князья Масальские, бояре мценские, серпейские и другие). Причиною перехода выставлялись притеснения православия в Литве (католическому духовенству здесь позволялось обращать православных в католичество).

Принимая этих отъездчиков к себе на службу, великий князь московский нарушал договор с Литвою. Но мог ли он отказаться от таких крупных «примыслов» к Русской земле? Он больше не медлил и послал разметную грамоту (объявление войны) своему зятю. Вслед за грамотой была послана и большая военная сила.

Война шла очень удачно для Москвы. Московская большая рать под начальством князя Даниила Щени встретила литовское войско на речке Ведроше, у Дорогобужа, 14 июля 1500 г. и нанесла литовцам решительное поражение благодаря ловко устроенной засаде. Сам гетман – князь Острожский – и другие литовские воеводы попались в плен. Затем под Мстиславлем русские снова победили литовцев.

Два с лишком года еще продолжалась война. В нее вмешались ливонские рыцари. Магистр их Вальтер фон Плеттенберг одержал благодаря своим пушкам две победы над русскими, но все же большой пользы своим союзникам не принес; наконец, несмотря на все свое мужество, должен был отступить. Александр запросил мира. Литовские послы прибыли в Москву 4 марта 1503 г. для заключения мира. Они привезли между прочим письма от Елены к отцу, матери и братьям.

Житье Елены было незавидно в Литве: она не могла удержать своего отца от войны с мужем, между тем этого от нее требовали; ее даже подозревали в том, что она сносится с отцом во вред Литве.

В своем любопытном письме к отцу Елена писала между прочим:

«Дочь твоя челом бьет. Государь мой муж послал к тебе великих послов о тех обидных делах, которые от твоих людей, с Божия попущения, начались. Вся вселенная вопиет, и ни на кого, как только на меня, что будто я к тебе, государю, пишу, приводя тебя на то дело, и говорят, какой отец бывает враг детям своим. Господин государь-батюшка! Вспомни. Что я служебница твоя и ты отдал меня за такого же брата своего, как и ты сам. Ведаешь и сам, что ты дал ему за мною и что я ему потом принесла; однако государь и муж мой, король и великий князь Александр, взял меня с доброю волею и держал меня в чести и жалованье и в той любви, какая прилична мужу к своей подруге; и теперь держит в той же мере, нисколько не нарушая первой ласки и жалованья, позволяет мне сохранять греческую веру, ходить по своим церквам, держать на своем дворе священников, дьяконов и певцов для совершения литургии и другой службы Божией, как в литовской земле, так и в Польше, и в Кракове, и по всем городам. Мой государь-муж не только в этом, да и в других делах, ни в чем перед тобою не отступил от своего договора и крестного целования… Король, его мать, братья, зятья, сестры, паны-рада – вся земля – все надеялись, что со мною из Москвы в Литву пришло все доброе, вечный мир, кровная любовь, дружба и помощь на поганство; но теперь видят, что со мною пришло всевозможное зло: война, рать, осада, сожжение городов и волостей; проливается христианская кровь; жены остаются вдовами, дети сиротами, плен, плач, крик, вопль. Вот каково жалованье, какова любовь твоя ко мне… Вся вселенная, государь, ни на что, а только на меня вопиет, что это кровопролитие сталось от моего прихода в Литву, будто я государю моему пишу и тебя на это привожу; если б, говорят, она хотела, никогда того лиха не было бы! Мило отцу дитя; какой отец враг детям своим? И сама разумею и вижу по миру, что всякий печалуется детками своими, только одну меня по моим грехам Бог забыл. Слуги наши чрез силу свою, трудно поверить какую, казну дают за дочерьми своими, и не только дают, но потом каждый месяц навещают, и посылают, и дарят, и тешат, и не одни паны, все простые люди деток своих утешают; только на одну меня Господь Бог разгневался, что пришло такое нежалование. Я, господин государь, служебница твоя, ничем тебе не согрубила, ничем перед тобою не согрешила и из слова своего не выступила. А если кто иное скажет, – пошли, господин, послов своих, кому веришь: пусть обо всем испытно доведаются и тебе скажут… За напрасную нелюбовь твою нельзя мне и лица своего показать перед родными государя моего мужа, и потом с плачем тебе, государю моему, челом бью: смилуйся над убогою девкою своею; не дай недругам моим радоваться о беде моей и веселиться о плаче моем. Когда увидят твое жалованье ко мне, то я всем буду и грозна, и честна, а не будет твоей ласки – сам, государь-отец, можешь разуметь, что все родные и подданные государя моего покинут меня… Служебница и девка твоя, королева польская и великая княгиня литовская, Олена, со слезами тебе, государю-отцу своему, низко челом бьет».

Почти то же писала Елена и матери своей и братьям. Иван Васильевич отвечал на письмо дочери так:

«Что ты, дочка, к нам писала, то тебе непригоже было писать… Нам гораздо ведомо, что муж твой посылал к тебе отступника греческого закона, владыку смоленского и бискупа виленского и чернецов-бернардинов, чтобы ты приступила к римскому закону; да не к тебе одной посылал, а ко всей Руси посылал, которая держит греческий закон, чтобы приступали к римскому закону. А ты бы, дочка, помнила Бога и наше родство и наш наказ и держала бы греческий закон крепко, и к римскому закону не приступала бы, и римской церкви и папе не была бы послушна ни в чем, и не ходила бы к римской церкви, и не норовила бы никому душой, и мне, и себе, и всему роду нашему не чинила бы бесчестия. Хотя бы тебе, дочка, пришлось за это и до крови пострадать – пострадай!.. Бей челом нашему зятю, а своему мужу, чтобы тебе церковь греческого закону поставил да чтобы и панов, и паней дал бы тебе греческого закона, а панов и паней римского закона от тебя отвел. А если ты приступишь к римскому закону волею или неволей, погибнет душа твоя от Бога и быть тебе от нас в неблагословении, и я тебя не благословлю, и мать тебя не благословит, а зятю своему мы того не спустим; будет у нас с ним непрерывная рать».

Венгерский король и папа со своей стороны просили также Ивана Васильевича о примирении с Литвою. Польские послы добивались того, чтобы заключить «вечный» мир, чтобы московский великий князь отдал обратно Литве завоеванные земли. Иван Васильевич не согласился. Было заключено лишь перемирие. За Москвою оставались земли князей, перешедших к Ивану Васильевичу; притом он открыто заявил, что будет добывать от Литвы древние русские земли, захваченные ею.

– Отчина королевская, – говорил он, – земля Польская и Литовская, а Русская земля – наша отчина. Киев, Смоленск и многие другие города – давнее наше достояние. Мы их будем добывать. Хотите вечного мира, – сказал он в заключение литовским послам, – отдайте Смоленск и Киев.

Перемирие было заключено, по воле Ивана Васильевича, на шесть лет (с 1503 по 1509 г.).

Церковные смуты

Много смуты было на Руси и в церковных делах в это время. Русский народ был очень набожен. Иностранцев, заезжавших в русские земли, всегда поражало обилие церквей. Строились они беспрестанно. Постигла какая-либо беда город с его областью: бездождие, голод, мор, – жители спешили молитвою отвратить беду, ставили по обету «обетные» церкви, воздвигали их иногда в один день, даже в одно утро, и в тот же день освящали.

Сильна была вера в чудотворную силу некоторых святых икон и мощей святых угодников. В разных городах были свои местные святыни. Москва, собирая около себя всю Русскую землю, стала собирать к себе, начиная с перенесения Владимирской иконы, и русские местные святыни с разных концов и таким образом становилась дорогим священным городом для всей Русской земли. В честь новоявленных святых и святых икон устанавливались новые праздники. Постоянно совершались молебствия и крестные ходы; пред большими праздниками толпы богомольцев двигались по пути к разным монастырям, к разным местам, где была какая-либо святыня. Из северных монастырей после Троице-Сергиевой лавры обыкновенно высоко чтился Кирилло-Белозерский монастырь (возник в XIV в.). Строго соблюдались посты, подолгу выстаивали благочестивые люди в храмах на долгих праздничных богослужениях, усердно произносили молитвы, свято соблюдали всякие благочестивые обряды.

Набожны, богомольны были русские люди того времени, но многим ли из них понятен был внутренний смысл учения Христова? Многие ли соблюдали главные заповеди Христовы? Жалобы современников на насилия, лихоимство, алчность и разные пороки, в которых погрязли люди того времени, показывают, что нет. Далеко не всегда понимали они, в чем заключается свет и правда христианства, хоть и называли себя православными христианами и гнушались всяких неправославных. И винить их за это нельзя было – учить их было некому.

Татарский погром, народная нищета, поборы тяжелой дани два с половиной века не давали очнуться русскому народу. С благодатного юга орды татар оттеснили русскую жизнь на бедный северо-восток; сношения с Византией затруднились, а латинского Запада русские всегда чуждались; с ним были сношения только торговые через Новгород.

Где нужда да беда, там тесно и науке. После принятия христианства книжное дело пошло на Руси бойко. Церковные книги переписывались, переводились с греческого поучительные сочинения, составлялись сборники, жития святых; не только духовные лица заботились о книжном деле, но и между князьями и боярами были книголюбы, которые скупали рукописи, не жалея денег, нанимали писцов списывать книги, изучали греческий язык, пробовали сами писать сочинения. Но настала тяжкая пора татарщины – и просвещение начало глохнуть на Руси; глохло оно и там, где без него никак уж обойтись нельзя было – в церкви. В XV в. школ на Руси совсем не было. Кто хотел, мог перенять грамоту кое-как от духовных лиц да церковных причетников.

Эти «мастера», как их звали, сами были не сильны в книжном деле, не многому могли научить своих учеников, и нередко приходилось ставить в священники почти безграмотных людей. Новгородский владыка Геннадий в своем послании митрополиту горько жалуется на это.

«Приводят ко мне, – пишет он, – мужика в попы ставить. Я велю ему читать Апостол, а он и ступить не умеет; приказываю ему дать Псалтырь, а он по той едва бредет. Откажу я ему, – и на меня жалобы: земля, господине, такова; не можем добыть, кто бы умел грамоте… Бьет мне челом, господине, вели учить. Приказываю учить ектинию, а он и к слову приставить не может; ты говоришь ему то, а он говорит иное. Я велю им учить азбуку, а они поучатся мало азбуке да просятся прочь и не хотят ее учить…»

Рукописная книга XV в.

Даже и высшие духовные лица были часто люди некнижные – своих поучений говорить не могли; понадобилось составить для них сборник готовых поучений на воскресные и праздничные дни. Но с чужим знанием и умением далеко не уйдешь. У греков наряду с хорошими книгами было немало дурных сочинений, где вкривь и вкось объяснялось Священное Писание, а нередко вносились и заведомо ложные толкования. Эти книги справедливо осуждались ученым византийским духовенством, их запрещали, называли ложными, отреченными книгами (апокрифы). Наше же духовенство по своему невежеству пользовалось и этими книгами и усваивало различные ложные толкования. Если и высшее, избранное духовенство, епископы – и те не сильны были просвещением, то нечего и говорить о низшем духовенстве, о священниках, которым и простая грамотность с трудом давалась. Где было им толковать Священное Писание, учить мирян, когда сами они по большей части не разумели его. Таким приходилось даже запрещать поучать народ, чтобы не сбивали его с толку. Мудрено ли, что при таком упадке духовного просвещения и миряне не понимали истинного смысла учения Христова – соблюдали церковные обряды, строго держались постов, долго и усердно молились – и думали, будто все, что требовалось от христианина, ими сделано. Даже молитвы и обряды в полной чистоте сохраниться не могли; с ними смешивались разные языческие суеверия и обычаи.

Андроников монастырь в Москве. Вид конца XIX в.

Темна и мелка была мирская жизнь в те времена, а нравы были страшно грубы. Человеку с большим умом и чутким сердцем часто невмочь становилось жить «в миру». Лучшие люди того времени, подвижники, чуждались мирян, презирали мирскую жизнь, полную греха и соблазна, бежали от нее. Человеческому уму не было тогда, где развернуться, не было для него настоящего дела: никаких наук тогда в помине не было; общественного дела, где приходилось пораскинуть умом, потрудиться на общую пользу, тоже не было; притом тогда даже думным боярам не позволялось «высокоумничать». Человеку оставалось заниматься только своими мелкими житейскими делами – ум его мельчал, обращался в хитрость, в сметливость, в житейскую ловкость, в умение обделывать свои делишки… Более чуткие люди, конечно, понимали, что такой мелкий ум большой цены не имеет. А в делах веры ум человеческий еще меньше ценится: здесь требовалось всем сердцем верить тому, что дано высшим, божественным разумом. Что надо было истолковывать, то истолковано апостолами и святыми Отцами Церкви. Объяснять что-либо по-своему значило впадать в ересь, в суемудрие, в гордость. Как своеволие в мирских делах считалось преступным, так и своемыслие в делах веры считалось греховным. Таким образом ум мог считаться источником греха. Отсюда нетрудно было прийти к презрению ума. Были на Руси особенные подвижники – «юродивые», они отрекались не только от всех благ и радостей мирских, но и от разума, этого высшего человеческого дара. Юродивые старались уподобиться «детям немысленным», прикидывались безумными, творили всяческие чудачества, чтобы вызвать насмешки, брань, даже побои. Чем больше удавалось им потерпеть от легкомысленных людей, тем больше достигалась цель их подвижничества, «юродство ради Христа». Часто между юродивыми были очень дальновидные, чуткие люди. Нередко они смело высказывали горькую правду сильным людям; своим детским незлобием, чистотою сердца и самоотвержением они служили живым укором своекорыстным и жестоким людям. Но людей с просвещенным умом – людей, могущих объяснять мирянам, как надо жить не только на пользу себе, но и другим, в чем состоит истинное христианское благочестие, – таких людей, на беду, не было, а в них-то и была особенная нужда.

Всею душою хотел русский человек чтить Бога, Бог был в его сердце, но темен был его ум, не понимал, как надо чтить Бога, как угодить Ему; научить же уму-разуму было некому.

Когда нет истинных наставников, часто за дело берутся разные лжеучители. Еще в конце XIV в. стало распространяться ложное учение (ересь) во Пскове и Новгороде. Был тогда обычай брать со вновь поставленных священников так называемую ставленную пошлину. На этот обычай многие роптали: бедным, хотя бы и достойным, лицам очень трудно было попасть в священники. Один дьякон по имени Никита и некто Карп-стригольник (одни объясняют, что он был расстрига-дьякон, другие – что он был по ремеслу стригольник) стали убеждать народ, что те пастыри церкви, которые поставлены на мзде, незаконны. Далее они стали укорять все духовенство тем, что оно берет поборы с живых и мертвых; что оно дурно живет; что все священнодействия и таинства, совершаемые такими недостойными лицами, не имеют никакой силы. В своих отрицаниях еретики (лжеучители) шли все дальше и дальше: они начали учить, что от недостойных священников не надо принимать крещения, ни отпущения грехов, ни причащения и пр.; затем стали устранять всякое священнодействие; право учить вере, по их словам, должно принадлежать всем мирянам. Каяться, говорили еретики, можно без священника, припадая к земле; таинство причащения надо понимать в духовном смысле; другие таинства и обряды совсем не нужны. Некоторые из еретиков шли еще дальше, стали отвергать воскресение мертвых и т. д. Говорили эти лжеучители горячо и красно, притом жизнь вели строгую, посты соблюдали. Понятно, что они увлекли многих, и стала распространяться эта ересь даже среди людей грамотных, которые и раньше задумывались над вопросами веры и видели церковное нестроение.

Из Пскова ересь перешла в Новгород. Никита и Карп явились и сюда, но владыка новгородский отлучил их от церкви, а народ схватил их и кинул в Волхов (1375). Однако сторонники их продолжали распространять ересь. Несколько раз патриархи византийские присылали послания против нее. Во Пскове наконец многих еретиков посадили в тюрьмы, других казнили; но ересь все-таки держалась и распространялась втайне; называлась она ересью стригольников.

В конце XV и в начале XVI в. стала распространяться здесь новая ересь – ересь жидовствующих. В Новгород занес ее киевский ученый еврей Схария. Он отрицал учение о Троице, о божественности Иисуса Христа, Ветхий Завет ставил выше Нового, отвергал учения Отцов Церкви, почитание святых мощей и икон, церковные таинства, обряды, монашество. Ересь эта представляла смесь иудейства и христианства. В Новгороде Схария нашел много сторонников; между ними были духовные лица и самые образованные новгородцы. Главные еретики отличались благочестивою жизнью, большой ученостью; говорили они убедительно – спорить с ними было не под силу малообразованным священникам, и лжеучители легко могли сбивать с толку людей, вовлекать их в ересь, и она расходилась все шире и шире.

В 1480 г. был в Новгороде великий князь. Тут ему понравились два священника – Дионисий и Алексей. Он взял их с собою в Москву, назначил их протопопами, одного – в Архангельский, а другого – в Успенский собор. Оба они были заражены ересью и стали тайно распространять ее в Москве. Тут нашлось много последователей, даже между духовными лицами: к ереси пристали архимандрит Симонова монастыря Зосима, любимый государев дьяк Федор Курицын и невестка князя Елена.

Еретики вели себя очень осторожно: пред людьми твердыми в православной вере они старались казаться строгими ревнителями православия, но людей слабых мало-помалу опутывали и склоняли в ересь. Особенно хлопотали они о том, чтобы на священнические места проводить своих соумышленников, и это им часто удавалось. Таким образом, ересь втайне разливалась все шире и шире.

Первый открыл ее новгородский владыка Геннадий. Напал он на явный след ее в 1478 г. случайно: некоторые еретики в пьяном виде сами проговорились. Геннадий велел произвести розыски. Дознались, что еретики хулят Сына Божия, Богородицу, ругаются над святыми иконами. Добыты были и некоторые их книги и тетради. Геннадий дал знать о ереси в Москву великому князю и митрополиту.

Митрополит Геронтий был человек старый, слабый, да при этом он был не в ладах с Геннадием и не в милости у великого князя. Решительных мер против ереси не принималось; у еретиков были сильные заступники при дворе.

Когда умер Геронтий, то по проискам еретиков князь пожелал, чтобы в митрополиты был избран Зосима, симоновский архимандрит. Еретики, казалось, торжествовали: Зосима, зараженный ересью, был для них свой человек. Новый митрополит стал донимать Геннадия разными придирками.

Иосиф Волоцкий. Икона

Но Геннадий, решительный, настойчивый и строгий ревнитель православия, не оставил начатого дела: он писал послания не только великому князю, митрополиту, но и другим архиереям, убеждал их требовать немедленного собора, розыска еретиков и самого строгого суда над ними. В послании к князю Геннадий указывал ему на пример Фердинанда, испанского короля, который лютыми казнями и кострами искоренял ересь в своих землях. Своим товарищам-владыкам он советовал ни под каким видом не допускать прений о вере с еретиками.

«Люди у нас просты, – писал он, – не умеют говорить. Лучше о вере не плодить никаких речей, а для того только собор учинить, чтобы еретиков казнить, жечь и вешать… Надобно их пытать накрепко, чтобы дознаться, кого они прельстили, чтобы искоренить их совсем и отрасли их не оставить».

В XIII в. епископ Владимирский Серапион сильно восставал против людей, вздумавших убивать волхвов как еретиков, а теперь ревнитель православия требовал лютой казни еретикам. Другого средства борьбы с ними не было. Невежественным духовным лицам пускаться в спор с еретиками было даже опасно. Невежество таким образом вело к жестокости, противной христианскому духу.

Благодаря посланиям Геннадия дело получило такую огласку, что нельзя было его замять, как хотелось митрополиту. По настоянию архиереев он принужден был в 1490 г. созвать собор. Здесь еретики были преданы проклятию. Некоторые из них, которых нельзя было укрыть, сосланы были в ссылку. Еретиков, бежавших из Новгорода, отправили к Геннадию.

Невиданное еще до тех пор зрелище пришлось увидеть новгородцам. По городу возили еретиков, посаженных верхом на кляч лицом к хвосту; на еретиках была надета одежда навыворот; на головах у них были соломенные венцы, остроконечные берестовые колпаки с мочальными кистями и с надписью: «Се есть сатанино воинство». Нашлись такие, что плевали еретикам в глаза и кричали: «Вот враги Божии, хулители Христа!» После поругания еретиков на головах у них зажгли берестовые колпаки.

Но позором и казнью ересь не была ослаблена. Наиболее сильные еретики уцелели. А тут еще случилось обстоятельство, которое на время придало новую силу ереси. Еще в древние христианские времена на Востоке составилось суеверное убеждение, будто бы мир будет существовать только 7000 лет. В 1492 г. как раз истекла седьмая тысяча лет (от сотворения мира до Рождества Христова считалось 5508 лет). Наступал конец мира и Страшный суд. Ужас обуял суеверных. Раньше и духовенство держалось мысли, что через 7000 лет от сотворения наступит кончина мира. Но роковой 1492 г. прошел, и еретики стали смеяться над православными, ругались над их книгами, над воскресением мертвых, над Страшным судом.

Геннадий продолжал всеми силами бороться с ересью. Нашелся ему сильный помощник – Иосиф Волоцкий. С юных лет Иван Санин (мирское имя Иосиф) полюбил строгую иноческую жизнь. Страшно сурова была жизнь в Боровском монастыре, где постригся юный подвижник, но он был из тех могучих духом людей, которых не пугают тяжкие труды и лишения, не останавливают никакие препятствия. Как ни сурова была жизнь в Боровском монастыре, но Иосифу казалась она недостаточно строгой. Он основал свой собственный монастырь в лесах Волоколамских самым строгим уставом. Вот этот суровый подвижнике несокрушимой волей выступил борцом против ереси, которая видимо крепла, находя опору в митрополите.

«С того времени, – писал Иосиф суздальскому епископу, – как воссияло на земле нашей солнце православия, у нас никогда не было такой ереси: в домах, на дорогах, на рынке – все иноки и миряне с сомнением рассуждают о вере; основываются они не на учении пророков, апостолов и Святых Отцов, а на словах еретиков, отступников христианства; с ними дружатся, учатся от них жидовству, а от митрополита еретики не выходят из дому, даже спят у него».

Иосиф в своих посланиях к русским епископам, к великому князю смело изобличал в ереси самого митрополита, требовал, чтобы владыки, верные православию, отказались от всякого общения с Зосимой, не принимали бы от него благословения. Наконец он добился своего: Зосима был отставлен (1494) от митрополии «за пьянство и нерадение о церкви».

Иосиф уговаривал великого князя казнить еретиков, но тот долго медлил. В это время большую силу при дворе имела Елена, невестка великого князя, зараженная ересью, да и сам великий князь одно время склонялся к ней: по крайней мере он впоследствии сам каялся, что знал о ереси. Понятно, как трудно было ревнителям православия бороться с нею. Притом не все духовные лица, подобно разгоряченному борьбой Геннадию и суровому Иосифу, стояли за лютые казни.

В то время как Иосиф требовал, чтобы огнем беспощадно выжечь язвы ереси из русского народа, слышался голос другого великого русского подвижника – кроткого Нила Сорского и его последователей, старцев Кирилло-Белозерского монастыря. Они напоминали о христианской кротости, о христианском прощении.

Но Иосиф настойчиво добивался у князя расправы с еретиками. Наконец великий князь после долгих колебаний созвал собор (1504), чтобы окончательно решить дело о ереси. Иосиф требовал, чтобы без пощады казнить главных еретиков, не обращая внимания на их раскаяние. Собор обвинил и предал проклятию нескольких уличенных лжеучителей. Великому князю неудобно было дольше отстаивать их, и 28 декабря главные еретики были сожжены в железных клетках. В Новгороде также сожгли нескольких. Остальных, менее виновных, одних заключили в тюрьмы, а других разослали по монастырям. Иосифу это было не по душе.

– Этим ты, государь, – говорил он великому князю, – творишь мирянам пользу, а инокам погибель.

Ересь не была совершенно истреблена. Она еще существовала втайне и лет через 50 снова сказалась.

Борьба с жидовствующими показала, как необходимо просвещение, подняла вопрос и о церковном нестроении. Геннадий жалуется, как сказано выше, что приводят к нему почти безграмотных людей ставиться в священники, и прямо заявляет о необходимости училищ.

«Челом бью государю, – пишет он митрополиту, – чтобы велел училища учинити, да его разумом и грозою, а твоим благочестием, то дело исправится. А ты бы, господин отец наш, государям нашим, а своим детям, великим князьям, печаловался, чтобы велели училища учинити. А мой совет учить в училищах азбуке с толкованием, да псалтырь с объяснениями, а потом могут читать всякие книги. А то мужики говорят – невежды учат ребят, только речь им портят. Выучат прежде всего вечерне, за что мастеру (т. е. учителю) надо принести каши да гривну денег; за заутреню так же, даже больше того, за часы особо, да сверх того еще подарки, как рядился. А кто отойдет от такого мастера, то ничего не умеет, – только по книге бредет, а церковного устава совсем не знает».

Неизвестно, насколько эти советы принесли пользы делу.

Понадобились и книги. Еретики ссылались на Библию, а полной Библии не было на Руси; не было также ни одного вполне исправного списка Псалтыри. Геннадий озаботился составить полный список Библии; недостающие книги ее были переведены с латинского языка. Борьба с ересью вызвала и новые сочинения. Иосиф написал несколько посланий. Они вошли частью в замечательную его книгу «Просветитель». Здесь заключается история ереси жидовствующих, обличения ее; тут же приводятся все главные основания православного вероисповедания.

Борьба с ересью заставила обратить внимание и на церковные неустройства. Еретики постоянно корили православных, что у них священники ставятся на мзде. На соборе 1504 г. было постановлено отменить пошлины при поставлении на священнослужительские места, чтобы не вводить людей в соблазн. С этих пор строго стали смотреть, чтобы это постановление не нарушалось. Даже сам Геннадий должен был отказаться от своего сана и поселиться в монастыре, когда его враги, которых у него было очень много, стали жаловаться, будто он по-прежнему брал «мзду» со священников.

* * *

Поднят был на соборе и другой весьма важный вопрос – вопрос о том, следует ли монастырям владеть селами. Монастыри, эти «тихие пристанища», куда удалялись люди, чтобы вдали от мирских забот проводить жизнь в покаянии, слезах и молитве, казались благочестивым и набожным людям лучшим местом для спасения души, а монашеское житие – образцом праведной жизни. Оно представлялось им «лучше царской державы»; о нем говорили: «свет инокам ангелы, свет же мирянам иноки».

И в самом деле, подвижники, подобные святому Феодосию и святому Сергию, были таким светом для мирян: они своею жизнью напоминали, что, кроме мирских забот, есть заботы высшие, духовные, воочию показывали примеры христианского милосердия и кротости. Толпы богомольцев наполняли монастыри, прославленные подвигами святых угодников, несли сюда свои пожертвования. Князья, бояре и богатые люди жертвовали часто земли, деревни, села и разные угодья: кто делал вклад, чтобы молились о здравии и долголетии его, вкладчика, и его родичей; кто жертвовал «на вечный помин души». Особенно много делалось вкладов и завещаний в пользу монастырей во второй половине XV в., когда ожидалась скорая кончина мира.

Чем больше богатели монастыри, тем сильнее монахи втягивались в мирские дела: приходилось управлять имениями, собирать доходы, а иногда даже и тяжбы вести.

Кстати ли было всем этим заниматься инокам, посвятившим свою жизнь Богу, отрекшимся от грешного мира и корыстей его? Не повреждалось ли этим монашество в самом корне своем? Этими вопросами еретики кололи глаза православным. Этими вопросами смущались и сами благочестивые люди. На соборе восстал против права монастырей владеть селами Нил Сорский (из рода бояр Майковых, р. 1433, ум. 1508).

Это был один из самых замечательных русских подвижников. Постригся он в Кирилло-Белозерском монастыре; затем ходил странствовать на Восток, по монастырям, побывал и в афонских обителях. Особенно полюбилась ему строгая жизнь отшельников, и он ревностно изучал сочинения отцов-пустынников. На Востоке было три вида иноческой жизни: общежитие, скитское житие и совершенное одиночество.

Нил Сорский. Икона

Общежитие, которое господствовало в русских монастырях, было не по душе Нилу: оно требовало большого хозяйства, управления, власти и могло легко вести к тем злоупотреблениям, какие сказывались в то время в русских монастырях. Совершенное одиночество тоже не нравилось Нилу. «Уединение, – говорил он, – требует ангельского жития, а неискусных убивает». Человек в уединении дичает, озлобляется, да и Христову заповедь о любви к ближнему он не может исполнять. Полюбился Нилу третий вид иноческой жизни – скит. Скит – это две-три особые кельи; два-три инока составляют всю братию.

В 15 верстах от Кириллова монастыря, в дремучем лесу, в самом глухом месте, на речке Соре, устроил он скит. Так возникла Сорская пустынь.

Чтение молитв и богослужение, по мнению Нила, не ведут к спасению без «внутреннего делания». Настоящее подвижничество, по учению его, есть борьба с дурными помыслами, очищение души от них. Вот эту борьбу и называет он «внутренним, или умным, деланием». Победа над помыслами дает душе блаженное спокойствие, приближает ее к блаженству. Инок, по словам Нила, «должен умереть для всякого земного попечения». Церковь в ските отнюдь не должна была иметь никаких богатств и украшений. Серебро и золото из церкви строго изгонялось.

«Лучше бедным помогать, чем церкви украшать», – говорит Нил. Только в крайней нужде, в случае немощи или болезни позволялось инокам, жившим в ските, принимать подаяние, и то самое маленькое. Все необходимое для жизни иноки должны были добывать своими руками. «Если кто не хочет работать, пусть и не ест!» – говорит Нил. Понятно, что при таком взгляде на монастырскую жизнь он должен был восстать против обычая монастырей приобретать имения. На соборе 1504 г. он предложил, чтобы «сел у монастырей не было и чтобы монахи кормились трудами рук своих».

Многим не по душе были эти речи Нила; но сильнее всех противников был Иосиф Волоцкий. Он доказывал, что имения дают возможность монастырю приносить бедным людям большую пользу; что монастыри принимают приношения богатых, чтобы помогать бедным (во время голода в его монастыре кормилось постоянно 400–500 человек). Находил Иосиф и другую пользу в монастырских имениях.

– Если у монастырей не будет сел, – говорил он, – то как честному (знатному) и благородному человеку постричься в монахи; если же не будет честных старцев в монастырях, то откуда взять на митрополию, или архиепископа, или епископа и на всякие честные (почетные) власти? А не будет честных старцев и благородных, то и вере будет поколебание.

Это было и справедливо. Монастыри в то время были единственным приютом грамотности; здесь только и встречались «книжные» люди.

Мнение Иосифа на соборе взяло верх, но у Нила тоже были сторонники, и вопрос о том, подобает ли монахам, отказавшимся от всех мирских забот, владеть селами, был скоро снова поднят.

Внутренние дела

Собирая русские земли в одно государство, приходилось подумать и о том, чтобы завести одни и те же порядки управления и судопроизводства.

Иван Васильевич не любил менять старых русских обычаев и порядков, а старался лишь придать им больше правильности. В удельные времена князья в своих областях, где могли, сами правили и следили за всеми делами, а где не могли, там ставили своих «мужей», т. е. дружинников, бояр, и поручали им творить суд и расправу. Эти княжьи наместники жалованья не брали, а «кормились» разными поборами с местных жителей и судебными пошлинами. Наместники и волостели сами себе подбирали помощников, давали им разные должности, и они кормились таким же образом, как их начальники. Такой же порядок остался и при Иване Васильевиче. Понятно, сколько насилий и зла могли творить корыстные и нечестные волостели. Могли они и сильно наживаться за счет жителей, получая от них «корм» деньгами и натурой по нескольку раз в год (обыкновенно пред большими праздниками), собирая пошлины на судах с истцов и ответчиков. «Корм» и различные поборы легко обращались в «посулы», или взятки. В небольшом уделе разные наместники и правители были все-таки на виду у князя; но в обширном Московском государстве великому князю мудрено было усмотреть за ними – злоупотреблений могло твориться здесь гораздо больше.

Легче всего несправедливость сказывается при судопроизводстве. На судебное дело Иван Васильевич и обратил особенное внимание. Он приказал дьяку Владимиру Гусеву составить свод судебных законов из разных судных уставов и грамот прежних князей. В 1497 г. Судебник был издан. В Судебнике прежде всего указывается, кто должен судить: «Судить суд боярам, окольничьим и быть при них дьякам». Наиболее трудные и важные дела, которые «управлять будет нельзя», представлять великому князю. Тут же в самом начале Судебника сказывается забота оградить людей от произвола и лихоимства судей: «посулов боярам и окольничьим, и дьякам от суда и от печалования (просьб) не имать, а судом не мстити, не дружити никому». Далее точно указывается, какие следует брать судебные пошлины. На суде должны были присутствовать великокняжеский чиновник (дворский), местный староста и выборные «лучшие» люди. Таким образом, Судебник старается оградить от обиды и неправды подсудимых.

Самосуд и самоуправство, какие допускались в Русской Правде, в Судебнике Ивана III уже не встречаются. Правительство теперь вошло в большую силу и потому брало в свои руки и суд, и расправу. Зато суровость и грубость нравов сказывается в Судебнике гораздо сильнее, чем в Русской Правде. В Судебнике полагаются пытки, телесные наказания, смертная казнь, чего нет в Русской Правде. Татарское владычество немало содействовало грубости и жестокости нравов.

Пытать (то есть различными мучениями вынуждать обвиняемого признаться в своей вине) полагалось в том случае, если подсудимый возбуждал сильное подозрение.

Вора, попавшегося на первой краже, определено «бить кнутьем». Эта казнь называлась «торговою» (потому что происходила на торгу, то есть на площади). Смертная казнь назначена за «лихие дела» (то есть уголовные преступления), разбой, душегубство, зажигательство, двукратное воровство, святотатство, ябедничество и пр.

В тяжбах, когда трудно было удовлетворить тяжущихся, позволялось им решать дело «полем», то есть судебным поединком. Бойцы должны были в доспехах биться, обыкновенно палицами, в присутствии судей. Недельщики (судебные пристава) смотрели, чтобы бой шел правильно и не доходил до убийства. Победитель считался выигравшим тяжбу. В иных случаях подсудимым (женщине, увечному, больному, старику и пр.) позволялось выставлять вместо себя наемных бойцов.

* * *

Иван Васильевич старался установить больше порядка и в сборе податей. Земля делилась на участки (сохи). Где земля была хорошая, там на соху шло ее 800 четвертей, а где похуже, там 1000 и 1200 (четверть заключала в себе теперешние полторы десятины [около 1,5 га]). С каждой сохи брались известные подати. В городах и посадах, где жители занимались разными промыслами, подать рассчитывалась по дворам; соразмерно доходам брались и подати. Для того чтобы это точно соблюдалось, посылали особых писцов, которые составляли росписи доходов жителей (писцовые книги). Кроме податей, было много различных пошлин: при проезде из города в город купец должен был платить таможенные пошлины, при купле и продаже товара – за право заниматься разными промыслами, за судопроизводство, – за все приходилось уплачивать пошлины. Много их установлено было еще в то время, когда дань шла в Орду; теперь же сборы шли частью на содержание разных наместников и волостелей, частью в казну великого князя. Богатство его с каждым годом росло.

Особенно важной мерой Ивана Васильевича было «испомещение» боярских детей (обедневших потомков бояр). Им раздавали земли, или поместья, в пожизненное пользование, а они обязывались за это нести военную службу, по призыву великого князя являться в назначенное место «конно, людно и оружно». И раньше был обычай наделять служилых людей землею, но Иван Васильевич, завладевши новыми областями, раздавал поместья служилым людям, или, как говорилось тогда, «испомещал их», целыми тысячами. Понятно, какую могучую силу приобретал он в служилых людях, от которых всегда, когда хотел, мог отобрать поместья, мог за верную службу их наградить и новыми землями. Эти «помещики» были вполне в его руках: они должны были верой и правдой служить государю, от гнева и милости которого зависела вся их участь.

Чем могучее и богаче становился государь, тем более росло и значение его в глазах бояр. В былые времена князь считался как бы старшим товарищем среди дружины: без совета с нею он ничего не мог предпринять, добычею и данью с нею делился; он нуждался в дружине – без нее он был бессилен; а между тем каждый дружинник был человек вольный, мог уйти от князя, когда хотел и куда хотел. Понятно, что князь должен был жить в ладу с дружиной, задабривать ее. Теперь не то. Великому князю московскому заискивать в боярах было нечего: он был богат и могуч; по его слову служилые люди, испомещенные им, немедленно должны были поднять в защиту его вооруженную силу в сотни тысяч людей, а земли и казны было в его руках столько, что он мог наградить за верную службу, как никто. Теперь уже бояре ищут службы у государя московского, как милости, покоряются его воле, преклоняются пред ним, как пред властелином. Прежде, когда было несколько удельных князей, почти равных по силе, боярам можно было по своему праву выбирать, кому служить; а теперь все попало под сильную руку московского великого князя. Приходится ему служить, и служить усердно – уйти от него на Руси уже некуда. Если уж очень тяжело становилось, оставалось только в Литву уйти; но она уже примкнула к Польше, и завелись там польские порядки, православие стало колебаться. На уход в Литву начинают смотреть теперь все русские люди, как на измену. Все это побуждает бояр служить верою и правдою московскому государю, искать его милости и жалованья. Не одни бояре, потомки прежних дружинников, но и мелкие князья, потомки Рюрика и Гедимина, ищут государевой милости и службы: им самим уже невмоготу было справляться с разбойничьими шайками татар и разных гулящих людей.

Судебник 1497 г. Лист из рукописной книги

Многие из этих мелких князей добровольно обращались в бояр московского князя: они как бы отдавали великому князю свои княжества, то есть волости, а он им давал их земли назад уже как вотчины. Князья-вотчинники должны были служить великому князю наравне с прочими боярами, а великий князь защищал этих князей, как своих людей.

Много набралось бояру Ивана Васильевича. Каждый из них думал больше всего о своей выгоде и пользе близких родичей своих, угождал всячески великому князю, старался стать как можно ближе к нему, выше других бояр, а выше становился тот, кто был более верным, надежным его слугою.

Византийские придворные обычаи, роскошь, величие и блеск, водворившиеся с приездом Софии, должны были еще больше возвысить великого князя в глазах всех окружающих. Полюбились и ему самому пышные обряды, торжественные приемы иноземных посольств, когда во всем блеске своего величия приходилось ему сидеть на престоле в богатом царском облачении. Установился обычай целовать руку государю, кланяться ему в землю, «бить челом»; бояре в просьбах и обращениях к великому князю стали называть себя его рабами, холопами и уменьшительными именами (Иванец, Федорец, Васюк вместо Иван, Федор и Василий). Многим боярам, помнившим старые обычаи, были не по душе все эти «новины»; особенно не нравилось им, что не придавалось уже прежнего значения и Боярской думе; но открыто высказывать своего неудовольствия никто не смел. Великий князь никому поблажки не давал и наказывал жестоко. Ослушаться в чем-либо грозного самодержца было страшно: по одному его знаку головы крамольных бояр лежали на плахе. Самые знатные сановники и даже духовные лица, кроме смертной казни, могли подвергнуться и позорной торговой казни. Недаром звали Ивана Васильевича Грозным.

Высокий ростом, красивый, он имел повелительный вид. Есть известие, что робкие женщины не выносили его гневного взгляда, падали в обморок, а сановники трепетали пред ним. Случалось, что на пирах, во дворце, они иногда просиживали за столом по нескольку часов, не смея шевельнуться или проронить слово, в то время как Иван Васильевич, утомленный беседой, дремал. Сидели они в глубоком молчании – ждали, когда проснется повелитель и прикажет им снова веселить его и самим веселиться.

Именитые бояре недолюбливали Софию: она держала себя гордо; притом ее считали главной виновницей новых порядков. В 1490 г. умер старший сын великого князя от первого брака – Иван. Возник вопрос, кому быть наследником: второму сыну государя – Василию или Димитрию, сыну умершего князя? Знатным сановникам очень не хотелось, чтобы престол достался Василию, сыну Софии. Покойный Иван Иванович титуловался великим князем, был как бы равным отцу, и потому сын его даже по старым родовым счетам имел право на старшинство. Зато Василий со стороны матери происходил от знаменитого царского корня. Придворные разделились: одни стояли за Димитрия, другие – за Василия. Против Софии и ее сына действовали князь Иван Юрьевич Патрикеев и зять его Семен Иванович Ряполовский. Это были лица, очень близкие к государю, и все важнейшие дела шли через их руки. Они и вдова умершего великого князя – Елена пустили в ход все меры, чтобы склонить государя на сторону внука и охладить к Софии. Пущены были слухи, что Ивана Ивановича извела София. Государь, видимо, стал склоняться на сторону внука. Тогда сторонники Софии и Василия, по большей части люди незнатные – боярские дети и дьяки, составили заговор в пользу Василия. Заговор этот был открыт в декабре 1497 г. В то же время до Ивана Васильевича дошло, что какие-то лихие бабы с зельем приходили к Софии. Он пришел в ярость – жены и видеть не хотел, а сына Василия велел держать под стражей. Главных заговорщиков казнил мученической смертью: сперва отрубили руки и ноги, а потом головы. Баб, приходивших к Софии, утопили в реке; многих побросали в тюрьмы.

Желание бояр исполнилось: 4 января 1498 г. Иван Васильевич короновал своего внука с небывалым торжеством, как будто в досаду Софии. В Успенском соборе среди церкви было устроено возвышенное место. Здесь поставлено было три стула: великому князю, внуку его и митрополиту. На аналое лежали Мономахова шапка и бармы. Митрополит с пятью епископами и многими архимандритами отслужили молебен. Великий князь и митрополит заняли свои места на возвышении. Князь Димитрий стоял пред ними.

– Отче митрополит, – громко сказал Иван Васильевич, – издревле предки наши давали великое княжение первым своим сыновьям, так и я первого своего сына Ивана при себе благословил великим княжением. Волею Божиею он умер. Благословляю ныне старшего сына его, внука моего Димитрия, при себе и после себя великим княжеством владимирским, московским, новгородским. И ты, отче, дай ему свое благословение.

После этих слов митрополит пригласил Димитрия стать на предназначенное ему место, положил ему на преклоненную голову свою руку и громко молился: «Да сподобит Всевышний его Своею милостью, да живет в сердце его добродетель, вера чистая и правосудие» и т. д. Два архимандрита подали митрополиту сначала барму, потом Мономахову шапку, тот передавал великому князю, а он уже возлагал их на внука. Вслед за этим последовала ектения, молитва Богородице и многолетие, после чего духовенство поздравляло обоих великих князей.

– Божиею милостью радуйся и здравствуй, – провозгласил митрополит, – радуйся, православный царь Иван, великий князь всея Руси, самодержец, и с внуком великим князем Димитрием Ивановичем, всея Руси, на многие лета!

Затем митрополит приветствовал Димитрия и произнес ему краткое поучение, чтобы он в сердце имел страх Божий, любил правду, милость и суд праведный и так далее. Подобное же наставление повторил внуку и князь. Этим обряд коронации и кончился.

После обедни Димитрий из церкви вышел в бармах и венце. В дверях его осыпали золотыми и серебряными деньгами. Это осыпание повторялось у входа в Архангельский в Благовещенский соборы, куда ходил нововенчанный великий князь помолиться. В этот день был устроен у государя богатый пир.

Но недолго бояре радовались своему торжеству. И году не прошло, как страшная опала постигла главных противников Софии и Василия – князей Патрикеевых и Ряполовских. Семену Ряполовскому отрубили голову на Москве-реке. По просьбе духовенства Патрикеевым была оказана пощада. Отца постригли в монахи в Троице-Сергиевском монастыре, старшего сына – в Кирилло-Белозерском, а младшего стали держать под стражей в Москве. Ясных указаний, за что государева опала постигла этих сильных бояр, нет. При одном случае только Иван Васильевич выразился о Ряполовском, что он с Патрикеевым «высокоумничал». Бояре эти, видно, позволяли себе своими советами и соображениями надоедать великому князю. Несомненно также, что открылись какие-нибудь их козни против Софии и Василия. В то же время опала постигла Елену и Димитрия; вероятно, участие ее в жидовской ереси тоже повредило ей. София и сын ее опять заняли прежнее свое положение. С той поры начал государь, по словам летописцев, «не радеть о внуке», а сына Василия объявил великим князем Новгорода и Пскова. Псковичи, не зная еще, что Димитрий с матерью попали в немилость, прислали просить государя и Димитрия, чтобы они держали свою отчину по старине, не назначали бы отдельного князя во Пскове, чтобы тот великий князь, который будет на Москве, был бы и во Пскове. Эта просьба рассердила Ивана Васильевича.

– Разве я не волен в своем внуке и в своих детях? – сказал он в гневе. – Кому хочу, тому и дам княжество!

Двоих их послов он велел даже посадить в тюрьму. В 1502 г. было приказано Димитрия и Елену держать под стражей, на ектениях в церкви не поминать их и не величать Димитрия великим князем.

Отправляя послов в Литву, Иван наказывал им так говорить, если дочь или кто иной спросит о Василии:

– Пожаловал государь наш сына своего, учинил государем: как сам он государь на государствах своих, так и сын его с ним на всех тех государствах государь.

Посол, поехавший в Крым, должен был говорить о переменах при московском дворе так:

– Внука своего государь наш было пожаловал, а он стал государю нашему грубить; но ведь жалует всякий того, кто служит и норовит, а который грубит, того за что жаловать.

В 1503 г. скончалась София. Великий князь, чувствуя уже слабость здоровья, приготовил завещание. Василию между тем пришла пора жениться. Попытка женить его на дочери датского короля не удалась; тогда по совету одного придворного грека Иван Васильевич последовал примеру византийских императоров. Ко двору велено было собрать на смотрины красивейших девиц, дочерей бояр и боярских детей. Собрано их было полторы тысячи. Василий избрал Соломонию, дочь дворянина Сабурова.

Этот способ женитьбы вошел потом у русских царей в обычай. Мало в нем было хорошего: при выборе невесты ценили здоровье да красоту, на нрав и ум не обращали большого внимания. Притом женщина, случайно попавшая на престол, часто из незнатного состояния, не могла держать себя, как следует настоящей царице: в муже она видела своего владыку и милостивца, была для него не подругою, а рабою. Равною с царем она никак себя не могла признать, и сидеть на престоле рядом с ним ей казалось некстати; но вместе с тем ей, как царице, не было ровни между окружающими. Одинокая в блестящих царских покоях, в драгоценных украшениях, она была словно заключенная; а царь, повелитель ее, был тоже одиноким на престоле. Нравы и порядки двора отзывались и на жизни бояр, и у них отдельность женщин от мужчин, даже затворничество еще больше усилились.

В тот же год, как совершен был брак Василия, скончался Иван Васильевич: 1505 г., 27 октября, 67 лет от роду.

По завещанию все его пять сыновей: Василий, Юрий, Димитрий, Симеон и Андрей – получали наделы; но старшему назначено 66 городов, самых богатых, а остальные четверо все вместе получили 30 городов; притом у них было отнято право в уделах судить уголовные дела и чеканить монету.

Стало быть, младшие братья уж никак не могли называться государями; они обязывались даже присягой держать великого князя господином «честно и грозно, без обиды». В случае смерти старшего брата младшие должны были подчиняться сыну умершего, как своему господину. Таким образом устанавливался новый порядок престолонаследия от отца к сыну. Еще при жизни своей Иван Васильевич приказал Василию заключить подобный договор с Юрием, вторым сыном своим; притом в завещании говорилось: «Если кто из сыновей моих умрет и не оставит по себе ни сына, ни внука, то удел его весь идет сыну моему Василию, а меньшие братья не вступаются в этот удел».

Все свое движимое имущество, или «казну», как тогда говорилось (драгоценные камни, золотые и серебряные вещи, меха, платья и прочее), Иван завещал Василию.

Княжение Василия III (1505–1533)

Новые порядки в Москве

Иван Васильевич, этот великий собиратель Русской земли, почти довершил то дело, над которым раньше так упорно трудились московские князья. Московское государство выросло и окрепло уже настолько, что покончило с татарским владычеством, явилось могучим врагом Литвы и потребовало у нее возврата русских земель. Выросла и окрепла также и власть московского государя. Бьют челом ему, как верные слуги, не только потомки прежних дружинников – «вольных людей», но и потомки Рюрика и Гедимина, потомки своевольных удельных князей, в былые времена ни во что не ставивших великого князя; бьют челом, ищут службы и милости его и татарские царевичи, потомки тех, пред кем некогда трепетали русские великие князья. Теперь в глазах всех московский князь – государь-самодержец: он милостиво жалует того, кто умеет «служить и норовить» ему, казнит без пощады того, кто вздумает «своевольничать» и «высокоумничать».

Василий Иванович во всем следовал отцу; самодержавие теперь еще более усилилось: отец все-таки, бывало, советовался с боярами, допускал иногда и противоречие, а сын уже не терпел против себя, как говорили тогда, «встречи» (т. е. противоречия) и к боярам был немилостив. Это и понятно. Бояре сильно недолюбливали его мать Софию за новые придворные порядки, радели в пользу Димитрия Ивановича, и Василий видел в них своих врагов. Доверялся он более людям незнатным – дьякам, которых привязывал к себе разными милостями; он только для виду давал на обсуждение Боярской думы дела, а решал их по-своему, советуясь с дворецким своим Шигоной Поджогиным да еще с двумя-тремя доверенными людьми из дьяков. Не угодить князю или в чем-либо перечить ему было очень опасно: в большой был силе и чести сначала князь Василий Холмский, да стал «высокоумничать» и попал за то в тюрьму; другой боярин – Берсень осмелился жаловаться на то, что великий князь решает все дела «запершись сам-третей», и поплатился за то головою; у третьего, дьяка Федора Жареного, за «неподобные и лживые слова» отрезали язык. Митрополит Варлаам чем-то не угодил государю и был свергнут. Словом, государева опала висела над головой каждого сановника: волей-неволей приходилось верно служить и норовить ему. Впрочем, Василий Иванович не был жесток: смертных казней при нем было не особенно много; но он считал нужным держать бояр в страхе. С именитых бояр он брал записи, что они не уйдут от него со службы; если же кто пытался бежать, с того он брал в наказание большую денежную пеню, отдавал виновного на поруки другим боярам, которые должны были платить большие деньги в случае его бегства. Василий Иванович к своим братьям относился ласково и милостиво, но при них были люди, которые доносили ему о каждом их шаге; но он не знал милости там, где видел себе помеху или опасность: племянник его и соперник, Димитрий Иванович, содержался в строгом заключении и, по словам летописца, умер «в нужде и тюрьме» в 1509 г.

Василий III. Гравюра. 1584 г.

Подобно отцу, Василий Иванович заботился о великолепии двора и об украшении Москвы красивыми постройками. Он увеличил число придворных сановников. Во время торжественных приемов возле него стояли рынды (телохранители), избранные из самых красивых знатных юношей. Одетые в белое атласное платье, они очень нравились народу и иноземцам. Подобно отцу, Василий старался привлекать к себе на службу знатных иноземцев: лекарей, зодчих, литейщиков и прочих. В некоторых городах (Нижнем Новгороде, Коломне, Туле и в других) были построены каменные крепости; в Москве сооружено несколько новых красивых церквей. Архангельский собор был окончательно достроен, а Успенский – украшен, по словам летописца, такою чудною живописью, что великий князь, святители и бояре, вошедши в храм, воскликнули: «Мы видим небеса!»

Падение Пскова и других уделов

Самым важным делом Василия Ивановича было уничтожение последних уделов.

Очередь была за Псковом. Уже Иван Васильевич приучил Псков к повиновению, забрал его в руки; но все же там держались еще вечевые порядки. Василий Иванович назначил туда наместником князя Репню Оболенского. Новый наместник был совсем не по душе псковичам: не обращал он никакого внимания на вече и обычаи псковские, притом, по словам летописца, «лют был до людей». Осенью 1509 г. великий князь прибыл в Новгород. Псковичи послали к нему своих бояр и посадников с жалобой на наместника, что он и люди его обижают народ.

– Хочу жаловать и оборонять свою отчину, как делали отец и деды наши, – сказал им великий князь, – если придет много жалоб на моего наместника – я его обвиню.

Посадники были отпущены. Жаловался великому князю также и наместник, что и псковичи не воздают ему должной чести. Посланы были окольничий и дьяк во Псков – выслушать порознь жалобы Оболенского и псковичей и попробовать помирить их. Посланные ничего не могли поделать. Тогда Василий Иванович приказал явиться к себе в Новгород наместнику и всем жалобщикам на него. Псковичи обрадовались – думали, что теперь найдут управу у великого князя против «лютого» наместника. Чем больше будет на него жалоб, тем лучше, думали они, тем вернее можно будет выиграть дело. Посадники и бояре псковские, враги наместника, оповестили по своей земле, чтобы собирались все, кому есть за что жаловаться на наместника и его людей. Множество псковичей наехало в Новгород. С каждым днем сюда прибывало их все больше и больше. Были тут и такие, которые ничего не имели против наместника, а надеялись великокняжеским судом покончить разные тяжебные дела между собою.

– Копитесь, копитесь, жалобные люди (то есть жалобщики), – говорили бояре великого князя от его имени всем приезжавшим псковичам, – вот придет Крещение Господне, тогда великий князь даст вам всем управу!

Троицкий собор в Пскове. Современный вид

В самый праздник Крещения, после водосвятия, было объявлено псковичам:

– Посадники псковские, бояре и жалобщики! Государь велел вам всем собираться на владычный двор. Государь хочет дать вам всем управу!

Псковичи собрались, как было приказано.

– Всели сполна собрались? – спросили великокняжеские бояре, когда наполнился двор.

– Все сполна! – отвечали псковичи.

Лучших людей, то есть посадников, бояр и именитых купцов, пригласили в палату, а младшие остались на дворе. Тогда им было громогласно объявлено:

– Поимани есте Богом и государем, великим князем Василием Ивановичем всея Руси.

Двор заперли и переписали всех псковичей поименно, а затем развели их по разным домам и приказали домохозяевам стеречь их.

Лучшим людям, собранным в палаты, бояре и дьяки от имени великого князя объявили, что в то время как они, посадники и бояре псковские, жалуются на наместника, многие псковичи жалуются на них и ищут у великого князя управы и защиты от их насилий; а потому следовало бы на них наложить великую опалу и казнь, но государь желает им оказать милость – простить их, если они исполнят волю государеву, а воля его: колокол вечевой снять, вечу во Пскове не быть, а суд править государевым наместникам как во Пскове, так и во всех пригородах его. «Если же государева жалованья не признаете и волю его не исполните, – сказано было в заключение, то государь будет делать свое дело, как ему поможет Бог, а кровь христианская взыщется на тех, кто воли государевой не исполняет».

Как ни горько было на душе у псковичей, оставалось им только благодарить за эту милость – могло быть и хуже.

– На государево жалованье мы здесь челом бьем, но пусть государь и во Псков пошлет с теми же речами! – отвечали великокняжеским боярам псковские посадники и именитые люди. Они целовали крест верою и правдою служить Василию, детям его и наследникам до конца мира.

Скоро весть обо всем этом достигла Пскова. Один псковский купец ехал в Новгород с товаром. На пути он услышал «злую весть» о том, что случилось с его земляками в Новгороде, бросил товар на дороге и поскакал обратно во Псков, чтобы оповестить своих земляков о беде.

Страшная весть: «Великий князь наших переловил в Новгороде!» – быстро разнеслась по городу. Напал страх и трепет на псковичей. Поднялась тревога. От ужаса и тоски, по словам летописца, у псковитян «горло пересохло и уста слиплись»: много Псков видел бед и невзгод, но такой скорби еще не было. Ударили в вечевой колокол. Собралось вече.

– Запремте город, будем обороняться от государя! – кричали некоторые.

Но более благоразумные удерживали слишком рьяных и непокорных.

– Ведь наши посадники и бояре, наши лучшие люди в руках государя! – говорили они; помянули и крестное целование государю.

В это время пришло во Псков от лучших людей, задержанных в Новгороде, увещание не противиться государевой воле, не доводить дело до крови. Благоразумные и умеренные взяли верх на вече и послали гонца с челобитной великому князю, «чтобы он, государь, жаловал свою отчину старинную».

Заключалась челобитная такими словами: «А мы, сироты твои, прежде были и теперь неотступны от тебя, государя, и не противимся тебе. Бог волен да ты в своей отчине и в нас, твоих людишках».

Объявить государеву волю Пскову во всей полноте и точности поручено было дьяку Третьяку Далматову. 12 января 1510 г. прибыл он в Псков. Зазвонили на вече. Дьяк взошел на возвышенное место, с которого говорили на вече, и провозгласил от имени князя:

– Если отчина моя, Псков, хочет прожить по старине, то должна исполнить две мои воли: чтобы у вас веча не было и колокол вечевой был бы снят; быть у вас двум наместникам, а по пригородам наместникам не быть. Если же этих двух волей не исполните, то как государю Бог на сердце положит: много у него силы готовой, и кровопролитие взыщется на тех, кто государевой воли не сотворит. Государь наш хочет побывать на поклон к Святой Троице во Псков.

Сказавши это, дьяк в ожидании сел на ступени.

Псковичи «ударили челом в землю» и долго не могли ничего сказать в ответ ему от слез и сердечной печали. «Все проливали горькие слезы, разве только грудные младенцы не плакали», – говорит псковский летописец. Собравшись с духом, псковичи просили государева посла подождать ответа до завтра. Чего было ждать? Старому порядку пришел конец… Но как с дорогим покойником жаль бывает расстаться родителям и не торопятся они его хоронить – хочется хоть поплакать над ним, так и псковичи медлили с ответом, жалея расстаться со своей стариной. По словам летописца, день прошел у них в плаче и рыданиях – бросались друг другу на шею и обливались слезами.

На рассвете следующего дня в последний раз загудел вечевой колокол. Сошлись псковичи, явился и Далматов.

– В летописях наших, – сказали ему псковичи, – так написано: и прадедами, дедами и с отцом великого князя крестное целование положено, что нам, псковичам, от государя своего великого князя, кто бы он ни был на Москве, не отойти ни в Литву, ни к немцам, а жить нам по старине в доброволье. Отойдем в Литву или к немцам, или отложимся от государя и станем жить сами по себе, то на нас гнев Божий, голод, огонь, потоп и нашествие поганых. А на государе великом князе тот же обет, как и на нас, если не станет нас держать в старине. А теперь Бог волен да государь в своей отчине – городе Пскове, и в нас, и в колоколе нашем, а мы прежней присяге своей не хотим изменять и на себя кровопролитие принимать. А что государь хочет Святой Троице помолиться, в своей отчине Пскове побывать, то мы рады всем сердцем своему государю, что не вконец погубил нас.

Дьяк ничего не ответил на эту речь, велел спустить вечевой колокол и в ту же ночь повез его в Новгород к государю. Псковичи горько оплакивали свои старые порядки.

Скоро и сам великий князь прибыл во Псков с вооруженным отрядом. Здесь князь сошел с коня и пошел к церкви Святой Троицы. Отслужили молебен, пропели многолетие государю. Благословляя его, владыка сказал:

– Бог благословляет тебя, государь, – взял ты Псков без брани.

При этих словах псковичи, бывшие в церкви, горько заплакали. Великий князь созвал к себе «лучших людей псковских». Бояре объявили им всем от имени государя, что он их жалует, не вступает в их имущество, но так как были ему жалобы на их неправды и обиды, то им жить во Пскове непригоже, и потому надо ехать немедля в Московскую землю со своими семьями. Простому народу было объявлено, что управлять им будут с этой поры великокняжеские наместники.

Около трехсот семейств было немедленно выслано из Пскова в Москву. Высланы были также семейства тех псковичей, которых раньше задержали в Новгороде. Взамен их во Псков было переселено столько же семейств из Московской земли.

Псковский летописец горько оплакивает падение родного города.

«Отнята слава псковская, – говорит он, – и было пленение не от иноверных людей, но от своих единоверцев! И кто же не заплачет, кто не зарыдает?! О, славнейший город Псков, великий из городов: чего ты сетуешь, о чем плачешь? И отвечает прекрасный город Псков: как мне не сетовать, как мне не плакать и не скорбеть о своем опустошении! Прилетел на меня многокрылый орел, с крыльями, полными львиных когтей, и взял у меня три кедра ливанские: красоту мою, богатство мое и детей моих исхитил; по воле Божией, за грехи наши, землю опустошил, город наш разорил, людей моих пленил, торжища мои раскопал, отцов и братьев наших развел туда, где не бывали отцы и деды наши».

Многие тогда, прибавляет летописец, мужи и жены постриглись в монастырях, лишь бы не уходить из родного города.

В беде, постигшей Псков, летописец видит наказание за грехи, за «злые поклепы, лихие дела, за ссоры и неразумное кричанье на вечах, когда голова не ведала, что язык говорил»; «своего дома управить не умеем, – замечает он, – а городом владеть хотим. От самоволия и несогласия друг с другом и были на нас все эти беды».

Великий князь прислал во Псков своих наместников и дьяков управлять и творить суд. Тяжело было псковичам привыкать к новым порядкам, к «московской правде». Немилостивы и несправедливы были эти первые московские правители во Пскове. «Правда их и крестное целование, – горько жалуется летописец, – взлетела на небо, а кривда стала между них ходить!»

Прежде во Пскове была торговля свободная; за право торговли с купцов ничего не брали; теперь были введены пошлины. Удаление из Пскова многих богатых купеческих семейств и пошлины сильно повредили торговле его.

* * *

Несколько лет спустя Василий Иванович завладел Рязанью. Он и раньше тут распоряжался, как в своей земле, и здешний князь на деле был только московским наместником. Молодому рязанскому князю Ивану Ивановичу хотелось полной независимости; завязал он сношения с крымским ханом, думал с его помощью отделиться от Москвы. Об этом вовремя проведал Василий Иванович. Он подкупил самых близких людей и советников рязанского князя, зазвал его к себе в Москву, посадил под стражу, а его мать заключил в монастырь. Рязанская область была присоединена к Москве (1517). Рязанскому князю удалось, впрочем, убежать из Москвы в Литву, но область его осталась за Москвою; а жителей так же, как раньше новгородцев, а потом псковичей, целыми толпами выселяли по разным городам московским, чтобы не было никаких движений в пользу старых порядков; управлять рязанскими городами стали московские наместники.

В Северской земле в это время княжил внук Димитрия Шемяки – Василий. Он верно служил великому князю, отличался воинской доблестью, и Василий Иванович оказывал ему свои милости, но особенно недолюбливал его за беспокойный, смелый нрав и зорко следил за ним. На него донесли в Москву, будто он завел сношения с Литвою. Он проведал о доносе и, зная свою правоту, сам просил у великого князя суда:

– Повели, государь, мне, холопу твоему, быть в Москве, – дай мне оправдаться изустно; пусть навеки умолкнет клеветник мой… Исследуй дело. Если я виноват, то голова моя пред Богом и тобой.

Он приехал в Москву и вполне доказал свою правоту. В 1523 г. пришлось ему опять ехать в Москву оправдываться от новых обвинений. На этот раз дело кончилось иначе: великий князь принял сначала ласково, но через несколько дней велел заковать и засадить в темницу, как будто уличенного в тайных сношениях с Литвою.

Троицкий игумен Порфирий стал было ходатайствовать за него, когда Василий Иванович приехал в монастырь на храмовый праздник.

– Если ты прибыл сюда, – сказал игумен, – в храм Безначальной Троицы просить милости за грехи свои, то сам будь милосерд над теми, кого без вины гонишь!

За эту смелую речь Василий Иванович приказал выгнать Порфирия из монастыря, велел его даже заключить. Хотя потом и дана была ему свобода, но игуменство не было возвращено.

Митрополит Даниил поступил совсем не так: он раньше дал Шемячичу слово, что ему не причинят вреда в Москве, а между тем одобрял поступок великого князя. «Бог, – говорил он, – избавил великого князя от «запазушного» врага!»

Не только митрополит так смотрел, и в народе были люди, которые понимали, сколько беды происходило от уделов, и сочувствовали уничтожению их. Говорят, когда Шемячич попал в заключение, какой-то юродивый ходил по улицам с метлою и кричал:

– Пора очистить Московское государство от последнего сора! (То есть избавить от последнего удельного князя.)

С присоединением Северского княжества (1523) не стало больше уделов в Восточной Русской земле: всю ее забрали под свою сильную руку московские государи.

Теперь оставалось им добывать «свое достояние» от Литвы.

Войны с Литвою и татарами

Литовский князь Александр в свою очередь только и думал о том, как бы снова вернуть земли, захваченные от Литвы Иваном III. Александр и ливонский магистр при вступлении князя Василия Ивановича на престол держали уже и войска наготове и со дня на день ждали, что вот-вот в Москве вспыхнет мятеж и усобица; думали, что Василию Ивановичу не устоять в борьбе с боярами, сторонниками Димитрия; но надежда обманула их: в Москве все было тихо.

В 1506 г. умер Александр Литовский; детей от него не осталось. Тогда Василий Иванович задумал воспользоваться случаем. Он послал просить сестру, чтобы она порадела в его пользу, уговорила бы литовцев избрать его своим государем; но эта смелая попытка, которая разом могла бы покончить вековые счеты Москвы с Литвою, не удалась. Елена известила брата, что великим князем литовским, а также и королем польским уже признан брат Александра, Сигизмунд.

Тотчас по избрании его начались обычные пререкания Литвы с Москвою о разных пограничных «обидных» делах. Литовский князь даже потребовал у Василия Ивановича возврата земель, захваченных его отцом. Эти пререкания кончились войной.

Близким человеком покойному Александру был князь Михаил Глинский. Это был человек очень образованный по тому времени, побывавший за границей, знавший хорошо военное дело и притом очень честолюбивый. Александр был очень к нему привязан и держал его в большом почете. Понятно, что врагов и завистников у Глинского было довольно. Умер Александр, и положение любимца его сразу изменилось: новый государь невзлюбил честолюбивого и слишком самовластного вельможу; враги его подняли голову, стали распускать слухи, будто он хочет сделаться независимым киевским князем; один из них называл его даже громко изменником.

Глинский потребовал у короля суда, чтобы очистить себя от клеветы и наказать оскорбителя.

Сигизмунд, несмотря на усиленные просьбы Глинского и на ходатайство своего брата, уклонялся от этого. Оскорбленный вельможа не вытерпел и сказал королю:

– Ты заставляешь меня покуситься на такое дело, о котором мы оба после будем горько жалеть.

Глинский удалился в свои владения и завел тайные сношения с великим князем московским: извещал его, что в Литве войска не в сборе, а из других стран помощи ждать неоткуда, и советовал Василию Ивановичу немедля начать войну с Литвою, обещал сам поднять восстание в Юго-Западной Руси. Василий Иванович рад был содействию Глинского и обещал немедленно послать войско на Литву.

Глинский начал с того, что жестоко отомстил своим врагам. Собрал он из своих людей большую рать, старался взволновать Русь и присоединиться с отрядом своим к московскому войску, лишь только оно перешло литовскую границу (1507).

Плохо пришлось Сигизмунду: он не приготовился к войне, рассчитывать на успех не мог и поспешил заключить мир, причем обязывался уступить Москве в «вечное» владение все земли, отнятые у Литвы Иваном III (раньше он требовал возврата их).

Вечный мир, или «докончание», как говорилось тогда, заключен был в конце 1508 г.

Мир этот был совсем не по душе Глинскому. Своей изменой он лишил себя родины, богатых владений, высокого положения. Ему ли, гордому, самовластному магнату, довольствоваться саном московского боярина, «покорного слуги» великого князя? Весь ум, все силы напрягал Глинский, чтобы поднять снова войну, уговаривал Василия Ивановича, сносился с иноземными дворами. Сигизмунд между тем, узнав об этом, потребовал у московского князя выдачи Глинского и казни его сообщников. Василий Иванович не обращал внимания на требования короля.

На границе по-прежнему шли ссоры и неурядицы. В 1512 г., к радости Глинского, Василий Иванович придрался к тому, будто в Литве притесняют его сестру Елену. Нашелся и еще предлог: до ведома его дошло, что крымцы делали набеги на южные области Московского государства по договору с Сигизмундом. Этого было довольно великому князю, чтобы послать королю «складную» грамоту (объявление войны) (1512).

Смоленск. Крепостная стена и ров с водой. Современный вид

Василию Ивановичу очень хотелось взять Смоленск. Два раза он подступал к этому городу; наконец в 1514 г. 30 июля город сдался.

По рассказам летописца, многочисленная московская рать имела при себе «наряд» (артиллерию) и воинов, вооруженных «пищалями». 29 июля русское войско приступило к Смоленску. Опытный пушкарь-иноземец распоряжался «нарядом». Меткими выстрелами ему удалось сбить на городской стене пушку и нанести большой вред защитникам; особенно много народу побил он, стреляя мелкими ядрами (картечью). Увидели защитники Смоленска, что им на этот раз не устоять, и, чтобы не погибнуть понапрасну, запросили мира. Смоленский владыка вышел из города и челом бил великому князю – просил его повременить до следующего дня, прекратить пальбу и дать смолянам подумать о сдаче; но Василий Иванович не дал им сроку, приказал, напротив, бить по городу изо всех пушек.

Владыка в слезах вернулся в город, облачился в ризы, взял крест и со всем причтом и с наместником города, Сологубом, вышел к великому князю.

– Государь великий князь, – говорили смоляне, – много крови христианской уже пролито; земля, твоя отчина, запустела; не погуби вконец города, но возьми его с тихостью.

Сильно рад был Василий Иванович взятию Смоленска. 1 августа с большим торжеством вступил он в город и был встречен народом. После молебна и многолетия в соборе владыка сказал ему:

– Божиею милостью радуйся и здравствуй, православный царь Василий, великий князь, всея Руси самодержец, на своей отчине, в городе Смоленске, на многие лета!

Василий Иванович велел предложить всем смолянам, чтобы они, если хотят, служили бы ему, а если не хотят, то им воля – идти к королю. Многие остались на московской службе. Наместником в Смоленске назначен был князь Василий Васильевич Шуйский.

Глинский страшно этим обиделся. Говорят, он тайными переговорами с жителями Смоленска больше всего и побудил их к сдаче: рассчитывал он, что город будет отдан ему, притом не как простому наместнику, а как удельному князю, но оказалось, что он остался ни с чем. Самолюбие его страшно страдало.

Досада и огорчение побудили его ко второй измене: он завел сношения с Сигизмундом, обещал ему верно служить, если тот ему простит и даст прежние владения.

Король был очень рад этому: он знал военные способности Глинского и опасался от него больших бед Литве и Польше. Но об измене Глинского проведали русские воеводы и успели вовремя захватить его уже на пути в Литву; при нем найдены были королевские грамоты, которые служили явной уликой его измены. Великий князь приказал заковать его и отослать в Москву в заключение.

Недолго пришлось радоваться и Василию Ивановичу своей победе: через месяц с небольшим после взятия Смоленска русское войско потерпело страшное поражение под Оршей (8 сентября 1514 г.). Здесь князь Константин Острожский, начальник литовского войска, отплатил москвичам за ведрошское поражение: до тридцати тысяч человек русской рати пало в битве под Оршей; погибло много воевод и бояр; еще больше было взято в плен. Это поражение могло иметь плачевные последствия. Прежде город за городом спешил сдаться московскому великому князю; теперь они торопились загладить свою вину пред королем и также немедленно сдавались ему. Дело Василия Ивановича казалось вконец проигранным; даже в Смоленске, где остались только те, кто по доброй воле своей согласился служить московскому великому князю, нашлись люди, которые задумали новой изменой поправить свои дела. Владыка смоленский Варсонофий с несколькими знатными смолянами послали известить Сигизмунда, что Смоленск ему легко сдастся.

Но были в Смоленске и люди, хотевшие верно служить Москве; от них московский наместник, князь Шуйский, узнал о замышляемой измене; он велел схватить всех злоумышленников, в том числе и Варсонофия.

Между тем Острожский, рассчитывая, что сами смоляне помогут ему взять город, спешил к Смоленску с небольшим войском. Надежда на изменников не сбылась. Когда войско приблизилось к Смоленску, то увидело страшное зрелище: на городской стене было множество повешенных – один висел в богатой шубе, другой – с серебряным ковшом на шее, третий – с кубком и т. д. Оказалось, что все изменники, кроме владыки, были по приказу Шуйского повешены с теми подарками, какие дал им Василий Иванович за их готовность верно служить ему.

Война с Литвою длилась еще лет семь без особенного успеха для той и другой стороны. Москва искала союзников, и по этому поводу завязались сношения с Германией: не раз император Максимилиан присылал послов в Москву; ездили и русские послы к нему.

В 1522 г. наконец заключено было перемирие, причем Москва удерживала Смоленск до заключения «вечного мира».

Но вечного мира пришлось долго ждать.

Крымские татары уже не были с Москвою в той дружбе, как при Иване III. Менгли-Гирей уже устарел и одряхлел, всеми делами в Крыму орудовали его сыновья да родичи. Это были хищники, готовые за щедрые подарки служить и изменять кому угодно. Они даже нагло вымогали у послов эти подарки. Случалось, брали их сразу и от москвитян, и от литовцев, а при удобном случае опустошали земли и тех и других. Приходилось задаривать грабителей, чтобы откупиться хоть на время от их разбойничьих набегов.

С Казанью тоже шла постоянная вражда. Уже в начале княжения Василия пришлось силою смирять здесь мятеж и измену, но московское войско потерпело сначала неудачу. Василий Иванович желал тут пристроить ханом своего подручника Шиг-Алея, но он не полюбился казанцам, а водворился брат Магмет-Гирея, крымского хана.

В то же время крымский хан вторгся с ордою своей в московские владения, и началось жестокое опустошение. Великий князь уехал из Москвы собирать войско. Хан, впрочем, не мог долго оставаться под Москвою – он ушел с ордою своею и с громадным числом пленных (1521).

Есть известие, что хан принудил московских воевод выдать ему грамоту, по которой они обязывались государевым именем платить ему ежегодную дань. Но счастливый случай избавил Москву от этой беды: на обратном пути Магмет-Гирей захотел овладеть городом Переяславлем-Рязанским; чтобы убедить здешнего воеводу Хабара сдаться, татары ему стали показывать московскую грамоту, а он, захватив ее, велел открыть по неприятелю пальбу из пушек, и множество татар было побито.

Хан отступил от города, а позорная грамота осталась в руках Хабара. Его наградили за это саном боярина; имя его приказано было записать в государственную летопись.

Василию Ивановичу удалось все-таки в конце концов добиться того, что Гирей был изгнан из Казани, а ханом посажен Еналей, брат Шиг-Алея.

Церковные дела

В княжение Василия Ивановича споры о монастырских вотчинах и казни еретиков продолжались. Иосифляне (сторонники Иосифа Волоцкого) стояли за мнения своего наставника, а противники их – белозерские старцы, последователи Нила Сорского, в своих сочинениях сильно нападали на Иосифа и его сторонников. Спорили горячо – дело доходило даже до колкостей. Суровый Иосиф, требуя беспощадной казни еретиков, ссылается, например, на апостола, по молитве которого Симона-волхва постигла смерть. Белозерские старцы в своем послании в ответ Иосифу насмешливо напоминают о разнице между ним и апостолами, которые не требовали, чтобы люди казнили еретиков, а молитвою поражали их, и прибавляют: «и ты, господине Иосифе, сотвори молитву, чтобы земля пожрала еретиков». Думают, что это послание написано учеником Нила, Вассианом Косым (бывший боярин, князь Патрикеев). Он был самым сильным противником Иосифа и написал несколько посланий, где резко изобразил все язвы и пороки в монашестве, происходившие потому, что монастыри были богаты, владели поместьями. Он сильно нападает на роскошь в монастырях, угодничество сильным и богатым, на корыстолюбие монахов, на тяжбы их, попрошайство, обременение своих крестьян тяжелыми оброками, лихоимство и прочее.

Максим Грек. Икона. Конец XIX – начало XX в.

Борьба иосифлян и белозерских старцев была во всем разгаре, когда является новый сильный борец против иосифлян – Максим Грек. Это был афонский монах, весьма образованный, начитанный и умный человек. Он побывал и в Париже, и во Флоренции, слушал знаменитых ученых богословов. Особенно сильно подействовал на него Иероним Савонарола, который в то время увлекал народ во Флоренции своим пламенным красноречием и беспощадно громил в смелых проповедях роскошь и безнравственность, царившие тогда в Италии. Максим Грек приехал в Москву в 1518 г. У великого князя было огромное собрание разных греческих рукописей; надо было разобрать их, привести в порядок, а на Руси тогда нельзя было найти человека, который смог бы это сделать, – вот зачем понадобился ученый грек великому князю. Кроме того, надо было перевести некоторые сочинения на русский язык (Толковую Псалтырь, Толкования деяний апостольских, Беседы Златоуста и другие). Дел было очень много. Максим сначала и занялся тем, для чего его призвали, но мало-помалу невольно втянулся в церковные дела и споры, которые тогда волновали всех мыслящих русских людей. К нему, как к ученому, обращались часто за разрешением различных вопросов и споров, да и сам он был не такой человек, чтобы сторониться от жизни. Приглядевшись к русской жизни да освоившись с русским языком, немедля принял он участие в разных церковных вопросах.

Написал Максим Грек очень много сочинений: писал против магометан (от частых сношений с татарами могли заходить к русским некоторые особенности магометанства), против латинян, потому что в это время папа снова пытался склонить русских к церковной унии. Сильно обличает он различные суеверия, которые в то время господствовали на Руси (гадание по звездам, верования в различные приметы, волшебство и т. д.). Как верное средство освободиться от грубых суеверий, затемняющих ум человеческий, мешающих разумной жизни, он указывает на просвещение, на сближение с западными образованными народами.

Максиму, как человеку умному и притом свежему, еще не успевшему сжиться с русскими порядками, должно было, конечно, броситься в глаза, что набожные русские люди, строго исполняя все обряды, соблюдая все посты, в то же время жили совсем не по-христиански, творили спокойно всякие неправды и тяжкие грехи. Плохая нравственность, прикрытая внешнею набожностью, возмущала Максима. В своих посланиях он обличает тех, которые не ели мяса по понедельникам, но готовы были целый день пить вино, соблюдали все посты, а терзали бедных подручников. В одном сочинении Максима Господь говорит людям, что они только гневят Его, предлагая Ему доброгласное пение, звон колоколов, драгоценные украшения икон, а не милуя нищих и сирот, не отставая от неправды, лихвы и прочее. «Вы книгу Моих словес (Евангелие) и внутри, и извне обильно украшаете серебром и златом, силу же писанных в ней Моих велений не приемлете и не исполняете».

С самого же начала своей деятельности Максим стал на сторону белозерских старцев и Вассиана и постоянно, подобно им, утверждал, что инок должен быть «странен, незнаем, бездомен и безымянен». В нескольких сочинениях сильно корит он монастыри за то, что они владеют поместьями, а в одном из своих трудов – «Повести страшной о совершенном иноческом жительстве» доходит даже до проклятий монахам-вотчинникам.

Эти резкие обличения и смелые нападки, конечно, не прошли Максиму даром: у него явилось множество врагов, и притом врагов сильных. Большая часть высших духовных лиц были иосифляне. Сам митрополит был последователем Иосифа. Не только в среде духовенства, но и между сильными мирянами нашлось немало недругов смелому обличителю. Он в своих сочинениях между прочим беспощадно обличал и мирские власти, говорил, что такого неправосудия, как у православных-русских, нет даже у латинян-ляхов. Эти резкие выходки оскорбляли не только отдельных лиц, но и вообще русское чувство.

Невзлюбил Максима и сам великий князь. Василий Иванович не имел детей, приходилось ему признать наследником брата своего Юрия Ивановича; но великий князь недружно жил с ним, считал его и следующего брата Андрея неспособными управлять государством и очень хотел иметь сына-наследника; задумал даже развестись с бездетной своей супругой и жениться на другой. Митрополит дал церковное разрешение на развод; но Вассиан Косой и Максим Грек сильно осуждали намерение государя. Он, конечно, не посмотрел на них – женился на Елене Глинской; но в сердце его закралось недоброе чувство к противникам его воли.

После этого враги Максима стали действовать смелее: его несколько раз привлекали к следственным делам за сношения с крамольными боярами, за речи, оскорбительные для великого князя, и т. д. Наконец велено было духовному собору судить Максима. Его обвиняли в порче книг. При переводе их было сделано несколько ошибок: не владея сначала ни славянским, ни русским языком, Максим переводил книги на латинский язык, а с латинского уже переводил русский переводчик; при этом, понятно, могли вкрасться ошибки, которых Максим исправить не мог. Хотя он не признал себя виновным, но его все-таки сослали в Волоколамскую обитель; однако он не унялся, продолжал писать обличительные сочинения и послания; тогда раздраженные враги его в 1531 г. назначили новый соборный суд, чтобы наказать неукротимого обличителя.

Тут было пущено в дело все, чтобы погубить Максима. В чем только не винили его! Между прочим обвиняли в волшебстве, доносили, будто он хвалился, что все знает и что грехов на нем ни единого нет; доносили, что он писал что-то на своих ладонях водкою и, протягивая руки, волхвовал против великого князя и других лиц. Всевозможные придирки были пущены в ход: бывший у Максима писец доносил, что тот приказывал ему вычеркивать некоторые строки в священных книгах, которые он переписывал, и что при этом «на него дрожь великая нападала».

Несмотря на то что Максим сознавал свою правоту, на этот раз он упал духом, унижался, умолял своих судей о пощаде, падал пред ними три раза на колени. Унижение не помогло: его в оковах отправили в заточение, в тверской Отрочь-монастырь. Несмотря на то что Максим не раз еще умолял, чтобы его отпустили на родину, все было напрасно – он умер, не увидав ее более.

Семейные дела и смерть великого князя

Сильно скорбел Василий Иванович, что у него не было детей. Говорят, что раз он даже заплакал, когда увидел на дереве птичье гнездо с птенцами.

– Кому царствовать после меня на Русской земле? – скорбно спрашивал он у своих ближних. – Братьям моим? Но они со своими делами управиться не могут!..

По совету приближенных он развелся с первой своей супругой, Соломонией Сабуровой, которая была пострижена, как говорят, против ее желания, и, как сказано выше, женился на племяннице известного Михаила Глинского.

Новая супруга великого князя не походила на тогдашних русских женщин: отец ее и особенно дядя, живший в Италии и Германии, были люди образованные, и она также усвоила иноземные понятия и обычаи. Василий Иванович, женившись на ней, как будто стал склоняться к сближению с Западной Европой. В угоду жене он даже сбрил себе бороду. Это, по тогдашним понятиям русских, считалось не только делом непристойным, но даже тяжким грехом; православные считали бороду необходимою принадлежностью благочестивого человека. На иконах, представлявших Страшный суд, по правой стороне Спасителя изображались праведники с бородами, а на левой басурманы и еретики, бритые, с одними только усами, «аки коты и псы», с омерзением говорили набожные люди.

Несмотря на такой взгляд, в Москве являлись тогда юные щеголи, которые старались уподобиться женщинам и даже выщипывали у себя волосы на лице, рядились в роскошные одежды, нацепляли на свои кафтаны блестящие пуговицы, надевали ожерелья, множество перстней, натирались разными благовонными мазями, ходили особенной мелкой поступью. Сильно вооружались против этих щеголей благочестивые люди, да ничего поделать с ними не могли. Женившись на Елене Васильевне Глинской, стал щеголять и Василий Иванович.

Елена Глинская

Папа проведал, что великий князь отступает от старых московских обычаев, и пытался было склонить его к унии, подавал Василию Ивановичу даже надежду получить после бездетного Сигизмунда Литву, намекал и на то, что и Константинополь, «отчину московского государя», можно будет прибрать к рукам. Василий Иванович изъявил желание быть в союзе с папою, но от переговоров о церковных делах уклонился.

Четыре слишком года прошло после женитьбы на Елене, а детей у Василия Ивановича все не было. Он со своей супругой ездил на богомолье по монастырям, раздавал милостыню; во всех церквах русских молились о даровании государю наследника.

Наконец 25 августа 1530 г. явился на свет наследник и наречен был при крещении Иваном. Потом ходила молва, будто при появлении его на свет по всей Русской земле прокатился страшный гром, молния сверкнула и земля содрогнулась…

Один юродивый предрек Елене, что у нее родится сын «Тит – широкий ум».

Через два года родился у великого князя второй сын – Юрий.

Недолго пришлось Василию Ивановичу тешиться своим семейным счастьем. В сентябре 1533 г. он отправился со своей семьей в Троицкий монастырь, на праздник чудотворца Сергия, а отсюда поехал на охоту в Волок-Ламский и на пути занемог (на левой ноге у него явился подкожный нарыв). Василий Иванович хотя чувствовал себя нехорошо, но перемогался.

Прекрасная погода сманила его, и он, перемогая боль, отправился с братом и ловчими на псовую охоту, а после этого слег в постель. Два великокняжеских иноземных врача стали лечить его, но болезнь усиливалась.

Он приказал себя везти в Москву, причем велел держать свою болезнь в тайне. В Москве, расположившись во дворце, он призвал доверенных бояр и дьяков для составления духовной грамоты. Когда это дело было кончено, больной стал думать с митрополитом и своим духовником о пострижении. Еще на Волоке он говорил своему духовнику:

– Смотрите, не положите меня в белом платье; хотя и выздоровлю – нужды нет, мысль моя и сердечное желание обращены к иночеству!

Затем великий князь приобщился и соборовался. Болезнь все усиливалась; больной сильно страдал.

– Брат Николай! – обратился он к своему лекарю. – Ты видел великое мое жалованье к тебе; не можешь ли сделать мазь или что иное, чтоб облегчить болезнь мою?

– Видел я, государь, – отвечал врач, – твое великое жалованье; тело свое готов раздробить, лишь помочь бы тебе, но не вижу другого средства, кроме помощи Божией.

Принесли к умирающему маленького Ивана. Василий Иванович благословил сына.

– Смотри, Аграфена, – сказал он няне, – от сына моего Ивана не отступай ни пяди!

Когда унесли ребенка, ввели великую княгиню; она горько рыдала. Умирающий стал ее утешать. Хотел он было поговорить с женою, но она так билась и плакала, что он не мог и слова выговорить. Ее увели.

Пред самой смертью Василий Иванович пожелал исполнить свое намерение отречься от мира – постричься пред смертью в монахи.

– Исповедал я тебе, – сказал он митрополиту, – что хочу монашества. Сподоби меня облечься в монашеский чин, постриги меня.

Брат великого князя, Андрей Иванович, и некоторые бояре противились – думали, что больной еще может оправиться; но Василий Иванович уже умирал, язык его уже немел, он знаками просил пострижения – брал простыню и целовал ее. Правая рука его уже не могла подниматься, боярин, стоящий подле, поднимал ее, и умирающий не переставал креститься, смотря на образ Богородицы.

Митрополит велел принести монашеское одеяние и, помня слова великого князя: «если не дадут меня постричь, то хоть на мертвого положите монашескую одежду – это давнее мое желанье!», стал наскоро совершать обряд пострижения. Василий Иванович уже отходил. 3 декабря 1533 г. в полночь скончался великий князь Василий, в монашестве Варлаам.

Утром на другой день большой кремлевский колокол возвестил всей Москве кончину великого князя. В Архангельском соборе была приготовлена могила для Василия подле отца. Монахи троицкие и иосифовские вынесли из дворца на головах тело инока Варлаама с пением: «Святый Боже!» На площади вопль народный заглушал звон колоколов. Великую княгиню Елену вынесли в санях на себе дети боярские, подле нее или самые именитые бояре и дядя ее князь Михаил Глинский.

Василий III на охоте. Гравюра

Московия пятнадцатого–шестнадцатого столетий по рассказам иноземцев

Страна

Со времен Ивана III все чаще и чаще заезжают в русские края иноземцы. Одни из них ехали сюда ради наживы, в расчете на хорошее жалованье, какое платили в Москве «хитрым», т. е. знающим, умелым иностранным мастерам; другие являлись сюда с торговыми целями; третьи знакомились с нашими краями проездом, пробираясь на восток, в богатые закаспийские страны.

Все чаще и чаще появляются в Московии (так обыкновенно иноземцы называли Московское государство) и иностранные посольства.

Наше отечество в те времена так же мало было известно в Западной Европе, как для нас Китай, и потому понятно, что более образованные иноземцы, бывавшие в русских краях, с большим любопытством приглядывались и к стране, и к быту русских, старательно заносили в свои записки все, что казалось им замечательным, чтобы познакомить и своих соотечественников с неведомым краем. В рассказах этих иностранцев мы находим драгоценные сведения о житье-бытье наших предков.

Несколько известий мы находим у итальянских путешественников (Барбаро и Кантарини), которые проезжали через русские земли первый в начале, а второй в конце пятнадцатого столетия, и еще у некоторых писателей, которые хотя сами и не были на Руси, но собирали сведения о ней у русских послов и у людей, побывавших в Московии. Но особенно любопытны записки барона Герберштейна, германского посла. Он два раза при Василии Ивановиче побывал в Московском государстве. В первый раз пробыл около восьми месяцев, во второй около полугода.

Знакомый с двумя славянскими наречиями, он скоро освоился с русским языком и мог говорить с русскими без переводчика. Любознательного и просвещенного Герберштейна очень занимало не только то, что он видел в Московском государстве, но и история его.

Западного европейца Московия поражала прежде всего своим видом, своей природой. Тут не было того разнообразия, как в Западной, особенно гористой части Европы, где попадались на каждом шагу живописные виды, деревушки, красивые каменные города, грозные замки. Бесконечная равнина, поросшая громадными, сплошными лесами, изрезанная множеством рек и речонок, с множеством озер и болот, – вот что представлялось западному путешественнику в нашем отечестве. Можно было целый день проехать, не встретив человеческого жилья. Попадавшиеся на пути деревушки были по большей части очень маленькие: три-четыре избы, столько же крестьянских семей – вот и деревня. Чаще попадались только что зачинающиеся поселки, – из одного жилья, «починки», как их звали, или «займища», т. е. поселок, состоящий часто из одной крестьянской семьи, занявшей себе место под избу где-нибудь в лесной просеке. Можно было несколько дней проехать и не встретить не только города, но сколько-нибудь порядочного села, т. е. деревни с церковью. Да и города русские тогда были совсем неказисты на взгляд западного европейца: те же деревянные постройки, как и в деревнях; земляная и бревенчатая ограда, составляющая собственно город, – все это было очень незатейливо; только церкви, которыми изобиловали наши города, несколько скрашивали их. Но и церкви по большей части были маленькие, деревянные. Только в более значительных городах были каменные ограды, образующие кремли или детинцы. В кремле обыкновенно были каменные, более изящные церкви, соборы; в кремле же устраивались хоромы княжеского наместника. В больших городах, где жили богатые бояре, и в посаде, части города, расположенной подле кремля, богатые посадские люди, купцы, строили иногда более затейливые и просторные жилища.

Карта Московии из книги С. Герберштейна, основанная на материале его поездок в Россию во времена Василия III

Весною, когда таяли снега, разливались реки, все низменные места заливались водой, на каждом шагу являлись болота, которые не высыхали даже и в жаркое лето, особенно в лесных трущобах, непроницаемых для солнечного луча. Сухим путем путешествовать весною или летом было почти невозможно: дорог не было, так что проехать в колымаге или телеге во многих местах было невозможно. Если уж надо было ехать, то удобнее было ехать верхом; но и тут приходилось преодолевать огромные трудности, пробираться сквозь лесные заросли, переправляться через многочисленные болота, через реки переходить вброд или вплавь; только у больших городов были мосты или плоты для переправы. Нетрудно было в те времена и заблудиться, пробираясь через лесные дебри. Притом леса полны были хищного зверя, а болота порождали тучи мошек и комаров. Понятно, что предпринимать дальнее путешествие при всех указанных неудобствах значило решаться на тяжелый подвиг. Вот почему летом старались обыкновенно проезжать по Московии речными путями. Только зимою, когда мороз сковывал болота и реки и земля устилалась мягким снежным ковром, можно было с большим удобством ездить в разные концы Московской земли; но зато в зимнюю пору морозы бывали такие лютые, что птицы замерзали на лету, люди и лошади купеческих обозов замерзали на пути. Иноземцам, не привыкшим у себя к такому холоду, были такие морозы невыносимы.

Понятно, что мало было охотников разъезжать по Московии и изучать ее, понятно, что и сведения о ней не могли быть точными. Особенно мало знали о Крайнем Севере, и довольствовались разными сказками: рассказывали, например, что на Крайнем Севере живут люди, которые зимою умирают или засыпают, а весною оживают; рассказывали о необыкновенных северных жителях, покрытых шерстью, с собачьими головами, – о людях, которые не говорят, а щебечут по-птичьи и пр. Нетрудно догадаться, как складывались эти сказки: неточные и случайные рассказы о некоторых обычаях жителей Крайнего Севера, например, обычай прятаться от лютых морозов на продолжительное время в своих юртах, заносимых снегом, носить одежду из звериной кожи мехом вверх, рассказы об особенностях языка и проч. порождали эти басни.

Западные послы ездили в Москву обыкновенно двумя путями: один дальнейший, но более удобный, шел через Ливонию на Новгород, в Москву, другой кратчайший – через Смоленск.

Прием послов

Иноземный посол, подъезжая к границам Московского государства, должен был дать знать о себе в ближайший московский город наместнику. Тот разузнавал, великий ли посол, или посланник, или просто гонец едет, велика ли у него свита и пр. Все это узнавалось с тем, чтобы устроить подобающий прием послу. Наместник высылал навстречу ему какого-либо «большого человека» из своих подчиненных со свитой. Этот «большой человек» встречал иноземного посла, стоя со своими приближенными среди дороги, и ни на шаг не сторонился, так что иностранцы должны были сворачивать с пути и объезжать их. Когда посол и высланный ему навстречу русский сановник съезжались на дороге, то происходило объяснение. При этом требовалось, чтобы посол и русский «большой человек» сошли с лошадей или вышли из колымаг. Московский сановник зорко следил за тем, чтобы не сойти с коня прежде иноземного посла и тем не умалить чести своего государя. Затем этот сановник подходил к послу с открытой головой и оповещал его торжественно и многословно о себе, что он послан наместником великого государя проводить посла и спросить, подобру ли, поздорову ли он ехал; после чего протягивал иноземцу руку и расспрашивал его о пути уже от себя. Наконец посол продолжал путь, объехавши русского посланца, а тот издали следовал за ним со своими людьми, и на пути выведывал у людей посла имена, звание и сан всех лиц посольства, а также – кто какой язык понимает. Обо всем этом немедленно давали знать в Москву великому князю. Русские, провожавшие иноземное посольство, зорко следили за тем, чтобы никто из иноземцев не отставал от посла, не входил в сношение с жителями. Всякие припасы доставляли иноземцам эти же люди, приставленные наместником. Подвигались вперед очень медленно: русские пристава употребляли всякие уловки, чтобы замедлить путешествие послов до получения из Москвы указа, как действовать.

Герберштейну пришлось на пути в 12 миль три раза ночевать, притом два раза на снегу под открытым небом. В больших городах наместники обыкновенно чествовали и угощали послов.

По московскому обычаю, иноземное посольство, вступая в московские пределы, избавлялось от всяких расходов: не только съестные припасы доставлялись послу и его свите, но и самая перевозка производилась за счет государевой казны.

По главным дорогам был и устроены так называемые «ямы» (станции); «ямщики» должны были выставлять известное число лошадей и подвод. На пути встречали иностранных гостей посланные из Москвы особенные пристава из именитых людей, которые и сопровождали посольство, заботясь обо всем нужном, а также и присматривая, чтоб иноземцы не входили в сношения с населением.

Близ Москвы посольство, в котором был Герберштейн, встретил старик дьяк, который объявил, что государь навстречу иноземцам высылает «великих» людей. При этом дьяк предупреждал, что при свидании с государевыми людьми иностранным послам следует сойти с коней и стоя слушать государевы речи.

Этот дьяк, знакомый раньше Герберштейну, очень суетился, спешил, видимо устал и весь был в поту. Герберштейн спросил его о причине его усталости.

– Сигизмунд (имя Герберштейна), – отвечал старик, – у нашего государя иначе служат, чем у твоего!

Придворные, выехавшие навстречу послу, старались так устроить дело, чтоб посол первый обнажил голову, первый вылез из колымаги или сошел с коня. Это значило заботиться о том, чтобы государевой части ни в чем порухи не было.

При самой встрече один из московских сановников сказал:

– Великий государь Василий, Божиею милостию царь и государь всея Руси и пр. (говорился весь титул) узнал, что прибыли вы, послы его брата Карла, избранного императора римского и превысокого короля, и его брата Фердинанда; он послал нас, своих советников, спросить вас, как здоров его брат Карл, римский император.

С. Герберштейн в русской шубе, жалованной ему Василием III в 1517 г.

После этого такое же обращение от имени государя с перечислением его титулов сделано было и к главному послу, и его товарищам, спрашивали каждого, «подобру ли, поздорову» он ехал.

После этих приветствий, на которые послы отвечали тем же порядком, садились на коней.

Московские пристава старались скорее надеть шапки, скорее вскочить на лошадей, чем иноземные послы, чтобы им не показалось, что русские считают себя ниже их, а своего государя ниже того, от которого прислано посольство.

Затем совершался въезд в Москву. Обыкновенно огромные толпы собирались смотреть на такую диковину, как иноземные послы. Говорят, что по приказу государя собирали людей даже из окрестных селений в Москву для встречи послов: толпы народа в праздничном наряде должны были внушать иноземных послам высокое мнение о силе и богатстве Московского государства. Случалось даже, что при въезде иноземного посла запирали лавки, торговцев и покупателей гнали с рынка на те улицы, по которым проезжало посольство.

Помещение посольству, в котором был Герберштейн, отвели в здании, почти совершенно пустом, даже без постели. Съестные припасы приносил дьяк, нарочно для этого назначенный. Пристава в своем обращении строго сообразовались с саном и значением посла. Также строго определялось, сколько следует выдавать послу ежедневно хлеба, мяса, соли, перцу, овса, сена и дров. Пристава старались всеми силами помешать иноземным гостям покупать что-либо самим. Немного спустя по приезде послов в Москву пристава выведывали у посольской дворни, что намерен посол им подарить.

Отдохнув дня два, послы стали справляться, когда им будет назначен прием великим князем. После долгих проволочек наконец назначен был день приема.

– Приготовляйся, потому что ты будешь позван перед лицо государя! – торжественно объявлял пристав главному послу.

Несколько времени спустя снова объявлено было послам:

– Скоро придут за вами большие люди, и потому вам следует собраться в один покой!

При этом пристава убеждали иноземных послов, чтобы они оказали честь большим людям, вышли бы к ним навстречу.

Затем в сопровождении многих бояр послы отправились во дворец. Опять по улицам, где проходили они. Толпился народ в праздничном платье, стояли рядами войска. Не доезжая до дворцового крыльца, послы должны были сойти с коней и идти пешком. К самому крыльцу мог подъезжать на лошади только сам князь.

На лестнице послов встретили бояре, государевы советники. Они вели иноземцев до верха лестницы; здесь передали их высшим сановникам, асами шли позади. При входе в палаты встретили послов первостепенные бояре и повели их к государю. В главных палатах находились самые именитые сановники, ближайшие к государю люди. Все бояре были в самых богатых, блестящих одеждах своих. Все было необыкновенно торжественно. Наконец послы подошли к князю. Один из первостепенных сановников поклонился князю и громко провозгласил:

– Великий государь, граф Леонард (главный посол) бьет тебе челом!

Подобный же привет возвещен был и от других лицу, бывших с послом.

Государь сидел с непокрытой головой на возвышенном и почетном месте (на троне), у стены, блиставшей позолотой и изображениями святых; справа на скамье лежала шапка, а слева скипетр; тут же стоял таз с двумя рукомойниками. (Говорят, что князь, протягивая послу римской веры руку, считает, что дает ее человеку нечистому, и, отпустив его, тотчас же моет руки.) Против князя, на низшем месте, была приготовлена скамья для послов. Сам князь после того, как ему была отдана честь, пригласил их знаком сесть на скамью.

– Брат наш Карл, избранный император римский и превысокий король, здоров ли? – спрашивал государь.

Тот же вопрос был предложен о Фердинанде, брате императора.

Толмач, при посредстве которого шла беседа, переводил эти слова посланнику. В то время, как произносилось имя Карла и брата его Фердинанда, великий князь вставал и потом садился снова, получив ответ: «Здоров». Затем государь уже обращался к послу с дружелюбным вопросом:

– Подобру ли, поздорову ли ехал?

На это посол должен был отвечать так:

– Дай Бог, государь, чтобы ты был здрав на многие лета. Я же, по милосердию Божию и по твоей милости, здоров.

После этого государь приказал послам снова садиться, было обыкновение, чтобы послы тех государств, с которыми были более частые сношения (Литва, Ливония, Швеция), подносили подарки.

Бояре напоминали о подарках и людям того посольства, в котором участвовал Герберштейн, но те отвечали, что у них такого обычая нет.

Когда послы немного посидели, государь пригласил их отобедать с ним.

– Откушай нашего хлеба-соли вместе с нами, – сказал он каждому из них.

Затем пристава отвели послов в другой покой, где они излагали подробно свои поручения боярам и дьякам, которых назначил сам великий князь.

После этого иноземцев повели в столовую. Все бояре при входе послов вставали, отдавая им честь. Послы в свою очередь благодарили их поклонами на все стороны; затем заняли место, которое указал им рукою сам государь.

Столы в этом покое были поставлены кругом поставца, который стоял посредине, обремененные множеством золотой и серебряной посуды. За тем столом, где сидел князь, с обеих сторон оставалось небольшое свободное пространство; с правой и левой стороны были места для братьев великого князя. Далее, на некотором расстоянии от этих мест, сидели старейшие князья, бояре, – по степени знатности и милости, какою пользовались они у государя. Напротив великого князя, за другим столом, сидели послы, а на небольшом от них расстоянии – их приближенные. На столах стояли маленькие сосуды с уксусом, перцем и солью.

Вошли в столовую разносители кушаньев в великолепных одеждах и стали против великого князя. Между тем государь подозвал одного из служителей и дал ему два куска хлеба и приказал передать послам. Служитель, взяв с собою толмача, поднес хлеб по очереди послам и сказал:

– Великий государь Василий, Божиею милостию царь и государь всея Руси и великий князь, делает тебе милость и посылает тебе хлеб со своего стола.

Толмач громко переводил эти слова. Послы стоя слушали о милости государя. Встали и другие, кроме братьев великого князя, чтобы оказать иноземцам честь. Послы благодарили государя поклоном, потом кланялись на все стороны и боярам.

Присылкою хлеба кому-либо из сидящих за столом великий князь выражал свою милость, а присылкою соли со своего стола – любовь. Это была высшая честь, какую мог оказать государь московский на своем пиру.

Обед начался с того, что подавали водку, которую всегда пили в начале обеда; потом принесли жареных журавлей, которых в мясоед подают как первое блюдо. Трех поставили пред великим князем. Он резал их ножом, пробуя таким способом, который лучше. Затем служители их унесли, чтобы разрезать на части, и скоро возвратились и разложили куски журавлей по маленьким блюдам. Князь дает кусочек попробовать служителю, потом уже сам ест. Иногда, кому он хочет оказать почет, боярину или послу, посылает блюдо, с которого сам отведал. Причем опять повторяется тот же обряд приветствия и поклонов, как и при посылке хлеба или соли.

Герберштейн жалуется, что «всякий немало устанет, столько раз отдавая честь князю, поднимаясь, стоя, благодаря и часто наклоняя голову на все стороны».

Журавлей ели русские, подливая уксусу и прибавляя соли и перцу. Уксус употреблялся вместо соуса или подливки. Кроме того, на стол ставилось кислое молоко, соленые огурцы, груши, приготовленные так же, как огурцы. За журавлями следуют другие кушанья. Подают также различные напитки: малвазию, греческое вино и разные меды. Князь приказывает подавать себе свою чашу один или два раза, причем угощает и послов, говоря:

– Пей и выпивай, и ешь хорошенько, досыта, а потом отдыхай!

Великокняжеский обед длился три или четыре часа, а иногда до ночи.

После того, как послов угощали на царском обеде, те же самые сановники, которые провожали послов во дворец, отводили их обратно в посольский дом, причем бояре утверждали, что им приказано остаться там и увеселять послов. Приносятся серебряные чаши и много сосудов с напитками, и бояре стараются напоить послов допьяна. Бояре большие мастера заставлять пить, говорит Герберштейн, и когда истощены, кажется, уже все поводы к попойке, они начинают пить за здоровье важнейших сановников. Они считают, что при этом неприлично отказываться от чаши. Пьют же следующим образом: тот, кто начинает, берет чашу, выступает на середину комнаты, и, стоя с открытой головой, излагает в веселой речи свои пожелания тому, за чье здоровье пьет; затем, опорожнив чашу, опрокидывает ее над своей головой, чтобы все видели, что он выпил до дна и действительно желает здоровья тому лицу, за кого пьет. Потом велит наполнить кубки и требует, чтобы все пили за того, чье имя он называет. Каждый таким образом должен выйти на середину комнаты и возвращаться на свое место лишь тогда, когда на виду у всех опорожнит свой кубок. Хорошим приемом и радушным угощением считается у русских только то, когда гости напоены допьяна. Чтобы избавиться от чрезмерного питья, по совету Герберштейна, надо притвориться пьяным или спящим.

Желая оказать послам особенную милость, государь приглашал их участвовать на обычной тогдашней потехе – охоте. Вот как описывает одну из таких охот Герберштейн.

Близ Москвы есть место, усеянное кустарником, весьма удобное для зайцев, где, как в зверинце, разводится их великое множество; никто не смеет ловить их или рубить там кустарник под страхом величайшего наказания. Кроме того, князь держит множество их в звериных загонах и в других местах. Каждый раз, когда вздумается ему насладиться этой забавой, он приказывает привозить зайцев из разных мест, ибо, по его мнению, чем больше он поймает зайцев, тем больше ему и чести.

Когда явились по призыву великого князя послы на охоту и исполнили все обряды в честь князя, началась охота. Государь сидел на разукрашенном коне, в великолепной одежде. На нем была шапка, называемая колпаком, имевшая с обеих сторон, спереди и сзади, козырьки, из которых торчали вверх, как перья, золотые пластинки и качались взад и вперед. Одежда на нем была вышита золотом. На поясе висели два продолговатых ножа и такой же кинжал. Сзади, под поясом, у него был кистень (род нагайки, к концу ремня которой прикреплялся металлический шар). С правой стороны ехал бывший казанский царь Шиг-Алей; с левой же два молодые князя, из которых один держал в правой руке секиру (топор) с рукоятью из слоновой кости, другой – булаву, или шестопер. У Шиг-Алея были привязаны два колчана: в одном у него были стрелы, в другом – лук. В поле было более трехсот всадников. Длинным рядом стояло около ста человек охотников. Половина их была одета в одежды черного цвета, а другая – желтого. Неподалеку от них стояли все другие охотники и наблюдатели, чтобы зайцы не пробежали через это место и не ушли бы совсем. Сначала никому не было позволено спустить собак, кроме царя, Шиг-Алея и иноземных гостей.

Князь крикнул, чтоб начинали. Тогда дана была весть всем охотникам. Все они вскрикивают в один голос и спускают больших собак. «Весело было слышать, – говорит Герберштейн, – громкий и разноголосый лай собак, а у великого князя их очень много и притом отличных. Когда выбегает заяц, спускаются три, четыре, пять и более собак, которые отовсюду бросаются за ним, а когда они схватят его, поднимается радостный крик, рукоплескания, будто большой зверь пойман. Если зайцы слишком долго не выбегают, тогда выпускают по приказу великого князя припасенных зайцев из мешков. Эти зайцы иногда, словно сонные, попадают в стаю собак, меж которыми прыгают, как ягнята в стаде. Чья собака затравила больше зайцев, того считают главным победителем. На этот раз, когда после охоты сошлись и свалили зайцев в одно место, насчитано их было больше трехсот».

Кроме псовых охот, князья любили тешиться птичьими охотами. Приученные к охоте соколы и кречеты с налету били лебедей, журавлей, диких гусей и пр., и убитая птица падала к ногам охотников.

Охота, в которой принимал участие Герберштейн, закончилась пиром. «Неподалеку от Москвы было поставлено несколько шатров: первый шатер, большой и просторный, – для великого князя, другой – для Шиг-Алея, третий – для нас, остальные – для других особ. Князь, вошедши в свой шатер, переменил одежду и немедленно позвал нас к себе. Когда мы вошли, он сидел в кресле из слоновой кости. Справа у него был царь Шиг-Алей; слева младшие князья, которым великий князь особенно благоволит».

Когда все расселись, то начали подавать сперва варенья из аниса, миндалю и пр., потом орехи, миндаль и пирожное из сахару. Напитки также подавались, и государь оказывал свою милость, угощая, как это делалось за обедом.

У великого князя была и иная потеха, по словам Герберштейна. Откармливают медведей в обширном, нарочно для этого построенном доме. По приказу князя против них выступают люди низшего звания, с деревянными вилами, и начинают для потехи великого князя бой. Если разъяренные звери их ранят, они бегут к князю и кричат: «Государь, мы ранены!» Великий князь говорит им: «Ступайте, я окажу вам милость» – и приказывает лечить их и наделить одеждами и хлебом.

Власть государя

Наблюдательному Герберштейну приходилось нередко видеть и слышать, как обращался великий князь с боярами и другими близкими людьми и как они относились к своему государю. «Властью над своими подданными, – говорит Герберштейн, – московский государь превосходит едва ли не всех самодержцев в целом мире». И личность подданных, и их имущество совершенно во власти его. Все должны беспрекословно исполнять желания великого князя. Богатые люди должны служить безвозмездно при дворе великого князя, в посольстве или на войне; только беднейшим из своих приближенных великий князь платит небольшое жалованье по своему усмотрению. Знатнейшим, которые отправляют посольства или другие важные должности по приказу великого князя, даются в управление области или села и земли; причем, однако, им приходится уплачивать князю ежегодную подать с этих земель, так что в пользу управляющих идут лишь судебные пошлины и другие доходы. Великий князь позволяет пользоваться такими владениями по большей части в продолжение полутора лет; если же хочет оказать кому-либо особенную милость и расположение, то прибавляет еще несколько месяцев. Но по прошествии этого времени всякое жалованье прекращается, и целые шесть лет такой человек должен служить даром.

При княжеском дворе, рассказывает Герберштейн, был дьяк Василий Третьяк Далматов. Он пользовался особенной милостью великого князя. Но вот был он назначен государем в посольство в Германию. Издержки предстояли немалые. Стал Далматов жаловаться, что у него нет денег на дорогу и другие расходы. За это, по приказу Василия Ивановича, он был схвачен и отвезен в Белоозеро в заключение. Именье его движимое и недвижимое было отобрано в великокняжескую казну, братьям и наследникам не досталось и четвертой части. Если послы, отправленные к иноземным государям, привозят какие-нибудь драгоценности, то князь отбирает это в свою казну, говоря, что даст боярам за то другую награду. Так, когда послы, ездившие к императору германскому, привезли с собой подарки: золотые ожерелья, цепи, испанские дукаты, серебряные чаши и пр., то почти все более ценное отобрано было в государеву казну. «Когда я спрашивал у русских послов, правда ли это, – говорит Герберштейн, – то один из них отрицал, боясь унизить своего князя в глазах иноземца; другой же говорил, что князь приказал принести к себе подарки, чтоб посмотреть их. Но придворные не отвергали того, что более ценные вещи отбираются у бояр великим князем.

А. М. Васнецов. «В Московском Кремле». Начало XX в.

– Так что же, – говорили они при этом, – государь вознаградит их другою милостью».

Он имеет власть как над светскими, так и над духовными особами и беспрепятственно по своему желанию распоряжается жизнью и имуществом всех. Из советников его никто не пользуется таким значением, чтобы осмелиться в чем-либо противоречить ему или быть другого мнения. Они открыто признают, что воля князя есть воля Бога и что князь делает, то делает по воле Божией. Они даже называют своего государя «Божьим ключником» и верят, что он является исполнителем воли Божией. Сам князь, когда его умоляют о каком-нибудь заключенном, обыкновенно отвечает:

– Будет освобожден, когда Бог велит.

Если кто-либо спрашивает о неизвестном или сомнительном деле, то обыкновенно говорят:

– Про то ведает Бог да великий государь!

Личность Василия Ивановича, видимо, сильно занимала Герберштейна: к своим запискам он приложил даже рисунок, изображающий великого князя в шубе и меховой шапке.

Грановитая палата. Современный вид

Военное дело

Большая военная сила Московии тоже обращала на себя внимание иноземцев. Московские послы с гордостью заявляли иноземцам, что по первому требованию московского государя в несколько дней может слететься, подобно пчелам, огромное войско в двести или триста тысяч всадников… Если это немного и преувеличено, то все же известно, что московская рать обыкновенно бывала очень многочисленна. По словам Герберштейна, у Василия был уже и постоянный, но небольшой пеший отряд воинов, состоящий из 1500 наемных литовцев и всяких иноземцев. Главные же военные силы состояли из конницы, которая являлась во всеоружии лишь во время войны.

Через год или через два великий князь приказывает делать набор и переписывать боярских детей, чтобы знать их число и сколько у каждого из них людей и лошадей. Военную службу отбывают все те, которые могут по своему состоянию. Редко они наслаждаются покоем: почти постоянно идет война то с литовцами, то со шведами, то с татарами. Даже если и нет никакой войны, то все-таки ежегодно выставляется на южной украине около Дона и Оки тысяч двадцать войска для охраны от набегов и грабежей крымских татар. Эти отряды обыкновенно каждый год сменяются; но в военное время все, обязанные службою, должны служить там, где великий князь укажет, и столько времени, сколько понадобится.

Русское войско в те времена было плохо устроено.

Лошади у конницы были хотя крепкие и выносливые, но мелкие, некованые, и с самой легкой уздой. Седла были устроены так, чтобы можно было без труда оборачиваться во все стороны и пускать стрелы. Всадники сидят на лошадях, до того подогнув ноги, что ударом копья нетрудно их выбить из седла. Немногие употребляют шпоры, а большая часть – плетку, которая всегда висит на мизинце правой руки, чтобы ее можно было употребить в дело тотчас, как представится надобность.

Обыкновенное оружие – лук, стрел ы, топор и кистень. Саблю употребляют по большей части богатейшие и благороднейшие. Длинные кинжалы, висящие наподобие ножей, бывают нередко так запрятаны в ножны, что их трудно вытащить; употребляли также копья и дротики или небольшие пики. Повод у узды обыкновенно длинный, на конце разрезанный; его надевают на палец левой руки, чтобы можно было свободно действовать луком. Хотя в одно и то же время всадник держит в руках узду, лук, саблю и плеть, однако довольно ловко управляется со всем этим.

Знатные и богатые люди употребляют на войне хорошее охранительное вооружение: разного рода латы, кольчуги, поручи и проч. Весьма немногие имеют шлем, заостренный сверху и с украшенной верхушкой.

Те, которые победнее, довольствуются часто одеждой, плотно подбитой хлопчатой бумагой или пенькой, так называемыми тегиляями и такими же колпаками. В толще тех и других вделывались куски железа, так что прорубить тегиляи было очень трудно. Вооружение русских воинов недалеко ушло вперед с XIV в.

С пушками и вообще с огнестрельным оружием русские еще плохо справлялись. Частые войны с татарами, причем надо было больше всего рассчитывать на быстроту движения и приходилось проезжать большие пространства по степи, повели к тому, что пешего войска, за исключением упомянутого небольшого отряда, не было. Быстрое, внезапное нападение на врага, преследование его или бегство от него, – вот в чем главным образом, по понятиям русских, состояла война. Понятно, что пехота и пушки при таком способе войны были бы лишь бременем.

Но при Василии Ивановиче все же положено было начало пехоте, а также стали мало-помалу пускать в дело и пушки, особенно при осаде городов (осада Смоленска).

Русские редко брали города с бою, приступом, обыкновенно брали «измором», т. е. принуждали жителей сдаться долгой осадой, голодом или пользовались изменой. У Василия Ивановича были пушечные литейщики из немцев и итальянцев: лили они пушки, ядра и пули. Но русские, по словам Герберштейна, вовсе не умеют ими пользоваться в сражении, полагаются больше всего на быстроту нападений. «У разных народов, – говорит он дальше, – большое различие в образе войны, как и в других делах» и приводит такое сравнение между русским, татарином и турком: «Московит, как только ударится в бегство, уже не помышляет о другом средстве к спасению, кроме бегства. Когда враг догонит его или хватит, он уже не защищается и не просит пощады, а покорно предается своей судьбе. Татарин же, сброшенный с лошади, оставшись без всякого оружия, даже тяжко раненный, обыкновенно защищается до последнего издыхания, – руками, ногами, зубами и чем только может. Турок, лишившись всякой надежды на помощь и спасение, бросает оружие, умоляет о помиловании, складывает руки, чтоб его вязали, протягивает их победителю, надеясь сохранить жизнь своим пленом».

Особенно удивляла иностранцев необыкновенная выносливость русского воина. Если есть у него, говорит Герберштейн, толченое просо в мешочке длиною в две ладони, потом фунтов восемь или десять соленого свиного мяса и соль, смешанная, если он богат, с перцем, то он вполне доволен. Кроме того, всякий воин носит с собою топор, трут, кастрюлю, и если приходит куда-нибудь, где нет никаких плодов, – ни чесноку, ни луку, ни дичины, то разводит огонь, наполняет горшок водою, в которую кладет полную ложку проса, прибавляет соли и варит, – и господин, и холопы живут, довольствуясь этой пищей. Если господин слишком голоден, то съедает все, а холопы иногда постятся дня два-три. Если господин хочет отобедать получше, то к этому прибавляет кусочек свинины. Это говорится о людях посредственного состояния. Вожди же войска и другие начальники иногда приглашают к себе этих бедных людей, которые, хорошо пообедав, иногда в течение двух-трех дней воздерживаются от пищи. Когда у воинов есть овощи, лук, чеснок да хлеб, то они легко могут обойтись без всего другого.

В сражениях они полагаются на многочисленность своих сил более, нежели на мужество воинов и на хорошее устройство войска, стараются обойти неприятеля и напасть на него с тылу.

Нравы и обычаи

Любопытны также некоторые, хотя и отрывочные, сведения у иноземных писателей о нравах и обычаях русских пятнадцатого-шестнадцатого столетий. Более известий находим опять у Герберштейна.

Набожность наших предков и соблюдение ими внешних обрядов бросались в глаза иноземцам. Герберштейн сообщает, что русские не только соблюдали все большие посты, причем в Великом посту некоторые воздерживаются не только от рыбы, но принимают пищу лишь в воскресенье, вторник, четверг и субботу, а в остальные дни вовсе не едят или довольствуются куском хлеба и водой. На монахов же наложены посты еще более строгие: многие дни они должны довольствоваться одним квасом.

Проповедников, свидетельствует Герберштейн, нет у русских. Они полагают, что достаточно присутствовать при богослужении и слышать евангелие, послания и поучения других учителей (Отцов Церкви: Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста). Русские думают этим избежать различных толков и ересей, которые большей частью рождаются от проповедей. В воскресенье объявляют праздники будущей недели и читают громогласно исповедь (исповедание веры). Они считают истинным и обязательным для всех то, во что верит или что думает сам князь. «Московиты, – говорит Герберштейн, – хвалятся, что они одни только христиане, а нас (католиков) они осуждают, как отступников от первобытной церкви и древних святых установлений». Русские монахи издавна стараются распространять слово Божие у идолопоклонников, отправляются в разные страны, лежащие на севере и востоке, куда достигают с великим трудом и опасностью. Они не ждут и не желают никакой выгоды, напротив, иногда даже погибают, запечатлевая учение Христово своею смертью, стараются единственно только о том, чтобы сделать угодное Богу, наставить на истинный путь души многих заблудшихся, привести их ко Христу. Эта ревность к вере сказывалась и в набожности русских. Герберштейна поражает «удивительное стечение племен и народов» в известные дни у Троице-Сергиевского монастыря, куда ездит часто сам князь, а народ стекается ежегодно в праздники и питается от щедрот монастыря. Знатные люди чтят праздники тем, что прежде всего отправляются к обедне; затем надевают пышную одежду и бражничают. Простой же народ, слуги и рабы, большею частью после обедни работают, говоря, что «праздновать и гулять – господское дело». Только в торжественные дни (праздники Рождества, Пасхи и некоторые другие) и черный люд «гуляет», предаваясь по большей части пьянству.

Парни и ребята любили тешиться в праздничные дни кулачными боями. Бойцов сзывают свистом: они немедленно сходятся, и начинается рукопашный бой. Бойцы приходят в большую ярость, бьют друг друга кулаками и ногами без разбору в лицо, шею, грудь, живот или стараются друг друга повалить. Случается, что некоторых убивают до смерти. Кто побьет большее число противников, дольше остается на месте и мужественнее выносит удары, того хвалят и считают победителем.

Парилка – важная часть повседневной жизни русского человека. Миниатюра

Грубость нравов сказывалась также в пытках и в телесных наказаниях, – сказывалась она и в отношениях помещиков к поселянам, господ к слугам. Поселяне, по свидетельству Герберштейна, работают на своего господина (т. е. землевладельца, на земле которого они живут) шесть дней, седьмой же остается на их собственную работу. Они имеют участки полей и лугов, которые дает им господин и от которых они кормятся; но положение их крайне жалкое: их называют «черными людишками», могут часто безнаказанно обижать и грабить. Благородный, как бы он не был беден, считает для себя позором и бесславием добывать хлеб своими руками. Простолюдины-работники, нанимаясь в работу, получают за труд в день полторы деньги; ремесленник получает две деньги. Несмотря на то что это были вольнонаемные люди, наниматель считал себя вправе побоями принуждать их усерднее работать. «Если их не бить хорошенько, – говорит Герберштейн, – они не будут прилежно работать». Кроме наемных слуг, у всех знатных были холопы и рабы, большею частью купленные или из пленных.

«Рабство до такой степени вошло в обычай, – говорит тот же писатель, – что и в тех случаях, когда господа, умирая, отпускают на волю рабов, эти последние обыкновенно тотчас же продаются в рабство другим господам. Если отец продаст в рабство сына, как это в обычае, и сын каким-либо образом станет свободным, то отец имеет право во второй раз продать его. Только после четвертой продажи отец теряет свои права над сыном. Казнить смертью рабов, как и свободных, может только один князь».

Положение женщины было тоже печально: в простонародье она была «вековечною работницей» на свою семью, рабою мужа своего, да и в высшем кругу женщина была невольницей и в семье отца, и в семье мужа. Девушка не могла по своей воле выйти замуж: приискивал жениха ей отец; также и жених женился не по своей воле. Свадьба была сделкой между отцом невесты и отцом жениха. Они сходятся вместе и толкуют о том, что отец даст дочери в приданое. Порешив дело о приданом, назначают день свадьбы. Жениху не позволяют видеться с невестой до окончательного скрепления договора. Когда жених изъявляет настойчиво желание если не говорить с невестой, то по крайней мере увидать ее, родители обыкновенно говорят ему:

– Узнай, какова она, от других, которые знают ее.

В приданое большей частью даются лошади, одежды, утварь, скот, рабы и т. п. Приглашенные на свадьбу посылают невесте также подарки. Жених тщательно замечает их, посылает к ценовщикам оценивать их и старается потом отблагодарить подаривших или деньгами, или подарками той же стоимости. Он это обязан сделать и притом по верной оценке: иначе подарившие могут потребовать у него вознаграждения за свои подарки по своему усмотрению вдвое и более против настоящей их цены.

После смерти первой жены позволяется вступить во второй брак, но смотрят на это уже неодобрительно; жениться на третьей жене не позволяют без важной причины; брать четвертую жену не допускают никого и считают это делом совсем не христианским. Развод считался тяжким грехом.

Супружеское счастье и хорошая семейная жизнь были довольно редкими явлениями. Это и понятно: женились не по своему выбору и сердечному влечению, а по приказу родителей и по расчету.

Жена знатного или благородного человека в доме мужа была затворницей. Женщина, которая не живет, заключившись в своем доме, не считается благонравною; но зато высоко чтят ту, которой не видят посторонние и чужие люди. Заключенные дома женщины занимаются обыкновенно пряжей и разными рукоделиями. Все домашние работы делаются руками рабов и рабынь. У бедных людей жены исправляют всякие домашние работы.

Весьма редко пускают жен в церковь да к близким знакомым, в общество друзей; только старые женщины пользовались большей свободой.

Праздничным удовольствием для женщин были качели, которые устраивались в садах у всех зажиточных людей. Забавлялись женщины также пением песен, хороводами и пр.

Русские на своих жен смотрели как на детей или как на рабынь и старались держать их в страхе и повиновении. Суровое, грубое обращение мужа с женою, даже побои, до такой степени вошли в обычай, что считались чуть ли не знаком любви мужа к жене и заботливости его о семье.

Герберштейн рассказывает такой случай:

«В Московии живет один немец-кузнец, по имени Иордан, который женился на русской. Поживши несколько времени с мужем, она однажды ласково спросила его:

– Почему ты не любишь меня?

– Напротив того, я очень люблю тебя! – отвечал тот.

– Я еще не имею, – сказала она, – знаков твоей любви.

Муж стал ее расспрашивать, какие знаки любви разумеет она. Жена ему отвечала:

– Ты никогда меня не бил!

Немного спустя Иордан жестоко побил жену и признавался мне, – говорит Герберштейн, – что после этого она стала любить его гораздо больше, чем прежде. Кончилось тем, что он побоями изуродовал свою жену».

Город Москва

Почти все иноземцы, писавшие о Московии, сообщают и о столице ее некоторые сведения. Издали Москва с ее садами и многочисленными церквами казалась очень красивою, но вблизи она оказывалась иною. Почти весь город состоял из невзрачных деревянных построек (домов считалось более сорока тысяч), улицы были неправильные, грязные, так что необходимы были мостки; только на некоторых улицах были бревенчатые, очень неудобные мостовые. Почти при каждом доме был обширный сад и двор. По окраинам города тянулись жилища кузнецов и других ремесленников, которым приходилось при своих работах употреблять огонь. Между домами, особенно находившимися ближе к окраинам города, расстилались обширные поля и луга.

Русская одежда XVI в.

К городу примыкало и несколько монастырей. Все это сливалось как бы в один город, и потому Москва издали казалась очень обширной. Среди города на возвышенном берегу у реки Москвы находится крепость (кремль). Она с одной стороны омывалась рекой Москвой, а с другой – Неглинной, которая, вытекая из болот, у крепости разливалась в виде пруда, и отсюда наполнялись водой рвы крепости. По берегу Неглинной стояли многочисленные мельницы. Крепость, построенная из кирпича, была очень велика: в ней, кроме каменных палат государя, были каменные (т. е. кирпичные) дома братьев великого князя, митрополита и других знатных лиц. Улицы на ночь обыкновенно загораживались бревнами поперек, причем ставилась стража, как только смеркалось и зажигались огни в домах. Ночью никому не позволялось ходить после урочного часу; а если кто попадался, то его били и обирали или сажали в тюрьму. Если шел какой-нибудь именитый и важный сановник, то сторожа провожали его до дому. Разбои ночью происходили нередко. Ставилась стража и с той стороны, где Москва была вполне открыта (с других сторон она была защищена реками Москвой и Яузой). На реке Москве было несколько мостов. Зимой, на льду ее, купцы ставили свои лавки, и торговля в самом городе тогда почти совсем прекращалась. В эту пору сюда свозились на продажу хлеб, сено, битая скотина (замороженные туши), дрова и пр. Здесь же происходили конские ристания и другие потехи, с которых нередко иные удальцы уходили искалеченные.

* * *

Об устройстве жилищ и об одежде находим очень мало сведений у иностранных писателей XV и XVI вв. Жилища, судя по другим источникам, были очень просты: крестьянская бревенчатая изба служила образцом. Рублей за 20, 30 можно было построить порядочный дом. Конечно, кто был побогаче, устраивался пошире: несколько срубов, как бы несколько изб, соединяли вместе и таким образом устраивали более поместительное жилье. Покои (числом 3 и не больше 4) были небольшие и низкие; печи и лежанки занимали в них много места. Сени у жилищ были обыкновенно просторны; двери низки, так что входящий должен был довольно низко наклониться; окна были маленькие; в простых жильях они обтягивались бычачьими пузырями; в более богатых домах в решетчатые оконные рамы вставлялись кусочки слюды. Стекло ценилось тогда очень дорого, так как его привозили издалека, сначала из Царьграда, а потом стали его возить из других стран Европы.

Что касается домашней утвари, то она также была очень проста: лавки, столы да поставцы для посуды – все это было очень незатейливо. Скатерти и ковры на лавках более зажиточных людей скрашивали жилье. Но главной красой его были образа: в каждом доме и в каждом покое, обыкновенно в восточном углу, ставились иконы, часто в дорогих серебряных и золотых окладах. Угол, где стояли образа, считался самым почтенным (назывался красным углом). Всякий входящий в жилище прежде всего кланялся образам и крестился, а потом уже обращался с поклоном и к хозяевам. Этот обычай держится и до сих пор у наших набожных простолюдинов [т. е. крестьян].

Что касается одежды, то сношения с востоком повели к тому, что среди зажиточных людей стала все сильнее и сильнее распространяться азиатская роскошь: дорогие шелковые узорчатые и пестрые ткани, длинные златотканые одежды стали все больше и больше входить в обычай.

В сочинении Герберштейна находим любопытный рисунок, изображающий его самого в русской шубе, пожалованной ему великим князем, в русской меховой шапке и в сафьянных узорчатых сапогах.

Промышленность и торговля

На промышленность и торговлю Московии иноземные писатели обращали большое внимание. Главными произведениями страны считались – хлеб, меха, лес, мед и воск. Сосны в московских лесах поражали иноземцев своей невероятной величиной, дубы и клены, по их отзывам, здесь лучше, чем в Западной Европе. Пчелы роятся в лесах в огромном количестве и кладут мед в дуплах старых деревьев, без всякого ухода и присмотра, так что промышляющим продажей меда стоит только отыскивать в лесах в дуплах старых деревьев залежни меда и брать его. Одному иностранному писателю о России рассказывали такой забавный случай.

Один крестьянин, нашедши в лесу дупло с медом, полез доставать его, но по неосторожности увяз в меду по самое горло и вылезти никак не мог, тут ему пришлось бы и пропасть; два дня он питался медом, напрасно ожидая помощи. К счастью его, пришел медведь, чтобы полакомиться медом, и стал спускаться задними ногами в дупло. Крестьянин ухватился за медведя и так заорал, что испуганный зверь выскочил из дупла, выволок с собой мужика, а сам с перепугу скрылся.

Пушного зверя в русских лесах тогда было множество: собольи меха, лисьи (особенно черно-бурых лисиц), бобровые и куньи считались самыми ценными.

Беличьи меха и кошачьи (домашних кошек) были самые дешевые. Кроме того, добывались меха горностаевые, рысьи, волчьи и песцовые. В лесах водились также лоси, медведи, большие и черные волки; в западной части государства водились туры.

Земля собственно московского княжества была неплодородна; почва тут песчаная. Пни огромных деревьев показывали, что вся страна эта недавно была еще покрыта почти сплошными лесами; но области Нижегородская и Владимирская очень плодоносны. Неистощенная тучная почва давала здесь в те времена обильные жатвы: одна посеянная мера хлеба доставляла часто 20, иногда даже 30 мер. Рязанская область превосходила плодородием все остальные: лошади едва могли проходить через ее густые нивы; древесные плоды здесь гораздо лучше московских. Сверх того, Рязанская область изобиловала медом, рыбой и всякого рода дичью. Кроме хлебопашества, звероловства, рыболовства и пчеловодства, иноземные писатели указывают на добывание соли в Старой Руссе, близ Переяславля-Залесского и Нижнего [Новгорода]; железо добывалось у Серпухова. Некоторые местности промышляли своими изделиями: так, Калуга славилась своей резной деревянной посудой, которая шла в продажу не только в Москву, но также в Литву и в другие соседние страны. Но, вообще говоря, обрабатывающая промышленность в Московии не процветала, и грубые туземные изделия шли только на потребу местных жителей, да кое-что на Восток, а в Западную Европу не шли. В чужие края на Запад отпускались лес, лучший лен, конопля, воловьи кожи; в Литву и Турцию вывозились кожи, меха и моржовые клыки (рыбий зуб), из которого обыкновенно выделывались рукояти для оружия. К татарам шли в продажу и русские изделия: седла, узды, полотно, топоры и пр.

Привозимые товары были по большей части следующие: серебро в слитках, сукна, шелк, шелковые ткани, парчи, драгоценные камни, жемчуг, вина, пряные коренья, перец, шафран и пр.

Для торговли в больших размерах собирались в определенное время в известном месте, где и велась купля, продажа и обмен товаров, т. е. происходили торги (ярмарки). Особенно славилась ярмарка в Холопьем городке на реке Мологе. При Василии Ивановиче было положено начало знаменитой Макарьевской ярмарке: в 1524 г. великий князь, в подрыв Казани, с которой он враждовал, запретил своим купцам ездить на торги, происходившие близ Казани, а назначил место для них в Нижегородской области.

В больших городах были ряды лавок и складов разных товаров, гостиные дворы, где шла постоянная оживленная торговля, напоминавшая ярмарки.

Сильно мешало торговле неудобство путей сообщения. Летом приходилось довольствоваться речными путями; но в сильные летние жары многие реки так мелели, что становились несудоходны; надо было улучать время весной или осенью, когда от дождей вода в реках поднималась. Торговцы старались пользоваться и зимним путем для перевозки товаров особенно в те места, куда трудно было добраться речными путями. Зимой привозились в Москву в огромном количестве свиные и говяжьи туши, птица и дичь всякого рода и рыба; все это в замороженном виде хорошо сохранялось. Но и зимние дороги были небезопасны, иногда, как было уже сказано, во время лютых морозов, замерзали целые обозы на пути. Торговое движение на юге тоже встречало большие помехи: ездить по безводной и безлесной степи было не менее трудно и опасно, как и по лесам и болотам Севера. Шайки бродячих татар промышляли в степях разбоем, и торговые караваны были для этих хищников очень соблазнительной приманкой. Притом путешествующим по степям приходилось переправляться через реки с большим трудом и опасностью: они часто за неимением лодок принуждены были сами делать наскоро плоты, на которые грузили свои пожитки, затем сгоняли лошадей в воду, привязывали эти плоты к хвостам их, и лошади, плывя через реку, тащили их за собой. Бойко торговля шла на юге лишь по Волге; но и тут она сильно терпела от разбоев.

Иноземцы жалуются на нечестность московских купцов. Они при продаже своих товаров запрашивали втрое, вчетверо против настоящей цены, божились и клялись, что товар им самим очень дорого стоит, старались всеми силами провести, обмануть покупателя. Видно, тогда торговцы держались того безнравственного правила, которому в наше время следуют лишь мелкие торгаши: «не обманешь, не продашь». При покупке товаров у иноземцев московские купцы оценивали товар меньше, чем в половину его настоящей стоимости, и так долго торговались, понемногу набавляя, что просто томили продавцов, доводили их даже до отчаяния.

Отдача денег в рост была в большом ходу. Причем брали огромные барыши: с пяти рублей – один рубль (т. е. 20 процентов), хотя это и считалось тяжким грехом.

Русские монеты XV–XVI вв.

В первой половине XVI в. в Московском государстве ходили серебряные деньги (монеты) четырех родов: московские, новгородские, тверские и псковские. Деньга (от татарского слова «тенга») была обыкновенной ходячей монетой; она была неправильной, круглой или овальной формы с разными изображениями; на новейших деньгах с одной стороны изображался человек на коне, а с другой была надпись. Две денги составляли копейку; 6 денег московских составляли алтын, 20 – гривну, 100 – полтину, 200 – рубль. Во время Герберштейна чеканились и полуденьги; следовательно, в рубле их было 400. Новгородская деньга считалась вдвое больше московской.

Кроме серебряной монеты, в Московии была медная монета, которая называлась пулой. Шестьдесят пул составляли московскую деньгу.

Золотой монеты своей у русских не было, а употреблялись венгерские червонцы. Червонец такой стоил сто денег, следовательно, два червонца стоили рубль. Впрочем, по словам Герберштейна, ценность венгерского червонца колебалась: когда иноземец, покупая что-либо, давал торговцу червонец, то ценность его уменьшалась; если же иноземец желал приобрести у русского купца золотые червонцы, то стоимость их возрастала. Хотя считали рублями, по монете в рубль ценою в XVI в. не было. Прежде, как только стали ввозить серебро в Русскую землю, отливались безо всякого изображения и надписи продолговатые куски, которые и назывались рублями. Из фунта серебра чеканилось денег на 6 рублей. Счет рублями вместо прежнего счета гривнами начался с XIV в.

Царствование Иоанна IV (1533–1584)

Правление Елены и бояр

Великое дело было закончено. Из мелких, отдельных клочков Русской земли сковано большое, могучее Московское государство. Нелегко было совершить это дело московским собирателям Русской земли: много творилось при этом неправды и насилия; но их было еще больше во время удельных смут и усобиц. Зато теперь Московскому государству были не страшны ни Литва, ни Орда; да и жить народу стало спокойнее, чем в удельное время.

Выросла до небывалой силы и высоты и власть московского государя-самодержца; но зато тяжелым бременем ложилось на него правление. Замолкли бурные веча в Новгороде и Пскове, стал народ и тут отвыкать от прежних порядков, разучивался сам радеть о своих нуждах и делах, а в других местах уже и раньше простолюдины называли себя «сиротами» и «людишками» и все надежды свои и упования полагали на государеву милость и защиту: сильно примят был народ во время удельных сумятиц и татарских погромов и поборов, не о вольностях и правах думал он, а о хлебе насущном да о защите от насилий. Чем могучее становился самодержец, чем грознее был для внешних врагов и бояр, творивших насилия народу, тем простому люду жилось легче. «Где царь, тут и правда, и страх, и гроза», – стал говорить народ; но сложилась у него и другая пословица: «Царь без слуг, как без рук!» Нужны были ему верные слуги-помощники. Прежних вольных дружинников, бояр, без совета с которыми не вершилось никакое дело, уже не было. Вместо них были бояре, которые больше старались «угодить» и «норовить» государю, чем говорить правду. Много было у него угодливых прислужников, но мало верных слуг, советников и помощников. Вот почему часто власть самодержца становилась для него самого тяжким бременем.

Большая беда грозила и всему государству, когда умирал государь и не оставлял после себя совершеннолетнего наследника, могущего взять в свои руки все бремя правления. «Без царя земля – вдова», – говаривал народ.

Понимал это вполне Василий Иванович. Пред смертью он говорил боярам:

– Приказываю вам княгиню и детей своих; послужите княгине моей и сыну моему, великому князю Ивану, и поберегите государство русское и все христианство (весь народ) от всех его недругов: от бесерменства и от латынства и от своих сильных людей…

Сильно опасался умирающий самодержец, что после смерти его начнутся усобицы, что малолетнему наследнику его несдобровать, и говорил своим братьям:

– Вы бы, братья мои, князь Юрий и князь Андрей, крепко стояли бы в своем слове, на чем крест целовали.

Боярам напоминает умирающий о своем происхождении, напоминает, что он и сын его – прирожденные государи. На случай крамол и усобиц нужен человек надежный, умный, решительный – такой, выгоды которого были бы связаны с выгодами малолетнего государя. Такую опору Василий Иванович видит в дяде своей жены Михаиле Глинском.

– А ты бы, князь Михайло, – говорит ему умирающий государь, – за моего сына, великого князя Ивана, за мою великую княгиню Елену и за моего сына, князя Юрия, кровь свою пролил и тело свое на раздробление дал.

Опека над ребенком-государем и управление великим княжеством должны были попасть в руки великой княгини Елены. Михаил Глинский становился самым близким и главным советником ее.

Опасения Василия оправдались: только что совершились похороны его, а Елене доносили уже, что некоторые бояре замышляют крамолу – хотят посадить на престол Юрия Ивановича. По приказу великой княгини он был немедленно схвачен и заключен.

Недолго и Глинский господствовал при дворе. Кроме него было еще одно лицо, близкое княгине: это был любимец ее, князь Иван Овчина-Телепнев-Оболенский. Глинский и Оболенский никак не могли ужиться друг с другом. Елене пришлось одним из них пожертвовать, и Глинский, обвиненный в честолюбивых замыслах, был схвачен и посажен в ту же палату, где он сидел раньше. В заключении он и умер.

Господство Оболенского многим было совсем не по душе. Между боярами шло сильное волнение. Несколько их бежало в Литву. Другие за то, что содействовали им, попали в заключение. И второй дядя маленького Ивана, Андрей Иванович, князь Старицкий, попал в беду. На него доносили, что он собирается бежать в Литву. Он, чуя грозу, думал было силою обороняться, но поддался увещаниям князя Оболенского и обещаниям, что ему никакого зла не причинят, приехал в Москву, чтобы оправдаться от обвинений; здесь по приказу Елены он был заключен.

Московским смутам рад был польский король Сигизмунд – думал, пользуясь неурядицами на Руси, вернуть снова земли, отнятые у Литвы при Иоанне III и Василии III.

В 1534 г. началась война; шла она с переменным счастьем, но никакой выгоды Польше не принесла – Смоленск остался за Москвой. Долго польские послы торговались с русскими, надеялись хоть что-нибудь выгадать, но ничего не могли добиться; пришлось заключить перемирие в 1537 г. на прежних условиях. В Москве рады были этому перемирию: в это время приходилось подумать о Казани. Здесь постоянно шла внутренняя борьба, составился заговор, и хан казанский Еналей, подручник московский, был убит. Ханом был провозглашен Сафа-Гирей, крымский царевич. Он начал нападать на русские владения, его поддерживал и крымский хан.

Надо было улаживать эти дела; но в апреле 1538 г. неожиданно скончалась правительница. (Есть известие, что она была отравлена.) Великому князю было всего 8 лет. Началось боярское правление.

Из московских вельмож в это время сильнее других были два боярских рода: князья Шуйские (потомки Рюрика) и князья Вельские (потомки Гедимина). Сначала власть попала в руки Шуйским; один из них, Василий Васильевич, отличившийся обороной Смоленска, особенно выделялся своими качествами: это был человек способный, решительный, но крайне жестокий. Он и стал во главе Боярской думы.

После смерти Елены Телепнев-Оболенский растерялся, не знал, что и делать, чуял беду над собой. Прошло семь дней, как не стало правительницы. Раз, когда Оболенский находился в комнате великого князя со своей сестрой, бывшей мамкою Ивана, пришли воины и именем старшего боярина и думы схватили Оболенского и его сестру. Маленький Иван горько плакал и умолял, чтобы не трогали его мамки и брата ее. На его просьбу не обратили никакого внимания; Оболенского и сестру его заключили в темницу, где он скоро и умер; говорят, его заморили голодом.

Скоро после того Василий Васильевич Шуйский умер, и власть попала в руки его брата Ивана. Он и родичи его распоряжались самовластно и нечестно, заключали в темницы и казнили без суда, по своему усмотрению, расхищали казну, сурово и даже дерзко обходились с маленьким государем. Понятно, что врагов у них было много. Сам митрополит помог взять верх над ними князю Ивану Вельскому, который и стал во главе правления. При нем стало легче; он старался, насколько мог, загладить то зло, которое натворили Шуйские: многие незаконные налоги уничтожил, без вины попавших в темницы выпустил. В это время грозила беда русским владениям от хищных крымских татар; Вельский успел вовремя собрать войско и помешать нападению. К сожалению, власть его продолжалась недолго.

Иван Шуйский, которого добродушный Вельский оставил на свободе, устроил тайный заговор против правителя. Собрали вооруженную шайку человек в 300. Ночью со 2-го на 3 января 1542 г. Иван Шуйский тайно прибыл в Москву из Владимира, куда он был послан воеводою. В эту же ночь Вельский был схвачен на своем дворе и на другой день отвезен в заточение на Белоозеро, но этого было еще мало Шуйскому: несколько месяцев спустя Вельского умертвили в тюрьме. Главные советники и сторонники его были тоже схвачены (одного из них, князя Петра Щенятева, захватили в покоях у великого князя), в числе их пострадал и митрополит Иоасаф. Его разбудили заговорщики камнями, которые стали швырять к нему в келью. Он кинулся во дворец, заговорщики – за ним, ворвались с шумом даже в спальню великого князя. Митрополит уехал на Троицкое подворье. Злоумышленники настигли его и здесь и с ругательствами кинулись на него. Только троицкий игумен именем святого Сергия с одним из бояр удержали их от убийства.

Иоасафа послали в Кирилло-Белозерский монастырь. Митрополитом в Москве был поставлен новгородский владыка Макарий.

После Ивана Шуйского властвовали его родичи. Главный из них, Андрей Михайлович, правил так же самовластно, как и Иван, творил все, что хотел. После смерти Вельского у Шуйских не было соперников. Подраставшего великого князя они ни во что не ставили.

Был у него любимец Федор Семенович Воронцов. Шуйским он казался опасным, и они порешили отделаться от него. 9 сентября 1543 г. был совет в столовой избе у государя. Шуйские и их сторонники придрались за что-то к Воронцову, кинулись на него, били по щекам, оборвали на нем платье, хотели его убить; только мольбы великого князя да митрополита спасли княжеского любимца от смерти; но его все-таки сослали.

Детство царя Ивана

Брань, побои, грубое насилие, дикая расправа, убийство – вот что совершалось пред глазами ребенка – великого князя. Восьми лет остался он без нежного материнского призора. Была у него любимая няня – Аграфена Оболенская; ее заботы и ласки могли бы хоть сколько-нибудь заменить материнские; но ее вырывают из объятий ребенка, засылают в далекий монастырь. Привязался всей душой Иван к молодому Воронцову, и вот этот Воронцов на его глазах схвачен, оскорблен, избит, а затем сослан из Москвы. Ни слезы Ивана, ни мольбы его не действуют. Очевидно, вокруг него люди чужие, даже его враги: они всячески оскорбляют его.

Чуткий, впечатлительный, он глубоко таил чувства мести и злобы, которые рано, вероятно, зашевелились в его сердце. Детские потехи его были уже недобрые, зловещие: любил он смотреть на мучения домашних животных, сам мучил их, кидал с высоты терема. Его не только не удерживали от этого, но потакали ему.

Он пошел дальше. Пятнадцати лет от роду он с ватагой своих сверстников, верхом на коне, носился по улицам Москвы и потехи ради пускал своего коня на народ, забавляясь ужасом разбегавшихся во все стороны людей и стонами ушибленных.

Льстецы-придворные не сдерживали юношу и от этих возмутительных потех, даже приговаривали:

– Храбрый это будет царь и мужественный!

Еще в детские годы Иван мог задумываться над своим странным положением: те самые люди, которые во дворце не обращали на него никакого внимания, которые всячески оскорбляли его, во время посольских приемов, при разных торжествах, на глазах народа величали его своим государем, низко преклонялись пред ним, выказывая себя его покорными слугами. Он был государем – он это знал; об этом ему беспрестанно твердили, он это видел при разных торжественных случаях.

Все, что ни делалось, делалось его именем. И в то же время у себя во дворце он чувствовал себя беспомощным сиротою, жизнь которого – в руках чужих людей, даже врагов его. Пред собою ребенок видел своих недругов, похитителей власти, но бороться с ними не мог. Бессильная злоба, жажда мести гнездились в его сердце, но выказать их было ему страшно, и он таил их, таил до поры до времени.

Научившись читать, он с жадностью кинулся на книги, прочел все, что мог прочесть, изучил Священную историю, церковную, прочел Римскую историю, русские летописи, творения Святых Отцов. Пытливый ум его особенно занимали те страницы, где говорилось о царях, их власти, о том, как государи относились к вельможам. (Впоследствии он умел кстати приводить эти места.) Доброго примера Иван в детстве вовсе не видел. Насилия могучих бояр связывали в его уме понятия о власти с понятием о грубой, дикой расправе; своекорыстные действия вельмож заставляли и его думать только о самом себе, о своих только выгодах. Научиться уважать человеческое достоинство и заботиться о других ему было не у кого.

Такое воспитание не обещало ничего хорошего в будущем. Бояре и не предчувствовали, какая гроза на них собиралась в сердце Ивана.

Ему было 13 лет, когда он впервые решился попытать свою силу на боярах, как пытал ее над бессловесными животными и над беспомощным народом. 29 декабря 1543 г. Иван вдруг приказал за что-то схватить князя Андрея Шуйского, главу Боярской думы, и отдал своим псарям для наказания; псари замучили его, волоча в темницу. Проба была сделана. Молодой сокол расправлял свои крылья. Советники Шуйского были по приказу Ивана схвачены и разосланы из Москвы.

Бояре были ошеломлены. Такого решительного нападения со стороны тринадцатилетнего ребенка они не ждали. Понятно, что у него нашлись советники, которые стали направлять его волю; это были его дядья: Юрий и Михаил Васильевичи Глинские. Они могли внушить ему уверенность в его силе и решимость действовать. Погубивши Шуйского, они теперь захватили правление в свои руки.

Опалы следовали за опалами. Многие бояре поплатились за свое властолюбие, за неумение угодить Глинским: одних выслали в ссылку, других казнили, а одному отрезали язык за «невежливые слова».

С годами у Ивана дикие наклонности все росли и росли. Никто его не сдерживал, никто не приучал к делу; он с толпою разгульных удальцов то тешился охотой, попойками, буйствовал, то ездил на богомолье по далеким монастырям (в Новгород, Тихвин, Псков и т. д.) и на пути творил всякие бесчинства. Прихотливый нрав его искал развлечений, новых ощущений: то внезапно поражал он сановников своей опалой, то так же неожиданно миловал их. Он словно тешился, словно играл своею властью; ему любо было чувствовать свою силу и в гневе, и в милости.

Венчание на царство Ивана IV и первые годы его правления

Когда исполнилось великому князю 17 лет, он призвал к себе митрополита и заявил ему, что хочет жениться, и притом на русской.

– Если я возьму себе жену, – сказал он, – из чужой земли и в нравах мы не сойдемся, то между нами дурное житье будет, потому хочу жениться в своем государстве, у кого Бог даст, по твоему благословению!

По словам летописца, митрополит и бояре даже заплакали от радости, видя, что государь так молод и между тем так мудр, что ни с кем не советуется. Пожелал он вместе с тем торжественно венчаться на царство и принять царский титул. Венчание было совершено в Успенском соборе, подобно тому как происходило венчание Димитрия, внука Иоанна III. Юного самодержца, очевидно, тешила мысль уподобиться и по власти, и по титулу царям Давиду, Соломону, Константину и другим, о которых он много читал.

Вскоре за венчанием на царство совершена была и царская свадьба. По всем областям к князьям и боярам была разослана следующая грамота:

«Когда к вам эта наша грамота придет, и у которых из вас будут дочери-девицы, то вы бы с ними сейчас же ехали в город к нашим наместникам на смотр, а дочерей-девиц у себя ни под каким видом не таили бы. Кто же из вас дочь-девицу утаит и к наместникам нашим не повезет, тому от меня быть в великой опале и казни. Грамоту пересылайте между собою сами, не задерживая ни часу».

Были собраны девицы со всего государства. Выбор царя пал на Анастасию, дочь умершего окольничего Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина. 3 февраля была отпразднована царская свадьба.

Женитьба не изменила царя. Он продолжал вести разгульную, беспорядочную жизнь. Глинские по-прежнему заправляли всеми делами. Наместники их творили всякие насилия и неправды. Управы на них искать было негде: юный царь не любил, чтобы его беспокоили просьбами или жалобами. Некоторые, впрочем, пытались жаловаться ему. Явились к нему 70 псковских людей с жалобой на своего наместника. Это не понравилось царю; он стал издеваться над жалобщиками, велел им поджигать волосы и бороды.

Это происходило в одном подмосковном сельце, где был на ту пору царь. В это время пришла к нему весть, что в Москве с одной колокольни сорвался большой колокол. Падение колокола считалось предвестием большой беды, и царь поспешил в Москву.

Было и другое предзнаменование. Жил в то время в Москве юродивый Василий Блаженный. Ходил он обнаженный, «как Адам первозданный» и в стужу, и в летний зной. Его чтил народ, как угодника Божия. В полдень 20 июня прихожане видели его в церкви

Воздвижения на Арбате, – глядел он на церковь и громко плакал…

– Это не к добру, чует он беду, – говорили в народе. Все были напуганы и в страхе ждали неведомого несчастья.

На другой день, 21 июня, в этой самой церкви вспыхнул пожар. В то время была такая буря, что выворачивало с корнем деревья, срывало крыши. Огонь ветром переносился с кровли на кровлю. Скоро запылала большая часть Москвы. Буря занесла пламя и в Кремль; загорелся верх соборной церкви, а потом занялись и царские палаты; погорели оружничая палата с оружием, постельная палата с казною. Митрополит Макарий, который молился в это время в соборе, чуть было не задохся от дыма и едва спасся через тайный, подземный ход.

Сгорели в Кремле монастыри и много дворцовых зданий. Огонь добрался до пороховых погребов в кремлевских стенах; их разрывало с ужасным треском. Нередко бывали пожары в Москве, но такого еще не бывало. Большая часть города обратилась в пепел. В огне погибло, говорят, около 1700 взрослых людей и множество детей. Царь с семейством жил в это время в своем загородном доме, в селе Воробьеве. Отсюда, с Воробьевых гор, он мог видеть ужасный пожар.

Тысячи москвичей остались без крова и без хлеба. Многие не могли найти своих близких, пропавших без вести. Особенно плохо пришлось, конечно, бедному, простому народу. Пошли ходить слухи, что лихие люди напустили колдовством беду на Москву, и начались волнения. Народ особенно не любил Глинских, которые всячески теснили его. Было много врагов у них и среди бояр. Когда царь приказал произвести розыск, какие чародеи причинили беду, и бояре стали спрашивать народ, кто зажигал Москву, то в толпе закричали:

– Княгиня Анна Глинская волхвовала с детьми своими и людьми: вынимала человечьи сердца, клала в воду да тою водою по Москве кропила; от этого Москва и выгорела!

Один из Глинских, князь Юрий, был в это время вместе с боярами на площади; почуял он беду, когда услышал такие речи в народе, и поспешил укрыться в Успенском соборе; но враги Глинских натравили толпу на него. Разъяренная чернь ворвалась в собор, убила Юрия, выволокла труп и кинула на том месте, где казнили преступников. Расходившаяся толпа бросилась затем на двор Глинского, разграбила все имущество, людей его перебила. Но этого было мало. На третий день после убийства князя Юрия чернь толпами повалила в село Воробьево, к царскому дворцу, и громкими криками требовала, чтобы царь выдал ей на расправу свою бабку, Анну Глинскую, и другого сына ее, Михаила, которые будто бы спрятаны в царских покоях. Царь был поражен этим страшным движением народа, однако не потерял решимости – велел разогнать мятежников выстрелами; испуганная толпа рассеялась. Но главные коноводы, которые направили ярость толпы на Глинских, остались невредимы. Напуганный Михаил Глинский уже и не думал о борьбе, он хотел было даже бежать в Литву.

Царь был, конечно, сильно потрясен всеми этими событиями: перед ним стояла грозная толпа народа, в котором была вся его сила и опора, которым по воле Божией он был призван править, и эта толпа совершила дикую расправу с его дядей; он, государь, своими ушами слышал грозные крики разъяренной черни, которая требовала от него, от своего владыки, выдачи остальных родичей. Было над чем задуматься! Не кара ли это небесная за тяжкие грехи? Не внушение ли это свыше ему, царю, забывшему о своем царстве? Такие потрясающие события не проходят даром. Иван словно очнулся. Совесть заговорила в нем.

Венчание Ивана IV на царство. Миниатюра из Лицевого летописного свода. XVI в.

В это время подле юного царя является Сильвестр, священник Благовещенского собора. Это был человек умный, благомыслящий, проникнутый суровым благочестием, твердый нравом. Явился он к царю, быть может, в такую минуту, когда тяжелое раздумье давило впечатлительную душу Ивана. Сильвестр говорил ему о несчастном положении Московской земли, указывал, что причина бедствий – нерадение и пороки царя; что кара Божия висит над ним; начал строго уличать его Священным Писанием и заклинать страшным Божиим именем, рассказывал ему о чудесах и знамениях. Видно, красноречиво говорил суровый обличитель: Иван признался потом, что речь Сильвестра сильно подействовала на него. (Есть мнение, что не речь, а послание Сильвестра произвело сильное впечатление на царя; но так было дело или иначе, сущность его от этого не изменяется.) Царь раскаялся, решился отдаться всею душою своим высоким обязанностям. Нуждался он в твердой опоре и совете, и Сильвестр стал главным его советчиком.

Сдружился царь в это время и с Алексеем Адашевым, случайно попавшим в число молодых людей, которых набирал к себе Иван для своих забав. Адашев был очень умный и высокочестный человек. Он и Сильвестр мало-помалу собирают вокруг Ивана лучших и способнейших людей того времени. Были в числе их знатные бояре: князья Воротынский, Одоевский, Курлятов, Андрей Курбский, Серебряный, Горбатый-Шуйский, Шереметев и др. Адашев и Сильвестр возвышали и незнатных людей, но честных и способных, и давали им важные должности. И эти лучшие люди стали заправлять государством. Иван Васильевич без совещания с этой «избранной радой» (думой) ничего не делал.

Задумал юный царь, вероятно, по внушению своих добрых советников, дело еще небывалое в Москве – велел собрать к себе со всей земли избранных людей, для того чтобы этот «Земский собор» обсудил разные дела.

Когда все излюбленные люди собрались, царь в один воскресный день после обедни вышел из Кремля с духовенством, боярами и дружиною на Лобное место. Отслужили здесь молебен. Тогда царь обратился к митрополиту с такой речью:

– Молю тебя, святой владыка, будь мой пособник и наставник. Знаю, что ты добрых дел и любви желатель. Ведаешь сам, что я после отца моего остался четырех лет, а после матери – восьми. Родственники обо мне не заботились; сильные бояре и вельможи не радели обо мне, властвовали как хотели и сами себе саны и почести давали именем моим. Много корысти, хищений и обид творили; я же по моей молодости и беспомощности словно глухой не слышал, как немой не имел слова обличения против них. О нечестивые лихоимцы и хищники и судьи неправедные! Какой ответ дадите нам за то, что много из-за вас пролито слез и крови? Я чист от сей крови; вы же ждите воздаяния за нее…

Затем, поклонившись на все стороны, царь обратился к народу:

– Люди Божьи, дарованные нам Богом, молю вас ради Бога и любви к нам!.. Теперь нам ваших обид, разорений и налогов исправить нельзя вследствие продолжительного моего несовершеннолетия, пустоты и беспомощности, вследствие неправд бояр моих и властей, бессудства, лихоимства и сребролюбия. Молю вас, отпустите друг другу вражды и тягости, кроме разве очень больших дел. В этих делах и в новых я сам буду вам, насколько можно, судья и оборона; буду неправду уничтожать и похищения возвращать.

Так каялся царь и такие обещания давал народу.

В тот же день он пожаловал Адашева в окольничьи и сказал ему при этом:

– Алексей! Взял я тебя из нищих и самых незначительных людей. Слышал я о твоих добрых делах и взыскал тебя выше меры для помощи душе моей… Поручаю тебе принимать челобитные от бедных и обиженных и разбирать их внимательно. Не бойся сильных и знатных, похитивших почести и губящих своим насилием бедных и немощных. Не смотри и на ложные слезы бедного, клевещущего на богатых, злобными слезами хотящего быть правым; но все рассматривай внимательно и приноси к нам истину, боясь суда Божьего. Избери судей праведных из бояр и вельмож.

С этого времени стали заботиться о правосудии и законности, и народу стало гораздо легче, чем прежде.

Суд и управление

Восстановить суд и правду, умиротворить народ, потерявший терпение от бессудия, неправды и всяческих насилий во время злосчастного правления бояр, – вот что стало первою заботою советников юного царя.

Должностные лица, запятнавшие себя лихоимством и насилием, были лишены своих мест; их заменили лучшие люди, «судьи правдивые». Законы Ивана III снова были пересмотрены и дополнены, и в 1550 г. явился новый, более подробный Судебник; притом были изданы «Уставные грамоты», дополнявшие его.

Суд был по-прежнему наместничий, боярский и царский. Церковные дела подлежали суду святительскому.

Уже Иван III строго запрещал судьям брать посулы и лихву с подсудимых и творить неправды и насилия. Но, видно, зло было все еще слишком сильно и давало себя чувствовать: в новом Судебнике уже постановлены строгие наказания за неправый суд и посулы.

«Если окажется, – говорится здесь, – что боярин и дьяк взяли посулы и обвинили не по суду, то на них доправить весь иск и все судебные пошлины втрое и сверх того пеню, какую сам государь назначит. Если дьяк, взявши посул, запишет дело не так, как было на суде, то на нем доправить половину против боярина, и сверх того посадить в тюрьму. Если подьячий без судьи и без дьяка что-либо запишет не так, как нужно по суду, то подвергается за это торговой казни – битью кнутом».

Чтобы избавить народ от насилий и неправд должностных лиц, решено было дать городским и сельским общинам прежнее право выбирать из своей среды доверенных лиц, «излюбленных людей», земских старост и целовальников (присяжных), которые должны были всегда присутствовать при судах наместников и волостелей и блюсти справедливость. При них обыкновенно был свой дьяк, который записывал все производство дела, а они скрепляли список своей печатью.

Выборные люди не только были при суде, но участвовали и в других делах общины. Опись имущества, раскладка податей, сбор их производились при участии «излюбленных» земских людей. Хозяйственные дела общин, наблюдение за порядком и тишиною (то есть полицейский надзор), предупреждение преступлений, поимка воров и разбойников – все это лежало на обязанности «выборных людей»: земских старост, сотских и десятских.

Важные судебные дела (уголовные) были в руках губных старост. Их избирали из детей боярских целым уездом. Уездом назывался город с волостями, а волость составляли несколько земледельческих сел с их землями. В городах и волостях по-прежнему были государевы наместники и волостели, которые по старине «кормились» за счет местного населения; но при выборных людях творить злоупотребления им было трудно: они могли судить без земских старост только служилых государевых людей. Город или волость могли даже и совсем не зависеть от государевых наместников в своих домашних делах, стоило лишь вносить в казну столько денег, сколько их шло на содержание наместника и волостеля.

Таким образом, юный царь и его советники думали совершить великое дело: наряду с государственным управлением создать еще земское самоуправление.

При таком строе сами общины ведались бы со своими делами, управлялись бы своими выборными властями под высшим наблюдением государевых чиновников.

Казалось, что при этом дело управления должно было бы улучшиться: выборные лица, земские люди лучше знали местные нужды, лучше могли соблюсти выгоды своей волости, чем заезжие московские наместники, а правительство избавлялось от множества мелких дел и беспрестанных жалоб на несправедливость чиновников.

Но беда была в том, что во многих местностях, где уже давно уничтожено было самоуправление, жители отвыкли совсем от него, так что им, привыкшим заботиться только о своих личных делах, было в тягость хлопотать об общих выгодах. Трудно при этом было и выбрать таких старост и целовальников, которые радели бы об общей пользе.

Установлено было строже, чем прежде, отбывание воинской повинности. Кроме духовных лиц, все прочие делились на два разряда: служилых людей и неслужилых.

К разряду неслужилых относились купцы, посадские (мещане) и волостные крестьяне.

Служилые люди делились на высших и низших; первые (бояре, окольничьи, дьяки и дети боярские) занимали видные места и должности, владели землею и пр.; низшие являлись простыми ратниками.

Теперь установлено было, чтобы каждый помещик приводил по требованию известное число ратников, смотря по количеству населенной земли в его поместье (обыкновенно со 100 четвертей – один конный воин); при этом определялось, как должны быть вооружены ратники.

Каждый прибывший на службу помещик должен был явиться к воеводе своего города на смотр; воевода отмечал в списке, кто и как приходил на службу. Тех, которые являлись в исправности, «конны, людны и оружны», записывали в высший разряд; им выдавались от царя награды – прибавка поместий; у неисправных уменьшали земли. «Нети», то есть вовсе не явившиеся на службу, наказывались еще строже, если не было уважительных причин неявки. Для заведования службою помещиков учрежден Разряд, или Разрядный приказ, то есть присутственное место, где вели дело обыкновенно боярин и дьяк с подьячими, которым царь приказывал ведать то дело. Каждый помещик, достигнув совершеннолетия, являлся или к воеводе своего города записаться в служилый список, или отправлялся в Москву, в Разрядный приказ, при этом объявлял, с чего он будет служить, то есть владеет ли он вотчинами ли, поместьями или нуждается в новом наделе. В последнем случае ему давалось поместье и он назывался «новик».

С. В. Иванов. «В приказе московских времен». XIX в.

Именитые и богатые бояре, приводя на войну большие отряды, назначались обыкновенно начальниками на главные места. Мало-помалу вошло в обычай считаться местами: знатный по происхождению находил для себя унизительным подчиняться менее знатному. Как прежде удельные князья спорили об уделах, ссылаясь на свое старшинство в роде, так теперь спорили их потомки бояре о начальственных местах в войске. Этот обычай, конечно, нередко сильно вредил делу.

Царь хотел уничтожить местничество. По его указу только начальники полков могли «местничаться» между собой, остальные же, не дослужившие еще до начальственных должностей, должны были служить «без мест». Местничество начинало уже сказываться и в других случаях – в управлении городов, в придворной жизни и причиняло много вреда и хлопот.

Стоглав

Дела церковные, в которых было много «нестроения и смуты», также обратили на себя внимание царя и «добрых» его советников. В 1551 г., 27 февраля по царскому приказу в Кремлевский дворец собралось множество духовных лиц: митрополит, девять архиепископов, архимандриты, игумены и другие; тут же были и высшие мирские сановники.

Царь обратился к ним с такой речью:

– Преосвященный Макарий, митрополит всея Руси, и архиепископы и епископы и весь освященный собор… Попросивши у Бога помощи вместе с нами, поспособствуйте мне, порассудите и утвердите по правилам святых отцов и по прежним законам прародителей наших, чтобы всякое дело и всякие обычаи в нашем царстве творились по Божьему велению. О старых обычаях, которые после отца нашего поисшатались, о преданиях и законах нарушенных, о пренебреженных заповедях Божьих о земском устройстве, о заблуждении душ наших – обо всем этом подумайте, побеседуйте и нас известите…

Затем царь указал целый ряд вопросов, о которых, по его мнению, следовало подумать собору. Эти указания царя очень любопытны, так как по ним ясно можно представить положение Русской церкви и народной нравственности во второй половине XVI в. Вот некоторые из этих указаний.

«По церквам звонят, поют и совершают службу не по уставу. – Священники «чинят продажу великую» священными вещами (антиминсами). – Божественные книги писцы пишут с неправильных переводов и не исправляют. – Ученики учатся грамоте небрежно. – В монастырях некоторые постригаются не для душевного спасения, а ради покоя телесного, бражничают, не по-монашески живут. – Просвирни над просфорами наговаривают (волхвуют). – В церквах люди нередко стоят непристойно: в тафьях и шапках, с палками, разговаривают громко, говорят иногда непристойные речи, ссорятся, а попы и дьяконы поют бесчинно, причетники часто пьяны. Случается, что попы и дьяконы служат в церкви в нетрезвом виде. – Христиане приносят на велик день пасху, сыры, яйца, рыбу печеную, а в иные дни калачи, пироги, блины, караваи и всякие овощи; все это вносится в Москве не только в церковь, но даже в алтарь. – Слабость и нерадение у иных православных дошли до того, что люди в тридцать лет и старше бреют головы и бороды себе, платье и одежду иноверных земель носят, так что трудно и признать христианина. – Иные крестное знамение не по существу кладут на себя, лживо клянутся именем Божиим, лаются без зазору (без стыда) всякими неподобными речами; даже у иноверцев не творится такого бесчинства. Как Бог терпит наше бесстрашие?»

Из этих указаний видно, что древнее благочестие, которым были сильны русские, начинало колебаться от грубости нравов; что даже духовные лица не всегда соблюдали церковное благочестие и грубые языческие суеверия (волхвование на просфорах) начали закрадываться в церковную жизнь. Наконец, из слов царя видно, что в самой общественной жизни было много грубости и бесчинства, противного христианскому духу.

Собор, обсудив предложенные царем вопросы, порешил принять меры против указанных зол и недостатков. Решено было, чтобы священники из среды своей избирали протоиереев в церковные старости – пастырей «искусных, добрых и житием непорочных». Старосты с их помощниками, десятскими, должны были наблюдать, чтобы в церквах все (звон, богослужение и всякие требы) совершалось благочинно и чтобы все священники творили свое дело благообразно, как следует по уставу. Избранные старосты должны являться для испытания и поучения к митрополиту. В соборных храмах должны храниться божественные правила, с которыми они обязаны постоянно справляться.

Если найдут священные книги в какой-либо церкви неисправные, с ошибками, то пусть протопопы и старейшие священники соборно (сообща) исправят их, руководясь хорошим переводом, и писцам, списывающим книги, пусть велят списывать с добрых переводов и поверят. Иконы писать иконописцам постановлено только с древних образов, как греческие живописцы писали, а «от своего замышления» ничего не изменять.

Обучение детей грамоте возложено на обязанность священников. В Москве и в других городах в домах благочестивых и искусных священников, дьяконов и дьяков постановлено учредить училища, куда бы посылать всем православным христианам своих детей для учения грамоте, церковному чтению и письму. Наставники должны были внушать ученикам страх Божий и наблюдать за их нравственностью.

О жизни священников постановлено, что они должны показывать пример всяких добродетелей, благочестия, трезвости. На пирах и во всяких мирских сборищах священникам должно духовно беседовать и божественным писанием поучать на всякие добродетели; а праздных слов, кощунства и смехотворения отнюдь бы и сами не делали, и детям своим духовным запрещали. Для того чтобы сдерживать народ от бесчинства, решено по торгам кликать, чтобы православные христиане от мала до велика не клялись ложно именем Божиим, непристойными словами не бранились, бороды не брили, усов не подстригали, так как обычай делать это не христианский, не латинский и еретический.

Постановил собор также настоятелям и игуменам строго наблюдать, чтобы «церковный чин (порядок) и монастырское строение» ни в чем не нарушались бы. Все должно сообразоваться с божественным уставом, с правилами святых отцов и апостолов. Иноки должны остерегаться всякого греха и предосудительного дела, остерегаться хмельного, не должны держать по кельям ни водки, ни пива, ни меду, а пить квас и другие нехмельные напитки; фряжские (иноземные [итальянские]) вина не запрещаются, так как нигде не писано, что нельзя их пить. Где есть в монастыре эти вина, то иноки «пусть пьют во славу Божию, а не ради пьянства». Пища у игуменов должна быть общая с братнею.

Митрополит Московский и всея Руси Макарий. Икона

Кроме этих вопросов на соборе обращено было внимание на другие бесчинства и суеверия. Заявлено было, что на свадьбах играют скоморохи, и когда в церкви венчаться едут, священник с крестом едет, а пред ним скоморохи с играми бесовскими рыщут. Эти скоморохи, собравшись большими ватагами, ходят по деревням, творят всякие насилия, грабят имущество крестьян, даже разбоем занимаются по дорогам. Дети боярские, и люди боярские, и всякие бражники (гуляки) зернью играют, пьянствуют, ни службы не служат, не промышляют и много зла творят, иногда даже грабят и разбойничают. По селам и деревням ходят лживые пророки и пророчицы, мужики и бабы; иногда обнаженные, распустив волосы, трясутся и убиваются и говорят, что им являются святая Параскева Пятница и святая Анастасия, заповедают в среду и пятницу ручного дела не делать, женщинам не прясть, не мыть и прочее. Вооружается собор и против языческих гаданий и суеверий, перечисляет суеверные гадательные книги (Рафли, Шестокрыл, Воронограй и другие), нападает на языческие игрища накануне Иванова дня, Рождества, Крещения и пр.

Но при всем добром желании духовных лиц, собравшихся на соборе, они были не в силах устранить указанные бесчинства и суеверия. Да и что мог сделать собор? Постановлял он, например, заводить училища в домах священников, а между тем тут же на соборе объяснилось, почему приходится ставить в попы и дьяконы лиц, которые «грамоте мало умеют»: не поставить их – святые церкви будут без богослужения, православные будут умирать без покаяния; а когда святители этих ставленников спрашивают, почему они мало умеют грамоте, они отвечают: «Мы-де учимся у своих отцов или у своих мастеров, а больше нам учиться негде». Кому же было учить, когда не только ученых священников, но даже знавших порядочно грамоту было очень мало? Кому было править неисправные церковные книги, находить «добрые» переводы, с которых делать списки? Малограмотные священники, при всем их добром желании, могли скорее портить, чем исправлять книги. Откуда было выбирать таких церковных старост, которые действительно могли бы блюсти во всей чистоте Христово учение и православие, наставлять других священников, когда, по справедливому выражению Максима Грека, тогдашние русские грамотники «по чернилу только бродили, силы же писаного не разумели»? Сильный упадок просвещения, даже и в среде духовенства, – вот самая главная причина всех неурядиц, которые занимали духовенство на соборе. Но оно видело главную причину, подобно царю, только в том, что «прежние обычаи поисшатались и прежние законы порушены», и думало строгими предписаниями и запрещениями помочь беде. Не понимали тогда и лучшие люди, что дух веры и благочестия подавлялся невежеством и мертвою обрядностью. Сами святители обряду и внешности придавали слишком большое значение: рядом с тяжкими грехами ставят они иноземную одежду и бритье бороды! Да если бы и признано было на соборе, что главное зло, с которым надо бороться, – это общее и крайнее невежество, то и тогда они не в силах были бы скоро помочь беде: невежество – болезнь, от которой общество исцеляется только веками.

Домострой

Из постановлений Стоглавого собора видно плачевное состояние церкви и народной нравственности. Другое произведение, составленное около этого же времени, показывает, какую жизнь лучшие люди того времени считали образцовою. Известный Сильвестр в поучение своему сыну собрал в одну книгу, под названием «Домострой», правила и наставления, которым предлагает следовать всякому желающему жить праведной жизнью. Правила эти он заимствовал из разных книг, поучительных сочинений Отцов Церкви, прибавил и свои замечания и наставления сыну; Домострой долгое время был в большом почете у наших предков: тут заключались все те мысли, до каких только могли додуматься лучшие русские люди XVI в.; тут указывалось до мельчайших подробностей, как должен человек поступать по отношению к Богу, к царю, к людям, к домочадцам, как должен вести свое хозяйство. Сам Сильвестр высоко ценил правила Домостроя; в первой главе он говорит сыну и жене его между прочим: «Даю писание на память и вразумление вам и чадам вашим. Если наказания (наставления) нашего не послушаете, и не станете следовать ему, и будете творить не так, как писано, то дадите за себя ответ в день Страшного суда, а я вашему греху не причастен».

Указав, во что должен верить всякий христианин (в Святую Троицу, Пречистую Богородицу, воскресение мертвых и пр.), Сильвестр тут же наряду с этими основами христианской веры дает наставления, как прикладываться к образам, как есть просфору, как христосоваться и пр.

«Прикладываться ко кресту или к образу следует помолившись, перекрестяся, дух в себе удержав, а губами не плюскать… А просфору и все освященное вкушать бережно, с верою и со страхом, крохи на пол не уронити, а зубами не откусывать, как прочие хлебы, а уламывая кусочками класть в рот, а есть зубами… Если с кем о Христе целование сотворить, так же – дух в себе удержав, поцеловаться, а губами не плюскать…»

Видно, предки наши нуждались в указаниях, как обращаться со святыней, если Сильвестр доходит в своих наставлениях до таких подробностей. Советует он также почаще обращаться за указаниями к отцу духовному:

«Подобает чтить и повиноваться ему во всем, и каяться пред ним со слезами, и исповедать ему свои грехи, и заповеди его хранить, и епитимий исправлять. А призывать его к себе в дом часто, и к нему приходить, и извещаться ему всегда по совести, и наставление его с любовью принимать, и слушаться его во всем и чтить его, бить челом ему низко, советоваться с ним часто о житейских делах, как учить и любить мужу жену свою, и чад, и раб, и т. д.».

Кто не живет благочестиво, того, по верованию предков наших, постигало Божье наказание, между прочим, разные несчастья и болезни. Домострой советует врачеваться от болезни молитвою и милостынею:

«Если Бог пошлет на кого болезнь или какую скорбь, то врачеваться Божиею милостью, да слезами и молитвою, и постом, и милостынею к нищим да истинным покаянием… Если кого чем обидел – отдать вдвое и впредь не обидеть, да отцов духовных, священников и монахов просить помолиться, и молебны петь, и воду святить честным животворящим крестом, и маслом святиться, да по святым местам обещаться…»

Лист из рукописи Домостроя

Так обыкновенно и поступали наши предки, но иногда прибегали совсем к другим средствам, которые сильно порицаются в Домострое:

«Видя Божие наказание на себе и болезни тяжкие за премногие грехи наши и оставя Бога, создавшего нас, и милости, и прощения грехов не требуя от Него, призываем к себе чародеев и кудесников, да волхвов, да зелейников с кореньями. От них чаем себе помощи временной и готовим себя дьяволу вовеки мучиться. О безумные! Не рассуждаем о своих грехах, за что Бог нас наказывает, не каемся в них, не оставляем всяких неподобных дел, но желаем тленного и временного…»

К числу грехов, за которые постигает людей Божье наказание, относятся в Домострое, между прочим, и следующие: песни бесовские (языческие), плясание, скакание, гудение (музыка), трубы, бубны, сопели (род флейты).

Понятно, почему вооружается против этого Сильвестр: народные игрища и песни заключали в себе много языческого, да притом, по грубости нравов, ко всякому празднеству и веселию примешивалось много непристойного.

Восстает Домострой и против травли зверей, против псовых и птичьих охот, против гаданий и волхвований, которые были в те времена в большом ходу.

Даже смех, и тот подвергался осуждению сурового наставника: в те времена истинно благочестивою жизнью считалась жизнь иноческая и все, что признавалось греховным в монастыре, осуждалось и в мирской жизни. Уподобить свое житье монастырскому насколько можно более составляло верх желания благочестивых людей. В зажиточных домах отдельная «храмина», уставленная образами, служила главным местом, куда собиралась семья и домочадцы для молитвы, а у богатых были даже свои домовые церкви.

Вот что говорится в Домострое о том, как украсить свой дом святыми образами:

«В дому своем всякому христианину во всякой храмине святые и честные образа ставить на стенах, устроив благолепно место со всяким украшением и со светильниками, на которых зажигаются свечи перед образами; после молитвы и пения погашаются и завесой закрываются от нечистоты и пыли. Всегда чистым крылышком или мягкою губкою вытирать их… На славословии Божии и на святом пении, и на молитве свечи зажигать и кадить благовонным ладаном…» Перед иконами в «храмине», советует Домострой, ежедневно мужу с женою, с детьми и домочадцами, кто грамоте умеет, отпеть вечерню, повечерницу, полуношницу, а утром – заутреню и часы, а в праздничные дни и молебен. Но домашней молитвой нельзя ограничиться; Домострой советует как можно чаще ходить в церковь и приносить с собою по возможности свечи, ладан, просфоры и прочие вещи. Подробно говорится о том, как надо стоять в церкви: «В церкви стоять со страхом и молчанием молиться… при богослужении ни с кем не беседовать, со вниманием слушать божественное пение и чтение, не озираться, ни на стену не преклоняться, ни к столпу; ни с посохом не стоять, ни с ноги на ногу не переступать».

Далее подробно указывается, о ком и о чем следует молиться, как творить крестное знамение, как складывать при этом персты, причем молящийся должен иметь «моление в устах, в сердце умиление и сокрушение о грехах, из очей испускать слезы, а из души воздыхание».

Домострой указывает на важнейшие христианские обязанности: милосердие и милостыню.

«Больных и заключенных посещай, милостыню по мере возможности раздавай; всякого скорбного, и нищего, и нуждающего не презри, а введи в дом свой, напои, накорми, согрей, одень. Молитвами их очистишь душу свою от грехов и Бога умилостивишь. Родителей своих умерших поминай…»

Из всех указанных наставлений мы видим, как высоко ценились набожность и благочестие и как много внимания в то же время обращалось на внешнюю сторону.

К высшим, священным обязанностям человека относится и уважение к царской власти.

«Царя бойся, – говорит Домострой, – и служи ему верою, и всегда о нем Бога моли, отнюдь не криви перед ним душою, но покорно всегда истину отвечай ему, так научишься и Небесного Царя бояться… Также и князьям покоряйся и должную честь воздавай им. Апостол Павел говорит: все власти от Бога; кто власти противится, тот Божию повелению противится. А царю и князю, и всякому вельможе не тщися служить ложью, клеветою и лукавством. Погубит Бог всех говорящих ложь. Старейшим тебя честь воздавай; средних как братью почитай, маломощных и скорбных с любовью приветствуй, юнейших как детей люби и всякому созданию Божию не лих будь. Славы земной ни в чем не желай, вечных благ проси у Бога, всякую скорбь и притеснение терпи, за обиды не мсти, зла за зло не воздавай…»

Уменье всем угодить, со всеми ужиться высоко ценится Сильвестром: «Со всеми должно вести себя, – говорится в Домострое, – так, чтобы не только не возбудить ни в ком вражды к себе, не нажить себе каких-либо неприятностей, но заслужить у всех расположение и доброе мнение о себе». Ради этого Домострой позволяет даже кривить душой. «Если людям твоим, – говорится здесь, – случится с кем-либо поссориться, то ты брани своих, хотя бы они были и правы, – этим и ссору прекратишь, и вражды не будет». За столом в гостях Домострой предписывает хвалить все кушанья, хотя бы они были и дурны: «Не подобает говорить: гнило, или кисло, или пресно, или солоно, или горько, но следует всякое кушанье хвалить и с благодарностью вкушать». Особенно советуется гостеприимство и хлебосольство: ласково принять гостя, хорошо угостить его считалось самою священною обязанностью. Во время пиров Домострой советует особенно бережно обращаться с гостями: надо было не только всячески ублажать их и угощать, но и заботиться, чтобы они вследствие обильного угощения не потерпели бы какого ущерба. Для этого Домострой советует всякому хозяину, устраивающему пир, назначать на это время особого бережного человека (который не должен был пить); он обязан был оберегать пьяного гостя, чтобы тот не потерпел бы чего, не избился, не побранился с кем-либо из других гостей, не подрался и прочее. Нравы наших предков были тогда еще очень грубы, и потому пиршества для невоздержанного человека часто кончались печально. Предостерегая от пьянства, Домострой говорит: «Если упьешься допьяна и тут же уснешь, где пил, и не доглядит за тобой хозяин, у которого на пиру не один ты, а много гостей, то можешь платье на себе изгрязнить, шапку изорвать, и деньги из мошны у тебя вынут, – и хозяину, у которого ты пил, кручина немалая, а тебе еще большая, а от людей срамота, – и скажут тебе: «Видишь ли, каков срам и ущерб твоему имению от большого пьянства…» Если же ты поедешь с пира, а на дворе уснешь, то и того хуже: возьмут у тебя все, что имеешь, платье снимут с тебя и рубахи даже не оставят на тебе…»

Указывает Домострой и на правила приличия: гость не должен сам садиться без приглашения хозяина на почетное место, а, напротив, должен скромно сесть на последнем месте и только тогда пересесть на лучшее, когда хозяин попросит. «За обедом не кашлять, не плевать, не сморкаться, а если уж понадобится, то, отошед в сторону, вычистить нос или откашляться вежливо, а придется плюнуть, то сделать это, отворотясь от людей, да ногой потереть…»

* * *

В семье, по Домострою, все должно было вполне подчиняться главе дома, хозяину. Жена, дети и слуги должны были «все творить по его приказанию». Только с разрешения мужа жена могла ходить в церковь, в гости; во всем она должна была спрашивать совета его не только по хозяйству, но даже о чем говорить с гостями.

Чувство страха считалось главным средством водворить семейное благочиние, и потому наказания были в большом ходу.

«Если жена или сын, или дочь не слушает приказаний и наставлений и не боится, то муж или отец должен учить их уму-разуму и плетью постегать, по вине смотря, и не перед людьми; а поучив, примолвить и пожаловать, и никак не гневаться друг на друга. А про всякую вину по уху и по лицу не бить, ни кулаком под сердце, ни пинком, ни посохом не колоть… Кто с сердца или с кручины так бьет, многие притчи от того бывают: слепота и глухота, и руку, и ногу вывихнет, и главоболие и зубная болезнь… а плетью с наказанием бить – и разумно, и больно, и страшно, и здорово… А только если велика вина – за ослушание и небрежение, то плетью вежливенько бить, за руки держа, по вине смотря, да побив и примолвить, а гнев никак бы не был…»

Из этих слов видно, как были в обычае грубая расправа, побои, и Сильвестр, выхваляя плетку при наказании, имеет в виду устранить по крайней мере вредные последствия побоев чем попало.

В каждом зажиточном доме в Москве было множество слуг, и домашнее хозяйство было большое и сложное; хозяйке тогда было чем заняться дома. Домострой представляет нам образец «порядливой хозяйки», которая обязана служить для всех слуг примером трудолюбия и усердия. Она не должна была допускать, чтобы ее будили слуги: напротив, она должна будить их. Проснувшись с рассветом, хозяйка обязана дать всем людям работу и указать порядок на весь дом: причем не только смотреть за другими, но и сама знать, как всякое дело делается, как указать другим. Она не должна была и сама сидеть сложа руки. «Муж ли придет, гостья ли обычная, – всегда бы над рукоделием сидела», и с гостями беседовать ей следовало «о рукоделье и домашнем строении, как порядок вести и какое рукодельице сделать, и кто что укажет, на том низко челом бить».

Бережливость и скопидомство считаются необходимыми свойствами хорошей хозяйки. «Придется делать, – говорит Домострой, – рубахи или женские платья, то все самой (хозяйке) кроить или дать при себе кроить, и всякие остатки и обрезки – все было бы прибрано, мелкое в мешочках, а остатки сверчены и связаны, и все было бы припрятано. Понадобится починить старое платье – и есть куски, и не надо отыскивать материи на рынке; а если придется по рынку искать, то устанешь, подбираючи; приберешь, то втрое заплатишь, а то и совсем не приберешь».

В другом месте Домостроя говорится: «Всякое платье верхнее и нижнее должно быть вымыто, а ветхое зашито и заплатано, – тогда и людям пригоже посмотреть, и себе мило и прибыльно, и сиротине можно дать во спасение души».

Такая же бережливость и предусмотрительность предписывается хозяйке и в других хозяйственных расходах: она должна знать, как муку сеять, как квашню поставить, как тесто месить, как печь хлебы, пироги, калачи и прочее, и сколько выйдет чего из четверти, из осьмины и сколько высевок, должна знать «меру и счет во всем и беречь все: когда хлебы печь, тогда и платье мыть – дровам неубыточно» и прочее.

Весь сложный хозяйственный обиход богатого дома до мельчайших подробностей указан Сильвестром. В некоторых списках Домостроя в конце прибавлена даже очень обстоятельная роспись, какие кушанья в какие дни должно подавать. Трудны были тогда обязанности хозяйки дома, жены; зато великая похвала той, которая управляется с ними. «Если Бог дарует кому жену добрую – дороже она камня многоценного… Жена добрая, трудолюбивая и молчаливая – венец мужу своему. Блажен муж такой жены и пр.».

Кроме хозяйства, на обязанности жен должно было бы лежать и воспитание детей; но в те времена на него смотрели очень уж просто.

Мать вскармливала своих детей. Затем старалась внушить им страх Божий и дух благочестия. Дочек мать приучала к разным рукоделиям и хозяйству. Мальчиков в зажиточных семьях учили грамоте, разным «промыслам» и «вежеству», умению обходиться с людьми.

Страх наказания считался главным средством при воспитании.

«Казни сына своего, – говорит Домострой, – от юности его, и он успокоит тебя на старость твою… И не ослабей, бия младенца. Если его железом бьешь, то не умрет, но здравее будет: бия его по телу, ты душу его избавляешь от смерти. Если дочь имеешь, положи и на нее свою грозу…»

Образец благовоспитанного юноши взят в Домострое из поучения Василия Великого. «Юноша должен иметь душевную чистоту, походку скромную, голос умильный, речь пристойную, при старейших должен молчать, мудрейших слушать; к равным себе и меньшим любовь иметь нелицемерную, мало говорить, но много разуметь, не избыточествовать беседою, не дерзку быть на смех, стыдливостью украшаться, долу зрения иметь, горе же душу и пр.».

Как только сын достигал совершеннолетия, родители старались женить его. Еще более хлопотали, чтоб выдать замуж дочерей. Предусмотрительный Сильвестр дает такой совет: у кого родится дочь, тому следует с первых же дней ее жизни думать о приданом: отчислять в ее пользу часть всякого прибытка, откладывать на долю дочери полотна, разные материи, дорогие украшения, утварь и прочее. Так понемногу, незаметно, без особых лишений, «себе не в досаду» и составится приданое. «Растут дочери и страху Божию и вежеству учатся, и приданое прибывает; как замуж сговорят – все и готово… А умрет дочь по воле Божией, приданое пойдет на помин ее души».

За слугами Домострой советует зорко следить и не доверять им, чтоб не крали, не обманывали, но вместе с тем предписывает заботиться о них, хорошо кормить и одевать их. Через слуг нередко возникали ссоры, и потому Домострой особенно настойчиво советует предупреждать сплетни слуг. «Слугам своим заповедуй о людях не переговаривать, и если слуги были где и видели что недоброе, того не сказывали бы дома и, что дома делается, того у чужих людей не рассказывали бы… Если придется посылать куда-нибудь сына или слугу – сказать что-либо или сделать, то вороти его и выспроси, и только когда он повторит все перед тобою, как ты ему сказал, тогда пошли».

Слуга, придя к дому, куда послан, у ворот должен легонько постучать, а когда пойдет по двору и станут его спрашивать, с каким делом идет, то слуга не должен был говорить или мог ответить любопытному: «Не к тебе послан, а к кому послан, с тем мне и говорить».

«У сеней слуга должен ноги отереть, нос высморкать и молитву Иисусову сотворить: если аминь не отдадут, то в другой раз сотворить молитву и в третий… Как впустят, святым иконам поклониться дважды, а третий поклон хозяину отдать и править то дело, с каким послан…»

«Умный слуга, если где и услышит что-либо враждебное своему господину, скажет обратное, где клянут и лают, – а он похвалу и благодарение поведает. От таких умных и вежливых и благоразумных слуг промеж добрых людей любовь сводится, и таких умных слуг берегут и жалуют, как детей своих, и советуются с ними обо всем».

Мир и доброе согласие между людьми, как видно из приведенных слов, ценятся Домостроем так высоко, что дозволяется ради добрых отношений поступиться даже правдой.

В заключение Сильвестр уже от себя дает наставление сыну своему Анфиму: здесь вкратце повторено то, что говорилось раньше в Домострое. Подобно Владимиру Мономаху, и Сильвестр в своем поучении не только дает указание, как благочестиво жить, но и ссылается на свой пример.

«Видел ты, чадо мое, – говорит Сильвестр сыну, – как мы жили в благословении и страхе Божием, в простоте сердца, в церковном прилежании, всегда со страхом пользуясь божественным писанием. Видел ты, как Божиею милостью от всех я был почитаем и всеми любим, и всякому, в чем надо было, уноровил (угодил): и трудом, и услугою, и покорностью, а не гордынею, не прекословием; не осуждал никого, не пересмеивал, не укорял, не бранился ни с кем, а случалась от кого обида, и мы Бога ради терпели и на себя вину брали, и потому враги становились друзьями… Если случалось согрешить перед Богом или пред людьми, то скоро о грехе том плакался пред Богом и у отца духовного каялся… Не пропускал никогда от юности своей и до сего времени церковной службы, разве только по болезни пропускал. Ни нищего, ни странника, ни калеки, ни больного никогда не презирал; из темниц, из плена, из рабства выкупал и голодных по силе кормил. – Своих рабов всех освободил и наделил имуществом, и все эти рабочие наши теперь свободны, хорошо живут, как сам видишь, молят Бога за нас и доброхотствуют нам всегда, а кто забыл нас – пусть Бог того простит. А ныне домочадцы наши все свободны, живут у нас по своей воле. – Видел ты, чадо мое, как многих сирот, рабов и убогих мужского полу и женского вскормил я и вспоил до совершенного возраста и в Новгороде, в Москве, научил по способностям: многих грамоте, и писать, и петь, иных иконному письму, иных серебряному мастерству и другим всяким рукоделиям (ремеслам). А твоя мать многих девиц убогих воспитала, обучила рукоделию и всякому домашнему обиходу и, наделив приданым, замуж повыдала; а мужской пол поженили на дочерях добрых людей. Все они по Божиеи милости своими домами живут; многие в священническом сане и в дьяконском, другие в дьяках и в подьячих и в разных чинах, по своим природным способностям, «кто чего дородился» и в чем кому Бог благословил быть; иные занимаются разными ремеслами и промыслами, многие торгуют и пр.».

* * *

Благочестив и умен был составитель Домостроя. Много собрал он полезных правил и добрых советов в своей книге: как Богу угодить, царю служить, с людьми уживаться и свой дом строить, то есть хозяйство вести. Не одного внешнего благочестия и обрядности требует Домострой, но и выполнения высших христианских обязанностей – любви к ближнему, помощи убогим и сиротам и пр.

Сам Сильвестр, как видно из его наставления сыну, не только на словах, но и на деле старался исполнять христианские обязанности; многих сирот и бедных приютил у себя, воспитал и пристроил и рабов своих на волю отпустил.

Но нет в Домострое ни веры в ум, ни веры в нравственное достоинство человека. Всякий шаг, всякое движение пытается Сильвестр предусмотреть и дать подробное правило и мелочные указания, как поступать в разных житейских делах.

Казалось, человеку оставалось только следовать во всем этим указаниям, и жизнь его должна была течь спокойно, невозмутимо и благочестиво; своим умом жить человеку не полагалось. Какое же побуждение должно было заставлять его идти по указанному пути? Страх наказания Божия должен был побуждать его жить благочестиво, страх наказания господствовал во всем; на нем было основано и повиновение жены мужу, и детей отцу. Наказание с одной стороны, награда с другой, то есть чувство страха или чувство корысти – вот что должно было направлять, по взгляду даже лучших людей того времени, волю человека на путь истины и добра. Но ведь чтобы идти по этому пути, нужно безбоязненно, смело служить истине, нужно бескорыстно любить добро, творить его, не рассчитывая ни на какие награды; пример такого отношения к истине и добру и показал людям Иисус Христос.

Но этого не понимали даже и лучшие русские люди XVI в.

Образцом праведной жизни считалась жизнь монастырская. Подобие ее хотел, видимо, составитель Домостроя водворить и среди мирян.

Домострой с его подробными правилами, которыми определен каждый шаг в жизни, начиная с обязанностей к Богу и церкви и кончая мелочными замечаниями о хозяйственном обиходе, напоминает строгий монастырский устав, от которого не допускаются никакие отступления. Даже веселье, смех, игры, пение и другие мирские потехи и удовольствия, греховные на взгляд монаха, Домостроем запрещаются. Но в то же время допускаются отступления от правды для того, чтобы угодить другим, ужиться со всеми в добром согласии; а излишняя угодливость и уживчивость легко вели к тому, что человек мирился со всяким злом в жизни, сживался с ним, и на деле выходило, что человек был благочестивым лишь по внешности.

Нравственная и разумная жизнь могла процветать только в том обществе, где господствует чистое нравственное чувство, влекущее само собою человека к добру и отвращение от зла, и светлый ум, способный различать, что хорошо и что дурно, способный указывать и средства для борьбы со злом. К несчастью, вековое рабство в тяжелую пору татарщины сильно повредило нравственные чувства русского человека – приучило его унижаться, лукавить и обманывать. Нищета, вековое отчуждение от более образованного Запада, упадок образования даже среди духовенства – все это мешало русскому уму развернуться во всей своей силе. Понятно, почему члены Стоглавого собора не могли ничего другого придумать, как восстановить «старину», а Сильвестр – собрать всевозможные старые правила праведного жития. Понятно, почему ни то ни другое помочь горю не могло.

Покорение Казани и Астрахани

Казань во время малолетства Ивана Васильевича, по словам современника, «допекала Русь хуже Батыева разорения»: казанцы беспрестанно нападали на русские земли, разоряли их, жгли, грабили и убивали людей; жестокости творили страшные: у пленников отрезали носы и уши, обрубали руки и ноги, вешали за ребра на железных крюках; русских пленников продавали восточным купцам целыми толпами, словно скот. После смерти Сафы-Гирея, заклятого врага Москвы, казанцы признали ханом малолетнего сына его под опекой матери.

Два раза уже юный царь московский ходил под Казань; походы были неудачны; но во второй поход была построена верстах в сорока от нее крепость Свияжск, откуда русский сторожевой отряд всегда мог наблюдать за казанцами. Окрестные племена – черемисы, чуваши – стали переходить в русское подданство. В Казани были люди, которые понимали, что ей не под силу борьба с Москвою и лучше добровольно ей подчиниться; они добились наконец того, что ханом у них стал снова подручник московского царя – Шиг-Алей, но он недолго усидел здесь. Казанцы надеялись, что крепость Свияжск будет очищена, и, чтобы ублажить московского царя, выпустили до 60 тысяч пленных. Но русские и не думали покидать Свияжск: надежды казанцев, что Шиг-Алей устроит это дело, не оправдались; врагов у него и прежде было немало; теперь же вражда усилилась, составился даже заговор против него. Он вовремя проведал об этом, зазвал к себе на пир заговорщиков и велел их здесь перебить. 70 человек было убито, но некоторым удалось спастись. Кровавая расправа Шиг-Алея без всякого суда и разбора еще пуще разожгла ненависть к нему; оставаться ему в Казани становилось опасно. Чтобы как-нибудь сбыть с рук ненавистного хана, казанцы – сторонники Москвы, изъявили готовность совсем подчиниться московскому царю и просили его вывести от них Шиг-Алея и прислать своего наместника. Наместником послан был к ним князь Семен Микулинский; но противники Москвы успели взволновать в Казани народ, распуская слухи, будто русские хотят перебить их всех; казанцы не впустили Микулинского в город, а призвали к себе одного из ногайских ханов – Едигера.

Тогда царь решился покончить с Казанью. Начались большие военные сборы. В половине июня царь простился с женою, принял благословение у митрополита и отправился в Коломну, где должна была собраться рать. На пути пришла к нему тревожная весть, что Крымская Орда идет на русские окраины. Крымцы попытались взять Тулу, но когда встретили здесь сильный отпор и проведали, что неподалеку собрана большая военная сила, то поспешили уйти. Русским воеводам, посланным на выручку Тулы, все-таки удалось истребить большой отряд татар, не успевший вовремя отступить.

Все русское войско, собранное для казанского похода, было разделено на две части; одна с царем во главе двинулась на Казань чрез Владимир, а другая пошла южнее на Рязань, ближе к степям, чтобы ногаи или другие степняки внезапным нападением не помешали походу. За рекою Сурою обе части русского войска должны были соединиться.

В начале июля царь выступил в поход. Всюду на пути он посещал церкви, монастыри, принимал благословение от духовенства; во Владимире долго и усердно молился пред гробницей своего прародителя – святого Александра Невского.

20 августа русское войско расположилось на лугу, в шести верстах от Казани, на равнине, которая широко раскидывалась меж Волгою и горою, где стояла крепость с каменными мечетями и дворцом. Два дня русские выгружали с судов пушки и снаряды. Тут к царю явился перебежчик из Казани и заявил, что хан Едигер, мурзы и муллы (мусульманские священники) возбудили такую вражду и ярость в народе к христианам, что никто из казанцев и не помышляет о мире; что съестных и военных запасов много; что, кроме 30 с лишком тысяч отборных воинов в городе, большое число наездников под начальством отважного Япанчи отряжено занять засеку (наскоро сооруженную крепость) близ города, на Арском поле, чтобы оттуда беспрестанно нападать на осаждающих. Казань была хорошо укреплена: высокая крепкая стена с боевыми башнями окружала город; ее составляли два ряда огромных и крепких дубовых столбов, между которыми была насыпана и плотно убита земля со щебнем; стена была окружена широким и очень глубоким рвом. Все предвещало очень упорную защиту. Царь советовался с боярами, как повести осаду.

Для устройства прикрытия от выстрелов из города приказано было каждому воину приготовить по бревну, каждому десятку воинов – по туру. (Туры – большие и высокие корзины, плетенные из прутьев; наполненные землею и поставленные рядом, они представляли хорошую защиту от стрел и пуль.) Затем были указаны места для разных полков и частей рати; одному отряду велено было стать на Арском поле и охранять войско от нападения Япанчи; всем строго было запрещено самовольно, без государева приказа, вступать в бой.

23 августа утром отряды русской рати должны были занять свои места. На восходе солнца выехал царь. Ударили в бубны, затрубили в трубы, полки построились. Распущены были знамена. На царском знамени был образ Иисуса Христа, а сверху – крест, бывший у Димитрия Донского на Куликовом поле. Царь и воеводы сошли с коней. Отслужен был молебен. После того государь призвал к себе всех воевод, бояр и воинов своего полка и держал речь, ободрял их, напоминал, что они идут бороться за единородную братию, за православных христиан, которые много лет томятся в плену у казанцев и претерпевают тяжкие мучения, напоминал Христовы слова, что нет выше подвига, как душу свою полагать за ближних своих.

Русские войска обступили Казань. Рать была огромная – доходила до 150 тысяч человек; главную ее силу составляли стрельцы. Это было постоянное пешее войско, учрежденное впервые царем Иваном Васильевичем. Стрельцы вооружены были ружьями и бердышами, или секирами. При войске было полтораста пушек.

Казанцы всеми силами старались помешать русским близко подойти к городу и укрепиться, открыли жестокую стрельбу со стен и башен. С первого же дня осады начались частые и внезапные вылазки; под городскими стенами часто загорались кровавые сечи. Но русская рать делала свое дело молодецки; воеводы были хорошие, и никогда прежде не соблюдался так строго ратный порядок, как теперь. Несмотря на всевозможные помехи, русским удалось со всех сторон окружить город, поставить туры и тыны для защиты от огня; ни въезда в город, ни выезда не было. Под прикрытием туров были поставлены пушки, и русские принялись громить город; но вылазки из города не прекращались; особенно вредили русским наездники, которые под предводительством Япанчи часто налетали на них из лесной засеки. Курбский, знаменитый участник казанской осады, говорит, что эти нападения делались по условному знаку: казанцы выносили большое мусульманское знамя на высокую башню или на стену и махали им. Тогда татарские наездники и налетали из лесу на русских. В то же время отворялись городские ворота; тысячи храбрецов выбегали из города, отчаянно кидались на русские укрепления, и начиналась лютая сеча. Эти беспрестанные и неожиданные нападения страшно томили русских: ни отдыху им не было, ни времени даже поесть спокойно. Ежедневно почти три недели длилось это томительное состояние. Русское войско терпело огромный урон. Наконец царь на совете с воеводами порешил отрядить большую силу, чтобы покончить с Япанчею. Воеводою над этим отрядом был назначен князь Горбатый-Шуйский. Он искусно повел дело: велел напасть на татар, укрепившихся на Арском поле, завязать битву, а потом отступить до самых русских укреплений. Татары подумали, что русские бегут, погнались за ними, да зарвались слишком далеко, так что русские войска охватили их со всех сторон и стремительно ударили на них. Хоть и ловкие наездники были татары, хоть и сыпались их меткие стрелы на русских подобно частому дождю, но русские сломили врагов; татары пустились в бегство. Верст десять гнала их русская конница; весь путь покрылся убитыми и ранеными басурманами; до тысячи человек захвачено было в плен.

Казанский кремль. Современный вид

Царь, по словам Курбского, приказал пред русскими укреплениями выставить пленных татар, привязать их к кольям, чтобы эти узники умоляли своих единоверцев сдаться царю. Русские также ездили около города и обещали от имени царя жизнь и свободу всем пленникам и осажденным, если они добровольно сдадутся. Выслушали молча казанцы это предложение и тотчас же стали стрелять со стен не столько в русских, сколько в своих.

– Лучше вам, – кричали при этом стрелявшие, – погибнуть от наших рук, чем от рук нечестивых гяуров!

Упорство казанцев привело царя вярость: он велел всех пленных перебить перед городом.

Хотя русские воеводы предвидели долгую осаду, но все-таки изыскивали всякие способы ускорить взятие города. Сильно занимала их мысль, откуда казанцы берут воду: река Казанка, при которой стоял город, была уже в руках русских. Наконец проведали от перебежчиков, что на берегу реки, близ городских ворот, есть тайник (подземный ключ) и ходят казанцы к нему за водой подземным ходом.

Тогда царь поручил инородцу-«розмыслу» (инженеру), который был у него на службе, сделать подкоп под тайник. Ученики этого розмысла под присмотром князя Серебряного повели мину. Десять дней рылись они. Наконец царю донесли, что над работниками слышны голоса и шаги татар. Велено было вкатить в подкоп несколько бочек пороху.

Когда все было уже готово, царь выехал посмотреть. Последовал взрыв. Тайник взорван был с людьми, которые шли за водой. Стена городская в одном месте осела и обрушилась. Много народу было побито в городе камнями и бревнами, падавшими с высоты. Казанцы обмерли от ужаса. Русские отряды стремительно кинулись в пролом. Многие особенно рьяные удальцы ворвались в город с громким криком, «как львы рыкали, – по словам летописи, – свирепо безбожных татар убивали и множество их полонили». Но казанцы очнулись от страха и отразили русских. Царь на этот раз удержал войско от нового приступа.

Уныние распространилось в городе. Многие думали, что дольше защищаться нельзя, но более упорные взяли верх, стали копать землю в разных местах и дорылись до нового ключа. Вода была здесь смрадная и вредная; иные болели от нее, пухли, другие воздерживались, насколько могли, от питья, терпели жажду, но молчали и сражались.

Между тем русские соорудили деревянную башню в шесть сажен вышиною, ночью тайком пододвинули к городской стене, к главным Царским воротам и поставили на башне 10 больших и до 15 малых пушек. Отряд самых искусных стрелков занял ее. С утра следующего дня стали с башни обстреливать город. Стрельцы стояли на башне выше городской стены и могли метко бить из пищалей людей на улицах и дворах; казанцы рыли себе ямы, землянки, прятались в них от русских выстрелов, но сдаваться и не думали, хотя царь им снова делал мирные предложения.

Пять недель почти стояли уже русские под Казанью; укрепления свои они так близко придвинули к городу, что в иных местах только городской ров отделял их от стен. Десятки тысяч бойцов с той и другой стороны пали в лютых схватках. Близилась осень с ее дождями и непогодами, а конца осаде не предвиделось…

В те времена даже и более образованные люди верили в силу волшебства или чародейства. Князь Курбский говорит, что при восходе солнца выходили какие-то старцы и бабы и ввиду русского войска творили разные чары: «вопили сатанинские слова, махали своими одеждами на русское войско и неблагочинно вертелись», – и тогда вдруг подымался сильный ветер, собирались тучи, хотя раньше небо было совершенно ясно, лил дождь ливмя, и земля на тех местах, где стояли русские, обращалась в болото. Царю посоветовали привезти из Москвы крест с частицею чудотворящего дерева. Когда был привезен этот крест и стали совершать молебствования и крестные ходы, то сила «поганых чар», по словам Курбского, прекратилась.

По свидетельству летописи, были и для православных добрые знамения – набожные люди видели вещие сны: один видел, как святые апостолы благословляли Казань, где должно было водвориться православие; другому св. Николай Чудотворец повелел возвестить царю, что Казань будет взята. Замечен был некоторыми какой-то чудный свет над городом, поднимавшийся столпами… Все эти знамения предвещали успех.

Семь недель прошло уже от начала осады. Царь решился взорвать стену порохом и взять город с бою. Было сделано по его приказу три подкопа. 30 сентября один был взорван. Взрыв разворотил часть стены; множество людей, земли, камней и бревен взлетело в воздух. Казанцы были ошеломлены; русские воспользовались этим, бросились на город чрез ров, заваливши его турами; закипела страшная битва.

Казанцы бились отчаянно, думали, что пришел их последний час. Грохот пушек, лязг и треск оружия, крики воинов раздавались в густой туче дыма, висевшей над городом. Несмотря на отчаянное сопротивление татар, русские были уже на стенах, многие резались с татарами на улицах. Князь Воротынский, отряд которого был в деле, дал знать царю, что русские уже в городе, и просил помощи. Царь не был еще уверен в успехе приступа и приказал отступить; все же русские заняли одну городскую башню, и казанцы не могли, несмотря на все усилия, выбить их отсюда; на месте разрушенных частей стены поставили новые срубы, засыпав их землею, и приготовились опять к обороне.

Московские стрельцы. XVI в.

К 1 октября главные подкопы были готовы, и войску приказано было готовиться к решительному бою. Воины исповедовались и приобщались Святых Тайн; а те, которые были под стенами города, старались под градом пуль и камней завалить ров землей и бревнами, чтобы проложить путь к стенам.

Попытался еще раз царь уладить дело мирно, без кровопролития, послал казанцам сказать, что он пощадит их и никакого зла им не причинит, если они смирятся, будут бить ему челом.

– Не бьем челом, – отвечали в один голос осажденные, – на стене – Русь, в башне – Русь; мы другую стену поставим, или погибнем все, или отсидимся!

Кровавой битвы нельзя было миновать. Решено было взорвать подкопы и всеми силами ударить на город на следующее утро к трем часам утра.

В ночь с субботы на воскресенье шли приготовления. Из города видели необычное движение в русском стане, поняли, в чем дело, и готовились тоже к последнему смертному бою…

Занялась заря. Небо было ясное, чистое. Казанцы, готовые к бою, стояли на стенах, русские – в своих укреплениях. Ни с той, ни с другой стороны не стреляли. Время от времени только звучали то там, то сям трубы и бубны, и снова наступала полная тишина. То была тишина томительная, зловещая, словно затишье перед грозой…

Царь перед рассветом беседовал наедине со своим духовником, затем стал вооружаться, надевать свой юшман, как вдруг ему почудился колокольный звон из Казани.

– Слышу, – сказал царь своим приближенным, – звон как будто Симонова монастыря!

Это было принято за доброе предзнаменование. Царь пошел к заутрене в свою походную церковь, устроенную в шатре.

Князь Воротынский уведомил царя, что розмысл уже все приготовил, 48 бочек зелия (пороху) под город подведено и мешкать до третьего часа нельзя, потому что из города заметили приготовления… Царь послал возвестить по всем полкам, чтоб все изготовились к бою, отпустил от себя всех воевод по их местам, а своему полку велел ждать себя в урочном месте, сам же хотел прослушать обедню.

Дьякон оканчивал чтение Евангелия и лишь только возгласил слова: «и будет едино стадо и един пастырь», как грянул взрыв, словно гром, земля дрогнула. Царь выступил немного из церковных дверей и увидел страшное зрелище: дым и земля, взорванная порохом, затмили воздух; бревна, камни и множество людей летели в вышину. Царь вернулся в церковь, чтобы дослушать службу. Только что дьякон произнес слова молитвы за царя: «О еже Господу Богу нашему наипаче поспешити и покорити под нозе его всякого врага и супостата», как разразился второй взрыв, еще сильнее, чем первый. Ужасно было видеть множество истерзанных трупов и искалеченных людей, летящих в воздухе на страшной высоте!

С криком «С нами Бог!» русское войско со всех сторон кинулось на город. Татары призывали на помощь Магомета и с яростью схватывались с русскими. Жестокая сеча кипела в городских воротах, в проломах и на стенах.

Один из царских приближенных вошел в церковь и сказал государю:

– Государь, время тебе ехать, уже полки ждут тебя!

– Если до конца пения дождемся, – отвечал ему царь, – то получим от Христа совершенную милость.

Явился второй вестник.

– Великое время, – сказал он, – царю ехать, чтобы укрепились воины в бою, увидев его!

Царь глубоко вздохнул, и слезы полились из глаз его.

– Не остави меня, Господи мой, – молился он, – и не отступи от меня!

Затем он приложился к образу святого чудотворца Сергия, выпил святой воды, вкусил просфоры, принял благословение и сказал духовенству:

– Простите меня и благословите пострадать за веру Христову, молите Бога беспрестанно, помогайте нам молитвою!

Сказав это, царь сел на коня и поскакал к своему полку.

Русские знамена уже развевались на городских стенах. Русские ворвались в город с разных сторон. Особенно лютый бой пришлось выдержать отряду Курбского, который приступал к городу со стороны речки Казанки. Здесь пришлось войску взбираться на гору, где стояла высокая городская башня. Татары подпустили русских близко к стене и затем дали страшный залп из ружей; посыпались на русских и стрелы подобно частому дождю; полетели тучами камни, побивая рать, словно град ниву. Когда же русские подошли с неимоверным трудом к самой стене, казанцы окачивали их сверху кипящим варом, валили на них с большой высоты огромные камни и грузные бревна. Много погибло тут русских удальцов. Несмотря на отчаянное сопротивление татар, русские приставили все-таки лестницы и взобрались на стену; иные лезли в окна башни, в проломы. Татары, выбитые из башни, сбитые со стены, обратили тыл.

Лишь только русские ворвались в город, говорит Курбский, как многие из них, падкие до корысти, бросились грабить дома. Да и было на что позариться! Многие дома и лавки полны были золота, серебра, дорогих мехов и камней самоцветных… Иные воины, которые лежали на поле, притворившись тяжело раненными или убитыми, вскакивали, бежали в город и принимались усердно за грабеж. Набежали в город даже кашевары и обозные люди и принялись за работу… Татары заметили это, и, видя, что против них стоит не особенно много русских воинов, поналегли на них всею силою и стали их теснить, – те начали отступать. Тогда страх обуял русских грабителей. Ударились они в бегство: иные из них не попадали в ворота, бросались с захваченным добром через стены, другие кидали и добычу, бежали и кричали впопыхах: «Секут, секут!»

Сам царь, увидев бегущие толпы своих людей, сначала было упал духом; но, узнав, в чем дело, ободрился, послал половину своего полка (10 тысяч человек) на подмогу бившимся в городе, а тех, кто кидался на грабеж, велел беспощадно убивать. Свежее войско, вступившее в город, помогло сломить отчаянную оборону.

В самом городе долго еще кипела яростная свалка. В страшной тесноте трудно было управляться копьями и саблями – враги схватывались руками и резались ножами, попирая ногами мертвых и раненых. Иные воины лезли на кровли домов и оттуда разили врагов. Князь Воротынский просил помощи. Царь послал пеших воинов, конным невозможно было бы и пробраться в тесноте.

Едигер заперся в своем дворце и сильно отбивался от русских; наконец увидел, что тут не спастись ему, ринулся со своим отрядом к воротам, думая прорваться сквозь ряды русских из города; но путь ему заградил отряд Курбского, а сзади напирало главное русское войско.

Татары по трупам своих взобрались на башню и закричали русским, что хотят вступить с ними в переговоры.

– Отдаем вам царя своего живым, – кричали они, – ведите его к своему государю, а мы выйдем в поле испить с вами последнюю чашу в бою!

Выдавши русским своего царя с несколькими вельможами, татары кинулись к берегу Казанки, перешли через реку и думали спастись, но два брата Курбских с несколькими удальцами догнали их и врубились в толпу. Хотя татары и смяли нападавших, но подоспели новые русские силы, и казанцам было нанесено окончательное поражение; не многим удалось спастись.

Покровский собор (храм Василия Блаженного).

Вид середины XIX в.

Все вооруженные люди в Казани по приказу царя были убиты без милосердия; забирали в плен только женщин и детей.

Царь велел служить благодарственный молебен под своим знаменем; сам своими руками водрузил крест на том месте, где стояло царское знамя во время взятия Казани, и приказал тут построить церковь во имя Нерукотворного образа.

Двоюродный брат царя – князь Владимир Андреевич, Шиг-Алей и все воеводы принесли свои поздравления государю, они сказали:

– Радуйся, православный царь, Божию благодатию победивший супостатов! Будь здрав на многие лета на Казанском царстве, дарованном тебе Богом. Ты воистину по Боге наш заступник от безбожных агарян. Тобою бедные христиане ныне освобождаются навеки и нечестивое место благодатию освящается, и впредь у Бога милости просим, да покорит под ноги твои всех супостатов твоих!

Царь, по словам летописи, ответил им так:

– Бог это совершил твоим, князь Владимир Андреевич, попечением, всего нашего воинства старанием и молитвою всенародною. Да будет воля Господня!

Одна улица в городе, ведшая к царскому дворцу, была по приказу царя очищена от трупов. Это стоило немалого труда: груды тел лежали на улицах, горы их были у стен; рвы были наполнены ими, поле усеяно. Все свидетельствовало о страшной лютости боя.

Царь, окруженный своими воеводами, въехал в Казань. Несколько тысяч православных, томившихся в казанской неволе и теперь освобожденных, кланялись царю в землю и кричали:

– Избавитель ты наш! Ты спас нас от ада! Ты ради нас, несчастных, не щадил своей головы!

Все православные были в большой радости. Да и как было им не радоваться? «На том месте, – говорит летописец, – где прежде водворялись нечестивые цари и много лет проливалась кровь бедствующих христиан, теперь воссияло праведное солнце, животворящий крест, образ владыки нашего Христа и Пречистой Его Матери и великих чудотворцев!»

Царь приказал тушить пожар, пылавший еще в некоторых частях города, и очистить улицы от трупов. На свою долю царь взял только знамена, пушки городские да Едигера, с которым обошелся весьма милостиво; все же богатства Казани и всех пленных, жен и детей отдал в добычу своему войску. Наместником в Казань назначен был князь Александр Борисович Горбатый.

С великим торжеством вернулся государь в Москву. Здесь были устроены ему торжественные встречи. Многие казанские князья крестились и вошли в число московских бояр; Едигер тоже принял крещение и наречен был Симеоном.

В память покорения Казани был тогда заложен в Москве, на Красной площади у Кремля, храм Покрова Богородицы. Теперь этот храм называют церковью Василия Блаженного, так как здесь покоятся святые мощи этого юродивого. Здание это представляет очень любопытный памятник своеобразного и затейливого зодчества. Строитель храма, несомненно, был человек весьма талантливый; его имя, к сожалению, не известно. В народе сложилось даже баснословное предание, будто царь, восхищенный красотой здания, велел выколоть глаза зодчему, чтобы он не мог нигде в чужом краю выстроить ничего подобного.

Покорение Казани было великим событием в глазах всех русских: в нем видели победу христианства над басурманством, победу над исконными врагами, разорявшими Русскую землю, уводившими в тяжкую неволю толпами христиан. Победа эта стоила гораздо больших усилий, чем взятие Новгорода или Смоленска; по силе и упорству борьба с Казанью напоминала даже Куликовскую битву. Притом и следствия этого завоевания были чрезвычайно важны: теперь Волга – самый важный путь для торговли с Востоком – попала в руки русских; главного торгового соперника на этом пути и врага, мешавшего не только торговле, но и мелким промыслам, не стало, и русское население начинает мало-помалу заселять богатые приволжские земли.

Упорство татар, страшная лютость боя и ужасное действие пороха сильно врезались в память участников боя и память народа, среди которого, конечно, распространились рассказы очевидцев казанского взятия.

Венец Ивана IV (шапка Казанская) изготовлен после покорения Казанского ханства

Вспоминает и до сих пор наш народ в своих песнях,

Как царь-государь

Под Казань подступал,

Как под речку, под Казанку

Подкоп подкопал,

Сорок бочек закопал,

Что с тем ли ярым зельем,

Черным порохом.

А на бочки становили

Воску ярого свечи.

Показалось царю, говорится в песне, что долго те свечи не догорают; начал он уже и гневаться, и казнью грозить пушкарям и зажигальщикам, да один из них был посмелее, стал говорить царю, что в тиши (под землею) свечи тише горят, но

Не успел пушкарь

Слово вымолвить,

Как и взорвало стену

Белокаменную,

Поломало все башенки

Узорчатыя.

В другой песне народ представляет по-своему и ужас побоища:

Казань-то город на крови стоит,

Казанка-то речка кровью потекла,

Мелкие ручьи горючими слезами;

По лугам – лугам да все волосы.

По горам-горам да все головы.

Да все головы разноличныя…

Пять лет пришлось еще русским воевать в Казанской области, чтобы окончательно покорить обитавшие здесь полудикие племена: мордву, черемисов, вотяков, чувашей и башкирцев. Мешали русским утвердиться в Приволжье и орды ногайских татар; их подбивал к борьбе с русскими турецкий султан: трудно было мусульманам примириться с мыслью, что богатый край уходит из их рук и многие магометане становятся данниками христиан. К счастью для Москвы, ногаи не могли действовать дружно: постоянные раздоры шли между их князьями; иные из них искали даже сами защиты Москвы и боролись против своих же единоверцев.

Один из этих ханов искал помощи московского царя против астраханского хана Ямгурчея, с которым были у царя и без того свои счеты: в Астрахани оскорбили и ограбили русского посла; потом Ямгурчей дружил с крымским ханом, врагом Москвы. В 1554 г. русская рать в тридцать тысяч человек под начальством князя Пронского спустилась по Волге под Астрахань. Хан бежал, даже и не пытался обороняться, и город занят был совсем без боя. Сначала посажен был здесь ханом подручник московского царя – Дервыш, обязанный платить дань; но когда он стал кривить душой, тайно сноситься с Крымом, то был изгнан в 1556 г., и Астрахань окончательно была присоединена к Москве. Теперь вся Волга с ее устьем была в руках русских.

Крымский хан не сумел помешать русским утвердиться ни в Казани, ни в Астрахани, но сильно злобился и старался всячески вредить русским, искал всякого удобного случая внезапно напасть на русские украины [т. е. окраины].

Сильно страдал народ от этих разбойничьих наездов. Татары свирепствовали, как и встарь: села и города выжигали, жителей одних убивали, других целыми толпами угоняли к себе в неволю. Русские ставили, как и прежде, по всей южной окраине острожки, устраивали засеки в лесах против пути, рыли рвы, заваливали дороги срубленным лесом, даже в реках по дну вколачивали острые колья по тем местам, где можно было перейти вброд. Царь приказал усилить сторожевые отряды по южной границе. Но что особенно важно – с этого времени и русские стали донимать крымцев внезапными наездами на их земли. Легкие отряды удальцов спускались по Дону или по Днепру и громили улусы в самом Крыму. Иногда эти наезды были очень удачны: так, в 1559 г. Даниил Адашев с небольшой легкой ратью пробрался в самый Крым и наделал крымцам большого переполоху, разгромил несколько улусов и вывел из плена много русского люда.

В это время на Дону и на Днепре складывалось уже сильное казачество, с которым все труднее и труднее было справляться крымцам. Легкие казацкие отряды нередко спускались на челнах по рекам, нежданно-негаданно являлись в Крыму и хозяйничали так же, как татары на Руси.

Книгопечатание в Москве

«Старые обычаи поисшатались» – вот на что указывали на Стоглавом соборе как на главную причину всех церковных неурядиц. Восстановить старые порядки и сохранять их во всей их чистоте стало главною задачей духовенства. Из писателей того времени разве только один Максим Грек вполне ясно понимал, что этого мало и русским необходимо более всего просвещение, пробуждение живой мысли. Другие же самые видные писатели искали спасения только в соблюдении «святой старины».

Весьма важным памятником этого времени надо считать Четьи минеи митрополита Макария. В этом огромном труде (12 больших книг) собраны были жития святых, слова и поучения на их праздники, их творения всякого рода, целые книги Священного Писания и толкования на них. Двенадцать лет под руководством Макария трудились переписчики над этим сборником. Другой труд, тоже очень важный, – это «Кормчая книга», сборник церковных законов, постановлений и правил русских князей и святителей. Наконец, Макарию приписывают и составление сборника сведений по русской истории под названием «Степенная книга». Все эти труды представляли опору для сохранения старины, давали духовное оружие для борьбы с разными «новшествами» и «мнениями», которых боялись пуще огня; боялись тем более, что в ту пору на Западе «новшества» и «мнения» «лютерской ереси» расшатали старый строй церкви.

Но как ни заботились о том, чтобы никакие «мнения» не проникли в Русскую землю, все-таки в это время (1553) проявилась здесь ересь Матвея Башкина и Феодосия Косого. Башкин наслушался «западных умствований» и сам стал по своему разуму объяснять Священное Писание и говорить «недоуменные речи» и нашел себе последователей в Москве. Ересь, однако, была открыта, созван был собор для суда над еретиками. Оказалось, что они, подобно жидовствующим, отвергали божество Сына и равенство Его с Богом Отцом, таинство причащения и покаяния, почитание икон, святых и прочее. Феодосий Косой, монах Кириллова монастыря, зашел в ереси еще дальше. Башкина и его сторонников разослали по монастырским тюрьмам. Феодосию, однако, удалось бежать в Литву, где он продолжал распространять свою ересь. Особенно сильно писал против еретиков Зиновий Отенский (Отень – монастырь недалеко от Новгорода).

Фронтиспис и заглавная страница Апостола И. Ф. Федорова. 1564 г.

Борьба с ересью, желание сохранить незыблемо старину заставляли более всего подумать о том, как бы церковные, богослужебные книги охранить от порчи: книги на Руси тогда были по-прежнему рукописные. Обыкновенно при монастырях и при епископах были «доброписцы», которые занимались перепискою книг из усердия и любви к делу. Кроме того, были в городах писцы, которые промышляли перепискою как богослужебных, так и всяких «четьих книг», которые продавались обыкновенно на торжищах.

Когда по взятии Казани стали строить в новозавоеванной земле новые церкви, то потребовалось много богослужебных книг, и царь приказал скупать их; оказалось, что из огромного числа купленных рукописных книг очень немногие были годными, в других же было так много пропусков, ошибок, описок, искажений, ненамеренных и намеренных, что исправить их не было возможности. Это обстоятельство, по мнению некоторых, навело царя на мысль завести в Москве книгопечатание. Уже сто лет прошло с тех пор, как типографский станок начал работать в Западной Европе, а в Москве о печатании книг и помину не было до 1553 г. Когда царь сказал митрополиту Макарию о своем намерении, оно пришлось тому очень по душе. «Эта мысль, – сказал он, – внушена самим Богом, это дар свыше исходящий!»

Тогда царь велел строить особый дом для помещения типографии и приискивать мастеров. Постройка дома, или «Печатного двора», как называли его, длилась десять лет. Наконец в апреле 1563 г. началось, а 1 марта 1564 г. было закончено печатание первой напечатанной в Москве книги «Деяния апостольские».

Главным мастером в первой русской типографии был русский человек – дьякон Иван Федоров, а главным сотрудником его – Петр Тимофеев Мстиславец. Иван Федоров, как видно, хорошо изучил свое дело – быть может в Италии: он не только умел сам набирать и печатать книги, но и отливал очень искусно литеры. Эти же мастера в следующем году напечатали еще Часовник, а затем должны были бежать из Москвы: их обвинили в ереси и порче книг. Говорят, что недруги русских первопечатников подожгли даже и Печатный двор. Сам Иван Федоров рассказывал, что бежать из Москвы его заставило «предельное озлобление от многих начальников и учителей, которые на нас, зависти ради, многие ереси умышляли, хотели благое дело во зло превратить и Божие дело вконец погубить».

Первые русские печатники бежали в Литву и здесь продолжали заниматься своим делом; однако и после их бегства печатное дело в Москве снова было восстановлено, но велось в таких незначительных размерах, что не могло вытеснить из употребления рукописных книг, писанных малограмотными писцами.

Войны со Швецией и Ливонией

Близкие к царю люди по взятии Казани советовали ему совсем покончить и с Крымом, завоевать его казалось делом нетрудным; но царь не послушался этого совета: между Крымом и московскими владениями были огромные незаселенные степи, где кочевали разбойничьи татарские шайки; много военных сил надо было, чтобы удержать Крым в руках; притом пришлось бы вести войну и с турками, так как крымский хан был подручником султана.

Другие думы в ту пору занимали царя. Сильно уже сказывалась надобность сблизиться с Западом. После взятия Новгорода и Пскова торговля с иноземцами здесь сильно упала, а между тем на Руси промышленность, особенно обрабатывающая, была очень слаба; многие иноземные товары нужны были в Москве; нужны были и знающие иностранцы, «хитрые мастера», которые умели хорошие пушки и пищали лить и хитрые дела с порохом делать. Кто знает, сколько бы русской крови напрасно пролилось под Казанью, если бы не было у царя иноземных розмыслов?

Начинали понимать лучшие люди в Москве настоящую цену знания и мастерства. За ними-то и тянулись к Западу.

Еще в 1547 г. поручено было от имени царя немцу Шлитте навербовать за границей в русскую службу «хитрых мастеров». Он порядил 123 человека, знающих разные искусства и ремесла. Они уже готовились из Любека отправиться морем в Московию, но об этом проведали ливонцы и стали всячески хлопотать у городского начальства Любека, чтоб этих мастеров не пускали в Московию. По проискам ливонцев Шлитте был посажен в тюрьму, и все дело расстроилось.

Страшна становилась Московия своим западным соседям, и сильно опасались они, чтобы европейские знания и искусства, особенно же военное, не усилили ее еще более, – вот почему ливонцы всеми мерами старались помешать русским сблизиться с Западной Европой.

Но все-таки, несмотря на все помехи и происки соседей-врагов, у русских мало-помалу завязывались сношения с Западом; нуждались русские в европейских товарах, но нуждались и западноевропейские промышленники и торговцы в новых рынках для сбыта своих произведений, в новых путях для торговли. В Англии в это время составилась компания (общество), с тем чтобы изыскать более удобные и короткие пути в богатую Индию и Китай через северные страны Европы. Общество снарядило три корабля с целью попытаться по Северному океану проплыть в Тихий океан. Два корабля были затерты льдами у Мурманского берега; все люди, в том числе и начальник предприятия Вилогби, замерзли; но третий корабль зашел в Белое море, пристал 24 августа 1553 г. при устье Северной Двины, близ Холмогор. Капитан корабля Ченслер завел сношения с холмогорским начальством, затем отправился в Москву, где царь принял его весьма милостиво, обласкал и дал ему дружелюбную грамоту к английскому королю с приглашением начать переговоры о торговле. В 1555 г. Ченслер вторично приехал в Москву, уже как королевский посол, и выхлопотал льготную грамоту: англичанам дано было в торговле важное преимущество (привилегия) – они получили право торговать безданно, беспошлинно и в Москве, и в других русских городах. С этого времени начались с Англией дружеские сношения, а немного времени спустя и с голландцами.

Но сношения с Европой через Белое море были неудобны: большую часть года оно для торговли было закрыто льдами Северного океана, да и путь от Белого моря до Москвы по северному малонаселенному краю был и длинен, и труден. Берега Балтийского мора для сношений с Западом были гораздо удобнее; здесь-то и задумал царь утвердиться. Но два врага зорко стерегли от русских эти заветные берега: то были шведы и ливонцы.

Со шведами не раз уже возникали пограничные ссоры. В 1554 г. они привели к войне. Она шла без особенного успеха для той и другой стороны: напрасно шведы пытались взять русскую крепость Орешек, не могли и русские осилить Выборга, но зато окрестные места около него страшно опустошали. Наконец шведский король запросил мира.

Королевская грамота начиналась очень смиренно:

«Мы, Густав, Божией милостию Свейский, Готский и Вендский король, челом бью государю Ивану Васильевичу о твоей милости».

Напротив того, из ответной грамоты московского царя видно, что он свысока смотрит на шведского короля:

«Мы для королевского челобитья, – говорилось в ней, – разлитие крови христианской велим унять. Если король свои гордостные мысли оставит и за свое клятвопреступление и за все свои неправды станет бить челом покорно, то челобитье его примем».

Мир со шведами был заключен. Шведским купцам дано было право ездить через русские земли в Индию и Китай, зато русские могли через Швецию ездить в западные европейские города.

Порешил Иван Васильевич свести счеты и с Ливонией. Не забыл он ливонских происков по делу Шлитте, но был и другой предлог к войне. Лет пятьдесят уже прошло с тех пор, как Ливония не платила Москве установленной раньше дани. Московские государи, занятые другими, более важными делами, оставляли Ливонию в покое, не выправляли этой дани. В 1554 г. Иван Васильевич потребовал уплаты ее за все пятьдесят лет.

Московские бояре говорили ливонским послам:

– Ливонская земля – извечная отчина великих князей, и ливонцы должны платить дань.

Ричард Ченслер. Гравюра Р. Купера с картины Г. Гольбейна

Ливония в это время находилась в жалком состоянии. Цветущая пора Ордена меченосцев миновала. Рыцари уже не были прежними грозными бойцами: они обратились в богатых помещиков, баронов, живших в свое удовольствие, в неге и в роскоши на счет порабощенного народа. Простой народ – латыши и финны – ненавидел своих владык-немцев. Бароны враждовали с духовенством, не ладили и между собой. Торговые города стремились к полной независимости. Все шло врозь в Ливонии, и потому она была легкой добычей.

В Москве хорошо это понимали: царь решил добывать Ливонию. Не осмелились ливонцы отказаться от уплаты дани; епископ дерптский обязался в три года уплатить ее, но исполнить обязательства не смог. Уже при заключении этого договора на сейме русский посол грозил:

– Не будете платить дани государю моему – сам соберет!

Срочные три года прошли, а дань не была выплачена.

В 1557 г. явились в Москву ливонские послы без денег с просьбой, чтобы дань была с них сложена.

От имени царя было им объявлено, что договор ими нарушен и если дань не уплачивается, то государь будет ее, «положа упование на Бога, сам искать на магистре и на всей Ливонской земле». Послов он не пустил к себе и на глаза.

Испуганные ливонцы снарядили новое посольство к царю просить хоть об уменьшении дани. Переговоры опять не привели ни к чему: послы приехали с пустыми руками. Один из немецких летописцев рассказывает, что будто послов пред их отъездом в насмешку пригласили к царскому столу и подали им пустые блюда.

Большое войско, состоящее более чем наполовину из татар, по приказу царя вторглось в начале 1558 г. в Ливонию. Началось страшное разорение на пространстве 200 верст; побивали нещадно не только вооруженные отряды, но и жителей немецкого происхождения.

После этого нашествия начальники русской рати – Шиг-Алей, бояре и воеводы – послали ливонскому магистру грамоту, в которой говорилось:

«За ваше неисправление и клятвопреступление государь послал на вас войну, кровь пролилась от вас. Если хотите исправиться и кровь унять, то присылайте к государю с челобитьем, а мы все станем за вас просить».

На Ливонском сейме решено было искать во что бы то ни стало мира с царем. Кое-как с большим трудом собрали деньги для уплаты дани. Положение Ливонии было плачевное: не было ни средств, ни войска, ни того единодушия, какое необходимо для стойкого отпора сильному врагу. Царь согласился на переговоры и приказал было прекратить войну. Но жители города Нарвы, несмотря на остановку с русской стороны военных действий, продолжали обстреливать соседнюю русскую крепость Иван-город, и потому война продолжалась.

Послам ливонским, прибывшим в Москву, бояре заявили:

– Если ваш магистр и все рыцари и бискупы (епископы) хотят отворотить гнев государя и его силу ратную от своей земли, пусть сделают так, как сделали цари казанский и астраханский, пусть сами явятся к царю и ударят челом всею ливонскою землею, а потом поступят так, как будет угодно царю.

Требовалась, значит, от ливонцев полная покорность, а они рассчитывали было, уплатив дань, остаться по-старому в независимости от Москвы. Хотя потом в переговорах были сделаны некоторые уступки в пользу Ливонии, но все же мир не мог состояться.

Некоторые города сдавались без отпора, другие взяты были осадой или с бою. Ливония гибла под ударами русских. Обороняться ей было невмочь. Напрасно лучшие из ливонцев призывали своих соотечественников к пожертвованию имуществом, говорили о необходимости единодушия, указывали на то, что на чужую помощь рассчитывать нечего, что чужой защитник Ливонии будет вместе с тем и ее поработителем. Напрасно раздавались горячие речи. Проповедовалось это «глухим», по словам современника.

Бросились ливонцы за помощью во все стороны: обратились к германскому императору, но безуспешно; им отвечали, что «ему невозможно все христианство на всех местах даже от одних турок оборонять». Дания, Швеция и Польша обещали на просьбу ливонцев помочь своим посредничеством, но это ни к чему не привело.

– Ливония – земля царская, – отвечали в Москве польскому послу, – когда тот заикнулся было о Ливонии, – царь наказывает своих строптивых подданных.

«Иван Грозный принимает Ричарда Ченслера». Фрагмент старинной гравюры

– Захочет магистр государева жалования, – отвечал царь на просьбу магистра унять войну, – то он сам бил бы челом, а по его челобитью смотря и государь его пожалует!

А уже Нарва, Нейгауз, Дерпт и другие города, всего до двадцати, были взяты русскими. Спасения ливонцам не было!..

Тогда решено было отдаться под власть польского короля: ливонское дворянство рассчитывало, что ему будет легче под зависимостью магнатской Польши, чем Москвы. Магистр Кеттлер получил в наследственное владение Курляндию – земли к западу от Двины. Остров Эзель попал под власть Дании, а Ревель – Швеции. Польский король обязался по договору 1561 г. защищать Ливонию от Москвы.

Войны с Польшей царю нельзя было миновать. В эту пору начинаются в Москве новые порядки.

Удаление Сильвестра и Адашева

То время, когда Сильвестр и Адашев были близки к Ивану Васильевичу, считается лучшею порою его царствования.

Современники не находят слов для похвалы царю: к вельможам, к народу был он, говорит летописец, ласков, всех награждал по достоинству, к бедным был щедр и милостив; заботы его были всецело отданы народному благу. Иноземцы, знавшие его или слышавшие о нем от очевидцев, не меньше хвалят его. Царь Иоанн, пишут они, затмил своих предков и могуществом, и добродетелью. Много у него внешних врагов, но все они ужасаются русского имени. К подданным он снисходителен, приветлив, любит разговаривать с ними, часто дает им обеды во дворце и, несмотря на то, умеет быть повелительным – скажет боярину: «Иди!» – и тот бежит; изъявляет свою досаду вельможе – и тот в отчаянии и т. д. Словом, нет народа в Европе более русских преданного своему государю, которого они равно и страшатся, и любят.

Крепостные сооружения Иван-города. Современный вид

Таков был, по словам современников, юный самодержец в ту эпоху, когда подле него были такие люди, как Сильвестр и Адашев. Государь им вполне доверял: Сильвестра величал отцом своим, Адашева считал ближайшим другом. Когда приходилось избирать какого-нибудь духовного сановника, царь посылал Сильвестра побеседовать с ним, изведать его ум и нрав; такое же значение имел Адашев в делах гражданских и военных. Много хороших людей таким образом получили власть и силу.

Юному царю, начавшему царствовать в тяжелую пору, после боярского самоуправства, после страшного московского пожара и народного мятежа, нужны были такие честные и разумные советники, как Сильвестр и Адашев. Но вот народ успокоился, управление улучшилось, казанский поход кончился очень счастливо, царь возмужал, стал увереннее в самом себе; теперь он начал выказывать желание жить больше своим умом; так, после взятия Казани задумал он завоевать Ливонию, а Сильвестр настоятельно советовал ему покорить Крым, но Иван Васильевич не послушался и начал Ливонскую войну. Умный и твердый нравом Сильвестр был из тех людей, которые любят, чтобы другие во всем их слушались; наставительная речь его и охота во все входить, даже в мелочи, начинала уже, видимо, тяготить возмужавшего и самолюбивого царя, тем более что прямодушный наставник не умел хитрить, управлять волею царя ловко, незаметно для него. Но все-таки глубокое уважение и любовь к Сильвестру и Адашеву еще крепко связывали царя с ними.

Вскоре после взятия Казани дело изменилось… Царь сильно занемог. Опасались скорой его кончины. По совету, вероятно, братьев жены он пожелал распорядиться престолонаследием. В своем завещании он назначил наследником сына своего Димитрия, недавно родившегося. Это значило, что власть до совершеннолетия его должна попасть в руки Захарьиных. Когда князь Воротынский от имени царя начал приводить к присяге его двоюродного брата, Владимира Андреевича Старицкого, и бояр, то князь Владимир отказался присягать ребенку; многие бояре тоже стали сопротивляться этому, говоря, что они не хотят повиноваться Захарьиным: боярское правление было еще свежо у всех в памяти. Спор, шумные речи бояр, даже брань услышал царь из своей опочивальни и обратился к ним с такими словами:

– Если вы Димитрию, сыну моему, не целуете креста, стало быть, у вас есть другой государь; а ведь вы не раз целовали мне крест, что мимо меня государей вам не искать. Теперь я велю вам служить сыну моему Димитрию, а не Захарьиным, а вы души свои забыли, нам и детям нашим служить не хотите, в чем нам крест целовали, того не помните. Кто не хочет служить государю-младенцу, тот и большому не захочет служить, и если мы вам не надобны, то это на ваших душах!

В ответ на это окольничий Федор Адашев, отец царского любимца, высказался откровеннее других:

– Тебе, государю, и твоему сыну, царевичу Димитрию, крест целуем, а Захарьиным, Даниле с братьею, нам не служить: твой сын еще в пеленках, и властвовать над нами будут Захарьины, а от бояр в твое малолетство мы видывали многие беды.

Некоторые присягнули, а другие стояли на том, что лучше служить князю Владимиру Андреевичу, чем попасть в руки к Захарьиным.

Царь лично потребовал у князя Владимира, чтобы он присягнул; но тот противился.

– Знаешь сам, – сказал ему царь, – что станется на душе твоей, если креста не хочешь целовать!

Затем царь обратился к боярам, давшим присягу, и сказал:

– Бояре, я болен, мне уже не до этого; а вы, на чем мне и сыну моему Димитрию крест целовали, по тому и делайте!

Эти бояре стали настоятельно требовать у сторонников Владимира Андреевича, чтобы они не выходили из царской воли и присягнули Димитрию. Снова поднялись споры, шум и брань. Владимира Андреевича некоторые корили за то, что он и его мать в это время раздавали деньги своим служилым людям, как бы задабривая их. Его даже стали бояться – не хотели пускать к больному государю. Сильвестр, молчавший до тех пор, вступился за князя.

– Зачем вы не пускаете князя Владимира к государю? – сказал он боярам. – Он добра хочет государю.

Бояре отвечали, что они поступают по присяге царю и сыну его и заботятся о том, «как бы государству их было крепче».

С этих пор началась рознь и вражда у присягнувших бояр с Сильвестром и его сторонниками.

На другой день царь призвал бояр и снова требовал от них присяги, говорил, что по тяжкой болезни он сам не может приводить к присяге и поручил это дело боярам – князьям Мстиславскому и Воротынскому. При этом царь сказал присягнувшим боярам:

– Вы дали мне и сыну моему душу на том, что будете нам служить; а другие бояре сына моего на государстве не хотят видеть; так если по воле Божией умру, то вы, пожалуйста, не забудьте, на чем мне и сыну моему крест целовали: не дайте боярам сына моего извести, но бегите с ним в чужую землю, куда Бог вам укажет… А вы, Захарьины, думаете, что бояре вас пощадят? – Вы у них будете первые мертвецы, так вы бы за сына моего и за его мать умерли, а жены моей на поругание не дали.

Из этих слов видно, какие тяжелые и мрачные мысли о судьбе семьи обуревали душу больного царя и как он смотрел на бояр, не хотевших присягать его сыну. Они испугались слов царя, увидели, что он смотрит на них, как на изменников, готовых даже погубить его семью, и стали давать присягу. Некоторые присягали только из страха, боясь, что им плохо придется от царя в случае его выздоровления. Не обошлось и тут без пререканий и жестких слов между боярами. Князя Владимира Андреевича, по свидетельству одного летописца, бояре насильно заставили присягнуть – объявили ему, что иначе не выпустят его из дворца.

Царь выздоровел. Понятно, какие чувства должен был питать он к боярам, которые так долго и упорно противились его воле; у него, конечно, была причина сильно страшиться за участь своей семьи в случае, если бы царем стал Владимир Андреевич, который мог живо помнить расправу с отцом своим и дядею. И вот между непокорными боярами, стоявшими за Владимира, царь видит людей, самых близких Сильвестру и Адашеву. Отец Адашева прямо высказывает нежелание служить царским родичам; сам Сильвестр заступается за Владимира Андреевича, а Алексей Адашев хотя и присягает, но голоса его, убеждающего повиноваться царской воле, не слышно среди боярских споров…

Конечно, царю особенно тяжко было видеть, что те люди, которых он глубоко уважал, с которыми делил свою душу, склонялись на сторону врагов его только потому, как он думал, что не ладили с братьями царицы. Он не думал, что Сильвестр и Адашев, оставаясь вполне преданными ему, могли думать и о благе всего народа, могли искренно бояться боярского правления, от которого только что успела отдохнуть Русская земля.

Недоверие даже к близким людям, подозрительность, опасливость, которые улеглись было на душе Ивана Васильевича, снова заговорили в нем, но пока еще он не трогал ни Сильвестра, ни Адашева, ни близких к нему людей.

Царь дал обет по выздоровлении поехать на богомолье в Кирилло-Белозерский монастырь и в начале весны отправился в путь. Вопреки совету Максима Грека, к которому заехал он в Троицкий монастырь, он продолжал путь с женой и малюткой-сыном.

На пути царь заехал в Песношский монастырь, где жил в заточении Вассиан Топорков, бывший коломенский епископ и любимец Василия Ивановича. Попал в заточение он во время боярского управления. Курбский рассказывает, будто Иван Васильевич, беседуя с Вассианом, спросил у него:

– Как должен я царствовать, чтобы вельмож своих держать в послушании?

А Вассиан в ответ царю прошептал:

– Если хочешь быть самодержцем, не держи при себе ни одного советника, который был бы умнее тебя: если так станешь поступать, то будешь тверд на царстве и все будет в твоих руках; если же будешь иметь при себе людей умнее себя, то будешь поневоле слушаться их.

– И сам отец мой, если бы жив был, не дал бы мне такого полезного совета! – сказал царь и поцеловал руку хитрому старцу, умевшему угадать, что придется особенно по сердцу ему.

Курбский говорит, будто бы от этого злостного совета и началась беда; и раньше уже, как сказано, царь стал враждебно смотреть на бояр.

Поездка царя на богомолье кончилась несчастьем: маленький сын его скончался.

Хотя Сильвестр и Адашев все еще были близки к государю, но холодность его к ним заметно возрастала. Опека этих людей, превосходство которых над собою он чувствовал, тяготила его; притом были, конечно, и люди, которые возбуждали его против Сильвестра и Адашева, наговаривали на них. Так дело шло до весны 1560 г.

Прежние любимцы и ближайшие советники царя скоро и сами почувствовали неловкость своего положения. Адашев отправился воеводою в Ливонию, где шла тогда война, а Сильвестр удалился в Кириллов монастырь.

В этом же 1560 г. на царя обрушилось новое несчастье: любимая супруга его царица Анастасия скончалась. Он был в большом горе. Этим печальным случаем воспользовались недруги Сильвестра и Адашева, чтобы доконать их: пустили в ход молву, что Анастасия изведена их чарами.

Хоть и нелепы были эти россказни, но нашлись люди, готовые верить им, тем более что покойная царица была не в ладах с Сильвестром и Адашевым. Слушал эти россказни и сам царь. Узнав о клевете, изгнанники писали к царю, умоляли его, чтобы наряжен был суд, чтобы дали им очную ставку с клеветниками; но последние, конечно, пуще всего боялись встретиться лицом к лицу с обвиненными, которые, несомненно, доказали бы всю нелепость гнусной клеветы.

Стали тогда враги Сильвестра и Адашева выговаривать царю, что этих изгнанников опасно ему и на глаза себе пускать; что они одним взором своим могут снова заворожить его, поработить по-прежнему его царскую волю своей. Пугали царя и тем, что народ и войско очень расположены к Сильвестру и Адашеву и может подняться из-за них мятеж.

Ненавистники прежних царских любимцев старались подействовать на царя и страхом, и лестью; говорили ему, между прочим, о них:

– Они тебя держали до сих пор как в оковах. По их приказу ты пил и ел; ни в чем они не давали тебе воли, ни в большом, ни в малом, не давали тебе ни людей твоих миловать, ни царством твоим владеть. Если бы не они при тебе были и не держали тебя как в узде, то ты владел бы теперь почти всею вселенною. Теперь, когда ты отогнал их от себя, то пришел в свой разум, открылись твои очи, смотришь свободно на свое царство и сам один управляешь им.

Подобные речи, конечно, приходились по душе самолюбивому Ивану Васильевичу.

Суд над Сильвестром и Адашевым был произведен заочно, несмотря на заявление митрополита и еще нескольких благомыслящих людей, что надо призвать и выслушать подсудимых; их заочно и без всяких улик признали виновными. Сильвестр был сослан в Соловецкий монастырь, а Адашева заключили в Дерпт, где он месяца через два и умер от горячки. Враги его распустили молву, будто он не мог вынести, что измена его открыта, и отравился ядом.

Недруги Сильвестра и Адашева торжествовали.

Иные люди стали теперь подле царя; иные и порядки начались. Хотел царь быть настоящим самодержцем, но, на беду, был рабом своих страстей. Пока были пред его глазами люди высокого ума, ревнители добра и правды, и он проникался добром и правдою, уважал своих умных советников, свои помыслы направлял ко благу народа… Суровый Сильвестр умел в душу царя вселить чувство страха Божия, умел действовать на его пугливую совесть; любящая и любимая его супруга Анастасия своею любовью и кротостью смиряла буйные порывы его. Но вот не стало подле него ни жены, ни Сильвестра, ни других добрых советников. Хотя царь уважал и любил их, но сначала без них ему стало как будто легче, словно тяжелая обуза свалилась с плеч его: слишком самолюбивым людям обидно видеть подле себя лиц, превосходящих их умом или нравственным достоинством, превосходство других словно давит их. А Иван Васильевич был страшно самолюбив. Новые советники его вовсе не походили на прежних: это были люди своекорыстные, думавшие только о себе, ничтожные по уму, мелкие по чувствам, низкие льстецы. Уважать подобных людей царь не мог, быть может, в душе даже презирал их; но они сделались необходимы для него: они умели ловко потакать страстям и склонностям его, умели приятно щекотать его самолюбие и успокаивать тревоги его совести.

Прихотливый, непостоянный нрав Ивана требовал перемены ощущений, разгула, удалых потех… При жизни жены и при Сильвестре, который, надо полагать, и в царском доме старался водворить «праведную» и «порядливую» жизнь по правилам Домостроя, не было простору царю; теперь же нрав его развернулся во всей своей силе… В разгуле и попойках он хотел забыть и утрату любимой жены, и «унизительный плен у лихих чаровников – Сильвестра и Адашева», как старались уверить царя новые его советники.

– Начинаются, – говорит Курбский, – частые пиры и попойки, чаши великие наполняются «зело пьяным» питьем. Первую чашу пьют за здравие царя, потом за здравие всех пирующих с ним, и пока не упьются допьяна или до неистовства, до тех пор приносят все новые и новые чаши. А кто не хочет больше пить, тех всячески принуждают, смеются над ними, издеваются, на голову выливают им вино или кричат:

«Вот, государь, такой-то (называют имя) не хочет веселиться на твоем пиру, тебя и нас осуждает, смеется над нами, как над пьяницами! Это твои недоброхоты, государь: они несогласны с тобой, не слушают тебя! Сильвестров и Алексеев дух еще не вышел из них!»

Таким образом, на этих попойках отставать от других в питье и веселье становилось не только неудобно, но даже и опасно.

Новые любимцы царя выдумывали ежедневно разные потехи и игрища, чтобы веселить его. Шумные пиры, попойки, скоморошество, разгул – вот это занимало теперь его. Лучше люди, конечно, скорбели, глядя на все это, жалели о прежних царских советниках. Эти люди с печальными лицами, с горьким упреком во взорах, без сомнения, становились ненавистны и царским любимцам, и самому царю.

– Вот твои недоброхоты, – шептали ему наушники, указывая на этих людей, – они распускают вредные для тебя слухи, сеют вражду к тебе.

Злоба в сердце царя росла с каждым днем: он не хотел и мысли допустить, чтобы кто-либо, кроме его самого, осмеливался бы осуждать его поступки. Наконец начались опалы и казни. Прежде всего пострадали люди, близкие к Адашеву; их лишали имений, ссылали по отдаленным местам. Даниил Адашев (брат Алексея), обвиненный в том, что будто бы думал чарами извести царя, был казнен с двенадцатилетним сыном своим. Казнено было и еще несколько родичей Адашева.

Князь Дмитрий Овчинин-Оболенский оскорбил царского любимца Федора Басманова, тот пожаловался царю. По царскому приказу князь был позван на обед.

Государь ласково угощал его за столом, велел налить ему большую чашу меду. Овчинин, уже пьяный, не мог допить чашу.

– Так ли ты мне, государю своему, добра желаешь? – сказал тогда царь. – Если ты не захотел здесь выпить за здоровье мое, то иди в мой погреб, там всякие есть напитки, там и выпьешь за мое здоровье!

Пьяный боярин, думая, что царь любезно с ним шутит, пошел в сопровождении царских людей в погреб. Там, говорят, его по приказу царя и задавили.

В эту же пору пострадал и другой знатный боярин – князь Михаил Репнин. Довелось ему быть на царском пире. Вино лилось рекой. Поднялось шумное веселье. Опьяневшие гости, а с ними и царь стали плясать вместе со скоморохами, надев личины (маски).

Не вынес этого зрелища благочестивый и знатный боярин и заплакал.

– Недостойно тебя, о царь христианский, – сказал он, – творить подобное!

Царь же стал нудить и Репнина принять участие в общем веселье.

– Веселись и играй с нами! – сказал ему царь и стал надевать на него маску.

– Не будет того, чтоб я, думный боярин, сотворил такое безумие и бесчинство! – с негодованием воскликнул Репнин, бросил маску на пол и потоптал ее.

В ярости царь прогнал его от себя, а через несколько дней Репнин по его приказу был убит, как говорит Курбский, в церкви, так что кровь его обагрила церковный помост.

Один за другим лучшие бояре подвергались опалам и казням: князя Курлятева, друга Адашева, сначала насильно постригли в монахи со всем семейством, а потом убили; князя Михаила Воротынского с женой и детьми сослали на Белоозеро; пострадали и бояре Шереметевы и другие.

Москва оцепенела в ужасе. Кровь лилась; темницы наполнялись заключенными, монастыри – ссыльными. Каждому боярину, недовольному новыми порядками, приходилось трепетать за свою жизнь. С каждой новой жертвой царского гнева росло число недовольных. Хотя казнь и ссылка обыкновенно постигали не только лиц, навлекших на себя подозрение и гнев царя, но и родичей их, – все-таки оставались же в Москве лица, близкие к пострадавшим или знакомые, да и совсем посторонние люди не могли не возмущаться несправедливостью и жестокостью, которые при новых советниках царя стали господствовать. Только наушникам и доносчикам, готовым ради своей выгоды лгать и клеветать на кого угодно, жилось в эту пору хорошо. Печальный вид какого-либо боярина, смелое и правдивое слово, укор кому-либо из новых царских любимцев – все это давало повод к доносам и наветам, все это доводилось до ведома подозрительного Ивана Васильевича и вело к опалам и казням.

Злоба в душе царя росла; ненависть к боярам, таившаяся в его сердце еще с детства, разгоралась все сильнее и сильнее. Ему казалось, что кругом него страшная крамола и измена; постоянные наветы и доносы еще больше поддерживали эту мысль. То страх, то злоба овладевали сердцем его. Ум его туманился, он свирепел все больше и больше. В это время шла у него борьба с Литвою, и мысль, что бояре могут изменить ему, передаться на сторону врагов, волновала его. Он брал с бояр «поручные записи» – обязательства служить верно и ему, и его детям, не искать другого государя, не отъезжать в Литву и иные государства. Мало того что сами бояре давали клятвенные обещания не изменять, царь заставлял и других за них ручаться с обязательством уплатить в казну большие деньги в случае их измены. Случаи измены и ухода бояр в Литву уже сказывались. Князь Вишневецкий, старшина днепровских казаков, явился было на службу в Москву, чтобы громить Крым, но увидел, что это дело не сладится, и ушел на службу к литовскому князю.

Иван Васильевич досадовал, но не хотел показать этого и велел гонцу говорить в Литве, если его спросят о Вишневецком: «Притек он к нашему государю, как собака, и утек, как собака, и государю нашему, и земле нашей от этого нет никакого убытка».

В это же время бежали в Литву бояре Черкасские.

Но ни одна измена не поразила так сильно Ивана Васильевича, как измена князя Курбского.

Измена Курбского и переписка его с царем

Князь Андрей Михайлович Курбский особенно прославился при взятии Казани. Еще раньше он выказал свою отвагу, отражая татар от русской южной окраины; несмотря на раны, он неутомимо бился под Казанью и немало помог взятию ее и истреблению татарского войска.

Царь высоко ценил воинскую доблесть Курбского. Когда в Ливонской войне дела русских приняли было худой оборот и русские войска приуныли, царь призвал его и сказал:

– Принужден я или сам идти супротив лифлянтов, или тебя, любимого моего, послать, да охрабрится снова мое войско. Иди и с Божией помощью послужи мне верно.

Не напрасно царь надеялся на мужество и военное искусство Курбского: он в два месяца одержал восемь побед над рыцарями и разгромил Ливонию. До 1563 г. он безупречно и доблестно служил царю и отечеству, но в этом году дело изменилось. В одном случае царскому любимцу не посчастливилось: под Невелем он проиграл битву, хотя у него было гораздо больше войска, чем у неприятеля.

Неудача эта рассердила царя, и он обмолвился гневным словом. Друзья Курбского известили его об этом. Знал он и раньше о перемене в царе, о лютых казнях, о ненависти царя к боярам и глубоко скорбел. Один за другим гибли в Москве от царского гнева люди, близкие Курбскому, бояре именитые, оказавшие большие услуги царю, и вот – очередь за ним. Ему ли на тридцать пятом году жизни, полному сил и надежд, уже знаменитому победами, образованнейшему из русских бояр, погибнуть бесславной смертью на плахе? Ему ли, потомку Владимира Мономаха, не ведающему за собой никакого проступка, пострадать от гнева царя, окруженного презренными наушниками, готовыми чернить всех честных людей?

Подобные вопросы легко могли явиться у Курбского. Могло припомниться ему и старое право не только именитых князей, но даже и простых дружинников переходить по своему желанию на службу от одного русского князя к другому.

А польский король, он же и великий князь литовский и русский (по юго-западным русским областям), уже рассылал московским боярам зазывные листы, обещая им королевскую ласку и привольное житье в своем государстве. Некоторые уже и перешли на службу в Литву.

Мысль о позорной казни после стольких заслуг возмущала Курбского, а жить, видно, ему еще очень хотелось.

– Чего хочешь ты, – спросил он свою жену, – мертвым ли видеть меня пред собой или с живым навеки расстаться?

– Не только видеть тебя мертвым, но и слушать о смерти твоей не желаю! – ответила жена.

Обливаясь горькими слезами, простился Курбский с женою и сыном. Тайком, ночью перелез он через городскую стену (города Дерпта, где он был в то время воеводою). Здесь в поле ждал его верный слуга Василий Шибанов с конями, и Курбский вдвоем со своим холопом ускакал в город Вольмар, занятый в то время литовцами. Сильно обрадовались враги Москвы измене знаменитого русского воеводы!

Но едва ли радовался он сам. Бежал он от позорной смерти, но позор измены следовал за ним по пятам! Стыд, горе и ненависть к тому, кто побудил его опозорить себя изменою, давили его. Страстно захотелось ему излить свои чувства, сказать царю ту горькую правду, которой никто не осмелился бы сказать ему в лицо, сорвать свое сердце.

И вот Курбский пишет письмо к Ивану Васильевичу, полное горьких укоров. Верный холоп Курбского, Василий Шибанов, готовый служить даже прихотям своего любимого господина, повез письмо в Москву, подал его на Красном крыльце самому царю и сказал:

– От господина моего, твоего изгнанника, князя Курбского!

Царь в припадке страшного гнева, по словам предания, ударил своим остроконечным посохом в ногу Шибанова и пробил ее. Кровь заструилась из раны у него, но он даже не изменился в лице и стоял недвижно, а царь налег на свой посох и приказал читать письмо.

Послание Курбского

«Царю, от Бога прославленному, пресветлому прежде в православии, а теперь за наши грехи ставшему противником этому. Да разумеет разумеющий, – да разумеет тот, у кого совесть прокаженная, какой не найти и среди безбожных народов!» – так начинается письмо Курбского.

«За что, о царь, – спрашивал он далее, – сильных во Израиле ты побил, и воевод, данных тебе Богом, разным казням предал, и победоносную и святую кровь их пролил, мученическою их кровью церковные пороги обагрил? За что на доброхотов твоих душу свою за тебя полагающих, умыслил ты неслыханные мучения и гонения, ложно обвиняя их в изменах и чародействах? Чем провинились они пред тобою, о царь? Чем прогневали тебя? Не они ли прегордые царства разорили и своим мужеством и храбростью покорили тебе тех, у которых прежде наши предки были в рабстве? Не их ли разумом достались тебе претвердые города германские (ливонские)? Это л и нам, бедным, воздаяние твое, что ты губишь нас целыми родами? Уж не бессмертным ли себя, царь, считаешь? Уж не прельщен ли ты небывалой ересью, не думаешь ли, что тебе не придется и предстать пред неподкупным Судиею, Иисусом Христом?.. Он, Христос мой, сидящий на престоле херувимском, будет Судиею между тобою и мною!

Какого только зла я не потерпел?!.. За благие дела мои ты воздал мне злом, за любовь мою – ненавистью! Кровь моя, как вода, пролитая за тебя, вопиет на тебе к Господу моему! Бог свидетель, прилежно я размышлял, искал в уме своем и не нашел своей вины и не знаю, чем согрешил я пред тобою. Ходил я пред войском твоим и не причинил тебе никакого бесчестия, только славные победы, с помощью ангела Господня, одерживал во славу тебе… И так не один год и не два, но много лет трудился я в поте лица, с терпением трудился вдали от отечества, мало видел и моих родителей, и жену мою. В далеких городах против врагов моих боролся, многие нужды терпел и болезни… Много раз был ранен в битвах, и тело мое уже все сокрушено язвами. Но для тебя, царь, все это ничего не значит, и ты нестерпимую ярость и горчайшую ненависть, паче разожженной печи, являешь нам.

Хотел было я рассказать по порядку все мои ратные дела, которые совершал на славу твою, с помощью Христа; но не рассказал потому, что Бог лучше знает, нежели человек. Бог за все мздовоздатель… Да будет ведомо, тебе, царю, – уже не увидишь ты в этом мире лица моего. Но не думай, что я буду молчать! До смерти моей буду непрестанно вопиять со слезами на тебя безначальной Троице… Не думай, царь, что избиенные тобой неповинно, заточенные и изгнанные без правды уже погибли окончательно, не хвались этим как победой. Избиенные тобой у престола Господня стоят, отмщения на тебя просят; заключенные же и изгнанные тобой без правды на земле вопиют на тебя к Богу и день и ночь!..»

«Письмо это, – говорит в заключение Курбский, – слезами измоченное, умирая, идя к Богу моему, Иисусу Христу, на суд с тобою, велю вложить с собою в гроб».

* * *

Понятно, как это послание должно было подействовать на царя. Один из лучших воевод его, один из надежных бояр изменяет ему, переходит к врагам, дерзко корит его, своего царя, говорит, что у него «прокаженная совесть»! Измена Курбского и письмо его, конечно, разожгли еще пуще злобу царя, еще больше усилили его недоверие к боярам. Кому же и верить из них, если Курбский изменил ему и выказал столько вражды?!

Царь приказал пытать Шибанова, чтобы выведать от него все подробности побега Курбского, узнать его доброхотов и единомышленников в Москве. Шибанов подвергся страшным пыткам, но в мучениях хвалил своего господина и не открыл ничего. Такая твердость и верность слуги своему господину изумили всех.

Гнев и зоба, закипевшие в душе царя от укоров изменника, требовали исхода, но жертва ускользнула из рук – оставалось только одно: донять изменника словом, и царь излил свои чувства и мысли в огромном послании Курбскому. Много сказалось здесь и едких слов, и горькой правды, и обидной напраслины. Сильно, видно, говорило сердце у царя, когда он писал свое послание: нет здесь той связанности и обдуманности, какая бывает у того, кто пишет спокойно; иные мысли как будто недосказаны, другие повторяются, местами речь запутанная; но из послания царя видны и ум его, и начитанность; видны и взгляды его на самодержавие, на царские обязанности, на бояр. Вот почему письмо это драгоценно для истории.

Послание царя

Послание начинается очень длинным вступлением: «Бог наш Троица, иже прежде век сый, ныне есть Отец и Сын и Святой Дух, ни же начала имать, ни же конца, о нем же живем и движемся есмы, им же царие царствуют и сильнии пишут правду»… Далее во вступлении говорится: «Победоносная хоругвь и крест честный даны первому в благочестии царю Константину Великому и его преемникам, всем православным царям и блюстителям православия… Божие слова всю вселенную, как орлы, облетели… Искра благочестия дошла и до Русского царства: самодержавство Божиим изволением получило начало от великого князя Владимира, просветившего всю Русскую землю святым крещением, и великого князя Владимира Мономаха, который от греков «высокодостойнейшую честь» принял, и достохвального великого государя Александра Невского, победившего безбожных немцев, и достохвального великого государя Димитрия, который одержал за Доном великую победу над безбожными агарянами. Дошло самодержавство до мстителя неправдам дела нашего великого государя Ивана, до блаженной памяти отца нашего, великого государя Василия, старых прародительских земель обретателя, дошло и до нас, смиренных, скипетродержавие Русского царствия. Мы же хвалим за премногую милость к нам Бога, не попустившего доселе руке нашей обагриться единоплеменною кровью, потому что мы ни у кого не отнимали царства, но Божиим изволением и прародителей, и родителей своих благословением как родились в царском достоинстве, так и выросли, и воцарились, – свое взяли, не чужое отняли…»

После этих слов, которыми Иван Васильевич, очевидно, хотел показать всю законность, всю силу и величие своей власти, он обращается к Курбскому:

«Наш христианский смиренный ответ бывшему прежде истинного христианского самодержавства и нашего государства боярину и советнику и воеводе, а ныне же клятвоотступнику и губителю христианства, и врагам его служителю, князю Андрею Михайловичу Курбскому…

Зачем, князь, думая соблюсти благочестие, ты душу свою отверг? Что дашь взамен ее в день Страшного суда? Если и весь мир приобретешь, все же, наконец, смерть постигнет тебя! Зачем ради тела погубил ты душу свою? Убоялся ты смерти по ложному слову своих друзей, а все они, как бесы, преступившие крестное целование, всюду сети расставляли, надзирая за нашими словами и движеньями, думая, что мы должны быть (безгрешны) как бесплотные, и потому сплетали на нас поношения и укоризны… От этих бесовских слухов наполнялись вы ярости на меня, как смертоносного змеиного яда, и душу свою погубили и на разорение церкви стали… Или думаешь, окаянный, что убережешься от этого? Никак! Если придется тебе заодно с ними (литовцами) воевать, то должен будешь ты и церкви (православные) разорять, и иконы попирать, и христиан губить. Где руками своими не дерзнешь творить этого, то мыслью своею смертоносною (советом) много злобы сотворишь. Подумай же, как при вражеском нашествии конскими копытами будут растерзаны и растоптаны нежны члены младенцев… И вот твое «злобесное умышление» уподобится Иродову неистовству в избиении младенцев…

Иван IV. Миниатюра из «Царского титулярника». 1672 г.

Ты, ради тела, душу погубил… Разумей же, бедняк, с какой высоты и в какую пропасть низвергся ты!.. Это ли твое благочестие, что погубил ты душу свою ради своего самолюбия? Разумные люди и там (в Литве) поймут, что ты, желая славы мимолетной и богатства, это сделал, а не от смерти бежал. Если ты праведен и благочестив, как говоришь, почему же убоялся неповинной смерти – ведь это не смерть, а приобретение? Придется же во всяком случае умереть! Презрел ты и слова апостола Павла: «Всякая душа владыкам властвующим да повинуется: нет такого владычества, которое не от Бога учинено, – и потому противящийся власти Божию повелению противится. Смотри же и пойми: кто противится власти, тот Богу противится». А кто Богу противится, тот зовется отступников, а это – горчайшее согрешение. Сказано это апостолом о всякой власти, которая даже добыта кровью и войною. Припомни же сказанное выше, что мы не насилием приобрели царство… Презрел ты также слова апостола Павла, сказанные в другом месте: «Рабы слушайтесь своих господ, не только пред очами их повинуясь, как человекоугодники, но как Богу, и не только благим (господам), но и строптивым, не только за гнев, но и за совесть». Это воля Божия, творя благое, пострадать!

Почему же не захотел ты от меня, строптивого владыки, страдать и венец жизни (нетленный мученический венец) наследовать? Ради временной славы, сребролюбия и сладостей мира сего ты все свое душевное благочестие с христианскою верою и законом попрал!

Как не устыдился ты раба своего Васьки Шибанова! Он благочестие свое соблюл. Пред царем и пред народом, при смертных вратах стоя, он не изменил крестному целованию, но, восхваляя тебя, готов был всякую смерть принять за тебя… А ты из-за одного гневного слова моего не только свою душу, но и души всех прародителей погубил, потому что Бог деду нашему поручил их в работу; и они, дав свои души (т. е. присягнув), до смерти своей служили, и вам, своим детям, приказали служить деда нашего детям и внучатам. И это все ты забыл, «собацким изменным обычаем» преступил крестное целование, соединился с врагами христиан, да к тому же еще «скудоумными словами» нелепости говоришь против нас, словно камни на небо бросая…

Писание твое я хорошо уразумел (вразумлено внятельно)… Оно кажется снаружи наполненным меда и сота, но яд аспида ты скрыл под устами своими… От слепотствующей злобы твоей ты не можешь истины и видеть… Разве это «совесть прокаженная» – свое царство держать в своей руке и власти своим рабам не давать? «Разве тот «супротивник разуму», кто не хочет быть во власти своих рабов? И в том ли «православие пресветлое», чтобы рабы владели и повелевали?

Если и есть на мне малое согрешение, то от вашего же соблазна и измены. Я – человек: нет человека без греха, безгрешен один только Бог. Я не считаю себя, как ты, выше человека, равным ангелам. А о безбожных государях что и говорить! Они своими царствами не владеют: как велят им их рабы, так они и властвуют; а российские самодержцы изначала сами владеют, а не бояре и вельможи. И ты этого не мог в своей злобе рассудить; по-твоему, благочестие – самодержавству быть под владычеством попа и под вашей властью, а это по твоему разуму – нечестие, что мы сами захотели иметь власть, данную нам от Бога, и не пожелали быть под властью попа…

Потому ли я противником вашим явился, что не дал вам погубить себя?.. А ты сам поступил и против разума, и против клятвы из-за ложного страха смерти!.. Что сам не творишь, то нам советуешь… Как начали вы поношения и укоризны нам, так и ныне не перестаете, звериной яростью распаляясь, совершаете вы свою измену. Эта ли ваша доброхотная, прямая служба – поносить и укорять?!.

Что ж, собака, и пишешь, и соболезнуешь, совершив такую злобу?»

Затем в письме приводятся примеры из священной истории и из истории Греции, показывающие, что подданным следует покоряться власти, а властителям следует быть в иных случаях и очень строгими, по словам апостола: «Иных милуйте, иных же страхом спасайте». «Злодеев нельзя называть мучениками, не разбирая, за что кто пострадает… злодеев щадить не следует… – пишет царь. – Константин Великий убил сына своего для блага царства, князь Федор Ростиславич, прародитель твой, много крови пролил в Смоленске на Пасху, а все же причтен к лику святых. Давид оказался угодником Богу, хотя и приказал избить в Иерусалиме своих врагов и ненавистников…»

«И во всякое время, – говорится далее в письме, – царям следует быть осмотрительными: иногда кротчайшими, иногда же ярыми; добрым людям оказывать милость и кротость, злым ярость и мучение. Не могущий так поступать не царь. Хочешь не бояться власти? – благотвори. Если же злое творишь – бойся: не напрасно царь носит меч, а на месть злодеям и в защиту добродеям.

Ты же уподобился Иуде-предателю! Как он на Владыку всех «возбесился» и на смерть предал Его, так и ты, пребывая с нами и хлеб наш вкушая, собирал злобу на нас в своем сердце!.. Почему ты являешься учителем моим? Кто тебя поставил судьей или начальником над нами?.. От кого ты послан проповедовать? Кто рукополагал тебя?..

Нигде ты не найдешь того, чтобы не разрушилось царство, обладаемое попами. Они в Греции царство погубили и туркам подчинились! Эту погибель и нам советуешь? Пусть она на твою голову падет.

Разве это хорошо, попу и прегордым лукавым рабам владеть, а царю только царским почетом пользоваться, а властью быть ничем не лучше раба? Как же он и самодержцем будет называться, если не сам все устрояет?»

Далее Иван Васильевич приводит примеры из ветхозаветной истории для подтверждения своих мнений.

«Когда Бог избавил израильтян от рабства египетского, то вспомни, кого поставил властвовать, священника или многих правителей? Одного Моисея поставил властителем, а священствовать велел Аарону, а в мирские дела не вмешиваться. Когда же Аарон стал вмешиваться, тогда отпали люди даже от Бога. Когда Илий-жрец взял на себя и священство, и царство, то и сам, и сыновья его погибли злою смертью и весь Израиль побежден был до дней царя Давида!»

Затем в письме приводятся примеры из истории Рима, Византии, Италии в доказательство того, что и могучие царства гибли от разделения власти и подчинения царей вельможам. «Иное дело, – говорится далее, – душу свою спасать (стать иноком), иное – заботиться о душе и теле многих; иное дело – святительская власть, иное – царское правление. В монашестве можно быть подобно агнцу смиренному или птице, которая не сеет, не жнет и в житницы не собирает; царское же правление требует страха, и запрещения, и обуздания… «Горе, – говорит пророк, – дому тому, которым многие обладают». Видишь, – обращается Иван Васильевич к Курбскому, – что владение многих подобно женскому безумию!»

Далее царь корит Курбского за то, что он называет изменников доброхотными. «А что ты писал, «за что я сильных в Израиле побил и воевод, данных нам от Бога, погубил разными смертями», – так это ты писал ложно, лгал, как отец твой дьявол научил…

Кто сильнейший во Израиле, не знаю; земля правится Божиим милосердием, Пречистой Богородицы милостию, всех святых молитвами и родителей наших благословением и, наконец, нами, государями, а не судьями и воеводами. Если я и казнил разными смертями воевод своих, так их у нас множество и кроме вас, изменников. Своих холопов вольны мы жаловать, вольны и казнить… В иных землях сам увидишь, сколько зла творится злым: там не по-здешнему! Это вы своим злобесным обычаем утвердили, чтоб изменников любить: в иных землях их казнят, тем и власть утверждается. А мук, гонения и смертей различных ни на кого я не умышлял, а что упомянул ты об изменах и чародействе, так собак таких всюду казнят!»

После этого в письме подробно припоминает Иван Васильевич о тех обидах, какие он терпел от бояр в детстве, о тех смутах и беззакониях, какие творили они после смерти матери его. Глубоко запали в память Ивана Васильевича разные даже мелочные случаи, поразившие его в детстве.

Припоминает он о самоуправстве и насилиях бояр над близкими ему людьми; затем говорит: «Нас же с единородным братом, святопочившим Юрием, держали как посторонних и убогих детей. Каких только лишений не вынес я в одежде и пище?!

Вспоминаю хоть это одно: играю я в детстве, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, локтем опершись и положив ногу на постель нашего отца… Кто может вынести такую гордыню? Трудно исчислить, сколько страданий вынес я в детстве! Много раз поздно ел не своей вине… Что сказать о казне (имуществе) родительской? Все лукаво расхитили, будто детям боярским на жалование, и деда нашего бесчисленную казну и отца себе захватили… Наковали себе сосудов золотых и серебряных и имена родителей своих на них вырезали, будто это их родительское добро… А о казне дядей наших что и говорить? – Все себе расхитили!..»

Припомнив московский пожар и народный мятеж, царь говорит о том, как «собака» Алексей (Адашев) и поп Сильвестр, который «восхитился (увлекся) властью, как Илий жрец», сблизились с ним; как Сильвестр с Алексеем сдружился и «стали они между собою тайно от нас, – говорит царь, – советоваться о делах, считая нас неразумными»… Припоминает царь, как эти советники на все места поставили своих угодников. «Все они по своему хотению творили. Что бы мы ни посоветовали, хотя и благое, – все это им казалось непотребным; они же хотя бы и что дурное советовали – все считалось благим… Даже в домашней жизни, – с горечью прибавляет царь, – все творилось по их хотению, я же был не в своей воле, словно младенец! Разве это противно разуму, что я в зрелом возрасте не захотел быть младенцем?»

Дальше царь в своем письме корит бояр, что они не оберегали его, как следует, во время казанского похода, что во время его болезни не хотели по его требованию присягать его сыну, хотели воцарить Владимира, питали вражду к царице Анастастии. «Таково их доброхотство к нам!» – восклицает царь.

«Ты их, тленных людей, называешь предстателями у Бога… Ты еллинам (язычникам) уподобляешься, осмеливаясь тленных людей называть предстателями… Мы же, христиане, знаем христианскую Пречистую Владычицу Богородицу; затем предстатели – все небесные силы, архангелы и ангелы; затем молитвенники наши пророки, апостолы, святые мученики… Вот предстатели христианские! И нам, царям, носящим порфиру, неприлично называться предстателями…

Ты же не стыдишься тленных людей, притом изменников, называть предстателями!.. А что писал ты, будто те «предстатели прегордые царства разорили и проч.», то это разумно сказать только о Казанском царстве, а около Астрахани и близко вашей милости не было… В том ли состоит храбрость, чтобы службу считать опалою? Когда вы ходили в поход на Казань без понуждения, охотно? Вы всегда ходили, как на бедное хождение… Когда истощились запасы под Казанью, вы, постояв три дня, уже хотели вернуться, если бы я не удержал вас… Если бы при взятии города я не удержал вас, сколько бы вы погубили православного воинства, начавши бой невовремя? А потом, когда милостию Божиею город был взят, вместо того, чтобы порядок водворять, вы кинулись грабить! Это значит прегордые царства разорять, как ты безумно и надменно хвалишься!..» Затем царь корит бояр за то, что и во время Ливонской войны они плохо делали свое дело, как рабы, с понуждением, а не по собственной воле…

Исчислив все недостатки бояр, действительные и мнимые, Иван Васильевич говорит: «А за такие ваши заслуги, как сказано выше, вы достойны были многих опал и казней; но мы еще милостиво вас наказывали… Если бы я по твоему достоинству поступил, – ты к нашему недругу не уехал бы!..»

«Кровь твоя, говоришь ты, пролитая иноплеменниками за нас, вопиет на нас к Богу». Это смеха достойно! Не нами, а другими пролитая на других и вопиет. Если и пролил ты кровь в борьбе с супостатами, так сделал ты это для отечества. Не сделай ты этого, ты не был бы христианин, а варвар. Во сколько раз больше наша кровь вопиет на вас к Богу, нами самими пролитая не ранами, не каплями, но многим потом и многим трудом, каким вы отягощали меня сверх силы! И от вашей злобы вместо крови много слез наших излилось, еще больше воздыханий и стенаний сердечных; оттого получил я и боль в пояснице!»

Затем царь презрительно отзывается о заслугах Курбского, корит его за неудачу под городом Невелем и потом прибавляет: «Военные твои дела нам хорошо ведомы… Не считай меня неразумным или младенцем по уму. Не думайте также меня «детскими страшилами» напугать, как прежде делали с попом Сильвестром и с Алексеем…

«Лица твоего, пишешь, уже не увидеть нам до дня Страшного суда Божия»… Да кто и захочет такое ефиопское лицо видеть?!

«Убиенные, говоришь, предстоят у престола Божия», и это помышление твое суемудренно; по словам апостола: «Бога никто же нигде же не виде». Вы, изменники, если и вопиете без правды, ничего не получите… Я же ничем не хвалюсь в гордости: делаю свое царское дело и выше себя ничего не творю… Подвластным людям благим воздаю благое, злым – злое… Не по желанию казню их, а по нужде…

А что свое писание с собою в гроб хочешь положить, этим ты последнее свое христианство отверг от себя! Господь велел не противиться злу, ты же даже обычное, что и невежды понимают, прощение пред кончиною отверг и потому ты недостоин и отпевания»…

* * *

Эти выдержки из огромного послания царя Ивана ясно показывают, что с Курбским он никак не мог сойтись в понятиях. Он крепко держался той мысли, что для блага государства необходимо, чтобы государь был настоящим самодержцем, не стеснялся бы ничьими советами и чтобы бояре были только верными слугами, исполнителями его воли, служили бы ему так же верно, как, например, Шибанов Курбскому. А Курбский, выставляя на вид свое высокое происхождение от святого Федора Ростиславича, князя смоленского и ярославского, все хорошее в начале царствования Ивана Васильевича вменяет в заслугу только боярам и стоит на том, что бояре должны быть советниками и сотрудниками царя, а не слугами, беспрекословно исполняющими его волю. «Царь хотя и почтен царским саном, – говорит Курбский в своей истории, – но может и не получить от Бога некоторых дарований и потому должен искать доброго и полезного совета не только у советников своих (бояр), но и у простых людей, ибо дар духа дается не по богатству внешнему и не по силе царства, но по правости душевной».

Укоры в жестокости были нисколько не убедительны для царя. Казнить лиходеев и изменников он считал своим неотъемлемым правом. Убедить же царя в невинности казненных бояр Курбский, конечно, менее всего был в состоянии; напротив того, измена его самого и резкое письмо еще больше утверждали царя в той мысли, что на бояр, даже и самых близких, полагаться ему нельзя. В нем крепла все больше и больше мысль, что его личное благо и благо всей земли требуют, чтобы боярская крамола была истреблена с корнем.

Послание царя полно веских укоров, едких и злых насмешек. Сильно задели они за живое Курбского. Да и мог ли он успокоить свою совесть?! Его измена, от каких бы причин она не вышла, все же оставалась изменой; присяга была им нарушена; от родной земли он отрекся, перешел на сторону врагов ее…

На длинное послание царя Курбский ответил коротким письмом, из которого видно, как укоры царя и насмешки доняли его. Он называет царское письмо «широковещательным и многошумящим», говорит, что оно полно «неукротимого гнева и ядовитых слов»; что так писать не только великому царю, но и простому воину непристойно; что в письме царя «нахватано из Священного Писания со многою яростью и лютостью не строками и стихами, как в обычае у людей ученых, а целыми книгами, посланиями, и тут же говорится и о постелях, о телогреях и иные бабьи басни». Так писать, по словам Курбского, совсем непристойно в страну, где есть люди ученые, искусные в книжном деле. «Да и пристойно ли, – говорится дальше в письме, – мне, человеку смирившемуся, оскорбленному, без правды изгнанному, хотя бы и многогрешному, прежде суда Божия так грозить?.. И вместо утешения так кусательно грызть меня неповинного, бывшего в юности твоим верным слугою! Не думаю, чтобы это было Богу угодно… И чего же ты от нас еще хочешь? Не только своих единоплеменных князей из потомства великого Владимира ты поморил и отнял у них имущества движимые и недвижимые, чего не успел отнять твой дед и отец, но и последние рубахи свои, могу сказать по евангельскому слову, мы отдали твоему прегордому и царскому величеству… Хотел было я на каждое твое слово возразить, о царь, и мог бы это сделать, но удержал руку мою с тростию, возлагая все на Божий суд, – рассудил лучше здесь молчать, а говорить там, перед престолом Христа, Господа моего, вместе со всеми избиенными и гонимыми тобой. Да притом непристойно людям рыцарским (благородным) браниться как рабам; очень стыдно и христианам извергать из уст слова нечистые и кусательные!..»

Но на этом переписка царя с Курбским еще не кончилась. Несколько лет спустя они снова обменялись письмами, о которых будет сказано ниже.

Александровская слобода и опричники

Большое зло своему отечеству, и особенно русским боярам, причинил Курбский своей изменой и письмами. В лице его словно все русское боярство кидало царю дерзкий вызов. По словам Курбского, одного из самых видных бояр и по сану, и по уму, и по царской милости, выходило, что все хорошее творилось и творится боярами и царскими советниками, а царь без бояр – ничто! И это пришлось выслушать царю, мечтавшему быть настоящим властелином, самодержцем, от бывшего своего любимца, от боярина, которому он доверял вполне. Самолюбие Ивана Васильевича было страшно оскорблено. Это ясно видно из его ответного письма: он в свою очередь считает заслуги бояр ничтожными, указывает подробно на их измены, и у него вырываются такие зловещие слова: «Вы (бояре) достойны были многих опал и казней, но мы еще милостиво вас наказываем!.. Если бы я по твоему достоинству, – обращается царь к Курбскому, – поступил с тобой, ты к нашему недругу не уехал бы».

Письмо Курбского страшно раздражило царя, вызвало у него новый сильный порыв злобы. Мысль, что бояре – злейшие враги его и лиходеи, ищут его гибели, давила его. Он знал, что между боярами есть доброхоты Курбского. Но как найти их? Как уберечься от них? Чувство страха за свою жизнь охватило его…

Рано утром 3 декабря 1564 г. Москва была сильно встревожена. На Кремлевской площади появилось множество саней. Из царского дворца выносили и укладывали на них царское имущество: иконы, кресты, драгоценные сосуды, золото, серебро, одежды и прочее. Уже раньше носились слухи, что царь куда-то намерен ехать; но эти сборы ясно показывали, что он думает не о временной поездке, а перебирается со всем своим имуществом, куда же именно и надолго ли – этого никто не знал. В Успенском соборе шла торжественная служба. Обедню служил по приказу царя сам митрополит. В церкви ждали государя духовенство, бояре и сановники. Царь пришел; долго и усердно молился, принял благословение от митрополита, милостиво простился с бывшими в церкви, дал свою руку целовать боярам, сановникам и купцам. Затем он сел в сани с царицей (второй супругой своей, Марией Темрюковной), с детьми и несколькими своими любимцами и уехал из Москвы в село

Коломенское, где пробыл две недели, переждал распутицу и поехал дальше; наконец остановился в Александровской слободе (теперь город Александров Владимирской губернии).

Митрополит, бояре и народ в Москве – все были в большой тревоге… Никто не знал, что значит этот внезапный отъезд государя. Прежде, когда он уезжал из столицы, всем было известно, куда и на какой срок он ехал и кому чем распоряжаться во время его отсутствия. Теперь же все оставалось в полной неизвестности. Таинственный отъезд царя из Москвы не предвещал ничего доброго.

Наконец, после долгого, томительного ожидания были присланы в Москву 3 января две грамоты от царя: одна – митрополиту, другая – купцам и всему московскому народу.

Митрополиту царь объявлял свой гнев на все духовенство, бояр, служилых и приказных людей, припоминал, сколько зла причинили бояре государству в его малолетство, обвинял их за то, что они не заботятся ни о государе, ни о государстве, убегают от службы, теснят народ; сильно сетовал царь и на то, что духовные лица, архиепископы и епископы, заступаются за виновных, мешают ему казнить их, и потому, говорилось в грамоте, «Царь и Государь и Великий князь от великой жалости сердца, не желая их многих изменных дел терпеть, покинул свое государство и поехал, чтобы поселиться там, где ему, государю, Бог укажет».

Александровская слобода. Гравюра. XVI в.

В другой грамоте, которая была громогласно прочитана народу, царь успокаивал московских людей, купцов и простолюдинов, чтобы они ничего не опасались, что он к ним милостив и на них нет у него ни гнева, ни опалы.

Все в Москве пришло в ужас и смятение. В это время шла война с Литвой, крымские татары грозили с юга, и в такую-то трудную пору являлось в государство полное безначалие!

Митрополит немедленно хотел было ехать к царю, но на общем совете порешили, чтобы он остался блюсти столицу: здесь уже начинались беспорядки от безначалия. Духовенство и бояре отправились в Александровскую слободу бить челом царю, умолять его от всей Москвы вернуться на царство. Царь принял посланных и выслушал их. Они, восхваляя его всячески, умоляли ради святых икон и христианской веры, которые могут быть поруганы врагами-еретиками, взять снова власть в свои руки.

– А если тебя, государь, смущает измена и пороки в нашей земле, – прибавили они, – то да будет воля твоя – казнить и миловать виновных и исправлять все мудрыми твоими законами!

В ответ им царь исчислил снова в длинной речи неправды, крамолы и измены бояр, но ради мольбы архиепископов соглашался опять взять свои государства, но на особых условиях, о которых обещал их известить. Казалось, сердце грозного владыки смягчилось смирением и мольбою подвластных. Он удержал некоторых бояр при себе, других сановников и должностных лиц отпустил в Москву, чтобы там до его приезда дела шли своим чередом.

Почти месяц опять прошел в томительном ожидании. Наконец, 2 февраля царь торжественно въехал в Москву. На другой день созваны были духовенство, бояре и знатнейшие сановники.

Наружность царя поразила всех: его трудно было узнать – так изменился он за последнее время. Высокий ростом, стройный, широкоплечий, он раньше имел величественную и красивую осанку; серые, хотя и небольшие, но живые и проницательные глаза его были полны огня; нос у него был римский (с горбиной), прекрасные волосы, длинные усы и густая окладистая борода – все это делало его наружность довольно красивою. Но теперь он страшно похудел и опустился; черты лица его исказились свирепостью; глаза его, казалось, погасли, тревога и злоба виделись во взорах его; волосы на голове и бороде почти все выпали. Видно, страшную душевную тревогу пережил он за последнее время. В опасную игру он играл! А что, если бояре и сами управятся в Москве? А что, если народ не станет за меня и никто не явится просить меня вернуться на царство? Эти страшные вопросы должны были сильно волновать крайне мнительного и властолюбивого царя; страх и злоба – два самых едких, гибельных для здоровья чувства – попеременно обуревали его душу. Но страшная игра выиграна! Царь торжествовал. Духовенство, народ и бояре, эти исконные, заклятые враги его, признали, что без него все царство погибнет, что без него все они словно стадо без пастуха. Все преклонилось пред ним, своим всесильным владыкой, который волен в жизни и смерти своих подданных. Самолюбие его, слишком чуткое, раздраженное письмом Курбского, должно было успокоиться. Теперь он во всеоружии своей власти мог расправиться со своими внутренними врагами.

Пред собранием духовных лиц и важнейших сановников он много рассуждал о значении верховной власти для государства, о неизбежности для блага его строгих, решительных мер; затем заявил о необходимости для себя особого отряда телохранителей – опричников. Все государство, по мысли царя, делилось на две части: опричнину и земщину. Многие города, волости и часть Москвы отходили под непосредственное ведение самого государя, в опричнину; на доходы с этих городов должен был содержаться царский двор и опричники; а все остальные города и земли составляли земщину. Всякие земские дела и все управление государством царь приказал ведать старейшим боярам, которые назывались земскими; только в случае военных известий и важных дел внутренних должны были они являться к государю. Сам же он хотел всецело заняться искоренением крамолы и измены в земле своей. В Москве он приказал строить себе новый дворец за Неглинною (между Арбатом и Никитской улицей) и оградить его высокой стеною, словно крепость.

Окружив себя сильной и верной стражей, царь принялся за искоренение крамолы. И снова полилась боярская кровь.

Начались казни мнимых соумышленников Курбского, которые будто бы с ним заодно замышляли погубить царя, покойную супругу его и детей. На этот раз первою жертвою был знаменитый участник казанского похода, князь Александр Борисович Горбатый-Шуйский. Царь приказал казнить с ним и его сына, семнадцатилетнего юношу. Твердо и спокойно, держась за руки, шли они на казнь. Сын, не желая видеть смерти своего отца, склонил было первый голову на плаху, но отец отвел его и сказал:

– О единородный сын мой, да не узрят очи мои отсечения твоей головы!

Казнь совершилась прежде над отцом. Тогда юноша поднял отрубленную голову своего отца и громко молился, благодаря Бога за то, что он сподобился умереть с отцом неповинно. Затем он приложился к голове отца и склонил свою на плаху. Так рассказывает Курбский об этой казни.

Еще несколько бояр было казнено в тот же день; двух бояр, по приказу царя, постригли в монахи. У многих дворян и боярских детей отняты были имения, других сослали из Москвы. За верность некоторых, не подвергшихся никакой опале, но казавшихся царю почему-либо сомнительными, должны были ручаться их родичи и друзья, обязываясь в случае измены вносить за них огромные деньги.

Иван IV. Парсуна. XVI в.

После этой расправы царь принялся устраивать свою дружину. Ему помогли в этом деле новые ближайшие его советники: Алексей Басманов, Малюта Скуратов, князь Афанасий Вяземский и другие любимцы. К ним приводили сильных молодых людей незнатного происхождения, из служилого сословия. Царь главным образом разведывал, кто они и с кем в родстве. В дружину вербовались юноши безродные, не имевшие никаких связей с именитыми боярами, притом удалые, готовые на все; они должны были давать присягу служить одному только царю верою и правдою, доносить на изменников, не водить дружбы с земскими людьми, не знать даже ни отца, ни матери, ведать только одного царя. За это государь их щедро наделял поместьями и имуществом, так что они из безродных бедняков обращались в зажиточных помещиков. Земли и имущества давались опричникам в тех городах и волостях, которые по распоряжению царя отходили в опричнину. Прежние же помещики и владельцы (числом до 12 тысяч) должны были выселиться отсюда в поместья, отведенные им в земских волостях.

Навербовал себе царь в свое «опричное» войско сначала 1000 молодых людей, но скоро это число возросло до 6000 человек. Верхом на лихих борзых конях эти молодые удальцы в блестящем вооружении казались очень красивы; но скоро они стали всем земским людям и страшны, и ненавистны. Ужасную службу должны были они служить царю. По приказу его они привязывали к седлам собачьи головы и метлы: это было знаком того, что они должны, как псы, грызть царских лиходеев и выметать крамолу из Русской земли.

И для царя, и для царства дело необходимое искоренять всякое зло, находить лиходеев и отнимать у них всякую возможность творить лихо, необходимо крамолу выметать из своей земли. Так, наверно, думал царь, вербуя себе опричников, так, конечно, думали и многие новобранцы-опричники. Но беда в том, что вся их служба только в том и была, чтобы находить крамольников и изменников: кто из опричников их не находил, тот, стало быть, плохо свое дело делал; кто часто доносил, того хвалили за усердие и щедро награждали. Стали опричники усердствовать, чтобы не даром жалованье от царя получать, не напрасно его милостью пользоваться, старались во что бы то ни стало найти крамолу. Чуть кто покажется им подозрительным, на того и доносят. Многие опричники корысти ради пускались и на обманы, облыгали нелюбимых царем людей, винили их в небывалых винах, придумывали сами улики; а царь верил своим опричникам больше, чем кому-либо, по их обвинениям, без настоящего суда, казнил обвиненных, да еще часть имущества казненных давал в награду доносчикам. Ложный донос и клевета, таким образом, оказывались не только делом безопасным, но и очень выгодным: оправдаться оклеветанному без правого суда было очень трудно, а обвинителя царь хвалил за усердие и награждал. В этом и было главное зло. Вот почему «опричники», или «кромешники» (от слов: опричь и кроме), как звали их в народе, стали скоро всем и страшны, и ненавистны.

Царь не остался в Москве, а водворился в Александровской слободе. Тут были устроены большие царские палаты. Они были обведены рвом и валом, так что представляли настоящую крепость. Никто без ведома царя не смел ни въехать туда, ни выехать. Подле царского двора была слобода, где на отдельных улицах жили опричники, купцы и прочие. В трех верстах от царского двора стояла воинская стража. Кругом слободы на большом пространстве тянулись леса.

Царь, видимо, решился вконец сломить боярство. Дед и отец царя покончили с уделами, собрали всю русскую землю под властью Москвы, но зато в Москву собрались и потомки удельных князей, стали боярами у московских государей. Иван III и Василий III любили больше пользоваться услугами людей незнатных, выслужившихся, дьяков, и хоть приучили и знатных бояр княжеской крови преклоняться пред собою, но не очень-то доверялись им и явно недолюбливали их. Зато в малолетство царя Ивана именитые бояре подняли было голову, стали хозяйничать в государстве, но хозяйничали, на свою беду, дурно, своекорыстно; народ возненавидел боярское правление; завели бояре между собой, как их предки, удельные князья, споры и распри из-за власти, из-за мест. Царь приходил в возраст, а бояре по-прежнему своевольничали; хотели править его именем, тщеславились своим знатным происхождением, своими заслугами, ни во что не ставили государя, да притом и ненадежны были, готовы были ему изменять ради своих выгод. Понимал также царь, что ему, окруженному такими боярами, не утвердить такого самодержавства, какого ему хотелось. Он решился сломить боярство. К этому побуждали его и личная ненависть, и политический расчет: он хотел довершить дело своих предков, поднять власть государя на самую большую высоту, чтобы не напрасно говорилось в народе: «един Бог на небе, един царь на земле». Недаром Иван Васильевич короновался царем; недаром любил он прописывать в грамотах длиннейший и пышный титул свой; недаром он старательно вычитывал из священных книг и летописей все, что касалось самодержавной власти, и даже производил свой род от римского императора Августа.

Непомерное властолюбие, страх за свою жизнь и ненависть к боярам – вот что побудило царя завести опричнину, удалиться из Москвы, засесть в укрепленном дворце в Александровской слободе с надежными слугами, приняться за выполнение страшного своего замысла – истребить не только крамолу, но и все, что могло хоть сколько-нибудь мешать самодержавию, особенно же знатных бояр, дерзавших возноситься своим происхождением, искавших власти.

Александровская слобода скоро обратилась как бы в становище охотников, откуда отряды их время от времени выезжали на ловлю лиходеев и изменников. Сюда беспрестанно привозили добычу, и перед глазами царя производились страшные пытки. В ужасных муках иные из несчастных винились в небывалых проступках, возводимых на них опричниками, и тут же совершались над невиновными ни в чем беспощадные, мучительные казни. Кровавые зрелища пыток и казней губительно действуют и на мучителей: человеческое чувство у них тупеет, они дичают, кровь и мучения начинают им даже нравиться. Жестокость и страсть к кровавым зрелищам, очевидно, росли и в царе, и в приближенных его; ум его туманился; но совесть, видимо, по временам мучила его; он часто и долго молился, любил церковную службу.

Опричник

Странная затея, между прочим, пришла ему в голову: задумал он обратить свой дворец в монастырь, выбрал из опричников 300 самых лихих, назвал их иноками, себя игуменом, князя Вяземского келарем, Малюту пономарем. Поверх своих блестящих кафтанов они надевали черные монашеские рясы, на головы скуфейки, или тафьи. Рано утром, в четвертом часу, царь ходил с царевичами и Малютою на колокольню и благовестил. Опричники-иноки под страхом наказания спешили к заутрене. Служба длилась до б или 7 часов. Царь в церкви сам пел, читал, молился и так усердно бил поклоны, что на лбу его оставались часто синяки. В 8 часов начиналась обедня; в 10 часов садились за братскую трапезу, за которой братия пила, ела досыта: всякого яства, вина и меду было вдоволь. Во время трапезы царь, стоя, читал вслух из поучительных книг или Библии; обедал он сам позже. Во время обеда любил беседовать со своими приближенными о вере и выказывал при этом очень большую начитанность и память. После обеда дремал или отправлялся в темницу смотреть на пытки; казалось, они забавляли его; нередко он возвращался с пыток веселым, разговорчивым, шутил. В 8 часов шли к вечерне; затем в десятом часу царь удалялся в свою спальню; здесь три слепца-сказочника по очереди рассказывали ему сказки, пока он не засыпал. Вскоре после полуночи он просыпался и начинал день молитвою.

Случалось, что в церкви царю делались доклады, и он тут же во время богослужения отдавал приказы – иногда насчет пыток и казней. Бывали случаи, когда по приказу его иноки-опричники, даже не сбросив с себя монашеских мантий, вскакивали на коней и с дикими криками неслись грабить двор какого-нибудь опального боярина и чинить ему кровавую расправу.

Свою жизнь царь разнообразил время от времени объездами, посещал монастыри, осматривал крепости, тешился охотами; особенно любил он медвежью травлю. Когда являлось в Москву какое-нибудь важное иноземное посольство, он приезжал сюда и торжественно, во всем величии своей власти, принимал послов в Кремлевской палате.

Н. В. Неврев. «Опричники». XIX в.

Митрополит Филипп

Когда все в трепете и ужасе притихло пред страшной царской грозой, когда бояре даже у себя дома не осмеливались выразить вслух свой страх и скорбь, опасаясь слуг, часто доносивших и клеветавших на своих господ, когда все трепетало перед опричниками, жадно стерегущими свою добычу, тогда неожиданно раздался на Руси смелый голос, осуждавший непомерную жестокость царя.

Беспредельна была власть государя: он был волен в жизни и смерти каждого подданного своего; правда и суд были в его руках; но и над ним была высшая Божия правда. Во имя этой-то правды и заговорил митрополит Филипп. После митрополитов Макария и Афанасия, которые очень смиренно держали себя пред царем и только изредка осмеливались «печаловаться» об опальных, то есть просить царя о милосердии к ним, по воле царя в митрополиты был избран Филипп.

Он происходил из знатного боярского рода Колычевых. В малолетство Ивана Васильевича его взяли ко двору, но был он здесь недолго и тридцати лет удалился в Соловецкую обитель (на Белом море) и там постригся. Лет через десять возвели его в сан игумена. Филипп сделал для обители очень много и своими средствами, и распорядительностью; монастырь при нем достиг цветущего состояния: он соорудил две каменные церкви, кельи, больницы, осушил болота, устроил каналы, дороги и прочее. Молва о деятельном игумене самого отдаленного северного монастыря широко распространялась между православным людом. По делам монастыря Филипп посетил Москву в лучшую пору царствования Ивана Васильевича и понравился ему. Когда царь вспомнил о Филиппе и предложил его в митрополиты, то все духовенство и бояре сказали, что трудно было бы и найти более достойного пастыря церкви, чем он.

По царскому приказу он прибыл в Москву. Царь принял его очень милостиво, с большой честью пригласил к своему столу, но когда предложил ему принять сан митрополита, он отказался и смиренно просил отпустить его в Соловки. Царь настаивал. Тогда Филипп смело сказал:

– Я повинуюсь твоей воле, но отмени опричнину: иначе быть мне митрополитом невозможно!

Государь разгневался. Казалось, дело не сладится; но епископы умоляли, с одной стороны, царя не гневаться, а с другой, Филиппа согласиться. Филипп уступил усиленным просьбам и даже согласился дать письменное обещание не вмешиваться ни в опричнину, ни в обиход царской домашней жизни. Верно, он надеялся, что и при этих уступках ему удастся много пользы принести родной земле. 25 июля 1566 г. торжественно в Успенском соборе, в присутствии царя, совершилось поставление Филиппа в митрополиты.

На некоторое время наступила тишина; царь, казалось, воздерживался от жестокости; но это было лишь временным роздыхом. Опричники, посылаемые царем в Москву разведывать и наблюдать, нет ли измены, доносили ему, что их все избегают, словно язвы, что всюду даже на улицах умолкает разговор, лишь только завидят опричника. Опричников, разумеется, все и боялись, и ненавидели, как доносчиков, готовых лгать и клеветать, и как палачей, обагренных кровью сотен невинных жертв. Нетрудно это было бы понять и царю, но ему чудились всюду крамолы и измены, и в этом случае ему казалось, что в Москве готовится большой заговор. В это время князьям Вельскому, Мстиславскому, Воротынскому и Челяднину были присланы от польского короля и литовского гетмана призывные грамоты с приглашением перейти на сторону короля. Бояре предъявили эти грамоты царю и отвечали королю бранью и насмешками. Очень вероятно, что сам царь указал, как им ответить. (Быть может, и самые призывные грамоты были придуманы по его приказу, чтобы испытать верность бояр.) По этому поводу начались новые розыски. Первым трем боярам удалось на этот раз счастливо отделаться, но старик Челяднин пострадал. Царь особенно недолюбливал его, и на него было взведено между прочим нелепое обвинение, будто он хотел свергнуть царя с престола и сам сделаться царем. Есть известие, будто царь призвал Челяднина и в присутствии всего двора облачил его в царскую одежду и посадил на трон; затем, сняв шапку, низко и почтительно поклонился ему и торжественно произнес:

– Здрав буди, великий царь земли Русской! Теперь ты принял от меня честь, какой искал! Но я имею власть сделать тебя царем, могу и низвергнуть тебя с престола! – и с этими словами вонзил нож в сердце несчастного старика.

Митрополит Филипп. Икона

Опричники умертвили и жену его. Затем казнили и мнимых соумышленников Челяднина, князей Куракина, Ряполовского, трех Ростовских; знаменитого полководца, князя Петра Щенятева, который думал спастись в монастыре, отрекшись от мира, замучили, по словам Курбского; князя Ивана Турунтая-Пронского, старика, служившего еще отцу царя, участника всех походов, утопили. Много знатных людей, родичей их и лиц, близких им, погибло в это время в Москве. На иных нападали опричники совершенно внезапно, когда те шли, не ведая за собой никакой вины, в церковь или в должность. Опричники с длинными ножами и секирами рыскали по городу, отыскивая свои жертвы, и убивали ежедневно десятки людей на виду у всех. На улицах и площадях валялись трупы убитых; никто не осмеливался не только хоронить погибших, но даже выражать сожаление о них. Жители боялись даже выходить из домов своих.

Не мог снести этих ужасов митрополит Филипп. Он дал царю обет не вмешиваться в опричнину, но считал себя вправе давать царю пастырские советы, ходатайствовать, чтоб не лилась без суда неповинная кровь. Святитель отправился к царю и вел с ним тайную беседу. В чем она состояла, неизвестно; но убеждения Филиппа, очевидно, не подействовали на царя. Угодники его из духовных лиц стали ему наговаривать и клеветать на митрополита, которого царь и так уже подозревал в доброхотстве боярам.

Кровь лилась по-прежнему.

Тогда святитель заговорил всенародно. В соборной церкви 22 марта 1568 г. он обратился к царю с такой речью:

– О державный царь! Ты облечен самым высоким саном от Бога и должен чтить Его более всего. Тебе дан скипетр власти земной, чтобы ты соблюдал правду в людях и царствовал над ними по закону. Правда – самое драгоценное сокровище для того, кто стяжал ее. По естеству ты подобен всякому человеку, а по власти подобен Богу; как смертный не превозносись, а как образ Божий не увлекайся гневом. По справедливости властелином может называться лишь тот, кто сам собой владеет, а не рабствует позорным страстям. От века не слыхано, чтобы благочестивые цари так волновали свою державу; при предках твоих не бывало ничего подобного тому, что ты творишь; у самих язычников не случалось ничего такого!

Это смелое обличение привело царя в ярость.

– Что тебе, чернецу, за дело до наших царских решений! – воскликнул он в гневе. – Разве тебе неизвестно, что меня мои же хотят поглотить?!

– Я точно чернец, – отвечал твердо и спокойно Филипп, – но по благости Святого Духа, по избранию святого собора и твоему изволению я – пастырь Христовой церкви и вместе с тобою обязан иметь попечение о благочестии и мире всего православного христианства!

– Одно тебе говорю, отче: молчи, а нас благослови действовать по нашей воле! – возразил государь, едва сдерживая гнев.

Я. П. Турлыгин. «Митрополит Филипп обличает Ивана Грозного». XIX в.

– Благочестивый царь, молчание наше умножает грех души твоей и может причинить ей гибель, – сказал в ответ святитель.

Царь в негодовании снова напомнил, что на него восстали люди и ищут ему зла, а Филипп советовал ему прогнать от себя людей, говорящих ему неправду, и приблизить советников добрых, а не льстивых. Царь в припадке сильного гнева стал грозить пастырю церкви.

– Филипп, не прекословь державе нашей, – кричал он, – да не постигнет тебя мой гнев, или сложи с себя свой сан!

– Ни просьб, ни мзды, ни ходатаев не употреблял я, чтобы получить этот сан.

Зачем ты лишил меня пустыни? – смиренно ответил митрополит.

В большом гневе на митрополита царь вышел из церкви. Через несколько времени он явился в Успенский собор. Сам государь и опричники, сопровождавшие его, были в черных монашеских мантиях с высокими шлыками на головах.

Государь приблизился к митрополичьему месту, где стоял Филипп, и просил у него благословения. Святитель смотрел на образ Спасителя и молчал.

– Святой владыка! – сказали бояре. – Благочестивый государь пред тобою и просит твоего благословения.

Тогда святитель взглянул на него и с укоризной произнес:

– Царь благий! Кому поревновал ты, приняв на себя такой вид, изменив свое благолепие? Убойся суда Божия: на других закон ты налагаешь, а сам нарушаешь его. У татар, у язычников есть правда – в одной России нет ее; во всем мире можно встретить милосердие, а в России нет сострадания даже к невинным и правым! Здесь, в храме, мы приносим Богу бескровную жертву за спасение мира; а там, за алтарем, льется безвинно кровь христианская. Ты сам просишь прощения в грехах своих пред Богом; прощай же и других, согрешающих пред тобою!

Царь пришел в страшную ярость.

– Нашу ли волю, Филипп, думаешь изменить? – кричал он в гневе.

Митрополит пробовал возразить, что он скорбит не только о тех, чья мученическая кровь напрасно льется, но и о самом царе и его душевном спасении; но царь ничего не слушал, в сильном гневе махал рукой, грозил митрополиту изгнанием и разными муками.

– Ты противишься, Филипп, нашей державе; посмотрим же на твою твердость! – говорил он в ярости.

– Я – пришелец на земле, – отвечал святитель, – как и отцы мои, и за истину благочестия готов претерпеть и лишение сана, и всякие муки.

Тут же в соборе некоторые из врагов Филиппа, в том числе и Пимен, архиепископ Новгородский, желая в угоду царю унизить всенародного святителя, возвели на него небывалые проступки; но Филипп спокойно изобличил своих обвинителей в гнусной клевете. Враги его потерпели на этот раз полную неудачу.

Царь приказал схватить всех приближенных митрополита; их заключили под стражу, подвергли пыткам, стараясь выведать от них что-либо предосудительного для митрополита, но ничего не допытались. А злым царским советникам и опричникам надо было погубить святителя, чтобы спасти себя; они боялись, чтобы слово его как-нибудь не дошло до сердца царя.

В это время начались в Москве новые дикие бесчинства опричников. Страдали тут и люди, на которых даже и тени подозрения в какой-нибудь вине против царя не могло падать; не только их, но и жен, и дочерей их опричники страшно оскорбляли. Казалось, они хотели испытать, способен ли еще запуганный люд возмущаться чему-либо и роптать.

Последнее всенародное объяснение царя с митрополитом произошло 28 июля. Шла митрополичья служба в Новодевичьем монастыре. Тут был государь со своими опричниками. Во время крестного хода по монастырской стене, когда митрополит у святых ворот остановился читать Евангелие, он увидел, обратившись к народу, что один опричник стоит в тафье.

– Чтение слова Божия, – сказал митрополит царю, – следует слушать христианам с непокровенной головой, а эти откуда взяли агарянский обычай предстоять здесь с покрытыми головами?

– Кто такой? – спросил царь и стал в толпе искать глазами виновного. Но опричник уже успел снять тафью.

Тогда государя его приближенные уверили, что митрополит говорит неправду по злобе на опричников, издеваясь над царской властью. Царь вышел из себя от гнева, стал всенародно бранить святителя лжецом, мятежником и злодеем.

После этого случая царь порешил во что бы то ни стало низложить Филиппа; но в Москве высоко чтили его, знали его святую жизнь, и врагам святителя, чтобы хоть сколько-нибудь придать законный вид его низложению, пришлось прибегнуть к клевете. В Москве говорили только о добродетелях его, и потому послано было несколько лиц в Соловки расследовать тамошнюю жизнь бывшего игумена. Ласки, угрозы, подкупы – все было пущено в ход, чтобы найти лжесвидетелей. Хотя и с большим трудом, но удалось наконец навербовать несколько иноков, в том числе даже и игумена Паисия, готовых клеветать на Филиппа. Их привезли в Москву. Немедленно для суда над митрополитом открыт был собор, на котором присутствовал сам государь. Призван был обвиняемый. Выслушаны обвинения, но Филипп и не думал оправдываться; он только обратился к Паисию и кротко заметил:

– Чадо, что сеешь, то и пожнешь!

Затем, обратившись к царю и всему собору, сказал, что не страшится смерти; что лучше умереть невинным мучеником, нежели в сане митрополита безмолвно терпеть ужасы и беззакония. Тут же он положил свой пастырский жезл и начал слагать с себя знаки своего сана: белый клобук, мантию… Это смирение и величественное спокойствие святителя раздражили царя; он приказал Филиппу остановиться, исполнять свои святительские обязанности и ждать судебного приговора.

8 ноября 1568 г., когда Филипп совершал богослужение в соборе и стоял в полном облачении пред алтарем, вдруг вошел в церковь Алексей Басманов, царский любимец, с опричниками. По его приказу прочтен был соборный приговор о низложении митрополита. На глазах народа, пораженного ужасом, совершилось неслыханное дело: опричники кинулись на митрополита, сорвали с него святительское облачение, набросили на него ветхую, изодранную монашескую одежду и с позором метлами выгнали его из церкви. Народ со слезами на глазах бежал следом за ним, когда его везли, посадив на дровни. «Молитесь!» – говорил он народу. Лицо его было светло, и он ласково благословлял людей.

Филиппа отвезли сначала в Богоявленский монастырь в заключение; здесь целую неделю просидел он в смрадной темнице, в оковах, томимый голодом. Царь хотел было осудить его на сожжение, так как клеветники обвиняли его между прочим в чародействе; но по ходатайству духовных лиц согласился оставить ему жизнь. Между тем царь беспощадно истреблял род бояр Колычевых. Говорят, будто он прислал Филиппу отсеченную голову одного из любимых его родичей и велел сказать: «Вот твой любимый сродник: не помогли ему твои чары!» Святитель поклонился до земли пред головою, благословил ее, с любовью облобызал и отдал принесшему. Наконец, по приказу царя Филипп был удален из Москвы и сослан в заточение в Тверской Отрочь-монастырь. Скоро здесь он и умер мученической смертью.

Когда царь с опричниками ехал в Новгород творить кровавую расправу, Малюта Скуратов по пути заехал к Филиппу в монастырь просить благословения.

– Я благословляю только добрых и на доброе! – ответил святитель.

Тогда Малюта задушил его подушкой, а затем пустил молву, что он задохся от сильного жара в келье.

Впоследствии Филипп был причтен клику святых. Мощи святого мученика ныне покоятся в Успенском соборе в Москве.

Разгром Новгорода и московские казни

Уже погибли почти все лица, которые во время болезни царя склонялись на сторону его двоюродного брата, князя Владимира Андреевича; но сам Владимир еще оставался жив. До какой степени ему не доверял царь после своей болезни, видно из того, что несколько раз он брал с него записи (письменные обязательства) верно служить и ему, царю, и сыну его. Князь Владимир должен был при этом обещать, что пойдет войной даже на своего родного брата, если прикажет царевич; донесет ему даже на свою мать, если та умыслит ему какое зло, и прочее.

Царь переменил у Владимира всех бояр и слуг, из одной волости перевел в другую; наконец и совсем покончил с ним. По одному известию, князь замышлял перейти в подданство Сигизмунду. Так ли это было действительно или это была клевета – трудно судить; но в начале 1569 г. Владимир Андреевич погиб. По одним известиям, он был осужден в присутствии царя выпить отраву, по другим, ему была отрублена голова. С ним вместе казнены были его жена, дети, и даже служанок, выразивших сочувствие своим господам, расстреляли.

Неслыханная злоба кипела в сердце Иоанна; никакие жертвы, казалось, не могли утолить ее. Очевидно, страшная душевная болезнь обуревала его. Вечный страх измены помрачал ум его, делал его злобным, жестоким. Страшась сам всего, он хотел страшить всех… Мало того что он беспощадно истреблял боярские роды, он хотел быть страшен и простому люду. Несомненно, что опричники своими доносами и клеветами разжигали все пуще и пуще больную душу Иоанна.

Летом 1569 г. явился к царю какой-то бродяга с доносом, что новгородцы хотят предаться польскому королю. Доносчик заявил, что написана даже грамота королю и хранится в Софийском соборе, за образом Богоматери. Царь отправил в Новгород доверенное лицо вместе с доносчиком, и грамота действительно нашлась в указанном месте. Говорят, что доносчик из мести новгородцам, чем-то обидевшим его, сам сочинил грамоту и очень искусно подписался под руку архиепископа и некоторых влиятельных новгородцев.

Царь поверил доносу. Новгородцы и псковичи, среди которых еще жили предания о старых вольностях, могли казаться ему подозрительными. Весьма вероятно, что в Новгороде, вдали от Москвы, смелее, чем где-либо, поговаривали о бесчинствах опричнины, и слухи об этом могли доходить до царя. Он еще раньше доноса выселил из Новгорода и Пскова несколько сот семей; теперь же, имея благовидный повод, решился этим городам дать надолго острастку.

В декабре 1569 г. он предпринял поход на север. Не только опричники были с царем, но он вел с собою, будто на настоящую войну, и отряд войска. Разгром начался с границ бывших тверских владений, от города Клина до Новгорода. Опричники врывались в города, грабили, били кого попало, даже убивали людей неведомо за что. Особенно сильно пострадала Тверь.

2 января 1570 г. прибыл в Новгород передовой отряд царской дружины и занял все пути из Новгорода, чтобы ни один человек не ушел отсюда. Во всех подгородных монастырях начальники этого отряда запечатали казну, захватили игуменов и иноков, числом более 500; взяты были под стражу и священники новгородских церквей; знатнейших жителей, купцов, приказных людей также забрали под стражу, а имущество их опечатали.

6 января вечером прибыл царь со всем двором, с 1500 стрельцами и остановился на торговой стороне, на Городище. На следующий день отдано было первое приказание: захваченных игуменов и монахов бить палками до смерти и трупы развозить по монастырям для погребения. На третий день по приезде, в воскресенье, государь отправился в кремль, к Святой Софии, к обедне. На Волховском мосту, по стародавнему обычаю, владыка Пимен со всем собором, с крестами и иконами вышел встречать государя. Владыка хотел осенить его крестом, но Иоанн не подошел к кресту, а начал гневно говорить владыке:

– Ты не пастырь и не учитель, но волк, хищник, грабитель, изменник, нашей царской багрянице и венцу досадитель!

Сказав это, он приказал владыке служить обедню в Софийском соборе. По окончании службы государь с ближайшими своими опричниками из церкви прошел к владыке в столовую палату. Здесь для высокого гостя был приготовлен обед. Но едва царь отведал пищи, как вдруг завопил страшным голосом. Это было условным знаком нападения. Владыку схватили. Опричники кинулись грабить двор и казну его, хватали его слуг и отдавали под стражу, а потом по царскому приказу ходили по всем монастырям и церквам и забирали церковную казну и утварь.

Затем царь с сыном своим отправился снова на Торговую сторону, в Городище, и здесь открыл суд: сюда приводили новгородцев, взятых под стражу; их подвергали пыткам, жгли при помощи какого-то состава на медленном огне. Обвиненных, привязавши к саням, волокли к Волхову. Здесь большое пространство реки было очищено от льда. Осужденных с Волховского моста с высоты бросали в воду, связанных по рукам и ногам. Кидали также женщин и детей; младенцев привязывали к их матерям. По реке ездили в челнах опричники и баграми, рогатинами и топорами добивали тех, которые всплывали.

Эта ужасная расправа длилась, «грех наших ради», говорит летописец, пять недель без перерыва. Казненных и замученных до смерти было более полутора тысяч. После того опричники рыскали по городу и его окрестностям, грабили лавки, дворы, разоряли дома, истребляли домашние запасы, убивали скот. Верст на двести кругом Новгорода были опустошены села и деревни.

Наконец 13 февраля царь приказал созвать уцелевших новгородцев с каждой улицы по одному. Явились они пред ним, трепеща от страха, бледные как мертвецы: они ожидали смерти. Но царь взглянул на них милостиво и обратился к ним с ласковой речью.

– Молите человеколюбивого Бога, – сказал он, – о нашем благочестивом державстве, о детях наших молите, чтобы Господь даровал нам победу на всех видимых и невидимых врагов. Пусть взыщется вся кровь эта на изменниках, владыке Пимене и его советниках; вы же об этом теперь не скорбите и живите в Новгороде благодарно!

Пимен, клеветавший раньше на Филиппа, лишен был сана, предан поруганию и сослан в заточение.

Памятен остался новгородцам этот грозный суд. Два года спустя после погрома во время обедни в одной церкви вдруг разнеслась почему-то молва, что царь с опричниками приехал в город. Толпа в ужасе кинулась во все стороны. Мужчины, женщины и дети с плачем бежали, сами не зная куда. Страх от бегущих сообщился и другим; купцы от испуга покидали даже свои лавки, товары и бежали. Нескоро очнулись от страха. Такой переполох произвел слух о приезде грозного владыки.

Из Новгорода царь отправился в Псков. Псковичи в ужасе ждали участи новгородцев, исповедовались, причащались. Но псковский воевода князь Юрий Токмаков оказался очень находчивым: он распорядился, чтобы устроена была царю особенная, небывалая встреча. Иоанн подъехал ко Пскову ночью и остановился переночевать в одном новгородском монастыре. На заре царь услышал звон во всех псковских церквях: то благовестили к заутрене; псковичи готовились последний раз пред смертью помолиться Богу. Это, говорят, тронуло царя и расположило к жалости.

Когда же он вступил в город, то его взорам представилось неожиданное зрелище. Жители стояли по улицам, каждый пред своим домом, с женами своими и детьми, держа в руках хлеб и соль. Завидев царя, все падали на колени и с полной покорностью приветствовали его. Эта встреча умилила его. Он запретил опричникам убивать или мучить жителей, позволил только пограбить их.

А. М. Васнецов. «Московский застенок. Конец XVI века». 1912 г.

Царь недолго пробыл во Пскове. Рассказывают, между прочим, что он посетил блаженного Николу Салоса (Салос по-гречески значит «юродивый»). Никола стал потчевать царя сырым мясом, а тогда был Великий пост.

– Я – христианин, – сказал царь, – и не ем говядины в пост.

– Хуже ты делаешь, мясо человеческое ты ешь! – возразил юродивый.

Этим укором и некоторыми дурными предвещаниями юродивый, говорят, так напугал суеверного Иоанна, что он поспешил уехать из Пскова.

По возвращении его в Москву начались и здесь розыски участников новгородской измены. На многих бояр и даже близких царю людей было донесено, будто они сносились с Пименом и злоумышляли на государя.

25 июля на большой московской площади, в Китай-городе, поставлено было 18 виселиц, разложены были разные орудия пытки, зажжен громадный костер, над которым повесили огромный чан с водою. Готовилось страшное зрелище. Жители Москвы в ужасе спешили укрыться; торговцы бежали, покидая свои открытые лавки. Боялись все, что над Москвою разразится такая же гроза царской немилости, как над Новгородом. Площадь опустела. Только толпа опричников стояла здесь в ожидании жертв. Среди тишины словно вымершего города раздался звук бубнов: то въезжал царь. Он был верхом на коне; с ним рядом ехал его любимый старший сын Иван Иванович; следом за ними – приближенные сановники, отряды опричников; позади них вели осужденных, около трехсот человек, уже измученных пытками, истерзанных, походивших на мертвецов.

Царь осмотрелся и остался очень недоволен, что площадь пуста, что нет народа. Он приказал опричникам сгонять людей. Жители, конечно, не смели ослушаться, выходили испуганные из ям, из погребов, куда попрятались от страху. Когда площадь наполнилась народом, царь громко сказал:

– Народ, увидишь муки и гибель; но караю изменников. Отвечай, прав ли суд мой?

– Да здравствует на многие лета государь великий! Да погибнут изменники! – закричал в ответ народ.

Царь приказал отделить от толпы осужденных сто восемьдесят человек менее виновных и даровал им жизнь.

Затем начались и продолжались четыре часа подряд ужасные, мучительные казни…

Не станем описывать этих ужасов, глубоко возмущающих человеческое чувство. Хотя о них подробно рассказывают в своих записках иноземцы, свидетельствует Курбский, говорят и наши летописи, но всему верить нельзя: все, что слишком поражает чувство человека, обыкновенно потом в рассказах преувеличивается – даже невольно; а иноземцы, сначала служившие грозному царю, потом изменившие, конечно, очень склонны были преувеличивать ужас жестоких казней его. То же надо сказать и о русских изменниках. Но если даже откинуть все баснословное в рассказах о лютых казнях и мучениях, то все-таки много еще останется несомненного и ужасного…

Упоминается в современных записках о страшных орудиях мучения: сковородах, печах, клещах; говорится о том, что вбивали иглы под ногти, резали по суставам, перетирали веревками и пр.

Надо припомнить, что в то время и в Западной Европе обильно лилась человеческая кровь. Это была пора какого-то умственного и нравственного помрачения. Набожность и зверство шли рука об руку. В Испании дымились сотни костров, на которых приносились человеческие жертвы, – жгли еретиков во имя Христовой веры. Во Франции в одну ночь десятки тысяч их были избиты во имя той же веры, а в Риме папа, считавшийся наместником Христа на земле, праздновал эти злодейства как победы Христовой веры над ересью и служил благодарственные молебны!..

Жестокость Ивана Васильевича дошла до высшей меры после новгородских казней. Его опричники, часто окровавленные, с дикими криками: «Гойда! Гойда!» – носились на своих лихих конях по Москве, приводя всех в ужас. Даже потехи грозного царя были порою ужасны. Случалось, что он приказывал выпускать медведей на толпу ни в чем не повинного народа и тешился воплями испуганных и убегающих людей, стонами пострадавших. Искалеченных, впрочем, он всегда щедро награждал.

Любил царь тешиться с веселыми людьми, скоморохами. У него было много и шутов. Но их участь также бывала иногда очень горькая! Рассказывают, что один шут, князь Гвоздев, пошутил как-то неудачно во время царского обеда. Царь вылил на него мису горячих щей. Несчастный завопил и хотел бежать. Это совсем не понравилось царю, и он ударил шута ножом. Тот упал, обливаясь кровью. Царь опомнился, велел поскорее позвать своего врача Арнольфа и сказал ему:

– Исцели слугу моего доброго, я пошутил с ним неосторожно.

– Так неосторожно, – отвечал лекарь, взглянув на рану, – что разве только Бог и твое царское величество может воскресить его.

Тогда царь, махнув рукой, проговорил: «Ну его, пса!» – и продолжал пировать.

Случалось, если верить рассказам иностранцев, что и смертная казнь обращалась в злую потеху. Над жертвой издевались.

Рассказывают, например, такой случай. Один из воевод, Никита Казаринов, ожидая опалы и смерти, уехал из Москвы и посхимился в одном из монастырей. Царь послал за ним, с злобной усмешкой сказал, что схимники – ангелы и потому должны лететь на небо, и велел его взорвать на бочке пороха.

Жестокие нравы были в ту пору, и как ни ужасны были мучения и казни, но люди того времени так не возмущались ими, как возмутились бы теперь. В довершение бедствий в 1570 г. свирепствовали ужасный голод и мор. Холода, а потом засухи сгубили жатву. Цены на хлеб поднялись неслыханные. Бедняки толпами скитались по улицам Москвы, прося подаяния. Люди, прежде достаточные, разорились, обнищали вконец. На улицах, на дорогах лежали трупы умерших от голода. От изнурения, от дурной пищи и от голода начались повальные болезни. До 1572 г. продолжались бедствия. В это время обрушилось на Москву новое несчастье – страшное нашествие крымских татар.

Война с соседями

Ливония под ударами русских, как сказано, уже распалась на части. Польша, которой досталась большая часть ее владений, должна была по договору 1561 г. защищать ее.

Ливония с ее крепостями, замками и особенно с ее прекрасными приморскими гаванями была как для Польши, так и для Москвы очень заманчивой добычей, но нелегко давалась она в руки Ивану Васильевичу. Ему пришлось столкнуться не только с Польшей, но и со Швецией, захватившей Ревель, и с Данией, присвоившей остров Эзель. Более опасным соперником была Польша. Попытался было Иван Васильевич уладить здесь дело мирным путем, даже для этого думал жениться на одной из сестер польского короля Сигизмунда-Августа. Тут у царя были и другие расчеты: женившись на сестре бездетного короля, последнего из Ягеллонов, со смертью его царь получал некоторые права на Литву. Дело это, однако, не сладилось; переговоры прервались, и загорелась война, так как царь и не думал выпускать из рук Ливонию.

Война началась, как всегда, опустошительными набегами. Но в начале 1563 г. сам царь с огромной ратью и нарядами (пушками) двинулся в Литву к Полоцку и осадил его, а через две недели, 15 февраля, город, стены которого были сильно разбиты и сожжены, сдался. Имущество воевод, панов и купцов отобрано в царскую казну; множество жидов, которых не терпел царь, потоплено в Двине; но наемные воины короля, более 500 человек, были щедро одарены шубами, и дана была им воля ехать к королю, или поступить на службу к царю, или вернуться к себе на родину. Очевидно, Иоанн очень заботился о том, чтобы в чужих краях шла добрая молва о нем и чтобы иноземцы охотно шли в царскую службу. После взятия Полоцка царь вернулся в Москву так же торжественно, как из-под Казани.

Польский король завел переговоры о мире, но царь на уступку Полоцка и Ливонии не согласился, и потому переговоры не привели ни к чему. Война продолжалась. На этот раз московское войско потерпело неудачу. Недалеко от Орши, на реке Уле, оно было разбито литовским гетманом, но особенных выгод для себя из этой победы враги не извлекли. Измена Курбского тоже не принесла им большой пользы. Полоцка обратно взять они не могли. Война продолжалась, но шла довольно вяло, с переменным счастьем.

Начались опять переговоры. Король просил перемирия и уступал царю все города и земли, занятые московскими войсками. Иван Васильевич призадумался: с одной стороны, уступка Полоцка и значительной части Ливонии (Юрьевской области) после поражения под Оршей казалась ему выгодной; с другой стороны, приходилось отказаться от морских берегов (не занятых еще русскими войсками), а ведь ради морских гаваней и война загорелась. Досадно и больно было царю и подумать, что Рига и другие богатые города и хорошие гавани достанутся Польше даром.

Он колебался – соглашаться на перемирие или нет. Тогда пришло ему на ум собрать большой собор для совещания об этом вопросе. Раньше государи наши советовались о важнейших делах с вельможами в Боярской думе, куда приглашалось иногда и знатнейшее духовенство. Но мы знаем уже, как царь относился к боярам, и потому понятно, что он предпочел собор из разных сословий. По его приказу летом 1566 г. собралось более трехсот лиц; тут были духовные лица, бояре, дворяне, помещики из западных областей, смежных с Литвою, дьяки, знатнейшие московские купцы и смоляне. К этому собору царь обратился с вопросом – мириться ли ему с королем на предложенных условиях или нет. Собор, где подавались голоса по сословиям, пришел к заключению, что надо добывать всю Ливонию. Это решение подкрепило царя, и он снова стал готовиться к упорной войне. Переговоры еще длились, но дело уладиться не могло. Царь требовал между прочим выдачи изменника Курбского. Но война уже тяготила и короля, и царя. Самолюбие Ивана Васильевича было польщено: литовские послы стали называть его царем (прежде не хотели признать этого титула). Более миролюбиво заговорили и московские посланцы. Надо сказать, что им давались от царя очень обстоятельные наказы: о чем говорить, как отвечать на разные вопросы, как держать себя. Выдачи Курбского на этот раз уже не требовалось; но в наказе посланцу находим следующее любопытное место: «Станет говорить князь Андрей Курбский или иной который государев изменник, то отвечать: с изменником что говорить? Вы своей изменой сколько ни лукавствуете бесовским обычаем, а Бог государю свыше подает на врагов победу и вашу измену разрушает! Больше того не говорить ничего и прочь отойти. А с простым изменником и того не говорить, а, выругав его, плюнуть в глаза, да и пойти прочь».

Только в 1570 г. удалось наконец заключить перемирие на три года. Царь все больше и больше убеждался, что очень трудно ему добиться желанной цели – вполне завладеть заветными берегами Балтийского моря. По совету приближенных иностранцев, он предложил датскому принцу Магнусу, владетелю острова Эзеля, Ливонию с титулом короля, с тем чтобы он был в зависимости от Москвы и чтобы московской торговле и сношениям с Западом никакой помехи в ливонских гаванях не делалось. Магнус согласился, прибыл в Москву в 1570 г. и был объявлен женихом царской племянницы, дочери казненного Владимира Андреевича.

Занятый войной на Западе, царь старался всеми силами ладить с Крымом. Польский король давно уже подбивал хана Девлет-Гирея к нападению на русскую окраину, а царь в свою очередь старался всячески его задобрить, писал ему дружелюбные письма, величал «своим братом», посылал ему «поминки», т. е. подарки, между прочим дорогие одежды со своего плеча, драгоценные сосуды, причем писал: «В котором платье мы тебе, брату своему, дали клятву (в дружбе), и мы то платье с плеч своих тебе, брату своему, послали, и ты о, брат наш, то платье и носил на здоровье; а из которой чары мы пили, и мы ту чару с черпалкою послали к тебе же, и ты б из нее пил на здоровье». Но ничто не помогло. Принимая щедрые подарки от царя, хан, ссылаясь на них, только выторговывал себе еще больше подачек от короля. Притом турецкий султан вознамерился во что бы то ни стало отнять у Москвы Астрахань и Казань и приказал своему подручнику, крымскому хану, выступить в поход на Астрахань (1569). Турецкий отряд (в 17 ООО человек) и крымская орда (50000 человек) двинулись к Волге; но поход этот совсем не удался. Турецкое войско не хотело оставаться на зимовку под Астраханью и терпеть во всем недостатки, волновалось, а когда дошла до турок весть, что в Астрахань пришла сильная русская рать, то и вовсе вышло из повиновения и без всякого бою обратилось в бегство.

В то время когда в Москве свежи еще были в памяти народа лютые казни после Новгородского погрома, когда голод и моровое поветрие уже свирепствовали во всей силе, внезапно новая беда обрушилась на Русскую землю.

Девлет-Гирей и после неудачного турецко-татарского похода по-прежнему продолжал требовать у царя уступки Астрахани и Казани. Очевидно, это было только предлогом к нападению. Все лето 1570 г. прошло в тревожных ожиданиях набега крымцев; русские разведчики видели в степях огромные облака пыли, следы многочисленной конницы, но появлялись татары всюду лишь мелкими шайками. Царь и его воеводы уже было успокоились, думая, что татары не затевают большого дела.

Наступила весна 1571 г. В южных русских пределах вдруг показались татары.

Астраханский кремль. Современный вид

Хан собрал все подчиненные ему мелкие орды, более ста тысяч человек, и нежданно вторгся в южную окраину. Никакие казачьи станицы и крепости сдержать напора такой орды не могли. Нашлись русские изменники, которые сказали Девлет-Гирею, что голод, моровая язва и лютые казни так опустошили Русскую землю, что царь не в состоянии вывести в поле большой рати. Изменники ручались головой, что они проведут татар к самой Москве так, что на всем пути не будет встречи с русским войском.

Наскоро собранная русская рать выступила на Оку навстречу татарам. Царь с опричниками прибыл в Серпухов. Но хан по указанию изменников тайно от русских воевод переправился через Оку и шел уже на Москву. Царь со своими опричниками, отрезанный от главного войска, должен был искать спасения и поспешно отступил сначала в Александровскую слободу, а оттуда в Ростов. Русская рать спешила на выручку столице, успела днем раньше татар стать под Москвой и расположилась в предместьях города, вместо того чтобы встретить неприятеля в открытом поле. Это было пагубной ошибкой.

24 мая, в праздник Вознесения, хан подступил к Москве. Утро было ясное и тихое. Хан приказал зажечь предместья. Русское войско готовилось уже бодро к смертному бою, как вдруг вспыхнул пожар сразу во многих местах. Запылали деревянные домишки сначала по окраинам предместья. Быстро с кровли на кровлю перебегал огонь по скученным деревянным постройкам и с треском пожирал сухое дерево. Тучи дыма заклубились над Москвой. Поднялся вихрь, и скоро море огня разлилось по всему городу.

Стефан Баторий

Нечего было и думать гасить сплошной пожар. Забыли и о татарах. Жители Москвы, толпы людей, бежавших от татар сюда из всех окрестных мест, воины – все смешались, толпились по улицам, все с воплями ужаса искали спасения и гибли тысячами. Очевидцы говорят, что на иных улицах и особенно у ворот, самых отдаленных от неприятеля, сбилась огромная толпа народа; друг у друга перебивая дорогу, шли по головам стеснившейся толпы, верхние давили нижних, задние – передних. В несколько часов вся Москва выгорела дотла. Уцелел только Кремль благодаря своим высоким каменным стенам. Несколько сот тысяч жителей погибло во время этого ужасного пожара Москвы, подобного которому по страшным последствиям не бывало ни прежде, ни после. Тела запрудили реку Москву так, что потом пришлось нарочно поставить людей – спускать трупы вниз по реке. «Кто видел это ужасное зрелище, – пишет один иностранец-очевидец, – тот вспоминает о нем всегда с новым трепетом и молит Бога, чтобы не видеть ничего подобного вторично». Этот пожар поразил страхом и самих татар. Среди почти сплошного огня им было не до грабежа. Хан приказал своей орде отойти к Коломенскому селу; осаждать Кремль он не стал, а, захватив огромное число пленных, говорят, более ста тысяч, двинулся обратно, разоряя и грабя все на пути.

Царю прислал он надменную грамоту.

«Жгу и пустошу все, – писал он, – за Казань и Астрахань, а всего света богатства применяю к праху… Я пришел на тебя, город твой сжег, хотел венца твоего и головы, но ты не стал против нас, а еще хвалишься, что ты Московский государь!.. Захочешь с нами в дружбе быть, так отдай нам юрт Астрахань и Казань… Хоть всесветное богатство захочешь дать нам вместо них, не надобно!.. А государства твоего дороги я видел и опознал».

Как ни тяжело было гордому царю, но на этот раз пришлось мириться. В ответной грамоте он даже соглашался уступить хану Астрахань, «только теперь, – прибавлял он, – этому делу скоро статься нельзя: для него должны быть у нас твои послы, а гонцами такого великого дела сделать невозможно; до тех бы пор ты пожаловал, дал срок и земли нашей не воевал».

Но хан слишком понадеялся на свой успех, не довольствовался обещанной уступкой Астрахани, требовал и Казани. Летом 1572 г. он снова поднялся со всей своей ордой на Москву, переправился чрез Оку с такими же силами, как и в первый раз. Но на берегу Лопасни настиг его воевода князь Михаил Иванович Воротынский с большим русским войском и в нескольких жарких схватках разбил татар. Хан бежал.

Теперь Иван Васильевич заговорил с ним иным языком. Об уступке Астрахани, конечно, уж и речи быть не могло. Помирившись с ханом и посылая ему, по обычаю, подарки, на этот раз самые ничтожные, царь подсмеивался над похвальбой ханской грамоты: «Поминки тебе послал я легкие, – пишет он хану, – добрых поминков не посылал: ты ведь писал, что тебе деньги не надобны, что богатство для тебя равно праху!»

В это время в Польше произошло важное событие. Король Сигизмунд-Август умер, а с ним угас и род Ягеллонов. В 1569 г., когда Литва неразрывно соединилась с Польшей, установлено было право избирать королей на сеймах. Теперь, когда прекратился королевский дом, некоторые из польских и литовских панов задумали было избрать в короли второго сына московского царя – Федора. Но царь колебался, медлил, а в это время посол французского короля ловко орудовал в пользу Генриха, брата своего государя, причем не жалел ни золота, ни обещаний. На сейме был избран Генрих. Впрочем, он скоро уехал из Польши, так как со смертью его брата очистился для него французский престол. Снова пришлось литовским и польским сановникам выбирать себе короля.

В эту пору завязались сношения Германии с Москвою. Император Максимилиан, желая посадить на польский престол своего сына, просил Ивана Васильевича помочь этому делу и вместе с тем ходатайствовал у царя за Ливонию. Царь, принимая германских послов во всем величии своем, поразил их своим блеском, роскошью и богатством, а русские послы, приехавшие от царя к императору с грамотой и подарками, удивили его и всех придворных своеобразной пестротой своих богатых одежд. (Сохранилось любопытное изображение этого посольства.)

Однако никакой пользы из переговоров этих не извлекла ни Германия, ни Москва: польский престол не достался ни германскому принцу, ни русскому царевичу – избран был в 1575 г. трансильванский воевода Стефан Баторий.

Между тем царь немедленно начал войну в Прибалтийском крае, лишь только кончилось перемирие. Завязалась война и со Швецией; однако, несмотря на все усилия Магнуса и русских, им не удалось завладеть Ревелем, который был в руках у шведов. Зато поход самого царя летом 1577 г. был очень удачен: город за городом сдавался ему и его воеводам. Заняв город Вольмар, царь вспомнил, что здесь было писано Курбским его письмо, не утерпел и сам снова написал язвительное послание бывшему своему воеводе.

Оно начинается с прописания всего царского титула, в который уже включены слова: «обладатель земли Лифляндской». «Если беззаконий моих, – смиренно пишет царь, – и больше песку морского, то все же надеюсь на милосердие Бога: Он может пучиною милости своей потопить беззакония мои». Затем царь упоминает о победах, дарованных ему Богом, над немцами, Литвою и татарами, снова вспоминает об изменах бояр, которые не слушались его, «сами государились, как хотели», и в конце письма едко подсмеивается над Курбским. «Вы говорили, – пишет царь, – нет (кроме вас) людей на Руси! Некому стоять! Вот теперь вас и нет… Кто же берет крепкие города германские? Сила животворящего креста города берет… А что писал ты, что мы тебя в дальние города будто в опале посылали, то писал ты это себе в досаду. Мы ныне Божиею волею и дальше твоих дальних городов прошли и ногами наших коней переехали все ваши дороги из Литвы и в Литву, и пешие ходили, и воду во всех тех местах пили…. Можно ли теперь говорить, что не везде ноги коня нашего были? И в город Вольмар, где ты хотел успокоиться от всех трудов твоих, и туда на покой тебе Бог нас принес. Ты думал, что здесь укрылся, а мы и тут по воле Божией догнали. Пришлось тебе и подальше поехать!»

Но торжество царя продолжалось недолго; лишь только он отбыл из Ливонии, как и поляки, и шведы стали одолевать русских. Сильное поражение русским было нанесено близ Вендена. Король Магнус, уже женатый на царской племяннице, передался полякам.

Переговоры, начатые Стефаном Баторием, не привели ни к чему. Царь относился к нему свысока, даже не хотел, по обычаю, называть его в грамотах «братом», а звал «соседом», потому что Стефан стал королем не по происхождению своему и не по воле Божией, а по «многомятежному человеческому хотению» (по избранию сейма). Ливонию царь по-прежнему называл «своей вотчиной» и уступок никаких не делал.

Стефан Баторий, вступая на престол, между прочим обещал вернуть Литве земли, отнятые у нее Москвою. У него была испытанная, закаленная в боях пехота, венгерская и немецкая, хорошо вооруженная, было много хороших пушек, и потому он рассчитывал на верный успех в борьбе с нестройными и плохо вооруженными полчищами русских. Притом сам он был очень искусным вождем.

Ян Матейко. «Стефан Баторий под Псковом». 1872 г.

Царь думал, что война будет ведена в Ливонии, и послал туда большое войско; но Баторий направил удар в другую сторону и летом 1579 г. осадил Полоцк. Полоцк защищался очень упорно более трех недель. Жители усердно помогали воинам, бросались тушить пожары, когда они вспыхивали от неприятельских выстрелов; женщины и старики спускались на веревках и под ядрами доставали воду из Двины; но, несмотря на все упорство защиты, город был наконец взят. Затем после страшной резни Баторий занял крепость Сокол.

1580 г. был еще несчастнее для русских. Баторий брал город за городом (Велиж, Усвят, Великие Луки), а с другой стороны шведский полководец Делагарди одерживал верх над русскими в Эстонии.

Царь смирился, понизил свою речь в переговорах с королем, стал говорить миролюбивее. Послам к королю было наказано вести себя покорно: если король не встанет, не ответит на поклон царя, не спросит о его здоровье, то «все это оставить без внимания, даже снести брань и всякие обиды, а самим не задирать и невежливых слов королю не говорить».

Послы предложили королю от имени царя Ливонию, за исключением четырех городов; но король требовал всей Ливонии, сверх того еще уступки Себежа и уплаты 400 000 венгерских золотых за военные издержки.

Царь был сильно раздосадован этими новыми требованиями короля, написал ему укорительное письмо: «Мы ищем того, как бы кровь христианскую унять, а ты, – говорилось в письме, – ищешь того, как бы воевать».

Попытки помириться на иных условиях тоже не состоялись.

Баторий выступил в новый поход, а к царю послал дерзкое послание, где называл его фараоном московским, волком и пр. «Для чего ты к нам не прибыл с войском своим, – спрашивает между тем Баторий. – Для чего своих подданных не оборонил? И бедная курица пред ястребом и орлом птенцов своих крыльями прикрывает, а ты, орел двуглавый (ибо такова твоя печать), прячешься! Если не хочешь крови христианской проливать, – прибавлял Баторий, – так уговоримся о месте и часе, сядем на коней и сразимся между собой».

26 августа польские войска взяли крепость Остров и подошли ко Пскову. Здесь и кончились успехи Батория. Псков славился как лучшая русская крепость; стены тут недавно были возобновлены; на них поставлено много хороших пушек; в город введено сильное войско, во главе которого стояли опытные воеводы, особенно доблестный князь Иван Петрович Шуйский.

О достопамятной обороне Пскова сохранилось подробное сказание (повесть о псковской осаде).

Баторий велел укрепиться под стенами города, рыть борозды (траншеи), ставить туры для прикрытия людей и пушек. Защитники Пскова тоже не теряли времени, принялись строить внутренние укрепления. 7 сентября на рассвете неприятель открыл сильную пальбу; из двадцати больших орудий громил городскую стену, стараясь сделать в ней проломы для приступа. На другой день стена в нескольких местах была сбита. Путь в город был открыт, и воеводы Батория, сидевшие в это время за обедом, хвалились, что ужинать будут во Пскове.

Распустив знамена, при звуках труб, пошли поляки, венгры и немцы на приступ. В городе по звону осадного колокола не только воины спешили к своим местам, но и все жители, могущие держать оружие в руках, бежали на помощь своим и стали с воинами в самом опасном месте, между развалинами каменной стены и новою деревянной, еще недостроенной. Но несмотря на ужасный огонь, открытый по неприятелю, он упорно шел вперед, по трупам своих достиг крепости, сломил отчаянное сопротивление и ворвался. Уже на двух башнях (Псковской и Свиной) развевались королевские знамена. Русские изнемогали и все больше и больше подавались под напором врагов. Шуйский, облитый кровью, сошел со своего раненого коня и удерживал отступающих. В это самое время духовенство вынесло из храма образ Богоматери и мощи святого Всеволода-Гавриила и пошло в самый пыл битвы. Бойцы при виде своей местной святыни ободрились. Вдруг с ужасным громом и треском взлетела на воздух Свиная башня. Воеводам удалось взорвать ее.

Ров наполнился истерзанными телами врагов, овладевших башней. Неприятель оторопел. Русские дружно ударили на врагов и смяли их. Подоспели к месту боя свежие отряды воинов из более отдаленных частей города; враги не выдержали нового напора и побежали. Дольше всех защищались венгры, засевшие в Покровской башне; наконец, и их осилили. Жители помогали воинам, приносили воду, убирали раненых, веревками тащили легкие пушки, брошенные неприятелем у стен. Уже поздно ночью вернулись победители в город с огромным числом пленных. Это достопамятное дело происходило 8 сентября.

Псковский кремль. Современный вид

Пытался всячески Баторий взять Псков: велел делать подкопы, стрелять день и ночь в крепость, пускать каленые ядра, чтобы произвести пожар; написал увещание русским воеводам, обещая им и городу всякие льготы, если сдадутся, и неминуемую гибель в случае упорства. Так как осажденные не хотели иметь никаких сношений с неприятелем, то письмо короля с этим увещанием было пущено в город со стрелою.

Таким же способом псковские воеводы прислали королю свой ответ:

– За богатства всего мира не изменим своему крестному целованию. Если Бог за нас, никто не осилит нас! Мы готовы умереть, но не предадим Пскова… Готовься на брань, а чья будет победа – Бог покажет!

Не удались Баторию и подкопы: осажденные вели против них свои мины и резались с неприятелем под землею. Напрасны были и новые приступы. Когда враги подходили к стене, прикрываясь большими щитами от пуль, и старались ломами пробить каменную стену, русские на них лили горящую смолу, шестами с крючьями оттаскивали их от стены.

Войско Батория, несмотря на то что числом вдвое превосходило осажденных, совсем упало духом и отчаялось осилить город, даже подгородного Печерского монастыря не удалось ему взять.

Хотя доблестная оборона Пскова несколько и ободрила царя, но все-таки он сильно желал мира. Шведский полководец Делагарди отнимал у русских город за городом, взял Капсаль, Нарву, отнял и старые русские города Ям (Ямбург) и Копорье.

Тяжела становилась царю война с двумя соседями: он решился помириться хотя бы с Польшей, послал посольство в Рим к папе, просил его помочь миру и выражал желание сблизиться с ним и императором на случай войны с турками.

Папа с радостью согласился быть посредником: в Риме все еще не теряли надежды прибрать к рукам Русскую православную церковь. В Москву был отправлен папский легат (посол) Антоний Поссевин. Это был очень умный и ловкий человек.

«Поднесение даров русским посольством во главе с 3. И. Сугорским императору Максимилиану II в 1576 г.». Гравюра

Приняли его в Москве с большим почетом, но когда он начал было говорить о делах веры, то царь уклончиво заявил, что прежде всего надо уладить мир.

При посредстве Поссевина переговоры начались в деревне Киверова гора, у Запольского яма. Русские послы так упорно отстаивали выгоды своего государя, что несколько раз Поссевин выходил из себя: он начинал уже браниться, и даже до того дело дошло, что одного посла схватил за ворот. С большим трудом было наконец заключено перемирие в январе 1582 г. на десять лет. Иоанн уступал Баторию все свои завоевания в Ливонии и Полоцк.

Война со шведами продолжалась еще с год. Наконец, в мае 1583 г. было заключено трехлетнее перемирие на реке Плюссе. Швеция удерживала не только всю Эстонию, но и русские города Ям и Копорье.

Так печально кончились важные замыслы царя овладеть Балтийским побережьем и войти в более близкие сношения с Западом. Велики были силы Москвы, но западное военное искусство еще брало верх над ними.

В это время пришлось царю обратить военную силу на восток, на приволжский край; там поднялась луговая черемиса.

Антоний Поссевин

По заключении перемирия Поссевин снова явился в Москву и стал добиваться беседы с царем о вере, о соединении церквей. Несмотря на то что государь всячески уклонялся от этого разговора, легат неотвязно добивался своего. Наконец его допустили к царю, и в присутствии бояр произошло любопытное прение царя с папским послом.

Поссевин держал речь, старался убедить царя, что между римской и греческой верой нет существенного различия, ссылался на Флорентийский собор (сочинение об этом соборе он раньше поднес царю), указывал на то, что соединение с Римом увеличит могущество царя, сдружит его с государями Запада и станет он настоящим восточным императором.

Царь на это уклончиво сказал:

– В нашей православной вере я родился и с Божией помощью достиг 51 года; следовательно, мне не время уже переменять исповедание или желать обширнейшего государства; я помышляю только о жизни будущей!

В заключение снова заявил, что он не хочет рассуждать о церковных вопросах, чтобы не сказать чего лишнего и неприятного.

Настойчивый Поссевин уверял, что можно говорить и об этих вопросах хладнокровно, и настаивал на продолжении переговоров.

Эта неотвязность, видимо, начинала раздражать царя.

– Не хочу говорить с тобой о великих догматах веры, – начал он, – тебе было бы это неприятно, а вот дело малое: вижу, что ты бреешь бороду, а брить и стричь бороды не велено не только духовным, но и мирским людям; ты же в римской церкви поп, а бороду стрижешь. Откуда ты это взял, из какого учения?

Этот совсем нежданный вопрос озадачил Поссевина: он смущенно проговорил, что у него борода не растет.

Но царь, начав говорить, не мог уже сдержать своей речи.

– Сказывали мне, – продолжал он, – что папу носят на престоле и целуют его сапог, на котором вышит крест с изображением распятия Христова. Ежели это правда, то хорошо ли это? Вот первая причина несогласия нашей веры с вашей… Мы поклоняемся честному кресту по преданию святых апостолов и святых отцов церкви, и ниже пояса у нас креста не носят и образов не ставят.

Затем царь, ссылаясь на места Святого Писания, распространился о необходимости для пастырей церкви смирения и сказал между прочим:

– Папа не Христос; престол, на котором его носят, не облако, да и те, которые его носят, не ангелы!

Поссевин отвечал, что папам воздают честь как наместникам Христа; причем напомнил, что ведь преклоняются же перед государями, и прибавил:

– Вот ты тоже государь великий в своем государстве! Как же нам не величать тебя и не припадать к ногам твоим?

С этими словами Поссевин поклонился в ноги царю. Но эта уловка не имела успеха.

– Святителям, ученикам апостольским, – сказал царь, – следует подавать собою пример смирения, а не возноситься гордостью превыше царей земных. Царям подобает честь царская, а святителям, папам и патриархам – честь святительская. Те папы, которые следовали заповедям Христовым, апостольскому преданию и постановлениям семи Вселенских соборов, были действительно сопрестольниками апостолов; а папа, который идет наперекор учению Христову, тот папа, говорю, не пастырь, а волк.

– Если уж папа волк, – резко сказал обиженный Поссевин, – то что же тут мне и говорить! Зачем же посылал ты просить его о помощи? Зачем называл его, как и предшественники твои, пастырем церкви?

Раздраженный царь в гневе вскочил со своего места и, приступая к Поссевину с палкой своей, закричал:

– Видно, у мужиков ты учился, что осмеливаешься со мной говорить по-мужицки!

Поссевин струсил и стал извиняться… Царь в свою очередь одумался и поспешил загладить свою горячность.

– Говорил я тебе давеча, – сказал он уже мягко Поссевину, – что разговор о вере не кончится без неприятности; впрочем, я не вашего папу, – прибавил он, – называю волком, а того папу, который не захочет следовать учению Христову и преданию апостольскому. Однако оставим этот разговор!

Думал Поссевин добиться хотя бы того, чтобы католикам позволено было иметь свою церковь в Москве; но это тоже не удалось. Ему ответили так:

– Им (католикам) вольно приезжать в наше государство и попам их с ними; только бы они учения своего между русскими людьми не плодили и костелов не ставили: пусть каждый остается в своей вере. В нашем государстве много разных вер; мы ни у кого воли не отнимаем: живут все по своей воле, как кто хочет, а церквей иноверных до сих пор в нашем государстве не ставливали.

Сухо было принято также предложение Поссевина отпустить нескольких молодых русских людей в Рим для учения.

– Теперь вскорости годных для этого людей собрать нельзя, а как, Бог даст, наши приказные таких людей наберут, то мы, – посулил царь, – их пришлем к папе.

Очень недоверчиво смотрели православные русские на католическое духовенство и справедливо опасались властолюбивых замыслов пап. Попытка Рима подчинить своей власти Восточную православную церковь и на этот раз не удалась. Впрочем, царь, видимо, хотел поддержать добрые отношения с папой и в грамоте писал ему:

«Мы грамоту твою радостно приняли и любительно выслушали, посла твоего Антония с великой любовью приняли; мы хотим быть в братстве с тобою, цесарем и с другими христианскими государями, чтобы христианство было освобождено из рук мусульманских и пребывало в покое…»

Покорение Сибири

В то время как неудачи на западе сильно огорчали царя, неожиданно его порадовало завоевание огромной области на востоке.

Еще в 1558 г. царь подарил богатому промышленнику Григорию Строганову большие незаселенные земли по обе стороны реки Камы до Чусовой на протяжении 146 верст. Григорий Строганов с братом Яковом, по примеру отца, нажившего громадное состояние в Сольвычегодске соляным промыслом, задумал завести соляные варницы в большом размере в новом краю, заселить его, завести хлебопашество и торговлю. Заселение пустопорожних мест, заведение новых промыслов было, конечно, очень выгодно для всего государства, и потому царь не только охотно уступал земли предприимчивым промышленникам, но давал им и большие льготы.

Строгановым дано было право призывать в свои земли свободных людей, творить суд над поселенцами, которые на двадцать лет избавлялись от всяких податей и повинностей; потом дано право строить укрепления и держать вооруженные отряды для обороны от нападений соседних народцев (остяков, черемисов, ногаев и других). Наконец, позволено было Строгановым набирать себе охочих людей, казаков, и ходить войной против враждебных инородцев. Скоро Строгановым пришлось столкнуться и с племенами, жившими по соседству, за Уральскими горами. Здесь на берегах рек Тобола, Иртыша, Туры находилось татарское царство; главный город назывался Искер, или Сибирь, на реке Тоболе; по имени этого города и все царство называлось Сибирским. Раньше сибирские ханы искали покровительства московского царя, одно время платили даже ясак (дань) мехами, но последний хан Кучум высказал вражду к Москве, бил и брал в плен остяков, плативших ей дань; а царевич сибирский Махмет-Кул [Маметкул] ходил с войском на реку Чусовую проведывать пути к строгановским городкам, причем побил здесь много московских данников, а жен и детей их забрал в плен. Строгановы уведомили об этом царя и челом ему били позволить им укрепиться за Уралом, держать для обороны там огненный наряд (артиллерию) и на свой счет набирать добровольцев для борьбы с врагами. Царь позволил.

Это было в 1574 г. Григория и Якова Строгановых уже не было в живых. Дело продолжали их младший брат Семен и дети: Максим, сын Якова, и Никита, сын Григория.

Навербовать дружину удальцов в то время было нетрудно. По южным и восточным окраинам Московского государства, как было сказано, являются еще с XV в. вольные, гуляющие люди, охочие до войны, – казаки. Одни из них жили по станицам, несли государеву службу, обороняли границы от нападений разбойничьих татарских шаек, а другие, в полном смысле вольные «степные птицы», уходили из-под всякого надзора, «гуляли» в степном раздолье, нападали на свой страх на татар, грабили их, охотились в степи, рыбачили по рекам, разбивали купеческие караваны татарские, да и русским купцам порою спуску не давали. Шайки таких казаков гуляли и по Дону, и по Волге. На жалобы ногайского хана, что казаки, несмотря на то что он в мире с Москвою, грабят татарских купцов на Дону, царь отвечал:

– Эти разбойники живут на Дону без нашего ведома, от нас бегают. Мы и прежде посылали не один раз, чтобы их переловить, но люди наши добыть их не могут.

Изловить в широких степях шайки этих «воровских» казаков, как их называли, действительно было очень мудрено.

Ватагу такой казацкой вольницы, более 500 человек, привел на службу Строгановым атаман Василий Тимофеев, по прозвищу Ермак. Это был удалец богатырской силы, притом очень ловкий, сметливый. Главными помощниками его были Иван Кольцо, за свои разбои осужденный на смерть, но не пойманный, Никита Пан и Василий Мещеряков – все это были молодцы, прошедшие, как говорится, огонь и воду, не знавшие страха. Походили на них и остальные товарищи Ермака. Таких-то людей, готовых на все, и надо было Строгановым. Они хотели не только оборонить свои владения от набегов сибирского царя, но дать ему острастку, чтобы надолго отвадить от нападений. Для этого решено было напасть на Кучума в его собственных владениях. Это предприятие, сулившее и добычу хорошую, и славу воинскую, пришлось очень по душе Ермаку и его молодцам. Строгановы снабдили их всем нужным: съестными припасами, ружьями, даже небольшими пушками.

К отряду Ермака присоединилось еще несколько десятков удальцов-охотников, так что всего в отряде насчитывали 840 человек. Забрав с собою вожатых, знавших хорошо речные пути, и толмачей, Ермак 1 сентября 1582 г. отправился с удалой дружиной искать счастья.

По наветам одного воеводы, недоброхота Строгановых, царь приказал им вернуть Ермака и не задирать сибирского «салтана»; но царская грамота пришла поздно: казаки были уже далеко.

Сначали плыли они на стругах и челнах вверх по реке Чусовой, затем повернули в реку Серебрянку. Труден был этот путь – в иных местах по мелководью приходилось плыть на плотах. Из Серебрянки перевезлись волоком через проходы в Уральском хребте в реку Жаровлю, впадающую в Тагил, отсюда спустились в реку Туру. До сих пор казаки никакой помехи не встречали; редко даже и людей по берегам видели: земля здесь была дикая, почти совсем безлюдная. По реке Туре пошло люднее. Здесь впервые встретили городок (теперь город Туринск), где властвовал князек Епанча. Тут пришлось уже в дело пустить оружие, потому что с берега стали по казакам стрелять из луков. Они дали залп из ружей. Несколько татар упало; остальные в ужасе ударились в бегство: никогда они еще не видели огнестрельного оружия. Городок Епанчи был разорен казаками. Скоро пришлось им и другую толпу татар разогнать пальбой. Захваченных в плен настращали выстрелами, показывали им, как пули пробивают их доспехи, и добыли от них сведения о Кучуме и силах его. Некоторых из пленников Ермак нарочно отпускал на волю, чтоб они разносили всюду страх своими рассказами о чудесном свойстве русского оружия.

– Сильны русские воины, – говорили они, по свидетельству летописи, – когда стрельнут из своих луков, тогда огонь из них пышет, дым великий исходит и как будто гром грянет. Стрел не видно, а ранят и насмерть бьют. Ущититься от них никакими доспехами нельзя; куяки, панцири и кольчуги наши – все пробивают насквозь!

На ружье, конечно, более всего и надеялась горсть храбрецов, задумавших ни более ни менее как завоевать целое царство и покорить десятки тысяч людей.

Казаки плыли вниз по Тоболу, и не раз приходилось им разгонять выстрелами толпы туземцев. Кучум хотя и был напуган и рассказами беглецов о больших силах врага, и разными зловещими предсказаниями, но сдаваться без боя не намерен был.

Ермак Тимофеевич

Собрал он все свое войско. Сам расположился станом на берегу Иртыша, близ устья Тобола (неподалеку от нынешнего города Тобольска) на горе Чувашево, устроил здесь новую засеку на всякий случай, а царевича Махмет-Кула отрядил с большим войском вперед, навстречу казакам. Он встретил их на берегу Тобола, при урочище Бабасан, завязал битву, но не мог осилить их. Они плыли вперед, на пути взяли еще городок, нашли тут богатую добычу, забрали с собою и отправились дальше. При впадении Тобола в Иртыш татары снова настигли казаков и осыпали их стрелами. Казаки отбили это нападение, но у них было уже несколько убитых, и почти все были переранены стрелами. Дело становилось горячим. Татары, верно, разглядели, что врагов не слишком-то много, и всеми силами налегли на них. Но казаки были уже недалеко от столицы; скоро должна была решиться участь их похода. Надо было выбить Кучума из его засеки и овладеть столицей. Призадумались было казаки: силы у Кучума было гораздо больше – на каждого русского, пожалуй, по двадцати татар приходилось. Собрались казаки в круг и стали толковать, как быть: вперед ли идти или назад вернуться. Одни стали говорить, что надо вернуться; другие и сам Ермак рассуждали иначе.

– Братцы, – говорили они, – куда нам бежать? Осень уже; в реках лед смерзается… Не примем худой славы, укоризны на себя не положим, будем надеяться на Бога: Он и беспомощным помощник! Вспомним, братцы, обещание, какое мы дали честным людям (Строгановым). Назад со стыдом возвратиться нам нельзя. Коли Бог нам поможет, то и по смерти память наша не оскудеет в этих странах, и слава наша вечна будет!

Согласились с этим все, порешили – оставаться и до смерти биться.

На рассвете 23 октября казаки двинулись на засеку. Пушки и ружья сослужили теперь им свою службу. Татары из-за своей ограды пускали тучи стрел, но мало вреда причиняли русским удальцам; наконец сами проломали свою засеку в трех местах и ударили на казаков. Начался страшный рукопашный бой. Тут уж ружья не помогали: приходилось рубиться мечами или схватываться прямо руками.

Оказалось, что казаки и здесь себя показали богатырями: несмотря на то что враги были в двадцать раз многочисленнее, казаки сломили их. Махмет-Кул был ранен, татары смешались, многие упали духом; иные подвластные Кучуму князьки, видя, что враги одолевают, оставили бой. Кучум бежал сначала в свою столицу Сибирь, захватил здесь свои пожитки и бежал дальше.

Ермак с казаком

26 сентября казаки заняли покинутую жителями Сибирь. Приуныли было победители в пустом городе. Их сильно уж поубавилось: в последнем только сражении пало их 107 человек; было немало раненых и больных. Идти им стало уже невмочь, а между тем запасы у них кончились и наступала лютая зима. Голод и смерть грозили им.

Но через несколько дней остяки, вогуличи, татары со своими князьками стали приходить к Ермаку, бить ему челом, приносили ему дары и разные припасы; он же приводил их к присяге государю, обнадеживал их его милостью, обходился ласково и отпускал без всякой обиды в их юрты. Казакам строго было запрещено обижать покорившихся туземцев.

Зиму провели казаки спокойно; только Махмет-Кул напал было на них, Ермак разбил его, и он несколько времени не беспокоил казаков; но с наступлением весны думал было врасплох напасть на них, да сам попал впросак: казаки подстерегли врагов, напали на них, сонных, ночью и захватили в плен Махмет-Кула. Ермак обошелся с ним очень приветливо. Плен этого храброго и ретивого татарского витязя был ударом для Кучума. В это же время на него шел войной его личный враг, один татарский князь; наконец, свой воевода изменил ему. Дела Кучума были совсем плохи.

Лето 1582 г. казаки провели в походах, покоряя татарские городки и улусы по рекам Иртышу и Оби. Между тем Ермак дал знать Строгановым, что он «салтана Кучума одолел, стольный город его взял и царевича Махмета-Кула полонил». Строгановы спешили обрадовать этою вестью царя. Скоро явилось в Москву и особое посольство от Ермака – Иван Кольцо с несколькими товарищами – бить челом государю царством Сибирским и поднести ему в дар драгоценные произведения завоеванного края – меха собольи, бобровые и лисьи.

Давно уже, говорят современники, не бывало такой радости в Москве. Молва, что не оскудела милость Божия к России, что Бог послал ей новое обширное царство, быстро разносилась в народе и радовала всех, привыкших слышать за последние годы только о неудачах и бедствиях.

Грозный царь принял Ивана Кольцо милостиво, не только простил его с товарищами за прежние их преступления, но щедро наградил, а Ермаку, говорят, послал в подарок шубу с плеча своего, серебряный ковш и два панциря; но что важнее всего – отправил в Сибирь воеводу, князя Волховского, со значительным отрядом войска. Очень уж немного удальцов оставалось под рукою Ермака, и трудно ему было бы удержать свое завоевание без подмоги. Махмет-Кул был отправлен в Москву, где поступил на службу царю; но Кучум все-таки успел оправиться и войти в силу.

Русским воинам плохо пришлось в Сибири: они терпели часто недостатки в жизненных припасах; распространились между ними болезни; случалось, что татарские князьки, притворившись сначала верными данниками и союзниками, губили потом отряды казаков, доверившихся им. Так погиб Иван Кольцо с несколькими товарищами. Воевода, присланный царем, умер от болезни.

Скоро затем погиб и сам Ермак. Проведал он, что Кучум собирается перехватить на пути бухарский караван, шедший в Сибирь. Захватив с собою 50 своих удальцов, Ермак поспешил навстречу бухарским купцам, чтобы охранять их от хищников на пути по Иртышу. Целый день казаки поджидали караван при впадении реки Вагая в Иртыш, но ни купцы, ни хищники не показывались. Ночь была бурная. Дождь лил ливмя. Ветер бушевал на реке. Истомленные казаки расположились отдохнуть на берегу и скоро заснули как убитые. Оплошал на этот раз Ермак – не поставил сторожей, не думал, видно, чтобы враги напали в такую ночь.

А неприятель был очень близок: с другой стороны реки подстерегал казаков! Кучумовы лазутчики нашли в реке брод, пробрались к русским и затем принесли своим радостную весть, что казаки спят мертвецким сном, в доказательство чего представили три похищенные у них пищали и пороховницы.

По указанию лазутчиков татары перебрели тайком чрез реку, напали на спящих казаков и перерезали их всех, кроме двух. Один спасся и принес в Сибирь ужасную весть об избиении отряда, а другой, сам Ермак, услышав стоны, вскочил, успел своей саблей отбить убийц, кинувшихся на него, бросился с берега в Иртыш, думая спастись вплавь, но утонул от тяжести своих железных доспехов (5 августа 1584 г.).

Через несколько дней тело Ермака течением реки прибило к берегу, где и нашли его татары и по богатым доспехам с медной оправой, с золотым орлом на груди, узнали в утопленнике покорителя Сибири. Понятно, как обрадовался Кучум, как торжествовали гибель Ермака все враги его! А в Сибири весть о смерти вождя привела русских в такое отчаяние, что они уже не пытались и бороться с Кучумом, покинули Сибирь, чтобы вернуться к себе на родину. Это случилось уже по смерти Грозного.

Сибирский воин XVI в.

Но дело Ермака не погибло. Путь в Сибирь был указан, и начало русскому владычеству здесь положено. После смерти Грозного и гибели Ермака русские отряды один за другим шли по пути, который он указал, за Каменный пояс (Урал); туземные полудикие народцы один за другим подпадали под власть русского царя, несли ему свой ясак (подать); заводились в новом краю русские поселения, строились города, и мало-помалу весь север Азии с его неисчерпаемыми богатствами достался России.

Не ошибся Ермак, когда говорил своим сподвижникам: «Не оскудеет память наша в этих странах». Память об удальцах, положивших начало русскому владычеству в Сибири, живет доныне и здесь, и на их родине. В своих песнях наш народ и до сих пор вспоминает об удалом казацком атамане, который искупил свои вины перед царем покорением Сибири. В одной песне говорится о Ермаке, как он, одолев Кучума, послал сказать царю:

Ой ты гой еси, надежа православный царь!

Не вели меня казнить, да вели речь говорить:

Как и я-то, Ермак, сын Тимофеевич,

Как и я-то гулял по синю морю,

Что по синю морю по Хвалынскому

(Каспийскому),

Как и я-то разбивал ведь бусы-корабли…

А теперича, надежа православный царь,

Приношу тебе буйную головушку

И с буйной головушкой царство Сибирское!

Сохранились в Сибири и местные предания о Ермаке; а в 1839 г. в городе Тобольске, неподалеку от места, где находился древний Искер, или Сибирь, поставлен памятник, чтобы увековечить память удалого покорителя этого края.

Последние годы царствования Грозного

Для Русской земли тяжелой порой были последние годы царствования Грозного. Покорение Сибири было единственным радостным событием. Неудачи на Западе сильно раздражали царя, по-прежнему шли розыски действительных и мнимых изменников, совершались пытки и лютые казни. Хотя ненавистная всем опричнина была отменена еще в 1572 г., но отменена лишь по имени: царя все-таки окружали люди, которые пользовались его подозрительностью и другими слабостями для своекорыстных целей. Прежних любимцев царя уже не было подле него; князь Афанасий Вяземский и Алексей Басманов, погубивши множество людей, сами были казнены во время московских казней, так как царь и этих страшных советников своих заподозрил в крамоле. Малюта Скуратов был убит при осаде Полоцка. Но, на беду России и властелина ее, новые его приближенные находили более удобным для себя потакать слабостям и страстям его, чем стоять за правду.

Из Полоцка, после взятия его Баторием, Курбский прислал царю два письма в ответ на его второе послание. Всячески старается Курбский оправдать свою измену и снова корит царя за то, что он вместо прежних добрых советников приблизил к себе дурных людей. «Когда прельстили тебя, – говорится в письме, – презлые и прелукавые человекоугодники (которые смертоноснее всякой язвы в государстве – в этом согласны все мудрые), ласкатели, губящие и тебя, и отечество свое, чего только Бог не попустил на Русскую землю?! И голод, и моровое поветрие, и варварский меч, и сожжение Москвы, и опустошение всей Русской земли, и, что горше всего, – бегство царя от врага!.. Ты, как говорят здесь, хоронясь от татар по лесам, едва не погиб от голоду с кромешниками твоими!.. А когда жил ты богоугодно, тот же измаилитский пес (крымский хан) пред нами, наименьшими твоими слугами, бегал в Диком поле и места себе найти не мог. Вместо теперешних тяжких даней твоих хану мы прежде платили ему дань нашими саблями по басурманским головам!»

С презрением отзывается Курбский о царских воеводах, воевавших в Ливонии, называет их «окаянными воеводишками», корит царя за то, что он не мог оборонить Полоцка, отдал его врагу со всем народом, и в заключение говорит, что пора уже царю опомниться, укротиться и войти в чувства…

В другом письме Курбский глубоко скорбит о пагубной перемене в царе и о бедствиях отечества.

«Если пророки плакали и рыдали, – говорится в письме, – о граде Иерусалиме и о церкви преукрашенной… то как нам не заплакать о церкви твоей телесной? В ней некогда пребывал Святой Дух; покаянием была она очищена, чистыми слезами омыта; от нее молитвы, как благоухание фимиама, восходили к престолу Господню; в ней на твердом основании православной веры созидались благочестивые дела; в ней, в этой телесной церкви, душа царская, как чистая голубица, сребристыми крыльями блистала… Такова была прежде твоя церковь телесная!.. Тогда варварские народы не только с городами, но с целыми царствами покорялись тебе и пред твоими христианскими полками ходил архангел-хранитель… Тогда это было, когда при тебе были избранные мужи…

Когда же церковь твою телесную осквернили (гнусные ласкатели) разными грехами и злодействами, которыми всегубитель наш дьявол губит людей, то он приблизил к тебе вместо крепких вождей и воевод – богомерзких Вельских с товарищами, вместо храброго воинства – кромешников, или опричников кровоядных… вместо боговдохновенных книг и молитв – скоморохов с разными дудами и бесовскими песнями, вместо блаженного пресвитера (Сильвестра), который примирил тебя с Богом чистым покаянием, – чаровников и волхвов…

Вспомни, – говорит Курбский в заключение, – первые дни свои, когда ты блаженно царствовал… Не губи себя и дома твоего… Очнись и воспрянь!»

Царь уже не отвечал на эти письма. Много горькой и страшной правды было в них. Не мог не признать этого и сам царь. По временам укоры совести терзали его; сознание озаряло его больную душу, и он становился тогда страшен самому себе. Беспорядочная жизнь, полная тревог и разгула, преждевременно состарила Иоанна: сорока лет с небольшим он смотрел уже стариком. В 1572 г., томимый предчувствием смерти или гибели от врагов, он написал завещание своим сыновьям. Здесь находим, между прочим, такие строки:

«Ум мой покрылся струпьями, тело изнемогло, телесные и духовные струпья умножились, и нет врача, который исцелил бы меня… Хотя я еще и жив, но Богу своими скаредными делами я смраднее мертвеца… Всех людей от Адама и до сего дня я превзошел беззакониями, – потому я всеми и ненавидим…»

После вступления Иоанн дает наставление сыновьям, как жить. Прежде всего советует научиться, как веровать, и как Богу угодить, и твердо держаться православной веры, хотя бы пришлось за это пострадать до смерти. Затем, по словам завещания, надо научиться, как людей держать и жаловать, как от них беречься, как их привязывать к себе; надо также освоиться со всяким делом, священническим, иноческим, ратным, судейским, со всяким житейским обиходом, разузнать, какие порядки ведутся здесь, какие в иных государствах, как кто живет и как кому пригоже быть. «Если все это будете знать, – говорит Иоанн, – то не вам будут люди указывать, а вы людям». Особенно любопытны в завещании следующие советы сыновьям: «Людей, которые вам прямо служат, вы бы жаловали, любили и берегли… а которые лихи, и вы бы на тех опалы клали не вскоре, а по рассужению, не яростию», а далее приводятся следующие слова: «Подобает царю три сия вещи имети: яко Богу не гневатися и яко смертну не возноситися и долготерпеливу быти к согрешающим».

Из этого замечательного завещания ясно видно, как по временам мучили Иоанна угрызения совести и как ясно мог он сознавать высокие царские обязанности; но дурные страсти заглушали ум его; он более следовал своему сердцу, испорченному с детства, чем уму. Воли подчинить свои чувства разуму у него не хватало. Это и было главным его несчастьем. Угрызение совести и раскаяние, по-видимому, казались ему иногда малодушием, и тогда свирепость его проявлялась с новой силой. По временам он падал духом; всякие беды и невзгоды так удручали его, что он думал покинуть престол и постричься в монахи. Раз даже явилась у него странная затея: он нарек «великим князем всея Руси» крещеного татарского царя Симеона Бекбулатовича (1574) и вручил ему управление всей земщиной, а сам наравне с подданными, называя себя лишь московским князем, писал челобитные Симеону в таком, например, виде:

«Государю великому князю Симеону Бекбулатовичу Иванец Васильев со своими детишками с Иванцем да с Федорцем челом бьют. Государь, смилуйся, пожалуй»… и так далее.

Словно хотелось Иоанну испробовать, сможет ли он снизойти со своей царственной высоты на степень подданного (впрочем, затея эта продолжалась недолго; через два года Иоанн сослал «великого князя всея Руси» в Тверь). Порою страх опасности так обуревал его, что он боялся быть даже при своем войске, опасаясь, чтобы свои же воеводы не изменили, не выдали его врагам (изменники, приведшие крымского хана на Москву, были памятны ему). Он даже вел тайные переговоры с английским двором, прося убежища в Англии на случай большой опасности ему и семье его. Все это показывает, как полна тревог была его жизнь.

В семейной жизни он тоже не был счастлив. По смерти первой, нежно любимой им супруги он, после неудавшейся попытки жениться на сестре польского короля, женился на дочери черкасского князя Темрюка, нареченной при крещении Марией. После ее смерти (1569) царь вступил в третий брак; выбор его пал на Марфу Собакину, дочь новгородского купца. Чрез несколько дней после брака она умерла. Царь был сильно огорчен и говорил, что лихие люди извели ее, и вопреки церковному уставу женился в четвертый раз на Анне Колтовской. Он призывал высших духовных лиц на собор и просил не вменить ему в грех это нарушение церковного устава, причем утверждал, что прежние его супруги все три были отравлены. В этом он был, как видно, вполне убежден. Собор поступил по желанию царя. Через год он велел постричь свою четвертую супругу в монахини, а сам еще два раза вступал в брак уже без разрешения церкви с Анной Васильчиковой и Василисой Мелентьевой. Наконец, в 1580 г. обвенчался в последний раз с Марией Федоровной Нагою.

В ноябре 1581 г. в Александровской слободе случилось страшное событие. Царевич Иван Иванович стал укорять отца, по одним известиям, за унизительные переговоры с Баторием, а по другим, за обиду своей жены. Иоанн, скорый на гнев, не стерпел грубости сына и в запальчивости ударил его со всего размаху своим костылем по голове. Царевич упал, обливаясь кровью… Царь опомнился, завопил в отчаянии, рвал на себе волосы, рыдал, звал лекарей… Через несколько дней царевич скончался. Царь был убит горем, говорил, что он не хочет больше царствовать, приказывал боярам из среды своей выбрать царя, так как второго своего сына, Федора, считал неспособным царствовать. Бояре умоляли Ивана Васильевича не оставлять царства хотя бы до конца войны. Долго он был в ужасном душевном состоянии, не мог спать по ночам: угрызения совести и кровавые призраки терзали его, и он метался, как в горячке. Стал он делать по монастырям большие вклады, посылал щедрые дары на Восток по святым местам и обителям, чтобы всюду поминали и молились за упокой души его сына. Припомнились ему в эту пору и тысячи людей, погибших, подобно царевичу, от неразумного гнева его. Он усиливался припомнить замученных им или казненных по именам, вписывал их в синодики (поминальные записи) и посылал по монастырям молиться за упокой их душ.

В Кирилло-Белозерском монастыре сохранилось два таких синодика, как несомненное свидетельство многочисленных казней Иоанна Грозного и угрызений его совести. Многих погибших называет он по именам, но еще больше упоминает безымянных. «Помяни, Господи, – читаем, например, в синодике, – княгиню инокиню Марию, инокиню Александру (при этих именах заметка: потоплены в Шексне-реке повелением царя Ивана)… Помяни, Господи, души рабов своих тысячу пятьсот пяти человек (новгородцев)». При некоторых именах помечено: «с женою», «с детьми» и т. п. Общий итог всем погибшим означен в синодике в 3470 душ.

Но ни мучения совести, ни ясное сознание своих поступков не могли изменить нрава Ивана Грозного. После заключения унизительного мира с Польшей он предал мучительным казням ратных людей, которые легко сдавались неприятелям во время войны, а ливонских пленников, которых у него было множество, травил медведями.

Последнюю супругу свою, Марию Нагую, царь скоро невзлюбил почему-то, думал с нею развестись и стал сватать через своих послов родственницу английской королевы. Это было в конце 1583 г. Но с начала следующего года царь стал чувствовать себя все хуже и хуже. Хотя ему было всего 53 года, но он казался уже совершенно дряхлым стариком, а тут к общей слабости прибавилась еще страшная болезнь: у него стали гнить внутренности и пухнуть тело. Когда началась его болезнь, на небе явилась комета.

Он вышел на Красное крыльцо, долго смотрел на нее и вдруг изменился в лице.

– Это – знамение моей смерти! – сказал он окружающим.

Иноземные врачи истощали все свои усилия, чтобы вылечить больного. Волхвы, которых по приказу суеверного царя свезли в Москву с разных концов Русской земли, должны были гадать, выздоровеет ли царь. Он то падал духом, каялся, молился, раздавал щедрую милостыню, освобождал заключенных, то прежние страстные порывы вдруг снова наполняли его душу. Но болезнь видимо усиливалась. Он уже едва мог ходить. В марте были разосланы по монастырям грамоты настоятелям от имени царя, в которых говорилось между прочим: «…Князь великий Иван Васильевич челом бьет, молясь преподобию вашему, чтобы вы пожаловали, о моем окаянстве соборно и по кельям молили, чтобы Господь Бог и Пречистая Богородица, ваших ради пречистых молитв, моему окаянству отпущение грехов даровали, от настоящия смертныя болезни освободили и здравие дали; и в чем мы перед вами виноваты, в том бы вы нас пожаловали – простили, а вы в чем пред нами виноваты, и вас Бог во всем простит».

Иван Васильевич, когда чувствовал себя лучше, приказывал носить себя в креслах в палату, где хранились его сокровища, золотые украшения, драгоценные камни и прочее. Он, видимо, гордился своим богатством и показывал еще за несколько дней до своей смерти английскому послу свои алмазы, яхонты и другие самоцветные камни и подробно рассказывал о разных таинственных и чудодейственных их свойствах, в которые верили тогда суеверные люди.

17 марта после теплого купанья он почувствовал себя гораздо лучше и на другой день, говорят, дал было приказ казнить волхвов и гадателей, которые будто бы пророчили ему беду именно 18 марта. В этот день после купанья он опять чувствовал себя хорошо и расположился было, сидя в кровати, сыграть с Вельским в шахматы и уже расставлял их, как вдруг упал на постель без дыхания. Поднялась страшная суматоха. Звали врачей. Кинулись за духовенством. Врачи терли бездыханное тело различными снадобьями, старались возбудить в нем жизнь, но все было напрасно. Митрополит поспешно читал над ним молитвы пострижения, нарекая его в монашестве Ионою. Ударили в колокол на исход души, и узнала Москва, что грозного царя не стало.

* * *

Царствование Ивана Грозного весьма важно по событиям внешним и внутренним.

Полное торжество на востоке над исконным врагом Русской земли – татарами, завоевание всего Поволжья и покорение Сибири могли бы составить славу любого царствования. Попытки пробить чрез Ливонию более удобный путь для сношения с Западом – попытки упорные, хотя и неудавшиеся, – свидетельствуют о большом уме Ивана IV. Он, видимо, желал сблизиться с более просвещенными странами, завел деятельные сношения и торговлю с Англией, вел переговоры с папой и с императором, которые уже начинали смотреть на московского царя как на естественного союзника в борьбе с турками, тогда еще страшными для Европы.

Не менее важны были и внутренние события. Никогда прежде не сознавались так ясно, как в царствование Ивана Васильевича, недостатки в управлении, в судопроизводстве, в церковных делах, в нравах и обычаях; никогда раньше не прилагалось столько забот, как при Грозном, чтобы помочь беде, исправить недостатки. Призыв земских выборных на совет о важных государственных делах, земское самоуправление, новый, более полный судебник, стоглавый собор ясно свидетельствуют об этих заботах. Но успеху их мешали застарелое невежество и нравственная загрубелость русских. У них не было еще тогда ни умственной, ни нравственной силы для обновления; они знали только свои порядки и могли только крепко держаться за свою «святую старину», дурно понятую и мало применимую к новым условиям жизни. Вот почему заботы об улучшении государственного строя и общественной жизни не принесли большой пользы.

Но самым важным внутренним событием стала страшная кровавая борьба самодержавия с боярством.

Плотной толпой обступили царский трон знатные бояре, потомки удельных князей, и заслонили было царя от народа. Никогда еще бояре не достигали в Москве такой силы, как в малолетство царя Ивана. С возрастом у него все больше и больше зрела мысль, что делу его предков, великих собирателей Русской земли, грозит беда, что самодержавие, которое так старательно растили они, будет заглушено потомками князей, уделы которых поглощены были Москвою.

И. Е. Репин. «Иван Грозный и сын его Иван». 1885 г.

Борьба самодержавия с боярством становилась неизбежной.

Русские бояре не понимали своих общих выгод, не действовали заодно, беспрерывно враждовали между собой, готовы были губить друг друга ради своих личных целей, своими насилиями и неправдами озлобили против себя народ, притом не раз изменяли своей присяге. Это все облегчало и узаконивало борьбу с ними. Их грубый произвол и личные обиды царю во время его малолетства породили глубокую ненависть и чувство мести в его душе, и потому борьба должна была стать жестокой, беспощадной.

Припомним страшную грубость нравов того времени – ту кулачную расправу, какая совершалась боярами на глазах царя-ребенка, и притом над людьми, близкими ему; припомним, что порывистая, бурная природа Ивана Васильевича, несмотря на его большой ум, не знала удержу ни в чем, а сердце его было испорчено еще смолоду, – припомним все это, – и мы поймем, почему страницы царствования Грозного в нашей истории самые ужасные, самые кровавые.

Боярство было им раздавлено. Особенно сильно пострадали более знатные боярские роды; а уцелевшие бояре смирились до последней степени: в своих челобитных царю они уже раньше называли себя уменьшительными именами (например, холоп твой Иванец, Федорец и пр.), а теперь стали называться уничижительными именами (Ванька, Федька). Постоянный страх унижает людей, портит нравы их, делает их малодушными, скрытными, льстивыми, лукавыми. Сильно измельчали духом люди, стоявшие вокруг грозного царя под конец царствования его; о людях, верных царю и отечеству, о людях, смело говорящих истину, не слышно стало.

На грудах тел казненных бояр, на потоках крови, часто безвинно пролитой, грозный царь, окруженный опричниками, стал страшен не только боярам, но и всему народу, а под конец и самому себе.

* * *

Личность Грозного сохранилась в народной памяти. В народных песнях он является в грозном величии завоевателя татарских царств и судьи, карающего измену. В одной песне говорится:

Как зачиналася каменна Москва,

Тогда зачинался и Грозный царь,

Что Грозный царь – Иван, сударь Васильевич.

Когда ходил он под Казань-город,

Под Казань-город и под Астрахань;

Он Казань-город мимоходом брал.

Полонил царя и с царицею,

Выводил измену из Пскова,

Изо Пскова и из Новгорода.

«В жизни и смерти людей волен Бог да царь», – говорил уже тогда народ. Власть царя от Бога – Богу одному он должен и ответ давать за свои деяния. Так смотрел на свою власть царь, так смотрел на нее и народ. Лютые казни в глазах народа были такою же Божией карою за грехи, как голод, мор, пожары и тому подобные бедствия. Но все же в песнях вспоминается, что лютые казни Грозного царя не всегда были справедливы:

Он грозен, батюшка, и милостив.

Он за правду жалует, за неправду вешает.

Уж настали злые годы на московский народ,

Как и стал православный царь грозней прежнего:

Он за правды, за неправды делал казни лютые.

Говорится в песнях и о смерти царя, между прочим, следующее:

На святой Руси – в каменной Москве,

В каменной Москве – в золотом Кремле,

У Ивана было у Великого,

У Михаила у Архангела,

У собора у Успенского,

Ударяли в большой колокол.

В соборе-то в Успенском

Тут стоял нов кипарисов гроб,

Во гробу-то лежит православный царь,

Православный царь Иван Грозный Васильевич.

В головах у него стоит животворящий крест,

У креста лежит корона его царская.

На ногах его вострый, грозный меч.

Животворящему кресту всякий молится.

Золотому венцу всякий кланяется,

А на грозен меч взглянет, всяк ужаснется.

Царствование Феодора Ивановича (1584–1598)

Боярские смуты

После смерти Ивана Васильевича начинаются боярские смуты. Наследовать престол пришлось второму сыну Грозного, Феодору. Он вовсе не походил ни на своего отца, ни на старшего брата – был слабого здоровья, малого росту, дряблый телом, с бледным, пухлым лицом, с которого почти никогда не сходила простодушная улыбка. Ходил он тихими, неровными шагами; нравом был чрезвычайно добродушен, приветлив, кроток, но недалек умом. По склонностям своим он был более инок, чем царь: беседы с богомольцами – странниками и монахами – занимали его гораздо более, чем речи думных бояр; богослужение и церковные обряды были ему милее государственных дел, а церковный благовест слаще всякой музыки… Что царский трон был не по нем – это вполне сознавал Иван Васильевич и сильно скорбел о старшем своем сыне, который больше походил на отца, чем Феодор.

Хотя Феодору было тогда 27 лет, но у него не было ни сил, ни охоты править государством, и потому вопрос о том, какой боярский род станет у престола, являлся очень важным. В это время два княжеских рода выдвигались на первое место: князья Мстиславские, потомки Гедимина, и князья Шуйские из дома Рюрика. Представители первого рода не отличались особенными способностями; во главе рода Шуйских стоял знаменитый князь Иван Петрович, доблестный защитник Пскова, поднявший славу своего рода, сильно пострадавшего от опал Грозного. Наряду с этими знаменитыми княжескими родами стояли два старых боярских рода, породнившихся с царским домом: Романовы-Юрьевы и Годуновы. Боярин Никита Романович Юрьев, родной дядя государя, был представителем первого рода, а боярин Борис Федорович Годунов, царский шурин, представителем второго. Царь Феодор был женат на его сестре Ирине.

Уже в ночь после смерти царя Ивана сторонники Феодора распорядились отправить маленького Димитрия, его мать и родственников, бояр Нагих, в Углич, который был дан в удел Димитрию отцом. Скоро после этого поднялся мятеж: в народе разнесся слух, что боярин Богдан Вельский, сторонник Нагих, отравил покойного царя и хочет извести Феодора. Толпы народа ломились в Кремль и требовали выдачи царского лиходея. Вельского спасли только тем, что тотчас же выслали из Москвы.

Сначала главным лицом при царе и правителем был Никита Романович, но недолго: он скоро заболел и умер. Тогда место его занял царский шурин. Борис Годунов был человек очень умный, честолюбивый, ловкий, изворотливый, притом чрезвычайно осторожный: задавшись какой-либо целью, он шел к ней потихоньку, как бы крадучись. Он был в числе опричников, женился на дочери Малюты Скуратова, но держался так осторожно, что не запятнал себя кровью и в то же время сумел вкрасться в доверие и милость царя – уже одно это показывает гибкий ум Бориса. Говорят, что Годунов бросился было защищать царевича Ивана от ударов разгневанного царя и был сильно побит; зато потом, когда царь раскаялся в своем преступлении, Борис вошел в большую честь.

Красивый собою, умный и красноречивый, царский шурин, понятно, должен был иметь важное значение при слабом Феодоре.

Федор Иванович. Миниатюра из «Царского титулярника». 1672 г.

31 мая происходило венчание Феодора на царство. Торжество это совершилось чрезвычайно пышно. Целую неделю продолжались пиры, веселья, народные празднества, потехи и забавы. Щедро посыпались царские милости на митрополита, духовенство, бояр и народ: уменьшены налоги, освобождены заключенные, отпущены военнопленные, несколько заслуженных сановников возведено в боярское достоинство; Ивану Петровичу Шуйскому пожалованы все доходы с города Пскова, доблестная защита которого была всем памятна; словом, никогда еще Москва не видала столько царских милостей, как при венчании на царство добродушного Феодора Ивановича. Но никто не был осыпан такими щедротами, как Борис Годунов: он получил не только высокий сан конюшего, но и титул ближнего великого боярина, наместника двух царств, Казанского и Астраханского; ему даны были громадные поместья, все луга на берегу Москвы-реки, сборы с целых областей, доходы с некоторых промыслов сверх денежного жалованья. Годунов и так был не беден, но эти новые, щедрые пожалования сделали его богатейшим человеком в России; ежегодные доходы его, говорят, достигали до 100 тысяч рублей; он мог на свой счет снарядить из своих крестьян стотысячную рать. Никто из самых даже знатных бояр не мог равняться богатством с ним; царь один был богаче его. Понятно, что завистников у Годунова было не мало; не только богатство, но и высшая власть в государстве попадала в его руки, а происхождением своим он стоял ниже многих бояр. (Свой род вел он от татарского мурзы Чета, который в XIV в. поселился на Руси и принял крещение. Внук его, Иван, получил прозвище Годун, от которого и стали все потомки зваться Годуновыми.) Хотя в Боярской думе Годунов не занимал первого места – он садился обыкновенно четвертым, – но скоро все поняли, что он – главное лицо в государстве и высшая власть в его руках. Все делалось по его желанию. Царь во всем слушался его; в иных случаях, когда надо было, Борис действовал на царя чрез свою сестру Ирину, которую Феодор боготворил.

Некоторым из знатных бояр невыносимо было, что Годунов, человек не особенно знатный, незаслуженный, татарского происхождения, притом еще юный, тридцатидвухлетний, орудует всеми делами в государстве. Против него составился заговор. Князья Шуйские, Воротынские, Голицыны и др. порешили извести его; уговорили князя Мстиславского, с которым он был близок, зазвать его к себе на пир и тут думали его убить. Заговор этот был открыт. Князь Иван Мстиславский схвачен и пострижен в монахи, многих разослали по разным городам, некоторых заключили в темницы. Казней не было. Шуйские вывернулись из беды – их не тронули. Годунов сильно злобился на них; но, зная, как их любят в Москве, особенно торговый люд, он попытался даже сблизиться с ними. Митрополит хотел быть примирителем, призвал к себе Годунова и Шуйских и умолял их оставить вражду. Враги примирились, но не надолго. Когда Иван Петрович Шуйский, вышедши от митрополита, объявил своим сторонникам, толпою стоявшим у Грановитой палаты и ждавшим его, что они, Шуйские, помирились с Борисом Федоровичем, то из толпы выступили два купца и сказали:

– Помирились вы головами нашими: и вам пропасть от Бориса, и нам!

В ту же ночь оба эти купца пропали без вести: были схвачены и сосланы неведомо куда. Это, конечно, возбудило у Шуйских снова вражду к Годунову. Повели на этот раз дело более тонко: составили челобитную государю, в которой просили его развестись с бездетной Ириной и вступить в новый брак, так как для блага государства нужен наследник царю. Уговорили и митрополита Дионисия подписаться и умолять царя о новом браке. Челобитную подписали, кроме бояр, именитые московские купцы. Годунову грозила опасность. Как ни любил Феодор Ирину, но мог уважить и просьбу москвичей, а особенно митрополита. Но Годунов вовремя узнал о враждебном замысле и постарался всеми силами уговорить Дионисия отстать от этой затеи: он выставил ему на вид, что дети еще могут быть у Ирины, а если их не будет, то законный наследник уже есть – брат царя, Димитрий Углицкий. Дионисий согласился не начинать этого дела, и замысел Шуйских, таким образом, расстроился.

После этого случая Годунов убедился, что для него опасно оставлять Шуйских в Москве: они могли еще новое что-нибудь предпринять против него. По словам летописи, по наущению Бориса подкупленные слуги Шуйских донесли на своих господ, что они задумали измену. Этого доноса было достаточно Годунову. Шуйских перехватали; людей их пытали, добивались от них новых улик против господ, но ничего не добились. Несмотря на это, Иван Петрович Шуйский был отправлен в Белоозеро и там, говорят, по приказу Годунова удавлен. Такая же участь постигла другого Шуйского. Пострадали и многие сторонники их: одни были казнены, другие заключены в тюрьмы, третьих заслали в далекие города…

Дионисий, видя эту жестокую расправу Годунова со своими недругами, задумал было, по старому обычаю святителей, печаловаться у царя за опальных бояр и жаловаться на насилия и неправды Годунова; но последствия были плачевны для митрополита. Годунов уверил Феодора, что Дионисий не пастырь, а волк в овечьей коже. Дионисий был свергнут и заточен в монастырь, а в митрополиты возведен Иов, ростовский архиепископ, человек вполне преданный Годунову.

Теперь у Годунова не было соперников и сильных врагов; никто не стоял ему поперек дороги, и он стал всемогущим правителем.

Домашняя жизнь царя

Феодор Иванович совсем не вмешивался в дела правления и всецело отдавался своим склонностям. Мы имеем весьма любопытные и обстоятельные сведения о его домашней жизни. Вставал он рано, около четырех часов утра. К нему являлся тогда его духовный отец, придворный священник, с крестом, благословлял его, прикасаясь концом креста к его лбу и ланитам. Царь целовал крест. Затем вносилась в покой икона с изображением того святого, который праздновался в тот день. Икону эту ставили к прочим образам, которыми была уставлена вся комната. Пред образами, богато украшенными жемчугом и драгоценными камнями, теплились лампады и горели восковые свечи. Царь молился с четверть часа. Затем священник вносил серебряную чашу со святой водой и кропил ею сперва образа, потом царя. Святую воду ежедневно приносили свежую; ее присылали царю игумены ближних и дальних монастырей от имени того святого, в честь которого построен монастырь.

После утренней молитвы царь посылал к царице спросить, хорошо ли она почивала, в добром ли она здоровье, а немного времени спустя сам шел здороваться с нею, и оба шли в свою домовую церковь к заутрене, которая длилась около часу. Вернувшись из церкви, царь садился в большом покое, куда приходили к нему на поклон бояре, которые были в милости при дворе. Здесь царь и бояре, если имели что сказать, беседовали между собой. Так бывало всякий день, если только здоровье царя или какие-либо случаи не мешали этому.

Около девяти часов утра царь шел в другую церковь (в один из кремлевских соборов), к обедне, продолжавшейся около двух часов; после нее царь беседовал несколько времени с боярами и разными сановниками, затем возвращался домой и отдыхал до обеда.

За обедом (обыкновенно в полдень) проводил царь немало времени. Каждое кушанье, отпуская на государев стол, должен был сперва отведать повар в присутствии главного дворецкого; потом дворяне-слуги (называемые жильцами) несли блюдо к столу; впереди шел дворецкий. У царского стола кушанье принимал кравчий, давал отведать его сперва особому для того чиновнику, а потом ставил блюдо пред государем. Число кушаний, подаваемых обыкновенно за царским столом, бывало около семидесяти; в праздники или при угощении послов блюд подавалось гораздо больше. Сперва приносились разные печенья, потом жареное и, наконец, похлебки. В царской столовой, за особым столом, ежедневно обедали некоторые из знатнейших придворных сановников и царский духовник. В стороне стоял еще стол с прекрасною и богатою посудой и большим медным чаном со льдом и снегом; здесь стояли кубки с напитками, которые подавались за столом. Чашу, из которой пил сам царь, в продолжение всего обеда держал особый чиновник и подносил ее по требованию царя, каждый раз приветствуя его низким поклоном. Кушанье, поданное на стол, раскладывали на несколько блюд, и царь, в знак своего благоволения, посылал их своим сановникам.

Медвежий бой

После обеда царь ложился отдыхать и почивал обыкновенно три часа или два, – меньше в том случае, когда ходил в баню или отправлялся смотреть на кулачный бой, любимую народную потеху. Спать после обеда было в обычае у всех русских. После отдыха царь шел к вечерне, после которой проводил обыкновенно несколько времени с царицею и тешился шутами, карлами и карлицами, которые всячески дурачились, кувыркались, пели песни. Это было самой любимой забавой Феодора. Несмотря на свою доброту, он иногда тешился и другой потехой, которая наряду с кулачными боями свидетельствовала о грубости тогдашних нравов, – смотрел на бой с медведями.

Бой происходил следующим образом. В круг, обнесенный стеною, ставили человека, который должен был бороться с медведем – бежать и скрыться было некуда. Медведей ловили нарочно для этой потехи и самых крупных и лютых держали в железных клетках для боя. Когда выпускали медведя, он, став на задние лапы, с ревом и с разинутой пастью шел прямо на своего противника. Спасение последнего зависело от ловкости его. Если ему удавалось всадить в грудь медведя между двумя передними лапами рогатину и упереть другой конец ее у своих ног, то победа над зверем была одержана. Чаще всего так и случалось, потому что на бой с медведем решались выходить лишь опытные и лихие охотники. Но бывали и несчастные случаи, когда охотник давал промах; тогда лютый зверь на глазах зрителей раздирал несчастного своими когтями и зубами. Искусного бойца, одолевшего зверя, вели к царскому погребу, где вдоволь поили в честь государя. Такие потехи бывали только по праздникам.

Иногда царь проводил время, рассматривая изделия своих мастеров золотых дел, портных, золотошвеек и пр. Царские одежды и украшения, особенно торжественные, отличались, как известно, необыкновенною роскошью и великолепием.

Когда после ужина наступало время спать, священник читал несколько молитв, и царь молился перед сном, как и утром, около четверти часа.

Главные придворные сановники были следующие: конюший, дворецкий, казначей, постельничий и некоторые другие. Названия этих должностей показывают их значение. Кроме этих высших придворных сановников, при особе царя находилось для услуг двести человек дворян, так называемых жильцов. Две тысячи стрельцов составляли отряд царских телохранителей; он делился на части, которые поочередно стояли на страже на царском дворе.

В ночное время при царской спальне находился постельничий с одним или двумя лицами, особенно близкими к царю. В смежной комнате помещалось еще шесть человек из придворных, известных своею верностью. В третьем покое спали жильцы, которые должны были сменяться каждую ночь по сорока человек.

Порядки домашней жизни царя Феодора были, конечно, те же, как и прежних государей; отличалась она лишь еще большим проявлением набожности, да не было тех шумных удовольствий, которым любил порою предаваться Грозный.

Войны и сношения с соседями

Царствование Феодора Ивановича было довольно мирным: ни царь, ни правитель войны не любили, но избегнуть ее все же не могли.

Годунов, при его тонком, изворотливом уме, осторожном, но твердом нраве, был настоящим государственным человеком, но, на беду, слишком уж был осторожен, и потому хорошо задуманное дело иногда ему не удавалось, если для довершения его нужна была смелость и быстрая решимость.

В 1586 г. умер Стефан Баторий, непримиримый и опасный враг Москвы. В числе лиц, легко могущих попасть после него на польский престол, был Сигизмунд, сын шведского короля Иоанна, а по матери родной племянник Сигизмунда Августа, польского короля из дома Ягелла. С избранием Сигизмунда на польский престол Польша и Швеция, два постоянные врага Москвы, могли соединиться под одной властью. Годунов понимал, как это опасно для Москвы, и начал сильно хлопотать, чтобы этого не случилось: он отправил в Польшу послов, которым было наказано постараться об избрании в короли царя Феодора, а если это не удастся, то порадеть в пользу эрцгерцога австрийского Максимилиана, брата германского императора. Литовцы очень хотели царя Феодора. Слабость его и неспособность к управлению не могли считаться помехой к избранию: король в Польше был только для виду, а всеми делами орудовали вельможи и паны на сеймах. Сначала дело пошло было успешно для Феодора, но Годунов медлил, не воспользовался удобным временем: послы его были очень щедры на обещания, но денег им не было дано, чтобы ублаготворить сторонников Феодора и привлечь к нему новых доброхотов. Тянулись переговоры о вере: поляки не хотели иметь королем некатолика, а Феодор, конечно, не мог переменить своей веры. Дело не сладилось. Русским послам без денег не удалось поддержать и Максимилиана; одержали верх сторонники Сигизмунда. Он был избран и вступил на престол (1587). Русским удалось только добиться заключения перемирия на пятнадцать лет.

Со Швецией по окончании перемирия началась война в 1590 г. Борис двинул на врагов огромную рать. Сам царь был при войске для воодушевления его. Война была удачна для русских: Ям, Иван-город и Копорье, отнятые у них при Грозном, были возвращены. Поляки не помогли шведам. По смерти шведского короля Иоанна в 1592 г. король польский Сигизмунд стал и шведским королем, но не надолго. Он был ревностный католик и сильно враждовал против лютеранства, а шведы были лютеране, и потому они его сильно невзлюбили. Этим задумал воспользоваться дядя Сигизмунда, Карл, правитель Швеции, и смог завладеть шведским престолом. Им обоим было тогда не до войны, и в 1595 г. был заключен вечный мир России со Швецией. Ям, Иван-город, Копорье и Корела достались русским.

Крымские татары держали в постоянной тревоге нашу южную украину [окраину]. Хан Казы-Гирей лукаво заговаривал с московским правительством о союзе против Литвы, требовал щедрых подарков, и в то же время шайки татар нападали на русские села и деревни, грабили их и жгли. Это было делом обычным. Но 26 июня 1591 г. прискакали в Москву гонцы с вестью, что степь покрылась тучами ханской силы; что не менее полутораста тысяч татар быстро идет к Туле. Крымцы так внезапно очутились на Оке, что русским оставалось думать только о защите столицы. На беду, главные военные силы наши находились на севере, так как со дня на день ждали разрыва со Швецией. Годунов, однако, не упал духом, приказал всем воеводам степных крепостей с их отрядами спешить к Серпухову. Таким образом собралась значительная рать; начальство над нею было вручено князю Мстиславскому. Москва приготовилась к осаде. Быстро были построены деревянные стены вокруг предместья за Москвой-рекой, чтобы татары не могли снова сжечь столицу, как двадцать лет тому назад. Пригородные монастыри были обращены в настоящие крепости. Русское войско у самого города в поле укрепилось и ждало врага. Добродушный царь побывал в войске, милостиво ободрял воевод. Годунов в блестящих доспехах объезжал рать. Его приветствовали как главного вождя, но он предоставил высшее начальство над войском князю Мстиславскому, а сам занял второе место.

Царь-пушка

4 июля подошли татары к Москве. Хан, обозрев с Поклонной горы местность, приказал ударить на русских. Татарская конница спустилась с высот и напала на передовой русский отряд. Загремели пушки с кремлевских стен, со стен монастырей, из укрепленного стана. Ядра и пули из ручных пищалей осыпали татар, которые поэтому принуждены были нападать врассыпную. Сломить русских им было очень трудно.

На стенах городских, башнях, колокольнях громоздился народ, со страхом и любопытством следивший за боем. В церквах молились. Молился усердно и благочестивый царь.

Сражение было нерешительно. Главные силы той и другой стороны еще не вступали в бой; но поле битвы было покрыто трупами, и татарских тел было гораздо больше, чем русских: пушки и ручные пищали выручили русских из беды. Годунов обращал большое внимание на военное дело: в Москве в это время иностранные и русские мастера отливали пушки, иногда даже огромных размеров (Царь-пушка). Стрельцы обучались стрельбе из ручных пищалей. В русском войске были отряды иностранных опытных мушкетеров. Хотя тогдашние пушки и ружья были еще очень несовершенны, но все же вреда наносили гораздо больше, чем татарские стрелы, а своим громом пугали лошадей, и татарская конница не могла действовать как следует.

Годунов не жалел пороху, и всю ночь гремела пальба. Татары стали спрашивать у русских пленников, что это значит, а те догадались сказать, что в Москве пальбой выражают радость, так как прибыли, вероятно, свежие войска, давно ожидаемые из Новгорода. Хан рассчитывал было взять Москву врасплох, но, встретив сильный отпор и боясь, чтобы и в самом деле к русским не подоспели главные их боевые силы, велел поспешно отступить в ту же ночь. С рассветом в Москве разнеслась радостная весть, что хан бежал. При звоне всех московских колоколов и радостных криках народа конные полки кинулись в погоню за татарами. Русские захватили большую добычу, перебили и забрали в плен множество врагов.

Щедро были награждены воеводы: и почетными наградами (золотыми медалями), и другими царскими милостями; а Годунов, кроме разных дорогих подарков, получил самый почетный титул «Слуги», который давался очень редко и то за особые услуги.

На следующий год татары снова сделали набег на Рязанские, Каширские и Тульские земли и увели на этот раз огромное число пленных. Хотя Годунов для укрепления южной степной украины устроил целый ряд новых укреплений, засек и крепостей (Белгород, Оскол, Валуйки и др.), но оборонить длинную степную границу было все-таки очень трудно.

Завел было Годунов переговоры с Турцией, просил султана обуздать татар; но турецкое правительство отнеслось к русским высокомерно, требовало, чтобы Москва отдала султану Астрахань и Казань, удалила с Дону казаков, сильно беспокоивших и турок, и татар, и отступилась от кахетинского царя. Кахетинский, или иверский [грузинский], князь Александр незадолго пред тем обратился в Москву с мольбой к царю – взять Кахетию под свою высокую руку и спасти от притеснений нечестивых врагов. Кахетия, которую теснили в то время с одной стороны турки, с другой – персы, была принята в московское подданство. Понятно, что турецкий султан злобился за это на Москву, и потому переговоры кончились ничем.

Пришлось позаботиться о союзниках на случай войны с турками; несколько лет с этою целью велись сношения с германским императором, велись переговоры о том же и с персидским шахом, но все попытки найти надежных союзников для борьбы с Турцией оказались бесплодными.

Иностранные наемники – мушкетер и пикинер

Деятельные сношения с Англией не прерывались; английская королева, видимо, очень дорожила дружбою Москвы, величала Годунова своим «кровным, любительным приятелем». Для Англии была очень выгодна беспошлинная торговля с Россией. В свою очередь Годунов старался усилить торговые сношения с Западной Европой; на Белом море по его приказу была заложена Архангельская пристань.

На востоке дела русских шли удачно. После гибели Ермака, казалось, погибнет и его дело и полудикие татарские орды снова будут владеть богатым Сибирским краем; но Годунов понимал, как важно обладание этой страной для торговли, и посылал в Сибирь отряд за отрядом; владычество русских здесь мало-помалу упрочивалось и постройкой городов (Тобольск, Пелым, Березов, Тюмень и др.).

Учреждение патриаршества

Пал Царьград – с ним пало и значение царьградского, или византийского, патриарха: он стал как бы пленником турецкого султана. Турки смотрели на христиан с презрением, всячески их теснили, грабили – и некогда богатые христианские области на Востоке запустели. Восточные патриархи, в том числе и византийский, стали искать в Москве покровительства и денежной помощи. С Востока беспрестанно являлись сюда духовные лица, приносили царю от патриархов в дар частицы мощей и разные священные вещи и умоляли о денежной помощи. В посланиях царю ярко выставлялись бедствия и нищета христианской церкви на Востоке; русского царя величали «вторым Константином, самодержцем всего христианского мира, христианским солнцем, освещающим всю вселенную и проч.». Москву стали называть Третьим Римом. С большим почтением, а иногда и подобострастием обращались патриархи в своих письмах и к московским митрополитам, прося у них денежной помощи. С XV в. Русская церковь была уже вполне независима от византийского патриарха. Московский митрополит и по власти, и по средствам стоял несравненно выше его, и потому русскому первосвятителю титуловаться ниже его было некстати. Уже при венчании Иоанна IV на царство по тому чину, по какому цезари римские венчались папами и патриархами, чувствовалась неловкость, что обряд этот совершает митрополит, а не патриарх.

В 1586 г., летом, в Москву прибыл антиохийский патриарх Иоаким за милостынею. В первый раз еще Москва видела патриарха в своих стенах. Встреча была устроена чрезвычайно торжественно с соблюдением всех должных обрядов. Царь Феодор, как известно, очень любил пышные обряды. Все эти торжества вызвали оживленные толки в Москве и среди близких к царю лиц о значении патриаршества, о необходимости учредить его в России. Притом и католики корили Русскую церковь, что она подчиняется рабу султана. Мысль об учреждении патриаршества пришлась, конечно, по душе набожному царю. Он созвал высшее духовенство и бояр на совет и между прочим сказал им:

– По воле Божией на Востоке патриархи по имени только называются святителями и власти почти вовсе лишены. Наша же страна, как видите, во многорасширение приходит, и потому хочу, если Богу угодно и писания божественные не противоречат этому, да устроится «превысочайший» престол патриаршеский в царствующем граде Москве. Думаю, это будет не во вред благочестию, но послужит к преуспеянию веры Христовой.

Митрополит и бояре одобрили это намерение, но советовали опросить об этом всех восточных патриархов, потому что такое великое дело должно было устроиться по решению всей Восточной церкви, чтобы латины и еретики не могли говорить, что патриарший престол в Москве устроен лишь по царской воле. Антиохийский патриарх, осыпанный царскими милостями, уезжая из Москвы, обещал, что предложит на соборе восточных святителей учредить патриаршество в России.

Это дело было уже в полном ходу, уже царь был извещен, что восточные патриархи сочувствуют задуманному делу, как совершенно неожиданно пришла весть к царю, что в Москву едет византийский патриарх Иеремия.

Патриарх Иов. Миниатюра из «Царского титулярника». 1672 г.

Встретили его еще с большею честию, чем антиохийского.

Иеремия так описывал плачевное положение своей церкви:

«Я приехал в Царьград; вижу – Божия церковь (храм Св. Софии) разорена и строят в ней мезгит (мечеть); все достояние разграблено, кельи обвалились. Султан стал присылать ко мне, чтобы устроить патриаршую церковь и кельи в другом месте Царьграда; а мне строить нечем, вся казна расхищена; и я челом бил султану, чтобы позволил мне идти в христианские государства для сбора милостыни на церковное строение».

Из беседы с патриархом обнаружилось, что он приехал в Москву только за милостынею, за сбором пожертвований для обновления своей патриархии; а насчет учреждения русского патриаршества он не привез никаких решений. Тогда царю или его советникам пришло на мысль предложить Иеремии стать русским патриархом: византийский патриарх считался старшим, и переход его из Константинополя в Москву должен был возвысить ее в глазах всех восточных христиан. Затруднение было лишь в том, что царь очень любил митрополита Иова и не хотел с ним расстаться, и потому Иеремии было предложено, если он останется в России, жить не в Москве, где предполагалось оставить митрополита Иова, а во Владимире.

– Будет на то воля великого государя, – отвечал Иеремия, – чтобы мне быть в его государстве, я не отказываюсь; только быть мне во Владимире нельзя: патриархи живут всегда при государе.

Царь на совещании об этом ответе высказал между прочим следующее:

– Статочное ли дело нам нашего святого, преподобного отца нашего и богомольца Иова, митрополита от Пречистой Богородицы и от великих чудотворцев, удалить, а сделать греческого закона патриарха, а он здешнего обычая и русского языка не знает, и ни о каких делах духовных нам говорить с ним без толмача нельзя.

После довольно долгих переговоров Годунова с Иеремией тот согласился поставить в патриархи кого-либо из русских архипастырей. Царь пожелал, конечно, Иова.

С большою пышностию был совершен 26 января 1589 г. обряд постановления его в патриархи. Вместе с тем четыре владыки: новгородский, казанский, ростовский и крутицкий (в Москве) – возведены были в сан митрополита; а шесть епископов получили звание архиепископов.

Иеремия, богато одаренный, отправился в Константинополь с царской грамотой к султану.

– Ты бы, брат наш Мурат, – говорилось в ней, – патриарха Иеремию держал в своей области и беречь велел пашам своим так же, как ваши прародители патриархов держали в береженье, по старине, во всем; ты бы это сделал для нас.

Чрез два года привезена была в Москву грамота на учреждение патриаршества, утвержденная собором восточных патриархов.

Хотя и прежде московский митрополит на деле был главою Русской церкви и не зависел от византийского патриарха, но теперь самостоятельность Русской церкви признавалась всенародно всеми православными святителями; а сан патриарха в глазах всех православных высоко поднимал главу Русской церкви.

Учреждением патриаршества был доволен благочестивый царь; довольны были все повышенные духовные лица; доволен был и Борис Годунов: его благожелатель Иов теперь получал больше силы и значения, мог ему оказать при случае больше поддержки; а это было нужно дальновидному честолюбцу.

Убиение царевича Димитрия

Никогда еще не бывало в Московском государстве, чтобы царский родич, хотя бы и именитый боярин, достигал такой высокой чести и такого могущества, как Годунов: он был настоящим властителем государства; Феодор Иванович был царем только по имени.

Являлись ли в Москву иноземные послы, решалось ли какое-нибудь важное дело, надо ли было бить челом о великой царской милости – обращались не к царю, а к Борису. Когда он выезжал, народ падал пред ним ниц. Челобитчики, когда Борис обещал им доложить царю об их просьбах, случалось, говорили ему:

– Ты сам, наш государь-милостивец, Борис Феодорович, только слово свое скажи – и будет!

Эта дерзкая лесть не только проходила даром, но даже нравилась честолюбивому Борису. Мудрено ли, что у него, стоящего на небывалой еще высоте, закружилась голова и власть очень уж полюбилась ему?.. Его жена, дочь злодея Малюты, была не менее его честолюбива.

Годунова превозносили и свои, и чужие. Неутомимой деятельности его все изумлялись: он вел беспрерывные переговоры с иноземными правительствами, искал союзников, улучшал военное дело, строил крепости, основывал новые города, заселял пустыни, улучшил суд и расправу. Одни хвалили его за скорое решение судебного дела; другие – за оправдание бедняка в тяжбе с богачом, простолюдина с именитым боярином; третьи славили его за постройку без тяготы для жителей городских стен, гостиных дворов… Всюду разносились о нем самые благоприятные слухи. И русские послы, и иноземные, побывавшие в Москве, величали его начальным человеком в России и говорили, что никогда еще такого мудрого правления в ней не бывало. Даже коронованные особы искали дружбы Годунова.

Большей славы и силы правителю из простых смертных нельзя достигнуть; но мысль, что все это величие крайне непрочно, что со смертью больного и бездетного царя оно рухнет, должна была удручать Годунова. В Угличе подрастал царевич Димитрий. Умри сегодня Феодор, а завтра прощай не только власть Годунова, но и свобода, а пожалуй, и самая жизнь… Нагие, царские родичи и злейшие враги его, не преминут раздавить ненавистного им временщика…

Страшились Нагих не менее, чем Годунов, и все его сторонники; да и бояре, не любившие его, но подавшие голос в думе за удаление Димитрия с матерью его и родичами в Углич, должны были опасаться будущего, понимали, что им всем несдобровать, когда власть попадет в руки Нагих.

Молодой царевич жил с матерью в Угличе, в небольшом мрачном дворце. Ему было уже около девяти лет. Мать и дядья его с нетерпением ожидали его совершеннолетия; носились слухи, что они призывали даже гадальщиц, чтобы узнать, долго ли жить Феодору. Рассказывали также, что царевич склонен, подобно отцу, к жестокости, любит смотреть, как убивают домашних животных; говорили, будто бы, играя раз со сверстниками, он слепил из снега несколько человеческих подобий, назвал их именами главных царских бояр и стал палкой отбивать им головы, руки, говоря, что так будет рубить бояр, когда вырастет.

Икона «Царевич Димитрий»

Конечно, все эти россказни могли быть выдуманы досужими людьми, вернее всего, доброхотами Годунова и врагами Нагих.

В Углич, для надзора за земскими делами, а более всего для наблюдения над Нагими, Годунов послал вполне преданных ему людей: дьяка Михайлу Битяговского с сыном Данилом и племянником Качаловым.

15 мая 1591 г. в полдень произошло в Угличе потрясающее событие. В соборной церкви ударили в набат. Народ сбежался со всех сторон, думая, что пожар. На дворцовом дворе увидели тело царевича с перерезанным горлом; над убитым вопила в отчаянии мать и кричала, что убийцы подосланы были Борисом, называла Битяговских – отца и сына, Качалова и Волохова. Рассвирепевший народ убил их всех по указанию Нагих, умертвил и еще нескольких человек, заподозренных в согласии со злодеями.

По рассказу летописей, преступление совершилось следующим образом.

Царица вообще зорко смотрела за сыном, не отпускала его от себя, особенно стала беречь его от подозрительных для нее Битяговских с их товарищами, но 15 мая она замешкалась почему-то в хоромах, и мамка Волохова, участница заговора, повела царевича гулять на двор, за ней пошла кормилица. На крыльце убийцы уже поджидали свою жертву. Сын мамки, Осип Волохов, подошел к царевичу.

– Это у тебя, государь, новое ожерельице? – спросил он, взявши его за руку.

– Нет, старое! – отвечал ребенок и поднял голову, чтоб дать лучше рассмотреть ожерелье.

В руках убийцы сверкнул нож, но удар оказался неверен, поранена была лишь шея, а гортань осталась цела. Злодей пустился бежать. Царевич упал. Кормилица прикрыла его собою и стала кричать. Данила Битяговский и Качалов несколькими ударами ошеломили ее, оттащили от нее ребенка и дорезали его. Тут выбежала мать и начала вопить в исступлении. На дворе никого не было, но соборный пономарь видел с колокольни все это и ударил в колокол. Народ сбежался, как сказано, и произвел свою кровавую расправу. Всех убитых и растерзанных народом было 12 человек.

Палаты царевича Димитрия в Угличе

Тело Димитрия было положено в гроб и вынесено в соборную церковь. К царю немедленно был послан гонец с ужасным известием. Гонца сначала привели к Годунову, тот велел взять у него грамоту, написал другую, где говорилось, что Димитрий сам зарезался в припадке падучей болезни.

Феодор Иванович долго и неутешно плакал по брату. Наряжено было следствие по этому делу. Князь Василий Иванович Шуйский, окольничий Клешнин и крутицкий митрополит Геласий должны были в Угличе на месте расследовать все, как было, и донести царю. Последние двое были сторонники Годунова, а Шуйский был его врагом. Очевидно, Годунов рассчитывал, что осторожный Шуйский не осмелился в чем-либо обвинить его, а между тем у всех недоброхотов правителя назначение Шуйского зажимало рты: никто не мог сказать, что следствие велось только друзьями Годунова.

Следствие ведено было крайне недобросовестно; оно направлено было, казалось, к тому, чтобы скрыть преступление: внимательного осмотра тела не было сделано; показаний с людей, убивших Битяговского и его соумышленников, снято не было; царицу тоже не спрашивали. Больше всего значения было придано показаниям нескольких сомнительных лиц, утверждавших, будто царевич зарезался сам в припадке падучей болезни.

Следственное дело было дано на обсуждение патриарха и духовенства. Патриарх признал следствие верным, и решено было на том, что царевичу Димитрию смерть учинилась Божиим судом, а Михайло Нагой государевых приказных людей: Битяговских, Качалова и др. – велел побить напрасно…

Годунов сослал всех Нагих в отдаленные города в заключение; царица Мария была насильно пострижена под именем Марфы и заключена в монастырь. Угличане подверглись опале. Обвиненных в убийстве Битяговского и товарищей его предали смертной казни. Некоторым за «неподобные речи» отрезали языки; множество народу было сослано в Сибирь; им населили вновь основанный город Пелым. Сложилось в народе предание, что Годунов из Углича сослал в Сибирь даже и тот колокол, в который били в набат в час смерти царевича. В Тобольске до сих пор показывают этот колокол.

Нагие пострадали, но всенародная молва произнесла свой приговор над Годуновым. Убеждение, что он сгубил царевича, окрепло в народе – и тот самый народ, который не озлобился на Грозного за его лютые бесчисленные казни, никогда уже не мог, несмотря на все благодеяния и милости, простить честолюбцу гибели последней отрасли царского дома, мученической смерти невинного ребенка.

Виновен ли Годунов в убийстве Димитрия, как гласила народная молва, или нет – это дело темное. Ходили слухи, будто убийцы, терзаемые народом, перед смертью повинились, что они подосланы Годуновым; но едва ли он, при его уме и осторожности, мог решиться на такое грубое и опасное преступление. Вернее предположить, что доброхоты Годунова, понимая, какая беда грозит и ему, и им при воцарении Димитрия, сами додумались до преступления.

Смертию царевича положение Годунова упрочивалось. Едва ли уже тогда он мечтал о царском троне: для него важно было уж и то, что он избавился от страшных для него Нагих. Теперь, со смертью бездетного царя, он мог надеяться, что власть перейдет к царице, а он при ней останется по-прежнему всемогущим правителем.

Драгоценная крышка раки царевича Димитрия из Архангельского собора

Вскоре после смерти царевича в Москве вспыхнул сильный пожар, испепеливший значительную часть города. Годунов стал немедля раздавать пособия погорельцам, целые улицы отстраивал на свой счет. Небывалая щедрость, однако, не привлекла к нему народа; ходили даже недобрые слухи, будто Годунов тайно приказал своим людям поджечь Москву, чтобы отвлечь внимание москвичей от убийства царевича и выказать себя народным благодетелем.

В 1592 г. у царя Феодора родилась дочь Феодосия. Велика была радость царя и царицы; радовался или, по крайней мере, показывал вид радости и Годунов. Именем царя он освобождал узников, раздавал щедрую милостыню, но народ не верил искренности его, и когда, несколько месяцев спустя, ребенок скончался, в народе пошли ходить нелепые толки, что Годунов извел маленькую царевну.

Он очевидно становился жертвой беспощадной людской молвы.

Прикрепление крестьян к земле

Самым важным делом Годунова в царствование Феодора было прикрепление крестьян к земле. Оно привело к очень печальным последствиям.

Огромная Русская земля с ее полями, лугами, лесами, реками и озерами была открыта в древности, при начале государства, для всех: селись, где любо, и промышляй, чем хочешь. Селились особняком, одним двором, селились и обществом, селом или городом. Сельчане и горожане в старину не различались меж собой, – одинаково занимались земледелием и другими промыслами. Земли было вдоволь. Если она оскудевала где-либо, то поселенцы приглядывали себе другое удобное место и выселялись туда. При огромных пространствах гулящей, свободной земли прочной оседлости не было. Каждый по мере сил и способностей мог занять себе участок, возделать его и обратить в свою собственность; владение землею долго называлось посильем. По старинному выражению, все то пространство земли становилось собственностью человека, «куда его топор, коса и соха ходили».

Кто мог, сам очищал землю для себя, обращал ее в пашню, обзаводился хозяйством и становился полным владельцем своего участка, имел право передать его по наследству, как вотчину, продать, подарить. Те, кому не под силу было самим справиться, обзавестись своим отдельным хозяйством, сообща с другими, т. е. общиной, приспособлялись к земле. Каждый член общины пользовался отдельным участком земли, но настоящим владельцем ее считалась только вся община.

Таким образом, издавна явились на Руси земли владельческие – вотчинные и общинные, кроме диких, гулящих, т. е. никем не занятых земель.

Для того чтобы обработать дикую, непочатую почву и обратить ее в собственность, нужно много и силы, и охоты, да и средства необходимы, земледельческие орудия, лошадь… Понятно, что многим не под силу было это, и они приставали или к общинам, или шли к богатым владельцам, получали от них участки земли и средства для обработки их и возделывали землю на известных условиях, напр., за половину сбора с полей (исполовники), а не то шли в закупы: в наймиты, в батраки, т. е. становились вольнонаемными рабочими. Иные по несчастию, за неоплатные долги, попадали в кабалу, становились холопами, предпочитали спокойное и сытое житье подневольного слуги, раба, тревожной жизни свободного бедняка. Таким образом, само собою население стало распадаться на I) зажиточных людей, лучших мужей (вотчинников, домовладельцев), 2) меньших, или черных, людей, крестьян, мужиков (живших на вотчинной или на общинной земле) и 3) холопов, кабальных людей.

Князья, бояре, духовенство, монастыри, купцы, крестьяне могли делаться поземельными владельцами. Крестьяне хотя и назывались черными людьми, но были вполне свободны, могли жить, где хотели; могли обращаться в купцов, в духовных лиц и пр.

Все должны были так или иначе служить государству: дружинники и бояре служили лично, составляли дружину или двор князя, ходили на войну, управляли волостями и пр.; купцы платили большие пошлины; с крестьян собиралась дань, сначала небольшая, на содержание княжей дружины. Иногда князья давали своим дружинникам вместо жалованья свои заселенные земли в поместив, т. е. не в полное владение, а в пользование: помещики-дружинники обирали дань с поместья своего в свою пользу.

В удельное время, при постоянных переходах князей с их дружинами из удела в удел, раздача поместий производилась, вероятно, не в больших размерах; да и земля мало цены имела в глазах бродячей дружины; но с того времени, как северные князья прочнее водворяются в своих уделах, населенная земля и поместья получают больше цены. Князья хлопочут о том, чтобы населить свои земли, усилить крестьянство. Увеличивается население на севере, усиливаются и разные промыслы, и владеть землею близ городов, на реках, на торговых путях становится делом выгодным. Но собравшееся и окрепшее Московское государство вступает в постоянную и упорную борьбу с западными и восточными соседями. Для войны нужны деньги, нужны люди. Крестьянские подати и разные повинности, и без того тяжелые с татарских времен, становятся еще тяжелее. Мелких поместий раздается служилым людям все больше и больше. Число служилых людей быстро растет. Завоевание обширных Новгородских и Псковских земель дало возможность Ивану III и Василию III целыми тысячами испомещать, т. е. наделять поместьями служилых людей (боярских детей), причем они обязывались по первомуже призывуявляться в назначенное место «конны, людны и оружны». Но исправно нести свои обязанности служилые люди могут только в том случае, если их поместья дают им средства, если доходы с поместий достаточны, а это зависело от того, довольно ли было крестьян на их земле.

Трудно было крестьянину XVI в. «тянуть тягло», т. е. платить разные подати и отбывать повинности. Он не только уплачивал дань, но должен был еще со всякого промысла уплачивать известную долю, давать кормы наместникам и волостелям и другим начальным людям. Сверх того, крестьяне должны были поставлять лошадей государевым гонцам (ям), поставлять подводы и выполнять много других мелких повинностей.

Раскладка податей и повинностей производилась следующим образом. Земля делилась на участки, или сохи. Сохи заключали в себе от 1200 четвертей до 400 (по теперешнему счету от 1800 до 600 десятин); следовательно, сохи были неодинаковы по величине: сохи дворцовые, вотчинные и монастырские были больше, чем поместные и общинные. С малых сох взималось столько же податей, сколько с больших, а на большом пространстве было обыкновенно больше и крестьян; стало быть, «тянуть тягло» крестьянину на большой сохе было легче, чем на малой. (Например, в корм наместнику полагалось с каждой сохи полоть мяса, десять хлебов, бочка овса и воз сена. С большой сохи это все должны были доставить, положим, 300 крестьян, а с малой 150; очевидно, последним эта повинность была вдвое тяжелее; то же должно сказать и относительно прочих платежей и повинностей.)

Время от времени составлялись писцовые книги, в которые заносилось, сколько за вотчинником, помещиком или за общиной числится доходной земли, и сообразно этому определялось, сколько сборов с нее должно идти в казну и сколько вооруженных людей в случае войны должен выставить владелец.

Но черные люди, или крестьяне, свободно могли переходить с одних мест на другие. Понятно, что выгоднее всего было им селиться на больших сохах вотчинных земель или монастырских, а рабочие руки всюду были нужны, и потому крестьян везде охотно принимали. Бывали случаи, что землевладельцы у своих соседей даже силою захватывали крестьян и сажали их на своих землях. Чем тяжелее становились повинности, тем более усиливалось движение крестьян с общинных земель и с мелкопоместных. Сильные пожары, истреблявшие крестьянские хозяйства, набеги татар, моровые поветрия, убавлявшие число рабочих, тоже заставляли крестьян разбегаться. Целые области иногда пустели: нередко встречались покинутые деревни… Убыль людей в каком-либо участке при сборе податей не бралась в расчет до составления новых писцовых книг, а все подати и повинности, лежавшие на участке, невмоготу было поднять на себя крестьянам, оставшимся в нем в небольшом числе, – они тоже разбегались. Многие переходили в холопы, другие шли в батраки, третьи уходили в степи и становились казаками.

Всю силу свою государство брало из земли: она давала главные денежные средства правительству, она кормила и сотни тысяч служилых людей, составлявших главную его силу; а нет крестьян на земле – она теряет всякую цену: убавляются доходы государства, служилые люди – помещики – не могут править службу как следует, при сборе войска являются с плохим оружием, не приводят с собою должного числа воинов, даже и вовсе не являются, приходится отмечать их в «нетях».

Правительству приходилось ради своей же пользы позаботиться о том, чтобы облегчить и улучшить участь черных людей. Царь Иван и его советники старались видимо поддержать общинное устройство крестьян; в общине, где друг друга поддерживают, один другого выручает, всем легче живется. Заботился царь и о том, чтобы приказные люди не обижали крестьян, позволял им самим управляться, выбирать себе общиной старост, целовальников и других излюбленных людей, которые вершили бы дела «беспосульно и безволокитно» (т. е. без взяток и без замедления).

Но подати и повинности не сбавлялись; войны тяжелые и обременительные продолжались, и крестьянам становилось все труднее тянуть тягло.

Переходы крестьян из мелкопоместных и общинных земель в земли более льготные, боярские и монастырские, продолжались. К концу XVI в. крестьян, поземельных собственников, уже не было. Не под силу было им тянуть тягло на своей земле, да и обид от приказных людей и от сборщиков податей приходилось терпеть немало, а на боярской земле жилось крестьянину за боярином как за каменной стеной. Вот почему вольные крестьяне шли в закупы к богатым владельцам, а не то просто в батраки и холопы, а те, которым воля была дорога, уходили в степные украины в казаки. С присоединением к московским владениям Поволжья и Сибири открылись новые обширные страны для выселения. Правительству пришлось позаботиться о том, чтобы не уходила рабочая сила из-под тягла; уменьшалась эта сила в государстве, падали и доходы его, слабело и войско. Служилые люди, мелкие помещики, беспрестанно бьют челом, что богатые землевладельцы переманивают крестьян у них и этим разоряют их вконец; что службу государеву править им невмочь; жалуются и на то, что им «тощета» и оттого, что крестьяне уходят от них на монастырские льготные земли.

Правительство, испомещая служилых людей, давая им вместо жалованья земли, должно было озаботиться, чтобы дать им и постоянного работника: иначе им невмочь было править свою службу. Вот главная причина прикрепления крестьян к земле.

В Литовской Руси гораздо раньше старались уничтожить переманку крестьян большими льготами от одного землевладельца к другому. Здесь запрещено было под страхом наказания сманивать крестьян новыми льготами. Московское правительство думало тоже сделать нечто подобное. Еще при Грозном было поставлено, чтобы монастыри не приобретали без особого разрешения земли; отменены так называемые «тарханные грамоты», которыми давались монастырским землям очень важные льготы, сильно привлекавшие крестьян. Но скоро тарханы были возобновлены. Годунов искал опоры духовенства, и потому ему не было расчета обижать монастыри; а между тем необходимо было подумать о выгодах служилых людей.

Уже раньше постепенно ограничивалась свобода крестьянских выходов. Определено было, что крестьяне могут переходить от одного помещика к другому около осеннего Юрьева дня, когда уже были все сельские работы покончены и счеты между помещиком и крестьянином сведены. Наконец около 1592 г. был издан от имени царя указ, по которому от крестьян отнималось право выхода; они обязывались оставаться на той земле, где застал их указ. И раньше тяжело жилось крестьянину, но все же он знал, что наступит желанный Юрьев день и можно будет поискать нового места, уйти от господина, с которым тяжело живется. Теперь же этот желанный день от крестьянина отнимался и уход его с места становился уже преступлением. Крестьяне не делались холопами или рабами помещика; они прикреплялись только к земле, но волю все же теряли и попадали более, чем прежде, под власть помещиков.

Кроме тяглых крестьян, были в каждом селе нетяглые люди, т. е. не приписанные к тяглу по писцовым книгам. Это были взрослые сыновья при отцах, братья при братьях, племянники при дядьях и проч., называли их обыкновенно захребетниками и подсуседниками. Они были людьми вполне свободными, вольными работниками. Через пять лет, в 1598 г., вышел указ, по которому вольные слуги, прослужившие у господина полгода, становились его холопами. Таким путем хотело правительство и этих вольных людей прикрепить, но уже не к земле, а к господину, которому и отдавались они в полную власть.

Этими мерами Годунов рассчитывал упрочить доходы государства и военные силы его. Прикрепление крестьян к земле и закабаление вольных людей были очень выгодны для служилых мелкопоместных людей, так как от них обыкновенно и уходили рабочие силы к богатым владельцам, которые теперь лишались возможности сманивать людей. Но главная военная сила государства составлялась из сотен тысяч служилых боярских детей, а не из сотен богатых и знатных бояр, и Годунов выгоды последних смело приносил в жертву первым. Он не предвидел, конечно, к каким ужасным последствиям приведут эти меры. Ему лично они были выгодны, так как он приобретал теперь новую опору в служилых людях, составлявших главную военную силу в государстве.

С. В. Иванов. «Юрьев день». 1908 г.

Но уже самому Годунову пришлось увидеть и вредные следствия прикрепления крестьян. Законное право уходить с места у них было отнято, они стали делать это незаконно. Побеги крестьян и розыски беглых страшно тяготили и помещиков, и правительство. Судам, тяжбам, сыскам и насилиям не было счету… Число нищих и бродяг из беглых крестьян все росло и росло. Разбои и воровство усилились. Чем больше крестьян было в бегах, тем труднее было тянуть тягло оставшимся.

Тяжело жилось русскому простолюдину и раньше, а после закрепощения стало еще тяжелее. «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» – до сих пор еще говорит наш теперь уже свободный простолюдин [т. е. крестьянин], когда над ним стрясется какая-либо нежданная беда: сильно, видно, врезалась в народную память отмена Юрьева дня.

Неприглядна была и с внешней стороны жизнь крестьянина: по большей части тесная курная избенка служила ему жилищем. Одевался простой народ в ту пору почти так же, как и теперь: те же были тулуп, зипун (сермяга) и меховая шапка в холодную пору, а летом одна рубаха. Кожаная обувь была у более зажиточных; бедняки носили лапти. Простолюдины, жившие при городах (посадские), обыкновенно бывали зажиточнее; они и жили попросторнее, и одежду шили понаряднее, не из таких грубых тканей, как бедняки.

Избрание Бориса Годунова на престол

Великая печаль, по словам летописи, была в Москве 6 января 1598 г.: «Последний цвет Русской земли отходил от очей всех», – умирал царь Феодор.

Патриарх и бояре были при нем.

– Кому сие царство и нас сирых приказываешь и свою царицу? – спросил у царя патриарх.

– В сем моем царстве и в вас волен Бог, наш Создатель, как Ему угодно, так и будет, а с царицею моею Бог волен, как ей жить, и о том у нас уложено, – отвечал умирающий.

В час утра 7 января его не стало.

Одно лицо теперь оставалось на престоле – вдова покойного государя, Ирина. Ей спешили присягнуть думные бояре, чтобы избежать междуцарствия.

Утром, когда разнесся по городу слух о кончине царя, москвичи сильно горевали, горько оплакивали его. Добродушного и набожного царя, по словам летописи, народ высоко чтил и любил.

В 9-й день по кончине Феодора Ирина изъявила желание постричься. Напрасно челом били ей и умоляли ее святители, бояре и народ не оставлять царства: она была непреклонна, не вняла народным мольбам и постриглась под именем Александры. За сестрой удалился в Новодевичий монастырь и Борис. Теперь во главе государства остался патриарх. Ему принадлежал и первый голос при избрании государя на осиротелый престол.

Когда узнали об отречении Ирины, духовенство и бояре не знали, что делать. Государственный дьяк Василий Щелкалов вышел к народу, наполнявшему Кремль, и требовал присяги на имя Боярской думы.

– Не знаем ни князей, ни бояр, знаем только царицу! – кричал народ в ответ.

Когда же дьяк сказал народу, что уже нет царицы Ирины, а есть инокиня Александра, то в народе раздались крики:

– Да здравствует Борис Феодорович!

Среди московской черни было немало доброхотов щедрого Годунова.

Всем собором пошли в Новодевичий монастырь. Патриарх от имени народа молил инокиню Александру благословить брата на царство, а Бориса – принять скипетр.

– Мне и на ум никогда не приходило, – отвечал Годунов, – о царстве, как мне и помыслить о такой высоте?!

По-видимому, самая мысль о престоле пугала Годунова, и он, казалось, решительно отказывается от него, но при этом все-таки прибавлял: «А если работа моя где пригодится, то с боярами радеть и промышлять я рад не только по-прежнему, но и свыше».

Эти слова показывали, что он не боится власти и царских трудов, к которым привык, а страшит его лишь высота царского сана…

Между тем государством управлял патриарх с Боярской думой; указы писались от имени «царицы Александры». Патриарх неоднократно упрашивал Годунова и наедине вступить на престол. Уже начинались от безначалия неурядицы. В народе разносилась страшная весть о том, будто крымский хан собирается нагрянуть на Москву.

Патриарх созвал в столицу собор из выборных людей; всего собралось 474 человека: тут были духовные лица, бояре, служилые люди, купцы и горожане. Большею частию выбраны были, по старанию друзей Годунова, его доброхоты. 17 февраля открылся собор. Патриарх, рассказав о пострижении царицы и об отказе Бориса, предложил собору решить вопрос: «Кому на великом преславном государстве государем быть?» Но, не дожидаясь ответа, продолжал:

– А у меня, Иова-патриарха, и у митрополитов, и архиепископов, и епископов, и у архимандритов, и у игуменов, и у всего священного Вселенского собора, и у бояр, и у дворян, и у приказных, и у служилых всяких людей, и у гостей (купцов), и у всех православных крестьян, которые были на Москве, – мысль и совет единодушный, что нам мимо Бориса Феодоровича иного государя никого не искати и не хотети.

После этих слов собору оставалось только беспрекословно согласиться с патриархом.

20 февраля, после молебствия о том, чтобы Господь даровал православному христианству царя Бориса Феодоровича, патриарх снова с духовенством, боярами и народом отправился в монастырь, и опять слезно просили Годунова принять царскую власть.

Борис Годунов

От Годунова последовал снова решительный отказ. Все были в недоумении и скорби великой.

По совету патриарха решено было, совершив торжественные молебствия Пречистой Богородице в Успенском соборе, а также по всем церквам и монастырям, идти в Новодевичий монастырь всенародно с иконами и крестами. А с духовенством патриарх тайно приговорил, в случае нового отказа со стороны Годунова, отлучить его от церкви, а самим снять с себя святительские саны, одеться в простые монашеские рясы и запретить по всем церквам службы.

21 февраля крестный ход с чудотворными образами Пречистой Богородицы Владимирской, Богородицы Донской и другими святыми иконами двинулся к Новодевичьей обители. Когда процессия подходила к монастырю, навстречу ей была вынесена чудотворная икона Смоленской Богоматери. Следом вышел и Борис Феодорович. Дошедши до образа Владимирской Богородицы, он воскликнул;

– О милосердная царице, мати Христа Бога нашего! Почто толикий подвиг сотворила еси?.. Пречистая Богородица, помолися обо мне и помилуй мя!

При этом он пал на землю и долго орошал ее слезами. Затем, проливая слезы, обратился к патриарху и спросил, зачем он воздвиг святые иконы. Святитель благословил Бориса Феодоровича крестом и сквозь слезы сказал ему:

– Богородица с Предвечным младенцем возлюбила тебя… Устыдись пришествия Ея, покорись воле Божией и ослушанием не наведи на себя праведного гнева Господня!..

Годунов молчал и плакал.

Отслужена была обедня. Прямо из церкви в полном облачении патриарх и все духовенство с крестами и образами пошли в келью к царице, били ей челом, долго молили ее со слезами. Народ толпился на дворе. Некоторые из доброхотов Годунова стояли у окон кельи и подавали народу знаки руками, когда кричать, а иные пристава слишком уже усердствовали в пользу Годунова и «пхали людей в шею», заставляя их плакать и вопить.

Царица долго была в недоумении, как поступить. Наконец, обратилась к Борису и сама стала увещевать его.

– Это Божие дело, – говорила она, – а не человеческое: как будет воля Божия, так и сотвори!

Тогда Борис с видом глубокой скорби и со слезами воскликнул:

– Господи Боже, Царь царствующих и Господь господствующих! Если Тебе то угодно, да будет святая воля Твоя!

Иов, святители и бояре пали на землю и со слезами радости благодарили Бога, а когда было объявлено народу о согласии Бориса Феодоровича, то долго не умолкали радостные крики…

«Богоизбранный царь», как величал Бориса патриарх, побывал во всех кремлевских соборах, кланялся святыне, затем провел весь пост и всю Пасху в монастыре с сестрою.

Первым делом царя было дать приказ собираться ратным силам в Серпухов для отпора крымскому хану (слухи о его намерении вторгнуться в русские владения росли и волновали народ). Сам Борис уехал к войску. Большая рать была собрана под Серпуховом. Щедрость нового царя была безгранична: воевод и знатных людей дарили дорогими парчами, бархатами и шелковыми тканями, воинов – деньгами. В течение шести недель войску давались великолепные пиры под шатрами на серебряной посуде; никогда еще такой благодати воинам не приходилось видать. Убедились они тут воочию, что служить Борису выгодно. Вскоре явились от хана послы с дарами царю: хан желал быть с ним в мире и дружбе.

Новодевичий монастырь. Современный вид

Так Борису Феодоровичу и не довелось показать свою военную доблесть, но богатство и щедрость свою он показал и сердца служилых людей себе покорил. Радовались они, «чаяли и впредь себе от царя такого жалованья».

Когда Борис Феодорович возвращался в Москву, его торжественно встречал патриарх с духовенством и народом. В своей приветственной речи Иов сказал Борису:

– Подвиг великий сотворил ты: освободил христианский род от пленения…Услышав о скором твоем ополчении, недруг крымский устрашился и прислал к тебе челом бить…

Таким образом, Борис являлся в глазах народа избавителем Русской земли от татарского погрома. Торжественное венчание на царство Борис отложил до 1 сентября – дня сладких надежд и добрых желаний (в те времена новый год начинался с 1 сентября).

Венчание на царство было совершено патриархом в Успенском соборе очень пышно. По окончании обряда царь громогласно при всем народе, наполнявшем собор, воскликнул, обратившись к патриарху:

– Отче, великий патриарх, Бог свидетель тому, что никто в моем царстве не будет нищ и беден.

Затем, взявшись за ворот своей рубахи, прибавил:

– И сию последнюю разделю со всеми!

Велика, видно, была радость царя Бориса, если давал он такие обещания!..Три дня продолжались народные празднества и придворные пиры. Награды без конца сыпались на царских приближенных. Щедротам царя, казалось, не было ни меры, ни конца…

Твердо, крепко сел на престол этот «богоизбранный» царь. Сослужили ему свою службу и патриарх, и духовенство, и служилые люди, облагодетельствованные им. Все дело было обделано очень ловко. Не принял Борис царского венца от патриарха и бояр, а выждал решения Земского собора, на котором устами своих излюбленных людей весь русский народ избрал его, своего правителя, на царство. Но и тут он не хотел брать царского венца, долго и упорно отказывался, и если взял наконец, то лишь по Божьему изволению, по настоянию патриарха, по мольбам духовенства, выборных людей и московского народа. Словно против воли принимал на себя Борис бремя царской власти, но еще до венчания на царство сослужил великую царскую службу своему отечеству – спас его от вражьей силы; еще до венчания показал он служилым людям, что и службы от них требовать и жаловать по-царски за эту службу сумеет, что если не по крови, то по нраву, по широкой размашистой щедрости ему место на русском царском престоле. Борису в эту пору было сорок семь лет, но он еще был полон жизни и сил. Высокий ростом, плотный, плечистый, круглолицый, с черными волосами и бородой – он имел внушительный вид и царскую осанку; речь его была очень мягка, порою даже льстива, но глаза внушали страх и повиновение.

«Избрание Бориса Годунова в цари». Гравюра. XIX в.

И умом, и наружным видом, и тороватостью – всем взял Борис, и, казалось бы, лучшего царя и не надо было; но в народе упорно держалась молва, что он сгубил последнюю отрасль царского дома, добиваясь престола. Крепко сел он теперь на этот престол – окрепла и злая молва… Цареубийцу видел народ в Борисе, и никакими щедротами не мог он купить народной любви. Невыносима была и многим знатным боярам мысль, что Годунов, человек незнатный родом, да вдобавок потомок мурзы Чета, природного татарина, – царь, а им, потомкам Рюрика и Гедимина, приходится преклоняться пред ним. Князья Шуйские, Вельские, Голицыны могли считать себя по своей родовитости более достойными, чем Годунов, занять престол, но более всего на него имел прав в глазах народа Федор Никитич Романов. Народ особенно любил Романовых: они не запятнали себя никаким дурным делом, в опричине никакого участия не принимали, а добродетельная Анастасия, которую считали ангелом-хранителем царя, направлявшим его на все доброе, была памятна народу. При вступлении Бориса на престол во главе рода Романовых стоял Федор Никитич, племянник царицы Анастасии и двоюродный брат царя Феодора. Не было в Москве в то время другого такого красавца и щеголя, как Федор Никитич! Им любовались все, когда он ехал на коне… Красота его и щеголеватость вошли даже в поговорку. Когда хотели похвалить молодцеватую наружность или изящество одежды какого-нибудь щеголя, то говорили ему: «Ты совершенно Федор Никитич!»

Но не одной красотой привлекал к себе Федор Никитич: он был очень умен от природы, со всеми приветлив и любезен, любознателен и, что представляло тогда большую редкость, был начитан и знал даже немного по-латыни. Народная любовь к Романову была, конечно, известна Борису, а также и неприязнь многих к себе, и ему, достигшему желанной царской высоты, все-таки было кого бояться, было кому завидовать…

Сильно хлопотал Борис в первые два года своего царствования о том, чтобы привязать к себе народ, закрепить его любовь за собой и родом своим. При вступлении своем на престол он освободил сельский люд на один год от всяких податей; торговым людям дал право два года торговать безданно-беспошлинно; служилым людям было выдано сразу двойное жалованье за год. Разным краям даны были льготы. Громадное состояние Бориса давало ему возможность изумлять всех своею тороватостью. Знал он, как русский народ чтит нищелюбие, и щедро помогал нищим и калекам; ни один бедняк, подавший ему челобитную, не уходил от него с пустыми руками. Вдов, сирот и нищих он кормил, одевал, оделял деньгами. Крестьяне были несколько облегчены: определено, сколько они должны платить землевладельцу и сколько работать на него. Борис даже позволил крестьянам временно переходить, но только от мелких помещиков к мелким же, а не к богатым. Старался он противодействовать пьянству, которое было сильно распространено в народе, приказывал закрывать кабаки. Ни один царь еще, казалось, не заботился так о благоденствии народа, как Борис.

Царствование царя Бориса (1598–1604)

В первый год своего царствования он был обрадован известием из Сибири. Воевода Воейков на реке Оби разбил окончательно Кучума, который после поражения бежал и скоро погиб. Сибирский край был окончательно закреплен за Россией постройкой новых городов и открыт для мирной промышленности.

Много заботился Борис о том, чтобы охранить южные окраины государства от набегов крымцев. По приказу царя здесь построен был целый ряд новых крепостей, засек. Сами татары догадывались, что Борис хочет как бы задушить их, выдвигая свои укрепления все дальше и дальше на юг и восток. Зорко сторожили русские по границам своих степных недругов, чтобы вовремя дать весть о движении их. Об этих сторожах находим любопытные известия у одного иностранца, бывшего в русской службе (Маржерета). Стража была расставлена повсюду, где могли бы пройти орды татар. По степи росли одинокие дубы. При таких дубах на расстоянии 8, 10 и более верст становились сторожа – по два ратника у каждого дерева: один сторожил, сидя на верхушке дуба, другой подле дерева кормил оседланных коней. Лишь только сидевший на дереве замечал в степной дали облака пыли, поднимаемые обыкновенно татарской конницей, немедленно один из двух стражей скакал во весь опор на быстром коне к другому дереву, еще издали знаками и криками указывал сторожу, с какой стороны грозит опасность; тогда от этого дерева таким же способом давалась весть к следующему, доходила до ближайших крепостей и, наконец, до Москвы. Вторые сторожа, оставшиеся при деревьях, выждав несколько времени и приглядевшись внимательнее к тому, что творилось в степи, садились на коней и передавали уже более определенные вести тем же способом, как их товарищи. Таким образом, при помощи этого живого телеграфа старались предупредить опасность, принять военные меры, собрать ратную силу, чтобы вовремя встретить врага. Каждую весну русские выжигали в степи траву, чтобы татары не могли найти корма для своих лошадей.

Благодаря всем этим мерам, все труднее и труднее становилось крымцам делать внезапные разбойничьи набеги, и хан, бывший в то время не в ладах с турецким султаном, присмирел, даже заискивал у Бориса. Ханские послы, ездившие к нему в Серпухов и видевшие огромные ратные силы царя во всем их блеске, своими рассказами, конечно, тоже содействовали миролюбию хана.

Но за Кавказом наши дела были плохи. Кахетинский князь Александр хотя и признавал себя слугою Бориса, но в то же время заискивал милости у персидского шаха, а сын Александра принял магометанство, перешел на сторону Персии и даже убил своего отца. Рано еще было русским думать о Закавказье, с которым и сношения поддерживать было тогда еще трудно, и русский отряд (около 7000 человек) погиб без пользы для дела в борьбе с турками и туземными горными племенами.

На западе Борис хотел добиться того же, о чем мечтал Грозный, – стать твердой ногой на Балтийском побережье. Русская вывозная торговля сильно упала с потерей Нарвы. Балтийские берега были необходимы для России, и царь это вполне сознавал и не спускал глаз с Ливонии. В это время шли раздоры между польским королем Сигизмундом и его дядей Карлом, отнявшим у него Швецию. Будь на месте Бориса государь смелый, решительный, Ливония не миновала бы его рук, стоило лишь вступить в тесный союз с Карлом, искавшим русской помощи, и общими силами ударить на Польшу. Но Борис не любил решительных действий, не охотник был до войны, рассчитывал больше выгадать хитростью да изворотливостью – думал от Швеции добыть Нарву, а от Польши Ливонию или часть ее, угрожая шведскому королю союзом с Польшей, а польскому – союзом со Швецией. Не надеясь завладеть сам желанным краем, он думал по примеру Ивана Грозного посадить там своего подручника. С этой целью Борис вызвал в Москву племянника шведского короля, принца Густава, думая сделать его королем Ливонии и выдать за него свою дочь Ксению, но все эти замыслы кончились ничем; удалось только с Польшей заключить перемирие на 20 лет. Ливонии Борис не добыл и с Густавом, который не захотел принять православия, разошелся, дав ему в удел разоренный Углич.

С. В. Иванов. «На сторожевой границе Московского государства». 1907 г.

Сильно хотелось Борису породниться с каким-нибудь королевским домом. Когда не уладилось дело с Густавом, царь стал приискивать другого жениха своей дочери между иностранными принцами. Жениха нашли в Дании: брат короля, принц Иоанн, согласился ехать в Москву, породниться с царем и сделаться удельным князем.

С великим торжеством приняли юного принца в Москве.

На торжественном обеде в Грановитой палате царь сидел на раззолоченном троне, за серебряным столом, под висящею над ним короною. С одной стороны его сидел царевич Феодор, с другой – принц Иоанн как член царской семьи. За богатым угощением последовали дорогие подарки: Борис и Феодор сняли с себя алмазные цепи и возложили на шею принца, царедворцы поднесли ему два золотых ковша, украшенных яхонтами, несколько серебряных сосудов и драгоценных тканей и мехов. Красивый и приветливый принц скоро стал общим любимцем. Он, несмотря на свою юность, вел себя очень благоразумно, выказывал желание учиться русскому языку и принять православие. Лучшего жениха трудно было бы и желать для Ксении, которая слыла тоже и красавицей, и разумницей.

Любопытно современное описание ее красоты. «Царевна Ксения, – говорит современник, – «зельною красотой лепа», бела, «млечною белостию облияна» и лицом румяна; очи у нее большие, блестящие, особенно красивые, когда сверкают в них слезы жалости; брови союзные (сросшиеся); телом она изобильна (полна), ростом не высока и не низка; черные волосы ее «аки трубы» лежат по плечам». Но не красотой только привлекала к себе Ксения; по свидетельству того же современника, она была чудного разума, в книжном деле искусна и любила пение, особенно духовное.

Но браку Ксении с Иоанном не суждено было состояться. Принц внезапно заболел жестокой горячкой. Царские врачи употребляли все усилия спасти его. Государь обещал им не слыханные еще награды и милости… Но чрез несколько дней, к ужасному горю его, датский принц скончался.

Несмотря на семейные неудачи и горести, Борис деятельно занимался правительственными делами, сносился с Западом: с Англией, Германией, Италией, сильно хлопотал о том, чтобы добыть в русскую службу разных опытных мастеров. Никогда прежде не было столько иностранцев на службе московской, как при Борисе. Никогда они и не были в такой чести и милости, как при нем. Он понимал цену знания и просвещения, задумал было даже вызвать из-за границы ученых людей, основать школы, где бы иностранцы учили русских не только разным наукам, а также и языкам иностранным; но духовные лица восстали против этого. Они говорили, что Русская земля, несмотря на свою обширность, едина по вере, нравам и языку; если же настанет разноязычие, то поселится раздор и прежнее согласие исчезнет. Как ни странно было это мнение, осторожный царь, не желая идти прямо наперекор духовенству, отказался от своего намерения, но задумал другим путем понемногу освоить русских с западным просвещением. Раньше был обычай посылать русских молодых людей в Константинополь учиться греческому языку; теперь же Борис послал по нескольку человек в Англию, Францию и Германию. Но как будто в оправдание слов духовенства, предостерегавшего русских людей от западного соблазна, посланные за границу молодые люди так обжились там, так им полюбились тамошние порядки, что только один вернулся в отечество, остальные же променяли родину на чужбину.

Как царь Борис любил и жаловал иноземцев, видно, например, из рассказа о приеме ливонцев, искавших спасения в России от преследований поляков, занявших Ливонию.

Когда ливонцы, по приказу царя, прибыли в Москву, им отвели отличное помещение в боярских домах, неподалеку от дворца, в изобилии снабдили всем нужным для хозяйства: дровами, рыбою, мясом, маслом, вином, пивом, медом, хлебом и пр. Сверх того, при каждом доме был пристав для разных покупок.

Назначен был день представления ливонцев царю. Многие из них стали было отказываться от этой чести, извиняясь тем, что не смеют предстать пред его величеством в бедной своей одежде; но царь велел им сказать, что он их хочет видеть, а не платье, и что их наделят всем нужным. Они явились во дворец. Царь сидел с сыном в приемной палате. Его окружали князья и бояре в роскошных парчовых одеждах, украшенные золотыми цепями и дорогими каменьями. Потолок, стены и пол были обиты дорогими турецкими коврами. Немцев подводили к государю по старшинству лет, сначала старых, а под конец молодых. Царь сказал им чрез переводчика:

– Поздравляю вас, чужеземцы, с прибытием в мое государство; радуюсь благополучию вашего путешествия. Меня трогает несчастие, которое принудило вас покинуть родину и имущество. Вы получите втрое больше того, что потеряли в своем отечестве. Вас, дворяне, делаю князьями; вас, граждане [горожане], – боярами. Одарю вас землею, слугами, работниками; одену в бархат, шелк и золото; наполню пустые кошельки ваши деньгами; буду для вас не царем и господином, а истинным отцом; вы будете не подданные, а дети мои; никто, кроме меня, не станет судить и рядить ваших споров; дарую вам свободу в обрядах богослужения; присягните только пред Богом по вере вашей не изменять ни мне, ни сыну моему, не уходить тайно к туркам, татарам, персам, шведам, полякам, не скрывать, если узнаете какой-либо против меня замысел, не посягать на мою жизнь ни ядом, ни чародейством; тогда получите такую награду, что о ней будет говорить вся Римская империя!

Один из ливонцев произнес в ответ царю от имени всех немцев краткую речь, в которой благодарил его и клялся, что все они будут до гроба верны отцу своему, государю всероссийскому.

– Молите Бога, немцы, о моем здоровье, – отвечал царь, – пока я жив, вы не будете нив чем нуждаться! – И, указав на жемчужное ожерелье свое, промолвил: – И этим поделюсь с вами.

Затем царь допустил их к своей руке; целовали они руку и царевичу. Царь пригласил их к обеду. Пожилые и знатнейшие из немцев заняли места так, что царь их всех мог хорошо видеть. Прислуживали всем бояре. На столе, покрытом скатертью, находился белый вкусный хлеб и соль в серебряных солонках. Пир начался тем, что сразу, в один принос, было подано столько блюд, что весь обширный стол был заставлен; носили кушанья до самого вечера. Много было всякого рода пива, меду и вин заморских. Царь, отведав с поданного ему блюда, сказал:

– Приглашаю вас, любезные немцы, на мою царскую хлеб-соль.

Также приветствовал царь немцев, выпивая вино. Бояре старались напоить гостей допьяна, но те, видимо, воздержались, зная от приставов, что царь любит трезвость.

Заметив, что гости стесняются, царь засмеялся и спросил, почему они не веселятся и не пьют за здоровье друг друга, как это у них водится. Те ответили, что не смеют предаваться шумному веселью пред лицом царя.

– Я вас потчую как хозяин, – сказал царь. – Веселитесь, как хотите, не опасайтесь нарекания, пейте за мое здоровье! Лошади готовы; когда настанет время, вас отвезут невредимо.

Сказав это, государь встал и пошел к царице, а боярам поручил так употчевать гостей, чтобы они забыли все житейские горести и печали. Царская воля была исполнена, и немцы не помнили даже, как и домой добрались. Так принимал и честил иноземцев Борис, по достоверному рассказу одного иностранца (Буссау), который мог все это слышать от очевидцев. Осыпанные царскими милостями, щедро наделенные деньгами, землей и крестьянами, немцы становились самыми преданными слугами царя. Из них он составил довольно сильный отряд телохранителей.

Осторожный Борис все более и более недоверчиво начинал смотреть на бояр: до ведома его, конечно, стали доходить разные враждебные слухи, и он, несмотря на свой большой ум, не только боялся, чтобы его самого и близких ему лиц не извели отравой, но сильно опасался и волшебства. Сохранилась любопытная запись, по которой присягавший должен был между прочим клясться: «Мне над государем своим, царем, и над царицею и над их детьми в еде, питье и платье и ни в чем другом лиха никакого не учинить, зелья лихого и коренья не давать и не велеть никому давать; людей своих с ведовством, со всяким лихим зельем и кореньем не посылать, ведунов и ведуний не добывать на государское лихо; также государя царя, царицу и детей их на следу никаким ведовским мечтанием не испортить, ведовством по ветру лиха не посылать и следу не вынимать».

Не о себе только заботился Борис – в сыне своем Феодоре он души не чаял, и самой задушевной мечтой его было закрепить за своим наследником престол; присягали все не только царю, но и царевичу. В грамотах и указах говорилось: «Великий государь царь и сын его, великий государь царевич, пожаловали и пр.». Ни один государь русский раньше не заботился так о воспитании и обучении детей своих, как царь Борис.

Русские нравы и обычаи по рассказам иностранцев

С конца XVI в. быстро растет число иностранцев в Москве. Чаще и чаще наезжают западные посольства и купцы, все больше и больше иноземных лекарей, разных мастеров и особенно военных людей поступает на царскую службу. Необыкновенная щедрость Годунова и его любовь к иностранцам, конечно, должны были их особенно сильно привлекать в Москву. По просьбе немцев он позволил им в подмосковной Немецкой слободе выстроить Лютеранскую церковь, чего прежде не допускалось.

С тех пор как русские ближе стали сходиться и знакомиться с иностранцами, прежние нравы и обычаи, по крайней мере при дворе и в боярской среде, стали несколько изменяться; начали некоторые из русских по примеру немцев брить себе бороды; русская женщина, которую держали взаперти, стала со времен Бориса дышать несколько свободнее. Когда царица прогуливалась, то за ее каретою, не боясь нарекания, следовало несколько придворных женщин верхом на конях. Чаще, чем прежде, стали являться хозяйки дома в среде гостей-мужчин. Приветливость и вежливость в обращении стали заметнее. «Русские, – говорит один иноземный писатель (Маржерет), – очень просты в обхождении и всякому говорят «ты»; а прежде были еще проще. Если им приходилось слышать что-либо сомнительное или несправедливое, то они говорили без всяких учтивых обиняков, прямо, наотрез: «Ты лжешь». Так говорил даже слуга своему господину. Сам Иоанн Васильевич, названный мучителем, не гневался за подобные грубости. Но теперь, познакомившись с иноземцами, русские отвыкают от прежней грубости в разговоре». Странным казалось французу Маржерету, воспитанному на рыцарских понятиях, что русские в случае личных оскорблений обходились без дуэлей (поединков). «Русские, – говорит он, – вовсе не терпели поединков… Оскорбленный словами или другим образом ведается судом, который и определяет виновному наказание. Оно обыкновенно зависит от воли обиженного: иногда виновного секут батожьем (батоги – прутья толщиною в палец); иногда с обидчика берут взыскание в пользу оскорбленного».

Любопытные сведения о домашней жизни и некоторых обычаях русских находим у другого писателя (англичанина Флетчера).

«Русские по большей части, – пишет он, – высокого росту, полны; дородство они считают красотою, стараются отпускать окладистые бороды. По большей части они вялы и малодеятельны. Это, надо полагать, зависит частию от сурового климата, зимнего холода, порождающего сонливость, частию же от пищи, которая состоит преимущественно из разных овощей и кореньев: луку, чесноку, капусты. Они едят их и безо всего, и с другими кушаньями.

Приступая к еде, русские обыкновенно выпивают чарку водки (называемой русским вином), затем до конца обеда ничего не пьют. Если наготовлено много разного кушанья, то подают сперва печенья (жареного употребляют мало), а потом похлебки. После обеда пьют вдоволь; при каждом глотке целуются друг с другом. Затем все отправляются на скамьи спать. Главный напиток русских – мед, а люди победнее довольствуются квасом.

Тяжелая пища могла бы сильно повредить здоровью русских, но они ходят два или три раза в неделю в баню, которая служит им вместо всяких лекарств. Все русские топят печи и так нагревают дома, что непривычному иностранцу это сначала не понравится. Сильный жар внутри домов и стужа на дворе действуют вредно на кожу: она темнеет и сморщивается; особенно это заметно у женщин, которые занимаются топкою бань и печей и часто парятся.

Русский человек, привыкнув к обеим крайностям, и к жару, и к стуже, может выносить их гораздо легче, чем иностранцы. Нередко можно видеть, как русские зимой выбегают из бань нагие в мыле, с разгоряченным телом, от которого идет пар, и кидаются в реку или окачиваются холодной водою, даже и в сильный мороз. Делают они это для укрепления тела.

Старый английский двор на Варварке в Москве

Одеваются русские следующим образом. Бояре на голову надевают тафью, небольшую шапочку, которая закрывает немного поболее маковки и большей частью богато вышита шелком и золотом и украшена жемчугом и драгоценными камнями. Волосы на голове стригут обыкновенно плотно, за исключением тех случаев, когда бывают в опале у царя и выражают печаль: тогда отращивают себе длинные волосы до плеч, закрывая ими лицо как можно уродливее. Сверх тафьи носят большую шапку из меха черно-бурой лисицы, с большой тульей, которая возвышается из меховой опушки.

На голую шею надевают часто ожерелье из жемчуга и драгоценных камней, шириною в три-четыре пальца.

Сверх рубахи, изукрашенной шитьем (потому что летом дома поверх нее они обыкновенно ничего не носят), надевается зипун или легкая шелковая одежда длиною до колен, которая застегивается спереди, потом – кафтан или узкое застегнутое платье с кушаком. Кафтаны шьются обыкновенно из золотой парчи и спускаются до колен или до лодыжек. Сверх кафтана надевают распашное платье из дорогой шелковой материи, подбитое мехом и обшитое золотым галуном; оно называется ферязью. Другая верхняя одежда из камлота или подобной материи – это охабень, род плаща, весьма длинный, с длинными рукавами и воротником, украшенный каменьями и жемчугом. (Под рукавами охабней делались прорехи для рук, а рукава откидывались назад.) Особый вид охабней – однорядка, отличающаяся от первого тем, что шьется без воротника; она обыкновенно бывает из тонкого сукна или камлота. Сапоги делаются из сафьяна и вышиваются жемчугом. Нижнее платье, вправленное в высокие голенища сапог, шьется часто из парчи. Со двора бояре и боярские дети обыкновенно выезжают верхом.

Боярские дети или дворяне одеваются точно так же, как бояре, употребляя лишь иные, более дешевые материи на одежду, но кафтан или нижнее платье и у них бывает иногда из золотой парчи, а прочее платье суконное или шелковое.

Благородные женщины (боярские жены) носят на голове тафтяную повязку (обыкновенно красную), а сверх нее шлык белого цвета. Сверх того надевают шапку (в виде головного убора, из золотой парчи), называемую шапкою земскою, с богатою меховою опушкою, с жемчугом и каменьями, но с недавнего времени перестали унизывать шапки жемчугом, потому что жены дьяков и купцов стали подражать им. В ушах носят большие серьги в два дюйма и более, золотые, с драгоценными камнями. Летом часто надевают покрывало из тонкого белого полотна или батиста, завязываемое у подбородка. Покрывало унизывалось жемчугом. Когда выезжают со двора в дождливую погоду, то надевают белые шляпы с цветными завязками (шляпы земские). На шее носят ожерелье пальца в четыре шириною, украшенное жемчугом и драгоценными камнями. Верхняя одежда широкая, называемая опашнем, обыкновенно красная, с пышными и полными рукавами, висящими до земли, застегивается спереди большими золотыми пуговицами величиною с грецкий орех. Сверху к ней пришит большой широкий воротник из дорогого меха, висящий почти до половины спины. Под опашнем носят другую одежду, называемую летником, шитую спереди без разреза, с большими широкими рукавами, под нею же – ферязь земскую, которая, подобно мужской, свободна и застегивается спереди до самых ног. На руках носят запястья шириною пальца в два из жемчуга и дорогих каменьев. На ноги надевают сапожки из белой, желтой, голубой или другой цветной кожи, вышитые жемчугом. Такова нарядная одежда знатных русских женщин. Платье простых дворянских жен отличается только материей, но покрой один и тот же.

Женщины, по общепринятому обычаю, белятся и румянятся, притом так много, что каждый может заметить. Этим они вредят своей коже».

Мужская и женская боярская одежда. Гравюра. XVII в.

Как ни богаты были наряды бояр и знатных людей на Руси, но царская одежда, конечно, была несравненно богаче и пышнее; на нее шли самые дорогие златотканые материи, привозимые с Востока и из Византии. Кроме того, царские одежды обильно украшались драгоценными камнями и унизывались жемчугом. Особенно при торжественных приемах иноземных послов, когда наши цари являлись во всем своем величии, в золотых, сверкающих драгоценными камнями шапках, в бармах, со скипетром и державою в руках, – великолепие царской одежды поражало иноземцев.

Необычайным, чисто восточным великолепием отличалось и убранство царских верховых коней: богато убранное седло, бархатный чепрак, вышитый золотом, сбруя, украшенная серебряными бляхами, серебряные, позолоченные цепи вместо узды, даже на ногах серебряные браслеты, – все это невольно поражало и тешило глаз.

«Что касается простолюдинов, то они одеваются очень просто и бедно. Мужчины ходят в однорядке, широком и длинном платье из грубого белого или серого сукна; опоясываются кушаком. Под этой одеждой носят шубы (овчинные тулупы), шапки меховые, на ногах высокие сапоги или лапти. Так одеваются зимою. Летом обыкновенно ничего не надевают, кроме рубах нижних и сапог. Женщины, когда хотят принарядиться, надевают красное или синее платье сверху (опашень) и под ним шубу, а летом только две рубахи – одну на другую. На головах носят шапки (кокошники) из какой-нибудь цветной материи, но большею частию простые повязки. Без серег серебряных или из другого металла и без креста на шее нельзя встретить ни одной русской женщины и девушки».

Как ни враждебно смотрят некоторые иноземные писатели (особенно Флетчер) на русский народ, как ни корят его за грубость и невежество, но все же и они должны были признать, что он обладает хорошими умственными способностями, не имея, однако, тех средств, какие есть у других народов для развития своих дарований воспитанием и наукою.

Иностранцев удивляют безграничная преданность русского народа церкви и царю, сильная набожность, терпение и необычайная выносливость. Эти свойства и дали русскому народу силы вынести все невзгоды и погромы внешние и внутренние, справиться с врагами, спасти свою церковь и свое государство…

Начало смут в царствование Бориса

Казалось, золотая пора настала для Русской земли с воцарением Бориса. «Наружностью и умом он всех людей превосходил, – по словам современника, – много устроил в Русском государстве похвальных вещей… Был он светлодушен, милостив и нищелюбив». Но скоро все изменилось… Могуч и умен был Борис, но знал он, что у него много недоброхотов, особенно между боярами; вечная боязнь и мелкая подозрительность волновали его душу. Жить и царствовать подольше, видимо, ему очень хотелось. Несколько иноземных врачей было постоянно при нем. Верная немецкая дружина, осыпанная царскими милостями, окружала его. Мы видели, как присягою старался он оградить себя и свою семью от всякой опасности; придумал он даже особую молитву «о своем здравии» и приказал громогласно читать ее всюду на пирах, когда пили за здоровье его. Ни один пир не должен был проходить без заздравной чаши за царя и без этой молитвы. Охранить себя от всякой опасности, утвердить на престоле свой род и упрочить за ним любовь народа – вот что стало главною целью его жизни…

В 1600 г. начали носиться темные слухи, будто царевич Димитрий не убит, а спасен близкими людьми; будто вместо него погиб другой, схожий с ним ребенок… Дошел этот слух, конечно, и до Бориса и должен был страшно поразить его: все заветные мечты его разбивались об ужасное для него имя Димитрия! Что делать, если действительно царевич спасся от убийц? Борис не мог быть непоколебимо уверен, что этого не могло случиться: ведь сам он своими глазами не видел тела Димитрия. Если сын Грозного жив, то ему, Борису, придется сойти с престола, на котором, казалось, так твердо и просто уселся он, придется проститься с властью, с которой он сжился, которую мечтал передать сыну своему, без которой ему и жизнь не в жизнь! Если и нет царевича Димитрия в живых, а нашелся дерзкий самозванец, то и он Борису – враг очень опасный. Взволновать народ было тогда нетрудно: недовольных запрещением юрьевского выхода и кабалою у помещиков было множество; врагов у Бориса и сверху, в среде бояр, и снизу, в среде простого люда, было довольно; молва, что Борис подсылал убийц в Углич, еще не заглохла в народе, и явись смелый и ловкий обманщик да назовись царевичем Димитрием, будто бы счастливо ускользнувшим от рук убийц, и в народе могли подняться великие смуты. Понял Борис, что ему готовится тяжкий удар! Надо было спасаться.

Но кто враг, где он, и существует ли он на самом деле, или он создан лишь враждебной молвой, – ничего этого Борис не знал. Положение его было крайне затруднительно: ему надо было искать неведомого врага своего, не обнаруживая, кого именно он ищет, не показывая и виду, что он разыскивает опасного для него соперника на верховную власть, настоящего или мнимого Димитрия-царевича. Покажи он явно, что ему страшно это имя, и враги не замедлят воспользоваться этим и создадут самозванца, если его еще нет. Надо было казаться спокойным и тайно выследить опасность. Борис знал, что вражда к нему особенно сильна в среде бояр. Над ними надо было ему усилить тайный надзор. Начались подкупы слуг и доносы…

Первый пострадал Богдан Вельский: его, как человека близкого к царевичу Димитрию, Борис всегда опасался. При начале своего царствования он удалил этого боярина из Москвы, послал его в украинские степи строить город Царев-Борисов. Вельский, устроив крепкий город, зажил в нем на широкую ногу, на свой счет снарядил войско, жаловал и ублажал всячески ратных людей.

– Царь Борис – в Москве царь, а я – царь в Цареве-Борисове! – пошутил Вельский как-то не в добрый час.

Об этом донесено было Борису. Он и придрался к этому случаю, когда стали ходить слухи о спасении царевича Димитрия. Вельского привезли в Москву. Царь предал его поруганию, велел, говорят, своему иноземцу-врачу выщипать у Вельского его густую и красивую бороду, которою тот очень гордился. Он был сослан и заключен в тюрьму. Посланы были в ссылку и некоторые друзья и сослуживцы его.

Колокольня Ивана Великого в Московском Кремле. Современный вид

Затем пострадали бояре Романовы. Эти бояре, племянники царицы Анастасии, родичи царя Феодора, и притом любимцы народа, имевшие во всяком случае более прав на престол, чем Борис, всегда казались ему очень опасными. Устранить их с пути он считал необходимым, но придраться к ним было трудно. Наконец, нашелся один из холопов, готовый за деньги клеветать на своего господина, одного из Романовых – Александра Никитина. Этот холоп донес, что его господин замышляет извести царя зельем. Сделан был обыск в доме Александра Никитича, и в кладовой нашли мешок с какими-то корешками, подложенный раньше самим доносчиком. Это сочли вполне достаточной уликою для осуждения Александра Никитича и его родичей. Так рассказывает об этом деле летописец. Так ли было дело или иначе, но несомненно то, что Романовых истязали при розыске, осудили как изменников, и царь приказал разослать всех братьев по разным отдаленным местам. Старшего и самого даровитого, Федора Никитича, постригли в монахи под именем Филарета и сослали в Антониев-Сийский монастырь; жену его, Ксению Ивановну, урожденную Шестову, тоже постригли под именем Марфы. Только двое из Романовых, Филарет и Иван Никитич, пережили свое несчастие; остальные же трое (Александр, Михаил и Василий) умерли от лишений и жестокости приставов, наблюдавших за узниками. Пристава эти должны были зорко следить за ними и доносить, если что узнают от них; но ничего важного для Бориса пристава дознаться не могли; о Филарете доносили только то, что он жаловался на недругов своих, бояр, погубивших его, да сокрушался по своей семье.

– Милые мои дети! – говорил он. – Маленькие бедные остаются! Кто их будет кормить и поить? А жена моя бедная жива ли? Где она? Чаю, туда ее замчали, что и слух не зайдет! Мне-то уж что надобно… То мне и лихо, что жена и дети: как вспомнишь их, так словно кто рогатиною в сердце кольнет!..

Нашлись добрые люди, которые тайком приносили вести Филарету о его семье, жене и двух детях: сыне Михаиле и дочке, живших в ссылке с теткой на Белоозере. Не предчувствовали тогда сердобольные вестовщики, какая блестящая участь предстоит этой семье, разрозненные члены которой при жизни друг друга казались уже осиротелыми!..

Пострадали в эту пору и другие боярские семьи: Пушкины были сосланы в Сибирь; дьяк Щелкалов, призывавший народ по смерти царя Феодора к присяге Боярской думе, был сослан. Подозрительность Бориса разыгрывалась все сильнее и сильнее… Димитрий не находился. Донесли Борису только о слухах, что враги его, скрывающие Димитрия, намереваются препроводить его в Польшу. По западной границе была, по приказу Бориса, немедленно расставлена стража; велено было всех желающих переехать чрез рубеж задерживать и доносить о них. Все знали, по словам одного иноземного писателя, что ищут каких-то важных государственных преступников, но никому не объявляли, кого именно… Много «тесноты и обид» тогда испытал народ, много было захвачено и перемучено людей, ни в чем не виновных, а тот, кого искал Борис, не находился! Доносчиков и разведчиков становилось все больше и больше: за доносы и даже за клеветы щедро награждали, и эта язва росла не по дням, а по часам. «Настала у Бориса в царстве великая смута, – читаем в летописи, – доносили и попы, и дьяконы, и чернецы [монахи], и проскурницы [просвирни], жены – на мужей, дети – на отцов, отцы – на детей». За доносами следовали пытки, лишение имущества, ссылки.

В то время как доносчики кишмя кишели в Москве, новые тяжкие бедствия постигли наше отечество: голод и моровое поветрие. В продолжение трех лет, начиная с 1601 г., были неурожаи. Всю весну и лето 1601 г. шли проливные дожди, тепла было мало, хлеб не мог вызревать, а с

15 августа ударил на него сильный утренний мороз. Во многих местах не собрали с полей ни зерна. Хлеб страшно поднялся в цене (она дошла в Москве до пяти рублей за четверть). Народ стал голодать. Многие мелкие землевладельцы, не видя возможности прокармливать многочисленную дворню, прогоняли на все четыре стороны от себя своих холопов, которые увеличивали толпы голодных нищих. В следующем году опять неурожай! Тогда настала такая беда, какой не ведали, по словам современника, ни деды, ни прадеды. Черный люд и бедняки стали мереть с голоду. Царь велел открыть свои житницы, продавать хлеб по дешевой цене, а беднякам раздавать деньги. Хлеб и другие припасы со дня на день дорожали. Милосердию царя, казалось, не было меры, а казне его – конца. Ежедневно раздавалась милостыня, по свидетельству очевидцев-иностранцев, десятки тысяч рублей. На беду, между раздающими деньги было много бессовестных людей, которые находили возможность утягивать гроши у нищих, умирающих с голоду: при раздаче милостыни являлись одетые в лохмотья родичи раздающих, приятели их и близкие люди и получали подаяние, а настоящие нищие, калеки, немощные и дотолпиться не могли… Несчастные ели сено, солому, собак, кошек, мышей, падаль и пр. Целыми сотнями ежедневно умирал по улицам голодный и бесприютный люд… Царь учредил стражу, которая должна была собирать по улицам и хоронить тела умерших.

Около месяца шла раздача милостыни. Наконец Борис увидел, что цель не достигается, что нищих скопляется в столице все больше и больше, усиливается и смертность. Надо было опасаться и заразы, и народного мятежа.

Палаты бояр Романовых на Варварке в Москве. Литография. XIX в.

Раздача денег была прекращена как раз в ту пору, как со всех сторон, по всем дорогам, шли в Москву толпы голодающих. Несчастные тысячами умирали на пути. Все дороги близ Москвы были усеяны телами умерших. Стали ходить ужасные слухи, будто иные, обезумевшие от голода, пожирали человеческое мясо… Начался страшный мор (холера). В одной Москве, говорят, погибло несколько сот тысяч народа!..

Наконец Борис взялся за более разумные меры. Послано было разыскивать по разным областям, нет л и где хлебных запасов. В некоторых южных областях, не пострадавших от неурожаев, нашлись склады хлеба. Его привозили в Москву и продавали за половинную цену, а бедным, сиротам, вдовам и немцам раздавали даром. Отыскивали бессовестных злоумышленников, которые скрывали у себя запасы хлеба, чтобы продать его, когда цена его еще возрастет; у таких хлеб отбирали и продавали по дешевой цене. Наконец, чтобы дать бедному рабочему люду заработок и предупредить насколько можно усиление нищенства в Москве, царь задумал соорудить разные большие постройки. В Кремле, где стояли хоромы Грозного, построены были новые большие каменные палаты. В это же время сооружена была высокая колокольня Ивана Великого.

Все эти меры и заботы царя не могли остановить общего бедствия: слишком уж велико было оно!.. Всех голодающих не под силу было прокормить царю, всех обиженных не мог он защитить. Во время голода господа выгоняли от себя целыми толпами холопов, которых не могли содержать. Этот бесприютный бродячий люд вместе с беглыми крестьянами уходил в Северскую украину (нынешние [на начало XX в.] Черниговская, Курская и Орловская губернии). Сюда скоплялось все больше и больше недовольного, озлобленного люда, отбившегося от мирного труда. От разбойничьих шаек не было проезду не только в глухих местах, но и по большим дорогам, даже и под самою Москвой. Атаман одной многочисленной разбойничьей шайки Хлопка Косолап задумал даже сделать дерзкий набег на столицу. Пришлось выслать против разбойников целое войско, и под Москвой произошло настоящее сражение. Разбойники бились отчаянно; царский воевода пал в сражении, но все же воины осилили; полумертвый Хлопка был схвачен; разбойников, думавших бежать снова на украину, ловили и вешали… Но в Северской украине их было множество, и любой дерзкий проходимец мог навербовать себе здесь целые полчища лихих людей, готовых ради корысти на всякое дело. Среди этого бесшабашного, гулящего люда уже ходила молва о том, что в Польше явился царевич Димитрий, который намерен воевать за свое отцовское наследие с Борисом.

Лжедмитрий I

В то время, когда русский народ волновался темными слухами о том, что царевич Димитрий жив, а Борис учреждал по западной границе заставы и принимал все меры, чтобы изловить своего страшного врага, не выпустив его из русских пределов, в Польше вдруг обнаружился тот, кого так долго и тщетно искал Борис.

Около 1601 г. в Киеве явился молодой монах-странник. Он рассказывал о себе, что он вышел из московской земли. Из Киева этот странник пробрался на Волынь; здесь в городе Гоще несколько времени, говорят, он учился в школе, набрался кое-каких поверхностных знаний, затем побывал на Запорожье, где среди казаков скоро освоился с военным искусством, сделался лихим наездником, так что по удали и ловкости не уступал истым запорожцам. Потом этот удалец попал на службу к князю Адаму Вишневецкому, который, подобно всем знатным магнатам литовским и польским, держал у себя многочисленный двор. Мелкие литовские и польские дворяне, или шляхтичи, охотно шли на службу к богатым вельможам, составляли при них отряды телохранителей или несли разные домашние должности. Широкая разгульная жизнь польской богатой знати и безумная расточительность собирала около них обыкновенно множество люда, охочего до веселой, беззаботной жизни. А Вишневецкий, владелец громадных поместий в Южной Руси, был еще молод; пиры, разгул, удалые потехи были по душе причудливому пану, а деньгам он и счету не знал: понятно, что около него толпилось множество разгульных и удалых людей. В среду их попал и наш московский выходец: видно, хотелось изведать и ему все утехи богатой жизни…

«Дмитрий Самозванец». Гравюра Ф. Снядецкого. XVII в.

Был он еще очень молод, лет двадцати с небольшим. Неказист был он с виду: худощавый, небольшого роста, со смуглым лицом, с приплюснутым носом и бородавками на лбу и носу, он не мог похвалиться наружностью; но голубые глаза его смотрели умно, часто задумчиво; голос его был приятен; говорил он складно, по временам даже и красно, с увлечением; а в удали и лихом наездничестве не многим уступал… Поступив на службу к Вишневецкому, он скоро сильно занемог или притворился больным, слег в постель и, готовясь к смерти, попросил к себе священника. Больного исповедали.

– Если я умру, – сказал он священнику, – похороните меня, как хоронят царских детей.

Изумленный священник стал спрашивать, что значат эти слова.

– Теперь я не скажу тебе, – отвечал больной, – а по смерти моей возьми у меня из-под постели бумаги и узнаешь, кто я таков, но и тогда знай только сам, другим не рассказывай.

Священник не вытерпел и рассказал о таинственном слуге Вишневецкому. У того сильно разыгралось любопытство, и он сам стал расспрашивать больного, но слуга молчал. Тогда достали бумагу из-под постели, прочли и были поражены изумлением: из бумаги узнали, что пред ними – сын Грозного, Димитрий, которого считали все погибшим от рук убийц!..

Приложены были все усилия и попечения, чтобы вылечить его, и он скоро выздоровел.

Вишневецкий считал своею обязанностью оказать ему всевозможное содействие: самолюбию тщеславного пана очень льстило, что между его слугами был русский царевич и что он, Вишневецкий, может ему помочь занять московский престол. Королю дал и знать о Димитрии. Этот Димитрий рассказывал о себе, что от убийц, подосланных Борисом, он ускользнул благодаря своему пестуну, который подменил его другим мальчиком, схожим с ним, а его воспитывали в неизвестности и потом удалили в монастырь, чтобы вернее сберечь от Бориса.

Красноречивый юноша так живо, так задушевно рассказывал о своих бедствиях, о своем скитальчестве и приключениях, что возбуждал во всех любопытство и сочувствие к своей судьбе. Скоро он стал любопытной новинкой в Литве. Адам Вишневецкий повез его сперва к своему брату, воеводе Константину Вишневецкому. Король потребовал, чтобы царевича привезли к нему в Краков. Константин Вишневецкий отправился с ним к королю; на пути заехал к тестю своему Юрию Мнишеку, сандомирскому воеводе. Это был человек безнравственный, очень ловкий, разжившийся разными нечестными способами и в то же время крайне тщеславный; он был в восторге, узнавши, какого гостя привез к нему зять.

Самборский замок Юрия Мнишека наполнился гостями; со всех сторон съезжались они, званые и незваные, знатные и незнатные: многим хотелось взглянуть на царевича. Широко раскрывалась для всех дверь Самборского замка: тщеславному Мнишеку лестно было всем показать, какой гость у него. Поляки умели тогда и веселиться, и гостей принимать: пир шел по нескольку дней; изысканные кушанья услаждали прихотливый панский вкус; старое венгерское лилось рекой, туманило головы и развязывало языки. Шумная беседа, смех и веселая болтовня не прерывались. Гремела музыка. После обеда начинался пляс. Дамы и девицы, роскошно наряженные, украшали пир; но никто не поражал так гостей в Самборе красой и нарядом, как дочь старого Мнишека – Марина.

Кроме танцев, великое удовольствие гостям доставляла охота. Это была любимая потеха польской знати: тут можно было щегольнуть и богатством охотничьих нарядов, похвастать своими конями, собаками, соколами… тут можно было показать и свою силу, и молодечество. Не только мужчины, но и молодые женщины, и девицы выказывали свою удаль и ловкость на охотах. Вихрем несясь на коне, в роскошном полумужском наряде, с развевающимися кудрями, польские панны и пани могли на охоте не менее нравиться, чем во время танцев. И тут Марина выделялась своей красотой и ловкостью. Мудрено ли, что юному царевичу сильно полюбилась и Марина, и польские шумные пиры, и безграничное веселье?..

Радовался старый Мнишек, что царевичу приглянулась его дочь: честолюбивая мечта породниться с ним уже волновала тщеславного пана.

Но не одни Мнишеки, отец и дочь, имели виды на царевича; старались его опутать своими сетями и иезуиты. Монашеский орден (община) иезуитов был учрежден в 1540 г. с целью всеми силами, правдами и неправдами, бороться с противниками папы, возвращать снова под его власть отбившихся от него еретиков, обращать в христианство язычников и подчинять их папе. Всех, не признававших над собой власти его, в том числе и православных, католики считали еретиками.

В то время, когда явился царевич в Польше, здесь в большой силе были иезуиты; сам король следовал во всем советам их. Теперь представлялся им удобный случай утвердиться в России; стоило только прибрать к рукам русского царевича, обратить его в католичество; а там, когда он вступит на отцовский престол, думали они, можно будет с его помощью и Русскую церковь мало-помалу подчинить папе. Расчеты иезуитов были, казалось, совершенно верны. Понимал вполне и Димитрий, что без иезуитов ему не удастся ничего достигнуть, и только по их совету и по благословению папы король решится помогать ему, только стороннику их отдаст свою руку прекрасная Марина, истая католичка. Для Димитрия было даже опасно возбудить неудовольствие католического духовенства: король, бывший в руках иезуитов, легко мог не только отказать в помощи ему, но даже выдать его Борису. Все это заставило Димитрия искать покровительства католического духовенства; даже есть известие, будто он тайком принял католичество. Во всяком случае, он должен был дать обещание подчинить Восточную православную церковь папе.

После этого устроено было свидание царевича с королем Сигизмундом. Димитрий рассказал ему свою историю, выставил на вид опасность, какая и до сих пор грозит ему от Бориса, и просил помощи. Король, конечно, понял, что можно извлечь большие выгоды при этом случае: можно будет, оказав помощь русскому царевичу, в случае его удачи уладить раз навсегда с ним всякие споры о границах и несогласия, а в случае неудачи все же внести смуту в Русскую землю и ослабить ее. Дело было выгодно, с какой стороны ни посмотри на него; но все же король не мог решиться открыто помогать Димитрию. Вопрос о войне мог быть разрешен л ишь на сейме; король оказал только негласную помощь: дал Димитрию порядочное ежегодное содержание (40 тысяч злотых) и позволил набирать себе воинов из вольных шляхтичей. Пришлось Димитрию довольствоваться и этим.

Мнишек привез торжественно царевича к себе в Самбор и стал для него собирать войско из шляхты. Царевич предложил Марине руку. Предложение его было принято, но свадьба была отложена до его воцарения.

Мнишек навербовал для Димитрия до 1600 человек всякого сброда, падкого до наживы. С этим отрядом, казалось бы, не стоило и дела начинать; но Димитрий и его помощники понимали, что главная сила его в России. И действительно, еще до перехода его чрез границу, к нему уже стали являться московские беглецы, искать службы и милости у «истинного царевича»; затем донские казаки откликнулись на призыв его… Из Самбора он писал грамоты к московскому народу: они шли в Россию в мешках с хлебом. Народ волновался. Слухи о царевиче и призывных грамотах быстро разлетались по Русской земле.

Когда верные слухи о появлении в Польше Димитрия дошли до Бориса, он прямо объявил в думе, что это – дело бояр, что они выставили самозванца. Против него принимались разные меры. Отправлены были грамоты к королю, вельможам и пр. с заявлением, что называющий себя царевичем Димитрием – самозванец; что на самом деле он – беглый монах Гришка Отрепьев. В Москве патриарх и князь Василий Иванович Шуйский убеждали простой народ не верить россказням о царевиче. Гришку Отрепьева стали проклинать по церквам; но это мало действовало на народ.

– Пусть проклинают Гришку, – говорили в народе, – царевичу до Гришки никакого дела нет!

Кто был отважный искатель престола, шедший во главе горсти всякого сброда отнимать корону у Бориса, – это до сих пор дело темное.

Некоторые думают, что явившийся в Польше царевич Димитрий был дерзкий самозванец, и полагают, что на самом деле это был беглый инок Гришка Отрепьев, родом из мелких дворян; скорее можно предположить, что бояре, враги Бориса, убедили какого-нибудь безродного, но честолюбивого и предприимчивого юношу в том, что он – царевич Димитрий, а тот с полной верой в правоту своего дела шел на Бориса. С другой стороны, несомненно, что истинный царевич Димитрий был убит в Угличе и соперник Бориса был Лжедмитрий, хотя сам и не сознавал этого.

16 октября 1604 г. Лжедмитрий с небольшим своим отрядом перешел Днепр и вступил в русские пределы. Борису он послал письмо, которым извещал его о своем спасении, требовал, чтобы он добровольно оставил престол и удалился в монастырь, и за то обнадеживал его своим милосердием к нему и к семейству его и забвением его злого умысла.

Вместе с тем тайно разосланы были грамоты воеводам, дьякам, гостям и черным людям. В грамотах говорилось о чудесном спасении царевича при Божией помощи от злодейского умысла Годунова. Затем находим здесь такое призвание:

«Вспомните наше прирожение (происхождение), православную христианскую истинную веру и крестное целование, на чем вы целовали крест отцу нашему, блаженной памяти государю, и великому царю, и великому князю всея Руси, и нам, детям его, – хотеть во всем добра; отложитесь ныне от изменника Бориса Годунова к нам и впредь служите, прямите и добра хотите нам, государю своему прироженному, как отцу нашему, а я стану вас жаловать по своему царскому милосердному обычаю и буду вас в чести держать, ибо мы хотим учинить все православное христианство в тишине и покое и благоденственном житии».

Марина Мнишек

Первый город в московской земле, который пришлось взять Лжедмитрию, был Моравск. Грамоты подняли здесь мятеж: жители и ратные люди кричали, что они не хотят знать Бориса, а желают служить законному государю, Димитрию Ивановичу. Воеводы стали было противиться народному желанию; их связали, а Димитрию было послано заявить, что город сдается ему по доброй воле.

Затем взят был Чернигов после незначительной перестрелки с казаками. Села и деревни в Северском краю с радостью подчинились Лжедмитрию. Жители не только не разбегались, когда приближалось его войско, но выходили навстречу, с умилением глядели на своего царя, чудесно спасенного Богом, громко кричали ему «многая лета!».

11 ноября отряд Лжедмитрия подошел к Новгород-Северску. Здесь впервые он встретил отпор. Воеводой в городе был умный, храбрый и хорошо знавший ратное дело Петр Федорович Басманов; он сумел забрать в свои руки и знатных людей, и простых; напрасно пытались убедить его сдаться; напрасны были и все попытки силою взять город. Поляки подъезжали к стенам, убеждали осажденных сдаться, грозили истребить и старых, и малых, если они будут еще противиться.

– Убирайтесь, – кричал им со стены Басманов, – у нас государь царь и великий князь всея Руси Борис Феодорович в Москве; а ваш Димитрий – вор и изменник!

Пушки у Басманова были хорошие, пушкари стреляли из них довольно метко и перебили да перекалечили немало народу. Поляки, охочие более до грабежа и разгула, чем до упорной войны, утомились долгой осадой и уже начали роптать. Между тем как Новгород-Северск стойко держался, другие города сами добровольно переходили в подданство Лжедмитрию, которого считали своим законным государем.

19 ноября пришла к нему весть, что Путивль сдается со всем своим уездом и путивляне связали своих воевод, не хотевших изменить Борису. 24 ноября прискакал гонец из Рыльска с радостною вестью, что там признали Димитрия царем.

Не прошло и нескольких часов, как новая радость: целая Комарницкая волость сдалась с городом Севском, а воеводы схвачены. Чрез неделю Курск признал Димитрия; на другой день сдались Кромы; затем Белгород. Войско Лжедмитрия росло с каждым днем; оно уже доходило до 15 тысяч: русские служилые люди Северской области и казаки охотно шли на службу к щедрому царевичу… Но Новгород-Северск упорно держался благодаря Басманову. На выручку осажденным послана была рать под начальством князя Мстиславского, самого знатного из бояр, но плохого вождя. На беду для Бориса, уже и среди ратных людей замечалась «шалость», начинали и здесь поговаривать о том, что Димитрий – настоящий царевич.

Несмотря на то что рать, присланная царем, втрое превосходила отряд Лжедмитрия, он немедля начал бой и разбил Мстиславского: у русских, по выражению современника, «не было рук» для битвы с тем, кого они считали своим законным государем. На помощь раненому Мстиславскому был послан Василий Иванович Шуйский, который незадолго пред тем, в угоду Борису, в Москве пред всем народом свидетельствовал о смерти настоящего царевича Димитрия… Отважный Лжедмитрий напал снова на царское войско

21 января 1605 г. при Добрыничах, недалеко от города Севска, но, несмотря на всю свою храбрость, понес полное поражение. Его отряд сильно пострадал от пушек, которых было много у Шуйского. Положение Лжедмитрия было очень плохо. Поляки еще под Новгород-Северском убедились, что дело не обойдется без упорной борьбы, стали роптать и требовать жалованья. Лжедмитрий не мог удовлетворить их; поднялся мятеж, и многие поляки ушли от него. Теперь же, после поражения, казалось, затея Лжедмитрия кончится печально для него. Он заперся в Путивле и подумывал было бежать в Польшу; но в это время ему явилась помога: на службу к нему пришли четыре тысячи донских казаков. Царские воеводы действовали вяло – упустили удобный случай окончательно уничтожить противника и дали ему возможность снова окрепнуть. Царь был недоволен своими воеводами; они не могли взять даже небольшой крепости Кромы, где заперлись донские казаки со своим атаманом Корелою: видно было, что бояре ведут дело нехотя, «норовя окаянному Гришке», как говорили современники. Но все-таки дела Лжедмитрия были плохи: в Польше начинали уже остывать к его предприятию; еще одна-две неудачи, и он бы погиб. Но теперь более хлопотали о его деле русские, враги Бориса, перешедшие на сторону Лжедмитрия. Да и как им было не хлопотать? Кончись неудачей его затея, и они из приближенных слуг царя обращались в жалких беглецов, и вместо богатых и великих милостей на долю их выпадало бездомное скитальчество, бедность и презрение. К счастию Лжедмитрия, в царском войске было немало тайных доброхотов его, а воеводы, видимо, не хотели воспользоваться всеми своими силами, щадили его, а между тем в царском войске начались болезни, наконец, открылась сильная смертность.

Борис с каждым днем все больше и больше опускался… Ему доносили тайно, что в войске «шатость». На верность своих воевод он положиться не мог… Зловещие предчувствия томили его. Он даже обращался к ворожеям и гадателям. Те делали ему двусмысленные и мрачные предсказания, и душевная тревога его становилась еще сильнее… По целым дням сидел он запершись, а сына посылал по церквам молиться. Говорят, что раз царь призвал к себе Басманова, в порыве отчаяния целовал пред ним крест, заверяя, что называющий себя Димитрием не истинный царевич, а обманщик, умолял Басманова добыть злодея, обещал даже, по словам одного современника, выдать свою дочь за Басманова, дать за нее в приданое Казань, Астрахань, Сибирь, лишь бы только тот избавил его от страшного соперника. Басманов, конечно, всячески старался уверить царя в своей преданности и готовности ему служить, но в то же время умного и честолюбивого воеводу брало раздумье: чем больше Борис выказывал страха пред Лжедмитрием, тем в глазах Басманова сильнее выигрывал последний. С каждым днем могущество царя падало. Уверенность в своих силах и способность к борьбе у него с каждым днем слабели.

Борис понял, что на воевод и на войско плоха надежда, и решился злодейством покончить со своим соперником – подослал к нему в Путивль трех монахов с зельем, чтобы извести его; но умысел был открыт. Это, конечно, должно было в глазах всех сильно повредить Борису…

Но 13 апреля не стало его.

В этот день он встал здоровым, казался бодрым и веселым, за столом ел охотно и много… После обеда он взошел на вышку, с которой часто любовался Москвою. Вдруг он спустился оттуда и сказал, что ему дурно и что он чувствует сильное колотье… Бросились за врачом. До прихода его царю стало хуже. Приближенные заговорили с ним о том, как быть царству…

– Как Богу угодно и земству! – проговорил царь.

Тут у него вдруг хлынула кровь из носа и из ушей, и он упал без чувств. Прибежали патриарх и духовенство, едва успели приобщить умирающего; кое-как, наскоро, совершили над полумертвым обряд пострижения и нарекли его Боголепом. Около трех часов пополудни царь скончался.

Скоропостижная смерть его поразила всех. Народу объявили о ней только на следующий день. По Москве стала ходить молва, будто Борис сам отравил себя ядом в припадке угрызений совести и отчаяния. Слух об отраве пошел от врачей-немцев, лечивших царя: лицо мертвого, изуродованное предсмертными судорогами и почернелое, казалось, подтверждало этот слух.

Смутное время

Измена Басманова и гибель Годунова

В тяжелую пору пришлось вступить на престол юному сыну Бориса. Жители Москвы по призыву патриарха спокойно присягнули Феодору Борисовичу и его матери, причем клялись: «К вору, который называется князем Димитрием Углицким, не приставать, с ним и с его советниками не ссылаться ни на какое лихо» и т. д.

Новому царю было всего шестнадцать лет. Здоровый, белолицый, румяный, красивый, с черными глазами, юноша-царь мог нравиться всем своей наружностью. Способный от природы, умный, начитанный, он мог бы стать замечательным государем; но был он сыном того, кто, по взгляду народа, пытался сгубить царскую отрасль, кто незаконно захватил престол, кто еще почти накануне своей смерти подсылал снова убийц и кого так нежданно поразил Божий суд. А в то же время в Путивле находился тот, кого считали законным наследником престола, тот, кого чудесно хранил Божественный Промысел от злодейских покушений и всех военных сил Бориса. Так верили очень многие в народе, и вера эта все росла и росла. В войске уже зрела измена… Несчастному Феодору Борисовичу несдобровать было среди таких обстоятельств. Новое правительство послало начальствовать над войском вместо прежних вождей – Басманова; на него, казалось, Годуновы могли вполне положиться: он был возвышен Борисом и осыпан его милостями, а знание ратного дела, мужество и способности настоящего вождя он выказал при обороне Новгород-Северска. Басманов прибыл в стан. Немного времени нужно было ему, чтобы заметить в войске общую шаткость умов и склонность к Димитрию. Когда стали приводить ратных людей к присяге Феодору, то нашлось много воинов, не хотевших целовать ему крест. Недолго думал Басманов, как ему быть. Честолюбие и личные выгоды заговорили в нем сильнее совести; понял он, что дни Годуновых сочтены, что служить им – значит подвергать себя напрасной опасности, что свои же воины могут его связанного выдать Лжедмитрию, – сообразил все это Басманов и решился изменить сыну своего благодетеля – отправил к Димитрию письмо с извинением, что так долго служил Борису.

«Я, – писал Басманов, – никогда не был изменником и не хочу разорения своей земле… Теперь всемогущий Промысел открыл многое: притом сам ближний Бориса, Семен Никитич Годунов, сознался мне, что ты – истинный царевич. Теперь вижу я, что Бог покарал нас и мучительством Борисовым, и боярским нестроением, и бедствиями Борисова царствования за то, что Борис не по праву держал престол, когда был истинный наследник. Отныне я готов служить тебе, как подобает!»

7 мая было объявлено всему войску, что Димитрий истинный царь. Полки, уже раньше подготовленные к переходу на сторону Димитрия, без сопротивления провозгласили его государем; немного нашлось таких, которые не согласились нарушить крестное целование Феодору Борисовичу; они бежали в Москву с двумя воеводами, князем Ростовским и князем Телятевским.

14 мая явился в Путивль князь Иван Голицын с выборными лицами от всех полков молить государя о прощении за то, что они «по неведению стояли против него, своего прироженного государя».

Димитрий принял выборных очень приветливо, ласково ободрял их и вполне прощал за их невольную вину, службу Борису по неведению. Лаской и приветом Димитрий обворожил своих новых слуг. Особенно радушно отнесся он к Басманову, когда тот явился к нему с повинной. Басманов, увидев, что Димитрий высоко ценит его преданность и ум, всем сердцем привязался к новому своему государю и стал ближайшим его советником. Часть войска, перешедшего на сторону Димитрия, была распущена по домам, а другая часть должна была оставаться под оружием, пока не покорится Москва. Теперь движение Димитрия на Москву походило на торжественный въезд победителя: когда он подъезжал к городу Орлу, воеводы, духовенство, народ и часть войска встретили его с хлебом и солью, с образами; со всех колоколен радостно трезвонили.

– Буди здрав, царь Димитрий Иванович! – отовсюду слышались неумолкаемые радостные клики.

Из Орла Димитрий отправился в Тулу. На пути всюду в деревнях и селах встречали его радостно, с хлебом и солью. На Оке явились к нему выборные от всей Рязанской земли, били ему челом и выражали полную готовность жертвовать ему, своему государю, жизнью и имуществом.

В Москве между тем скоро по смерти царя начались в народе волнения – народ требовал возвращения сосланных Борисом людей, а более всего матери Димитрия. Объяви всенародно инокиня Марфа (Мария Нагая), что ее сына нет в живых – Годуновы были бы спасены, но они, конечно, были вполне уверены, что Марфа, пострадав от Бориса и питая непримиримую вражду ко всем им, не скажет этого. В угоду москвичам воротили из ссылки князя Ивана Михайловича Воротынского. Василий Иванович Шуйский снова громогласно уверял народ, что Димитрия-царевича нет на свете, а называющий себя этим именем – беглый монах, расстрига.

Слова Шуйского, которого в Москве уважали, на время, казалось, уняли волнение народа, но все-таки многие требовали, чтобы привезли в Москву мать Димитрия, чтобы она порешила это дело…

Около половины мая появились в Москве ратные люди из-под Кром, не пожелавшие изменить Феодору Борисовичу; прибыли, наконец, и князья Ростовский и Телятевский. Весть о переходе всего войска на сторону Димитрия была смертным приговором несчастному Феодору Борисовичу.

Годуновы были ошеломлены этой вестью, растерялись, не знали, что и делать; приказывали только ловить, пытать и казнить опасных для себя вестовщиков и распространителей Димитриевых грамот. Народ, пред тем волновавшийся и шумевший, казалось, притих; но это было зловещее затишье пред бурей… 31 мая по распоряжению правительства стали втаскивать на стены пушки – готовились, как видно, к обороне столицы; но ратные люди работали вяло, неохотно, а в толпе, глазевшей на них, многие посмеивались… Более дальновидные люди чуяли беду от московской черни и торопились припрятать свои драгоценности и деньги по монастырям.

1 июня явились под Москвою, в Красном Селе, послы Димитрия – Пушкин и Плещеев – с грамотой к москвичам. Красносельцы, по большей части богатые купцы и ремесленники, не любили Годуновых и радушно приняли послов. Ударили в колокол; сбежалась толпа. Прочтена была грамота Димитрия. Толпа громкими криками приветствовала посланцев.

– В город, в город! – раздавались голоса, и громадная толпа, окружив послов, двинулась с ними в Москву, остановилась на Красной площади. Звоном колоколов и тут созвали народ. Он бежал со всех сторон на площадь, и скоро она так наполнилась людьми, что протиснуться сквозь толпу не было никакой возможности.

Вышедшие из Кремля бояре, дьяки и стрельцы ничего поделать не могли.

– Что за сборище и мятеж? – громко говорили они народу. – Хватайте воровских посланцев и ведите их в Кремль, пусть там они покажут, с чем приехали!

В ответ на это поднялись неистовые крики народа; он требовал, чтобы посланцы прочли с Лобного места грамоту. Один из них стал читать ее. На площади водворилась тишина.

Грамота была обращена к боя рам, дьякам, торговым людям и ко всему народу.

«Вы думали, – говорилось между прочим в ней, – что мы убиты изменниками, и когда разнесся слух по всему государству русскому, что по милости Бога мы идем на православный престол родителей наших, вы, бояре, воеводы и всякие служебные люди, по неведению стояли против нас, великого государя. Я, государь христианский, по своему милосердному обычаю гнева на вас за то не держу, ибо вы так учинили по неведению и от страха…»

Далее в грамоте говорилось, что Димитрий идет с большим войском, что русские города бьют ему челом. Затем напоминалось о жестокости и несправедливости Бориса и давались обещания всяких благ и льгот. В конце грамоты была и угроза: «А не добьете челом нашему царскому величеству и не пошлете просить милости, то дадите ответ в день праведного суда, и не избыть вам от Божия суда и от нашей царской руки».

Когда грамота была прочтена, поднялись в толпе шумный говор, крики и споры. Одни кричали: «Будь здрав, Димитрий Иванович!»; другие стояли за Годуновых, недоумевая, настоящий ли царевич тот, кто прислал к ним грамоту, или самозванец.

Из толпы раздались крики:

– Шуйского, Шуйского! Он разыскивал, когда царевича не стало. Пусть скажет теперь по правде, точно ли царевича похоронили в Угличе!..

Шуйский взошел на Лобное место. Воцарилась мертвая тишина. Народ, казалось, замер в ожидании, что скажет боярин. В его руках была теперь судьба Годуновых.

– Борис послал убить Димитрия-царевича, – раздался голос Шуйского, – но царевича спасли, а вместо него погребен попов сын!

Понял ли лукавый Шуйский, что спасти Годуновых уже нельзя, думал ли, отдавая их в жертву народной ярости, спасти себя и свои выгоды, услужить Лжедмитрию, – во всяком случае, слова его были приговором для несчастной семьи Годунова.

– Долой Годуновых! – заревела толпа. – Всех их и доброхотов их искоренить! Бейте, рубите их!.. Здрав буди, Димитрий Иванович!

Толпа хлынула в Кремль, ворвалась во дворец. Защищать Годуновых было некому. Стрельцы, стоявшие на страже у дворца, отступились при виде громадной бушующей толпы. Феодор кинулся в тронную палату и сел на престол. Понадеялся, видно, он, что народ не осмелится наложить рук на своего царя, когда увидит его во всем величии на троне. Трепещущая царица и царевна Ксения стояли с иконами в руках, словно со щитами, против ярости народной.

Но Феодор Борисович был уже в глазах народа не царь, а «изменник Федька», не по праву севший на престол. Несчастного Годунова стащили с престола. Царица в отчаянии, забыв о своем царском сане, рыдала и униженно молила всех не губить ее детей. Народ и не хотел их смерти. Годуновых отвезли из царского дворца в дом, где жил Борис, когда он был еще боярином. К дому приставили стражу. Расходившаяся чернь уже не знала удержу и предалась грабежу и разгулу. Царский дворец был опустошен: все в нем ломали, портили, грабили, говоря, что Борис осквернил его. Пострадали в эту пору и все люди, близкие к семье Годуновых: дома их разбивали, имущество грабили, челядь разгоняли… Бросились толпы черни и на жилища немецких лекарей, которых особенно жаловал Борис Годунов. Вмиг были расхищены пожитки и богатства, которые копили эти иноземцы в течение многих лет, пользуясь щедротами царя. Толпы кидались на дома, выламывали двери, замки, расхищали деньги, утварь, платье, уводили лошадей и скот. Особенно радовалась чернь, когда добиралась до погребов, где хранились многолетние меды и заморские вина. Выбивали в бочках дно и черпали вино или мед кто чем мог: горстями, шапками, даже сапогами. До глубокой ночи шел страшный грабеж и неистовый разгул. Хотя народ «душ не губил», т. е. не убивал никого, но многих людей, считавшихся раньше богатыми, пустил по миру…

3 июня поехали в Тулу к Димитрию выборные от Москвы – князья Воротынский и Телятевский, с повинной грамотой от всей столицы. Москвичи просили прощения у царя, приглашали его на престол, заявляли о своем верноподданстве и извещали, что Годуновых уже нет на престоле.

В Москву явились от имени царя для предварительных распоряжений князья Голицын и Мосальский. Патриарх Иов был лишен сана и сослан в Старицкий монастырь. Родичи царя Бориса и близкие люди были разосланы по разным отдаленным местам в заточение. Затем, желая угодить новому царю, совершили зверскую расправу над несчастными Годуновыми. Царицу Марию удавили веревкой. Феодор Борисович, обладая большой силой, долго боролся с убийцами, но и с ним покончили так же, как с матерью его. Народу было объявлено, что Годуновы, мать и сын, со страху сами отравились. Царевна Ксения осталась в живых, чтобы испытать безотрадную участь. Ее потом постригли в монахини. Не оставили в покое даже и тела царя Бориса – вырыли из могилы в Архангельском соборе, положили в простой гроб и похоронили вместе с женою и сыном в бедном Варсонофьевском монастыре.

Царствование Лжедмитрия I (1605–1606) и Василия Шуйского (1606–1610)

Еще находясь в Туле, Лжедмитрий начал управлять государством. Первой его заботой было прекратить смуту и мятежи, которые тогда повсюду кипели, особенно в народе, против помещиков и властей. В грамоте своей, разосланной по всему государству, новый царь строго наказывал, «чтобы не было в людях шатости, убийства и грабежа», а кто в чем обижен, обращались бы к нему; приказано было также позаботиться о казне, собирать подати без всякой отсрочки и поблажки. Новый царь заботился и о том, чтобы поддержать торговлю с англичанами, велел вернуть английского посла, который в это время уже уехал в Архангельск с грамотою от Бориса, и обещал ему свою дружбу к Англии и новые торговые выгоды для ее купцов в России.

20 июня новый царь торжественно вступал в Москву. Ярко сияло солнце. Улицы, заборы, крыши, колокольни, башни были полны народом. Разноцветные, пестрые праздничные одежды и уборы придавали веселый вид толпе.

Прежде всего показались конные польские отряды в блестящих латах, среди них ехали трубачи и барабанщики, затем выступали рядами стрельцы по два в ряд, далее следовали раззолоченные царские кареты, в каждую было запряжено по шести прекрасных лошадей. За каретами ехали верхами бояре и дворяне в праздничных, богатых кафтанах; их воротники, вышитые золотом и унизанные жемчугом, сверкали на солнце. За ними шла московская военная музыка; накры и бубны оглушительно гремели. За служилыми людьми несли церковные хоругви, а потом шло духовенство с образами, крестами и Евангелием, блистая своими ризами. Наконец, за духовенством показался тот, кого Москва встречала как своего законного и желанного царя. Он ехал медленно на превосходном белом коне. Царская одежда его поражала своим блеском; на шее было драгоценное ожерелье. При виде царя народ падал ниц. Со всех сторон раздавались громкие крики:

– Вот он, наш батюшка кормилец!

– Здравствуй, отец наш, государь всероссийский! Даруй тебе Боже многие лета!

– Солнышко ты наше! Взошло ты над землей Русской!

Так кричал народ; а царь, обращаясь то в ту, то в другую сторону, говорил:

– Боже, храни мой народ! Молитесь Богу за меня, мой верный и любезный народ!

Когда царь вступил на Москворецкий мост, вдруг поднялся такой страшный вихрь, что всадники едва усидели на конях; пыль взвилась столбом, и на несколько мгновений ничего не стало видно. Суеверные люди крестились и говорили, что это дурной знак…

Медленно подвигалась процессия вперед. Наконец въехали в Китай-город, и пред глазами всех открылся Кремль. Царь заплакал, снял шапку с головы, перекрестился и громко воскликнул:

– Господи Боже, благодарю тебя! Ты сохранил меня и сподобил узреть град отцов моих и народ мой возлюбленный.

Слезы текли по щекам царя от умиления, плакал и народ. Радостно гудели колокола кремлевских церквей.

Царь подъехал к Лобному месту. Здесь духовенство ждало его с образами. Запели певчие, но в эту минуту, как на грех, польские музыканты заиграли на трубах, застучали в литавры и заглушили церковное пение. Очень это оскорбило народ. Не понравилось также некоторым, что царь прикладывался к образам и крестам как-то иначе, чем истые москвичи. Возмущался православный люд и тем, что вслед за царем входили в Успенский и Архангельский соборы «поганые католики и люторы» и стояли там неблагочинно, не знаменовались крестом, не преклонялись пред иконами. Но все умилились, когда царь припал ко гробу Грозного и проливал обильные слезы; у всех, видевших это, должно было, казалось бы, исчезнуть всякое сомнение в том, сын ли Грозного новый царь: так плакать, как он, мог только сын у гроба своего отца.

После посещения церквей Димитрий вступил во дворец, и здесь его поздравляли бояре и сановники с новосельем.

Но, видно, доброхоты его чувствовали, что в Москве не совсем-то ладно; видно, понадобилось бороться со слухами, враждебными для царя. Богдан Вельский, бывший дядька царевича Димитрия, возвращенный из ссылки еще Феодором Борисовичем, вышел к народу и с Лобного места произнес речь, славил Бога за спасение государя, убеждал народ верно служить новому царю, истинному сыну Ивана Васильевича. В удостоверение своих слов Вельский снял с груди крест и целовал его пред всем народом.

– Берегите и чтите своего государя! – воскликнул Вельский.

– Бог да сохранит царя-государя и погубит всех врагов его! – закричал народ в ответ.

В Москве тогда, говорят, ходил слух, что Богдан Вельский, удаленный от двора при Феодоре Ивановиче, смекнул, что царевичу Димитрию грозит беда от Годунова, вошел в тайные сношения с матерью царевича, и маленького Димитрия скрыли, а вместо него поставили очень похожего на него ребенка, сына священника, – таким образом народная молва объясняла спасение Димитрия.

В первые же дни после своего воцарения новый царь стал переделывать придворные порядки на польский лад: вместо прежних придворных сановников явились великий дворецкий, оружничий, мечник и проч.; Боярскую думу царь назвал Сенатом. В сан патриарха возведен был грек Игнатий, рязанский архиепископ; это был человек угодливый, не привязанный к русской старине и потому не противник разных перемен в церковном строе. Такой патриарх был по душе Димитрию…

Поляки, приближенные царя, советовали ему поспешить с коронацией; они утверждали, что только после торжественного венчания он в глазах народа станет настоящим государем, помазанником Божиим; но он откладывал венчание до приезда матери, за которою послал бояр.

Еще до приезда ее обнаружилось, что у царя есть очень сильные враги. Василий Иванович Шуйский, погубивший Феодора Борисовича, рассчитал, что с гибелью Димитрия откроется ему самому доступ к престолу. Знал очень хорошо Шуйский, что настоящий царевич Димитрий убит, и ясно видел, что тот, кто его именем взошел на трон, беспрестанно оскорбляет русское народное чувство своим пристрастием ко всему польскому. Лукавый боярин и задумал прежде всего исподволь раздуть в народе вражду к Димитрию, а затем, когда приспеет удобная пора, изобличить его… Люди, преданные Шуйскому, должны были распространять в народе молву, что вступивший на престол не сын царя Ивана, а Гришка Отрепьев; что он отступник от православной церкви, изменил православию и подослан Сигизмундом, чтобы вместо православия утвердить на Руси католичество, поработить и церковь, и народ Польше…

Но заговор Шуйского открылся. Царь назначил суд для разбора дела. Суд, в котором сам царь не принимал никакого участия, осудил Шуйского на смертную казнь.

Красная площадь наполнилась народом, когда должна была совершиться казнь именитого боярина. Многие его жалели. Вывели осужденного на площадь. Здесь была приготовлена плаха, в которую воткнут был топор. Подле стоял палач. Вокруг плотными рядами стояли стрельцы; за ними – сплошная толпа народа. Басманов велел читать приговор.

Помилование Василия Шуйского перед казнью

Вероломный боярин решился, по крайней мере, умереть мужественно, с достоинством; он твердо подошел к плахе, перекрестился и сказал, обратившись к народу: «Умираю за веру и за правду!»

Палач снял с него кафтан и хотел было снять и рубаху, польстившись на унизанный жемчугом ворот, но Шуйский не позволил снять сорочку – сказал, что в ней хочет Богу душу отдать.

В то самое время, как палач готовился поразить свою жертву, из Кремля вдруг показался вестник, скакавший во весь опор к месту казни. Он объявил, что царь не желает проливать крови даже важных преступников, дарует осужденному жизнь, заменяет смертную казнь ссылкою в Вятку.

– Вот какого милосердого государя даровал нам Господь Бог, – воскликнул при этом Басманов, обратившись к народу, – своего изменника, который на жизнь его посягал, и того милует!

Толпа громкими криками желала здравия и многолетия милостивому государю. «Кто же может так поступать, – говорили в народе, – кроме истинного царевича?»

18 июля происходила встреча царя с матерью; он выехал к ней в Тайнинское; чуть не вся Москва толпами повалила за царем. Царицу везли в карете. Димитрий подъехал к ней верхом, и она остановилась. Царь соскочил с коня и кинулся к карете; сын и мать бросились в объятия друг другу и зарыдали. С четверть часа длилось это трогательное зрелище. Многие в народе плакали от умиления.

С трезвоном во все колокола, с громкими радостными кликами встретила Москва царицу, мать своего государя. Всякие сомнения теперь должны были рассеяться: всем казалось, что так встретить могла только истинная мать свое родное детище после долгой разлуки.

30 июля было совершено чрезвычайно торжественно царское венчание в Успенском соборе. Весь путь от дворца к церкви был устлан красной материей; поверх нее положен был богатый персидский ковер. Царь в роскошном златотканом одеянии, унизанном жемчугом и драгоценными камнями, явился в собор в сопровождении множества бояр, блиставших тоже своими праздничными нарядами. По совершении обряда венчания и по окончании обедни царь, предшествуемый рындами и окруженный боярами, ходил по устланному пути в Архангельский собор поклониться гробам отцов и праотцев своих. Окольничие осыпали царя золотыми монетами, которые нарочно были начеканены для этого случая.

Общее торжество было ознаменовано царскими милостями. Люди, сосланные при Борисе, один за другим возвращались из ссылки; вернулись в Москву Нагие; возвращены были Романовы, оставшиеся в живых; даже кости трех братьев, умерших в заточении, по приказу царя были перевезены в Москву. Филарет (Феодор Никитич), вернувшись из заточения в Сийском монастыре, был возведен в сан Ростовского архиепископа. Бывшей супруге его, инокине Марфе, были возвращены вотчины, и она с сыном Михаилом поселилась в Ипатьевском монастыре, близ Костромы. Другому из Романовых, Ивану Никитичу, был пожалован сан думного боярина.

Ревностно принялся царь за свои дела. Дня не проходило, чтобы он не присутствовал в боярском совете, где бояре, или «сенаторы», как прозвал он их, докладывали ему государственные дела и подавали свои мнения о них. Случалось, что дела, которые казались боярам запутанными и решить которые они затруднялись, царь тотчас же, без особого труда, объяснял и решал. Сильно дивились бояре сметливости и быстроте ума своего юного царя. Нередко он указывал сановникам на их невежество, но делал это мягко, ласково, стараясь не обидеть их; обещал дозволить им посещать западные земли, чтобы они могли познакомиться сколько-нибудь с западным просвещением. Два раза в неделю, по средам и субботам, он принимал на дворцовом крыльце просителей: всякий бедняк и простолюдин мог прийти к нему и подать челобитную, жалобу или просьбу. Строго было предписано царем по всем приказам решать дела скоро и без всяких посулов.

При всяком случае старался царь выказать свою доброту; он говорил:

– Есть два способа царствовать – милосердием и щедростью или суровостью и казнями. Я избрал первый способ; я дал Богу обет не проливать крови подданных моих и исполню его!

Всем служилым людям было удвоено содержание, помещикам увеличены поместья; приказным людям тоже удвоено жалованье и строго запрещено брать взятки. Чтобы при сборе податей не творилось неправды, было дано право самим общинам доставлять свои подати в казну.

Старался царь облегчить и участь крестьян. Хотя прикрепления их к земле он не решился отменить, но постановил, что помещики, которые не заботятся о своих крестьянах, не помогают им во время голода, теряют свои права над ними. Потомственные кабалы были отменены: холоп был холопом только у того помещика, к которому шел по своей воле в кабалу, но не переходил по наследству к его потомкам и со смертью его становился вольным человеком. Всем предоставлено было свободно заниматься промыслами и торговлей.

Царь, казалось, всей душой хотел блага своей земле; но все, что делалось им, было так ново, неожиданно, все творилось так поспешно, что многие бояре и сановники начинали смотреть на своего государя недоверчиво и самую быстроту его распоряжений приписывать его молодости и легкомыслию.

Но особенно не по душе русским сановитым людям были образ жизни, нрав и привычки молодого царя. Русские люди после сытного обеда обыкновенно спали, а Димитрий, пообедавши, ходил пешком по городу, заходил в разные мастерские, запросто говорил со встречными. Да и на коне ездил он не так, как прежние цари; тем всегда подводили коней испытанных, смирных, подставляли скамьи под ноги, подсаживали под руки, а Димитрий любил ездить на ретивых конях. Подведут дикого скакуна ему, он сам мигом вскочит на него и несется вихрем, словно лихой наездник-казак. Любил он охоту, но и тут держал себя не по-царски: прежние цари только смотрели на бой со зверями, а Димитрий сам, лично, словно простой охотник, выходил на медведя и ловко справлялся с лютым зверем.

Простота в обращении и молодечество Димитрия, по взгляду бояр, унижали царское достоинство; еще больше возмущало их, что он не блюдет древних обычаев и обрядов, которые чтились всем православным людом; притом иногда царь откровенно высказывал не только мирянам, но и духовным лицам мысли, которые пугали благочестивых людей.

– У нас, – говорил он, – только одни обряды, а смысл их укрыт. Вы поститесь, поклоняетесь мощам, почитаете иконы, но никакого понятия не имеете о сущности веры, считаете себя самым праведным народом в мире, а живете совсем не по-христиански, мало любите друг друга, мало расположены творить добро. Зачем вы иноверцев презираете? Что же такое латинская, лютеранская вера? – все такие же христианские, как и греческая. И они веруют во Христа.

Эти речи, хоть была в них и доля правды, были слишком смелы в устах юного Димитрия, были и слишком легкомысленны: переделать понятия своих собеседников, которые выросли и состарились в известных убеждениях и привычках, он не мог, но огорчал их сильно, особенно духовных лиц. Монахов он сильно не любил и вовсе не скрывал этого, даже говорил, что думает от монастырей отобрать имения на ратное дело, на борьбу с врагами христиан – турками.

Мысль о войне с турками, об изгнании их из Византии, была его заветною мечтою. Ратное дело очень его занимало; он старался улучшить русские военные силы, поставить их на европейскую ногу, беспрестанно устраивал смотры и учения, сам в них принимал деятельное участие. Но он, конечно, понимал, что одному ему не под силу вытеснить турок, и мечтал совершить это в союзе с европейскими государями. Папа и иезуиты очень могли помочь ему в этом деле, – вот почему старался он ладить с ними, хотя вовсе не намерен был исполнять тех щедрых обещаний, какие надавал иезуитам и польскому королю, когда был еще далек от трона. Ласка и приязнь, какие постоянно царь выказывал к иноземцам и иноверцам, сильно смущали приближенных к нему русских бояр и особенно духовенство. Русские никогда не теснили иноверцев, и не веротерпимость царя раздражала их, а то, что он очень уж был равнодушен к православию и приравнивал его к «латинской и лютерской вере». Невольно у многих благочестивых людей закрадывалось в душу сомнение, уж не отрекся ли царь от православия, уж не еретик ли он. И раньше ходили слухи, что он обратился в латинство; теперь этим слухам стали давать больше веры.

Домашняя жизнь царя стала подвергаться сильному осуждению. Пред началом обеда он не молился иконам; во все время стола гремела веселая музыка; ел он кушанье, которое не употреблялось православными, – телятину; после обеда не умывал рук; не ходил в положенные дни в баню, – все это в глазах благочестивых бояр ясно показывало, что царю не дороги русские обычаи, что он не русский человек. Пристрастие Димитрия к иноземцам и иноземным обычаям очень уж сильно било в глаза.

Чинная и однообразная жизнь русских царей была вовсе не по душе живому и веселому Димитрию – охотнику до шумных пиров на польский лад. Общество веселых собеседников, поляков и других иноземцев ему гораздо больше нравилось, чем общество неразговорчивых, чинных бояр… Недовольство усилилось до крайней степени, когда после долгих сборов и приготовлений наконец прибыл в Москву Мнишек с дочерью своей, невестой царя. С ним приехали Вишневецкие и много других знатных польских панов со своими многочисленными дворами, шляхтой и челядью; всех гостей насчитывали до двух тысяч человек. Все это был народ разгульный и буйный. Начались роскошные пиры и празднества. 8 мая Марина была коронована, а потом совершено было бракосочетание. Пиршествам, шумному веселью и разгулу не было конца. Царь, казалось, забыл все, отдался весь удовольствиям, веселью, разным потехам и затеям; музыка и пляс почти не прекращались во дворце; сам царь не уступал в ловкости лучшим польским танцорам…

Хвастливые и разгульные шляхтичи да буйная челядь польских магнатов вели себя крайне нагло, бесчинствовали в пьяном виде, вламывались в дома, всячески оскорбляли москвичей, творили всякие насилия.

– Вся ваша казна перейдет к нам в руки! – хвастались русским некоторые из шляхтичей, которых царь приглашал к себе на службу.

– Что ваш царь, – кричали другие, – мы дали царя Москве!

Благочестивых москвичей больше всего возмущало то, что в Кремле среди соборов и святыни, где обыкновенно раздавались благовест и церковное пение, шел теперь разгул, пляс и гремела польская музыка. «Крик, вопль, говор неподобный, – восклицает летописец, – о, как огнь не сойдет с неба и не попалит сих окаянных!»

В то самое время, как царь веселился и пировал, против него уже зрел заговор.

Смерть Лжедмитрия I

Никак не мог примириться Василий Иванович Шуйский, мечтавший о царской власти, с мыслью, что власть эта не у него в руках. Он, именитый боярин, ведший свое начало от Рюрика, принужден был склонять свою гордую голову пред Борисом, потомком татарского мурзы, а теперь, на склоне дней, и того хуже – пришлось преклоняться пред неведомым, безродным пришельцем, попавшим на престол благодаря слепому случаю.

В ночь с 12-го на 13 мая Василий Иванович Шуйский собрал к себе в дом своих приверженцев, торговых и служилых людей, раздраженных наглостью и насилиями поляков. Решено было обозначить дома, где они проживали, и затем на следующий день, в субботу, рано утром ударить в набат и крикнуть народу, что ляхи хотят погубить царя, а тем временем, как чернь будет чинить расправу с поляками, пользуясь общей суматохой, убить Димитрия и его приближенных. Простой народ в Москве любил Димитрия, и потому заговорщикам надо было отвести глаза народа от царя.

15 мая Басманову было донесено о том, что затевается какой-то заговор. Басманов доложил царю.

– Я и слышать не хочу об этом! – сказал Димитрий. – Я не терплю доносчиков и наказывать буду их самих.

На следующий день воины-немцы известили царя, что в городе творится что-то недоброе. Царь снова с непонятным легкомыслием не придал этому большого значения, не думал о предосторожностях и продолжал беспечно веселиться.

Ранним утром 17 мая, по приказу Шуйского, были открыты тюрьмы и розданы преступникам топоры и мечи.

В три часа утра, когда царь и все польские гости покоились глубоким сном и не успели еще проспаться от вчерашнего похмелья, вдруг раздался набат во всех церквах. Тысячи людей, схватив дубины, ружья, сабли, копья, кто что мог, устремились ко дворцу.

– Литва собирается погубить царя! – кричали народу. – Бейте Литву!

Народ кинулся отыскивать поляков по разным домам и беспощадно бить их.

Тем временем князь Шуйский с крестом в одной руке и с мечом в другой въехал в Кремль (ворота кремлевские не были даже заперты). За Шуйским следовала большая толпа заговорщиков, вооруженных топорами, бердышами, рогатинами и ружьями.

Набат разбудил царя. Он послал Басманова разведать, что это значит. Сначала думали, что пожар. Но скоро раздались в Кремле неистовые крики; двор наполнился вооруженными людьми.

– Выдай самозванца! – раздался грозный крик бушующей толпы, когда показался Басманов на крыльце.

Сомневаться в мятеже нельзя было. Басманов бросился назад, приказал копьеносцам никого ни под каким видом не впускать во дворец, а сам в отчаянии кинулся к царю, рвал на себе волосы.

К. Б. Венинг. «Последние минуты жизни Лжедмитрия I». 1879 г.

– Беда, государь, – закричал он, – требуют головы твоей!

Димитрий думал было обуздать мятежников – выхватил у одного из немцев, стоявших на страже во дворце, меч, вышел в переднюю и, грозя мечом бушующей толпе, кричал: «Я вам не Борис!»

В ответ раздались ружейные выстрелы, направленные в него. Он поспешил удалиться. Басманов попробовал было усовестить бояр, руководивших мятежом, но один из них – Татищев – выругал его и ударил ножом. Басманов упал мертвый.

Димитрий думал спастись во внутреннем дворе, где стояли стрельцы на страже; он хотел спуститься с высоты в несколько сажен из окна по стропилам, но сорвался, упал, сильно расшибся и вывихнул себе ногу.

Стрельцы привели в чувство царя и окружили его.

Пришедши в себя, Димитрий умолял их отнести его на Красную площадь к народу; за это он сулил им все имения мятежных бояр. Стрельцы обступили царя и думали было оборонять его, но мятежники пригрозили им, что перебьют в Стрелецкой слободе их жен и детей, и стрельцы, после недолгого сопротивления, уступили. Несчастного Димитрия потащили во дворец.

– Латинских попов привел, нечестивую польку взял в жены, казну московскую полякам раздавал! – приговаривали мятежники, тащившие Димитрия.

Дикая толпа заговорщиков забыла всякое человеческое чувство, издевалась и ругалась над несчастным. Толкали его, дергали, били… Кафтан с него сорвали, нарядили его в какое-то рубище…

– Поглядите-ка на царя! У меня такой царь на конюшне! – сказал со смехом один.

– Дал бы я ему себя знать! – говорил другой. Третий ударил его по лицу и закричал:

– Говори, кто ты, кто твой отец и откуда ты родом?

Измученный Димитрий едва мог проговорить в ответ несколько слов. Он утверждал, что он – сын Иоанна, предлагал спросить о том его мать и просил, чтобы его вынесли к народу на Лобное место.

– Царица Марфа сейчас сказала, что это не сын ее! – крикнул один из бояр.

– Винится ли злодей? – кричали в нетерпении со двора.

– Винится! – отвечали из дворца.

– Бей, руби его! – завопила толпа.

– Вот я благословлю этого польского свистуна! – крикнул один из мятежников и застрелил Димитрия.

Нашлись и такие, что рубили и кололи бездушное тело мечами.

Толпа заговорщиков, убивши Басманова и царя, избила до сотни музыкантов и песенников, живших в Кремле, близ царского дворца. В это время толпы разъяренного народа свирепствовали в Китай-городе и других частях Москвы, истребляя без милосердия «ненавистных ляхов». Несчастные поляки вскакивали с постелей, прятались в погреба, зарывались в солому, даже в мусор… Но тщетно искали они спасения! Москвитяне их находили и убивали кольями, каменьями, рубили саблями… Народная злоба не знала границ. С 3 часов утра до 11 шла дикая, бесчеловечная расправа. Ужас этого побоища, говорит очевидец, нельзя изобразить словами. Шесть часов сряду гремел набат без умолку, раздавались ружейные выстрелы, сабельные удары, топот коней, отчаянные вопли избиваемых и крики остервенившейся черни: «Секи, руби поляков!» Казалось, ярость и злоба заглушили всякое человеческое чувство: ни слезы, ни мольбы несчастных не спасали их. Некоторые в отчаянии решались защищаться в домах с оружием в руках. Народ притащил даже пушки, чтобы разгромить дома, где заперлись польские послы и царицыны родичи с вооруженными людьми. Не спаслись бы, конечно, и они, но Шуйский с товарищами избавил их от народной ярости, спасли бояре и Марину – ее отвезли из дворца к отцу.

Изуродованный труп Лжедмитрия потащили веревками из Кремля. У Вознесенского монастыря остановились, вызвали инокиню Марфу и требовали, чтобы она пред всем народом объявила, ее ли сын убит. Та отреклась, сказала, что истинный сын ее, царевич Димитрий, убит в Угличе; винилась, что она страха ради признала сыном самозванца… Тогда тело его выволокли на Красную площадь и положили на стол, а у ног его на скамье кинули труп Басманова. Один боярин бросил на тело Лжедмитрия маску, волынку, а в рот воткнул дудку.

– Долго мы тешили тебя, обманщик, – сказал он, – теперь ты нас позабавь!..

Три дня грубая толпа издевалась над трупом Лжедмитрия.

Лобное место на Красной площади. Современный вид

Но на третью ночь суеверных людей обуял страх. Пронесся слух, будто около трупа стал показываться какой-то таинственный свет, который исчезал, когда подходили часовые… На следующее утро бояре распорядились отвезти труп за Серпуховские ворота, в Божий дом (так называлось кладбище, где хоронили умерших, подобранных на улицах). Но и тут разные видения пугали суеверных людей. Стали говорить в народе, что Лжедмитрий был необыкновенный человек, что ему сам дьявол помогал морочить людей, что он – чернокнижник и чародей и проч. Наконец труп его вырыли, сожгли, пепел смешали с порохом, зарядили этой смесью пушку и выстрелили в сторону, откуда въехал в Москву Лжедмитрий.

Так завершилась необыкновенная судьба этого загадочного человека!..

Полуцарь

Москва по смерти Лжедмитрия осталась без царя. Законного наследника престола опять не было: приходилось выбирать царя из бояр. По знатности рода и по уму виднее всех в их среде были Василий Иванович Шуйский и Василий Васильевич Голицын. У обоих было много сторонников; но последние события особенно выдвинули Шуйского: он первый из бояр изобличил Лжедмитрия, он стоял во главе заговора и с крестом и мечом в руках привел народ против «злого еретика», спасая православие и народ от ляхов. Это все вменялось ему в большую заслугу, по крайней мере, его многочисленными сторонниками, смотревшими на дело его глазами. Людям, совершившим последний переворот, конечно, более всего хотелось, чтобы на престоле был их вождь.

Бояре хотели созвать выборных из всех концов Русской земли, чтобы всею землею выбрать государя, но Шуйский и сторонники его этого вовсе не желали: Шуйский не мог рассчитывать, что на Земском соборе выберут царем его, а не другого боярина. Восстание против Лжедмитрия и убиение его было делом только одних московских приверженцев Шуйского. В самой Москве далеко не все одобряли последние действия его, а чернь московская, приставшая к мятежу, думала, что дело идет только об истреблении ненавистных поляков. Шуйский и его сторонники понимали, что мало вероятности, чтобы на Земском соборе выбрали его, и потому решились действовать поскорее – ковать железо, пока оно горячо.

19 мая в 6 часов утра на Красной площади толпились купцы, разносчики-ремесленники, – все были в ожидании… Из Кремля вышли бояре, придворные сановники, духовенство и предложили прежде избрать патриарха (вместо свергнутого Игнатия, сторонника Лжедмитрия) с тем, чтобы он стоял во главе временного правления и созвал выборных людей для избрания царя. Сторонники Шуйского, в большом числе собравшиеся на площади, понимали, что это для их вождя опасно: могли случайно выбрать в патриархи противника Шуйского. Из толпы раздались крики, что царь нужнее патриарха, а царем должен быть Василий Иванович Шуйский. Противоречить этому никто не смел. Таким образом, Василий Иванович был избран не всенародным собранием, даже не всею Москвою, а только своими сторонниками.

Василий Иванович немедленно пошел в Успенский собор и целовал крест на том, что ему, «не осудя истинным судом с боярами своими», никого ни казнить смертью, вотчин, дворов и имения у братьев, жены и детей преступника не отбирать, если они ни в чем не виновны, ложных доносов не слушать, а разбирать всякое дело как можно обстоятельнее, лживых доносчиков казнить, смотря по их клевете. Эта присяга сильно поразила многих. По словам летописца, некоторые бояре и люди отговаривали Шуйского, чтобы в том креста не целовал, потому что «того (чтобы бояре ограничивали царскую власть) в Московском государстве не повелось», но он не послушался.

Немедленно по всем русским городам была разослана грамота с обещанием, что «по приговору всех людей» Московского государства, и духовных, и светских, избран на престол князь Василий Иванович Шуйский. Грамота извещала о гибели «Гришки Отрепьева, который назвался Димитрием, овладел царством с бесовской помощью, и всех люди прельстил чернокнижием, и замышлял с папой и поляками попрать православную веру». Вместе с этой грамотой рассылалась и грамота от имени царицы Марфы. Здесь она каялась в том, что признала вора (Гришку Отрепьева) сыном страха ради, испугавшись угроз.

С недоумением слушали чтение царской грамоты русские люди, жители городов и областей. Давно ли их оповещали, что Годунов свергнут истинным царем Димитрием; теперь же уверяют, что этот самый Димитрий был обманщик, злодей и еретик; объявляют, что он погиб за свое злодейство, но как именно погиб – не объясняют. Говорится в грамоте, что новый царь избран «по приговору всех людей Московского государства», а между тем в каждом городе жители хорошо знали, что от них выборных людей для избрания царя в Москве не было; стало быть, в грамоте есть заведомая ложь… Все это приводило к одному заключению, что в Москве творится что-то неладное, порождало полное недоверие к московскому правительству и общую тревогу в умах. Все с жадностью прислушивались к разным вестям и слухам, которые волновали народ, и в то же время никто не знал, чему и кому верить. Наступило настоящее Смутное время…

Не только в областях, но и в Москве было много недовольных. Народу было совсем не по душе, что власть была больше в руках бояр, чем царя; в Шуйском видели не настоящего царя, а «полуцаря» или «боярского царя», который без согласия Боярской думы ничего не смеет делать. Некоторые из бояр были недовольны, потому что им самим хотелось быть на престоле, другие имели старые счеты с Шуйским. Не в добрый час взял царский скипетр честолюбивый боярин! Его положение при начале царствования было, пожалуй, хуже, чем Бориса Годунова в конце. Борис опирался на целое сословие служилых людей: патриарх держал также всегда его сторону. Василию Ивановичу Шуйскому не было опоры ни в ком: ни в боярах, ни в народе, ни в служилых людях. Невзрачный, малорослый старик (ему было за 50 лет), с больными, подслеповатыми глазами, он даже и внешним видом своим не напоминал прежних царей. Он обладал хитрым и изворотливым умом, но способностей настоящего правителя не имел; не понял он даже того, что в пору общей смуты и тревоги нужна сильная власть и действия быстрые и решительные, что «полуцарю», окруженному недоброжелателями, в такое время не усидеть на престоле. В довершение всего он был расчетлив до крайности, до скупости, тогда как в Москве привыкли к щедрости Годунова и расточительности Лжедмитрия. Мудрено ли после этого, что число сторонников Василия не увеличивалось и служилые люди не выказывали большой ревности к царской службе?

Еще 17 мая, в день гибели Лжедмитрия, один из приверженцев его, Молчанов, успел скрыться из дворца и бежать из Москвы в Литву, распуская по дороге слухи, что он – царь Димитрий, спасающийся от убийц. В областях, отдаленных от Москвы, ему могли легко поверить; в самой Москве носились слухи, что погиб не Димитрий: маска, надетая на лицо убитого, могла подать повод к этим толкам.

Василий Иванович думал, что самым лучшим средством против самозванцев, прикрывающихся именем Димитрия, будет перенесение в Москву мощей царевича. С этою целью отправился в Углич митрополит Филарет с двумя архимандритами и несколькими именитыми боярами. 1 июня Василий Иванович венчался на царство, а 3 июня с большим торжеством внесены были в столицу мощи царевича Димитрия. Сам царь по всей Москве нес их до Архангельского собора, причем прославляли святость невинного младенца, погибшего под ножами убийц… Но это чествование Димитрия напоминало народу и вероломство самого Василия Ивановича: в Москве помнили очень хорошо, как он свидетельствовал, что царевич сам умертвил себя в припадке падучей болезни…

Восстания против Василия

Шуйскому не верили в Москве; не верили грамотам его и в других городах. Успокоить умы было трудно. Смута и тревога чувствовались повсюду. В такую пору нетрудно было поднять мятеж. В Северской украине ходили уже слухи, что царь Димитрий жив. Князь Григорий Шаховской, сосланный за преданность Лжедмитрию в Путивль, собрал жителей и объявил им, что царь Димитрий спасся от смерти, грозившей ему, и скрывается от врагов. Черниговский воевода, князь Телятевский, тоже объявил себя на стороне будто бы спасшегося из Москвы Димитрия. В Москве также начались волнения. Народ собирался толпами. То разносилась молва, будто царь отдает дома иностранцев на разграбление народу, то возникал слух, что царь хочет говорить о чем-то с народом. Все эти слухи, волновавшие московскую чернь, распускали бояре, враги Шуйского.

Василий IV Шуйский

Раз в воскресенье, когда царь шел к обедне, он увидел у дворца густую толпу народа, поджидавшую его. Оказалось, что ее собрало сюда известие, будто бы царь хочет говорить с народом. Чуть не плача с досады, Василий Иванович обратился к окружающим его боярам и начал их корить, что это их козни, что, если он им не угоден, он немедленно оставит престол. На этот раз все бояре спешили уверить его в своей преданности и просили наказать зачинщиков. Пятерых человек схватили, били кнутом и сослали.

Возмущение в Северской украине росло. У Шаховского нашелся даровитый помощник; то был беглый холоп Иван Болотников, человек бывалый, решительный, знавший ратное дело. Он стал грамотами волновать простой народ, сулил ему волю, богатство и почести под знаменами

Димитрия. К Болотникову стали целыми толпами являться беглые холопы, преступники, ушедшие от наказания, и казаки. Северская украина была полна «гулящего люда», который промышлял «лихим делом» и «воровством», т. е. разбоем. Таким образом, довольно скоро собралось большое полчище всякого сброду, готового воевать за кого угодно, лишь бы можно было грабить… Но к Болотникову стали являться люди и другого рода: посадские, служилые, стрельцы из разных городов – люди, верные своей присяге Димитрию и думавшие, что они идут биться за правое дело… Поход Болотникова начался, как и следовало ожидать, грабежами и убийствами: беглые холопы вымещали на бывших своих господах свои обиды – мужчин убивали, жен и дочерей принуждали выходить за себя замуж, имения грабили.

Царская рать, высланная против Болотникова, была разбита и рассеялась, служилые люди, помещики, самовольно разъезжались по своим домам; город за городом приставали к восстанию. Оно, словно пламя пожара при сильном ветре, быстро росло и разносилось из конца в конец. Боярский сын Пашков возмутил Тулу, Венев и Каширу; воевода Сунбулов и дворянин Прокопий Ляпунов подняли Рязанскую область. На востоке, по Волге, в Перми и Вятке, поднялись крестьяне, холопы, инородцы; восстала за Димитрия и Астрахань.

Болотников переправился чрез Оку и шел уже на Москву. В 70 верстах от нее он разбил снова царскую рать; наконец подошел к самой столице и стал станом в селе Коломенском. С ним были Ляпунов, Сунбулов и Пашков.

Самым замечательным из этих лиц был Прокопий Ляпунов. Умный, храбрый, красивый, знающий ратное дело, он принадлежал к числу тех рьяных, полных жизни и силы людей, которые во всяком деле, где нужна решимость, рвутся вперед с неудержимой силой, становятся во главе предприятия, увлекают за собой толпы людей менее решительных. В Смутные времена, в пору общего колебания, недоверия и сомнения такие люди становятся особенно заметными. Они являются обыкновенно главными зачинщиками дела и вожаками; не всегда они бывают в состоянии довершить его как следует; для этого недостает им терпения, выдержки, способности выжидать, хитрить, пользоваться обстоятельствами; но ни одно крупное общественное дело не обходится без них. Таков был и Прокопий Ляпунов.

Когда Болотников стал под Москвой, дело Василия Ивановича казалось вконец проигранным. Сил бороться дальше у него не хватало; в Москве стал чувствоваться уже недостаток в съестных припасах: шайки Болотникова на дорогах перехватывали обозы и опустошали окрестности Москвы. Столичная чернь волновалась. Подметные письма Болотникова возбуждали ее против высших сословий.

«Вы все, боярские холопи, – говорилось в них, – побивайте своих бояр, берите себе все достояние их, убивайте их, убивайте гостей и торговых богатых людей, делите меж собой их имения… Вы были последними – теперь станете боярами и воеводами. Целуйте все крест законному государю Димитрию Ивановичу!»

Этот дикий призыв к убийству и грабежу мог быть по душе разве только самой разнузданной черни и «лихим людям». Все лучшие люди отшатнулись от Болотникова. Прокопий Ляпунов с братом Захаром и Сунбуловым, приглядевшись к Болотникову и его полчищу, решились обратиться с повинной головой к Шуйскому: быть заодно с разбойниками, разорявшими родную страну, им было противно, а Димитрий, которому они хотели послужить верой и правдой, не являлся. С Ляпуновым и Сунбуловым явились в Москву толпы дворян и детей боярских; а за ними стрельцы, которые в Коломне перешли было к Болотникову. Василий Иванович принял их, конечно, с радостью, простил их, даже обласкал и наградил, переход лучших сил от Болотникова спасал его. Помогло ему и то, что Тверь, где архиепископ воодушевил защитников, не поддалась Болотникову и отбила от стен своих отряды его. Пример Твери подействовал и на другие соседние города. Смоленск также держался Василия Ивановича. Многих, готовых прежде постоять за Димитрия, начало брать сомнение, существует ли он. В Москву стали подходить ратные силы из Смоленской и Тверской областей. Сил у царя набралось довольно; можно было уже ударить на скопище мятежников; но царь медлил, выказывая человеколюбие и жалость к ним: он обещал милость и прощение мятежникам, если они смирятся, но те упорствовали, – надо было решать дело боем.

Под стенами Москвы произошла битва. Царский племянник, молодой воевода князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, разбил Болотникова, которого покинул и Пашков со своим отрядом. Болотников не в силах был уже держаться под Москвой, бежал с остатками своего полчища и засел в Калуге, в несколько дней укрепил ее глубокими рвами и валом, собрал около десяти тысяч беглецов и приготовился к осаде, а между тем послал в Северский край к своим сторонникам с известием, что ему нужна скорая помощь, нужен и царевич Димитрий, потому что, не видя его, люди начинают сомневаться в его существовании… Но новый Лжедмитрий еще не являлся. Шаховской и другие мятежные бояре призвали на помощь запорожских казаков, ополчили всех, кого только могли навербовать в Северской земле, и поспешно выступили в поход на выручку Болотникова. Незадолго пред тем среди терских казаков явился бродяга, назвавшийся Петром, небывалым сыном царя Феодора. Шаховской призвал этого Лжепетра с шайкою терских мятежников, встретил его с большой честью в Путивле, как царского племянника и наместника.

Между тем Болотников мужественно защищался в Калуге. Напрасно царская рать пыталась взять город. Четыре месяца уже длилась неудачная осада. Наконец Болотников сделал вылазку: он так внезапно и сильно ударил на осаждавших, что царское войско обратило тыл; пушки, обоз и припасы достались мятежникам, вдобавок около пятнадцати тысяч воинов и отряд наемных немцев передались Болотникову.

Эти вести поразили и всю Москву, и царя. Вчера еще ждали вести об окончательном уничтожении крамолы, а сегодня с ужасом приходится думать о защите столицы от торжествующих мятежников!.. Всевозможные меры были немедленно приняты. Приказано было, чтобы все, кто только мог держать оружие в руках, вооружились; монастыри должны были доставить в Москву свои хлебные запасы; даже иноки обязаны были на всякий случай готовиться к ратному делу. Святители всенародно по церквам предавали анафеме Болотникова и других злодеев.

К счастью, Болотников не решился напасть на Москву с теми силами, какие были у него под рукою, а поджидал Шаховского. Царь тем временем успел собрать войска около ста тысяч. 21 мая он сел на ратного коня и повел боевые силы всего своего царства на скопище злодеев. Болотников оставил Калугу и перешел в Тулу, где соединился с Шаховским. Неподалеку от города Каширы царские отряды встретились с мятежниками. Начался кровавый бой. Царская рать стала уже подаваться под напором врагов, но воевода Голицын и Лыков воодушевили ее. Они кинулись в самый пыл битвы с криком:

– Нет для нас бегства! Смерть или победа!

Сильным ударом царские ратники смяли мятежников. Те, побросав свои пушки и обоз, поспешно отступили и заперлись в Туле.

Вооруженные русские крестьяне. Гравюра из книги А. Олеария «Описание путешествия в Московию». 1656 г.

Началась осада. Болотников делал беспрестанно, даже по нескольку раз в день, смелые вылазки и наносил большой вред осаждающим. Царь порешил взять город измором, – все пути в Тулу были преграждены, и гнездо мятежников было все охвачено царской ратью. Прошло два месяца. С каждым днем силы осажденных убывали; наконец они стали чувствовать уже недостаток в припасах, пришлось есть лошадей. Явились недовольные.

– Где же тот, – говорили они, – за кого мы умираем? Где Димитрий?

Шаховской клялся, что Димитрий в Литве, Болотников уверял, что он видел его своими глазами.

И тот и другой писали в Литву, настоятельно требуя, чтобы их сторонники выставили какого-нибудь Димитрия. Посланные с письмами очень ловко пробрались сквозь русский стан. До конца лета мятежники упорно отбивались и выносили твердо недостаток в хлебе и соли. Желанный Димитрий не являлся, и помощи из Литвы не было. Но и царская рать уже тяготилась осадой; неоднократно пытались идти на приступ, но каждый раз возвращались с большим уроном. В царском войске начиналась уже «шатость». Неизвестно, чем кончилась бы эта осада, если бы царя Василия не выручил один из его воинов, Кравков, который был, по словам летописи, «большой хитроделец». Он явился к царю и сказал:

– Я обещаю тебе, государь, потопить Тулу водою и заставить мятежников сдаться.

Царь посулил ему большие милости, если это сбудется.

«Хитроделец» сработал во всю ширину реки Упы плот, велел сыпать на него землю. Плот с землею затонул и преградил течение реки; она вышла из берегов и затопила Тулу. Людям пришлось ездить по улицам в лодках. Вода залила погреба и кладовые с припасами. Осажденным и раньше уже приходилось жить впроголодь, беречь остатки запасов, а теперь начался настоящий голод, стали есть кошек, мышей, собак… Пришлось сдаться. Мятежники послали сказать царю:

– Мы сдадим город, если ты нас помилуешь, не казнишь смертью. Если же не обещаешь помиловать нас, то будем держаться, хотя бы пришлось нам есть друг друга от голода!

Царь обещал им свое милосердие. Болотников явился к нему в полном вооружении, снял с себя саблю, «ударил челом в землю» и сказал:

– Царь-государь! Я служил верно по присяге тому, кто в Польше назывался Димитрием. Точно ли он Димитрий или нет, не знаю: я не видал его прежде. Он меня покинул. Теперь я в твоей власти. В твоей воле убить меня, вот моя сабля – убей. Если же ты помилуешь меня, как обещал, то я буду тебе служить так же верно, как служил тому, кто меня оставил!

С торжеством вернулся Василий Иванович в Москву. Взятие Тулы праздновали, как некогда взятие Казани. Лжепетра повесили, Болотникова отвезли в Каргополь и там утопили. Другим важнейшим мятежникам была оказана пощада. Шаховского сослали на Кубенское озеро; немцев, изменивших присяге, отправили в Сибирь, а менее важных пленников оставили на свободе без наказания.

Тушинский вор

Давно ожидаемый мятежниками Димитрий наконец явился. Это было незадолго до взятия Тулы. Кто был этот второй Лжедмитрий, трудно сказать – так разноречивы известия о нем. Наиболее вероятное сказание гласит, что он родом был из Стародуба; отсюда переселился в Белую Русь, где промышлял учительством, обучал детей грамоте. Бездомный скиталец и бедняк, он ходил в изодранном тулупе, в бараньей шапке даже летом: по бедности не мог он обзавестись летней одеждой. Из Могилева он перешел в Пропойск. Здесь его почему-то сочли шпионом и засадили в тюрьму. Чтобы избавиться от беды, он назвался боярином Нагим, дядею царя Димитрия. Ему поверили, и приказано было его отпустить. К нему пристало несколько таких же проходимцев, как и он. Мнимый Нагой и приставшие к нему явились в Стародуб, где распустили молву, что сюда скоро прибудет царь Димитрий. Один из товарищей самозванца, подьячий Рукин, приехал в Путивль и стал рассказывать, что Димитрий в Стародубе. Путивляне его задержали и стали добиваться верных известий.

– Мы тебя замучим, – говорили они Рукину, – если ты не укажешь нам царя.

Под стражею нескольких путивлян Рукин был отправлен в Стародуб. «Где царь?» – стали спрашивать у мнимого царского дяди; тот ответил, что не знает. Тогда стародубцы и путивляне принялись за ложного вестовщика, стали Рукина бить беспощадно кнутом, приговаривая при этом: «Скажи, где Димитрий!» Рукин не стерпел муки и закричал:

– Смилуйтесь, ради Николы Чудотворца! Я укажу вам Димитрия. Его отпустили.

– Вот Димитрий Иванович, – сказал он, указывая на мнимого Нагого. – Он потому не объявился сразу, что не знал, рады ли вы будете ему!

Указанному Димитрию нетрудно было смекнуть, что ему удобнее назваться этим именем и воспользоваться почетом и выгодами царского звания, чем упорствовать в прежнем своем самозванстве – выставлять себя Нагим: от него могли потребовать во что бы то ни стало указания, где царь, а в случае упорства, пожалуй, подвергнуть и пытке. Сообразив все это, он принял повелительную осанку и грозно прикрикнул на Стародубцев, истязавших Рукина. Те, пораженные решительным видом Лжедмитрия, повалились ему в ноги и закричали:

– Виноваты, государь, не узнали тебя! Помилуй нас! Рады тебе служить против недругов твоих.

С колокольным звоном стародубцы повели «царя» в город (замок), где устроили ему жилище, принесли ему дорогие подарки и деньги.

Из Стародуба разосланы были грамоты по северским городам; все русские люди призывались на службу своему царю. Отправлены были грамоты и в Москву.

– С Божией помощью, – говорилось в них, – Димитрий спасся от убийц, благодарит московских людей за то, что они помогли ему добыть престол, и просит их, чтобы в другой раз посадили его на царство.

В Северской земле, где давно уже ходили слухи о спасении Димитрия и ждали его с нетерпением, скоро набралось несколько тысяч охотников послужить ему.

Гулящего люда, как сказано, в Северском краю, а также в Литве, в русских украинах было вдоволь; эти свободные силы, не привязанные ни к какому делу, искали выхода. Нужен был только благовидный повод для похода, а охотников до разгульной походной жизни и добычи было много среди вольнолюбивых жителей русской и литовской украины; притом же удачный поход Лжедмитрия I, обогативший иных сподвижников его, соблазнял многих. Вот почему нетрудно было навербовать себе сильное полчище и второму Лжедмитрию. Но он вовсе не походил на первого: тот, конечно, был убежден в своем царственном происхождении и в своем праве на престол, хотя убежден ложно, обманутый другими и названный Димитрием, а этот был сознательный обманщик, в полном смысле слова – самозванец. Человек он был ловкий, сметливый, но развращенный, нерешительный и подозрительный; он постоянно опасался, что его выдадут… Случайно назвавшись Димитрием, он пытался при первых же действиях своего полчища, когда начались распри и несогласия, бежать, но его не пустили: он нужен был тем, которые думали действовать его именем.

Со всех сторон стекались к самозванцу военные силы: из Литвы явился знаменитый наездник Лисовский, бежавший от смертной казни; прибыли со своими отрядами несколько именитых польских панов – охотников до боевой жизни. Целыми сотнями являлись шляхтичи: тут были должники, бежавшие от заимодавцев, были преступники, спасавшиеся от наказания, промотавшиеся и проигравшиеся люди. Весь этот сброд смотрел на войну как на ремесло, как на средство нажиться.

Явились на службу к самозванцу и запорожцы. Донских казаков привел Заруцкий. Таким образом собрались очень значительные силы. Это полчище всяких проходимцев и хищников под знаменами самозванца хлынуло на Русскую землю. Гетманство, или главное начальство над военными силами, взял на себя поляк князь Рожинский.

Весть о том, что царь Димитрий жив и идет с большой силой отнимать свое царство у Шуйского, быстро разнеслась по Русской земле. Самозванцу сдавались город за городом: сдались Карачев, Брянск, Орел. Отсюда разосланы были грамоты, увещавшие народ отступиться от Шуйского и не верить другим самозванцам, которые тогда появлялись один за другим в разных местах.

Весною 1608 г. самозванец двинулся из Орла к Москве. Под Волховом царское войско было разбито, и Лжедмитрий быстро двинулся к столице. В это время только что кончились здесь переговоры с польскими послами и заключено было перемирие на три года: Шуйский обязывался отпустить в Польшу Мнишека с дочерью и всех поляков, задержанных в Москве после мятежа 17 мая, а король должен был отозвать всех поляков, приставших к самозванцу, и вперед не верить и не помогать никаким самозванцам. Королевские послы известили Рожинского и товарищей его об этом условии перемирия; но те и внимания не обратили – заявили, что ничьих приказов слушать не намерены.

1 июня Лжедмитрий подошел к Москве и расположился станом в селе Тушине. В первой битве под Москвой, на реке Ходынке, самозванец потерпел неудачу; но все-таки положение Шуйского было неутешительно: не только ни один поляк не покинул Тушинского стана, но чуть ли не каждый день являлись сюда новые шайки и поляков, и русских. Прибыл в стан между прочими и Ян Сапега, знатный польский пан, осужденный в своем отечестве за буйство. Толпы русских тоже со всех сторон стекались в Тушино. На службу к самозванцу являлись и знатные русские бояре: князья Трубецкой, Черкасский, Сицкий, Засекины и др.

Узнавши, что Мнишек с дочерью возвращается в Польшу, самозванец послал отряд перехватить их на дороге. Это ему удалось. Мнишеку обещано было 300 тысяч рублей и несколько городов, и этот продажный человек вместе с другими уговаривал дочь свою, чтобы она признала самозванца своим мужем. Та долго противилась, наконец волей-неволей должна была согласиться. Признание Мариною Лжедмитрия II своим мужем сильно ему помогло: многих, колебавшихся еще признать его царем Димитрием, это убедило. Северные города стали один за другим сдаваться ему.

Польский шляхтич

Сбродное полчище Лжедмитрия, водворившееся в Тушине, представляло пеструю смесь: тут были нарядные польские гусары в шишаках и кольчугах с длинными копьями в руках; были и запорожцы, вооруженные самопалами и копьями, узнаваемые с первого взгляда по красным шароварам да бараньим шапкам; донцы и московские люди были одеты очень разнообразно, смотря по состоянию, отличались они своими колпаками, высокими стоячими воротниками и длинными рукавами, собранными в складки, многие из них вооружены были луками и колчанами со стрелами. Из нескольких наречий, на которых говорили в Тушинском стане, чаще всего слышалась южнорусская речь: главные силы самозванца состояли в запорожских казаках, их было тысяч двадцать, и донских казаков тысяч пятнадцать. Затем было много московских людей. Усчитать их было трудно даже для вождей самозванца, так как беспрестанно то являлись новые шайки в Тушино, то уходили отсюда.

Наступила осень. Надо было подумать о зимовке. Скоро Тушино стало обстраиваться: из хвороста делали загоны для лошадей, рыли для простых воинов землянки и устраивали в них печи. Люди познатнее и побогаче ставили себе избы. Для «царя» и «царицы» соорудили просторные хоромы. Тушино стало походить на оживленный город. Торговцев сюда понаехало тысяч до трех. Все, что требовалось для разгульной, веселой жизни, продавалось в изобилии; пива, меду и водки было разливное море. Пьянство, дикий разгул, игра в карты, ссоры, драки, даже убийства – вот что наполняло жизнь тушинцев. Присутствие «царя» никого не стесняло. Польские вожди на него мало обращали внимания, называли его «цариком». Шайки поляков и казаков рыскали по окрестностям Тушина и Москвы, разбойничали по всем дорогам, грабили жителей, творили всякие бесчинства и возвращались в стан, обремененные добычей. Самозванец не сдерживал хищников, да если бы и хотел, то был бы не в силах обуздать их своеволие. Тушино скоро обратилось в глазах народа в гнездо разбойников, и самого Лжедмитрия прозвали Тушинским вором. Монастыри, где хищники чуяли богатую добычу, служили сильной приманкой для них. Им не раз уже удавалось грабить монастыри, а над несчастными иноками всячески издеваться. Сапега с Лисовским задумали завладеть Троице-Сергиевской лаврой, которая славилась своим богатством. Василий Иванович, проведав о том, что поляки идут к Троице, выслал войско, чтобы помешать им, но Лисовский разбил эту рать наголову и забрал множество пленных. Эта неудача сильно повредила злосчастному Шуйскому, беды да невзгоды одна за другой обрушивались на него. Служилые люди стали самовольно разъезжаться из царской рати по своим поместьям, боясь, что тушинцы выместят на женах и детях их свою злобу за их службу Шуйскому. Многие задумывались, кому лучше служить: тушинскому ли «царику» или московскому «полуцарю».

Лжедмитрий II

Шуйский, по словам летописца, сам видел, что над ним гнев Божий, и обращался то к молитве, то к гадальщицам, то беспощадно казнил изменников, то заявлял москвичам:

– Кто хочет мне служить, пусть служит и сидит в осаде, а кто не хочет – пусть идет себе, я никого не неволю!

Никто еще не посмел сказать Шуйскому, что не хочет служить ему; все клялись ему в верности, но многие на другой же день бежали в Тушино. Побывши там, послуживши Димитрию, изменники возвращались с повинной головой к Шуйскому, получали от него жалованье, а чрез несколько времени снова ехали в Тушино, чтобы получить награду от тушинского царя. Случалось, что некоторые раз пять или шесть перебегали туда и сюда, нарушая присягу. Таких называли «перелетами». Бывали и такие случаи, что иные, оставаясь в Москве на службе у Шуйского, отпускали своих сыновей или родичей на службу к самозванцу и рассуждали при этом так:

– Если возьмут Москву, нам будет легче, когда родня наша служит в Тушине.

Иногда родные и близкие люди собирались вместе в одном доме, обедали вместе, а после обеда одни отправлялись к царю Василию во дворец, а другие – в Тушино. Торговцы московские как ни в чем не бывало возили в изобилии из Москвы в Тушино всякие припасы и товары и потом возвращались в столицу, где все день ото дня дорожало…

Осада Троицкой лавры

В то время как в Москве обнаруживалась такая «шатость», иноки Троице-Сергиевской обители показали пример высокой доблести и непоколебимого мужества.

Троицкий монастырь сильно мешал тушинцам: он стоял на пути из Москвы в Заволжский край, а по этой дороге провозились в столицу припасы. Иноки вместе с воинами часто перехватывали разъезды тушинцев, а главное, своею верностью и преданностью царю Василию давали высокий нравственный пример и удерживали многих от измены; стало быть, не одна корысть, но и военные расчеты побуждали тушинцев овладеть богатой лаврой.

– Доколе будут, – говорили поляки самозванцу, – мешать тебе вороны эти, возгнездившиеся в каменном гробе? Доколе старцы будут вредить нам повсюду? Не только на путях вестников наших хватают, из лесов выходя, как звери, но и смертям лютым предают без пощады; притом и все грады развращают, учат служить царю Шуйскому…

23 сентября 1608 г. Сапега и Лисовский стали под монастырем. У них было тысяч тридцать войска: тут были и польские отряды, и казаки, и русские изменники.

Лавра еще при Иване IV была ограждена каменными стенами вышиной в четыре сажени, толщиной в три, с высокими башнями и глубоким рвом. Предвидя опасность для монастыря, царь заранее послал туда небольшие отряды служилых людей и стрельцов. Всех способных оборонять Троицкую крепость было около трех тысяч, считая и монахов, из которых некоторые, конечно, знали военное дело, так как были из ратных людей. Воеводами были князь Григорий Долгорукий-Роща и дворянин Алексей Голохвастов. Они сожгли монастырские слободы, чтобы ими не воспользовался неприятель. Лавра наполнилась множеством народа, лишенного крова: больные, калеки, старцы, женщины, дети искали здесь убежища. Теснота и необходимость прокормить множество людей могли сильно мешать обороне, но иноки всех принимали.

– Святой Сергий, – говорили они, – не отвергает несчастных!

Обитель поспешно готовилась к защите: расставлялись пушки на стене; указывались места и обязанности защитникам. Архимандрит Иоасаф, человек кроткий, способный водворять мир и согласие между людом, наполнившим монастырь, привел воевод и всех защитников к присяге над гробом св. Сергия. Все целовали крест на том, что будут «сидеть в осаде без измены!». Друг друга ободряли, клялись умирать, но не сдаваться; дело шло не только о том, чтобы постоять за отечество, но и о том, чтобы не дать святыню, гроб св. Сергия, на поругание «поганым ляхам», ненавистным иноверцам, которые ругались уже не раз над православной святыней.

Напрасно пытались враги склонить обитель к добровольной сдаче, обещая не только пощаду, но и «пожалование от царя Димитрия Ивановича», а в случае сопротивления грозили истреблением; они получили из лавры ответ, который оканчивался такими словами:

«Оставить повелеваете христианского царя и хотите нас прельстить ложною, тщетною лестью и суетным богатством! Богатства всего мира не возьмем за свое крестное целование!»

Неприятель расположился вокруг монастыря, ставил туры, копал рвы, делал насыпи и открыл огонь из восьмидесяти орудий. К счастью для осажденных, неприятельские пушки были небольшие и значительного вреда не причиняли монастырским стенам.

13 октября неприятель попытался взять лавру приступом. С громкими криками поляки бросились к стенам обители – катили пред собой тарасы [турусы] на колесах, чтобы защищаться от выстрелов, несли лестницы для приступа. Дело было к вечеру, но все защитники вовремя явились на своих местах и открыли по неприятелю такой огонь из пушек и пищалей, что у него пропала всякая отвага, и он поспешно отступил, побросав даже свои лестницы и тарасы. Убитых и раненых было много. Русские сделали вылазку и захватили брошенные лестницы и тарасы – несколько дней не надо было выходить из ограды за дровами.

Эта удача придала русским духу, а у врага поубавила спеси… Осажденные не только храбро отбивались, но сами делали частые вылазки, нередко приводили пленных и от них добывали сведения о силах и намерениях врагов. Раз от одного пленного проведали, что враги ведут под стену подкопы, хотят взорвать монастырь. Эта весть поразила всех… Страшная мысль, что вот-вот грянет взрыв, томила всех, даже и самых бесстрашных. Долго, сколько ни бились, никак проведать не могли, с какой стороны ведется подкоп; рыли в разных местах под башнями и стенами слуховые колодцы, но не дознались ничего. Страх и томительное ожидание неминучей гибели все сильнее и сильнее обуревали осажденных. Несколько раз делались вылазки, чтобы найти, откуда ведется подкоп, или чтобы добыть «языка», т. е. пленного, который мог бы сказать это. Наконец удалось на одной из вылазок поймать раненого казака, от которого и допытались, что подкоп ведется под Пятницкую башню. Тогда наскоро стали против этой башни строить новое укрепление, чтобы обороняться, в случае если бы врагам и удался взрыв… Стали очищать и рыть потайные подземные ходы. Несколько раз делали вылазки, чтобы найти и уничтожить подкоп, но все напрасно. Наконец двум крестьянам удалось добраться до устья подкопа, еще не доведенного до конца. Они недолго думая вскочили туда и зажгли порох; раздался взрыв; погибли и русские удальцы, но работа врагов была уничтожена, и монастырь был спасен от этого подкопа.

Стены и башни Троице-Сергиевой лавры. Современный вид

Осажденные ободрились, увидев в этом Божие милосердие и заступничество св. Сергия. Церковная служба и пение не умолкали в монастырских церквах.

После неудачного приступа и попытки взорвать монастырь Сапега и Лисовский порешили взять обитель долгой осадой, «измором», как выражались русские.

Наступила зима. Неприятель расположился по избам, наскоро построенным, да по землянкам. Припасы и все нужное для себя поляки добывали грабежом по окрестностям. Из монастыря по-прежнему делались вылазки. Многие из защитников прославились и своей удалью, и силой.

С наступлением зимы все тяжелее становилось «троицким сидельцам». Трудно было добывать дрова; приходилось их брать с бою; иногда шли за ними с оружием в руках и не возвращались… Наконец, от тесноты в монастыре начались болезни. Пока было тепло, толпы народу помещались на открытом воздухе, на дворе, а теперь, как настали холода и морозы, все сбились в тесных каморках и кельях. Теснота была ужасная. В хорошей пище чувствовали уже недостаток. Воду пили испорченную. Открылась цинга: пухли десны, вываливались зубы… У других на теле появлялись раны. От тесноты сильно распространилась зараза. Присмотру не было. Иные заживо гнили. Смертность день ото дня росла. Сначала ежедневно умирало до 20 человек, а потом стали хоронить по тридцать и более в сутки. Похоронное пение и плач раздавались с утра до вечера каждый день… Много троицких «сидельцев» было побито на вылазках, еще больше погибло от болезней. Воины гибли более, чем «едоки», т. е. немощные, старцы, женщины, которых надо было кормить. Из монастыря удалось переслать в Москву челобитную. Воеводы умоляли царя прислать им свежих ратных сил и пороху; Шуйскому трудно было исполнить эту просьбу: он сам был в стесненных обстоятельствах.

В Москве в это время жил келарь Троицкой лавры Авраамий Палицын (описавший оборону ее со слов защитников). Это был человек очень деятельный и умный. Сильно хлопотал он, чтобы послана была помощь монастырю. Патриарх Гермоген тоже настаивал на этом. Царь послал отряд, но незначительный, человек в шестьдесят. Им удалось пробраться в лавру и пронести туда двадцать пудов пороху.

Горсть этих воинов не могла, конечно, восполнить убыли в людях. Болезнь по-прежнему свирепствовала, и смертность росла. На беду, начались несогласия и пререкания между монахами и ратными людьми. Стрельцы жаловались, что старцы плохо их кормят… Но всевозможные невзгоды и бедствия не сломили решимости «троицких сидельцев» умереть, но не сдаться. Прошла зима. Хотя болезни продолжались, но все же стало легче, можно было здоровым больше быть на воздухе и не томиться в тесноте и духоте… Враги упорно продолжали осаду; но осажденные вовсе не помышляли о сдаче, делали даже вылазки, хотя и реже, чем прежде. До обители дошли слухи, что скоро Скопин-Шуйский приведет на выручку Москвы и лавры большое войско и шведскую вспомогательную рать.

Долгая и бесплодная осада, видимо, начинала уже томить и поляков. Сапега снова попытался взять монастырь приступом; он знал, что уж немного оставалось защитников. 27 мая неприятельский стан пришел в движение… Многие всадники объезжали обитель, видимо высматривая что-то; другие гарцевали на своих конях пред монастырем и грозили своими саблями…

Осажденные поняли, что будет приступ, и стали готовиться к отпору. Монахи взяли оружие в руки; женщины стали на стенах с камнями, огнем, смолою, серою и известью. Архимандрит со старейшими монахами молился в церкви. Наконец к ночи, в сумерках, начался приступ.

Поляки, по сказанию Авраамия Палицына, вечером, когда стемнело, стали тайком подбираться к стенам, некоторые даже ползком, «аки змии», и везли с собой лестницы, туры и всякие «стенобитные хитрости» (машины). Несколько времени хранилась полная тишина… Вдруг грянул пушечный выстрел. Это был знак к нападению. Тогда с громким криком и трубным звуком бросились враги к монастырским стенам, думали дружным нападением завладеть ими. Но осажденные стали разить нападавших из пушек и пищалей, не допускали их ставить лестницы к стене, метали в ляхов камни, обдавали их кипящей смолой, бросали в них зажженную серу и засыпали глаза им известью. С рассветом неприятель отступил с большим уроном, ничего не добившись… Осажденные в свою очередь выскочили из ворот и ударили на отступавших и захватили несколько десятков пленных. На следующий день Сапега повторил приступ, но опять безуспешно.

Этим и кончились попытки поляков силой овладеть Троицкой лаврой. Скоро они принуждены были и вовсе снять осаду. Доблестная оборона обители в течение 16 месяцев показала блестящий пример того, что может сделать горсть людей, одушевленных высоким чувством. Пример этот вдохнул лучшим русским людям новые силы на защиту родной земли.

Разорение земли тушинцами

В то время как Троицкий монастырь мужественно отбивался от врагов, многие северные города, захваченные врасплох, достались без борьбы тушинцам. Суздаль, Владимир, Переяславль-Залесский сдались без сопротивления. Когда тушинцы подошли к Ростову, не имевшему крепких стен, то ростовцы порешили бежать в Ярославль, но Филарет, Ростовский митрополит, воспротивился этому; он говорил, что не бегством, а кровью должно спасать отечество, что мученическая смерть лучше позорной жизни. Он с немногими воинами и гражданами, пожелавшими умереть с ним, заперся в соборной церкви. Все исповедовались и причащались, готовились к смерти. Не ляхи, а изменники-переяславцы стали ломиться в церковь, стреляли в нее и диким криком отвечали на увещания митрополита опомниться и не быть извергами. Бывшие с Филаретом люди бились в храме до изнеможения, защищая своего пастыря. Церковь наполнилась убитыми. Злодеи принялись грабить храм, схватили митрополита, сорвали с него богатое облачение, одели в рубище и отвезли в Тушино как пленника. Лжедмитрий встретил его с большим почетом как племянника царицы Анастасии, назвал его даже патриархом, но держал его под строгим надзором как непреклонного сторонника царя Василия… Город за городом сдавались самозванцу: Углич, Кострома, Вологда и др. Некоторые города были взяты силою: Тверь, Шуя (наследственное владение князей Шуйских). Двадцать два города присягнули тушинскому царю. Во Пскове чернь волновалась в пользу его. Самозванец всем добровольно переходящим к нему жителям обещал «тарханные» грамоты, по которым они освобождались от всяких податей. Обещаниями этих льгот тушинский царь особенно сманивал на свою сторону городскую чернь и крестьян.

Но недолго продолжалось торжество самозванца на севере; скоро все убедились, что обещаниям этим верить нельзя. Тушинцы не только стали производить небывалые поборы с жителей, но даже попросту грабили их.

Осада Троицкой лавры надолго задержала тушинцев – понадобились им денежные средства и всякие припасы. А где их было взять? Приходилось все нужное брать у жителей подчиненных городов. Нередко случалось, что тушинский царь посылал своих сборщиков, а Сапега своих; и те и другие собирали с жителей всякие поборы вдвойне. Эти сборщики часто обращались в настоящих разбойников, беспощадно грабивших ради своей личной выгоды. «Тушинские воры», как стал звать народ этих грабителей, не только грабили, но всячески мучили жителей, монахов, ругались над святынею; хватали по монастырям старцев-монахов, заставляли их плясать и петь непристойные песни, а тех, кто противился, предавали смерти.

Далеко вокруг Тушина Русская земля запустела. В безлюдных деревнях и селах, по словам современника (Авраамия Палицына), ютились дикие звери: медведи, волки и лисицы, а люди скрывались в лесах… Хищные звери и птицы терзали трупы погибших людей повсюду, где проходили тушинцы. Полевые птицы свивали себе гнезда в людских черепах… Разграбивши православные церкви, «нечестивые ляхи» ругались над священными вещами: кололи иконы на дрова, церковные сосуды употребляли на своих попойках, церковными пеленами покрывали лошадей, как попонами…

Молва об этих зверствах и кощунстве быстро разносилась вдоль и поперек по Русской земле, заходила и туда, где еще не видали тушинцев… Злоба к ним быстро росла повсюду. Жители далеких городов, еще не занятых неприятелями, стали пересылаться между собою грамотами, убеждая друг друга повременить, пораздумать, кому служить: московскому ли царю или тушинскому. Самозванец понимал, что его дело губят злодеи, которые, под видом сборщиков дани, грабят народ, но поделать ничего не мог. Полчище его более всего и состояло из воровских казаков да ляхов, приставших к нему ради наживы.

Грабежи и насилия тушинцев вывели наконец из терпения народ. В разных местах вспыхнули крестьянские восстания против грабителей. Начинают и города один за другим подниматься против них: Галич, Кострома, Вологда, Городец, Кашин и др. почти в одно время отложились от тушинского царя.

Тяжело было положение Василия Ивановича в Москве. Большинство его не любило. Вражда к нему уже не раз явно сказывалась в столице; но все же лучшие русские люди, которым дорого было отечество и православие, стояли за Василия Ивановича, понимали, что предаться тушинскому царю – значит погубить родную землю. Вот почему попытки свергнуть Шуйского не удавались, но все-таки трудно было держаться на престоле ему, «полуцарю», нелюбимому народом, нерешительному и неудачливому, и притом в Смутное время, когда нужен был вождь смелый и решительный. Хоть в Тушинском стане и происходили беспорядки, даже мятежи, но Василий Иванович не в силах был воспользоваться ими. Под Москвою шли довольно часто битвы, но мелкие. Летом 1609 г. произошла здесь последняя значительная битва; русские одержали верх и оттеснили врагов. Скоро после этого тушинскому полчищу были нанесены более сильные удары.

Скопин–Шуйский

Василий Иванович убедился, что ему не совладать своими силами с Тушинским вором. Король шведский, враг Сигизмунда, польского короля, опасался, чтобы он не воспользовался смутами в московской земле, не усилился бы на ее счет. Швеция и раньше уже предлагала свою помощь царю, но тот гордо отказался от нее – надеялся, видно, сам справиться с врагами и боялся унизить достоинство русского государства чужою помощью. Теперь он сам искал ее. Скопин-Шуйский, царский племянник, был послан для заключения условий со шведами в Новгород. Скопин, несмотря на свою юность, уже доказавший свои военные способности, должен был собрать новое войско и со шведами идти на выручку Москвы.

Со шведами был заключен договор: они выставляли вспомогательное войско в пять тысяч; царь обязывался за это выплатить им около 40 тысяч рублей, затем уступить Корелу и помогать Швеции в случае надобности войском.

30 марта вступала шведская рать в Новгород. Торжественно, пушечной и ружейной пальбой встречали русские своих союзников. Когда шведский вождь Яков Делагарди ехал рука об руку с русским юным полководцем, народ любовался ими. Оба были еще юноши, полные жизни и силы: Делагарди было 27 лет, а Скопину всего 23 года. Он был, по свидетельству очевидцев, красив, статен, ласков и своей светлой душой привлекал к себе всех, с кем ему случалось сходиться. Делагарди скоро к нему привязался всем сердцем, и они стали друзьями.

Скопин думал немедленно идти прямо на Москву: он рассчитывал, что все города покорятся ей, если она освободится от Тушинского вора.

Первая же победа Скопина над польским отрядом повела к тому, что город за городом стали снова переходить в подданство царю Василию (Торопец, Холм, Великие Луки и др.). Торжок, а вслед за ним и другие соседние города прислали к Скопину повинную и выражали покорность Василию. Самозванец послал против Скопина сильное войско. Оно попыталось взять Торжок, но не могло, отступило в Тверь и здесь заперлось. Скопин и Делагарди напали на Тверь, но были сначала отбиты, наконец осилили (13 июля 1609 г.) и прогнали тушинцев из города.

Тяжелое дело выпало на долю юного Скопина: приходилось ему шаг за шагом отнимать у тушинцев разоренную и опустелую землю, оберегать уцелевших жителей от насилий и поборов, а войску его нужны были припасы; шведы волновались – настоятельно требовали уплаты жалованья, отказывались идти дальше, пока не будут вознаграждены, а платить было решительно нечем… Много нужно было ума, чтобы уладить все дела, извернуться из беды, ублажить всех; много надо было твердости и терпения, чтобы вынести все невзгоды и неприятности и не упасть духом. Юный вождь оказался достойным того важного дела, какое было ему поручено: ума и твердости ему было не занимать стать, а страстное желание послужить несчастному отечеству, послужить всеми силами, утроивало их. Деятельность он выказал необычайную… Гонцы его беспрестанно скакали в разные стороны по городам и монастырям, умоляя их присылать скорее денег и ратных людей. В Скопина начинали верить, и в его руках являлись средства: некоторые монастыри присылали ему свою казну; шли пожертвования из городов; жертвовали купцы; Строгановы, кроме денег, снаряжали и отправляли Скопину ратных людей, но новобранцы были непривычны к военному делу – их надо было учить… Скопин стоял под Калязином, когда тушинцы двинулись большими силами на него, но он предупредил их – встретил их на реке Жабне, впадающей в Волгу, разбил и обратил в бегство. Уплативши шведам часть жалованья, Скопин с их помощью занял Переяславль, а в октябре взял Александровскую слободу. Положение Тушинского вора становилось опасным: он мог попасть между двух огней. Главный военачальник тушинского войска, Рожинский, почти со всеми силами двинулся на Скопина. Произошла кровопролитная битва. Верх одержал опять Скопин – тушинцы с большим уроном воротились в свой стан. Дела самозванца были совсем плохи… Скопин рвался в Москву, но Делагарди сдерживал его порывы, указывал на опасность оставлять врага в тылу. Оба вождя порешили медленно и твердо подвигаться к столице, устраивая на пути засеки и переходя из одной в другую; но прежде всего надо было очистить от тушинцев соседние места. Зимовать пришлось в Александровской слободе.

Скопин-Шуйский. Парсуна. XVII в.

Слава о победах Скопина разносилась повсюду. На него начинал уже смотреть русский народ как на Божьего избранника для спасения отечества от вражьей силы, от порабощения и унижения… Великие дела может совершить тот счастливый вождь, в силы которого уверует народ, на котором сосредоточит все свои упования; на великую высоту может вознести его народная любовь! Таким излюбленным народным вождем становится теперь Скопин. С каждым шагом росло доверие народа к нему, росли и его силы. На Русском Севере уже начиналось народное движение против «ляхов», грозивших гибелью и русскому государству, и православной церкви. Уже на пути из Новгорода к войску Скопина присоединялись отдельные северо-западные отряды; у Торжка соединились с ним смоляне; у Калягина – главные силы ополчения; с востока к Александровской слободе Шереметьев вел отряды, собранные по Волге…

Все, что было лучшего в русском народе, сосредоточивалось мало-помалу около Скопина. Более горячие головы уже подумывали и о том, что юный, смелый и даровитый вождь был бы на царском престоле более на своем месте, чем злосчастный Василий Иванович. Прокопий Ляпунов, слишком рьяный и нетерпеливый, прислал даже к Скопину посольство от всей Рязанской области известить его, что вся Русская земля хочет избрать его на царство и что нет более достойного, чем он, сидеть на престоле. Скопин выказал сильное неудовольствие, разорвал грамоту и с гневом отослал от себя послов: не хотел он, конечно, запятнать себя нарушением присяги, понимал, что он и без царского сана, оставаясь верноподданным, может сослужить великую службу родной земле.

В то время как Скопин-Шуйский готовился разгромить Тушинский стан, польский король Сигизмунд задумал воспользоваться бедственным положением Русской земли. Раньше происходили смуты в самой Польше, и королю было не до Москвы; теперь дела эти уладились. Союз с Москвой шведского короля, врага Польши, подстрекал Сигизмунда к вмешательству; притом и польские послы, вернувшиеся из Москвы, соблазняли его, уверяя, что справиться с московским царем весьма легко. Король дал обещание Сенату и сейму заботиться более всего о выгодах Польши и думал прежде всего завладеть Смоленском, о котором давно уже шел спор между Литвой и Москвой.

21 сентября 1609 г. король стоял под стенами Смоленска. Сигизмунда уверили, что смоляне и воевода Шейн сдадутся ему охотно. Он послал в город грамоту, в которой обещал защиту русских выгод и православной веры, если смоляне сдадутся ему, но их очень трудно было обмануть: знали они, как Сигизмунд слепо предан католической вере и как теснили православие в его владениях, и потому отвечали королю, что они клялись за православную веру, за святые церкви и царя все помереть, а литовскому королю и его панам отнюдь не предаваться и сдержать свою клятву. Осада Смоленска началась для короля неудачно: приступ был отбит, подкопы тоже не удались.

Когда в Тушине узнали о походе Сигизмунда, поднялось сильное волнение. Поляки кричали, что король хочет отнять у них добычу, воспользоваться тем, что добыли они своим потом и кровью. Наконец, явились в Тушино послы Сигизмунда звать поляков отсюда на службу королю. Снова начались сильные волнения, пререкания и сетования… Положение самозванца стало крайне опасным… Он, переодевшись в крестьянскую одежду, тайком, когда стемнело, выбрался из Тушина и бежал в Калугу.

Страшный переполох поднялся в стане тушинцев, лишь только разнеслась весть о побеге «царя». Его присутствие было нужно: без него все дело их лишалось всякого смысла. После побега «царика», как звали в насмешку самозванца, тушинское гнездо рассеялось. Рожинскому и другим панам не оставалось тоже ничего больше, как отправиться на службу к королю. Марина в мужской одежде бежала к мужу в Калугу.

Теперь Москва освободилась от Тушинского вора. Отовсюду везли припасы в столицу, где хлеб поднялся уже до очень высокой цены.

12 марта 1610 г. Москва с небывалой радостью и торжеством встречала своего любимца, Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Он вступал в столицу. Рядом с ним ехал Делагарди. Толпы народа приветствовали молодого вождя еще за городом. Бояре поднесли ему хлеб-соль. Народ величал Скопина «освободителем земли» и «своим избавителем», кланялся ему в землю. Сам царь Василий со слезами на глазах обнимал и целовал его пред всем народом. Начались пиры. Царь угощал шведов, оделял их подарками. Хлебосольные москвичи наперехват зазывали к себе в дома иноземных гостей и чествовали их пирами, стараясь всячески выразить им свою признательность.

Но недолго продолжалось веселое и праздничное настроение Москвы. Скопин намеревался переждать в Москве весеннюю распутицу, отдохнуть до «просухи», а затем идти на выручку Смоленска. Но царь Василий втайне уже опасался Скопина. Знаки народной любви, радостные крики при встречах народа с ним пугали подозрительного царя. Многие в Москве даже громко говорили, что надо низложить Василия, а царем избрать князя Скопина. Царь даже объяснялся с ним по этому поводу. Князь уверял Василия, что вовсе не думает о короне, но уверить подозрительного старика было, конечно, трудно. На беду, какие-то гадатели, говорят, напророчили суеверному Василию, что престол после него достанется царю Михаилу, как раз – Михаилу Скопину, думалось Василию. Но пуще всех ненавидел Скопина Димитрий Иванович Шуйский, брат царя. Это был человек бездарный, но очень честолюбивый, мечтавший занять престол по смерти бездетного брата.

23 апреля князь Воротынский пригласил к себе Скопина крестить ребенка. Во время крестильного пира Скопину вдруг сделалось дурно. Его отвезли домой. Кровь хлынула у него из носу. Врач ничего сделать не мог. Через несколько дней князь скончался на 24-м году от роду.

Весть об этом поразила народ как громом. Пошл и ходить слухи, будто бы Скопину на пиру у Воротынского поднесла чашу с отравой его кума, жена Димитрия Ивановича. Негодование и волнение народа дошли до того, что пришлось дом Димитрия Ивановича охранять военной силой от ярости толпы…

Палаш Скопина-Шуйского

Горько оплакивал раннюю кончину своего друга Делагарди.

– Московские люди, – говорил он со слезами на глазах, глядя на тело Скопина, – не только на Руси вашей, но и в землях моего государя не видать мне такого человека!

Бесчисленная толпа народа теснилась около гроба князя Скопина, когда его погребали. Мать и жена покойного обеспамятели от горя и отчаяния. Громко рыдал и царь Василий Иванович – хоронил он своего знаменитого воеводу, надежду Русской земли, хоронил вместе с ним и свою последнюю опору…

Князя Скопина погребли в Архангельском соборе между гробницами русских царей.

Сведение с престола Василия Ивановича

Не стало Скопина как раз в ту пору, когда особенно нужен был высокодаровитый вождь, и притом любимый войском. Тушинский вор уже был не опасен Москве, но зато с запада надвигалась на нее более страшная гроза. Когда победы Скопина и его движение к Москве, с одной стороны, а с другой – вторжение Сигизмунда в русские пределы рассеяли тушинское скопище, положение русских бояр и служилых людей, перешедших на сторону самозванца, стало очень затруднительным. Что им оставалось делать? Бежать за самозванцем, потерявшим всякую надежду на успех, было бы совсем неразумно. Идти с повинной головой к Шуйскому было уже поздно. Он щадил и даже жаловал своих каявшихся изменников тогда, когда уходили они от сильного его врага, а теперь мог посмотреть на них совсем иначе. Русские тушинцы решились искать милости у польского короля.

31 января 1610 г. к Сигизмунду явилось их посольство. Тут были люди разных чинов: знатные бояре, дьяки, дворяне… Главными представителями были боярин Михаил Салтыков с сыном Иваном и дьяк Грамотин, ловкий, смышленый, но безнравственный делец.

Большим праздником для тщеславного Сигизмунда было прибытие русского посольства к нему в стан. Торжественно принимал он посольство в своем шатре, окруженный сенаторами. Униженно приветствовали короля русские послы: Михаил Салтыков поцеловал руку ему и сказал приветствие, поздравил его с прибытием в Русскую землю, заявил, что московский народ расположен к нему и желает отдаться под его покровительство и вверить ему свою участь. А Иван Салтыков выразил от всего русского духовенства благодарность королю за то, что он пожаловал в московскую землю, соболезнуя о всеобщей смуте и разорении ее областей, чтобы при Божией помощи водворить в опустошенной стране мир и спокойствие. Затем дьяк Иван Грамотин сказал самое главное, что всякого звания московские люди бьют челом королю и выражают желание возвести на московский престол королевича Владислава с тем только, чтобы король не нарушал святой веры греческого закона, которую столько веков блюли московские люди.

Таким образом, эти послы, выражавшие на самом деле волю только русских изменников, говорили с королем от имени всей Русской земли – являлись самозваными представителями ее и предавали ее Сигизмунду, злейшему врагу русской народности и православия.

Всем лживым уверениям этих послов король верил или притворялся, что верит: это ему было очень выгодно – являлся удобный повод водворить свою власть в Москве.

4 февраля заключен был между королем и посольством договор. Главные условия его заключались в том, чтобы Владислав венчался на царство в Москве по старому обычаю; чтобы святая вера греческого закона осталась неприкосновенною и «учители римские, лютерские и других вер – раскола церковного не чинили; чтобы перемена законов зависела от бояр и всей земли и царь не казнил никого, не осудя прежде с боярами и думными людьми». Стало быть, Владиславу предлагалось не самодержавие, а ограниченная царская власть, какая была у Василия Ивановича Шуйского. Любопытно следующее условие: «Для науки вольно каждому из народа московского ездить в другие государства христианские, кроме басурманских, поганских, и государь отчин, имений и дворов ни у кого за то отнимать не будет». Видно, что со времен Бориса и Лжедмитрия I мысль о необходимости сближения с Западом и просвещения уже укоренилась и окрепла. Но в то же время тушинские послы требовали, чтобы крестьяне оставались прикрепленными к земле и чтобы холопам вольности не было дано.

И вот как раз в то время, когда русские изменники готовились предать Москву и русский престол в руки полякам, не стало того вождя, в котором лучшие русские люди видели надежду на спасение от внутренних и внешних губителей Русской земли.

Василия Ивановича не любили и не уважали… Нелюбовь к нему сказывалась уже и раньше, и притом очень сильно. Так, 17 февраля 1609 г., когда тушинцы заградили пути в Москву и там настала сильная нужда и дороговизна, то поднялся мятеж, и шумная толпа служилого и черного люда стала дерзко кричать: «Надо переменить царя! Василий сел самовольством, не всею землею выбран!»

Толпа мятежников, по звону набатного колокола, наполнила Красную площадь. Из толпы раздались крики: «Князь Василий Шуйский не люб нам на царстве! Его одна Москва выбрала!»

Несдобровать бы тогда Василию Ивановичу: у него было много и явных врагов, и тайных недоброхотов меж боярами; но на этот раз его выручил патриарх Гермоген.

– До сих пор Москва, – сказал он народу, – всем городам указывала, а не другие города указывали ей… А что кровь льется, то это творится по воле Божией, а не по хотению царя!

Своими увещаниями патриарх на время образумил мятежников. Но скоро открыт был тайный заговор погубить Василия. Главного виновника казнили. Положение Василия Ивановича становилось все хуже и хуже. Общее недовольство, крамолы и неудача за неудачей преследовали его.

Блестящие успехи Скопина, царского родича, на время примирили было народ с несчастным царствованием Василия; но когда неожиданно скончался Скопин и народная молва, хотя и ложная, обвинила в его смерти царского брата и самого царя, то положение его сделалось крайне шатким. В Рязанской земле Прокопий Ляпунов начинает волновать народ, требует свержения Василия Ивановича, заводит даже сношения с самозванцем, засевшим в Калуге. Заговорили громче прежнего недоброхоты Василия и в Москве… На свою беду, царь назначил главным предводителем войска, которое готовился вести на Сигизмунда покойный Скопин, своего бездарного брата Димитрия, нелюбимого ни войском, ни народом.

Ополчение это, состоявшее по большей части из новобранцев, предводимое неискусным и нелюбимым вождем, двинулось к Можайску. Сигизмунд отправил навстречу русским отряд своего войска под начальством гетмана Жолкевского. Встреча произошла 24 июня 1610 г. между Москвой и Можайском, у деревни Клушино. Первым же напором поляки обратили в бегство русскую конницу, смяли пехоту; наемные иноземцы из русского войска стали передаваться на сторону поляков. Московская рать была разбита наголову. Димитрий Шуйский и другие воеводы позорно бежали.

После этой победы Жолкевский двинулся к Москве, провозглашая повсюду царем королевича Владислава. Город за городом сдавались ему, и он уже приближался к столице. С другой стороны спешил к ней самозванец из Калуги и 1 июля стал в Коломенском селе; он рассчитывал, что Москва в крайности скорее признает его власть, чем Владислава. Москва волновалась. Грамоты Жолкевского, в которых он сулил Русской земле мир, спокойствие и всякие благодати, если она признает своим царем Владислава, раскидывались по улицам, ходили по рукам, читались громогласно на сходках. Люди, преданные самозванцу, с своей стороны, мутили народ… Многие, не желая повиноваться Шуйскому, вовсе не хотели попасть и в руки самозванцу и тайно согласились с тушинцами, что те покинут его, а москвичи сведут Василия с престола и выберут всей землей нового царя.

Положение Шуйского в Москве становилось со дня на день труднее.

17 июля Захар Ляпунов с толпой соумышленников явился во дворец и стал дерзко говорить царю:

– Долго ли за тебя будет литься кровь христианская? Земля запустела; ничего доброго в твое правление не делается! Сжалься над нашей гибелью, положи царский посох, а мы уже сами о себе подумаем!..

Дерзость Ляпунова возмутила Шуйского; он стал бранить мятежника, даже схватился за нож… Но на эту угрозу дюжий Ляпунов ответил:

– Не тронь меня, а не то сомну тебя всего!

В тот же день за Москвой-рекой, у Серпуховских ворот, собралась большая сходка. Тут были бояре, дворяне, торговые люди и проч. Бояре и всякие люди приговорили: бить челом Василию Ивановичу, чтобы он царство оставил, для того что кровь многая льется, а в народе говорят, что он государь несчастливый, и многие города украинские его не хотят.

Против этого приговора говорили только некоторые бояре да патриарх, но их не послушали.

Чудов монастырь. Вид начала XX в.

С тяжелым поручением сообщить этот приговор Василию Ивановичу и предложить ему в удел Нижний Новгород отправился во дворец царский свояк, князь Воротынский. Шуйскому ничего более не оставалось делать, как отказаться от власти; он из дворца переехал в свой боярский дом.

После этого главные виновники совершившегося переворота послали сказать тушинцам, что Василий сведен с престола и теперь очередь за ними – исполнить свое обещание отстать от самозванца. На это тушинцы насмешливо ответили: «Вы не помните своего крестного целования, и потому своего царя с царства свели, а мы за своего помереть рады!»

Некоторые уже стали жалеть, что поступили так сурово с злосчастным Василием

Ивановичем, а патриарх стал требовать, чтобы снова признали Шуйского царем. Многие соглашались с ним. Тогда Захар Ляпунов и его сообщники, опасаясь, чтобы этого не случилось, поспешили в дом к Шуйскому, взявши с собою монахов из Чудова монастыря, и заявили Василию Ивановичу, что для успокоения народа он должен постричься в монахи. Тот вовсе этого не желал, всячески противился, кричал, что он решительно не хочет постригаться. Все было напрасно! Обряд пострижения над ним совершен был насильно: Ляпунов держал его за руки, а князь Тюфякин произносил за него монашеские обеты.

Патриарх негодовал. Он заявил, что это пострижение не имеет никакой силы, что монахом стал не Шуйский, а тот, кто произносил обеты. Но Шуйского свезли в Чудов монастырь. Жена его тоже была пострижена, а братья заключены.

Междуцарствие (1610–1613)

Поляки в Москве

Наступило безгосударное время. Во главе правления стала Боярская дума. Ей должны были все присягать. Состояла она из семи знатнейших бояр, главным из них был князь Мстиславский. По всем городам была разослана грамота, что Василий Иванович Шуйский, «вняв челобитью земли Русской, оставил государство и мир для спасения отечества». В грамоте было прибавлено, что Москва целовала крест не поддаваться ни Сигизмунду, ни Тушинскому вору, что все русские должны восстать, уничтожить врагов и всею землею избрать себе властителя.

Но полного единодушия не было в Москве. Среди черни было много доброхотов самозванца; между тем знатные и зажиточные люди, понятно, и слышать не хотели о Тушинском воре, который возбуждал против них чернь. Между боярами были сторонники королевича Владислава; но все те, кому дорого было православие и русская народность, вовсе не думали о польском королевиче, а хотели иметь своего чисто русского и православного царя. Более всего ратовал за это патриарх Гермоген: он предлагал избрать или князя Василия Васильевича Голицына, или четырнадцатилетнего Михаила Федоровича Романова, сына митрополита Филарета.

Но в это время Тушинский вор стоял уже в селе Коломенском, под Москвой, а в Можайске – гетман Жолкевский, уже известивший бояр о том, что идет защищать их от бедствий.

Сначала бояре ему ответили: «Не требуем твоей защиты, не приближайся, или встретим тебя, как неприятеля».

Но Жолкевский все-таки шел к столице. Бороться с двумя врагами Москве тогда было не под силу. Земский собор собирать для избрания нового царя было не время.

Приходилось избирать государя из двух искателей престола: тушинского самозванца или Владислава. Проведав, что доброхоты Лжедмитрия замышляют тайком впустить его войско в Москву, старший из бояр, князь Мстиславский, после совещания с другими сановниками решился войти в соглашение с гетманом Жолкевским. Послано было спросить его, идет ли он к Москве как друг или как недруг.

– Желаю блага Русской земле, – отвечал Жолкевский, – предлагаю вам Владислава и помощь против самозванца.

Назначен был день для переговоров. Против Девичьего монастыря был устроен шатер. Сюда съехались в равном числе русские с князем Мстиславским и поляки с гетманом, поменявшись предварительно заложниками. Жолкевский заявил, что он согласен только на те условия, которые были приняты русскими послами под Смоленском, но бояре настоятельно требовали, чтобы королевич принял православие еще до приезда своего в Москву. Решено было это условие предоставить на усмотрение короля. Самозванец в это время сильно озабочивал бояр, и они спешили скрепить договор с гетманом присягой. 27 августа съехался гетман в поле с теми же боярами, с которыми сносился раньше; на этот раз с ними было до 10 тысяч служилых людей, и все присягали на подданство королевичу Владиславу. Чрез два дня после этого гетман получил письмо от короля, который требовал, чтобы в Московском государстве утверждена была власть его самого, а не сына. Гетман понимал, что это дело невозможное, и, опасаясь, чтобы москвитяне, которым самое имя короля было ненавистно, не восстали и не склонились в пользу самозванца или кого другого, благоразумно скрыл от московских бояр королевское требование.

Жолкевский хотел было напасть врасплох на самозванца и захватить его, но это не удалось: когда русские соединились с гетманом, самозванец поспешно отступил из-под Москвы и засел в Калуге.

Жолкевский хлопотал, чтобы снаряжено было посольство к королю для окончательного решения вопроса о Владиславе. На самом деле у хитрого гетмана был другой умысел: он хотел удалить из Москвы лиц, особенно опасных для короля. Князя Василия Васильевича Голицына он убедил стать во главе посольства, выставляя на вид, что «великие дела должны совершаться великими мужами». Михаила Феодоровича, слишком еще юного, никак нельзя было включить в посольство, но Жолкевский постарался удалить из Москвы отца его, митрополита Филарета, который должен был ехать с Голицыным как представитель духовенства.

Посольство отправилось к Сигизмунду. Жолкевский с небольшим своим войском остался под Москвой. Чернь в Москве все еще думала о самозванце, и бояре опасались мятежа; ловкий гетман еще более убедил их в этой опасности, и они сами предложили ему занять своим войском столицу. Сначала патриарх сильно этому противился. Наконец польское войско вошло. Предусмотрительный гетман разместил поляков отрядами поблизости один от другого, так что в случае неожиданной опасности они могли оказывать взаимную помощь. Жолкевский хорошо понимал, что легко может вспыхнуть народный мятеж в Москве, и потому принимал всевозможные меры, чтобы предупредить беду: приказал строго наблюдать за тем, чтобы его воины не заводили никаких ссор с жителями, не творили никаких насилий; назначил судей из русских и поляков, по равному числу, для решений всяких споров и пререканий между москвичами и поляками. И надо отдать справедливость гетману: он добился того, что воины его жили в Москве так смирно и благочинно, что москвичи, у которых еще свежа была память о насилиях и своевольстве поляков при Лжедмитрии I, просто диву дались!..

Владислав IV. Гравюра. XVII в.

Даже патриарх, суровый старец, не терпевший иноверцев, и тот стал дружелюбнее и доверчивее относиться к Жолкевскому, который выказывал уважение к православной вере и ни в чем не оскорблял русского чувства. Стрельцов московских гетман привлек к себе щедрыми подарками и угощением. Часть стрелецкого войска была отослана в Новгород, а начальство над оставшимися стрельцами было дано поляку Гонсевскому.

Ловко обделал Жолкевский польские дела в Москве. Казалось, лучшего полякам и желать было трудно: русская столица была в их власти; князь Голицын, которого некоторые прочили в цари, и митрополит Филарет, на юного сына которого начинали смотреть с надеждой лучшие русские люди, были в королевском стане, т. е. в руках короля. В церквах уже молились за Владислава как за русского законного царя. Все указы писались, все суды производились его именем. Ему был уже готов трон – оставалось только сесть на него, но для этого надо было королевичу принять православие и немедленно ехать в Москву. К счастью для России, Сигизмунд не был способен воспользоваться делом своего ловкого гетмана.

Сделал Жолкевский все, что только мог, в пользу своего королевича, но ясно понимал, что упорное желание короля самому властвовать в Москве погубит все дело. От русских послов, поехавших в королевский стан под Смоленск, утешительных известий не было. Неизвестность стала уже томить даже и ревностных сторонников Владислава. Наконец Жолкевский, считая свое дело поконченным, сдал начальство над поляками Гонсевскому, а сам отправился в королевский стан. Бояре старались удержать гетмана в Москве, опасаясь, что без него начнутся смуты; но он уверил бояр, что он сам лично хочет просить короля ускорить приезд Владислава в Москву.

Московские послы под Смоленском

Московское посольство прибыло под Смоленск 27 сентября. Послы были приняты королем и пред ним изложили причину своего прибытия. Речь канцлера Льва Сапеги, который восхвалял короля за то, что он хочет прекратить кровопролитие в Московском государстве и успокоить его, не понравилась послам, тем более что канцлер ни слова не сказал о королевиче и его избрании, как будто не в этом было главное дело.

Затем начались настоящие переговоры с королевскими сановниками. Паны уклончиво отвечали на требования русских послов, чтобы Владислав скорее ехал в Москву, и в свою очередь настаивали, чтобы московские послы приказали прежде всего защитникам Смоленска сдаться королю.

Русские послы основательно замечали, что лишь только Владислав сядет на русский престол, то и Смоленск будет его. Польские сановники настаивали, чтобы город был сдан немедленно, что это нужно для чести короля и что он отдаст потом Смоленскую область своему сыну. Русские послы сослались тогда на то, что им не заказано говорить о Смоленске. Три раза уже съезжались для переговоров московские послы с польскими панами и убедились, что те только время тянут и от решения главных вопросов насчет Владислава всячески уклоняются; особенно тревожил русских вопрос о крещении Владислава в православную веру. Сильно добивался митрополит Филарет ответа по этому вопросу, но на его требования отвечали уклончиво:

– В этом деле волен Бог да сам королевич!

А затем, когда Филарет очень уж настойчиво стал требовать ответа, то Сапега в сердцах сказал, что королевич и так уже крещен и другого крещения нигде не написано.

Дело принимало худой оборот. Поняли русские послы, что польские сановники смотрят на дело совсем другими глазами, чем Жолкевский, и с большим нетерпением ждали его приезда.

Наконец Жолкевский приехал и привез с собою несчастного царя-монаха Василия Ивановича с братьями. Несмотря на все свои несчастия, Шуйский не потерял твердости духа, и когда стали было его побуждать преклонить колена пред Сигизмундом, он твердо сказал:

– Недостоит московскому царю, как рабу, кланяться королю. Божьими судьбами так совершилось, что я взят в плен, но не вашими руками; мои рабы-изменники отдали меня вам!

Хотя Жолкевского приняли в королевском стане с большим почетом, как победителя, но король все-таки высказал ему при первом же удобном случае, что он вел дела в Москве не так, как ему было предписано. Жолкевский очень убедительно доказывал, что все сделано, что можно было сделать, и всячески старался убедить короля немедленно посадить королевича Владислава на Московское царство; но все доводы и убеждения гетмана пропали даром. Упрямый король стоял на своем.

Смоленск. Гравюра. XVII в.

Напрасно русские послы надеялись, что их дело пойдет лучше с приездом Жолкевского; он, видимо, старался свалить с себя всякую ответственность, даже лукавил, когда русские послы в своих требованиях ссылались на него. Время проходило в бесполезных спорах. Наконец решено было послать в Москву за новым наказом относительно Смоленска.

Непоколебимая твердость Филарета и Голицына выводила польских сановников из терпения: стали они всячески, лаской, обещанием королевской милости, склонять второстепенных посольских людей отступиться от главных послов и радеть в пользу короля. Нашлось несколько человек, которые соблазнились, но оказались люди и другого рода.

Стали паны убеждать думного дьяка Томилу Луговского, чтобы он ехал уговаривать смолян сдаться.

– Как мне это учинить и вечную клятву на себя навести? – твердо отвечал, между прочим, Луговской. – Не только Господь Бог и люди Московского государства мне не простят этого, но и земля меня не понесет. Прислан я от Московского государства в челобитчиках, и мне первому соблазн учинить? Лучше, по слову Христову, навязать на себя камень и вринуться в море!

Некоторые из посольских людей, соблазненные обещаниями разных милостей королевских, отстали от послов и уехали в Москву. Уехал и Авраамий Палицын, келарь Троицкой лавры, бывший при митрополите: понял он, что из посольского дела не будет никакого проку, и, конечно, думал, что больше пользы русскому делу принесет у себя в лавре, чем в польском стане.

Патриарх Гермоген

Не все так честно и твердо служили родной земле, как митрополит Филарет, князь Голицын и дьяк Луговский. Нашлось немало людей в Москве, готовых поступиться пользою отечества ради личных выгод. Первый боярин, князь Мстиславский, принял от короля сан конюшего; некоторые из бояр писали униженные просьбы к польскому канцлеру, выпрашивая разных королевских милостей… Король не скупился, жаловал щедро своим русским угодникам видные должности, звания и земли. Боярская дума в Москве уже не противилась тому, чтобы признать Сигизмунда «правителем» Московского государства до приезда Владислава, но более рьяные доброхоты короля – Михаил Глебович Салтыков и другие – добивались того, чтобы «царем» провозглашен был Сигизмунд, а не юный сын его. Горою стоял за короля и другой видный в то время человек в Москве, государственный казначей Федор Андронов, попавший на такую высокую должность из торговых мужиков за свою верность королю. Этот Андронов исполнял все требования Гонсевского беспрекословно: драгоценные и лучшие вещи из царской казны были им отосланы королю; поживился около казны и Гонсевский. Андронов всячески старался провести на видные места своих товарищей – сторонников короля.

Самолюбие именитых бояр сильно оскорблялось тем, что бывший торговый мужик заседает с ними в думе, орудует делами и пользуется полным доверием короля. Андронова не выносил и Салтыков. Эти предатели соперничали между собой, писали доносы один на другого и старались своим усердием королю превзойти друг друга. Салтыков даже писал Сапеге:

– Пусть король не мешкая идет в Москву и объявит, что идет на вора в Калуге. Как придет король в Можайск, то уведомь меня, а я бояр и прочих людей приведу к тому, что будут бить челом королю, чтобы он пожаловал в Москву и государство сына своего очищал.

Но происки и замыслы изменников встречали несокрушимое препятствие в патриархе Гермогене. Этот старец, стоявший «на страже православия», выказал необычайную твердость и мужество.

В «безгосударное» время патриарх был в государстве первым лицом, и слово его получало огромный вес в глазах народа.

Когда из-под Смоленска прибыл гонец с вопросом от послов, как отвечать на королевские требования насчет сдачи города, то Салтыков и Андронов явились к Гермогену и стали говорить, что надо послать королю грамоту, просить у него сына и вместе с тем объявить, что предаются вполне на волю короля, а также написать и Филарету, чтобы и послы положились во всем на королевскую волю.

Гермоген понял, что дело ведется в угоду Сигизмунду и в ущерб отечеству, и стал спорить с Салтыковым и Андроновым… На другой день (5 декабря) они явились с князем Мстиславским и с грамотой, которая была уже подписана боярами. Оставалось подписать ее патриарху.

Патриарх Гермоген

– Пусть король даст своего сына на Московское государство и выведет своих людей из Москвы, – сказал Гермоген, – пусть королевич примет греческую веру. Если вы напишете так в грамоте, то я приложу к ней руку и вас благословлю на то же. А чтобы положиться на королевскую волю – я сам так не поступлю и другим повелеваю так не делать. А если вы меня не послушаете, то наложу на вас клятву. Ясно, что после такой грамоты нам придется целовать крест королю… Если и королевич воцарится у нас да веры единой с нами не примет и людей королевских от нас не выведет, то я всех тех, которые уже крест ему целовали, благословлю идти на Москву и страдать до смерти!

Боя ре заспорили с патриархом. Сильнее всех горячился Салтыков. Говорят, что он вышел из себя, стал браниться, даже сгоряча выхватил из-за пояса нож и замахнулся на патриарха.

– Не боюсь я твоего ножа, – сказал патриарх, – я против твоего ножа вооружусь силою святого креста: ты же будь проклят от нашего смирения в сем веке и будущем!

Бояре так и ушли с неподписанной грамотой.

На другой день патриарх говорил в соборной церкви проповедь. Поляки окружили церковь, чтобы не допустить народного сборища, однако некоторые успели войти. Гермоген увещевал всех – твердо стоять за православную веру, оборонять ее всеми силами, сноситься с другими городами, изобличать изменников и предателей…

После этого поляки стали сильно опасаться патриарха, – окружили его стражей, затруднили доступ к нему. Но дело было сделано. Живое слово святителя разносилось слышавшими не только по Москве, но и по другим городам. Высокий пример его самоотвержения и непоколебимости воодушевлял лучших русских людей, а притеснения старца-патриарха поляками обращались во вред им же, возбуждали против них негодование народа.

Прокопий Ляпунов, который уже и раньше волновал Рязанскую землю против поляков, проведав об оскорблении патриарха, писал в Москву:

– Вы, бояре, прельстились на славу века сего, отступили от Бога… король ни в чем не поступает по крестному целованию и договору с гетманом Жолкевским… Знайте же, что я сослался с калужанами и тулянами и северскими и украинскими городами: целуем крест на том, чтобы нам всей землей стоять, биться насмерть с поляками и литовцами».

В это время совершилось событие, которое дало новый поворот всем делам. 11 декабря Лжедмитрий был убит одним крещеным татарином, мстившим за смерть татарского касимовского царя, который был умерщвлен по приказу Лжедмитрия. Многие и в Москве, и по областям только потому и соглашались признать царем Владислава, что очень боялись власти самозванца. Теперь с этой стороны страха не было, и они примкнули к тем, которые хотели всей землей встать против Литвы и ляхов и выбрать себе природного русского царя.

П. П. Чистяков. «Патриарх Гермоген в темнице отказывается подписать грамоту поляков». 1860 г.

Гонсевского пугало, что в Москву все больше и больше собиралось народу. Это было обычным делом, что в столицу сходились люди к рождественскому и крещенскому праздникам: Москва с ее соборами, чудотворными образами и мощами, с ее пышным патриаршим богослужением и обрядами всегда привлекала набожных русских людей. Поляков сильно беспокоило это многолюдство: они боялись народного мятежа. К патриарху, которого поляки, чтобы не возбуждать народной вражды, освободили из-под стражи, приходили с разных сторон люди. Он всех благословлял стоять твердо за Русскую землю, за веру и всем говорил:

– Если королевич не крестится и литовские люди не выйдут из нашей земли, то королевич не государь нам!

То же самое писал он в своих грамотах и рассылал их в разные стороны. Одна его грамота попала в руки полякам, и они снова стали наблюдать за ним и стеснять его, отняли от него бумагу; но все же усмотреть не могли. Писать он не мог, но говорить с приходившими к нему людьми ему позволялось, а он их благословлял на подвиг за родную землю, увещевал их другим передавать его речи, и слово его разносилось по Русской земле.

Тогда как в Москве непоколебимо радел за православную веру патриарх, несмотря на то что был в руках у поляков, под Смоленском так же твердо стоял за родную землю другой польский пленник – митрополит Филарет. Когда пришла боярская грамота из Москвы с приказом поступать во всем по воле короля, Филарет, прочитавши грамоту, сказал:

– Таким грамотам по совести повиноваться нельзя: писаны они без воли патриарха и всего освященного собора и всей земли.

Пытались всячески паны уговорить послов, но они стояли на своем.

– Ныне по грехам нашим, – сказал между прочим Голицын, – мы стали без государя, а патриарх у нас человек начальный, и без патриарха ныне о таком деле советовать непригоже!

Не удалось полякам склонить в пользу грамоты и других посольских людей. Пример Филарета и Голицына воодушевлял их, и они все стояли заодно, что боярская грамота не имеет силы, потому что писана без патриарха и без «совета всей земли».

Народное движение против поляков

В Москве была получена от посольских дворян из-под Смоленска грамота, где говорилось между прочим:

«Не надейтесь, чтобы королевич воцарился в Москве. Литовские и польские люди не допустят этого. У них в Литве на сейме положено, чтобы вывести лучших людей и опустошить всю землю и завладеть всей землей Московской. Ради Бога, положите крепкий совет между собою. Разошлите списки с нашей грамоты и в Новгород, и в Вологду, и в Нижний и свой совет напишите, чтобы всем было ведомо про то, чтобы всею землею сообща стать за православную веру, покамест мы еще свободны, а не в рабстве и не разведены в плен».

Грамота эта во многих списках была разослана из Москвы по городам. К ней была приложена московская грамота, писанная с благословения Гермогена: она призывала всех к единодушному восстанию на врагов православия, призывала другие города выручить Москву из беды, причем напоминала о святыне, хранящейся в столице.

«Здесь (в Москве), – говорится в грамоте, – образ Божией Матери, Богородицы, заступницы христианской, которую евангелист Лука написал. Здесь великие святители и хранители: Петр, Алексей и Иона Чудотворцы».

Когда эти грамоты дошли до Рязани, Прокопий Ляпунов велел сделать с них списки, приложил к ним свое воззвание и разослал по соседним городам, а сам немедля стал собирать ратные силы.

В Нижнем Новгороде уже раньше началось движение. Когда здесь были получены грамоты смоленская и московская с воззванием Ляпунова, то и отсюда стали рассылать по окрестным городам списки этих посланий, приложивши свои. Гонцы за гонцами с грамотами неслись в Кострому, в Ярославль, в Муром, во Владимир и другие города, поднимая всюду народ на борьбу с «нечестивыми ляхами», на защиту православной веры и родной земли. Из городов гонцы ездили по селам и деревням, сзывали помещиков и всяких ратных людей, звоном в колокола собирали сходки; тут решались вопросы, как казну собрать, как снаряжать войско; вооружались кто чем мог; все, кто пеший, кто конный, спешили в назначенное сборное место; везли сюда сухари, толокно, порох и другие припасы. Духовенство воодушевляло ратных людей, приводило их к присяге, и русский люд торжественно целовал крест «стоять за православную церковь, за Московское государство, не служить польскому королю и единодушно, без всяких споров и смут, очищать Московскую землю от польских и литовских людей».

Сильно ошиблись поляки: они думали, что лишь стоит склонить бояр на свою сторону – и дело будет сделано. О народе они словно совсем забыли и вовсе не ожидали отпора со стороны его: на него смотрели они, как на стадо, которое можно погнать в ту или другую сторону… Не подумали поляки и о том, что была на Руси могучая сила, способная поднять народ на смертную борьбу.

Польский «крылатый» гусар

Этой силой была православная вера. Во имя ее и взывали к народу призывные грамоты. На защиту своей веры, своей святыни – церквей, икон, мощей – поднимался русский народ. Поляки становились в глазах всех православных «погаными нечестивцами и заклятыми врагами». Очистить родную землю от этих оскорбителей святыни и найти себе настоящего русского царя, надежного хранителя ее, стало теперь задачей лучших русских людей.

В начале 1611 г. стала ополчаться вся Русская земля. Прокопий Ляпунов из Рязанской области уже шел к Москве; на пути к нему подходили отряд за отрядом ратные силы из разных городов и областей.

Поняли поляки, что на них собирается страшная гроза… Прежде всего принялись они за того, кого считали главным виновником народного движения. Михаил Салтыков и другие бояре, доброхоты польского короля, по приказу Гонсевского, приступили к Гермогену.

– Ты по городам посылал грамоты, – говорил ему Салтыков, – ты приказывал им собираться да идти под Москву; отпиши им теперь, чтоб не ходили!

– Если ты и все изменники, – отвечал патриарх, – и королевские люди выйдете из Москвы вон, я отпишу к своим, чтобы вернулись назад!

Бояре настаивали, бранились, но патриарх стоял непоколебимо на своем… Тогда его стали держать в самом строгом заключении. Говорят, сам Гонсевский обращался к патриарху с грозной речью:

– Ты, Гермоген, главный заводчик всего возмущения! Тебе не пройдет это даром. Не думай, что тебя охранит твой сан!

Но что знач ил и все эти угрозы для доблестного старца, всегда готового пострадать за то великое дело, которому он служил?!

Страстная неделя в Москве

Недолго польские воины, занявшие Москву, ладили с москвичами. Военный люд в те времена считал все позволительным для себя, особенно в завоеванной стране, а на Москву поляки смотрели как на покоренный город. Сначала при Жолкевском они еще кое-как ладили с жителями, по крайней мере было мирно и тихо, хотя и тогда уже не было взаимного доверия. «Несколько недель провели мы, – говорит поляк Маскевич, очевидец событий, – с дружбой на словах и с камнем за пазухой». Поляки соблюдали величайшую осторожность. Стража стояла день и ночь у ворот и на перекрестках. Гетман заблаговременно под благовидным предлогом разослал по разным городам московских стрельцов. Москвичи начали на поляков поглядывать очень недружелюбно.

Сойтись русскому человеку с поляком было очень трудно. Этому мешало не только различие религий, но и понятий. «В беседах с москвитянами, – говорит тот же очевидец, – наши, выхваляя свою вольность, советовали им соединиться с польским народом и также приобресть свободу; но русские отвечали: «Вам дорога ваша воля, нам – неволя. У вас не воля, а своеволие: сильный грабит слабого, может отнять у него имение и самую жизнь. Искать же правосудия по вашим законам долго: дело затянется на несколько лет. А с иного и ничего не возьмешь. У нас, напротив того, самый знатный боярин не властен обидеть последнего простолюдина: по первой жалобе царь творит суд и расправу. Если же сам государь поступит неправосудно – его власть: как Бог, он карает и милует. Нам легче перенесть обиду от царя, чем от своего брата; ибо царь – владыка всего света»».

При таком различии во взглядах трудно было московскому человеку поладить с поляками. Притом польские воины нередко на деле показывали, что не различают свободы от своеволия; а когда их корили за какую-нибудь некрасивую проделку и говорили, что так поступать грешно, то разгульные жолнеры [солдаты], случалось, развязно отвечали:

– Нагрешим да исповедуемся; а у наших духовных отцов есть из Рима такое отпущение, что хоть черта съешь – и тот грех простится!

Скоро своеволие поляков стало уже очень заметным. «Наши, – говорит Маскевич, – ни в чем не знали меры, – что кому нравилось, то и брали». Всякие насилия и оскорбления творились польскими отрядами, особенно в то время, когда их посылали по городам и селам собирать продовольствие.

Стало обнаруживаться и в самой Москве возмутительное кощунство над святыней. Один пьяный поляк, стоявший на страже у Никольских ворот, выстрелил в надворотную икону. Возмутителен был проступок, но ужасно было и наказание: преступнику, по приказу Гонсевского, всенародно отрубили обе руки, а самого сожгли на костре пред Никольскими воротами. Гонсевский, очевидно, думал жестокой казнью удовлетворить глубоко возмущенное чувство москвичей и дать острастку своим. Но скоро сам польский вождь проявил своеволие, стал судить, рядить, расходовать казну, вовсе не спрашивая совета бояр, даже не обращая на них никакого внимания… Салтыков, Андронов и другие русские изменники позволяли себе творить всякие неправды и насилия. Озлобление в народе росло. Призывные грамоты еще пуще разжигали вражду. Владислав не ехал в Москву; все уже начинали понимать, что мирным путем с поляками дело не кончится. Москвичи стали даже громко говорить полякам, чтобы они позаботились о скорейшем приезде Владислава или убрались бы из Москвы подобру-поздорову.

– Для такой невесты, какова Русская земля, – говорили москвичи, – мы скоро найдем и другого жениха!

Гонсевскому приносились часто жалобы на насилия поляков. Он всячески старался казаться справедливым. Когда началось народное движение и прошли слухи, что Ляпунов ведет уже ополчение к Москве, столичная чернь стала еще смелее: москвичи сами уже задирали и дразнили поляков.

Между жителями и жолнерами случались не только ссоры, но и драки, грозившие перейти в общую свалку. Торговцы стали брать с поляков за свои товары втридорога. Раз был такой случай. Пришел на рынок поляк покупать овес, взял бочку овса и дал продавцу плату, какую все платили. Тот потребовал вдвое больше. Поляк стал горячиться и ругаться.

– Как смеешь ты грабить нас, – кричал он, – разве мы не одному царю служим?

– Возьми свои деньги и отдай мне овес, – отвечал продавец, – полякам не покупать его дешевле. Убирайся к черту!

Поляк в гневе выхватил саблю… Но мигом набежало несколько десятков человек с дубьем в руках. Польская стража, стоявшая у ворот, увидев это, бросилась выручать своих. Началась драка. Вооруженные поляки разогнали толпу, причем было убито человек пятнадцать.

Слух об этом быстро разнесся по всему городу и предместьям. Со всех сторон набежало на рыночную площадь множество москвитян. Дело принимало очень опасный оборот для поляков – легко мог вспыхнуть мятеж. Гонсевский на этот раз предупредил беду. Он сам явился среди народа и держал речь. Он старался подействовать на религиозное чувство, напоминал о присяге Владиславу.

– Не повинуясь царю, вы гневите Бога, – сказал он в заключение, – не хвалитесь силою и числом. Конечно, шести тысячам трудно устоять против семисот тысяч; но победа зависит не от числа, а от Бога: и горстью людей Он может истребить несчетные полчища. Кто побуждает вас к бунту? Разве мы служим не тому же государю, которому и вы присягнули? Если же вы хотите кровопролития, то будьте уверены, что Бог нас не оставит: мы постоим за правое дело!

Плохо верили москвичи в это «правое дело» поляков. Из толпы послышались грозные крики:

– Полно врать! Без ружей и дубин мы вас шапками побьем! Убирайтесь отсюда!..

На этот раздело кончилось все-таки мирно; озлобленная толпа разошлась; но ясно было, что малейший повод, малейшая искра – и вспыхнет мятеж, и народная злоба превратится в ярость дикую, беспощадную!..

Меры предосторожности, какие должны были принимать поляки, конечно, еще сильнее раздражали москвичей. Заключение патриарха, молва об оскорблениях, наносимых ему, еще более злобили народ. Лазутчики Гонсевского сообщали ему очень неутешительные вести, – доносили, что русские ополчения уже недалеко от столицы. Надо было ждать, что вся Москва поднимется на поляков, лишь только под стенами ее явятся русские ратные силы. Взаимное раздражение поляков и москвичей дошло до крайней степени. Опасаясь больших скопищ народа, Гонсевский запретил было торжественно праздновать Вербное воскресенье. На этот праздник обыкновенно собиралось бесчисленное множество народа посмотреть на пышные процессии. Чернь, узнав о запрещении, начала волноваться. Гонсевский отменил свой приказ, и празднество совершилось, хотя, конечно, далеко не так пышно, как это бывало при царях.

Между тем гетману доносили, что народный мятеж готовится на Страстной неделе. Поляки поспешно стали укрепляться в Кремле. Во вторник, на Страстной неделе, подозрительность их остановилась особенно на извозчиках и санях с дровами, которых наехало на площадь что-то уж слишком много. До наместника дошли слухи, будто коноводы мятежников намерены во время возмущения этими санями загородить улицы, чтобы помешать движениям польских отрядов. Поляки стали принуждать извозчиков втаскивать на стены Кремля и Китай-города пушки, готовясь громить из них мятежников. Извозчики, несмотря на то что поляки предлагали деньги, ни за что не хотели помогать им. Жолнеры начали бить извозчиков, а те стали давать им сдачи. Тогда поляки пустили в дело сабли. В это время некоторые из извозчиков, будто согласившиеся помогать полякам, вместо того чтобы ставить на стены пушки, стаскивали их оттуда. К Сретенским воротам тем временем уже подходил передовой отряд русского ополчения под начальством князя Дмитрия Пожарского.

Гонсевский сначала хотел было разнять драку, но потом, подумав, что москвичи действуют заодно с подходившим отрядом и хотят завладеть Китай-городом, сам велел оттеснить их отсюда. Тогда польские жолнеры и немцы, служившие в польском войске, кинулись на безоружную толпу народа и начали беспощадно рубить, убивать кого попало – и старых, и малых, и женщин, и детей. Началась дикая, зверская бойня. Более часу раздавались крики и вопли москвитян, набатный звон бесчисленных колоколов, залпы мушкетов. Толпу вытеснили из Китай-города.

Без ужаса, говорит очевидец, нельзя было взглянуть на жолнеров и немцев. Они были все в крови, подобно мясникам. Говорят, в короткое время было избито народу более шести тысяч. Уцелевшие пустились бежать в Белый город. Здесь загораживали улицы извозчичьими санями, заваливали дровами, столами, скамьями и отбивались от поляков за этими загородями. Когда поляки отступали, тогда москвичи кидались вслед за ними, били их бревнами, скамейками, швыряли в них поленья. В Москве было множество переулков и закоулков; здесь-то, на перекрестках, особенно сильно доставалось полякам… Их били со всех сторон – из окон, со стен, с кровель. Куда ни кидались польские отряды, на всех улицах они встречали преграды, всюду метали в них чем попало. Особенно плохо пришлось полякам на Сретенке: здесь уже укрепился Пожарский и стрелял по ним из пушек… Увидали поляки, что им не справиться. Русское ополчение уже ворвалось в Белый город. С других сторон подходили новые отряды. Полякам оставалось спасаться в Кремль и Китай-город и за стенами отбиваться от русских; но оставлять в целости Белый город – это значило дать возможность подходившему ополчению удобно разместиться и пользоваться всеми выгодами городской жизни. Кто-то в толпе поляков крикнул: «Огня, огня, – жечь дома!» Военачальники ухватились за это предложение. Говорят, Салтыков, усердствуя полякам, подал им эту мысль и сам первый поджег свой дом. Жолнеры бегали с лучиной и засмоленной паклей и в разных местах стали поджигать дома. Сначала огонь туго принимался, вероятно, от сырой погоды (поляки говорили, что дома заколдованы). Наконец вспыхнул пожар в нескольких местах. К несчастию, ветер нес пламя и дым на москвичей: они принуждены были отступить; поляки стреляли по ним. Скоро пожар охватил весь город; огонь при ветре свирепствовал с ужасной силой… Наступила ночь, но от пожара было так светло, как днем. Москвичи напрягали все свои силы – старались погасить пожар. Поляки со стен видели в Белом городе страшную суматоху; раздавались там громкие крики и набатный звон.

Поляки решили на своем совете выжечь весь город и Замоскворечье. На другой день, до рассвета, польские отряды вышли, чтобы исполнить это решение. Русские старались всеми силами помешать им, но не удалось. Замоскворечье запылало с разных концов. Пожарский мужественно бился с поляками на улицах, стараясь спасти остатки Москвы, но огонь принудил русских отступить. Раненый Пожарский упал на землю и, обливаясь кровью, плакал.

– О, хоть бы мне умереть, – говорил он, – только бы не видать того, что вижу!

В это время польскому отряду под предводительством Струся, пришедшему на помощь своим, удалось прорваться в Кремль.

Русским пришлось оставить горевший город. Три дня горела Москва. Нестерпимый чад душил поляков в Китай-городе. Огонь пожрал все, что мог, – от Москвы чрез три дня остались груды тлеющего пепла, почернелые стены каменных церквей, да торчали там и сям печи, каменные подклети и погреба среди угольев и пепла. Множество непогребенных тел тлело под ним. По ночам раздавался вой голодных собак, терзавших трупы…

Такова была Страстная неделя в Москве в 1611 г.!

Русское ополчение под Москвою

Во вторник на Святой неделе подошел к Москве Ляпунов со своим ополчением, занял Симонов монастырь и укрепился тут. На другой день Заруцкий привел своих казаков. Затем привел калужан князь Трубецкой. С каждым днем подходили новые отряды. Русские воеводы решили занять пепелище Белого города, чтобы обложить со всех сторон поляков.

Дионисий, архимандрит Троицкого монастыря, и келарь Авраамий Палицын прислали к воеводам грамоты, убеждали их именем веры и сострадания к несчастной Русской земле потрудиться и освободить ее от чужеземных врагов и от русских предателей. Страшное пепелище столицы и груды тлеющих трупов еще красноречивее побуждали к тому же русских ратников.

Поляки успели захватить из погребов, подклетей и церквей погоревшей столицы множество добычи: золотых вещей, утвари, богатой одежды. Иные выходили на поиски из Кремля в рваных кунтушах (кафтанах), а возвращались в блестящих кафтанах, вышитых золотом и унизанных жемчугом. Жемчугу досталось полякам столько, что им вовсе не дорожили. Случалось даже, что потехи ради поляки стреляли жемчугом из ружей по москвичам. Вина тоже было в изобилии, но хлебом поляки не догадались запастись. Им скоро пришлось каждый день делать вылазки, чтобы раздобыться кормом для лошадей и топливом, а в апреле уже и сами они стали нуждаться в съестных припасах.

Изменники бояре и Гонсевский принялись снова за Гермогена.

– Напиши Ляпунову и его товарищам, – настаивал Салтыков, – чтобы они отошли прочь; иначе сам умрешь злою смертью!

– Вы мне сулите лютую смерть, – отвечал патриарх, – а я надеюсь через нее получить венец и давно желаю пострадать за правду!

Патриарха стали держать в самом строгом заключении в Чудовом монастыре; не позволяли ему переступить через порог своей кельи, обходились с ним грубо, скудно кормили, не стали считать его патриархом, а вместо него стали величать архипастырем Игнатия, заточенного Василием Ивановичем в Чудовом монастыре.

Со дня на день полякам становилось хуже. К русским подходили все новые и новые отряды. Осажденным трудно было делать вылазки «Дионисий диктует инокам свою грамоту». Гравюра с картины В. М. Васнецова. 1911 г.

и добывать себе корм. Вся стена и башни Белого города были уже в руках русских. Сапега, подошедший в это время к Москве, не в состоянии был помочь осажденным: они были заперты в Кремле и Китай-городе. Нескольким полякам, впрочем, удалось пробраться и дать знать королю о положении осажденных. Они уже начинали опасаться голодной смерти – запасов оставалось мало.

А в это время призывные грамоты делали свое дело. Ратные силы подымались и в самых отдаленных городах и двигались к Москве.

Не слышно стало голоса старца Гермогена, этого страдальца за православную веру, о железный нрав которого разбивались все вражьи угрозы, – заговорил другой великий подвижник – Дионисий, архимандрит Троицкой лавры. Это был человек высокой и светлой души, способный воодушевлять других, способный словом своим поднимать народ, изнемогавший под гнетом горя, нищеты и всяких бедствий…

Раньше при архимандрите Иоасафе Троицкий монастырь выказал замечательное мужество и воинскую доблесть. Теперь при Дионисии обитель показала еще более высокий пример истинно христианской доблести: человеколюбия и милосердия. Троицкий монастырь обратился в больницу и богадельню. Воодушевленные горячим словом и примером своего настоятеля, троицкие иноки усердно занялись «великим промыслом» – ездили и ходили по окрестностям, отыскивали бесприютных, раненых, больных, умирающих с голоду и привозили их в монастырь; подбирали также трупы убитых для христианского погребения. Нельзя было без содрогания смотреть на страдальцев, наполнивших Троицкую обитель: одни были испечены, у других содрана кожа на спине, у третьих выжжены глаза… Не только в самом монастыре, но и в слободах монастырских монахи и служки день и ночь работали: одни присматривали за больными, другие шили им одежды, третьи готовили есть. Монастырских средств не жалели. Накопились они из благочестивых пожертвований и вкладов и шли на благочестивое же дело – помощь страждущим и несчастным. Великую службу Русской земле сослужила в ту ужасную пору Сергиевская обитель: многим спасла жизнь, многих напутствовала по-христиански в другой мир, облегчив по мере возможности их предсмертные муки; но главное – здесь ярко светилась и блистала истинно христианскими делами та православная вера, на защиту которой подымалась теперь Русская земля… Дух святого Сергия, благословлявшего некогда Димитрия Донского на борьбу с татарами, сказался и в Дионисии: подобно святому основателю обители, и он, отказавшись от всех благ и радостей мирских, страстно любил родную землю, страдал ее страданиями, радовался ее радостями. Мог ли он молчать в ту пору, когда решался вопрос о жизни или смерти русского государства? Вместе с келарем Авраамием Палицыным он составлял призывные грамоты. Несколько «борзописцев» переписывали их во множестве списков. Гонцы от Святой Троицы повсюду развозили эти грамоты.

– Православные христиане, – взывал Дионисий в своем послании в

Казань, – вспомните истинную православную христианскую веру, вспомните, что все мы родились от христианских родителей, знаменались печатью, святым крещением, обещались веровать в Святую Троицу. Возложите упование на силу Креста Господня и покажите подвиг свой, молите служилых людей, чтобы быть всем православным в соединении и стать сообща против предателей христианских, Михайлы Салтыкова и Федьки Андронова, и против вечных врагов христианства, польских и литовских людей. Сами видите конечную от них погибель всем христианам, видите, какое разоренье причинили они в Московском государстве. Где святые Божии церкви и Божии образы? Где иноки, сединами цветущие, иноки, добродетелями украшенные? Не все ли до конца разорено и обругано злым поруганием? Не пощажены ни старики, ни младенцы грудные. Помяните и смилуйтесь над видимою общею смертною погибелью, чтобы не постигла вас самих также лютая смерть. Пусть служилые люди без всякого мешканья спешат к Москве, в сход к боярам, воеводам и ко всем православным христианам. Сами знаете, что всякому делу одно время надлежит; безвременное же начинание всякому делу суетно и бездельно бывает. Хотя бы и были в ваших пределах какие неудовольствия, Бога ради, отложите все это на время, чтобы всем вам сообща потрудиться для избавления православной христианской веры, пока к врагам не пришла помощь. Смилуйтесь, сделайте это дело поскорее, ратными людьми и казною помогите, чтобы собранное теперь здесь войско от скудости не разошлось.

Воззвания Дионисия и Авраамия поддерживали и усиливали то народное движение, которое началось раньше. Русские силы со всех сторон стекались к пепелищу Москвы, собирались «около начального русского человека», Прокопия Ляпунова. На беду для русских, между тремя воеводами не было ладу. Старшим считался именитый боярин князь Димитрий Тимофеевич Трубецкой, – это был человек небольшого ума; он не особенно мешал Ляпунову; но Заруцкий, начальник казацких полчищ, часто сталкивался с ним. Не дорого было казакам то дело, за которое готов был душу свою положить Ляпунов: не столько о спасении Русской земли думали они, сколько о наживе. Заруцкий нередко самовольно распоряжался земскими деньгами, раздавал их своим казакам, даже землями наделял их. Случалось, что одни и те же поместья Заруцкий давал своим, а Ляпунов своим. Понятно, что скоро начались между этими вождями несогласия и раздоры…

Прокопий Ляпунов был нравом крут, неуступчив; лукавить и лицемерить было не в его природе; прямота и суровость мешали ему сходиться и ладить с людьми; он не разбирал знатных и незнатных, богатых и бедных – со всеми обходился одинаково властно и решительно. Все, приходившие к нему по делам, должны были ждать своей очереди, причем и для самых знатных людей исключения не делалось: им приходилось подчас подолгу стаивать у избы «начального русского человека». Многим было это совсем не по душе, и на него сильно роптали.

– Не по своей мере он поднялся и загордился! – говаривали недовольные.

Раздоры главных воевод и неправильная раздача поместий возбуждали общее недовольство. Тогда дворяне и дети боярские, приведшие земские ополчения, сообща написали челобитную к трем предводителям, чтобы они собрали думу и установили жить меж собою в любви и совете, всякое дело делать сообща, жаловали бы ратных людей по числу и достоинству, а не так, чтобы одни получали через меру, а другим не доставалось ничего…

Дума собралась 30 июня. Решено было восстановить приказы – Большой, или Разрядный, Поместный, Разбойный и Земский. Первый должен был ведать все ратные дела и смотреть за тем, чтобы не были забыты заслуги убитых и изувеченных. Поместный приказ должен был утвердить порядок в раздаче поместий, «испоместить» служилых людей (дворян и детей боярских), разоренных и обедневших. Разбойный и Земский приказы должны были ловить и судить воров и разбойников, оберегать земские выгоды. Это больше всего касалось казаков, которые своевольничали и грабили при сборе продовольствия по городам и волостям. Решено было не пускать одних казаков за кормами, а посылать с ними дворян и детей боярских, т. е. земских людей. Это, конечно, очень не понравилось казакам.

Верховная власть вручалась трем воеводам: князю Димитрию Тимофеевичу Трубецкому, Ивану Мартыновичу Заруцкому и думному дворянину Прокопию Петровичу Ляпунову. Им вверялась печать; подпись их трех давала грамотам силу закона; но править самовольно, без земской думы, казнить смертью, ссылать в ссылку они не могли. Дума оставляла за собой право сменить их, если они не будут «радеть о земских делах и чинить правды». Этот приговор был подписан дворянами и детьми боярскими от двадцати пяти городов.

Таким образом установлено было временное правительство. Хотя Ляпунов занимал в нем третье место, но в действительности он был душою всего дела: в нем Русская земля видела своего настоящего вождя… Но не ему суждено было спасти родную землю от вражьей силы.

Приговор думы, конечно, не унял розни и вражды между Заруцким и Ляпуновым: слишком уж разные люди были они, чтобы поладить меж собой. Казаки злобились сильно на сурового Ляпунова, не дававшего им воли. Были у него и свои московские недруги.

Случилось, что один из отрядных земских начальников, Плещеев, поймал 28 своевольных казаков, занимавшихся грабежом. Он велел потопить их. Сам ли он надумался казнить этих «воровских» казаков или сделал это по приказу Ляпунова – неизвестно; но во всяком случае эта казнь без приговора думы была незаконна. Стан Заруцкого заволновался; казаки зашумели; винили во всем ненавистного им Ляпунова. Озлобление казаков оказалось так сильно, что он даже думал было уехать к себе в Рязань, но был удержан своими приверженцами… Заруцкий между тем разжигал злобу казаков против Ляпунова, то же делали и другие враги его. Ненависть к нему в казацком стане дошла до крайнего предела. Этим воспользовался Гонсевский: он понимал, что полякам опаснее всех воевод Ляпунов, и своими способностями, и преданностью делу, и доверием к нему русских. Гибель его была нужна врагам. По приказу Гонсевского написана была грамота от имени Ляпунова, в которой тот приказывал будто бы по всем городам, где поймают казаков, – бить их и топить. Подпись под грамотой была искусно подделана под руку Ляпунова. Грамота была доставлена в казацкий стан. Она показалась казакам правдоподобной и подписью, и содержанием. 25 июля собрался казацкий круг, и послали звать Ляпунова к ответу. Он сначала не пошел; но когда пришли казацкие старшины за ним и заверили его, что ему не будет никакого зла, он явился в казацкий стан…

– Ты писал? – спросили Ляпунова, показывая ему грамоту.

– Нет, не я, – отвечал он, взглянув на нее, – рука похожа на мою, но это враги сделали; я не писывал.

Но ярость казаков так была сильна, что они даже и слушать не хотели объяснений Ляпунова, выхватили сабли и кинулись на него… Тут дворянин Иван Ржевский, враг Ляпунова, и тот возмутился казацким насилием и стал кричать: «Прокопий не виноват!»

Казаки изрубили и Ляпунова, и Ржевского.

Великим горем для русских и великой радостью для поляков была гибель русского начального человека!

Взятие Смоленска поляками

Двадцать месяцев уже длилась доблестная оборона Смоленска. Все усилия поляков взять город разбивались о твердость и мужество его защитников. Долгая осада томила поляков. Самолюбие короля сильно страдало: для него уйти от Смоленска, не взяв его, значило покрыть позором свою воинскую честь.

Всеми силами добивался король и его сановники от русских послов, чтобы те побудили город сдаться; но послы, подобно смолянам, твердо и стойко охраняли выгоды Русской земли, не сдавались ни на просьбы, ни на угрозы.

– Хотя бы мне и смерть принять, – говорил твердо митрополит Филарет, – я без патриаршей грамоты о крестном целовании на королевское имя никакими мерами ничего не буду делать! Святейший патриарх – духовному чину отец, и мы под его благословением; ему по благодати Святого Духа дано вязать и прощать, и кого он свяжет словом, того не токмо царь, но и Бог не разрешит!

Как ни гневались, как ни злобились польские сановники, но поделать ничего не могли: послы упорствовал и. А между тем Русская земля ополчалась. Грозные вести о народной войне пугали и короля, и сановников его. Наконец пришло известие о сожжении Москвы… Польские сановники говорили, что в беде этой больше всего виновны сами московские люди; а русские послы утверждали, что виною всему король, зачем не утвердил договора и не отошел от Смоленска! Упорных послов, как пленников, под стражей, отправили 13 апреля в Польшу.

Прошел апрель, Смоленск держался; май приближался к концу, а Смоленск все не сдавался… Король приходил в отчаяние. В сентябре назначен был сейм. Какими глазами он, король, суливший большие выгоды Польше от войны с Москвой, должен был посмотреть на представителей своей страны, не взявши Смоленска, уронивши честь польского войска? Надо было во что бы то ни стало взять город.

Холодное и огнестрельное оружие начала XVII в.: 1 – ятаган турецкий; 2 – палаш российский; 3 – персидская сабля; 4 – польская карабела; 5 – пистолет колесцовый XVI в.; 6 – пистолет кремневый XVII в.; 7 – шпага; 8 – шестопер; 9 – кистень; 10 – кинжал; 11 – карабин колесцевый; 12 – пищаль кремневая российская XVII в.; 13 – фитильный мушкет XVI в.; 14 – берендейка (перевязь)

Приказано было готовиться к решительному приступу. Поляки надеялись на успех; они приметили, что на смоленских стенах показывалось защитников уже немного; немало уже погибло их в бою, но еще больше сгубила их болезнь, которая свирепствовала в городе. На беду, один перебежчик надоумил поляков взорвать часть городской стены, подсыпав пороху в ров, служивший для стока нечистот из города.

В ночь со 2-го на 3 июня, когда только что занималась заря, поляки кинулись на приступ. Нападение было так внезапно и стремительно, что сначала ошеломило осажденных. Поднялись в городе тревога, суматоха, крики, набатный звон. На стенах закипел рукопашный бой. Русские бились отчаянно, ободряя себя криком. Во многих местах поляки были уже смяты и вынуждены отступить. Приступ, казалось, был уже отбит… Вдруг раздался страшный треск и грохот – то была взорвана часть стены по указанию изменника. Взрыв этот так озадачил защитников, что они в ужасе заметались во все стороны… Поляки скоро очутились в городе. Вспыхнул пожар в разных местах города. Загорелись городские башни, запылали и дома. Смоляне сами жгли свои жилища, чтобы ничего не досталось врагам. В погребе при архиерейских палатах было полтораста пудов пороху. Русские, видя, что спасения уже нет, кинули туда огонь. Палаты с оглушительным громом взлетели на воздух. Немало тут было перебито и перекалечено и поляков, и русских. От сотрясения одна стена в соборной церкви треснула и отвалилась. Жолнеры ворвались в собор… Их поразило зрелище, какое они увидели. Церковь была полна народу, женщин, детей. Все стояли на коленях, склонившись ниц. В царских вратах стоял владыка в полном облачении. Прекрасный, смиренный и вместе с тем величественный вид пастыря и толпы народа, готового покорно с молитвою встретить смерть, умилили даже и рассвирепевших врагов; они не стали никого убивать. Но многие русские сами, с монахами и священниками во главе, кидались в пламя, не желая попасть в руки врагов. Шейн с товарищем своим, князем Горчаковым, и несколькими служилыми людьми заперся в одной башне и решился погибнуть, но не сдаться. С ним были жена его и ребенок, сын. Один приступ к башне был отбит. Сам Потоцкий, главный начальник польского войска, стал уговаривать Шейна, чтобы он не губил себя напрасно. Русский воевода сам не согласился бы сдаться, но другим его товарищам жизнь была слишком мила, и Шейн уступил.

На доблестного воеводу король посмотрел как на мятежника, не пожелавшего покориться законной власти. Его стали допрашивать о соумышленниках, но он никого не выдал. Спросили между прочим, что он стал бы делать, если бы отсиделся в Смоленске.

– Я всем сердцем служил бы королевичу, – отвечал Шейн, – а если бы король не дал своего сына на царство, то я подчинился бы тому, кто стал бы царем в Москве, так как земля без государя быть не может!

Шейна даже подвергли пыткам, хотели дознаться у него, не скрыты ли где в Смоленске сокровища…

Медаль польского короля Сигизмунда III, выпущенная в память о взятии Смоленска в 1611 г.

Вся Польша ликовала, когда разнеслась весть о падении Смоленска. По всем костелам совершались благодарственные молебствия; повсюду шли празднества и народные увеселения. Короля везде встречали с великим торжеством, словно знаменитого победителя. В Варшаве ему был устроен 29 октября торжественный въезд. В церемонии участвовал и гетман Жолкевский. Он ехал в богато убранной открытой коляске; следом за ним везли в королевской карете важнейшего пленника Василия Ивановича Шуйского с двумя братьями. Все были в своих торжественных одеждах. За ними везли Шейна с главными его сподвижниками, наконец митрополита Филарета, князя Голицына и других посольских людей. Пленных провезли через краковское предместье в королевский замок. Здесь король, сидя на троне с королевой, принимал их. Впереди стоял Василий Иванович с братьями. Жолкевский сказал высокопарную речь. Распространившись сначала о прежнем могуществе и величии Василия Ивановича, о важном значении его братьев, он сказал в заключение:

– Ныне стоят они здесь жалкими пленниками, всего лишенные, обнищалые, поверженные к стопам вашего величества, и, падая на землю, молят о пощаде и милосердии.

При этом Василий Иванович низко поклонился перед королем, коснувшись рукою земли, а братья его поклонились до земли.

Все сановники, наполнявшие палату, глядели с любопытством на тщедушного старичка с сухощавым лицом, с небольшой бородой и больными красноватыми глазами, глядевшего с равнодушной покорностью своей участи. Каких только превратностей судьбы не испытал он?! Голова его лежала на плахе, носила потом царский венец, а теперь покорно склонялась перед злейшим врагом русского народа… Взоры всех, смотревших на Василия, были полны участия и сострадания; только глаза одного лица горели непримиримой ненавистью к нему – глаза Юрия Мнишека.

На сейме король заявил, что московскую землю он присоединяет к Польше. Это очень порадовало всех поляков. О воцарении Владислава в Москве уже не было и речи. Войну считали почти поконченной и думали, что остается только смирить горсть ничтожных мятежников, и вековой спор с Москвой будет покончен!..

Лихолетье

До крайности плачевно было состояние Русской земли по смерти Ляпунова. Не стало опять «начального» человека, около которого с доверием и надеждой на успех стали было собираться земские силы. Заруцкий, казацкий воевода, был для московских людей чужим человеком: ему, смотревшему на все глазами казацкой вольницы, чужды были порядки и Московского государства, и панской Польши. Другой вождь – Трубецкой – вполне подчинялся Заруцкому. Казакам теперь, когда не стало сурового Ляпунова, было раздолье: они хозяйничали на Руси, как хотели, – грабили, творили всякие насилия.

Заруцкий им все позволял, всему потворствовал. Даже в самом воинском стане московским служилым людям и земским ополчениям не стало житья. Заруцкий раздавал своим казакам и земские деньги, и поместья. От казацких обид и притеснений дворяне и боярские дети разбегались из стана и разносили по земле вражду и ненависть к Заруцкому и казакам.

Никакого законного правительства теперь не было. Хотя осада поляков в Кремле продолжалась, но дело велось кое-как, и Сапеге, который рыскал по Русской земле с конным отрядом своим, удалось доставить осажденным вдоволь съестных припасов.

Беда за бедою обрушивалась на Русскую землю. Шведы в это время завладели Новгородом. Делагарди после Клушинской битвы отступил на северо-запад. Когда Москва целовала крест королевичу Владиславу, шведы начали враждебные действия против русских, стали забирать русские города на севере. Но когда началось на Руси народное движение против поляков, то вожди ополчения завели переговоры со шведами, даже стали сулить им, что выберут одного из сыновей шведского короля Карла IX в цари… Переговоры эти надолго затянулись. Шведы настойчиво требовали денег и уступки городов: Ладоги, Яма, Копорья, Иван-города, Гдова и Орешка. Требования эти были слишком тяжелы. Между тем в Новгороде шли смуты: одни стояли за союз со шведами, другие против. Делагарди решился силою завладеть городом, чтобы положить конец продолжительным и бесплодным переговорам и колебаниям.

8 июля он повел шведов на приступ; но новгородцы отбили нападение после жестокого боя. На беду, нашелся изменник; ночью с 16-го на 17 июля он провел шведов в город. Пораженный внезапностью, народ заметался в ужасе с плачем и криком… Переполох был такой, что многие бежали, сами не зная куда; иные от тесноты на мосту падали в реку. Нашлись, впрочем, и такие, которые не потерялись и решились постоять за себя. Небольшая толпа молодцов, во главе которых были стрелецкий начальник Василий Голютин, дьяк Голенищев, Василий Орлов да казачий атаман Тимофей Шаров с сорока казаками, решилась дать отпор.

– Сдавайтесь, – кричали им шведы, – ничего вам не будет!

– Не сдадимся, – отвечали те, – помрем за веру православную.

Все они и погибли в бою.

Софийский протопоп Аммос заперся в своем дворе с людьми своими и решился тоже лучше умереть, чем сдаться врагам-еретикам. Шведы подложили к ограде огонь, и Аммос с людьми своими погиб в пламени.

Эти отдельные попытки сопротивляться, конечно, делу помочь не могли. Новгород был уже в руках шведов: воевода новгородский Бутурлин еще раньше, ограбив лавки и богатые дворы, убежал из города. Сдался и Новгородский детинец: без ратной силы и без запасов обороняться нельзя было.

Написан был договор, по которому новгородцы отдавались под покровительство шведского короля Карла IX, обязывались без ведома его никаких союзов не заключать и признать царем одного из сыновей короля, по желанию его – либо Густава Адольфа, либо Карла Филиппа.

В то время как Новгород отдался в руки шведского короля, в Псковской области явился новый самозванец. (Был это, по словам летописи, какой-то «вор Сидорка», а по другому известию – московский дьякон Матвей.) Попытался было он начать свое «обманное дело» в Новгороде, но здесь узнали его; тогда он бежал в Иван-город и здесь объявил, что он – спасенный Димитрий, и рассказывал вымышленную историю своего спасения. Тут он имел большой успех. Три дня звонили в колокола, палили из пушек на радостях, что нашелся «настоящий» царь. Казачество стало собираться около него… Псков признал его 4 декабря царем.

Более плачевного состояния не бывало в Русской земле! Казалось, ее разорвут на части… Шведы – в Новгороде, самозванец – во Пскове, поляки – в Смоленске и в самом сердце Русской земли, в Москве, за твердыми стенами Кремля! Шайки их рыщут по городам и селам, грабят все, чего не дограбили раньше, разоряют то, чего прежде не докончили. Казацкие полчища под Москвой, под видом защиты русского дела, ищут только наживы: ватаги их, посылаемые за кормом по волостям, обирают и теснят несчастный люд не меньше поляков… Земля опустошена, святыня поругана, правительства никакого нет, враги-хищники и внутри земли, и по окраинам ее. В довершение всех бедствий настал голод… «И было тогда, – говорит современное сказание, – такое лютое время Божия гнева, что люди и не чаяли впереди спасения себе. Чуть не вся земля Русская запустела… И прозвали старики наши это лютое время лихолетьем, потому что тогда была на Русскую землю такая беда, какой не бывало с начала мира: великий гнев Божий на людях, глады, моры, зябели на всякий плод земной. Звери пожирали живых людей, и люди людей ели. Пленение было великое людям! Жигимонт, польский король, все Московское государство велел предать огню и мечу, ниспровергнуть всю красоту благолепия земли Русской…»

Минин и Пожарский

Казалось, конец пришел Русскому государству. Ни верховной власти, ни сильной рати, ни общей казны – ничего не было! Правительства в настоящем его смысле уже не существовало. Но был еще народ. Этот народ, знатные и черные люди, богатые и бедные, разумники и простецы, – все понимали, что творится на Руси страшное, лихое дело; что вера православная и та святыня, которой поклонялись отцы, деды и прадеды, унижена и поругана и всему тому, что созидалось веками и трудом многих поколений, грозит конечная гибель.

Возбуждение народное было сильное… По всем важнейшим городам зашумели оживленные сходки, словно воскресли старые веча. Сходились и горожане, и соседние крестьяне для земского совета, чтобы всем миром надуматься, как беде пособить. Сказывалась при этом порою и старая областная рознь и неприязнь простого люда к высшим и богатым лицам, к московским боярам; но все это было мелко и ничтожно сравнительно с враждой, какую питали все к ненавистному врагу, и с желанием очистить от него Русскую землю и положить предел гибельной неурядице. Это общее чувство должно было в конце концов взять верх над всеми мелкими страстями и желаниями и объединить русские силы…

Города стали пересылаться между собой грамотами, побуждая друг друга стать заодно против общих врагов.

«Под Москвою, – писали казанцы в Пермь, – промышленника и поборника по Христовой вере, который стоял за православную христианскую веру, за храм Пресвятой Богородицы и за Московское государство против польских и литовских людей и русских воров, Прокопия Петровича Ляпунова, казаки убили, преступая крестное целование. Но мы все с Нижним Новгородом и со всеми городами поволжскими… согласились быть в совете и соединении, дурного друг над другом ничего не делать, стоять на том крепко, пока Бог даст на Московское государство государя; а выбрать бы нам государя всею землей Российской державы; если же казаки станут выбирать государя по своему изволью одни, не согласившись со всею землею, то такого государя нам не хотеть».

Подобные же воззвания рассылались с гонцами и по другим городам. Во всех грамотах сказывалось сильное общее желание «очистить Русскую землю от врага, поругателя святыни, и выбрать себе всею землею своего царя».

Разносились по Русской земле и те грамоты, что составлялись в Троицком монастыре Дионисием и Авраамием и переписывались во множестве списков «борзыми писцами».

Воодушевление народа росло. Нравственное и религиозное возбуждение становилось все сильнее и сильнее… Повсюду стала носиться молва о чудесных видениях и знамениях. Говорили, что в Нижнем Новгороде один благочестивый человек Григорий сподобился в полуночи страшного видения: видел он, будто крыша с его дома снялась, великий свет осиял его покой, и явились два мужа с воззванием о покаянии и очищении всего государства… Во Владимире тоже, говорили, было видение…

М. И. Песков. «Воззвание Минина к нижегородцам в 1611 году». 1861 г.

Набожный народ только от Божией помощи ждал спасения, считал необходимым особенным способом очиститься от грехов и умилостивить Бога покаянием и постом. По всем городам приговорили поститься три дня в неделю: в понедельник, вторник и в среду ничего не есть, не пить, а в четверг и пятницу – сухо есть… Так готовился народ к великому делу…

Настроение народа было таково, что он готов был всеми силами подняться на борьбу. Нужно было только начало да нужен был настоящий русский вождь.

В октябре 1611 г. в Нижнем Новгороде получена была грамота из Троицкого монастыря. Ее решено было прочесть в соборе. Зазвонили в большой соборный колокол, а день был непраздничный. Народ понял, что неспроста звонят большим звоном, и скоро церковь Святого Спаса наполнилась народом. После обедни протопоп Савва обратился к народу с речью:

– Православные христиане, Господа братия, горе нам! Пришли дни конечной гибели нашей. Гибнет наше Московское государство; гибнет и православная вера. Горе нам, великое горе, лютое обстояние! Литовские и польские люди в нечестивом совете своем умыслили Московское государство разорить и обратить истинную веру Христову в латинскую многопрелестную ересь. Кто не восплачется, кто не испустит источники слез?! Ради грехов наших Господь попустил врагам нашим возноситься. Горе нашим женам и детям! Еретики разорили до основания богохранимый град Москву и предали всеядному мечу детей ее. Что нам творить? Не утвердиться ли нам на единение и не постоять ли за чистую и непорочную Христову веру и за Святую соборную церковь Богородицы и за многоцелебные мощи московских чудотворцев. А вот грамота властей Живоначальныя Троицы монастыря Сергиева.

Была прочтена грамота, призывающая весь народ на спасение православной веры. Народ умилился. Многие плакали.

– Горе нам, – говорили в толпе, – гибнет Московское государство!

Когда народ еще толпился у церкви, к нему держал речь один из земских старост – Козьма Минин Сухорукий. (Раньше уж он говорил, что ему являлся во сне св. Сергий и приказал «возбудить уснувших».)

– Православные люди! – заговорил он теперь к народу громким голосом. – Коли хотим помочь Московскому государству, не пожалеем достояния нашего… дворы свои продадим, жен и детей заложим и станем челом бить, искать, кто бы вступился за истинную православную веру и стал бы у нас начальником!.. Дело великое совершим, если Бог поможет. Какая будет хвала нам от всей земли… Я знаю: только мы поднимемся на это дело, другие города пристанут к нам, и мы избавимся от врагов.

Горячая речь Минина пришлась по сердцу всем. Сказалось в ней то, что давно было на душе у всех. У многих слезы полились из глаз.

Начались частые сходки. Козьма Минин, которого в городе все знали и уважали, всем орудовал, убеждал всех, что надо ополчаться, клич кликать по служилым людям, а в казну на содержание ратных людей собирать со всех по третьей деньге (т. е. третью часть имущества). Желание послужить великому делу было так сильно, что тут же многие стали жертвовать гораздо больше. Сносили со всех сторон и деньги, и драгоценные вещи. Одна вдова, говорится в летописи, принесла к сборщикам десять тысяч и сказала:

– Я осталась после мужа своего бесчадна. Было у меня двенадцать тысяч; отдаю десять, а себе оставляю две!

Но прежде чем скликать ратных людей, надо было найти военачальника. Такое «святое дело», какое затевалось, надо было отдать в чистые руки. Стали думать, кого бы из бояр выбрать вождем. Остановились на князе Дмитрии Михайловиче Пожарском. Он в ту пору жил в своем имении, в Суздальском уезде, где долечивался от ран, полученных при Московском погроме. Это был чело-векчистый, незапятнанный никаким дурным делом: в смутные годы он в воровских таборах не бывал и у польского короля милостей не прашивал. Ратное дело он хорошо знал, большое мужество выказал при защите Зарайска от самозванца и потом в Московском побоище.

Послали бить челом Пожарскому. Он отвечал:

– Рад я за православную веру страдать до смерти, а вы изберите из посадских людей такого человека, который был бы со мною у великого дела, ведал бы казну на жалованье ратным людям.

Стали было нижегородские послы раздумывать, кого бы выбрать, но Пожарский не дал им долго думать.

– Есть у вас в городе, – сказал он, – Козьма Минин. Он человек бывалый: ему такое дело за обычай!

Когда посланцы вернулись в Нижний и сказали о желании Пожарского, нижегородцы стали челом бить Минину, чтобы он потрудился на общее дело, стоял бы у мирской казны. Минин отказывался до тех пор, пока нижегородцы не написали приговора, что ничего не пожалеют для великого дела.

Весть о том, что нижегородцы поднялись, быстро разносилась, ратные силы стали собираться к ним отовсюду. Пожарский с нижегородцами разослал по городам грамоты, в которых говорилось между прочим следующее:

«Теперь мы, Нижнего Новгорода всякие люди, идем на помощь Московскому государству. К нам из многих городов прибыли дворяне, и мы приговорили имение свое и домы с ними разделить и жалованье им дать. И вам бы также поскорее идти на литовских людей. Казаков не бойтесь: коли будем все в сборе, то всею землею совет учиним и ворам не позволим ничего дурного делать… Непременно надо быть вам с нами в одном совете и на поляков вместе идти, чтоб по-прежнему казаки не разогнали бы нашей рати».

Грамота эта повсюду читалась на мирских сходках, постановлялись приговоры, собирались деньги. Город сносился с городом. Опять, как по призыву Ляпунова, поднималась Русская земля; но на этот раз вожди вели дело осторожнее – понимали, что не только поляки, но и казаки – враги Москвы; что сближаться с «перелетами» и «шатунами» не следует.

Наступил 1612 г. Весть о новом русском ополчении всполошила не только осажденных поляков, но и осаждавших казаков. Поляки и русские изменники потребовали снова от патриарха Гермогена, чтобы он написал нижегородцам увещание оставаться верными Владиславу.

«Да будет над ними милость Божия и от нашего смирения благословение, – отвечал с прежней твердостью старец, – а на изменников да излиется от Бога гнев, а от нашего смирения да будут прокляты они в сем веке и в будущем!»

Скоро после этого несокрушимый старец и «поборатель за веру православную» скончался (17 февраля); умер он, говорят, голодною смертию. Погребли его в Чудовом монастыре.

М. И. Скотти. «Минин и Пожарский». 1850 г.

Заруцкий понял, что ему и его своевольному полчищу грозит опасность от новой земской ратной силы. Подмосковные казаки с начальником своим в это время признали третьего (псковского) самозванца. Попытался было Заруцкий захватить Ярославль, чтобы помешать движению северного ополчения, но Пожарский предупредил и в начале апреля привел сюда свою рать.

Нелегко было в ту пору снарядить как следует войско. Кроме прежнего оружия – копий, секир разного рода, палиц (булав, шестоперов), – входили все больше и больше в употребление турецкие сабли и огнестрельное оружие – ружья и пушки.

При огнестрельном оружии значение охранительного вооружения должно было падать, но все-таки всякие шлемы и латы были еще в ходу – особенно у конных воинов и воевод.

Еще на пути из Нижнего в Ярославль к рати Пожарского присоединялись ополчения из разных приволжских городов. Ярославль был главным сборным местом. Здесь Пожарский остановился надолго: он, видимо, хотел действовать осмотрительно, собрать как можно больше ратной силы и казны, чтобы решить дело наверняка. Задача была теперь ясная: выгнать врагов из Русской земли и выбрать себе всею землею настоящего русского царя. Для того чтобы выполнить эту задачу, было мало победы над врагом; надо было еще задушить всякую смуту, криводушие и шатость среди русского люда; по всей земле необходимо было установить единодушие. С этой целью рассылались грамоты по разным городам, созывались выборные на общий совет.

«Вам бы, – говорилось в этих грамотах, – пожаловать, помня Бога и свою православную христианскую веру, советовать со всякими людьми общим советом, как бы нам в нынешнее конечное разоренье быть не безгосударным, чтобы нам, по совету всей земли, выбрать сообща государя, кого Бог милосердный даст, чтобы Московское государство вконец не разорилось бы. Сами, господа, ведаете, как нам стоять без государя против общих врагов, польских и литовских и немецких людей и русских воров… Как нам без государя о великих государственных и земских делах с окрестными государствами ссылаться?! И по всемирному совету пожаловать бы вам – прислать к нам в Ярославль из всяких чинов людей человека по два и с ними совет свой отписать».

Сабли Пожарского и Минина

Из этой грамоты видно, что вожди намерены были не только очистить Москву от врагов, но и внести в нее верховную власть и правительство, основанное на воле всей земли.

В то время как русская ратная сила с каждым днем все росла и росла в Ярославле и готовилась положить конец смуте, народ уже вел ожесточенную борьбу с врагами. После смерти Ляпунова земские ратники, недовольные казацким управлением, толпами уходили от Заруцкого. Они составляли отдельные шайки, скрывались в лесах, оврагах, нападали на поляков, рыскавших по окрестностям столицы, искавших припасов.

Русский конный ратник XVII в.

Таких народных борцов называли в насмешку – шишами; но прозвище это скоро стало даже почетным в глазах народа, потому что шиши действовали честно, своих не трогали, не грабили, нападали только на поляков, причем выказывали много молодецкой удали и ловкости. В эти шайки шли люди всех званий: дворяне, дети боярские, посадские и крестьяне. Скоро житья не стало полякам от шишей; особенно сильно вредили они врагу тем, что отбивали у него обозы и мешали собирать продовольствие по деревням. «Бумаги не стало бы, – жалуется один поляк в своем дневнике, – если бы начать описывать бедствия, какие мы тогда претерпели. Нельзя было разводить огня, нельзя было ни на минуту остановиться – тотчас, откуда ни возьмутся, – шиши. Как только роща, так они и осыпят нас… Шиши отнимали запасы наши и быстро исчезали». И выходило, что, награбивши много, поляки привозили в столицу очень мало!

Освобождение Москвы и избрание царя

Три с половиной месяца пробыл Пожарский в Ярославле. Из Троице-Сергиевского монастыря уже торопили его, даже укоряли за медленность; но Пожарский выжидал, чтобы собралось побольше рати и утихли распри и споры между начальными людьми о старшинстве. Для успокоения их пришлось Пожарскому прибегнуть даже к помощи духовного лица, бывшего Ржевского митрополита Кирилла…

С тяжелым, конечно, чувством приближалось к Москве русское ополчение; здесь приходилось встретиться с казаками, которые погубили Ляпунова. Было произведено в Ярославле покушение и на жизнь Пожарского тоже казаком. К счастью, число казаков под Москвой было уже невелико: Заруцкий часть полчища увел с собой; он вместе с Мариной и сыном ее Иваном пошел на юго-восток, к степям, думал там навербовать себе новые силы и попробовать посадить на царство этого Ивана.

Число поляков в Кремле тоже сильно убавилось. Многие из них уехали самовольно. Гонсевский сдал начальство полковнику Струсю и тоже уехал. В то самое время, как Пожарский подходил к Москве, туда же спешил гетман Ходкевич, чтобы подкрепить осажденных и доставить им припасы. Пожарский успел предупредить его и 18 августа подошел к Москве. Трубецкой и казаки желали, чтобы ополчение это стало вместе с ними, но русские ратные люди, вспоминая участь Ляпунова, заявили:

– Отнюдь нам вместе с казаками не стаивать!

К вечеру 21 августа явился под Москвой и Ходкевич. С ним был огромный обоз припасов; он намеревался провезти их в Кремль. Ходкевич перешел Москву-реку и двинулся к Кремлю с той стороны, где стояла рать Пожарского (у Арбатских ворот), так что ему первому пришлось выдержать напор врагов.

Трубецкой со своими полками стоял в стороне; он выказывал намерение ударить на поляков сбоку; для этого послал даже просить у Пожарского в помогу себе конницы; тот отправил ему пятьсот отборных воинов. 22 августа поляки напали на русское ополчение. У Ходкевича были лихие наездники-венгры и украинские казаки. Их натиски трудно было выдерживать русскому ополчению, в котором было много новобранцев. Битва началась с первого часа и кипела до восьмого. «Был бой зело крепок, – говорит современник, – хватались за руки с врагами и без пощады секли мечами друг друга». Казаки Трубецкого не двигались, словно им все равно было, кто одержит верх. Некоторые из них, говорят, даже издевались над нижегородцами, приговаривая:

– Богаты пришли из Ярославля и одни могут отбиться от гетмана!

Казалось, будто бы Трубецкому хотелось, чтобы поляки смяли русское ополчение: он даже не пускал в дело и тех конных сотен, которые прислал ему Пожарский; но они рвались в бой: невтерпеж им было видеть, как поляки теснят русских, и они без приказа Трубецкого кинулись на врагов и своим примером увлекли и некоторых казаков. Гетман был отбит и отступил.

Через день, 24 августа, на рассвете, Ходкевич снова напал на русских, теперь уже с той стороны, где стоял Трубецкой. Польский вождь решился во что бы то ни стало прорваться и провезти припасы в Кремль. Нападение было так стремительно, что казаки Трубецкого были смяты и принуждены отступить. Поляки уже стояли неподалеку от Кремля и заняли один острожек (небольшое укрепление).

Нижегородцы приуныли. Надо было немедленно выбить поляков с занятого ими места: иначе они легко могли бы прорваться с помощью осажденных в Кремль. Воеводы земского ополчения послали в казацкие таборы к Трубецкому просить помощи, чтобы общими силами ударить на поляков; но казаки не хотели помогать. Тогда Пожарский послал Авраамия Палицына в стан Трубецкого. Авраамий всячески убеждал казаков, умолял их, даже посулил им раздать всю монастырскую казну, если они пособят Пожарскому. Наконец ему удалось убедить казаков – они помогли нижегородцам; тогда русские с двух сторон ударили на поляков, отбили у них острожек и оттеснили их. Пешие воины засели по ямам, рвам; всюду, где только можно было, попрятались, чтобы не пропустить в город возов с припасами. Бой был во всем разгаре… Минин попросил у Пожарского несколько сот ратников, перешел реку и стремительно ударил на стоявшие за рекой отряды поляков; те не выдержали, дрогнули и побежали. Ратники, засевшие по рвам и ямам, увидевши, что русские гонят поляков, повыскакивали из засады и ринулись на врагов. Загорелась лютая сеча. Ободренные удачей, бросились в дело и другие русские конные полки. Польское войско было вконец разбито. Ходкевичу оставалось только с остатками своих полков спасаться. Несколько сот возов с разными запасами досталось победителям. Казаки первые кинулись на добычу и разграбили все дочиста.

Русский воевода XVII в.

Победа над поляками сблизила Пожарского с Трубецким. Раньше они никак не хотели соединиться, а теперь сошлись. Установили одно общее управление, стали делать все сообща. Пожарский был нравом гораздо уступчивее и покладистее, чем Ляпунов, и потому мог поладить с Трубецким. Все радовались сближению вождей. Оповещено было повсюду, что только те грамоты и приказы имеют законную силу, которые писаны от имени обоих вождей. Но казаки с земскими людьми все-таки ужиться никак не могли.

Положение осажденных в Кремле было ужасно. Во время боя удалось прорваться туда одному отряду в триста человек, но не на радость осажденным: новые люди только увеличили нужду и голод…

Пожарский предлагал полякам сдаться; но те с гордостью отказались: они все еще питали надежду, что сам король явится к ним на выручку или гетман Ходкевич, набравшись новых сил, снова придет к Москве и не даст им погибнуть голодной смертью. Со дня на день ужаснее становилось положение их; чрез неделю голод достиг страшных размеров. «В истории нет подобного примера, – говорится в современном дневнике, – писать трудно, что делалось: осажденные переели лошадей, собак, кошек, мышей, грызли разваренную кожу с обуви… Наконец, и этого не хватило – тогда ели землю, обгрызали в бешенстве себе руки, выкапывали трупы из земли… Смертность от такой пищи страшно увеличилась».

Из Китай-города поляки были скоро вытеснены, но в Кремле держались еще с месяц – все ждали, не придет ли помощь. Наконец, держаться долее не было уже никаких сил; стали сначала выпускать из Кремля боярынь и бояр. Казаки хотели было грабить их, но Пожарский не допустил: он обошелся с ними человечно – устроил их в безопасных местах. Скоро сдались и поляки. Они просили во время переговоров только о том, чтоб их не губили и не отдавали в казацкие руки… Трудно было Пожарскому сдержать казаков, которые грабеж считали своим правом. Пленных поляков разослали по разным городам: ни одного из них не убили и не ограбили.

25 октября отворились все кремлевские ворота, и русские торжественно вступили в Кремль. Впереди с крестами и иконами в руках шло духовенство, во главе которого был доблестный Дионисий. В Успенском соборе отслужен был торжественно благодарственный молебен.

В то время, когда полумертвые от голоду кремлевские сидельцы сдавались, Сигизмунд наконец выступил в поход на Москву с Владиславом. Сначала весть об этом сильно всполошила русских, но тревога оказалась ложною: король не мог собрать большого войска и двинулся с ничтожными силами, думая, что ему легко будут покоряться русские города, и ошибся в расчете. Послал он посольство в Москву – уговаривать московское войско признать Владислава; но это посольство даже и в Москву не было впущено. На поклон к Сигизмунду или Владиславу никто не являлся. Поход по безлюдной и разоренной стране не представлял ничего привлекательного: по всем путям бродили ненавистные полякам шиши, хватали и убивали польских воинов, когда те ходили на поиски за продовольствием. Попытался было король взять Волок-Ламский, да не смог… Кончался уже ноябрь, и наступала лютая зимняя стужа. Пришлось Сигизмунду вернуться.

Памятник К. Минину и Д. М. Пожарскому в Москве

Москва была очищена от врагов и стала довольно быстро обстраиваться. Теперь надо было выполнить вторую половину задачи, ради которой поднялась русская сила с Мининым и Пожарским, – выбрать своего русского царя и положить конец всяким проискам поляков и шведов. Когда Делагарди прислал сказать, что королевич Филипп едет уже в Новгород, то в ответ на это в Москве сказали послу:

– У нас и на уме того нет, чтоб нам взять иноземца на Московское государство!

Разосланы были грамоты, чтобы в Москву немедленно присылали выборных людей, крепких и разумных, духовных лиц, дворян, боярских детей, торговых, посадских и уездных людей.

Когда выборные съехались, назначен был трехдневный строжайший пост. Служили по церквам молебны, чтобы Бог вразумил выборных.

Постановили прежде всего, чтобы отнюдь не выбирать ни иноземца, ни сына Марины. Когда начались выборы, то происходило немало смуты и волнений. Хотя чаще всего слышалось имя юного Михаила Феодоровича Романова, но нашлись между боярами честолюбцы, которые сильно домогались получить царский венец, засылали своих людей к выборным, пытались подкупить голоса. Были сторонники у князя Василия Голицына, который в то время с митрополитом Филаретом был в руках у поляков. Нашлись лица, говорившие, что следует возвратить венец Василию Ивановичу Шуйскому. Говорили и в пользу избрания на престол старика князя Воротынского. Казалось, снова настанут неурядицы в Москве на радость врагам; но, к счастью для Русской земли, пререкания и волнения были только в среде именитых людей, бояр и сановников; дворяне, служилые люди, народ и казаки стояли за Михаила Феодоровича. Толпа дворян, боярских детей и казацких старшин обратилась к Авраамию Палицыну, который жил тогда в Москве, на Троицком подворье, представили ему челобитную с множеством подписей и просили его, чтоб он предъявил ее всему собору, боярам и всем земским людям. В челобитной говорилось, что все просят избрать Михаила Феодоровича. Авраамий передал собору эту грамоту. В это же время прибыл посол из Калуги с челобитной от всех калужан и жителей северских городов, – все они желали на царство Михаила.

Романовых особенно любил народ. Анастасия и Никита Романович жили в народной памяти, вошли даже в песни народные; притом род Романовых не был запятнан в глазах народа никаким дурным делом, вынес много горя и напрасных гонений при Борисе Годунове, а главный представитель этого рода в Смутное время, в пору общей шатости и малодушия, выказал необычайную твердость духа, отстаивал непоколебимо выгоды своего отечества, подобно Гермогену. Немудрено, что лишь только речь зашла о выборе царя, то большая часть выборных остановилась на юном сыне Филарета. Не миновать бы, конечно, ему самому престола, если бы он не был духовным лицом.

21 февраля все выборные собраны были на Красную площадь. Сплошная пестрая толпа наполняла ее. Именитые люди взошли на Лобное место. Но им не довелось и говорить к народу. Не успели они еще произнести и вопроса, как раздался громкий крик всего собравшегося на площади люда:

– Михаил Феодорович Романов будет царь-государь Московскому государству и всей Русской державе!

Царствование Михаила Феодоровича (1613–1645)

Воцарение и венчание на царство

Великим и радостным днем для русского народа было 21 февраля 1613 г.: в этот день кончилось на Руси «безгосударное» время! Три года длилось оно; три года лучшие русские люди изо всех сил выбивались, чтобы избавиться от врагов, спасти церковь, народ, родную землю от поругания, от окончательного распадения и разорения. Все шло врозь; всюду была шатость; одной сильной власти, которая все скрепляла бы, давала бы всему силу и определенный ход, не было. Казалось, все изверились в спасении родной земли… Уж лучшие русские люди готовились скрепя сердце на осиротелый московский престол посадить польского королевича; требовали только, чтоб он принял православие и чтоб исконной православной вере никакой порухи не было. За этим дело и стало… Не о православии, конечно, думал польский король – он хотел сам вместо сына прибрать к рукам Москву; но в это время нижегородское ополчение с Мининым и Пожарским во главе совершило свое великое дело – выбило поляков из Москвы. И здесь, в этом сердце Русской земли, 21 февраля 1613 г., когда бояре вышли на Красную площадь, чтобы с Лобного места спросить всех выборных и народ, наполнявший площадь, кого хотят они на царство, раздался единогласный крик:

– Михаил Феодорович Романов будет царь-государь Московскому государству и всей Русской державе!

Итак, Русская земля нашла себе царя – царя своего, русского, православного, из боярского рода, не запятнанного никаким темным делом, блиставшего такими именами, как Анастасия, первая супруга Грозного, как митрополит Филарет, твердо, с полным самоотвержением стоявший в то время в польском стане за православие и выгоды родной земли. Найден был наконец такой царь, около которого могли теперь собраться разрозненные русские силы и спасти свою землю. Вот почему день избрания Михаила Феодоровича на престол должно считать великим событием в жизни русского народа.

Москва присягнула новому царю. Во все города были посланы известительные грамоты, и снаряжено было от Земского собора большое посольство – торжественно от всей Русской земли пригласить избранника на царство.

Быстро разносилась из Москвы по всей Русской земле радостная весть о том, что кончилось безгосударное время. Надежды всех лучших русских людей теперь сосредоточились на юном народном избраннике; но в это время новое страшное горе чуть было не поразило их. Михаил Феодорович, еще шестнадцатилетний юноша, жил тогда с матерью, инокиней Марфой, в родовом имении своем Домнине близ Костромы. Шайка поляков, которые в то время повсюду рыскали по Русской земле, пробралась в Костромской уезд, разыскивая Михаила Феодоровича; погубить его значило оказать величайшую услугу польскому королю, который считал московский престол уже своим. Поляки хватали встречных крестьян, разведывали у них дорогу, подвергали их пыткам, наконец дознались, что Михаил проживает в селе Домнине. Шайка уже подходила к селу. Тут попался полякам в руки домнинский крестьянин Иван Сусанин; они потребовали от него, чтобы он провел их в усадьбу Михаила Феодоровича. Сусанин, конечно, сразу смекнул, зачем мог понадобиться врагам молодой его боярин, избранный на царский престол, и недолго думая взялся показать им дорогу. Тайком от них он послал своего зятя Богдана Сабинина в усадьбу известить о беде, грозящей Михаилу, а сам повел врагов совсем в противную сторону от Домнина. Долго вел он их разными лесными трущобами и глухими тропинками и вывел наконец в село Исупово. Здесь все дело объяснилось. Рассвирепевшие поляки в ярости сначала мучили Сусанина разными пытками, а затем изрубили его в мелкие куски. Михаил Феодорович тем временем успел с матерью уехать в Кострому, где поселился в Ипатьевском монастыре; за крепкими стенами его они были безопасны от воровских шаек и ляхов и казаков.

Предание о доблестном подвиге Сусанина, который не задумался отдать свою жизнь за царя, свято хранится в народной памяти. (Достоверность этого подвига вполне подтверждается царской грамотой, где царь Михаил освобождает потомство Сусанина в награду за его самоотвержение от всяких повинностей и щедро наделяет землей.)

Великое посольство от Земского собора 13 марта прибыло в Кострому. На другой день утром открылось величественное зрелище. Костромское духовенство с местной чудотворной иконой Богоматери двинулось при звоне всех колоколов, в сопровождении множества народа, из собора к Ипатьевской обители. С другой стороны сюда приближалось московское посольство с чудотворной иконой Владимирской Богоматери, с крестами и хоругвями. Во главе посольства были Феодорит, архиепископ Рязанский, Авраамий Палицын, келарь Троицкого монастыря, бояре Шереметев и князь Бахтеяров-Ростовский. Толпы народа теснились за ними. Раздалось священное пение. Михаил с матерью вышли из монастыря навстречу крестному ходу и смиренно пали на колени пред образами и крестами… Их просили идти в обитель, в главную Троицкую церковь, и выслушать прошение Земского собора. Тогда Михаил «с великим гневом и плачем» сказал, что он вовсе и не помышляет быть государем, а инокиня Марфа прибавила, что она «не благословит сына на царство». Оба, и сын и мать, долго не хотели войти за крестами в соборную церковь, насилу послам удалось умолить их; они пошли, заливаясь слезами. Отслужили молебен. Тогда архиепископ Феодорит преклонился пред Михаилом и сказал ему приветствие от духовенства:

– Московского государства митрополит Кирилл Ростовский и Ярославский, архиепископы, епископы, архимандриты, игумены и весь освященный собор благословляют тебя, великого государя, царя и великого князя Михаила Феодоровича, Бога о тебе молят и челом тебе бьют.

Затем боярин Шереметев произнес привет от всех мирян:

– Великий государь, царь и великий князь Михаил Феодорович всея России! Твои, государь, бояре, окольничие, чашники, стольники, стряпчие, дворяне московские и приказные люди, дворяне из городов, жильцы, головы стрелецкие, сотники, атаманы, казаки, стрельцы и всякие служилые люди, гости, торговые люди Московского государства и всех городов всяких чинов люди велели тебе, государь, челом ударить и о твоем государевом здравии спросить.

После этого Феодорит стал читать соборное послание. Тут упоминалось о пресечении на престоле московском царского корня, о злодействах изменников и поляков, желавших «попрать веру греческого закона и учинить в России проклятую латинскую веру!..». «Наконец, – говорилось далее, – Москва очищена, церкви Божии облеклись в прежнюю лепоту, по-прежнему славится в них имя Божие; но о Московском государстве пещись и Божиими людьми промышлять некому: государя у нас нет». Затем Земский собор извещал Михаила о единодушном избрании его на царство, о клятве всех верою и правдою служить царю, биться за него до смерти, молил Михаила, да идет он на царство свое, и выражал пожелания, «да возвысит Бог десницу его; православная вера да будет нерушима в великом Русском царстве и сияет во всю вселенную, как под небом пресветлое солнце; а христиане да получат тишину, покой и благоденствие».

Боярин Шереметев и архиепископ Феодорит затем обратились к матери Михаила, сказали все, что было им приказано от собора, и умоляли: «Моленья и челобитья не презреть и идти с сыном на царский престол!»

Но мать и сын и слышать не хотели об этом.

– Сыну моему не быть царем! – воскликнула Марфа. – Не благословлю его; в мысли у меня того не было и в разум мой прийти не могло!

– Не хочу царствовать, и могу ли быть наследником великих царей русских! – говорил Михаил.

Долго и напрасно умоляли их послы. Марфа приводила и причины отказа; она говорила:

– Еще Михаил не в совершенных летах, а Московского государства всяких чинов люди по грехам измалодушествовались, дав свои души (т. е. присягнув) прежним государям, не прямо служили.

Далее она упомянула об измене Годунову, об убиении Лжедмитрия, сведении с престола Василия Шуйского и выдаче его полякам; затем прибавила:

– Видя такие прежним государям крестопреступления, позор, убийства и поругания, как быть на Московском государстве даже и прирожденному государю государем? Да и потому еще нельзя: Московское государство от польских и литовских людей и непостоянством русских людей вконец разорено; прежние сокровища царские, из давних лет собранные, литовские люди вывезли; дворцовые села, черные волости, пригородки и посады розданы в поместья дворянам и детям боярским и запустошены, а служилые люди бедны; и кому Бог повелит быть царем, то чем ему служилых людей жаловать, свои государевы обиходы полнить и против недругов стоять?

Памятник Ивану Сусанину в Костроме

Марфа, как видно, противилась избранию сына не для виду только и неспроста: она ясно понимала бедственное положение Русской земли и сознавала, как тяжко и опасно быть царем в такую пору; она боялась благословить сына на царство и вместе с тем на гибель. Кроме того, была и еще важная причина для отказа.

– Отец Михаила – Филарет, – прибавила Марфа, – теперь у короля в Литве в большом утеснении, и как сведает король, что на Московском государстве царем учинился сын его, то сейчас велит сделать над ним какое-нибудь зло, а Михаилу без благословения отца своего на Московском государстве никак быть нельзя!

Послы всячески уговаривали и мать, и сына, со слезами умоляли, челом били, чтобы соборного моленья и челобитья они не презрели, говорили, что его, Михаила, выбрали по изволению Божию; а прежние государи – царь Борис сел на государство своим хотением, изведши царский корень; вор Гришка-расстрига по своим делам от Бога месть принял; а царя Василия избрали на царство немногие люди…

– Все это делалось, – прибавили послы, – волею Божиею да всех православных христиан грехом; во всех людях Московского государства была рознь и междоусобие; а теперь Московского государства люди наказались и пришли в соединение во всех городах… Всею землею избрали мы сына твоего, хотим за него головы класть и кровь лить. Не испытывай судеб Божиих, хоть и погибли Годуновы и Шуйский: судьбами царей воля Божия действует; ей л и противиться? Не страшись и за государя нашего митрополита Филарета: мы послали уже в Польшу и отдаем за выкуп его всех пленных поляков.

Около шести часов умоляли послы непреклонную инокиню благословить сына. Духовенство с образами приблизилось к ней; послы, воины, народ поверглись пред ней на колени. Все напрасно… Она стояла, обнимая своего сына, обливая его слезами…

– Сие ли угодно вам, – заговорил наконец в горести Феодорит, – нас, бедных, не пощадить и сирых оставить? И окрестные государи, и недруги, и изменники порадуются, что мы сиры и безгосударны, и святая наша вера в попрании и разорении от них будет, а мы все, православные христиане, в расхищении и пленении будем, и святым Божиим церквам будет осквернение, а многочеловечный, многособранный народ в безгосударное время погибнет, и междоусобная брань снова воздвигнется, и неповинная христианская кровь прольется… Все сие, все взыщет Бог в день Страшного и праведного суда на вас – на тебе, великой старице инокине Марфе Ивановне, и на тебе, великом государе нашем Михаиле Феодоровиче. А у нас о том у всех всего великого Российского царствия всех городов, от мала и до велика, крепкий и единомысленный совет положен и крестным целованием утвержден, что мимо государя нашего Михаила Феодоровича на Московское государство иного никого не хотеть и не мыслить о том!..

Торжественный голос архипастыря и указание на тяжкую ответственность за отказ пред Богом и родной землей устрашили Марфу, сломили ее непреклонность; она, обливаясь слезами, упала пред святыми иконами и согласилась…

– Аще на то будет воля Божия, – сказала она, – буди тако!

Феодорит благословил Михаила; на него возложили наперсный крест, вручили ему царский посох. Отслужили литургию; запели благодарственный молебен и провозгласили многолетие царю Михаилу… Затем он, сидя на троне, стал принимать поздравления. Звон колоколов, радостные крики народа оглашали воздух… Накануне Благовещения (24 марта) в Москве была получена от посольства радостная весть. На другой день с раннего утра Кремль наполнился народом. В Успенском соборе прочтено было извещение из Костромы, отслужен благодарственный молебен и провозглашено многолетие царю. Этот день был великим праздником для всей Москвы. 19 марта царь, в сопровождении духовенства, всего посольства, разного звания людей, съехавшихся в Кострому, предшествуемый святыми иконами, двинулся в Москву. Мать следовала за ним. Народ повсюду выбегал навстречу царю с хлебом и солью; духовенство встречало его с иконами и крестами. Когда он подъезжал к Ярославлю, весь город вышел ему навстречу. Путь от Ярославля до Москвы длился более двух недель: царь, по русскому благочестивому обычаю, останавливался в городах, лежавших на дороге, – Ростове и Переяславле, для поклонения св. мощам, посещал монастыри. Торжественное шествие Михаила в Москву было радостным и скорбным в то же время: радовался народ, выходивший толпами навстречу своему государю, радовался и юный царь радости своего народа; но повсюду на пути кидались в глаза нищета и разорение; беспрестанно приходили к царю с жалобами люди изувеченные, измученные, ограбленные воровскими шайками… Самому царю приходилось на каждом шагу терпеть лишения. В ответ на просьбу бояр скорее ехать в Москву он писал:

«Идем медленно затем, что подвод мало и служилые люди худы: стрельцы, казаки и дворовые люди многие идут пеши».

Ипатьевский монастырь под Костромой. Современный вид

На требования царя приготовить ему и матери к их приезду хоромы в Кремле бояре отвечали, что приготовили для государя комнаты царя Ивана да Грановитую палату, а для матери его хоромы в Вознесенском монастыре… «Тех же хором, что государь приказал приготовить, скоро отстроить нельзя да и нечем: денег в казне нет и плотников мало; палаты и хоромы все без кровли; лавок, дверей и окошек нет; надо делать все новое, а лесу пригодного скоро не добыть».

Путь царя от Троицкой обители в Москву представлял трогательное зрелище: москвичи ехали, шли, бежали толпами навстречу государю, приветствовали его восторженными криками, а близ Москвы духовенство с хоругвями, с иконами и крестами и все бояре вышли навстречу. Улицы были запружены народом; многие от умиления плакали; другие громко благословляли царя… Помолившись в Успенском соборе, Михаил пошел в свои палаты. Марфа благословила его и удалилась к себе в Вознесенский монастырь.

11 июля происходило царское венчание. Михаилу в этот день исполнилось семнадцать лет. Перед тем как идти в Успенский собор, государь сидел в Золотой палате. Тут он наградил боярским саном доблестного князя Димитрия Михайловича Пожарского и своего родича князя Черкасского. (А на следующий день, в царские именины, Козьма Минин пожалован был в думные дворяне.) Начались было споры между боярами о том, кому какое место занимать при царском венчании, но царь объявил, чтобы на это время всем быть во всяких чинах без мест.

Обряд царского венчания совершал старейший из духовных лиц – митрополит Казанский Ефрем, так как после кончины патриарха Гермогена не был избран еще преемник ему.

К царю в палату принесли «царский сан, или чин» (т. е. принадлежности царского облачения: крест, корону, скипетр, державу и пр.). Государь приложился ко кресту. Затем при звоне всех колоколов «царский сан» на золотых блюдах понесли в собор. Царский духовник благоговейно на голове нес блюдо с животворящим крестом; боярин князь Димитрий Михайлович Пожарский нес скипетр, царский казначей – державу, а корону, шапку Мономаха, – царский дядя Иван Никитич Романов. В соборе все было благоговейно положено на богато убранный стол (налой) пред царскими вратами.

Когда было все готово, царь в сопровождении многих бояр и стольников отправился во храм. Стрельцы, поставленные в два ряда, ограждали царский путь. Впереди всех шел священник и кропил путь святой водою. Царь вступил в собор, пол которого был устлан бархатом и парчами. Посреди церкви был устроен помост (чертожное место [или чертог]) о двенадцати ступеньках, обитых красным сукном; на нем был поставлен престол для царя и стул для митрополита. В собор был допущен народ. Окольничие и стольники устанавливали пришедших и увещевали их «стоять с молчанием, кротостью и вниманием».

По приходе царя в собор ему пропели многолетие. Царь молился пред образами и прикладывался к ним. Начался молебен. Затем митрополит Ефрем возвел царя на «великое место», т. е. на помост к трону. Водворилась полнейшая тишина, и Михаил, стоя у трона, держал речь к митрополиту. Упомянув о том, что царь Феодор «бесчаден» оставил царство, что избранные после того цари скончались, а Василий от царства отказался, о том, что его, Михаила, избрали в цари всем собором Русской земли, – царь закончил свою речь следующими словами:

– По Божией милости и по данной вам благодати Святого Духа и по вашему и всяких чинов Московского государства избранию, богомольцы наши, благословите и венчайте нас на наши великие государства царским венцом по прежнему царскому чину и достоянию.

В ответ на эти слова митрополит напомнил о бедствиях Русской земли в безгосударное время, об избавлении ее от врагов, об избрании Михаила Феодоровича и молил Бога, да умножит Он лета царя, покорит ему всех врагов, вселит в сердце царя страх Свой и милость к послушным, чтобы судил он людей своих праведно и пр.; в заключение митрополит сказал:

– Прими же, государь, превысочайшую честь и вышехвальную славу, венец царствия на главу свою, венец, который взыскал от древних лет прародитель твой, Владимир Мономах. Да процветет нам от вашего царского, прекрасно цветущего корня прекрасная ветвь в надежду и в наследие всем великим государствам Российского царства!

Сказав это, митрополит возложил крест на царя и, держа руки на его голове, прочел молитву; затем надел на него бармы (оплечья) и царский венец. Царь сел после этого на трон, и митрополит подал ему в правую руку скипетр, а в левую – державу. Провозглашено было многолетие «боговенчанному поставленному государю». Духовные сановники и бояре кланялись царю «ниже пояса» и поздравляли его. Митрополит сказал царю поучение.

– Не приемли, государь, – говорил между прочим архипастырь, – языка льстива и слуха суетна, не верь злому, не слушай оболгателя… Подобает тебе мудрым быть или мудрым последовать, на них же, яко на престоле, Бог почивает. Не блага мира сего, но добродетель украшает царей. Не презирай низших тебя: над самим тобою есть Царь, и если Он о всех печется, ты ли о ком не радеть будешь?! Возмогай же, государь, возмогай, да когда придет час суда твоего, ты возможешь стать безбоязненно пред Господом и сказать: «Се я, Господи, и люди Твои, которые Ты дал мне», – сказать и услышать глас Царя и Бога твоего: «Благий рабе, царю российский Михаиле, вмале ты был мне верен, над многим поставлю тебя!»

А. Д. Кившенко. «Избрание Михаила Федоровича на царство». XIX в.

Затем митрополит благословил царя животворящим крестом и громко молился: «Да умножит Господь лета царствия царя Михаила; да узрит он сыны сынов своих; да возвысится десница его над врагами и устроится царство его и потомство его мирно и вечно!»

В полном царском облачении Михаил слушал затем литургию, во время которой митрополит совершил над ним миропомазание; затем причастил его и поднес просфору. После обедни царь пригласил митрополита и всех духовных, бывших в церкви, к себе, «хлеба ести».

Затем «боговенчанный царь» во всем своем блистающем облачении заходил в Архангельский собор поклониться гробницам прежних царей. При выходе царя из соборов и на площадке дворцовой лестницы, по принятому обычаю, его осыпали золотыми и серебряными деньгами…

В этот день в государевых палатах был богатый пир. Колокольный звон гудел во всех церквах, веселье и народная гульба длились три дня.

Особенных милостей и льгот народу при вступлении на престол Михаил Феодорович не мог дать: казна была пуста!..

Очищение Русской земли от внутренних врагов ее

Такого плачевного положения, в каком застал Русскую землю юный Михаил, вступая на престол, не терпела она со времен первых татарских погромов. Враги беспощадно терзали ее и по окраинам, и внутри.

На западе шла война с поляками и шведами; в руках их было уже немало русских земель. Польша все еще надеялась посадить своего королевича на русский престол; шведский король прочил на него своего брата; на юго-востоке казацкая вольница, волнуемая Заруцким, провозглашала царем маленького сына Марины… (Даже одно время германский император пытался, нельзя ли своего брата как-нибудь пристроить на московский престол…) Врагов у Михаила и соперников было вдоволь, а средств для борьбы с ними и союзников никаких!

Внутри государства повсюду рыскали шайки лихих людей, разбойников, казаков, которые грабили все, что попадалось им под руку, выжигали деревни, беспощадно мучили, увечили и убивали жителей, вымогая от них последние крохи уцелевшего достояния. На местах прежних поселков встречались только пепелища; множество городов было выжжено дотла; Москва лежала в развалинах. Бесчисленные шайки разбойников были настоящей язвой Русской земли: не только сельчан, но и горожан держали они в постоянной тревоге, в томительном страхе… Промыслы и торговля совсем упали. Крестьяне во многих местах не могли даже собрать хлеба с полей и умирали с голоду. Крайняя, безысходная нищета давила народ. Одни теряли всякую бодрость, опускались, обращались в бродяг, нищих, ходили побираться по миру; другие начинали промышлять воровством, лихим делом, приставали к разбойничьим шайкам… Служилые люди и бояре тоже совсем обнищали. Обеднели они и духом. В Смутное время, при вечной тревоге, шатости, насилиях, беззаконии и смене правительств, люди все больше и больше теряли чувства справедливости и чести, привыкали заботиться только о самих себе, мельчали духом, «измалодушествовались», как метко выразилась инокиня Марфа. Трудно было правительству найти хороших, честных помощников: должностные лица бессовестно пользовались своею властью, теснили подчиненных, вымогали подачки, высасывали последние соки из народа.

Юного царя, который нуждался в опытных и честных советниках и руководителях, к сожалению, окружили люди лживые и корыстолюбивые; особенной силой из них пользовались Салтыковы, родичи матери царя… Царь был добр и разумен, но особенной склонности к управлению не выказывал, да и был еще в ту пору слишком молод. Приближенные его могли довольно свободно действовать его именем. Любопытно замечание одного современника-иностранца о положении России того времени:

«Царь (русский) подобен солнцу, часть которого покрыта облаками, так что земля московская не может получить ни теплоты, ни света… Все приближенные царя – несведущие юноши; ловкие дельцы приказные – алчные волки, все без различия грабят и разоряют народ. Никто не доводит правды до царя; к нему нет доступа без больших издержек; прошения нельзя подать в приказ без огромных денег; и тогда еще неизвестно, чем кончится дело: будет ли оно задержано или пущено в ход».

Конечно, иностранец представляет дело слишком мрачно, преувеличивает зло, но все же оно было велико, если так бросалось в глаза даже и постороннему наблюдателю.

Несмотря на молодость и неопытность царя, несмотря на недостатки лиц, управлявших его именем, Михаил Феодорович был как царь силен, – силен любовью народной. Народ видел в царе оплот против страшного безначалия и смуты; а царь видел в народе, возведшем его на престол, твердую опору для себя. Связь между царем и народом была крепка; в этом заключалась и сила, и спасение Русской земли. Михаил и его советники это вполне понимали и в самых важных делах призывали на совет в земскую думу выборных всей земли.

Денег, денег и денег – вот чего требовали прежде всего от московского правительства со всех сторон. Война поглощала страшно много средств. Только что вступил на престол царь, как к нему посыпались отовсюду просьбы, жалобы, мольбы, особенно от служилых людей. Одни просили помощи, выставляя на вид, что они проливали кровь за Московское государство, а поместья и вотчины их вконец разорены, запустели, никаких доходов не дают; что у них ни платья, ни оружия нет и службу государеву не на что править. Другие требовали денег, хлеба, сукон и прямо заявляли, что нищета вынудит их грабить по большим дорогам… Некоторые служилые казаки, не получая жалованья, действительно отбивались от царской службы и шли воровать и разбойничать.

От царя и от собора повсюду рассылались указы – сбирать как можно скорее и вернее всякие подати, пошлины и недоимки. Правительство умоляло всех зажиточных людей в городах и монастырях дать взаймы казне все, что могут: денег, хлеба, сукон и всяких других запасов. Сам царь писал богатым купцам Строгановым, упрашивал их, кроме податей и пошлин, дать взаймы, «для христианского покою и тишины, денег, хлеба, рыбы, соли, сукон и всяких товаров, что можно дать ратным людям». Духовенство от имени всего собора тоже умоляло Строгановых помочь казне.

«Ратные люди, – говорится в грамоте от духовенства, – великому государю бьют челом беспрестанно, а к нам, царским богомольцам и к боярам, приходят с великим шумом и плачем каждый день, что они от многих служб и от разоренья польских и литовских людей бедны и служить не могут; на службе им есть нечего, и потому многие из них по дорогам ездят, от бедности грабят, побивают, а унять их никакими мерами, не пожаловав, нельзя; если только им не будет царского денежного и хлебного жалованья, то все они от бедности поневоле станут воровать и грабить, разбивать и побивать…»

Надо было во что бы то ни стало собрать казну; но как собрать? Не только народ был в нищете, но и торговые люди, и монастыри жаловались на разоренье от литовских людей, просили всяких милостей и льгот. Даже иностранные купцы и те плакались на разоренье и тоже просили льгот, и правительство, чтобы усилить торговлю, исполняло их просьбы. Сборщики податей под видом казенных поборов нередко брали лихву, притесняли темный народ, грабили еще пуще воровских шаек, злобили его. В иных отдаленных от Москвы городах выказывалось даже явное сопротивление сборщикам. На Бело-озере, например, посадские люди не хотели платить податей, и когда воеводы велели поставить их на правеж, они начали звонить в набат и хотели воевод побить… После таких случаев сборщикам пришлось ходить по селениям с вооруженными отрядами.

В довершение всего ногаи в это время переправились через Оку и опустошили многие земли. Из Рязани архиепископ, духовенство, дворяне и дети боярские били челом царю: «Начали приходить татары часто и досталь домишки наши выжгли, людишек и крестьянишек наших остальных перехватали и самих многих нашу братию… взяли и побили…»

В это же время пришла весть из Казани, что там замышлял поднять служилых людей против Михаила воевода Шульгин. Его успели вовремя захватить и сослали в Сибирь.

Вот в каком печальном положении было московское правительство, когда со всех сторон, извне и изнутри, грозила беда государству.

Первые шесть лет царствования Михаила пришлось напрягать все силы на борьбу с внешними и внутренними врагами. К счастью, поляки вели войну довольно вяло, нерешительно. Благодаря этому русским удалось управиться с внутренними врагами.

Заруцкий всеми способами старался поднять на Москву казацкую вольницу на Дону, Волге и Яике (Урале); он хотел посадить на престол малолетнего Ивана, сына Марины, и его именем управлять государством. Против Заруцкого выслана была царская рать под начальством князя Одоевского. Из Москвы отправлены были казакам на Дон и Волгу увещательные грамоты от царя, от духовенства и бояр, посылалось и жалованье деньгами, сукнами, вином, чтобы казаки, «видя к себе царскую милость, великому государю служили и на изменников стояли». Отправлены были две грамоты от царя и духовенства даже к самому Заруцкому: царь обещал ему помилование в случае покорности; духовенство грозило проклятием за ослушание царской грамоте. Эти меры не действовали. Заруцкий засел в Астрахани, завел сношение с Персией, прося помощи; но своими жестокостями и неправдами он возбудил против себя астраханцев. Между казаками тоже было много недоброхотов «вору с ворухою и воренком», как называли Заруцкого с Мариной и ее сыном их недруги. Когда стрелецкий голова Хохлов с небольшим отрядом подступил к Астрахани, Заруцкий бежал вверх по Волге; Хохлов нагнал его и разбил; не удалось ему спастись даже и бегством: через несколько дней он попался в руки отряда, посланного вдогонку (25 июня 1614 г.). Пленников с большим конвоем отправили в Москву. Заруцкого и сына Марины казнили смертью, а Марина посажена в тюрьму, где и умерла. Кое-как удалось успокоить Астрахань и юго-восточный край.

Больших усилий стоила борьба с воровскими шайками, терзавшими повсюду Русскую землю; почти ни одной области не было, которая не страдала бы от них. Таких мук, какие терпела тогда Русская земля, по словам летописца, не бывало и в древние времена. Беспрерывно шли от воевод ужасные вести в Москву. «Крестьян жженых видели мы, – доносили из одного места, – больше семидесяти человек да мертвых больше сорока мужиков и женок, которые померли от мученья и пыток, кроме замерзших…» – «Пришли к нам в уезд воры-казаки, – писал из другого места воевода к царю, – православных христиан побивают и жгут, разными муками мучают, денежных доходов и хлебных запасов собирать не дают…»

Сам царь со слов воевод жалуется, что «собранную денежную казну в Москву от воровства их (разбойников) провезти нельзя».

Действия этих воровских шаек доходили часто до возмутительного зверства. Одичалые и освирепевшие среди постоянных разбоев и душегубства злодеи нередко тешились мучением своих жертв: у иных из разбойников было обычною забавою набивать людям рот, уши, нос порохом и зажигать…

Разбойничьи шайки были часто очень многочисленны; так, например, ватага, что разбойничала на севере около Архангельска и Холмогор, была до 7000 человек. Воеводы из этих мест доносили царю, что во всем краю, по реке Онеге и Ваге, церкви Божий поруганы, скот выбит, деревни выжжены; на Онеге насчитали 2325 трупов замученных людей, и некому было похоронить их; множество было изуродованных; многие жители разбежались по лесам и перемерзли… С такими громадными разбойничьими шайками правительству приходилось вести настоящую войну, и притом очень трудную: разбойники, конечно, избегали настоящего боя и встречи с воинскими отрядами; нападали невзначай: пограбят, пожгут, перебьют народ в одном селе и исчезнут; явятся ратные люди на место погрома – а злодеи свирепствуют уже за десятки верст от них; ратные люди спешат туда – а там только избы догорают да валяются трупы перебитых людей, а те, которые спаслись, со страху разбежались, по лесам прячутся, и спросить не у кого, в какую сторону пошли злодеи, сиди да жди новых вестей. Нелегко было осилить бесчисленные бродячие воровские шайки; но еще труднее было изловить их на широком просторе Русской земли, в ее дремучих лесах. В это же время в Вологде свирепствовал сибирский царевич Араслан, – грабил жителей, мучил их и беспощадно вешал; в Казанском крае поднялись черемисы и татары, переняли дорогу меж Нижним и Казанью, захватывали людей в плен…

В сентябре 1614 г. на Земском соборе обсуждали, как прекратить все эти беды. Попробовали действовать уговором, – обещали прощение и даже царское жалованье тем, которые отстанут от воров и пойдут на царскую службу против шведов, а крепостным людям, если они раскаются, обещана свобода. Немногие поддавались обещаниям и шли на службу, да и то иные только по виду каялись, а потом при случае снова начинали воровать. Тогда царь приказал боярину Лыкову «промышлять над казаками» ратной силой. Лыкову удалось во многих местах разбить их шайки.

Огромное скопище воровских казаков двинулось под предводительством атамана Баловня к Москве; они выставляли на вид, что идут бить челом царю и хотят служить ему, но умысел был у них другой: они задумали, как видно, произвести большой грабеж под самой столицей, где было тогда мало ратной силы. Когда начали им делать перепись, а к Москве подошла рать и стала близ воровского скопища, оно обратилось в бегство. Воеводы Лыков и Измайлов преследовали воров, несколько раз побивали, наконец в Малоярославском уезде на реке Луже настигли главную толпу и окончательно разбили ее: многих убили, а 3256 человек, которые умоляли о помиловании, привели в Москву. Всех их простили и послали на службу, только Баловня повесили. Таким образом кое-как управились с большими скопищами разбойников, но все-таки государство долго не могло успокоиться, и беспрестанно слышались с разных концов его жалобы на грабежи и воровство…

Кроме татар, черемисов и разбойничьих казацких шаек, приходилось в это время справляться с летучими отрядами Лисовского. Этот смелый наездник начал свои набеги на русские области, как известно, при втором самозванце. Он набрал себе ватагу лихих головорезов, более всего из польских и литовских шляхтичей, и скоро прославился своими смелыми наездами. Его конные отряды, быстро переносясь с места на место, наводили ужас на всю область, где появлялись. Угнаться за лисовчиками, как звали их, не было возможности: они делали в день переходы во сто и более верст, коней не жалели – усталых и заморенных кидали на пути, хватали по встречным деревням и усадьбам свежих и неслись дальше, оставляя на пути лишь пепелища ограбленных и выжженных деревень и городов; бесчеловечной жестокости творили они не меньше, чем воровские шайки. Знаменитый Пожарский, которого отрядили против Лисовского, гонялся за ним сначала в Северской земле долго и безуспешно, наконец встретился с ним под Орлом; но решительной битвы тут не произошло; Лисовский отступил под Кромы; Пожарский за ним; Лисовский – к Волхову, потом – к Белеву, к Лихвину, с необычайной быстротой переносился от города к городу, нападая невзначай, истребляя все на пути. Пожарский, утомившись беспрерывной погоней и тревогой, заболел в Калуге. Пользуясь этим, Лисовский пронесся по русским областям на север, прорвался между Ярославлем и Костромою, стал громить окрестности Суздаля, натворил бед в Рязанской области, прошел между Тулой и Серпуховом. Тщетно гонялись за ним царские воеводы; только под Алексином встретило его царское войско, но большого вреда ему не причинило.

Много бед еще натворил бы Лисовский Русской земле, но в следующем году он нечаянно упал с коня и лишился жизни. Хотя «лисовчики» продолжали свои набеги, но таких изумительных по смелости и губительных налетов, как при Лисовском, уже не было. Не меньше беды Русской земле причиняли днепровские казаки, черкасы, как их называли в Москве: они тоже отдельными ватагами заезжали даже на дальний север и разбойничали не хуже «лисовчиков» и других воровских шаек.

Правительство крайне затруднялось, где взять денег на продолжение борьбы с врагами, на очищение земли от воров. К воеводам посылался из Москвы приказ за приказом собирать во что бы то ни стало положенные сборы с каждого двора по городам, с каждой сохи по волостям… Но что было взять с обнищалого народа?.. Воеводы и приказные люди прибегали к правежу, мучили народ; в иных местах сборщикам приходилось водить за собой ратных людей, чтобы подавлять сопротивление… Но, несмотря на все меры, чаще всего приходилось воеводам доносить в Москву, что с их городов и волостей нечего взять.

В 1616 г. был созван Земский собор. Велено было выбрать лучших уездных посадских и волостных людей для «великого государева земского дела на совет». Здесь было постановлено взять со всех торговых людей пятую деньгу с имущества (т. е. пятую часть его), а с волостей по 120 рублей с сохи; со Строгановых, сверх положенного, взять еще 40 тысяч рублей.

«Не пожалейте, – писал сам царь Строгановым, – хоть и себя приведете в скудость. Рассудите сами: если от польских и литовских людей будет конечное разорение Российскому государству и нашей истинной вере, то в те поры и у вас, и у всех православных христиан животов и домов совсем не будет».

Правительство думало было усилить доходы государства казенною продажею спиртных напитков, приказывало повсюду строить кабаки, курить вино, запрещая продавать его посадским и служилым людям; но при крайней бедности народа это не только не увеличило доходов, а вредило им: народ пропивал последние гроши и еще менее мог платить прямые налоги… Стесненное до крайности в денежных средствах московское правительство обращалось даже к иностранным государствам – Англии и Голландии, с просьбою ссудить его деньгами.

Столбовский мир

При таких обстоятельствах невозможно было дольше тянуть войну с двумя государствами; приходилось во что бы то ни стало позаботиться о мире.

В это время Новгород, Иван-город, Копорье, Ям, Ладога, Порхов, Старая Руса были уже в руках шведов. Еще до избрания Михаила на царство новгородцы присягнули королевичу Филиппу, которого шведский король замышлял посадить на московский престол. Новгородцы теперь не знали что и делать: шведы думали вместе с другими русскими городами, попавшимися в их руки, присоединить к своим владениям и Новгород; новгородцы противились этому. На беду, русское оружие терпело постоянные неудачи. Делагарди под Бронницами разбил князя Трубецкого, шедшего с значительным войском к Новгороду. Сам шведский король Густав Адольф взял приступом Гдов…

Несмотря на свои успехи, король понимал, что дело его брата Филиппа проиграно, и рассчитывал только, пользуясь затруднительным положением России, отобрать от нее приморские области и отрезать ее от Балтийского моря. Дальновидный Густав предвидел, что русские, владея Балтийским побережьем, станут со временем очень опасными для Швеции. Теперь в его руках было уже столько русской земли, что он мог вполне надеяться на выгодный для Швеции мир с Россией, и обратился с просьбой посодействовать заключению мира к английскому королю Иакову I. К нему же еще раньше (в 1613 г.) посылал Михаил Феодорович послов с просьбой помочь России против шведов, снабдить оружием, запасами и деньгами. Английское правительство очень желало услужить русскому царю, рассчитывая добиться от него важных льгот для своей торговли. Московского посланника с его товарищами приняли в Англии очень радушно. Король, как доносили потом русские послы, при торжественном их приеме заверил, что он будет с царем Михаилом вести дружбу «свыше прежних королей», требовал, чтобы они в его присутствии надели шапки, что считалось великой честью, причем сам король и королевич шляп на себя не надевали.

Русские послы, видя такую великую честь, отвечали:

– Видим к великому государю нашему твою братскую любовь и крепкую дружбу, слышим речи ваши государские, великого государя нашего царское имя славится, а ваши королевские очи близко видим, и нам, холопам, в такое время как на себя шапки надеть?

В августе 1614 г. в Москву приехал уже известный здесь Джон Мерик. Он обнадежил русское правительство, что Иаков поможет ему заключить мир со Швецией, и затем от имени своего короля просил открыть англичанам свободный путь Волгою в Персию для торговли и позволить ездить рекою Обью в Индию.

– Мы думаем, – говорил он, – что дорога в Индию Обью-рекою отыщется, и станут английские и русские люди в Индию ходить, и такие прибыли царской казне будут, каких прежде не бывало!

Затем Мерик просил о дозволении англичанам завести разные промыслы в русских владениях.

Бояре отвечали ему, что прежде всего надо покончить «свейское (шведское) дело», а потом уже разберут эти просьбы. Мерик поехал в Новгород для переговоров.

Стены и башни Новгородского кремля. Современный вид

Война со Швецией тогда была во всем разгаре. Густав Адольф задумал новым ударом побудить Россию к возможно большим уступкам и осадил Псков (30 июля 1615 г.).

Не раз этот город доблестно отражал от своих стен врагов; постоял он и теперь за свою славу. Защиту вели бояре Морозов и Бутурлин. Первая сшибка под стенами Пскова была совсем неудачна для шведов: на вылазке русские много их побили, в том числе убили и одного из главных их начальников. Шведы принялись копать рвы, ставить туры, соорудили вокруг Пскова более десяти земляных городков (батарей), поставили пушки и три дня громили город простыми и калеными ядрами; но Псков и не думал сдаваться. Тогда шведы решились взять город приступом. Приступ не удался. Уже третий месяц стояли враги под городом, а конца осады и не предвиделось; очень это сердило Густава Адольфа, который в то время считался лучшим полководцем в Европе, но делать было нечего, пришлось подумать о мире, чтобы не затягивать снова войны на долгое время…

Переговоры начались в сельце Дедерине при посредстве Джона Мерика.

Приехали сюда и голландские послы помочь заключению мира. Любопытен рассказ одного из них об ужасном состоянии края, по которому пришлось им ехать. На всем пути от Новгорода до Старой Русы и дальше до Дедерина представлялась огромная снежная пустыня, только изредка попадались опустошенные деревни. В избах валялись непогребенные тела… Когда голландцы думали расположиться на ночлег в избе и обогреться от холода, то должны были сначала вытаскивать трупы; но невыносимый смрад выгонял путешественников из жилья, и они принуждены были ночевать на морозе и зажигать избы, чтобы хоть сколько-нибудь обогреться и обсохнуть. Волки бродили стаями. В лесах ютились воровские шайки… Старая Руса, прежде довольно многолюдный город, представляла груду развалин…

Совещания в Дедерине происходили в шатре среди поля на снегу, потому что в селе не нашлось достаточно просторной избы. Уже раньше начались письменные пререкания между русскими и шведами о титулах и укоры за то, что шведы не воздавали должной чести Михаилу Феодоровичу. В Дедерине (с 4 января 1616 г.) продолжались эти споры. Уполномоченный со стороны Швеции, известный Яков Делагарди, указывал на свои заслуги России в Смутную пору и жаловался, что Василий Иванович Шуйский не выплатил шведам положенной платы. Русский посол князь Мезецкий в свою очередь умалял заслуги шведов, корил даже Якова Делагарди в измене, а тот напоминал, что русские всяких чинов люди крест королевичу (Карлу Филиппу) целовали, и прибавил:

– Вам бы королевича на Московское государство принять!

На это Мезецкий с негодованием отвечал:

– Что ты за бездельное дело затеваешь? Мы королевича не хотим… Если вперед станете об этом говорить, то мы и слушать не хотим.

Русские послы даже встали в сердцах и хотели уходить, когда Делагарди снова заговорил было о Филиппе. Насилу посредникам удалось успокоить их.

На следующий день съехались у Мерика и приступили к делу, к вопросу, какие города шведы должны вернуть России. Опять начались споры, «бездельные речи» и «негожие слова», как выражались русские о неумеренных требованиях шведов. Русские послы в свою очередь выводили из терпения своих противников, требуя от короля не только Новгорода, но и Лифляндии, «отчины великих государей российских». Шведы хотели было в свою очередь прервать переговоры и уйти. Посредники уговорили их остаться.

– Ливонских городов вам за государем своим не видать, как ушей своих! – в досаде воскликнули шведы.

– Вы так говорите, – отвечали русские, – не думая о Боге, а мы, прося у Бога милости, будем доискиваться своего: не отдадите без крови – отдадите с кровью!

Много раз съезжались, спорили, торговались, перебранивались русские послы со шведскими… Дело затянулось до половины февраля; начиналась весенняя распутица. Наконец порешили заключить перемирие с 22 февраля по 31 мая, а там снова съехаться и договориться обо всем окончательно.

По истечении срока, после долгой переписки, съехались шведские и русские послы в селе Столбове, меж Ладогою и Тихвином, и начались снова переговоры при посредстве Мерика. Много стоило хлопот «князю Ивану Ульяновичу», как величали его русские, улаживать дело. Переговоры в те времена были настоящей словесной войной: противники старались прежде всего ошеломить друг друга непомерным запросом; затем с большим трудом делали сбавки, стараясь всеми силами перелукавить противную сторону, причем всячески корились и ссорились. Проспорили в Столбове почти два месяца; наконец 27 февраля 1617 г. написан был договор вечного мира. Шведы обязались возвратить русским Новгород, Старую Русу, Порхов, Ладогу с их уездами и Сумерскую волость, а русские уступали шведам побережье Финского залива (Ингрию) с городами: Иван-город, Ям, Копорье; кроме того, город Орешек при истоках Невы и область Корелу, да сверх того обязались уплатить 20 тысяч рублей деньгами.

14 марта русские послы торжественно вступили в Новгород с чудотворной иконой Богоматери из Хутынского монастыря. Митрополит Новгородский со всеми жителями встречал послов как избавителей от иноземной власти; народ громко плакал от радости. Город представлял печальное зрелище: на каждом шагу видны были остатки погоревших домов; жителей оставалось немного; голод и болезни свирепствовали и в городе, и во всей области…

В Москве очень радовались заключению Столбовского мира: большая часть русских земель, завоеванных шведами, была все-таки возвращена, и развязывались руки для борьбы с Польшей; но зато уступленные шведам земли были очень тяжелой утратой: Россия опять лишилась берегов Балтийского моря, которых так настойчиво добивался Иван Грозный и которые так необходимы ей были для сношения с Западом.

Шведам, конечно, было больше чему радоваться: Густав Адольф вполне понимал, как важно для Швеции отнять у своего ослабленного соседа балтийские берега. На сейме 1617 г. он говорил о Столбовском мире:

– Великое благодеяние оказал Бог Швеции тем, что русские, с которыми мы исстари жили в сомнительных отношениях, теперь навеки должны покинуть гнездо, из которого прежде так часто нас тревожили. Русские – опасные соседи: границы земли их простираются до Северного, Каспийского и Черного морей; у них могущественное дворянство, многочисленное крестьянство, многолюдные города; они могут ставить в поле большое войско. Теперь же этот враг без нашего позволения не может ни одного судна спустить на Балтийское море: большие озера – Ладожское и Пейпус [Чудское], Нарвская область, тридцать миль обширных болот и сильные крепости отделяют нас от него. У России отнято море, и, Бог даст, теперь русским трудно будет перепрыгнуть чрез этот ручеек!

Уладив мир в Столбове, Дж. Мерик вернулся в Москву за ответом на просьбу своего короля о торговых льготах. Дело это было отдано на решение думы, составленной из торговых людей. По приговору их Мерику было отказано в главных требованиях; при этом ссылались на тяжелое время для России.

Густав-Адольф II

– Наши торговые люди теперь оскудели, – передавали бояре Мерику решение думы, – теперь они у Архангельска покупают товары у англичан, возят в Астрахань и там продают кизильбашам (персиянам), меняют на их товары, отчего им прибыль и казне. А станут англичане прямо ездить в Персию, то они у Архангельска русским людям продавать своих товаров не будут, повезут прямо в Персию, и кизильбаши своих товаров возить в Астрахань не станут, будут торговать с англичанами у себя… Притом в тех местах, чрез которые путь в Персию, идет война: воюет персидский царь с турским (турецким);

да и по Волге проезд страшен: кочуют ногаи… Это дело надо отложить до другого времени, когда государь управится с польским королем и Московское государство от многих убытков поисправится…

Насчет просьбы поискать пути в Китай и Индию через Сибирь по реке Оби бояре сказали Мерику:

– Сибирь далеко, до первых городов с полгода езды и то зимою. Сами туземцы не знают, откуда Обь-река и куда пошла. Сторона та самая студеная – больше двух месяцев тепло не держится; а на Оби всегда лед ходит, и никакими судами пройти нельзя, а вверх по Оби, где потеплее, там кочуют многие орды. Про Китайское государство сказывают, что невеликое и небогатое – добиваться к нему нечего. Государь из дружбы к Якубу (Иакову) королю велит проведать, откуда Обь-река вышла, куда пошла… где Китайское государство и как богато, есть ли чего добиваться; а теперь, не зная про то подлинно, как о том говорить?

Из этого любопытного ответа ясно видно, как русские люди того времени мало знали о своих собственных землях, о восточных соседях и как в то же время чутко понимали выгоды для России восточной торговли, как боялись соперничества предприимчивых англичан.

Хотя в главных просьбах англичан было отказано, но Мерик, осыпанный царскими подарками и ласками, уезжал из Москвы с надеждою, что если не теперь, то позже, при более удобных обстоятельствах, Англии удастся добыть себе важные торговые льготы у русского царя. Притом не во всем было отказано Мерику: англичанам позволялось в русских землях свободно заниматься разными промыслами (искать железной руды, добывать алебастр, завести канатное производство и пр.). Голландцы тоже хлопотали о торговых льготах для себя и тоже добились кое-каких выгод, хотя и меньших, чем англичане.

Война с Польшей и Деулинское перемирие

Больше всего заботила Михаила Феодоровича война с Польшей. Сильно жалел Сигизмунд, что вовремя не устроил на московском престоле сына своего Владислава, и всеми силами старался поправить дело войной; но сделать это было нелегко: в Польше шли постоянные неурядицы; сейм не ладил с королем, упрекал его в больших и бесполезных расходах на войну, которой и конца не видно было. Польское войско волновалось, требовало недоплаченного жалованья, отказывалось идти в поход… Казна самого короля была пуста. Вот почему около четырех лет Сигизмунд не мог начать решительных действий. За это время Михаил Феодорович успел справиться с Заруцким, поочистить несколько землю от воровских шаек и помириться со Швецией.

Пользуясь бездействием поляков, русские воеводы даже с небольшими ратными силами стали снова занимать захваченные поляками города, – взяли Вязьму, Дорогобуж, крепость Белую и подступили к Смоленску.

Михаилу Феодоровичу сильно хотелось поскорее заключить мир с Польшей, чтобы освободить отца из плена. Переговоры о мире в это время уже шли; но успеха никакого не было: поляки в своих грамотах оскорбляли русских, называли их изменниками законному государю Владиславу и не думали признавать Михаила царем; русские в свою очередь только и делали, что корили поляков их неправдами и насилиями. Несмотря на взаимные обиды и грубости, решено было съехаться для переговоров между Смоленском и Острожками. Посредником сюда явился посол императора Ганделиус. Несколько раз съезжались русские и польские послы; с той и с другой стороны сыпались укоры да обиды. Русские послы, конечно, вынести не могли непочтения поляков к царю и укоров в измене Владиславу. Из Москвы прислали послам наказ, где говорилось: «Вы бы теперь с литовскими послами на съездах говорили гладко и пословно (согласно), а не все сердито, чтоб вам с ними никак не разорвать».

Но трудно было русским говорить «гладко и пословно», когда литовские послы говорили «непригожие слова» про русского царя. Ганделиус мало сдерживал спорящих и даже явно мирволил полякам. Не могло быть и речи о мире, когда польские послы считали необходимым возвести Владислава на московский престол, а русские требовали возврата Смоленска, вывода польских отрядов из Русской земли, признания Михаила царем и уплаты миллиона рублей за убытки. Дело, конечно, не уладилось, и войны миновать нельзя было.

Чего только не делал царь, чтобы добыть средства к борьбе, обеспечить себе успех. Денег в казне не было; рать была малочисленная, неумелая. Царь засылал послов и к турецкому султану, и к хану в Крым, чтобы побудить их ударить общими силами на Польшу. Русские послы несколько лет сряду жили в Константинополе, задаривали собольими мехами визирей и других сильных людей. Турки злобились за нападения запорожцев, которых считали подвластными Польше, и не прочь были начать войну; но сближению турок с Москвою мешали донские казаки: они своими разбоями на Черном море и по берегам его досаждали туркам не меньше запорожцев. Турки постоянно корили русских за это, а русские послы отговаривались тем, что «на Дону живут воры, беглые боярские люди, утекая из Московского государства от смертной казни, переходя с места на место разбойническим обычаем». Но отговорки эти мало помогали: турки ставили на вид царское жалованье донцам, которое посылалось из Москвы и деньгами, и разными запасами…

Плохо ладилось дело и в Крыму. Крымцы, как известно, постоянно вымогали от московского правительства большие поминки (подарки), пугая своими разбойничьими набегами. Так было и теперь.

– Если не станет государь ваш, – грозил ханский сановник, – присылать ежегодно по 10 тысяч рублей, кроме рухляди, то мне нельзя доброго дела совершить. Со мною два дела – доброе и лихое, выбирайте! Ногайские малые люди безвыходно вас воюют, а если мы со своими силами на вас же придем, то что будет? Вы ставите 6 тысяч рублей в дорого, говорите, что взять негде; а я хотя возьму тысячу пленных у вас и за каждого пленного возьму по 50 рублей, то у меня будет 50 тысяч рублей.

Хоть столько и не дали, сколько запрашивали крымцы, но все-таки пришлось ублажать хана ежегодными поминками, чтобы он оставил только в покое московские укра-ины [окраины] и воевал с Литвою. Последнего трудно было добиться: хан был занят персидскою войною, усобицами у себя в Крыму, да и боялся запорожцев, которые беспощадно опустошали его улусы.

Только денежную помощь нашел Михаил Феодорович. Английский король прислал ему взаймы 20 тысяч рублей да персидский шах семь тысяч. Хоть эти деньги в те времена стоили, пожалуй, раз в двадцать дороже, чем теперь, но все-таки помощь эта была ничтожна…

По окончании неудачных переговоров под Смоленском царь приказал своим воеводам идти воевать Литовскую землю; но силы было мало, и русским скоро пришлось снять осаду Смоленска, который рассчитывали взять измором. Полякам удалось подкрепить осажденных и снабдить их припасами, а вскоре затем на выручку Смоленска прибыл Гонсевский с сильным отрядом, принудил русских отступить и разбил их.

Между тем Сигизмунду удалось наконец добиться от сейма разрешения снарядить новые военные силы для борьбы с Россией, чтобы добыть во что бы то ни стало престол для королевича Владислава. Во главе войска должен был стать двадцатидвухлетний королевич; но главное начальство за его молодостью вручено было гетману Ходасевичу. Польское войско было очень невелико, не более одиннадцати тысяч, да и от этого числа пришлось отделить часть на южную границу Польши: там ждали нападения турок. Хотя и ничтожная, но все-таки хорошо устроенная военная сила давала полякам надежду на успех; они рассчитывали на шайки «лисовчиков» и особенно на казаков, думали, что и среди русских служилых людей найдутся сторонники Владислава. Почуяв войну и добычу, казаки встрепенулись. Донцы прислали своих старшин объявить Владиславу, что они хотят ему служить… Владислав издал грамоту ко всем жителям московской земли, напоминал о том, как несколько лет тому назад русские целовали крест ему.

«В то время, – говорилось в грамоте, – мы не могли сами приехать в Москву, потому что были в несовершенных летах, а теперь мы, великий государь, пришли в совершенный возраст к скипетродержанию и хотим, с помощью Божией, свое государство Московское, от Бога данное нам и от всех вас крестным целованием утвержденное, отыскать и уже в совершенном таком возрасте можем быть самодержцем всея Руси и неспокойное государство, по милости Божией, покойным учинить».

Казалось, истерзанной Русской земле снова грозит смутная пора: подымались казаки; смелее стали наезды «лисовчиков» и других воровских шаек; снова взывали к русским людям, надеясь найти среди них изменников избранному царю, как находили их при Василии Шуйском. Но времена были уже не те! Русские люди горьким опытом «наказались», что значит верить врагам, познакомились в Смутную пору и с польской, и с казацкой правдой. Грамота Владислава мало действовала на московских людей.

Поляки осадили Дорогобуж. Русский воевода, узнав, что сам королевич при войске, сдал свой город ему «как царю московскому». Вслед за этой изменой вяземские воеводы смалодушествовали, покинули свой город и поспешно отступили. Владислав торжественно вступил в беззащитную Вязьму, но на этом и кончились успехи поляков. Попытались они взять крепость Белую, но та не сдавалась; задумал Владислав внезапно овладеть Можайском, но, узнав, что город сильно укреплен и тамошние воеводы готовы к упорному бою, что из Москвы идет на помощь городу отряд войска, – оставил свое намерение до более удобной поры. Была уже зима, и вести осаду при морозе и ненастьях было бы очень тяжело; пришлось переждать зимнюю пору. В это время только летучие отряды «лисовчиков» да казаков делали свои наезды и грабили всюду, где не встречали отпора.

Так прошел 1617 г. без решительных действий, а тянуть долго войну Владислав не мог: сейм требовал скорого окончания ее; денег не было; поднялся ропот в войске; солдатам не платили жалованья; в съестных припасах чувствовался недостаток… Владислав начал было переговоры о мире, но безуспешно: русские требовали прежде всего, чтобы поляки вышли из пределов Московского государства.

Пришлось полякам начать решительные действия. На военном совете постановлено было идти прямо к Москве – рассчитывали, что это смелое движение заставит жителей ее передаться королевичу, как это было при Шуйском. Лежавший на пути в Москву Можайск поляки взять не могли, у них не было осадных орудий; попытались взять неподалеку от него Борисово городище: два раза они кидались на приступ – и оба раза были отбиты. Заняли его уже позже, когда сами русские очистили городище. Здесь в польском войске началась снова смута: уже несколько дней приходилось солдатам голодать, а из Варшавы вместо жалованья пришло только обещание скоро уплатить его. Солдаты стали толпами уходить из стана; силы у Владислава остались ничтожные. Край, где приходилось действовать войску, был так разорен, что трудно было чем-либо поживиться. Владислав не знал, что и делать, – уже думал отступать, как вдруг пришла радостная для него весть, что малороссийский гетман Петр Сагайдачный ведет ему на помощь 20 тысяч казаков. (Сигизмунд щедрыми подарками и обещаниями склонил гетмана и казаков помочь королевичу.) Положение Москвы теперь становилось опасным. На пути к ней Владислав снова пытался возмутить русских против Михаила и разными обещаниями склонить на свою сторону, – обещал, что русские земли никогда не будут раздаваться полякам, никаких насилий и неправд не будет, свято и нерушимо будут храниться русские нравы и обычаи.

«Видите ли, – писал в своих грамотах Владислав, – какое разорение и стеснение творится Московскому государству не от нас, а от Михайловых советников, от их упрямства и жадности, о чем мы сердечно жалеем; от нас, государя вашего, ничего вам не будет, кроме милости, жалованья и призрения».

Но русские люди теперь уже не поддавались на эти обещания, красными словами обойти их не удалось полякам, дела которых были на глазах у всех.

Михаил Феодорович в свою очередь обратился к народу, избравшему его на царство. 9 сентября 1618 г. созван был собор, на котором царь, указав на опасность, грозящую Москве, заявил, что он, «прося у Бога милости, за православную веру против недруга своего Владислава будет стоять, на Москве в осаде сидеть и с королевичем, с польскими и литовскими людьми биться, сколько милосердый Бог помочи подаст». Затем царь просил бояр и всяких чинов людей «постоять за православную веру, за него, государя, и за себя и не поддаваться ни на какую королевичеву прелесть». Всяких чинов люди отвечали, что они все «единодушно дали обет

Богу за православную веру и за него, государя, стоять, с ним в осаде сидеть и с врагом биться до смерти, не щадя голов своих».

20 сентября Владислав стал в Тушине; Сагайдачный появился у Донского монастыря. Москва была в большом страхе. В то время москвичей сильно пугала комета, сиявшая по ночам над самым городом: суеверный люд видел в ней дурной знак. Сам царь и окружающие его думали, что быть Москве в руках поляков; впрочем, по словам летописца, нашлись «мудрые» люди, которые успокаивали боявшихся, утверждали, что беда грозит тем странам, куда направлен хвост кометы, т. е. Западу, а над Москвою была ее голова…

Под Москвою тем временем шли переговоры: Владислав требовал подданства, величая себя царем московским. Бояре в грамотах королевича вымарывали этот титул дегтем и старались всеми силами затянуть подольше переговоры: близка была уже студеная зима – ее-то, свою верную союзницу против непрошеных гостей, и поджидали русские бояре, всячески затягивая дело. Поляки поняли это, как видно, и решились взять Москву приступом. Самое горячее дело загорелось у Арбатских ворот; но поляки, несмотря на все их усилия, были отбиты отсюда. Не удался и приступ к Тверским воротам. Изменников в Москве не было; все показали, что «готовы были биться с врагами до смерти, не щадя голов своих». Надежда легко овладеть Москвой изменила искателю чужого престола. Отступив от Москвы, королевич пошел было к Троицкой лавре и потребовал сдачи ее; ему отвечали выстрелами из пушек… войска его волновались; своевольные паны, представители сейма, требовали мира: наступала зима – Владиславу нечего было и думать о новых усилиях овладеть Москвой.

С 23 ноября начались переговоры близ Троицкого монастыря, в селе Деулине. После долгих взаимных укоров в разных неправдах, споров, как писать в грамоте о царе

Михаиле, и угроз новой войны и кровопролития было заключено наконец перемирие на 14 лет и 6 месяцев (1 декабря 1618 г.). Россия уступила Польше области Смоленскую, Черниговскую и Северскую. Эти земли, а также и Ливония не должны были упоминаться с этой поры в царском титуле. Постановлено также было произвести обмен пленников.

Для обмена съехались на реке Поляновке, в 17 верстах от города Вязьмы. Тут опять начались споры между польскими и русскими сановниками; поляки даже грозили, что они уедут обратно и увезут Филарета. Недоверие с той и другой стороны было большое: возник вопрос о том, как менять – отдать ли всех пленных поляков за всех пленных русских сразу или поменять сначала Струся на Филарета, а потом уже менять остальных. Русские бояре послали спросить его, как он укажет поступить. Филарет, утомленный дальним путем, сгоравший желанием поскорее быть на родине, даже заплакал с досады, выслушав гонца.

– Дал бы мне только Бог, – сказал он, – видеть сына моего, великого государя царя, и всех православных христиан в Московском государстве!

Наконец кое-как дело было улажено. Филарет щедро одарил соболями некоторых из поляков, заботившихся о нем. На реке Поляновке были сделаны два моста: по одному русские пленные должны были переходить на русскую сторону, по другому одновременно поляки – на свою. 1 июня произошел обмен. Митрополит Филарет приехал к речке в возке; за ним следовали пешие боярин Шейн, Томила Луговской и прочие пленники. Переехавши мост, митрополит вышел из возка, и боярин Шереметев сказал ему привет от царя:

– Государь Михаил Феодорович велел тебе челом ударить, приказал о здоровье спросить, а про свое велел сказать, что вашими и материнскими молитвами здравствует, только оскорблялся тем, что ваших отеческих святительских очей многое время не сподобился видеть!

Потом Шереметев сказал челобитье от матери царской Марфы Ивановны. Филарет спросил о здоровье их и благословил боярина. Затем князь Мезецкий правил челобитье от бояр и всего государства…

На следующий день Филарет отправился в путь. На дороге повсюду – в городах и селах– духовенство, воеводы и народ радостно встречали государева отца.

Патриарх Филарет и его деятельность

Торжественная и трогательная встреча ожидала Филарета под Москвою. 13 июня прибыл он в село Хорошево, в десяти верстах от столицы. Тут его встретил с духовенством и боярами митрополит Крутицкий, заменявший тогда патриарха.

На следующий день на всем пути до Москвы не прерывались почетные встречи. Царь, окруженный боярами и толпами народа, выехал за Тверские ворота, верст за пять от Москвы, и ждал отца на речке Пресне; девять лет он был в разлуке с отцом, и понятно, с каким нетерпением хотел его увидеть… Наконец они встретились. Оба поклонились друг другу в ноги: Филарет преклонился пред царем, а царь – пред отцом. Несколько времени они пробыли так и не могли слова вымолвить; радостные слезы лились из глаз их. Народ, по свидетельству современника, с необычайным восторгом встречал знаменитого страдальца и старого своего любимца «Никитича». Все от мала до велика, забыв усталость и дневной жар, спешили поглядеть на него и, казалось, не могли наглядеться.

При звоне всех московских колоколов вступил в Москву Филарет. Царь пеший шел перед колымагой, в которой везли его отца; за нею следовали бояре и бесчисленное множество народа.

Патриарх Филарет

Филарета давно уже ожидал патриарший престол в Москве. В это время здесь гостил иерусалимский патриарх Феофан. Он вместе со всем «освященным собором» русского духовенства упросил Филарета принять «вдовствующий» святительский престол, и 24 июня он был возведен на степень патриарха всероссийского.

С этой поры, по словам летописца, «держава отечественная, паки при летней теплоте и светлости усмехнувшися, процвете».

С приездом Филарета дела изменились: всюду заметна стала властная рука твердого и опытного правителя. Юный царь отличался многими прекрасными свойствами. «Был он добр, – говорит одно сказание, – тих, кроток, смирен и благоуветлив, всех миловал и щедрил, во всем был подобен прежнему благоверному царю и дяде своему Феодору Ивановичу»; да, на беду, далеко не таковы были люди, окружавшие его в первые годы правления; думали они больше о своих выгодах, а не о пользе разоренной и обнищалой страны… Филарет, как отец царя, еще юного и неопытного, стал его главным руководителем; без него Михаил ни одного важного дела не решал; Филарет титуловался, как и царь, «государем». Во всех грамотах и указах того времени значилось: «Государь царь и великий князь Михаил Феодорович всея России и великий государь святейший патриарх Филарет Никитич Московский и всея России указали». Таким образом, в России является как бы двоевластие; но на деле его не было, потому что царь во всем следовал указанию своего отца, пред всяким делом испрашивал у родителя совета и благословения. Нередко Михаил Феодорович, отправляясь со своею матерью в благочестивые путешествия по монастырям, все государственные дела отдавал вполне в руки своего отца. В церковных делах Филарет был всегда полновластным властителем – в эти дела царь вовсе не вступался. Иноземные послы должны были представляться и патриарху как государю. Властолюбивый и умный Филарет во все вникал, всюду распоряжался, недаром летописец назвал его «государственнейшим патриархом».

Дела всякого было много. Филарет начал с того, что лишил Салтыковых их значения. Почти повсюду на важные места были назначены новые должностные лица. Правительство под руководством патриарха принимает целый ряд мер, чтобы пресечь всякие злоупотребления и неправды, установить порядок в управлении, успокоить государство и мало-помалу облегчить народ от тягостей.

Прежде всего надо было позаботиться о расстроенном государственном хозяйстве, установить правильный сбор податей и разных пошлин. Собирать их было крайне трудно: многие города и села, как сказано уже, представляли груды развалин; уцелевшие жители разбежались; посадские люди, чтобы избавиться от платежа податей, кидали свои дворы и жили у своих родичей или друзей. Тяглые люди, крестьяне, закладывались за бояр, т. е. шли к ним в холопы, записывались за монастырями и таким образом уходили от тяжелых налогов и повинностей. Со всех сторон по-прежнему шли в Москву жалобы на разорение, нищету, просьбы о помощи, о всяких льготах. То и дело приходили неутешительные вести, что с той и другой волости взять нечего, земля пуста стоит, крестьяне «разбрелись розно», т. е. разошлись в разные стороны. Надо было их сыскивать и водворять на прежних местах. Шли также отовсюду жалобы на обиды и насилия воевод и приказных людей.

Первою заботою государя патриарха было достоверно узнать настоящее положение Русской земли. Для этого решили сделать общую перепись государству, чтобы по имуществу и заработку распределить и платежи даней и пошлин. Уже раньше пробовали сделать перепись; но, на беду, по словам грамоты, «дозорщики дозирали и писали за иными по дружбе легко, а за другими по недружбе тяжело, и оттого Московского государства всяким людям была скорбь конечная». Решено было послать новых «дозорщиков» и «писцов» со строгим наказом, чтоб они «описали и дозрили все вправду, без посулов», «остановили переходы крестьян от одного владельца к другому, сыскивали бы про всякие обиды и разорения; чтобы всякие нужды, притеснения и всякие недостатки были ведомы и государь бы с патриархом начали промышлять, чтобы во всем поправить, как лучше». Эта мера, конечно, была очень разумна; но, на беду, трудно было найти таких дозорщиков и писцов, которые делали бы дело по совести. Несмотря на то что они крест целовали поступать по правде, делать опись государства так, чтобы сильные и богатые не сбавляли с себя государственных тягостей, а на мелких и убогих людей не накладывали лишних; но, к несчастию, нашлось между писцами и дозорщиками много таких, которые с богатых брали взятки и писали не по правде. Хотя правительство приняло меры, чтобы исправить это зло, но все-таки жалобы на неправильность раскладки податей и повинностей долго и после того не прекращались…

Обратило внимание правительство также на притеснения и неправды воевод и приказных людей. Царская грамота строго запрещает им брать посулы и поминки с посадских и крестьян, не дозволяет им гонять людей на свои работы. За нарушение этого наказа назначена двойная пеня против несправедливо взятого. Иным городам и уездам дано старое право самим выбирать себе старост, которые заменяли воевод; но и свои выборные власти действовали иногда так сурово и несправедливо, как и наезжие из Москвы приказные люди. Нравственный упадок сказывался сильно во всех делах; трудно было найти честных и бескорыстных людей…

Велено было также во всех городах выбирать губных старост (судей), которые должны были ведать «губные дела» (воровство, разбои и убийства). Избирать их указано из дворян добрых, по спискам лучших людей, которые были бы «душою прямы, имением пожиточны и грамоте умели бы». Раньше, в случае важных уголовных (губных) дел, посылались из Москвы сыщики, но они часто творили много насилий народу…

Пополнение казны особенно заботило патриарха и царя: постановили, чтобы служилые люди и все жившие в посадах несли тягло (т. е. подвергались бы всем повинностям) наравне с посадскими людьми. Установлены были таможенные и кабацкие головы для сбора доходов с таможенных и питейных заведений; на помощь им выбирались из местных жителей целовальники (т. е. присягавшие, целовавшие крест в том, что будут действовать честно, соблюдать выгоды казны). Разные налоги и пошлины были увеличены; купцы и промышленники должны были сверх таможенных пошлин платить казне в городах полавочное (за лавку и склад товаров), на дорогах и перевозах – мыто (пошлины). Даже многие самые обычные занятия обложены были пошлинами, например, водопой скотины, мытье белья на реке и пр. Из местных жителей выбирались целовальники; им давался ящик за казенной печатью, куда и собирались деньги.

Михаил Федорович. Миниатюра из «Царского титулярника». 1672 г.

Все эти поборы, конечно, тяготили бедный люд; но иначе государству трудно было оправиться и приготовиться к встрече новых бед и опасностей. Богатая Сибирь в эту тяжелую пору часто выручала правительство из затруднений: оттуда шел богатейший пушной товар, который главным образом проходил через руки правительства, торговавшего мехами. Драгоценные собольи меха давали царю возможность, несмотря на все безденежье, делать щедрые подарки иноземным послам и государям: подарки в десять, двадцать сороков соболей стоили не одну тысячу рублей.

Сибирь понемногу заселялась вольными, гулящими людьми, им отводили земли, давали деньги на подмогу и льготы на несколько лет.

Приволжский край был тоже важен для казны: по Волге шла торговля с Востоком, особенно с Персией. Этот путь сулил в будущем большие выгоды – вот почему московское правительство так ревниво оберегало его от западных торговцев. Шелк, дорогие ткани, ковры и другие ценные товары шли из Персии в Москву по этому пути; город Астрахань, благодаря этой торговле, год от году рос и богател. Кроме персов, здесь торговали бухарцы; но турок сюда не пускали. Торговля велась тут большею частью меновая. На беду, Поволжье при Михаиле Феодоровиче было еще мало заселено, и путь по реке был опасен: в ущельях гор, в лесах по правому берегу гнездились воровские ватаги казаков, нападавшие на плывущие суда при всяком удобном случае. Купцам приходилось возить свои товары большими караванами, целыми вереницами судов, под прикрытием вооруженных отрядов. На всем нижнем течении Волги до Астрахани было только три города: Самара, Саратов и Царицын, да и те были скорее сторожевыми острожками (небольшими крепостями), чем городами; населяли их по большей части стрельцы. Оседлых земледельцев в этом краю не было; по временам только кое-где по берегам селились рыбаки, которых привлекало сюда изобилие рыбы.

Чтобы собраться с силами, московское правительство старалось ладить со всеми соседями. Прежде всего Филарет, чтобы избавить южную украину от нового разорения, задабривает «поминками» крымского хана, который снова грозил набегом. Русским послам велено было говорить с крымцами «гладко и пословно, а не торопко, и где надобно жестко молвить, то покрыть гладостью, чтобы в раздор не войти». С ногаями тоже удалось уладить дело, даже прибрать их к рукам, русских пленников от ногайцев вывели тысяч с пятнадцать. Со Швецией сначала шли долгие споры о новых границах; но дело кончилось благополучно. Густав Адольф, занятый делами на Западе, искренне желал мира с Москвой и союза против Польши. Это было очень по сердцу царю и патриарху, и они выказывали полную дружбу Швеции, – даже позволили шведам закупать в России беспошлинно хлеб, крупу, селитру и другие запасы для войны, которую вел король в Германии. Со всеми соседями Москва старалась ладить, дружелюбно сносилась также с Турцией и Персией.

К одному только соседу не угасала непримиримая вражда – это к Польше!..

Сношения с Западом в это время еще более усилились. Снова явился в Москву Дж. Мерик с тою же просьбой о свободном пути по Волге для беспошлинной торговли с Персией. Принят он был очень радушно, но просьбу его вторично передали на усмотрение русских торговых людей, и дело опять не сладилось. Долг Англии в 20 тысяч отдали; дружеские отношения к ней остались прежние. Отделались от англичан – явились французы, затем голландцы, датчане, – все с тою же просьбою. Туги, неподатливы были русские в эту пору, но все же иноземцам удавалось добиваться кое-каких торговых выгод; свободного же пути в Персию никому не было дано.

Обмен посольствами и довольно частые сношения с Западом все более и более давали русским почувствовать свою отсталость, особенно в разных фабричных производствах и мастерствах. Сближение русских с Западом усиливалось…

Филарет думал было породниться с кем-либо из западных государей, хотел женить сына на польской королевне, но дело не сладилось; не удалось также сватовство и на датской принцессе.

Еще раньше, в 1616 г., когда царю наступил двадцатый год, решено было женить его. По обычаю, собрано было в Москву множество девиц – дочерей дворян и детей боярских. Выбор царя пал на Марию Хлопову, дочь дворянина. Она была уже взята «наверх» (т. е. во дворец, в царский терем), уже ей стали оказывать царские почести, поминать имя ее в церквах; отец и дядя ее были призваны во дворец, но дело кончилось для них всех печально. Они не сумели угодить сильным Салтыковым, а те воспользовались незначительной болезнью царской невесты, пустили молву, что она больна неизлечимо, и успели сильно вооружить против нее мать царя. Собран был Боярский собор, чтобы обсудить дело. Напрасно Хлопов здесь бил челом, просил «не отсылать царской невесты сверху», заверял, что болезнь ее пустая, произошла от «сладких ядей» (лакомств) и уже проходит. Бояре в угоду Марфе и Салтыковым приговорили, что Хлопова «к царской радости не прочна» и потому свадьбы не должно быть.

С царской невестой поступили крайне сурово: ее с несколькими родичами сослали в Тобольск. Царь сильно грустил по своей невесте, которая очень приглянулась ему, но покорился своей участи, не желая ослушаться матери.

Филарет велел исследовать дело Хлоповой. Клевета Салтыковых была обнаружена, и они были сосланы; но Марфа, предубежденная против Хлоповой, и слышать не хотела о браке Михаила с ней, даже поклялась, что не останется в царстве своего сына, если Хлопова будет царицей. Михаил снова покорился воле своей матери, даже, по желанию ее, женился в 1624 г. на княжне Марии Долгоруковой, но она чрез три месяца скончалась. Молва пошла, что ее извели лихие люди.

В 1626 г. царь, по желанию отца и матери, вступил во второй брак. Приказано было собрать в Москву на смотрины девиц, «ростом, красотою и разумом исполненных». Взоры царя остановились на Евдокии Стрешневой, «отроковице доброзрачной», дочери незнатного дворянина. Ей царь подал платок и кольцо – знак избрания в супруги.

С большим торжеством, со всеми свадебными обрядами было отпраздновано бракосочетание. С первых же дней замужества молодая царица повела теремную, замкнутую жизнь в кругу приближенных боярынь.

В Смутную пору совсем упало церковное просвещение, хотя и раньше оно было до крайности скудно. О русских священниках и монахах начала XVII в. современники-иностранцы говорят, что они ничего не могут ответить, если их спросят что-нибудь из Библии или сочинений Отцов Церкви или о вере. Живое слово было забыто. Проповеди устной в церкви не было. Суеверие в духовенстве было так же сильно, как и в простом народе. Пьянство и грубые пороки унижали и белое, и черное духовенство. Всякие знахари, гадатели и гадалки морочили темный люд, имели зачастую больше силы над ним, чем священники. Филарету пришлось много потрудиться, чтобы хоть сколько-нибудь поднять церковное дело. На месте разрушенных церквей воздвигались новые; разоренным и обнищалым монастырям жаловались земли, леса и различные угодья, давались всякие льготы…

Особенно ревностно заботился патриарх о печатании и исправлении богослужебных книг. В Смутное время печатное дело прекратилось в Москве. С воцарением Михаила оно возобновилось, но попало в руки неумелых людей и шло плохо. Филарет, одержимый, по словам современника, «зельною ревностью к божественным книгам», оживил печатное дело и, видя разногласие в книгах, приказал править их по древним русским рукописям. Греческим печатным книгам не особенно доверяли, – думали, что они искажены латинством, – и редко справлялись с ними. Несмотря на все заботы патриарха, и в печатных при нем книгах оказалось довольно недосмотров и недостатков.

Патриарх, конечно, понимал вполне необходимость просвещения и для духовенства, и для мирян. Он требовал, чтобы архиереи устраивали при своих дворах училища; в последние годы жизни Филарета упоминается о греко-латинской школе в Москве. Но дело обучения не могло идти успешно: где было взять знающих людей, способных учить? Такие люди если и встречались на Руси, то крайне редко… Царь и патриарх старались всячески улучшить нравы и духовенства, и народа, восставали против пьянства и всякого бесчинства, которые проявлялись даже и в монастырях, запрещали грубые потехи, кулачные бои и проч.

Филарет был строг и сурово карал как безнравственность, так и вольнодумство: одного боярского сына за порочную жизнь он велел заключить в дальнем монастыре; другого, князя Хворости ни на, наказал за вольнодумство.

Сближение русских с поляками и другими иноземцами в Смутную пору отозвалось дурно на иных легкомысленных людях: они, слегка познакомившись с просвещением и набравшись чужих мыслей и взглядов, слишком увлекались всем иноземным и начинали свысока, презрительно смотреть на все свое, глумиться над всем русским без разбору. Таков был и князь Хворостинин, один из приближенных Лжедмитрия. Следуя ему, Хворостинин подсмеивался над многими церковными обрядами и благочестивыми обычаями, не соблюдал постов, читал еретические книги… Василий Иванович Шуйский сослал его в монастырь; Михаил вернул его; но вольнодумец не унимался, глумился по-прежнему над православными обрядами, не соблюдал постов; даже на Страстной неделе, к соблазну всех приближенных, ел мясо и пил вино; дело дошло до того, что он преследовал своих слуг за то, что те ходят в церковь. Наконец задумал уехать из отечества и стал уже продавать свои имения.

– Для меня, – говорил он, – нет в Москве людей; не с кем и жить: все глупый народ!..

При Михаиле Хворостинину многое сходило с рук, но Филарет по возвращении из Польши взялся и за него. У него было найдено стихотворение, где осмеивалось благочестие москвичей, говорилось, будто они «кланяются иконам только по подписи, а неподписанный образ у них не образ»; между прочим сказано было: «Московские люди сеют всю землю рожью, а живут все ложью». Филарет сослал вольнодумца в Кириллов монастырь, велел держать его безвыходно в келье, давать ему читать только церковные книги и заставлять молиться. Чрез девять лет его выпустили, когда он дал клятву блюсти уставы Греческой церкви и не читать никаких еретических книг.

Хотя такие люди, как Хворостинин, были весьма редки в то время, но вреда они приносили много: глумясь над обычаями и верованиями своего народа, они бесплодно оскорбляли его чувства, не научая его ничему лучшему; они отталкивали народ от сближения с иноземцами. Тупые невежды, смотревшие злобно на все иноверное и иноземное, чуждавшиеся всего нового, могли ссылаться на таких верхоглядов, как Хворостинин, чтобы показать, до чего может довести русского человека «иноземная прелесть».

Потрудился много Филарет, чтобы помочь Русской земле хотя сколько-нибудь оправиться и прийти в прежнюю силу. Не думал он ни о каких новшествах, да и трудно было думать о них в ту пору… Восстановить все порушенное, укрепить все расшатанное, привести все к старому порядку – вот что составляло главную задачу «государственнейшего патриарха» до самой его смерти (в октябре 1633 г.).

Вторая война с Польшей

Новая война с Польшею была неизбежна. На Деулинское перемирие в Москве согласились только из крайности: средств вести войну не было; разоренной земле нужно было отдохнуть и собраться с силами; надо было освободить из плена государева отца. Вражда к Польше не только что не уменьшалась, но с каждым годом сильнее разгоралась. Владислав и не думал отказываться от своих притязаний на московский престол; польское правительство не признавало Михаила царем, – при беспрерывных сношениях в польских грамотах не упоминалось о нем как о государе, словно его и не было. Мало того. Некоторые русские изменники, назначенные воеводами в уступленных Польше русских городах, доходили до крайней дерзости: они при сношениях с русскими в своих листах писали о Михаиле Феодоровиче «непригоже», не только не признавали его царем, но даже называли уменьшительным именем. Русские воеводы не могли сносить, конечно, такой наглости и в свою очередь посылали бранные послания этим воеводам, называли их мужиками, ворами, бешеными псами и пр. Жалобы русских на дерзость польских чиновников польское правительство оставляло без внимания. Польские посланники даже в Москве говорили боярам:

– Владислав прав своих на Московское государство не оставил и вас всех и с вами Михаила Феодоровича, которого вы теперь государем у себя называете, от крестного целованья не освободил.

При таких условиях война, конечно, должна была вспыхнуть при первом удобном случае.

В 1621 г. прибыл в Москву турецкий посол предлагать союз Турции против Польши и говорил Филарету:

– Осман-султан с великим государем, сыном вашим, хочет быть в крепкой братской дружбе и любви и на польского короля стоять с ним заодно.

– Перемирие с поляками, – отвечал ему Филарет, – сын мой велел заключить только для меня; между сыном моим и польским королем и сыном его ссылки и любви теперь нет – неправды их и московского разоренья забыть нам нельзя. Мы того только и смотрим, чтобы польский король хотя бы в малом в чем мир нарушил, то сын мой для султановой любви пошлет на него рать.

Уже созван был собор, и на нем били челом государям, «чтобы они за святые Божии церкви, за свою государскую честь и за свое государство против недруга своего стояли крепко»; уже государь указал послать в города свои грамоты, где говорилось о неправдах польских и велено было боярам, воеводам, дворянам и детям боярским всех городов и всяким служилым людям быть готовыми на службу тотчас и ждать царских грамот; но до войны дело на этот раз не дошло. Предприятие султана против Польши кончилось неудачно; ей удалось также заключить перемирие и со шведами; а без союзников воевать для России было еще не под силу. Вместо войска на литовский рубеж был отправлен посол, чтобы переговорить с польскими сановниками о больших делах – о титуле и о ворах, которые присылали листы с укоризнами на государя, называя его полуименем; но переговоры эти ни к чему не привели.

После того долго, целых девять лет, готовилась Москва к войне. Русских ратных людей учили иноземному строю, превосходство его уже понимало тогда московское правительство. Закупали за границей ружья, порох, ядра, сабли. Несмотря на бедность казны, не жалели денег на ратное дело.

В апреле 1632 г. умер польский король Сигизмунд. В Польше начались обычные беспорядки, которые всегда обуревали ее во время междуцарствия при выборе нового короля. На шумных сеймах шли бесконечные споры и ссоры; являлось обыкновенно несколько охотников до королевского венца; у каждого были свои сторонники; пускались в дело подкупы и всякие неправды, лишь бы навербовать побольше голосов. В пору междуцарствия все дела в Польше были обыкновенно в застое. Для врагов ее, желавших свести с нею счеты, такая пора была самая удобная.

Царь и патриарх решили начать войну. Созван был Земский собор. На нем было положено отмстить полякам за прежние их неправды и отобрать у них русские города, захваченные ими. Решено было собрать по-прежнему с торговых людей пятую деньгу (т. е. пятую часть имущества), а бояре, дворяне, монастыри и проч. обязались по мере сил давать вспоможение. Назначены были и лица ведать сбор этих «запросных денег», как их называли.

Пушка и мортира. XVII в.

Начальником над ратью назначили сперва князя Черкасского, а товарищем ему князя Лыкова; но последний не хотел принять своей должности, ссылался на то, что он служит государю сорок лет, лет с тридцать ходит в походы начальником, а не подчиненным и не в товарищах. Этот местнический спор по жалобе Черкасского был разобран, и князь Лыков «за свою бездельную гордость и упрямство» должен был уплатить за бесчестье Черкасскому 1200 рублей, двойной оклад его жалованья. После этого главное начальство над войском вручено было боярину Михаилу Борисовичу Шейну, известному своей обороной Смоленска, а в товарищи ему назначили Артемья Измайлова. Войска с ним пошло в поход 32 тысячи с 158 орудиями. Другие воеводы тоже должны были двинуться к литовской границе.

Война началась очень удачно. Заняты были города Серпейск, Дорогобуж и затем стали сдаваться один город за другим. Шейну велено было из Дорогобужа идти немедля под Смоленск, и, чтобы не было никаких помех делу, государь приказал всем воеводам, головам и дворянам быть «без мест» на все время войны, т. е. не вести никаких местнических споров между собою.

Шейн подступил к Смоленску и осадил его; но осажденные держались крепко. Восемь месяцев уже длилась осада. Русская рать окружила со всех сторон город, сделаны были кругом земляные окопы, откуда беспрерывно били по городу из пушек. Полякам трудно было держаться в городе – у них уже чувствовался недостаток в съестных припасах. Со дня на день ждали сдачи города. Как вдруг нежданно-негаданно явилась к нему помощь: междуцарствие в Польше кончилось, избран был Владислав, и первым делом его было идти на выручку осажденных. В августе 1633 г. с 23 тысячами войска подошел он к городу. В то же время дано было позволение днепровским казакам вторгнуться в московские пределы и пустошить землю; подбили к тому же поляки и крымских татар. Прослышав, что татары воюют южную украину, многие ратные люди стали самовольно уходить из стана Шейна, опасаясь за участь своих семейств. Сразу несколько бед обрушилось на русских. Шейн не догадался отойти от Смоленска, думал в своих окопах отсидеться от поляков до новой помощи ратными силами из Москвы. Владиславу удалось ввести свежие силы в Смоленск, стеснить русских и даже окружить их. Русская рать попала, как говорится, между двух огней: с одной стороны Смоленск, с другой – войска Владислава. Шейн стянул все свои силы в одно место. На беду для русских, поляки взяли и сожгли Дорогобуж, где был склад всяких запасов для войска; затем переняли все дороги к Смоленску. Попробовал Шейн выбиться из осады, но было уже поздно: неприятель успел сильно укрепиться на занятых местах. С конца октября русским пришлось сносить и голод, и холод; в русском стане поднялись раздоры; более всех не ладили между собой иноземцы-военачальники. Дело дошло до того, что один из них, поссорившись с другим, схватил пистолет и положил своего противника на месте в глазах самого Шейна… От голоду и холоду начались в стане болезни; смерть ежедневно уносила многих. Продержался Шейн до февраля 1634 г. Ни ратной помощи, ни съестных припасов из Москвы не приходило; хотя царь знал о бедственном положении русской рати под Смоленском, но помочь беде не мог: в скором времени нельзя было снарядить новое войско, да и средств для войны уже не было. Иноземцы, служившие в русском стане, стали сноситься с поляками, которые не раз уже предлагали ему сдаться на милость короля. Сначала Шейн колебался, наконец, видя невозможность дольше обороняться, согласился… Условия были и тяжелы, и унизительны: он должен был выдать всех польских перебежчиков, освободить всех пленных, дать иноземцам полную свободу вернуться в отечество или вступить в польскую службу; все русские, составлявшие рать Шейна, должны были присягнуть, что в течение четырех месяцев не будут воевать против короля; притом они обязывались выдать весь наряд (пушки), все знамена и все оружие, оставшееся после убитых ратных людей. Вот главнейшие из условий. Шейн согласился.

19 февраля остатки русской рати выступили из острога (укрепления), где они оборонялись от поляков: вышли со свернутыми знаменами, с погашенными фитилями, тихо, без музыки. Поравнявшись с тем местом, где был король верхом на коне, окруженный своими сановниками, русские воины положили все знамена на землю и ждали, что прикажет король. Гетман от имени его велел поднять их. Этим выражалась королевская милость к русским. Русское войско после этого, подняв знамена, зажегши фитили, с барабанным боем двинулось по московской дороге. Шейн и другие начальные люди, поравнявшись с королем, сошли с коней и низко поклонились ему, затем по приказанию гетмана сели опять на лошадей и отправились в путь… Всего войска из-под Смоленска было выведено восемь тысяч с небольшим; многие больные на дороге умерли; иноземцы большею частью изменили, перешли на службу к королю. Так печально кончился этот поход, к которому долго и старательно готовились и на успех которого сначала так надеялись! Шейн, доблестно оборонявший раньше Смоленск, оказался неискусным вождем в открытом поле.

Плачевная участь ждала воеводу в Москве. Патриарх Филарет умер, и бояре, окружавшие царя, опять вошли в большую силу; а среди них было много врагов Шейна. Его обвинили в измене и осудили на смерть. Когда его подвели к плахе, дьяк прочел обвинение: «Ты, Михаил Шейн, из Москвы еще на государеву службу не пошед, как был у государя на отпуске у руки, высчитывал ему прежние свои службы с большою гордостию, говорил, будто твои братья бояре в то время, как ты служил, многие за печью сидели и сыскать их было нельзя, и поносил всю свою братью пред государем с большою укоризною, по службе и по отечеству никого себе сверстником (равным) не поставил. Государь, жалуя и щадя тебя для своего государства и земского дела, не хотя тебя на путь оскорбить, во всем тебе смолчал; бояре, которые были в то время пред государем, слыша от тебя такие многие грубые и поносные слова и не хотя государя раскручинивать, также тебе смолчали». Затем Шейн обвинялся в медленности – в том, что он с товарищем своим упустили удобную пору для похода и, дождавшись ненастных дней, повели войско в путь. Поставлена была в вину воеводе и его суровая строгость к ратным людям, обижавшим во время похода мирных жителей; особенно же обвинялся он за то, что выдал королю польских и литовских людей, передавшихся от короля на службу царю, выдал королю все пушки, положил пред ним свернутые знамена и кланялся ему в землю, «чем сделал большое бесчестье государскому имени». Припоминалось Шейну и то, что он, пятнадцать лет тому назад, вернувшись из польского плена, не сказал государю, что целовал крест польскому королю и сыну его. «Будучи под Смоленском, – говорилось в обвинении, – изменою своею государю и всему Московскому государству, литовскому королю присягу исполняя, во всем ему радел и добра хотел, а государю изменял».

Во многом был виноват Шейн, но измены за ним, конечно, не было: иначе он не вернулся бы в Москву; но бояре, которых оскорбили его спесь и тщеславие, хотели доконать его и потому особенно напирали на измену.

Шейну отрубили голову. Той же казни подвергся товарищ его – Измайлов с сыном, обвиненный в измене, сношениях с врагами и в том, будто он говорил «много воровских, непригожих слов» о царе и патриархе. Нескольких сослали в Сибирь.

Несчастие под Смоленском было тяжким ударом для Москвы. Теперь оправиться, снарядить сколько-нибудь сильную рать было для нее невозможно – денег в казне совсем не было. Приходилось искать мира; но Польша предупредила. Из-под Смоленска король двинулся к крепости Белой, рассчитывал взять ее без труда, но воевода и не думал сдаваться… Полумертвые от голода и холода поляки вынуждены были вести осаду, делать окопы, рыть мины… Русские сделали удачную вылазку, захватили восемь знамен, воспользовавшись оплошностью поляков. Подкопы им не удались, даже вредили им самим больше, чем русским. В это время к Владиславу пришли дурные вести с турецкой границы. Все это побуждало его заключить с Москвою мир – мир вечный. Паны первые прислали к боярам предложение о мире. В Москве оно, конечно, было принято охотно, и в марте 1634 г. боярин Феодор Иванович Шереметев и князь Алексей Михайлович Львов отправились великими послами на съезд с польскими сановниками на речке Поляновке.

Дело, как всегда, началось взаимными укорами и обвинениями. Поляки стали было говорить о правах Владислава на московский престол и корить русских за нарушение перемирия; тогда московские послы, крепко стоявшие за государеву честь, заявили, что они ни о чем и говорить не станут, если Владислав не откажется от своих притязаний на Москву.

– У нас, – сказали они, – у всех людей Русского государства, начальное и главное дело государскую честь оберегать, и за государя все мы до одного человека умереть готовы.

После долгих споров и требований со стороны польских послов денег за издержки последней войны они [поляки] сказали:

– Королю будем бить челом, чтоб он крестное целование с вас снял и титул свой государю вашему уступил, а вы объявите, чем вы за то государя нашего станете дарить?

– Нам этого в уступку и дар не ставьте, – отвечали московские послы, – что король хочет с себя титул московский сложить; дарить нам государя вашего за это не за что, потому что великий государь наш на Московском государстве царствует по дару и воле Всемогущего Бога, по древней своей царской чести от предков своих, великих государей. А наше, московских людей, крестное целование от государя вашего короля и от ваших неправд в московское разоренье омылось кровью, и мы от него чисты!

Наконец польские послы заговорили об уступках, потребовали всех городов, которые были отданы Польше по Деулинскому перемирию, и 100 тысяч рублей денег. Русские упорно отстаивали выгоды своего отечества, уступая только в крайнем случае, когда поляки явно хотели уже прервать переговоры. После многих съездов, споров, увещаний наконец решено было уступить королю требуемые города и 20 тысяч денег за отказ от московского титула. Поспорили еще о титуле русского царя; поляки настаивали, чтобы он писался государем своея Руси, а не всея Руси, так как часть ее подвластна королю; но московские послы отстояли прежний титул своего государя. Затем послы ударили по рукам на вечном докончании. Так был заключен Поляновский мир 17 мая 1634 г.

Поляки добивались вечного союза с Москвой, предлагали даже, чтобы в знак полного единения московский посол при коронации польского короля возлагал на него корону, а польский посол возлагал бы корону на царя в Москве при венчании его на царство; предлагали, чтобы по смерти короля все московские чины принимали участие в избрании нового короля, чтобы русский царь, если его изберут в короли, жил два года в Польше и Литве и год в Москве, чтобы, если у царя не будет сына, польский король считался его наследником. Просили поляки также, чтобы им позволили строить в Московском государстве костелы, приобретать вотчины, вступать в браки с русскими, взамен чего русским в Польше давались те же права.

Очевидно, полякам хотелось мало-помалу прибрать к рукам Московскую Русь, как прибрали они уже русский юго-запад; московские послы на эти требования отвечали отказом или уклонялись от ответа, говоря: «Пусть в этом государи перешлются между собою».

Поляновский договор о «вечном» мире скрепили крестным целованием сами государи. В начале февраля 1635 г. явились польские послы в Москву. Им был устроен торжественный прием. В Грановитой палате они представлялись царю. Он сидел во всем царском великолепии на троне; по бокам трона стояли рынды в высоких рысьих шапках, с топорами на плечах; по стенам палаты сидели именитые бояре. Послов допустили к целованию царской руки; затем стольничий предъявил царю их подарки. На другой день позвали послов в ответную палату. Здесь они говорили с боярами и читали договор. Затем их повели к царю в Золотую палату. Государь был в полном облачении. Царский духовник принес животворящий крест на золотом блюде, боярам и послам приказано было подойти поближе. Царь встал, и с него сняли венец, взяли из рук скипетр. Утвержденную грамоту положили под крест, и царь благоговейно приложился ко кресту. Таким образом совершился обряд царской присяги. Затем царь велел своему печатнику отдать грамоту послам и отпустить их. Чрез несколько дней их в знак особенной чести пригласили к царскому столу в Грановитой палате. За столом царь милостиво посылал в золотых братинах напитки послам. Когда подали мед, государь встал и сказал:

– Пью за здоровье брата моего, государя вашего, Владислава-короля.

Чрез несколько дней после царского стола послов отпустили домой.

Король в свою очередь должен был также торжественно скрепить договор с Москвой своей присягой. Любопытно, что русским послам, которые обязаны были присутствовать при королевской присяге, дан был наказ: «Непременно за то стоять накрепко, чтобы король поцеловал в крест, а не в блюдо (на котором лежал крест), и смотреть, когда король велит положить на запись крест, чтобы этот крест был с распятием. А если король закона люторского, то ему целовать Евангелие». (Наказ требовал от послов, чтобы они разведали подлинно, какой веры король.)

23 апреля совершился весьма торжественно обряд королевской присяги. Костел был великолепно убран. Король шел в костел с двумя архиепископами и шестнадцатью сановниками. Помолившись пред большим алтарем, он сел в кресла, архиепископ стал говорить подходящую к случаю проповедь, причем довольно часто в свою речь вставлял латинские слова и изречения. Один из русских послов простодушно обратился к польскому канцлеру с просьбой запретить проповеднику говорить латинские слова, непонятные русским. После проповеди архиепископ подал крест и присягу королю, и он громко прочел ее и поцеловал крест; за королем присягнули шесть сенаторов. Затем король подал грамоту русскому послу и сказал:

– Надеюсь, что с Божьей помощью будет у нас крепкая и вечная приязнь с государем вашим, братом моим. Отдайте в его руки этот задаток нашего братства и кланяйтесь ему от моего имени по-приятельски.

Послы низко поклонились. Архиепископ запел: «Те Deum laudamus» («Тебя, Бога, хвалим»). Раздалась пушечная пальба…

Король угощал русских послов обедом, а потом позабавил их потехой, неизвестной еще на Руси, – театральным представлением. «А потеха была, по словам послов, как приходил к Иерусалиму ассирийского царя воевода Олоферн и как Юдифь спасла Иерусалим».

Русским послам предстояло еще исполнить печальное поручение царя – выпросить у короля прах Шуйских: царя Василия, брата его Димитрия и жены последнего. Послы пообещали некоторым сановникам щедрые подарки соболями. Дело уладилось довольно легко. Король согласился, велел даже роскошно изукрасить гробы.

10 июня утром в Московском Кремле загудел колокол, и народ толпами повалил навстречу праху царя Василия. Гроб несли на головах боярские дети; его сопровождало духовенство и послы. Везде по пути к Москве у церквей погребальную процессию встречало духовенство в смирных (траурных) облачениях и присоединялось к ней. Близ Кремля встретил ее патриарх Иоасаф, преемник Филарета, а в Кремле у Успенского собора сам государь. Он и бывшие при нем бояре и думные люди – все были в смирных одеждах. В Архангельском соборе пели панихиду, а на следующий день было погребение. Таким образом праху злополучного царя Василия Ивановича довелось вернуться из плена и почивать в родной земле, под сению православного храма наряду с другими русскими государями.

Азовское дело

Царь всеми силами старался ладить с крымским ханом, посылал ему ежегодно щедрые поминки, дружил с турецким султаном, от которого зависел Крым. Ничто не помогало. Нередко, чуть ли не вслед за царскими гонцами, привезшими хану подарки, ватаги его хищных наездников кидались на русскую украину, грабили, пустошили селения и города и угоняли толпами пленных. Для обороны от таких набегов царь, по примеру Бориса Годунова, приказывал строить по южной границе новые города, остроги, земляные городки. Иные из них охранялись постоянно военными отрядами, которые и составляли главное население их, а другие временно занимались отрядами в случае опасности. Таким образом возник целый ряд укреплений; некоторые из них потом разрослись в довольно населенные города (Тамбов, Козлов, Оскол и др.). Между ними рыли канавы, сооружали валы, а на них в разных местах – острожки. На реках, где были броды, по которым переходили татары, вбивали сваи и дубовые колья для порчи лошадиных ног, устраивали засеки и пр.

Донские казаки, получившие начало от тех сторожевых отрядов, которые московское правительство водворяло издавна по южной границе для защиты от татарских набегов, постоянно выбивались из-под власти. Они нередко задирали и крымцев, и турок, нападали своевольно на их владения, грабили и разбойничали по берегам Черного моря. Московское правительство не знало, как и быть с ними: то совершенно отказывалось от них, как от воров и разбойников, не признающих над собой никакой власти, то посылало им щедрые подарки и жалованье, так как они могли наносить большой вред крымцам и мешать их набегам.

Порою доходило до того, что и царским посланцам небезопасно было проезжать Доном; так, раз донской атаман говорил грозно русским послам, ехавшим к султану:

– Призывали меня в Москве к боярам, и бояре приходили на меня с шумом, меня и войско все лаяли и позорили; а наше войско – люди вольные, в неволю не служат, и вы, посланники, на Дон идете… как войско изволит, так над вами и сделают!

Иногда русским послам плохо приходилось и в турецких городах, если донские казаки не в пору делали лихой набег на турецкие владения. Так, однажды русские посланники, ехавшие к султану, приехали в Азов и только что успели разместиться на посольском дворе после тяжелых приключений, испытанных на пути, как ворвались к ним азовские люди с криком и угрозами: одни кричали, что посланников надо убить; другие находили лучшим обрезать им носы и уши и в таком виде отпустить их на Дон. Вся беда обрушилась на них за то, что казаки в это время промышляли разбоем над азовцами и стояли на многих стругах в донском устье, поджидая богатый купеческий караван, шедший из Кафы в Азов. С большим трудом послам удалось отклонить казаков от задуманного разбоя и только таким образом избавиться от насилий свирепой толпы. Бывали подобные случаи с русскими посланниками и в Константинополе. Напрасно они отговаривались тем, что казаки – разбойники, над которыми царь не властен и которых он считает своими врагами; этим отговоркам ни турки, ни татары не верили, так как знали о жалованье царском, которое по временам посылалось на Дон, знали и о том, что казацкие ватаги пополняются более всего русским людом.

– Донских казаков, – говорил один турецкий паша русскому послу, – каждый год наши люди побивают многих, а все их не убывает: сколько бы их в один год ни погибло, на другой год еще больше того из Руси прибудет. Если бы прибылых людей на Дон не было, то мы давно бы уже управились с казаками и с Дона их сбили!

И это было верно. Ежегодно из Московской Руси бежали на Дон разные лихие люди, беглые крестьяне, охотники до вольного казацкого житья, и с лихвою пополняли убыль в рядах донцов, которые гибли сотнями во время своих дерзких наездов.

Донцы одним своим лихим делом чуть было не втянули Москву в войну с султаном. Затеяли они идти всем войском под Азов и «промысел над ним учинить». Это было в 1637 г. В то же время на Дон пришли степью на конях запорожские черкасы (казаки), человек с тысячу; всего казаков набралось тысяч пять без малого. 21 апреля, на второй неделе после Светлого воскресенья, союзники выступили в поход к Азову.

Незадолго перед тем проезжал Доном турецкий посланник, ездивший не раз уже в Москву. Казаки его задержали. Через несколько времени они призвали его в свой круг. Тут он был обвинен в том, что хвалился донских казаков разорить и с Дону свесть, что писал в Москву, чтоб государь велел повесить их атамана и т. д.

– И за такое воровство, – заявлено было послу в заключение, – донские атаманы и казаки и все войско приговорили тебя казнить смертью!

Этот приговор своевольной толпы был тут же исполнен. Казаки изрубили несчастного посла саблями!

Две недели спустя после этого убийства казаки стояли под Азовом. 18 июня город был взят. Победители без жалости истребили всех жителей, кроме греков, освободили пленных христиан и засели в городе, готовясь к обороне.

30 июля приехали в Москву посланцы от казаков с вестью, что они турецкого посланника изрубили, Азов взяли и ни одного азовского человека не упустили ни на степи, ни на море – всех изрубили.

В ответ на это царь послал им строгий выговор:

– Вы это, атаманы и казаки, учинили не делом, что турецкого посла со всеми людьми побили самовольством. Нигде не ведется, чтоб послов побивать; хотя где и война между государями бывает, то и тут послы свое дело делают и никто их не побивает. Азов взяли вы без нашего царского повеленья и атаманов и казаков добрых к нам не прислали, кого подлинно спросить, как тому делу вперед быть.

Хотя для Москвы было выгодно завладеть Азовом (отсюда можно было держать в страхе крымских татар), но войны с султаном царь не хотел и поспешил отправить ему грамоту. В ней, между прочим, говорилось:

«Вам бы, брату нашему, на нас досады и нелюбья не держать за то, что казаки посланника вашего убили и Азов взяли: это они сделали без нашего повеления, самовольством, и мы за таких воров никак не стоим и ссоры за них никакой не хотим, хотя из воров всех в один час велите побить; мы с вашим султанским величеством в крепкой братской дружбе и любви быть хотим».

Но избежать «нелюбья» и «досады» со стороны турок и татар было мудрено. В сентябре крымцы сделали набег на московскую украину и опустошили ее. Хан писал в Москву, что нашествие совершено по приказу султана за то, что казаки взяли Азов. Турция, занятая войной с Персией, только в мае 1641 г. двинула к Азову войско, чтобы выбить отсюда казаков. Силы турок были громадны – более 200 тысяч человек с сотней осадных орудий. С турками был и крымский хан со своим полчищем. Казаков в Азове было много-много – 15 тысяч, да женщин-казачек было сот восемь; их надо считать, потому что они усердно помогали своим мужьям в обороне. Казаки с отчаянным мужеством отражали турок; 24 приступа сделали турки и всякий раз были отбиты с большим уроном. Они громили город и с моря, и с суши из больших стенобитных пушек, рыли подкопы; наконец, пускали в город записки, в которых сулили большие деньги за измену. Ничто не помогало. Ни один перебежчик не являлся к туркам, ни один пленник под самыми страшными пытками не сказал даже о числе защитников Азова. Пробившись попусту чуть не полгода, потерявши около 20 тысяч людей, турки наконец в конце сентября сняли осаду…

Донской казак XVII в.

Казаки известили царя о своем торжестве и просили помощи, просили, чтобы царь принял от них Азов под свою руку.

«Мы наги, босы и голодны, – писали они, – запасов, пороху и свинцу нет, от этого многие казаки хотят идти врознь, а многие переранены».

Молодецкая оборона казаков, хоть и «вольных», и «лихих воровских людей», но все же по крови русских, в Москве очень порадовала всех. Царь послал им щедрое жалованье и в грамоте своей хвалил их.

«Мы вас, – говорил он, – за эту вашу службу, раденье, промысел и крепкостоятельство милостиво похваляем».

Теперь возник трудный вопрос: брать ли Азов от казаков или нет. Дело было, с одной стороны, очень заманчиво, а с другой – весьма опасно: владея Азовом, можно было не только грозить татарам, удерживать их от набегов на русские украины, а при случае даже и попытаться завладеть Крымом, но принять Азов от казаков – значило навлечь на Россию войну с турками (нужны большие ратные силы, большие средства, а где их взять).

Решено было отдать азовское дело на рассмотрение Земского собора. Царь указал: «Выбрать изо всяких чинов, из лучших, средних и меньших, добрых и умных людей, с кем об этом деле говорить» (1642).

Собор собрался в столовой избе. Думный дьяк Лихачев изложил дело об Азове, заявил, что в Москву уже едет султанский посол и ему придется давать ответ; наконец, поставил собору такие вопросы:

– Государю царю за Азов с турским и крымским царем разрывать ли и Азов у казаков принимать ли? Если принять, то войны не миновать и ратные люди надобны будут многие, на жалованье им и на всякие запасы деньги надобны многие и не на один год, и такие великие деньги и многие запасы где брать?

Эти вопросы были записаны и розданы выборным людям, а они должны были «помыслить о том накрепко и государю мысль свою объявить на письме, чтоб ему, государю, про все то было известно».

Духовенство на вопросы отвечало, что о ратном деле рассуждать следует царю да боярам, а им, духовным лицам, все это не за обычай; их же дело Бога молить, а помогать ратным людям они готовы по мере сил.

Служилые люди (стольники, дворяне, боярские дети) высказались вообще за то, чтобы взять Азов; только охоты не выказывали служить с казаками, «людьми самовольными», советовали государю на помощь донцам, засевшим в Азове, послать из ратных охочих и вольных людей.

– Людей в Азов, – говорили некоторые выборные из служилых людей, – велел бы государь прибрать охочих в украинских городах из денежного жалованья, потому что из этих городов многие люди прежде на Дону бывали и им та служба за обычай.

Двое из дворян изложили обстоятельнее свое мнение. Они тоже стояли за то, чтобы послать на подмогу казаков охочих, вольных людей; чтобы Азов взять, потому что тогда не только крымцы будут в страхе, но подчинятся царю и ногаи, и другие татарские орды, и кавказские горцы; говорили, что лучше израсходовать деньги на войну, чем понапрасну тратиться на поминки крымцам, которые своей присяги никогда не соблюдают…

Стрелецкие головы и сотники отвечали, что «во всем государева воля, а они, холопи его, служить рады и готовы, где государь ни укажет».

Дворяне и дети боярские из разных городов по большей части выражали такую же готовность.

Но были мнения и другого рода. Владимирские дворяне и дети боярские говорили, что государю и боярам ведома бедность их города.

Дворяне и боярские дети некоторых северных уездов советовали брать людей и деньги преимущественно с разбогатевших людей, причем говорили:

«Твои государевы дьяки и подьячие пожалованы твоим денежным жалованьем, поместьями и вотчинами и, будучи беспрестанно у твоих дел и обогатев многим богатством неправедным от своего мздоимства, покупали многие вотчины и домы свои построили многие, палаты каменные такие, что неудобь сказаемые. Блаженной памяти при прежних государях и у великородных людей таких домов не бывало».

Не пощадили обличители и своей братии.

«Некоторые наши братия, – говорили они, – будучи в городах у твоих государевых дел, ожирели и обогатели и на свое богатство накупили себе вотчин». Вот с таких-то «обогатевших» и «ожиревших» людей, по мнению выборных, и надо брать средства для войны.

«А бедных нас, холопей своих, – писали они, – разоренных и беспомощных, беспоместных и пустопоместных и малопоместных, вели, государь, взыскать своею милостью поместным и денежным жалованьем, чтоб было чем твою государеву службу служить».

Дворяне из южных городов советовали брать деньги и всякие запасы ратным людям, сколько за кем крестьянских дворов, а не по писцовым книгам (неправильно составленным).

«А мы, холопи твои, – прибавляли они, – с людьми своими и со всею своею службишкою против недругов твоих готовы, где ты укажешь; а разорены мы пуще турских и крымских басурманов московскою волокитою (проволочками в делах) от неправд и от неправедных судов».

Но, несмотря на эти жалобы и обличения, все служилые люди были за войну.

Торговые люди заявили:

«Мы, холопи твои, торговые людишки, питаемся от своих промыслишков, а поместий и вотчин за нами нет никаких, службы твои государевы служим в Москве и в иных городах ежегодно и беспрестанно… сбираем твою государеву казну за крестным целованьем с великою прибылью: где сбиралось при прежних государях и при тебе в прежние годы сот по пяти и по шести, теперь там сбирается с нас и со всей земли нами же тысяч по пяти, по шести и более. А торжишки стали гораздо худы, потому что всякие наши торжишки на Москве и в других городах отняли многие иноземцы, немцы и кизильбашцы (персияне)… а в городах всякие люди обнищали и оскудели до конца от воевод».

Затем торговые люди сборы на войну с них полагали на государеву волю и прибавляли в заключение, что «рады служить своими головами за Царское здоровье и за православную веру помереть».

Люди низшего чина, сотские и старосты черных сотен и слобод, от имени всех тяглых людей объявили:

«Мы, сироты твои, тяглые людишки, по грехам своим оскудели и обнищали от великих пожаров, от пятинных денег, от поставки людей, от подвод, от великих податей и от разных служб в целовальниках… Всякий год с нас, сирот твоих, берут в государевы приказы по ста сорока пяти человек в целовальники, да с нас же берут извозчиков с лошадьми стоять беспрестанно при земском дворе для пожарного случая, а мы платим тем целовальникам да извозчикам каждый месяц подможные кормовые деньги. И от великой бедности многие тяглые людишки из сотен и из слобод разбрелись розно и дворишки свои покидали».

Таким образом, царь из уст выборных людей узнал о полной готовности жертвовать своим достоянием и даже жизнью на пользу родной земли, но услышал также и о бедственном положении ее, особенно черных людей, – и убедился, что еще надо думать не о войне, а о строении своей земли.

На верность вероломных казаков трудно было полагаться, а без них Москве трудно было бы оборонять от турок отдаленный Азов. Город оказался по досмотру так разбит и разорен, что нельзя было его скоро поправить. Наконец к царю пришли из Молдавии вести, что султан поклялся в случае войны с Москвою истребить всех православных в своих владениях.

Царь послал 30 апреля казакам приказ покинуть Азов. Они разрушили его до основания, не оставили камня на камне и вышли из него. Когда громадное турецкое войско пришло отнимать Азов от казаков, то увидело лишь груды развалин.

Русским послам, отправленным в Константинополь, наказано было сказать султану:

– Вам самим подлинно известно, что донские казаки издавна воры, беглые холопи, живут на Дону, убежав от смертной казни, царского повеленья ни в чем не слушаются, и Азов взяли без царского повеленья, помощи им царское величество не посылал, вперед за них стоять и помогать им государь не будет, ссоры из-за них никакой не хочет.

Иноземцы в России

На соборе по азовскому делу ясно сказалось плачевное состояние Русской земли; от страшного разгрома и смуты она в течение почти 30 лет не могла еще очнуться и оправиться. Жаловались не только на нищету и разорение, но и на воевод, и на приказных людей. В высших правительственных местах, в московских приказах, где под начальством бояр дьяки и подьячие вершили всякие дела, добиться правды было тоже нелегко: приказные люди были очень падки к посулам и тянули (волочили) дела обыкновенно очень долго. «Московская волокита» с разными взятками и подачками была так убыточна для просителей, что порою побуждала их вовсе отказываться от своих исков…

При всем добром желании царя и благомыслящих бояр искоренить это зло было весьма трудно: людей сведущих было крайне мало, а людей честных, способных служить «беспосульно» и «безволокитно», еще меньше.

Недостаток образования, которое поднимает человека умственно и нравственно, сказывался уже весьма ощутительно, но немногие русские того времени понимали это. Современники-иностранцы говорят, что русские не любили никаких высших знаний и нельзя встретить во всей земле человека, который бы разумел по-латыни. (В те времена латинский язык был ключом ко всякому знанию: научные рассуждения тогда писались по-латыни.)

Если не понимали тогда на Руси цены образования в широком смысле, то нельзя того же сказать о знаниях прикладных, т. е. применимых к житейскому обиходу, – их давно уже ценили русские и готовы были платить «хорошие» деньги разным иноземным «хитрым» рудознатцам, лекарям, пушкарям, оружейникам, золотых, серебряных и разных других дел мастерам.

Долгие войны со шведами и поляками особенно давали чувствовать русским цену европейского военного искусства, превосходство европейского вооружения и ратного строя над русским: при всей готовности умереть, сложить свои головы за царя и отечество, при всем мужестве, которому удивлялись иностранцы, русские войска нередко в открытом поле терпели поражения от неприятелей, слабейших числом, но лучше вооруженных и более искусных в ратном деле. Царь понимал вполне необходимость преобразования войска, приказывал, как мы знаем, обучать ратных людей иноземному строю, вербовать целыми тысячами иноземных солдат, на которых не жалели издержек.

При царском дворе служило много иноземцев: были тут лекари, аптекари, часовых и органных дел мастера и проч. Один из них на диво русским соорудил такой искусный орган, что в то время, как он играл, пели птицы (соловей и кукушка), искусно сделанные на нем. Царю очень полюбилась эта диковинка, и он подарил мастеру за нее 2,5 тысячи рублей.

Начинали, очевидно, сознавать уже важность вообще науки: в грамоте ученому голштинцу Олеарию от имени царя Михаила Феодоровича говорится:

«Ведомо нам учинилось, что ты гораздо научен и навычен астрономии, и географус, и небесного бегу, и землемерии, и иным многим надобным мастерствам и мудростям, а нам, великому государю, таков мастер годен».

География, видимо, занимала царя: он велел сделать дополнения и объяснения к карте «Большой чертеж Русской земли», составленной еще по приказу Бориса Годунова.

Хотя русские смотрели на иноземцев как на еретиков, боялись «иноземной прелести», как выражались тогда, но все-таки надобность в «иноземных мастерствах и хитростях» пересиливала эти опасения, и московское правительство беспрестанно призывало к себе иностранных мастеров и промышленников, давало им охотно всякие права и льготы, обыкновенно с условием, чтобы они «обучали русских своему делу и никакого ремесла от них не таили». Голландцу Виниусу позволено было в окрестностях Тулы устроить завод для выделки разных чугунных и железных вещей, литья пушек, ядер и проч.; другому иностранцу Марселису дано право заводить железные заводы на Ваге, Костроме и Шексне «безоброчно» и «беспошлинно» на двадцать лет; третьему – шведу Коэту дано такое право на пятнадцать лет на заведение стеклянного завода; четвертому разрешено добывать золу и поташ и т. д. Очевидно, правительство старалось водворить в Русской земле новые полезные промыслы и производства и поднять промышленность.

В это время в Москве жило уже много иностранцев, одних протестантских семейств насчитывали до тысячи. Сначала они селились в городе, где хотели, устраивали в своих дворах себе молитвенные дома (кирки); но скоро русские священники, опасаясь соблазна для православных, стали сетовать на это: тогда было отведено для кирки особое место и велено сломать те, которые немцы устроили близ русских церквей.

Частые посольства русских за границу и от разных иностранных дворов в Россию должны были также все более и более знакомить русских с Западом. Много любопытного видели русские за границей, много было там и привлекательного для них – недаром русское духовенство так опасалось «иноземной прелести».

Иностранных послов принимали обыкновенно очень торжественно, с истинно русским широким гостеприимством и хлебосольством, но в то же время не всегда относились к ним доверчиво. Еще на границе встречали их царские пристава и сопровождали до Москвы, где уже происходил пышный, торжественный прием, причем сообразовались с важностью и значением посольства.

Вот как описывает один из таких приемов Олеарий, бывший при голштинском посольстве (1634):

«13 августа мы приехали в последнее село пред Москвою. На другой день рано утром пристав с толмачом своим и писцом пришли к посланникам, благодарили их и всех нас за оказанные им во время пути благодеяния и просили у нас извинения, если они служили нам не так, как бы следовало. Послы подарили приставу большой бокал, а толмачу и писцу дали денег. Затем мы стали готовиться к въезду в Москву».

В стройном порядке, с конными стрельцами впереди, двинулось посольство к столице.

«Когда мы приблизились, – продолжает Олеарий, – к Москве, навстречу нам прискакали один за другим десять гонцов. Они беспрестанно уведомляли, где еще находились русские, которые должны были принимать нас, и привозили приказание продолжать наше шествие то скорее, то медленнее, для того чтобы одна часть не пришла в назначенное место раньше другой и чтобы, таким образом, не пришлось дожидаться которой-нибудь из них. Кроме того, мы встречали целые толпы всадников русских, прекрасно одетых; они быстро проносились на своих конях мимо нас и так же быстро возвращались. Между ними было и несколько наших знакомых из шведского посольства, которым, по-видимому, не дозволялось подъехать к нам и пожать нам руку; они только издали приветствовали нас. За четверть мили от Москвы встретило нас более четырех тысяч человек русских в богатых одеждах и на прекрасных лошадях; они поставлены были в строй, сквозь который мы должны были проходить.

Далее навстречу нам выехали верхами два пристава в золотых одеждах (кафтанах) и высоких собольих шапках, на прекрасных белых конях, у которых вместо уздечек висели огромные серебряные цепи; кольца их состояли из серебряных пластинок и при движении издавали громкий звук. За приставами следовал великокняжеский конюший с двадцатью белыми верховыми лошадьми и множеством конных и пеших людей. Когда съехались пристава с послами, те и другие сошли с коней, а старший пристав сказал:

– Великий государь, царь и великий князь Михаил Феодорович, самодержец всероссийский, владимирский, московский (следовал весь титул), приказал нам встретить и принять вас, великих послов герцога голштинского (следовал подробный титул), соблаговолил выслать вам своих лошадей для въезда и назначил обоих нас приставами служить вам на все время пребывания вашего в Москве и заботиться о доставлении вам всего необходимого.

Когда посланник ответил на это приличным образом, послам подвели двух рослых белых лошадей, оседланных шитыми серебром и золотом немецкими седлами и убранных разного рода дорогими украшениями.

Как только послы сели на лошадей, пристав и казаки, провожавшие нас от границы до Москвы, удалились. Послы ехали между двумя приставами, хотя у русских обыкновенно в случае, когда три и более человека идут или едут вместе, считается почетнейшим то место, где человек с правой стороны у себя не имеет никого другого. За лошадьми шли русские конюхи и несли седельные покрывала из леопардовой кожи, парчи и алого сукна. Подле посланников ехало на лошадях множество других москвитян, которые толпились и составляли густую массу, провожавшую послов до самого их помещения… Когда мы проезжали по Москве, все улицы и дома были усеяны бесчисленным множеством народа, собравшегося поглядеть на наш поезд. Улицы, впрочем, незадолго до нашего приезда были сильно опустошены пожаром, истребившим более пяти тысяч домов, так что многие жители принуждены были помещаться в палатках.

Через полчаса по прибытии нашем в Москву из кухни и погреба великого князя присланы были нам в знак приветствия разные припасы, а именно: 8 овец, 30 кур, много белого и ржаного хлеба и сверх того 22 сорта дорогих напитков: вина, пива, меду и водки. Все это принесли нам 32 человека, которые шли в известном порядке, образуя из себя длинный ряд. Такие же припасы и таким же образом получали мы после каждый день, только наполовину меньше: таков обычай у русских, что чужестранные послы получают двойное количество продовольствия в первый день их прибытия и в день, когда бывают у руки его царского величества.

После доставки продовольствия заперли передний двор нашего помещения и приставили 12 стрельцов-часовых, с тем чтобы до первого представления царю никто из нас не выходил из дому и никто из посторонних не входил к нам. Пристава ежедневно посещали послов и справлялись, не нуждаются ли они в чем. Кроме того, в нашем дворе постоянно находился при нас русский переводчик, который распоряжался стрельцами для наших услуг и рассылал их за покупками разных вещей, нужных нам…

19 августа назначен был прием послов у царя…

В этот день рано утром пришли пристава осведомиться, собираемся ли мы к выходу, и, увидавши, что мы были совершенно готовы, поспешно поскакали назад во дворец. Вскоре за тем были приведены нам для поезда белые лошади. В 9 часов пристава пришли снова в своих обыкновенных платьях; новые же кафтаны и высокие шапки, взятые ими из великокняжеской кладовой, несли за ними их слуги. Пристава переоделись в эти платья в передней комнате у послов и таким образом тут же при нас нарядились как нельзя лучше. После того мы сели на лошадей, в плащах, без шпаг (при шпаге никто не смеет являться к царю), и поехали во дворец в стройном порядке…

От самого посольского помещения до дворца на протяжении восьмой части мили расставлены были по обеим сторонам дороги тесными рядами стрельцы, между которыми мы должны были ехать. За ними все улицы, дома и крыши усеяны были множеством народа, собравшегося поглазеть на наш поезд. На дороге несколько раз гонцы из дворца скакали к нам навстречу во всю лошадиную прыть и, как при въезде в Москву, отдавали приказы, чтобы мы то скорее, то медленнее ехали, то совсем на время приостанавливались, – это для того, чтобы его царское величество мог сесть на престол в приемном покое не прежде и не позже того, как прибудут послы.

На главной дворцовой площади мы сошли с лошадей, и все наши построились в известном порядке… К приемной нас повели с левой стороны через крытый ход со сводами, где мы прошли мимо весьма красивой церкви. Этим ходом мимо церкви провели нас потому, что мы христиане; турок же, татар и персов водят другим ходом.

Пред приемной мы должны были пройти через одну палату со сводами, в которой кругом сидели и стояли старые почтенные мужи с длинными седыми бородами в парчовых одеждах и высоких собольих шапках. То были гости его царского величества, т. е. важнейшие купцы; одежды же на них взяты были из царских кладовых, из которых они выдаются только при подобных торжественных случаях и потом снова отбираются.

Когда послы были у дверей упомянутой передней палаты, из приемной вышли от его царского величества два боярина в парчовых одеждах, вышитых жемчугом. Они встретили послов и сказали:

– Его царское величество соблаговоляет господам послам явиться к нему.

Подарки, которые послы приносили царю от своего государя, были оставлены в передней палате. Они состояли из дорогих вещей, между которыми были боевые часы с подвижными фигурами, изображающими историю блудного сына, большое зеркало в рамке из черного дерева, украшенной литыми из серебра листьями и фигурами, хрустальная кружка, обделанная золотом и яхонтами, и многие другие».

«Только что мы, – продолжает Олеарий, – вступили в приемный покой, главный переводчик царский выступил вперед, пожелал государю счастья и долголетней жизни и возвестил о прибытии голштинских послов.

Приемная была четырехугольная комната со сводами, на полу и по стенам обитая прекрасными коврами; потолок ее украшен был золотом и разными изображениями из священной истории, писанными различными красками. Царский престол стоял в глубине, у стены, против входа, на возвышении из трех ступеней от полу; вокруг него по углам стояли четыре серебряных столба, на которых находились серебряные орлы с распростертыми крыльями; от этих орлов шла крыша, опиравшаяся на те же столбы и увенчанная башенкою также с орлом наверху; по четырем углам крыши были также серебряные башенки с орлами.

На престоле, в одежде, унизанной разными драгоценными камнями и крупным жемчугом, сидел царь. Корона его усеяна была крупными брильянтами, так же как и золотой скипетр, который, вероятно, по его тяжести, царь держал то в правой, то в левой руке. По обеим сторонам престола стояли четыре молодых рослых князя, по двое с каждой стороны, в белых камчатных одеждах, в высоких рысьих шапках и в белых сапогах. На груди у них крестообразно висели золотые цепи, и каждый из них вооружен был серебряным бердышом; держали они бердыши на плечах, как бы готовясь нанести удар. Вдоль стен кругом сидели важнейшие бояре, князья и государственные чины, более 50 человек, все – в богатейших одеждах, в высоких шапках из черной лисицы. В нескольких шагах от престола с правой стороны стоял государственный канцлер (начальник иноземного приказа). Подле самого престола справа стояла золотая держава, величиною с ядро (48-фунтового весу), на резной серебряной пирамиде. Далее стояли золотая лохань и рукомойник с полотенцем для омовения руки его царского величества после допущения к ней послов и сопровождающих их. К царской руке допускаются только христианские послы.

Когда послы, вошедши в приемную, почтительно поклонились, их немедленно подвели к царю и поставили пред ним в 10 шагах; за послами стали сопровождавшие их, а с правой стороны – наши два дворянина с грамотами. Переводчик стал подле послов елевой стороны.

Затем его царское величество дал знак государственному канцлеру и велел сказать послам, что он допускает их к своей руке, и те начали подходить поодиночке друг за другом. Царь взял скипетр в левую руку, правую же подавал послам с благосклонным движением каждому, но при этом во время целования царской руки не дозволялось ее касаться руками. По окончании этого обряда канцлер сказал послам, чтобы они исполнили то, зачем были присланы. Тогда главный посол начал говорить, что он привез поклон его царскому величеству от его светлости своего милостивого князя и государя вместе с изъявлением глубокого сочувствия в скорби по причине смерти патриарха; что его светлость государь голштинский полагал, что Бог продлит жизнь патриарха до настоящего времени, и потому послал было к нему грамоту, которую они вместе с грамотой к его царскому величеству имеют честь вручить ему, государю московскому. После того послы поднесли грамоты царю, а он дал знак канцлеру взять их.

Канцлер по приказу государя от его имени отвечал послам, что грамоты будут переведены на русский язык и решение царя по ним будет объявлено через бояр. Канцлер, произнося титулы своего государя, а также и великого князя голштинского, снимал шапку и потом снова надевал ее. Позади послов в это время была поставлена лавка, покрытая ковром, на которую они и сели по приглашению царя.

Затем канцлер объявил, что царское величество допускает к своей руке важнейших слуг посольства.

По окончании этого обряда царь, приподнявшись несколько с престола, спросил у послов о здоровье их князя. Вслед за тем прочтена была роспись княжеским подаркам; они были внесены в приемную и немного спустя вынесены обратно. Затем предоставлено было послам высказаться о цели, с какой они посланы, и те просили, чтобы в силу договора, заключенного шведским королем и князем голштинским по персидскому делу, дозволено было бы их выслушать тайно вместе со шведскими послами.

Затем царь велел спросить послов, здоровы ли они и не имеют ли в чем недостатка, и сказать им, что он соблаговоляет, чтобы они в тот день кушали от его стола. После этого два боярина, которые ввели послов в приемную комнату, вывели их из нее, и они поехали с приставами и стрельцами домой в прежнем порядке».

Голштинское посольство, о приеме которого рассказано Олеарием, приезжало в Москву, чтобы уладить дело насчет торговли с Персией. Царь дозволил голштинским купцам на десять лет свободный проезд по русским владениям в Персию, за что они и должны были платить в казну 600 тысяч ефимков серебра (считая их 14 в фунте).

Последние годы царствования Михаила Феодоровича

Михаил Феодорович в конце своего царствования был сильно озабочен своими семейными делами. Задумал он выдать свою дочь за какого-либо иностранного принца. Попытки породниться таким способом с иноземными дворами, как известно, делались уже при Грозном, а затем при Борисе. Михаил Феодорович проведал, что у датского короля есть сын, принц Вольдемар, по возрасту как раз подходивший к царевне Ирине Михайловне. Царь засылал послов в Данию, чтобы получше разузнать о принце и добыть его «парсуну» (портрет). В Дании мысль о браке принца с царской дочерью понравилась, а Марселис, которому царь поручил вести переговоры по этому делу, действовал ловко.

Московская земля западным европейцам представлялась грубою и дикою; датские сановники говорили Марселису:

– Если наш королевич туда поедет, то сделается холопом навеки, и что обещают, того не исполнят. Как нашему королевичу ехать к диким людям!

В ответ на это Марселис уверял, что опасаться нечего, расхваливал московские порядки и ссылался на самого себя, что в Москве жить можно. От имени царя он заявлял, что Вольдемару не придется менять веру и никакого понуждения к тому не будет, что зависеть он будет только от царя и в удел получит на вечные времена Суздаль и Ярославль, да вдобавок дочери царь даст приданого 300 тысяч рублей.

Королевич отправился в Москву. Всюду в Московском государстве встречали его хлебом-солью и разными дарами. 21 января 1644 г. он прибыл в Москву и был принят с необычайным почетом: служилые и приказные люди в праздничных блестящих одеждах провожали его до Кремля; по улицам рядами были расставлены стрельцы безоружные. Это показывало, что царь считает принца не гостем, а членом своей царской семьи, которому никакой опасности не предстоит. Когда принц прибыл в отведенное ему помещение, от всех городов стали ему подносить хлеб-соль и разные дары: золотые и серебряные вещи, соболей и дорогие тонкие ткани.

Когда королевич явился во дворец, чтобы представиться царю, то был принят очень торжественно и радушно. Королевские послы, прибывшие с Вольдемаром, говорили царю речь от имени своего государя.

– Король просит царя, – сказали они между прочим, – принять и почитать королевского сына как своего сына и зятя, а сыну своему наказал царское величество как отца почитать, достойную честь и службу воздавать.

На эту речь от имени царя отвечал думный дьяк:

– Желаем, чтобы всесильный Бог великое и доброначатое дело к доброму совершению привел: хотим с братом нашим его королевским величеством быть в крепкой дружбе и любви, а королевича Вольдемара Христианусовича хотим иметь в ближнем присвоении, добром приятельстве и почитать, достойную честь ему воздавать как своему государскому сыну и зятю.

Царь посадил Вольдемара рядом с собою по правую руку, по левую сидел царевич Алексей. Потом за обедом принц опять был посажен рядом с царем, который всячески выказывал своему нареченному зятю привет и ласку.

Жених, как видно, очень полюбился царю. Принц и его приближенные были вполне довольны приемом, и дело, казалось, шло как нельзя лучше, но через несколько дней нежданно-негаданно было объявлено принцу, что до женитьбы он должен принять православие.

Принц был озадачен этим требованием, сослался на договор, по которому ему обещали, что вероисповедания не будут касаться, и заявил, что и не приехал бы, если бы знал, что придется менять веру.

Михаил Феодорович, очевидно, никак не хотел допустить и мысли о том, чтобы породниться с иноверцем, и Марселис, вероятно, при переговорах в Дании пообещал больше, чем следовало.

При свидании с принцем сам царь принялся уговаривать его принять православие.

– Послы королевские, – сказал царь, – у нас на посольстве говорили, что король велел тебе быть в моей государской воле и послушанье и делать то, что мне угодно, а мне угодно, чтоб ты принял православную веру.

– Я рад быть в твоей государской воле и послушанье, кровь свою пролить за тебя готов, но веры своей переменить не могу! – отвечал Вольдемар и просил отпустить его назад к отцу.

Царь настаивал, чтобы принц подчинился его воле, указывал на преимущество православной веры и на то, что на Руси «муж с женою в разной вере быть не может», что этого не только в высших государских чинах, но и в простых людях «не повелось». На просьбу же принца отпустить его царь заметил:

– Отпустить тебя назад непригоже и нечестно: во всех окрестных государствах будет стыдно, что ты от нас уехал, не совершивши доброго дела.

Положение становилось крайне натянутым и неловким с той и с другой стороны.

Несколько раз после того Вольдемар писал к царю, указывал на обещание в первой грамоте, что ему, принцу, не будет никакой неволи в вере. На это царь отвечал, что королевичу и теперь нет неволи, а в грамоте не было написано, чтобы его не призывать к соединению в вере. Королевича всячески уговаривали и бояре принять православие, расхваливали красоту и ум невесты. Патриарх прислал ему длинное увещание. Королевич и датские послы стали просить как милости, чтобы их отпустили из Москвы. Царь не отпускал, – видимо, он все еще не терял надежды, что Вольдемар уступит; но чтобы принц не убежал, стал больше наблюдать за ним, увеличили стражу, приготовленную как бы для почета… Опасения были не напрасны: королевич действительно попытался бежать, но его остановили стрельцы у Тверских ворот…

После еще нескольких попыток склонить Вольдемара к православию увещания прекратились; но, несмотря на его просьбы и требование короля, принца из Москвы не отпускали. Обращались с ним в то же время очень почтительно, старались всячески тешить его; устраивали для него охоты; царь приглашал его к своему столу… Неизвестно, чем кончилось бы все это. Смерть царя дала делу иной оборот.

Дело с Вольдемаром очень любопытно: оно ясно показывает, как недоверие к иноземцам и иноверцам и нетерпимость к западным религиям мешали сближению русских с Западом.

В последние же годы жизни царя его тревожило и другое дело. С Польшей шли постоянные пререкания и после Поляновского мира. Михаил посылал постоянно жалобы Владиславу на польских чиновников, писавших неправильно царский титул. Поляки считали это неважным, но русские послы утверждали, что «оберегать честь государеву» для них – главное дело, и требовали, чтобы виновные были казнены смертью. Подобные требования, конечно, не исполнялись, и неудовольствие русских год от году росло. Поляки в свою очередь жаловались, что в московской земле находят себе убежище восставшие против них малороссийские казаки.

В 1643 г. явился в Польше русский посол с важной жалобой, что поляки укрывают у себя самозванца, и с требованием выдать его. Русские проведали, что в Польше находится молодой человек, зовущий себя царевичем Иваном Димитриевичем, сыном Марины и Тушинского царя. Оказалось, что шляхтич польский Димитрий Луба взял с собою в поход на Москву в Смутную пору маленького сына и был убит. Сироту принял на свое попечение другой шляхтич и привез в Польшу, выдавая его за сына Марины, которого ему удалось будто бы избавить от казни, подменив другим ребенком. Сначала на маленького Лубу обратил внимание король. Война с Москвой тогда еще не была окончена, и Сигизмунд нашел, что «московский царевич» может быть ему при случае полезен, и назначил ему значительное содержание, и он был отдан на воспитание в монастырь. Когда же был заключен вечный мир с Московским государством, то про Лубу и забыли. Несчастный молодой человек, долго веривший в свое царственное происхождение, просил настоятельно, чтобы его избавитель сказал ему, кто он. Тот объяснил все дело.

Выдачи этого Лубы и требовал московский посол.

Напрасно паны убеждали русских послов, что Луба безвреден для Москвы и выдавать ни в чем не повинного человека не следует. Послы стояли на своем.

– Нам в великое подивление, – говорили они, – что такое непригожее и злое дело со стороны вашего государя начинается, и если король и вы, паны, этого вора нам не отдадите, то нам с вами никаких дел кончать нельзя.

Сам Луба откровенно пред русскими послами рассказал всю историю свою; паны заявили, что он пойдет в ксендзы… Русские послы настойчиво добивались выдачи его и добились своего. Поляки в угоду московскому царю отправили Лубу в Москву, но польский король просил у царя отпустить этого ни в чем не виновного человека. По приезде его с польским послом в Москву начались переговоры об этом.

В то время Михаил Феодорович был уже близок к смерти. Еще с конца 1644 г. он не выходил из покоев по болезни, а в следующем году ему стало хуже. Иноземные врачи находили, что недуг приключился от многого сидения, холодного питья и меланхолии, «сиречь кручины». Судя по всему, царь страдал водянкой. 12 июня 1645 г., в день своих именин, государь был у заутрени, но в церкви ему сделалось дурно, и его принесли в царские хоромы. К вечеру ему стало хуже: он стонал, жаловался на сильные боли и велел позвать царицу и сына – шестнадцатилетнего Алексея; простился с женою, благословил сына на царство и, обратясь к дядьке царевича Борису Ивановичу Морозову, сказал:

– Тебе, боярину нашему, приказываю сына и со слезами говорю, как ты служил нам… оставя дом свой, имение и покой, пекся о его здоровье и внушении ему страха Божия, жил при нем безотступно в терпении и беспокойстве тринадцать лет и соблюдал его как зеницу ока, так и теперь служи.

Во втором часу ночи Михаил Феодорович почувствовал близость смерти, исповедался, приобщился Святых Тайн. В начале третьего часа ночи его не стало.

Трон Михаила Федоровича

Западная Русь в конце XVI и в начале XVII в.

Люблинская уния

Страшные испытания пришлось пережить русскому народу в конце XVI и в начале XVII в. Московская Русь, хотя истерзанная и обнищалая, все же довольно скоро выбилась из Смутной поры, вынесла из нее свою веру и народность во всей их целости; не то было с западной – Литовской Русью: униженная, под гнетом чуждой и враждебной власти, она вынуждена была долго изо всех сил биться, чтобы спасти от унижения и поругания свою церковь и народность.

Западные русские области, оторванные от остальной Русской земли, томившейся под игом татар, попали в XIV в. под власть Литвы, а в 1386 г., с избранием литовского князя Ягелло на польский престол, с нею вместе соединились с Польшей. С тех пор у поляков зародилось сильное желание слить с собою литовцев и западных русских в один народ, и для этого их ополячить и окатоличить. Хотя Литва и Западная Русь уже при Ягелле отпали от Польши и его родич Витовт стал независимым литовским государем, но поляки не оставили своих замыслов.

В 1431 г. на общем сейме поляков и литовцев в Городле был составлен акт (договор), по которому: 1. Литва и Польша соединялись в одно государство, в один народ. 2. По смерти Витовта верховная власть над Литвой снова переходит к Ягеллу, а потом к детям его; если же он умрет прежде Витовта, то поляки избирают последнего своим королем.3.Литва получает сеймы и должности, подобные польским. 4. Литовскому дворянству по назначению великого князя жалуются польские гербы; но пользоваться ими и другими преимуществами, а также занимать высшие должности могут только лица латинского вероисповедания.

Хотя Городельский акт впоследствии и не выполнялся строго, а Литва постоянно выбивалась из-под польской власти, но все-таки благодаря ему в Литву стали входить польские учреждения (сеймы, новые должности, гербы); утверждалось преимущество католической церкви над православной, – являлась приманка для честолюбивых православных изменять своей вере, принимать ту, которая, кроме небесных благ, сулила еще и земные.

Ягелло и его преемники часто поддавались желаниям поляков. В русских и литовских областях раздавались щедро земли католикам, заводились новые села и города, населялись преимущественно поляками. Поселенцы-католики освобождались от разных платежей и повинностей, которыми были обложены православные. Новым городам, населенным католиками – поляками и немцами, давалось самоуправление, так называемое «Магдебургское право», по которому горожане освобождались от суда королевских чиновников, а назначался судья (войт) из местных дворян. Он с выборными из жителей советниками (бурмистрами и райцами) и производил суд. Купцы и ремесленники получали разные льготы, делились по занятиям на цехи (общины), которым давали особенные права. Город получал герб, печать и знамя. Всякие льготы и преимущества католикам – все это было искусно расставленной сетью, чтобы уловить православное население, привлечь его к Польше и католичеству.

Польские учреждения мало-помалу вводились в литовские и русские области. Вместо прежних мелких удельных князей, подручных великому князю, для управления страною и городами стали назначать, по польскому обычаю, воевод, кастелянов, старост, избирая их из богатейших помещиков. Новые порядки приходились по душе иным литовцам и русским – конечно, лицам высшего сословия – дворянам, – их права и сила росли: богатейшие из них уподоблялись всесильным польским магнатам, становились полными властелинами в своих владениях, а мелкие дворяне приравнивались к вольной необузданной польской шляхте. Зато чем больше росли права и могущество дворян-помещиков, тем тяжелее приходилось простому люду, особенно крестьянам: они все больше и больше приближались к рабскому состоянию польских «холопов».

Польша, близкая к Западной Европе, по образованию стояла гораздо выше не только Литвы, но и Руси: у поляков в конце XV в. были и хорошие училища, даже высшая академия в Кракове, и замечательные ученые, и писатели. Это должно было, конечно, тоже сильно помочь польскому делу и в Литве, и в Западной Руси: русские и литовцы высшего сословия с польской образованностью усваивали и польский язык и мало-помалу полячились; в русскую речь все больше и больше входило польских слов и оборотов. В XVI в. письменный язык в Западной Руси представлял уже пеструю смесь церковнославянских слов, местных народных и польских. Даже в простонародную речь (наречия малорусское и белорусское) стали все сильнее и сильнее входить польские слова и обороты.

Так исподволь шло объединение Литвы и Западной Руси с Польшей; поляков, однако, смущало то, что они чуть не два века трудились над этим делом, а Литва все еще крепко держалась за свою государственную самобытность, и в русских областях в народе по-прежнему сильно было православие. Со страхом смотрели поляки и на русский восток, который, стряхнув с плеч своих татарство, по соседству у них высился грозным великаном. Иван III уже зовет себя в грамотах «Государем всея Руси», вступается за православие, теснимое в Литве, выказывает большую охоту добывать от нее свою «извечную отчину», т. е. русские земли, и отнимает у нее 19 русских городов с их областями; сын его захватывает и Смоленск; а западнорусские люди сознают свое родство и по крови, и по вере с Московской Русью, иные даже уходят к московским, своим «природным» государям на службу… Упустить из рук богатые западнорусские области для Польши было бы большим несчастием. С половины XVI в. новая беда стала грозить Польше: в Литве стало широко распространяться протестантство. Особенно оно усилилось при Сигузмунде Августе (1548–1572). Это был способный, добродушный, но слабый король; он давал полную свободу всем вероисповеданиям и сам даже одно время склонялся к протестантству. Литовцы встрепенулись, заговорили о полной независимости от Польши. Протестантство быстро разливалось по Литве, дробилось на множество сект (толков), которые боролись между собою, порождали всюду рознь и вражду. Этой внутренней смутой легко могли воспользоваться соседи-враги. Забило тревогу прежде всего польское духовенство. Папа прислал в Польшу своего нунция (посла) с освященным мечом Сигизмунду для казни еретиков. Король в это время попал под влияние польско-латинской партии, и началась борьба с протестантством в Литве…

Была у Сигизмунда в это время еще забота: он был бездетен; с ним прекращался Ягеллонов дом, и его пугала мысль, что, умри он – и Литва, связанная до сих пор с Польшей одним королевским домом, отпадет от нее, изберет себе своего отдельного государя. Сигизмунд ясно понимал, что ни Польше, ни Литве в отдельности несдобровать в борьбе с могучими соседями. Таким образом, было несколько причин, побуждавших короля поспешить во что бы то ни стало связать оба свои государства неразрывно в одно целое.

В Польше Сигизмунд, как король, избранный и сильно ограниченный магнатами и сеймом, не имел большой власти, но в Литве, как великий князь литовский, он был наследственным и самовластным государем и мог распоряжаться свободно. Он принялся за дело. Напомнил прежде всего литовцам, что все государственные имущества, т. е. большая часть литовской земли, принадлежат ему и часть доходов должна идти в его казну, а затем подарил эту свою наследственную собственность польским королям. Это значило, что всякий король, избранный поляками, становился владельцем всех государственных земель в Литве, т. е. литовским государем; теперь литовцы, только слившись с поляками в одно государство, могли вместе с ними избирать себе государя, иначе должны были подчиняться тому, кого изберет Польша. Это было постановлено на Варшавском сейме в 1564 г., где не было литовцев.

Постановление это (так называемый Варшавский рецесс) поразило как громом Литву и вызвало здесь сильное негодование. Великий князь литовский, любимый своими верноподданными литовцами, родом литвин, воспользовавшись своими литовскими правами, сам своими руками приносил свое отечество в жертву Польше!.. Теперь она, получив от короля право на вечное владение Литвой, могла смотреть на всякое движение последней к независимости как на мятеж. Такие мысли должны были волновать истых литовских патриотов. Сигизмунд должен был казаться им изменником, предателем своего отечества. Дело могло кончиться войной. Не будь в то время лютых казней Грозного в Москве, раздраженные литовцы, пожалуй, искали бы ее покровительства… Сигизмунду хотелось еще добиться того, чтобы Литва сама добровольно слилась с Польшей. Задобрив литовских бояр (так назывался в Литве средний класс между магнатами и крестьянами), уравняв их вполне в правах с магнатами, Сигизмунд поспешил покончить дело объединения Литвы с Польшей.

Л. Кранах Младший. «Сигизмунд II Август». 1553–1555 гг.

Литовские и польские послы должны были для этого собраться в 1569 г. в Люблин на сейм.

Люблинский сейм открылся 10 января. С самого начала видно было, что добра тут не будет. Поляки требовали прежде всего решения вопроса об унии (единении) и предлагали литовцам заседать вместе с ними; но литовцы не хотели нарушить старого обычая, по которому они с русскими имели свой отдельный от поляков сейм, – заявили, что прежде вопроса об унии они хотят порешить с королем свои частные, литовские дела. Литовцы думали добиться у короля утверждения особых своих прав и собрания своих законов (статута) и таким образом сделать невозможной полную унию Литвы с Польшей; но эта уловка не удалась им. Король не утвердил их особенных прав и велел рассуждать об унии. Заседать вместе с поляками литовцы отказались наотрез и составили с русскими свой отдельный сейм, который сносился с польским. Литовцы вовсе не желали полной унии, а предлагали братский союз своего государства с польским; а поляки, ссылаясь на старые акты, на Варшавский рецесс, требовали полнейшего слития Литовского княжества с Польшей в одно государство, в один народ, причем Литва должна была отказаться от своих отдельных сеймов, от особых законов, монет и пр.

Литовцы пришли в негодование от подобного требования.

– Напрасно мы потратились на поездку сюда, – говорили они, – нам предлагают порабощение!..

Поляки, опираясь на сочувствие короля, порешили ни в чем не уступать литовцам. Король не раз уже приглашал их к себе и убеждал согласиться с поляками, но литовцы не сдавались. Король задумал наконец заставить их собраться вместе с поляками и сообща порешить дело. Члены польского сейма должны были по его приказу тайком собраться в замке, а затем он думал призвать своей властью литовцев и ввести их в польский сейм. Эта затея не удалась. Поляки собрались, король послал за литовцами, но те, проведав, в чем дело, не захотели попасть в ловушку и отказались ехать…

Положение литовцев в Люблине было крайне тяжелое и щекотливое: они, конечно, ясно видели, что король и поляки замышляют совершить над Литвой насилие, убить ее государственную самобытность, а их, литовских послов, принудить своим согласием и подписями узаконить это убийство. Они не выдержали тяжести своего положения и разъехались по домам. Сейм таким образом терял свое значение; польские сеймовые послы пришли в ярость, считая себя страшно оскорбленными этим поступком. Сгоряча некоторые даже кричали:

– Не смогли мы добром привести литовцев к унии – приведем оружием!

После споров и предположений, как быть, как довершить начатое дело, поляки наконец надумали, пользуясь отсутствием литовских послов, отрезать от Литвы русские области, т. е. обессилить ее так, что она принуждена будет слиться с Польшей… Король издал универсал (указ) о присоединении к Польше Полесья (Южное Полесье от Беловежской пущи), затем и Волыни. Эти русские области покорились своей участи довольно легко: им не приходилось отстаивать свою государственную самобытность, а предстоял лишь выбор, от какого правительства быть в прямой зависимости – от литовского, как прежде, или от польского. За одно только опасались русские – за свое православие; но поляки их успокоили, обещали полную свободу веры. Сильнейшие из русских магнатов – князья Острожский, Черторижский и другие – согласились подчиниться Польше. Волынские чиновники, которых призвали на сейм вместо выборных лиц, под страхом лишиться своих мест, не оказали сопротивления полякам. Если русские и высказывали некоторые возражения, например, говорили, что русский народ их растерзает за слияние их области с Польшей, то заканчивали обыкновенно свою речь словами: «Однако волю государя мы готовы исполнить».

Именем короля им и приказано было присягать.

Но Волынью поляки не удовольствовались, потребовали и Киева… Литовцы испугались: Литва без русских областей становилась совершенно ничтожным, бессильным государством. Литовское посольство поспешило в Люблин с просьбой отменить универсал о присоединении русских областей к Польше и назначить новый сейм для решения вопроса об унии. Просьба эта была отвергнута; решено было прежний сейм продолжать и предложено литовцам, уехавшим из Люблина, вернуться сюда чрез шесть недель.

Пришлось покориться этому, и прежние литовские послы прибыли на сейм.

Долго изо всех сил добивались они хоть каких-нибудь уступок для Литвы, – все напрасно. Постановлено было сначала обсудить предложения литовцев в польском и литовском сенатах. Оба сената съезжались во дворец, помещались в двух смежных залах, и король поочередно заседал то там, то здесь. Два дня сряду тянулись совещания. Больной и усталый король, едва волоча ноги, переходил из одной комнаты в другую, вымаливая уступки то у поляков, то у литовцев. Польские сеймовые послы с нетерпением ждали решения сенатов; всех уже томили бесконечные переговоры. Наконец литовцы порешили, ни в чем не уступая полякам, во всем положиться на волю своего государя, предоставить ему самому по совести решить вопрос об унии, – видно, еще надеялись, что король, литвин родом, их наследственный государь, не даст их в обиду. Решение свое литовцы согласились высказать в общем собрании.

Торжественное и вместе с тем печальное зрелище представляло это собрание 28 июня 1569 г., когда старейший из литовцев, староста жмудьский, от имени всех своих товарищей обратился к королю с речью. Глубокой скорбью звучала она, когда говоривший указывал на верную службу литовцев своим государям и отечеству и вместе с тем жаловался на неправды, насилия и обиды, какие причинялись Литве, на порабощение ее Польше (Варшавский рецесс). Закончена была речь такими прочувствованными словами:

– Не допустите, ваше величество, посрамить нас! Пусть это дело так завершится, чтобы на нас не было ни одного пятна. Будьте же, ваше величество, стражем и умирителем нашего дела; пусть это будет величайшею вашей милостью… Пусть все совершится по любви… Очень больно было бы нам, если бы внуки наши посмотрели на эти сегодняшние дела вместо радости с большим горем и обвинили нас в том, что мы не видели своей неволи… Мы доведены уже до того, что должны броситься к ногам вашей королевской милости с униженной нашей просьбой. (При этих словах все литовцы с плачем упали на колени.) Благоволи так нас устроить, чтобы это было для всех с честью, а не с унижением, с сохранением доброго имени нашего и твоей царской совести. Благоволи ради самого Бога помнить то, в чем ты нам присягал.

Эта мольба литовцев, с которою они вручали королю судьбу своего отечества, тронула и поляков, – многие из них прослезились…

– Милостивые паны коронные, – обратился жмудьский староста к польским сенаторам, – просим, ради самого Бога, ваших милостей кончить это дело по доброй совести с честью и радостью и для вас, и для нас, ваших братьев!

Король и польские сенаторы утешали литовцев, говорили, что их грусть напрасная, что братский союз Польши и Литвы угоден Богу. Надежды литовцев на милости государя не сбылись. Он, конечно, был вполне убежден, что слияние Польши и Литвы в одно государство и один народ послужит ко благу их. После еще нескольких напрасных попыток склонить короля к милости литовцы 1 июля скрепили свое согласие на унию присягою.

По Люблинскому акту королевство Польское и Великое княжество Литовское составляют одно «нераздельное тело», одну Речь Посполитую (res publica [лат. «общественное дело», республика]); у этого одного государства всегда должен быть один государь, избранный в Польше общими голосами поляков и литовцев; оставляется только титул Литовского княжества и литовские должности; король оглашается литовским князем при избрании и коронации польским королем; сеймы всегда должны быть общие; должности литовские могут быть раздаваемы только тем, которые присягнут на верность польскому королю и Польскому королевству; монета должна быть общая и пр.

Таким образом, Литва и Западная Русь были прикованы к Польше. Теперь только литовская государственная печать, которую короли оставили литовцам, хотя имели право ее уничтожить, литовские государственные чины да литовский статут (собрание законов) напоминали литовцам о прежней их самостоятельности.

Иезуиты в Литве и Западной Руси

На Люблинском сейме поляки добились своего: Литва признала себя с Польшей «одним нераздельным телом»; теперь надо было позаботиться, чтобы оживляла его и одна нераздельная душа; только при этом оно могло быть крепким и здоровым. Этому более всего мешало различие вероисповеданий. Религиозная вражда тогда была во всем разгаре: всякий ревностный католик смотрел на протестанта как на злого еретика, изменника старой истинной вере, видел и в православном отступника от нее. Различие вероисповеданий в те времена не только разнило людей, но порождало даже взаимную вражду и ненависть. Протестантство бурным потоком влилось в Литву, быстро разливалось по ней, грозило затопить здесь католичество. К счастью для него, протестанты не отличались единодушием, дробились на множество сект (толков), враждебных между собою… Это облегчало борьбу с ними. Постоянная смута умов в Литве, вражда и беспорядки становились опасными для государства. Польза Речи Посполитой требовала единства церкви. Надо было немедля вступить в борьбу с протестантскими учениями, которые в это время и в Западной Европе наносили удар за ударом католичеству и от которых сильно колебался папский престол. Среди польского духовенства, слишком падкого к мирским благам, мало было людей, способных к борьбе с еретиками.

Но борцы нашлись. Это были иезуиты.

Римскую церковь можно назвать «воинствующею церковью». Папы, не в меру соблазняясь мирскою властью, увлекали и свою церковь за собою: она не довольствовалась мирною проповедью и силою убеждения для распространения христианства, как Восточная, Греческая церковь, а прибегала часто к силе оружия. Нередко вслед за ее проповедниками (миссионерами) в страну язычников шли воины под знаменем креста и мечом побуждали непокорных признать истину учения Христова и, главное, власть папы.

Беспощадно, огнем и мечом, карались иногда и христиане, если они дерзали усомниться в истине римского вероучения и в непогрешимости пап. «Наместники Христа на земле», как величали себя папы, не гнушались ничем: пылали костры, на которых во имя Христа сжигались еретики; во имя Христа совершалось избиение безоружных протестантов; во имя Христа вооружалась одна часть Европы против другой. Уже издавна Римская церковь выставила монахов-воинов (духовно-рыцарские ордена); они под смиренной рясой монаха носили меч, который всегда готовы были обагрить в крови не только неверных, но и христиан, осмелившихся не повиноваться папе. На войне не всегда бывает удобно выбирать средства, порою приходится пользоваться и хитростью, и обманом… В XVI в. Римская церковь, крайне ослабленная, особенно нуждалась в таких способах, и вот в эту пору и является иезуитство; оно было вполне порождением этой церкви.

В 1540 г. папа своею властью учредил орден иезуитов (община Иисуса). К обычным монашеским обетам иезуиты, по мысли основателя ордена – Игнатия Лойоллы, должны были прибавить еще обет – беспрекословно повиноваться папам. Понятно, как было важно для папы учреждение такого духовного воинства, которое было вполне в его руках.

Скоро иезуиты, пользуясь особенным покровительством пап, очень усилились. Сначала они водворились в Италии, Испании и колониях ее, а затем и по другим странам. Ордену дано было правильное и строгое устройство, которое связывало членов его в одно крепкое целое. Во главе иезуитов стоял главный начальник – «генерал» ордена, живший в Риме, ему подчинялись «провинциалы», начальники иезуитов, находившиеся в разных местностях. Главнейшими способами для борьбы с врагами Римской церкви иезуиты считали воспитание юношества и проповедь; всюду они старались устраивать коллегии (небольшие общины), состоявшие из нескольких иезуитов, и заводили при них бесплатные школы, а наиболее красноречивые брались за проповедь.

Самую низшую степень в среде иезуитов занимали «новиции». Это были новички-ученики, заявившие желание поступить в орден. Принимались из них только те, которые после долгого искуса оказывались пригодными для ордена. Всем иезуитам давались поручения и обязанности по их склонностям и дарованиям. Одни становились «схоластиками», изучали богословские науки или делались учителями в школах; «коадъюторам» поручались более важные обязанности – проповедничество или преподавание высших наук; на эту степень возводились иногда хотя необразованные, но весьма усердные и преданные задачам ордена иезуиты. Высшую степень в ордене занимали «профессы». Они исправляли главные должности, им поручались важнейшие тайные дела. Все иезуиты обязаны были вполне и беспрекословно повиноваться старшим; каждый должен был, не рассуждая, слепо подчиняться воле старшего, быть таким орудием для него, «как посох в его руках». Для каждого не должно быть на земле ничего дороже и выше выгод ордена, и потому иезуит обязывался зорко наблюдать за своими товарищами и доносить начальству об их проступках и уклонении от обязанностей ордена. Римская церковь, как сказано уже, не гнушалась дурными средствами для достижения своих целей, – иезуиты пошли дальше. Неразборчивость в средствах они признали для себя чуть ли не главным правилом. «Цель оправдывает средства» – вот то страшное правило, которым они стали руководиться. Мало-помалу дело дошло до того, что иезуиты начали считать позволительными не только ложь, обман и вероломство, но и более тяжкие преступления, если при этом имелось в виду «благое дело», т. е. привлечение людей в лоно католической церкви. Понятно, какую страшную силу давала ордену эта неразборчивость в средствах и притом слепое повиновение младших старшим; понятно, как гибельно должны были действовать на нравственность иезуитов и всех, кто попадал им в руки, их правила. Надо прибавить, что в цветущую пору ордена главные деятели его были по большей части люди замечательные по уму и образованию, были между ними, конечно, и лица, вполне убежденные, что они творят благое дело, несмотря на дурные средства. Целый ряд блестящих проповедников, замечательных ученых, ревностных наставников много содействовал успеху иезуитов.

«Игнатий Лойола в ожидании папской буллы от Павла III». Фреска

Они ловко вкрадывались в доверие высокопоставленных лиц, становились их духовниками, путем исповеди выведывали у них или у жен их важные государственные тайны и ловко направляли своих духовных чад в ту сторону, в какую хотели. Всюду они старались заводить свои коллегии, занимать места проповедников, устраивать школы. Блестящими проповедями они покоряли себе сердца своих слушателей, но не нравственность христианскую возбуждали в них, а слепое доверие к Римской церкви и вражду ко всем иноверцам. Привлекая в свои школы молодежь, иезуиты давали ей, по-видимому, блестящее образование, а на самом деле мало заботились о том, чтобы дать своим питомцам истинное знание, развить их ум и способности, а забрав их в свои руки, старались всеми силами сделать из них ревностных католиков, верных слуг папы, готовых всем жертвовать для него. Своими безнравственными правилами иезуиты, конечно, должны были губительно действовать на молодежь, вконец развращать ее. Они вели свои дела сначала чрезвычайно осторожно, скрывали свои настоящие цели и правила, так что порою люди очень умные становились их сторонниками, даже поклонниками. Только впоследствии, когда иезуиты уже успевали много натворить зла и сильно укорениться в стране, более чуткие и проницательные люди догадывались, какой нравственной язвой было иезуитство. Вкрадчивый, пронырливый, лживый иезуит-лицемер, под покровом христианского смирения, благочестия и набожности умевший ловко обделывать свои дела, конечно, становился ненавистен всем честным, истинно нравственным людям, и самое имя «иезуит» становилось в их устах бранным… Начались даже гонения на иезуитов. Но это было впоследствии, а в XVI в. орден иезуитов был в своей цветущей поре и выставлял целые ряды замечательных по уму, дарованиям и образованию бойцов, страшных для протестантства.

В 1564 г. иезуиты приглашены были в Польшу, где без труда справились с протестантством, которое здесь не было особенно сильно. В 1569 г., вскоре после Люблинского сейма, виленский епископ Валериан Протасевич призвал иезуитов в Вильно для борьбы с разными протестантскими сектами. Сначала прибыло сюда всего пять иезуитов. Отряд вооруженных слуг епископа охранял их при въезде в литовскую столицу, боялись нападения «еретиков» на них. Епископ дал им удобное помещение и средства, с тем чтобы они устроили здесь свою коллегию и школу. Скоро число братьев-иезуитов в коллегии дошло до 26. Во главе их был поставлен Станислав Варшевицкий, очень способный и образованный человек.

Иезуиты принялись за работу. Епископ разослал по всей пастве послание, где всячески восхвалял их ученость и советовал отдавать детей в их школу. Сначала было в ней мало учеников, но потом, когда в Вильне стали привыкать к иезуитам, когда увидели блестящие успехи учеников их, особенно в латинском языке, и узнали, что они детей бедных родителей учат бесплатно, школа стала быстро наполняться; сюда стали посылать своих детей даже некоторые православные. Пустили иезуиты и другое средство в ход: они стали устраивать диспуты, т. е. ученые состязания, с протестантами. Производились прения публично на площади пред костелом; множество народа стекалось послушать… Протестантов, готовых спорить с учеными-иезуитами, обыкновенно не находилось; но это их не смущало: они из своей среды выбирали наиболее речистых и бойких говорунов, которые обязаны были защищать учение Лютера, Кальвина и других отступников от Римской церкви. С этими подставными противниками, которые, казалось, вполне искренне источали всю силу своего красноречия и учености, чтоб доказать правоту протестантских учений, состязались защитники латинской церкви и, понятно, в конце концов своими доводами разбивали в пух и прах противников. Подобными диспутами, которые часто повторялись, иезуиты в глазах толпы до крайности унижали иноверные исповедания и проповедников их.

Кроме того, иезуиты пустили в дело для своих целей богослужение, проповедь и исповедь. Костел, который был дан в их распоряжение, они обновили, украсили превосходными иконами и распятиями, завели богатейшую церковную утварь, отличный орган и небывалый хор певчих. Богослужение стали они совершать с таким благоговением и великолепием, каких никто в Вильне до тех пор и не видывал. Все это неотразимо действовало на народ. Толпы стремились в иезуитский костел; не только в праздники, но и в будни он был битком набит богомольцами: сходились сюда не только католики, но и разные иноверцы, – всех влекли красота и великолепие богослужения. В костеле каждый день, по распоряжению Варшевицкого, говорились проповеди то на польском, то на латинском, то на немецком языках. Сам он обладал необычайным красноречием; часто, когда раздавался в церкви его обличительный голос, народ, слушая его, рыдал… В 1573 г. прибыл в Вильну еще один талантливый и ученый-иезуит – Петр Скарга. Он своим красноречием превосходил самого Варшевицкого. Блестящие проповеди Скарги с первого же дня начали привлекать громадную толпу слушателей всех исповеданий и имели огромный успех. Горячая проповедь, пышное богослужение, благолепие церкви, торжественные процессии – все это сильнее и сильнее привлекало народ к иезуитам. Умели они также и на исповеди действовать сильно на воображение и чувство людей. Число жаждавших исповедоваться у отцов– иезуитов все росло и росло, – они из сил выбивались и должны были приглашать себе на помощь других монахов и ксендзов. Исповедовались у них не только католики, но и иноверцы. Всякий, кто исповедовался у иезуитов и принимал от них причащение, вносился в списки «правоверующих» и считался добрым католиком…

Костел Святой Анны в Вильнюсе. Современный вид

Одно обстоятельство особенно помогло делу иезуитов в Вильне. В 1571 г. здесь свирепствовало страшное моровое поветрие. Все, кто могли, бежали из города, уехал и епископ, разъехались и все почти ксендзы, но Варшевицкий с несколькими товарищами остался, и они по-прежнему совершали обычные богослужения, говорили проповеди, посещали и утешали больных, помогали бедным, ухаживали за умирающими, напутствовали их своей молитвой, исповедовали и приобщали. Некоторые из братии обходили окрестные села и деревни и всюду, где можно, приносили помощь и утешение.

Несколько иезуитов заразилось от больных и умерло, но ревность остальных не уменьшилась. Эти истинно христианские подвиги, конечно, возбуждали в местном населении горячую признательность и расположение к иезуитам. Старались они блеснуть, где надо было, и своим христианским смирением. Рассказывают, например, такой любопытный случай. Один ярый кальвинист из придворных велинского воеводы Николая Радзивилла встретил Скаргу на улице, накинулся на него с ругательствами, прижал его своим конем к стене и даже ударил по голове саблею. Иезуит вовсе и не оборонялся, а только смиренно поклонился и пошел своей дорогой. Несколько лиц, видевших это происшествие, тотчас же разнесли молву о нем по всему городу. Епископ хотел предать виновного суду, но Скарга упросил оставить это дело. На другой день воевода прислал к нему обидчика просить прощения; Скарга принял оскорбителя приветливо, кротко побеседовал с ним и совершенно простил его. Такое смирение, конечно, произвело на всех глубокое впечатление, и тогда же несколько десятков иноверцев и между ними один пастор обратились снова в римскую веру. Один Варшевицкий в разное время своими убеждениями обратил к ней более ста человек.

Протестанты с первого же появления иезуитов в Вильне почувствовали в них страшных врагов для себя, пробовали сплотиться в одно целое, – добились даже того, что на Варшавском сейме в 1573 г. была признана полная веротерпимость; но, несмотря на то, иезуиты одерживали над разными протестантскими исповеданиями победу за победой. Польский король Стефан Баторий хотя и держался веротерпимости, но явно покровительствовал иезуитам; при нем они утвердились в Полоцке, а потом проникли и в Южную Русь. Они твердили, что их единственная цель – распространение просвещения, всюду заводили свои школы, учили даром, – впрочем, в убытке не оставались, – принимали от родителей своих учеников разные приношения: хлеб, рыбу, овощи, мед, полотно и пр. Сначала в своих училищах иезуиты как будто только и заботились о просвещении вообще: дети протестантов и кончали иезуитские школы протестантами; но когда иезуиты вошли в силу, то стали действовать смелее: они так ловко направляли своих питомцев, что те как бы сами по доброй воле изъявляли желание по окончании курса принять католичество. Тогда благочестивые наставники смиренно заявляли, что просвещенный ум их питомцев, могущих отличить истину от заблуждения, направлял их к истине. В сношениях с православными иезуиты сначала держали себя еще осторожнее: они выказывали уважение к обрядам Греческой церкви, – говорили, что они установлены боговдохновенными мужами, святы и достойны почитания; скорбели только «Святые Отцы» о том, что в православной церкви много всякого нестроения, что духовенство грубо и невежественно, и смиренно полагали, что этих бед не было бы, если бы православная церковь подчинилась папе.

Через несколько лет после водворения иезуитов в Вильне протестантство здесь стало быстро падать. Такие лица, как Варшевицкий и Скарга, находили доступ в дома магнатов; здесь их блестящее красноречие и ученость все больше и больше покоряли им поклонников. Самыми важными победами иезуитов было обращение в латинство таких людей, как Радзивиллы, отец которых был весьма ревностный протестант-кальвинист, Лев Сапега, Иван Ходкевич и др. Все это были могущественные и богатейшие магнаты, во власти которых находились целые области со многими городами и селами, – понятно, какую силу приобретали иезуиты в своих новых духовных сынах. Стефан Баторий особенно содействовал распространению иезуитских школ, а виленское училище их возвел даже на степень академии.

Упрочившись вполне в Литве и обеспечив себе здесь торжество над протестантами, иезуиты принялись за православных.

В 1577 г. Скарга издал на польском языке сочинение «О единстве церкви Божией…». Посвящено это сочинение было Константину Константиновичу Острожскому, знаменитейшему и сильнейшему из православных русских магнатов. В своем сочинении Скарга старался доказать, что единая церковь Христова, вне которой нельзя спастись, есть церковь Римская, затем во второй части рассматривал подробно ряд мнимых отступлений Греческой церкви от Римской и, наконец, в третьей части указывал меры к соединению русских с Римской церковью. Указав на беспорядки в церкви, Скарга считает главными причинами их: 1) брачную жизнь русского белого духовенства, что будто бы побуждает священников заботиться только о семье и мирском благополучии ее, а не думать о церкви; 2) славянский язык в богослужении, который греки будто бы нарочно оставили славянам при обращении их в христианство, чтобы держать их в невежестве и в руках своих, потому что, только владея греческим или латинским языком, можно освоиться с науками и богословием и 3) вмешательство мирян в духовные дела и унижение духовенства. Церковная уния (соединение с Римской церковью), по мнению Скарги, уничтожит все зло; для этого православным следует только принять учение Римской церкви и подчиниться папе, – обряды же все можно оставить по-старому.

Уже издавна делались попытки к церковной унии, и мысль о ней была не нова; но Скарга своим сочинением снова выдвинул ее на вид. Другой иезуит, Антоний Поссевин, который добивался, как известно, у Грозного согласия на унию, теперь принялся хлопотать о ней у короля и панов. Баторий, хотя и покровительствовал иезуитам, однако вовсе не был склонен к насильственным мерам, и при нем предпринять что-либо решительное для поборников унии было трудно.

Я. Матейко. «Проповедь Скарги». 1864 г.

Ян Замойский, заправлявший тогда всеми делами в государстве, говорил диссидентам (так называли в Польше и Литве всех некатоликов):

– Я – католик и отдал бы половину жизни за то, чтобы и вы были католиками; но отдам всю свою жизнь за ваши права и свободу, если б вас стали теснить и принуждать быть католиками!

Состояние западнорусской церкви в конце XVI в.

В то время как иезуиты принялись хлопотать о церковной унии, православная церковь в Западной Руси была в крайне печальном состоянии.

На высшие духовные места король, не стесняясь ничем, назначал людей, вовсе не способных и не подготовленных к духовной службе. Это были нередко миряне знатного рода, которых в награду за верную службу или какие-либо услуги король назначал епископами, чтобы они могли пользоваться огромными доходами с епископских имений и монастырей. Иные из получавших высшие церковные должности подолгу не принимали даже духовного сана и, оставаясь мирянами, распоряжались церковными делами, словно настоящие епископы. Нередко, вопреки церковным правилам, назначались на высшие духовные места лица, которые были два раза женаты. Бывали случаи, что епископы, не стесняясь своим саном, вели семейную жизнь. Жили они в своих замках, как истые магнаты, в роскоши и полном довольстве, не отказываясь ни от каких мирских радостей и наслаждений, держали вооруженных слуг, делали иногда буйные наезды на чужие земли, враждовали и вели войну между собой. На свои епархии смотрели многие из них только как на свои поместья, с которых старались собрать как можно больше доходов… Могли ли подобные архипастыри быть верными блюстителями и защитниками православия? Они своей распутной жизнью и пороками только вводили в соблазн и мирян!..

Плоха была надежда и на низшее духовенство: оно находилось в крайнем унижении. Монастырями владыки часто распоряжались как своими хуторами, даже заводили тут себе псарни… Приходские священники, загнанные, беззащитные, терпели всякие насилия и обиды и от владык, и от мирян. Помещики могли сами назначать в своих селах священников и часто смотрели на них, как на своих холопов, держали их, как говорится, в черном теле, случалось даже, что гоняли на свои работы и секли их розгами наряду с мужиками. Все это, конечно, крайне принизило самое звание священника. Дошло до того, что честные и благомыслящие люди даже стыдились вступать в это звание; и пришлось назначать священниками кого попало – порою людей не только невежественных и грубых, но даже нетрезвых и порочных… Это еще более роняло и русское духовенство, и православную церковь в глазах всех истинно благочестивых людей. Мог ли в глазах даже православного пана русский священник, не отличающийся с виду от мужика, с грубыми ухватками, простонародной речью, в толстой одежде, смазанных дегтем чеботах, стать наряду с ловким, изящным ксендзом или иезуитом, высокообразованным краснобаем, приятным и остроумным собеседником?

Многие православные паны начинали уже стыдиться своего православия, которое окатоличенные русские помещики со слов иезуитов стали называть «хлопской (мужичьей) верой». Могли ли невежественные, полуграмотные священники поддержать православие во всей его чистоте и в простом народе? В народной жизни суеверия, древние языческие понятия и верования беспрепятственно сплетались с христианским учением и все более и более глушили его… Католическое правительство относилось к Русской церкви с пренебрежением. Иезуиты злорадно указывали на ее захудалость. Многие русские паны легко убеждались их доводами, что «захудалую» церковь только и может спасти подчинение могущественному римскому папе, что только он может очистить и поднять ее на должную высоту, что это дело не под силу византийскому патриарху, жалкому рабу турецкого султана.

В воздухе уже носилась мысль о церковной унии…

Иезуиты всеми силами трудились над своей задачей; заводили в разных местах свои коллегии и школы, проповедовали не только в церквах, но и на площадях, на рынках – всюду, где было сборище народа, искали везде случая состязаться с православным духовенством, показать свое преимущество над ним, издавали сочинения и распространяли среди православных, чтобы привлечь их к латинству. В Западной Руси в те времена отцу семейства трудно было не только дать образование своим детям, но даже и найти православного учителя, могущего обучить грамоте да начаткам Закона Божия, – поневоле им приходилось или оставлять детей в полном невежестве, или отдавать их в католические школы, т. е. в руки иезуитам…

В 1586 г. вступил на польский престол Сигизмунд III, воспитанник иезуитов, готовый на все для католичества, убежденный, что привлечь всякими способами «еретиков» и «схизматиков» [раскольников] в лоно католической церкви значит совершить святое и душеспасительное дело… Теперь иезуиты могли развернуть все свои силы.

Князь К. К. Острожский

Казалось, победа над православием в Западной Руси легка. На деле вышло не то. Духовенство высшее и низшее здесь было неспособно к борьбе, зато миряне выставили сильных борцов за православие; нашлись они и среди могущественных магнатов, и в городском населении.

Как ни сильно было к концу XVI в. ополячено и окатоличено высшее сословие в Западной Руси, но все же явилось еще и в его среде несколько ревнителей древнего благочестия, «столпов православия», как называли их. Самым выдающимся и могущественным из них был сын знаменитого гетмана литовского, известного своей победой под Оршей, князь Константин Константинович Острожский. Он был киевским воеводой и владел громадным богатством: родовые земли его заключали до восьмидесяти городов и несколько тысяч сел; сверх того, у него в руках были огромные владения, пожалованные ему в Южной Руси. Это был настоящий владетельный князь, превосходивший своим богатством польского короля. Миллионные доходы князя Острожского давали ему такую силу, что и король даже побаивался его – он мог по своей воле давать ход и направление всем делам в Южной Руси. На Люблинском сейме он согласился на присоединение Волыни и Киевского воеводства к Польскому королевству и этим сильно помог унии. Хотя он был чисто русским, но уже начинал подчиняться польской образованности, говорил и писал по-польски, склонялся одно время даже к иезуитам.

Князь Курбский, московский изгнанник, сильно заботившийся о защите православия, старался всеми силами предостеречь его.

«О государь мой превозлюбленный, – писал он князю Острожскому, – с кем ты дружишься, с кем сообщаешься, кого на помощь призываешь! Прими от меня, слуги своего верного, совет с кротостью: перестань дружиться с этими супостатами прелукавыми и злыми…»

Князь Острожский, впрочем, и не думал никогда отступать от православия, но он вполне понимал отчаянное положение Русской церкви.

– Правила и уставы нашей церкви, – говорил он, – у иноземцев в презрении; наши единоверцы не только не могут постоять за Божью церковь, но даже смеются над нею. Нет учителей, нет проповедников слова Божьего, повсюду частое отступничество. Приходится сказать с пророком: «Кто даст воду главе моей и источник слез очам моим?»

Князь Острожский глубоко скорбел, глядя на бедствия и нестроения Русской церкви, и, видимо, искал выхода для нее. Он прислушивался к мнениям образованных иезуитов, сочувственно относился к кальвинистам, потому что находил у тех и других то, чего недоставало православным: он с уважением указывает на школы, типографии, на высокую нравственность и образованность пасторов и горько жалуется, что всего этого нет у православных. Деятельность его направляется именно к тому, чтобы восполнить все эти недостатки. Он заводит у себя в Остроге типографию. Здесь была напечатана в первый раз Библия на славянском языке. Много труда и расходов стоило князю Острожскому разыскать для этого издания списки греческие и славянские по разным монастырям. Появление в первый раз полной славянской Библии было настоящим событием в русской церковной литературе. Затем из острожской типографии вышел целый ряд богослужебных книг и разных сочинений в защиту православия. Из последних особенно важна книга «О единой истинной и православной вере и святой апостольской церкви», написанная острожским священником Василием, напечатанная в 1588 г. Это сочинение служило ответом на известную книгу Скарги и указывало православным, как следует отвечать на упреки и внушения католиков. В 1580 г. Острожский основал в Остроге главную школу, послужившую образцом высших учебных заведений на Руси; ученый грек Кирилл Лукарис был призван руководить этим училищем. Сверх того, князь Острожский завел еще несколько училищ в своих владениях. Таким образом, могущественный ревнитель православия старался приготовить православную церковь к борьбе, вооружить ее тем духовным оружием, которого ей недоставало, – именно просвещением. Оно одно только и могло спасти православие.

Кроме князя Острожского, видным защитником Русской церкви был упомянутый уже князь Курбский, ученик Максима Грека, отдавший на защиту православия все свои силы и средства. Он вел переписку с западнорусскими панами, предостерегал их от увлечения протестантством и католичеством, писал послания горожанам, советовал им не спорить о вопросах веры с католиками и еретиками, которые искусны в прениях и доказательствах, а учиться больше из священных книг. Он сам уже стариком выучился латинскому языку, переводил поучения Златоуста и проч.

Замечателен также как ревнитель православия Скумин-Тышкевич, богатый и очень влиятельный человек. Он тоже употреблял все усилия, чтобы отстоять православие.

Но для православной церкви еще важнее, чем отдельные, сильные покровители, или патроны, как их звали, оказались братства. Так назывались общины, которые уже издавна учреждались при церквах из прихожан с целью заботиться о благосостоянии их, об устройстве церковных празднеств и пр. С конца XVI в. чем более грозит опасность православию, тем сильнее становятся и братства. Они заводятся во всех важнейших городах, берут на свою обязанность покровительство (патронат) над церквами и монастырями, устраивают на свои средства больницы, богадельни, училища. Иные братства достигали очень большой силы, особенно замечательно из них – львовское (в городе Львове, в Галиции). Патриарх антиохийский Иоаким во время проезда своего чрез Россию (1586) дал львовскому братству большие права: право искоренять всякое бесчиние в церкви, наблюдать над священниками, обличать самих епископов, если они будут уклоняться от православия или от христианской нравственности, даже право отлучать недостойных от церкви… Львовское братство завело у себя больницу, типографию и школу и своим вмешательством в церковные дела очень стеснило даже львовского епископа; по образцу львовского заведено было троицкое братство в Вильне и др. Эти братства заботились о просвещении народа, о том, чтобы приготовить достойных учителей православной веры и благочестия. Устраивались училища, о каких прежде русские и не слыхивали, – обучали уже не только славянской грамоте, но и языкам: греческому, латинскому и польскому, а также грамматике, красноречию и проч.

Но в то же время не менее ревностно работали иезуиты, старались всякими способами показать превосходство латинской церкви, вызывали православных на состязания, распространяли свои сочинения среди них, чтобы привлечь их к латинству. Особенно усердно трудился известный иезуит Антоний Поссевин. Он издал на русском языке множество католических катехизисов… Страсти в борьбе начинали уже разгораться. В иных местах католики стали даже творить грубые насилия православным, пользуясь тем, что высшие пастыри православной церкви вовсе не заботились о ней; понятно, как трудно было при этом мирянам, ревнителям православия, охранять его.

Вот небольшое послание галицко-русских дворян к киевскому митрополиту Онисифору (14 февраля 1585 г.), которое ярко рисует печальное положение православной церкви.

Сообщив о дерзких выходках и обидах, какие творили латиняне православным во Львове, желая им навязать новый календарь (григорианский), дворяне пишут:

«Что сказать о поругании святых крестов, об отобрании колоколов и отдаче их жидам? И ты еще сам даешь открытые листы на помощь жидам против церкви Божией, к потехе их, к большему поруганию нашего святого закона… Какие при том совершаются опустошения церквей! Из них делаются иезуитские костелы; имения, что были даны церкви Божией, отдаются костелам. В честных монастырях, вместо благочестивых игуменов и братии, живут игумены с женами и детьми, владеют и правят церквами Божиими, из больших крестов делают малые, совершают святокрадство и делают себе пояса, ложки, сосуды… Но что еще прискорбнее – ваша милость сам один поставляешь епископов без свидетелей и без нас, братии своей, чего и правила вам не дозволяют, и возводятся в великий епископский сан люди негодные, которые к поруганию святого закона занимают епископские места, живут без всякого стыда… Мы по своему долгу предостерегаем вашу милость и молим, и просим: Бога ради осмотрись, вспомни святых твоих предместников, митрополитов киевских и возревнуй их благочестию. Не прогневайся на нас: нам жаль души твоей; ты за все должен дать ответ Господу Богу».

Из этого послания видим, что многие недостойные пастыри православной церкви своими пороками и нерадением вредили ей не меньше прямых врагов.

Герб князей Острожских

Когда в 1589 г. константинопольский патриарх Иеремия на возвратном пути из Москвы посетил Западную Россию, к нему со всех сторон от мирян были поданы жалобы на церковные беспорядки, на злоупотребления и пороки епископов. Патриарх удалил недостойного митрополита Онисифора и по желанию мирян посвятил на его место Михаила Рагозу. Это был человек, казалось, вполне нравственный, но слабый, неспособный к решительным действиям, к борьбе. Не такого митрополита нужно было в то бурное время… Патриарх, как видно, понимал это и назначил ловкого и деятельного епископа луцкого Кирилла Терлецкого своим наместником (экзархом) в Западной России с правом наблюдать за епископами, низвергать недостойных. Львовскому братству патриарх придал еще больше силы; он дал ему новые права: печатать всякие книги – и церковные, и школьные, заведовать училищами, избирать и удалять от должности своих священников. Патриарх убеждал православных устраивать братства, сам благословил новое братство виленское, которое открыло школу и получило право печатать всякие книги.

Мало доброго вышло из распоряжений патриарха. Одно то, что он принимал от мирян жалобы на епископов и придал в ущерб им силу братствам, возбудило большое неудовольствие в среде высшего русского духовенства. Довольных почти не было. Вновь поставленный митрополит Михаил был обижен тем, что патриарх лишил его всякой силы, назначив своим наместником Кирилла Терлецкого, а этот, метивший в митрополиты, недоволен был тем, что высший церковный сан достался не ему. Львовский епископ Гедеон Балабан негодовал на усиление Львовского братства, с которым он давно уже враждовал. Выбор главных лиц был тоже неудачен. О слабом Михаиле говорить нечего – он был митрополитом только по имени. Кирилл Терлецкий, хотя и умный и ловкий, вовсе не годился в блюстители гонимой православной церкви. Это был скорее хороший управитель церковных имений, чем архипастырь; по образу жизни, по привычке к самоуправству он походил больше на богатого пана, чем на духовное лицо. Едва патриарх назначил Кирилла экзархом, как получил множество жалоб, обвинявших его в наездах, буйстве, безнравственности, даже в делании фальшивой монеты. Патриарх не знал, как ему и быть. Он поручил митрополиту созвать собор, чтобы устранить церковные беспорядки и низложить недостойных духовных лиц; но многим этот собор был вовсе не по душе, и они всячески замедляли съезд. Патриарх так и уехал, не дождавшись собора.

После его отъезда среди высшего русского духовенства пошли толки о том, что зависимость от византийских патриархов тяжела, что они и не думают о благоустройстве Русской церкви, а видят в русских лишь овец, которых стричь-то стригут, но не пасут…

Церковная уния

Приезд патриарха вскрыл страшные язвы, которыми страдала Западнорусская церковь, обнаружил их во всей их неприглядности. Меры, принятые патриархом, оказались бессильными помочь беде. Все это послужило только на пользу врагам православия. Многие ревнители православия стали уже отчаиваться, терять веру в способность патриарха избавить Русскую церковь от беспорядков; даже и князь Острожский потерял надежду на него и стал склоняться к унии с Римом. Иезуиты спешили ковать железо, пока оно было горячо, издали вторично книгу Скарги о единении церквей и стали горячо проповедовать, что Русская церковь только и может ждать спасения от папы…

Уния была особенно выгодна православным епископам: подчинение Риму поднимало их значение в государстве, уравнивало их с польскими бискупами, которые принимали участие в государственных делах, избавляло их, наконец, от неприятного вмешательства в их дела мирян, панов и братств. В эту пору католические власти стали нарочно теснить православных более прежнего. Самый смелый и деятельный из епископов – Кирилл Луцкий, который в то время страдал от борьбы с луцким старостою и притом рассорился с князем Острожским, сделал решительный шаг к унии.

В 1590 г. королю, по мысли Кирилла, была подана просьба, подписанная им и еще тремя епископами: Гедеоном Львовским, Дионисием Хельмским и Леонтием Пинским. Они соглашались подчиниться папе, просили только, чтобы Русской церкви оставлены были ее обряды и язык, а им, епископам, обеспечены были права. Король с большой радостью принял эту просьбу, обещал епископам уравнять их с католическими бискупами и защитить от восточных патриархов. До поры до времени, однако, все дело хранилось в глубокой тайне: главным зачинщикам унии, видно, хотелось сперва навербовать сторонников унии и тогда уже привести свой замысел в действие. Скоро нашелся важный союзник Кириллу. Это был владимирский [из Владимира-Волынского] епископ Ипатий Поцей, только что получивший этот сан (в 1593 г.), человек знатного рода, родственник и приятель князя Острожского. Поцей получил воспитание в иезуитской академии в Кракове, сначала был католиком, потом кальвинистом, наконец, принял православие. Возведенный в сан епископа, Поцей стал вести безукоризненную, строгую жизнь, что было редким явлением в то время. Православные глубоко уважали его, видели в нем настоящего подвижника; такой союзник зачинщикам унии был особенно дорог. Поцей пробовал склонить окончательно князя Острожского к унии, вел с ним переписку об этом, но тот хотел соединения всей Восточной церкви с Западной, а не одной Западнорусской; Поцей считал такую унию делом неисполнимым и сошелся в мыслях с Терлецким, чтобы прежде всего Западнорусскую церковь подчинить папе. Они открыли свой замысел митрополиту Михаилу Рагозе. Этот слабый старик колебался, не зная, что и делать: понимал, как выгодно было принять унию и этим снискать милость короля, но боялся вооружить против себя православных, особенно могущественных панов. Митрополит стал хитрить, – сторонникам унии выказывал готовность поддерживать их, а православным вельможам и братствам писал, что он не одобряет унии. Малодушие митрополита и двусмысленность его поступков принесли печальные плоды: Терлецкий и Поцей стали действовать, не обращая большого внимания на митрополита, а православные потеряли к нему всякое уважение, и слух о его измене православию вооружал их против него.

Когда князь Острожский узнал, что замышляется уния вовсе не такая, о какой мечтал он, т. е. недобровольное соединение всей Восточной церкви с Западной на основании обоюдного согласия; когда он узнал, что уния заключается несколькими духовными лицами без соглашения восточных патриархов, московского духовенства и князя, без ведома православного низшего духовенства и паствы, – он написал Поцею суровое письмо, а затем издал свое знаменитое воззвание ко всем православным обитателям Литвы и Польши (24 июня [1595 г.]).

«С молодости моей, – писал он, – я воспитан моими благочестивыми родителями в истинной вере, в которой с Божиею помощью и доселе пребываю и надеюсь непоколебимо пребывать до конца жизни. Я научен и убежден благодатию Божиею, что, кроме единой истинной веры, насажденной в Иерусалиме, нет другой веры истинной. Но в нынешние времена злохитрыми кознями вселукавого диавола сами главные начальники нашей истинной веры, прельстившись славою света сего и помрачившись тьмою сластолюбия, наши мнимые пастыри, митрополит с епископами, претворились в волков и, отвергшись единой истинной веры св. Восточной церкви, отступили от наших вселенских пастырей и учителей и приложились к западным, прикрывая только в себе внутреннего волка кожею своего лицемерия, как овчиною. Они тайно согласились между собою, окаянные, как христопродавец Иуда с жидами, отторгнуть благочестивых христиан здешней области без их ведома и втянуть с собою в погибель, как и самые сокровенные писания их объявляют. Но человеколюбец Бог не попустит вконец лукавому умыслу их совершиться, если только ваша милость постараетесь пребыть в христианской любви и повинности. Дело идет не о тленном имении и погибающем богатстве, но о вечной жизни, о бессмертной душе, которой дороже ничего быть не может. Весьма многие из обитателей нашей страны, особенно православные, считают меня за начальника православия в здешнем крае, хотя сам я признаю себя небольшим, но равным каждому, стоящему в правоверии. Потому, опасаясь, как бы не остаться виновным пред Богом и пред вами, и узнав достоверно о таких отступниках и явных предателях церкви Христовой, извещаю о них всех вас, как возлюбленную мою о Христе братию, и хочу вместе с вами стоять заодно против врагов нашего спасения, чтобы с Божиею помощью и вашим ревностным старанием они сами впали в те сети, которые скрытно на нас готовили… Что может быть бесстыднее и беззаконнее! Шесть или семь злонравных человек злодейски согласились между собой и, отвергшись пастырей своих, святейших патриархов, от которых поставлены, осмеливаются властно, по своей воле, отторгнуть всех нас, правоверных, будто бессловесных, от истины и низвергнуть с собою в пагубу. Какая нам может быть от них польза? Вместо того чтобы быть светом миру, они сделались тьмою и соблазном для всех… Если татарам, жидам, армянам и другим в нашем государстве сохраняются без всякого нарушения их законы, не тем ли более нам, истинным христианам, будет сохранять наш закон, если только все мы соединимся вместе и заодно усердно стоять будем? А я, как доселе, во все время моей жизни, служил трудом и имением моим непорочному закону св. Восточной церкви, в размножении св. писаний и книг и в прочих благочестивых вещах, так и до конца при помощи Божией обещаюсь служить всеми моими силами на пользу моих братии, правоверных христиан, и хочу вместе со всеми вами, правоверными, стоять в благочестии, пока достанет сил…»

Это послание быстро распространилось и вызвало сильное возбуждение среди православных. Смутные слухи об измене нескольких епископов теперь для всех подтвердились. Западная Русь взволновалась. Испуганный общим негодованием православных львовский епископ Гедеон Балабан отступился от унии. Восстал против нее и перемышльский епископ Михаил Копыстенский. Учитель львовского братства, переселившийся в Вильно, в своих проповедях громил отступников от православия и издал «Книжицу на римский костел».

Поцей при свидании с князем Острожским рассказал ему подробно все дело, как и с какого времени оно началось и кто был первым его виновником; затем, упавши на колени пред князем, умолял его со слезами взять на себя святое дело унии и, пользуясь своим могуществом, уладить все в том виде, как он сам хотел. Острожский выслушал благосклонно Поцея и потребовал, чтобы владыки испросили у короля разрешение собрать собор, а сам обещал употребить все свои силы, чтобы постановление об унии совершилось с общего согласия всего христианства.

Ипатий Поцей

Король на просьбу епископов собрать собор сначала было согласился, но потом, когда узнал, что русские враждебно смотрят на унию, отказал. В грамоте к Острожскому король между прочим писал:

«Что касается до съезда, или собора, о котором просили сами ваши епископы, то он нам не угоден. Судить о делах спасения принадлежит власти пастырей; за ними и мы обязаны идти, как за нашими пастырями, не испытывая, чему учат те, которых Дух Святой дал нам в вожди до конца жизни. Притом же такие съезды обыкновенно более затрудняют дело, нежели приносят какую-либо пользу».

Король желал скорее кончить дело унии; Терлецкий и Поцей должны были немедля отправиться в Рим, чтобы изъявить покорность папе. Очевидно, и король, и эти епископы рассчитывали на то, что многие из колебавшихся православных пристанут к унии, лишь только будет положено начало делу.

Поцей и Терлецкий после семинедельного трудного путешествия прибыли в Рим. Папа приглашал их к себе два раза частным образом и принял их, как они сами рассказывали, «с несказанной милостию и ласковостию». Они представили ему грамоты и «униженно просили, по словам самого папы, принять их в лоно католической Римской церкви, с сохранением их обрядов согласно с униею, постановленною на Флорентийском соборе».

Более месяца пришлось Терлецкому и Поцею ждать торжественного приема. Он состоялся 23 декабря [1595 г.].

Папа в своем блестящем облачении восседал на богатом троне, под балдахином, в большой зале своего дворца. Тридцать три кардинала окружали его. Многие архиепископы, епископы, прелаты и иноземные послы присутствовали здесь стоя. В это торжественное собрание были введены русские послы, т. е. Терлецкий и Поцей в сопровождении всех приехавших с ними спутников.

Подошедши к месту заседания папы и его кардиналов, оба русских епископа три раза преклонили колени. Затем приблизились к папе, поцеловали его ноги и, стоя на коленях, кратко объяснили цель своего посольства (говорил Поцей, знавший по-латыни) и подали папе грамоты. Потом, по указанию придворных распорядителей, отошли к своим спутникам, стоявшим на коленях. Папа приказал прочесть вслух представленные ему грамоты. Во время чтения Поцей и Терлецкий в знак покорности наклоняли головы и становились на колени.

По окончании чтения секретарь папы, с его благословения, стоя по левую сторону его седалища, сказал послам речь:

– Наконец, после ста пятидесяти лет, возвращаетесь вы, русские епископы, к камню веры, на котором основал Христос церковь свою, к матери и учительнице всех церквей – церкви Римской. Никакое слово, самое красноречивое и сильное, не в состоянии выразить всей радости нашего святейшего отца. Дух его восторгается к Богу и признает его премудрость и проч.

После того Терлецкий и Поцей должны были пред Евангелием, положенным на аналое, произнести громогласно исповедание католической веры. Они признавали этим вполне римское учение – об исхождении Св. Духа, чистилище, главенстве папы и пр. Православию уступались только одни обряды. По прочтении исповедания русские епископы со слезами на глазах снова лобызали ноги папе, а он сказал им несколько ласковых слов.

– Я не хочу господствовать над вами, – говорил он между прочим, – хочу на себе носить тяготы ваши.

Обняв и поцеловав русских послов, папа объявил во всеуслышание, что принимает их, а также отсутствующего митрополита Михаила и всех русских епископов со всем духовенством и народом русским, живущим во владениях польского короля, в лоно католической церкви и соединяет с нею в одно тело.

Рим ликовал, радуясь новому завоеванию папы, усилению его могущества. На память этого «великого» события была выбита медаль с изображением папы, благословляющего русских послов, и надписью: «Ruthenis receptis» 1596 г. (на присоединение русских).

Жутко было возвращаться к себе домой двум русским епископам, обласканным папою, осыпанным его милостями, – они, принимая в Риме унию от всей будто бы паствы своей, обманывали папу, а признавая римское исповедание веры, должны были явиться отступниками в глазах всех православных русских…

Вернувшись из Рима, Терлецкий и Поцей доставили королю и митрополиту от папы послание, в котором он требовал, чтобы созван был собор для окончания дела унии.

Но и до собора еще ясно сказалось негодование русских людей на епископов, изменивших православию. В это время происходил общий государственный сейм, и русские земские послы от имени всех своих избирателей подали просьбы королю, чтобы Терлецкий и Поцей были лишены духовного сана, так как они без ведома патриархов и своей паствы ездили в Рим и самовольно отдались под власть папы и привезли оттуда великие перемены в вере… Такую же просьбу подал на сейм князь К. К. Острожский лично королю. Когда же король не обратил внимания на эти просьбы, Острожский и другие русские в последний день сейма торжественно объявили королю и всему сейму, что они и весь русский народ не будут признавать Поцея и Терлецкого своими епископами и не допустят их власти в своих владениях… Возбуждение было общее. Братства и священники предавали епископов-изменников православия проклятию; говорились горячие проповеди против папы; Острожский своими посланиями волновал дворян и мещан, грозил даже вооруженным восстанием.

Король издал манифест к народу, извещал о состоявшемся соединении церквей и открыто становился на сторону унии. Этим же указом он требовал от митрополита созвания в Бресте собора, на котором должна была решиться судьба унии. Время для него было назначено в октябре 1596 г.

Такого собора по числу лиц и по важности вопроса еще не бывало в Западно-русской церкви. В Брест прибыли экзарх константинопольского патриарха Никифор, «муж большой учености и мудрости», по словам современников, Кирилл Лукарис, экзарх александрийского патриарха, западнорусский митрополит Михаил с семью епископами и много других духовных чинов Западнорусской церкви. Сюда прибыло много и светских лиц: князь Острожский явился с отрядом вооруженных людей, послы от всех областей и множество людей всякого звания. Все съехавшиеся сразу разделились на две части: латиняне соединились с униатами, Поцеем и другими епископами, сторонниками унии. Митрополит Михаил Рагоза был в их руках, а это было очень важно для них: митрополит был начальником всех русских духовных чинов, и потому епископов, противников унии, можно было выставить как ослушников высшей власти. Зато во главе православных стоял экзарх Никифор, уполномоченный патриархом заменять его. Окрестности Бреста представляли воинственный вид: всюду виднелись шатры и пушки. Католиков и униатов особенно пугали боевые силы князя Острожского…

С первого же дня ясно обнаружилось, что настоящего собора и прений по вопросу об унии не может быть: для одной стороны этот вопрос был уже бесповоротно решен, а другая сторона хотя и готова была рассуждать об унии, но с явной враждой относилась к совершенному делу.

Из католиков явились на собор три бискупа, Петр Скарга и королевские послы. Начать свои заседания собор должен был 6 октября, но с самого начала обнаружился совершенный разлад. Митрополит никаких распоряжений о заседаниях собора не делал; все церкви в Бресте по приказу местного епископа Ипатия Поцея были заперты, и православные принуждены были открыть свои заседания в частном доме (духовные лица заседали отдельно от мирян). На первом же собрании, после обычных молитв, Гедеон Балабан, львовский епископ, заявил, что все собравшиеся хотят стоять всеми силами и готовы даже умереть за истинную восточную веру, и, по их убеждению, митрополит с некоторыми владыками поступил незаконно, отрекшись от подчинения патриарху. Решено было призвать в собрание митрополита и униатских епископов, чтобы они объяснили свои действия. В то же время униаты открыли заседания в городском соборе.

Три раза экзарх посылал звать митрополита. Сначала получались уклончивые ответы, а на третий раз посланным сказали:

– Что сделано, то уже сделано, – иначе быть или переделаться не может. Хорошо или худо мы поступили, только мы отдались Западной церкви.

После такого ответа не оставалось ждать ничего более, и Никифор обратился к собору с большой речью, резко осуждал митрополита и других епископов, сторонников унии, за их отступничество, хвалил тех, которые твердо стояли против них.

Затем рассмотрены были наказы земских послов, приехавших на собор; они заявляли, что поместный собор в Бресте не вправе постановить решение о соединении с Римской церковью без согласия патриархов и всей Восточной церкви и духовные, отступившие от власти патриархов, должны быть наказаны лишением сана и пр.

В это время явились королевские послы и старались в длинной речи склонить к унии лиц, высланных для переговоров с ними. Петр Скарга в свою очередь пытался поколебать князя Острожского, но все старания были напрасны…

Четвертый день собора был самый решительный. Бискупы и владыки-униаты, в полном облачении, в сопровождении других низших духовных чинов, отправились в церковь Св. Николая при колокольном звоне и пении и совершили благодарственное молебствие за соединение христиан. Во всеуслышание была прочтена грамота, в которой митрополит и владыки именем Бога заявляли всем «на вечную память» о своем подчинении папе…

Как только окончилось чтение грамоты, бискупы Западной церкви бросились к епископам-униатам, облобызались с ними и воспели хором хвалебную песнь Богу. Затем все вместе пошли в латинский костел и там торжественно пропели «Те Deum laudamus» («Тебя, Бога, хвалим»). Противников своих, епископов и других духовных лиц, верных православию, они объявили лишенными сана и священства и предали проклятию… Не менее решительные действия совершились в четвертый день и на православном соборе. Заседание началось с раннего утра. Экзарх Никифор подробно изложил вины митрополита и владык-униатов – обвинил их в том, что они нарушили клятву, данную ими при рукоположении, – подчиняться цареградскому патриарху, нарушили постановления древних соборов, самовольно без Вселенского собора решили вопрос о соединении церквей и проч.

Выслушав это, собор потребовал, чтобы тотчас же был произнесен приговор над отступниками. Тогда Никифор стал на возвышении с крестом в правой руке и Евангелием в левой и громко произнес:

– Святая Божия Восточная церковь повелевает нам и настоящему собору, чтобы митрополит Михаил и единомысленные с ним владыки лишены были архиерейского достоинства и служения, епископской власти и всякого духовного сана.

Приговор этот был подписан всеми духовными членами собора и постановлено просить короля, чтобы он назначил вместо свергнутых митрополита и владык других лиц, верных блюстителей православия.

Понятно, как должен был взглянуть на это дело король, сильно хлопотавший об унии. Она была им признана и узаконена. Греческие экзархи объявлены были турецкими шпионами, епископы и другие духовные лица, противники унии, – ослушниками митрополита, отступниками от своей церкви и даже противниками короля. Таким образом вмешательство короля в церковные дела обращало ревнителей православия в государственных преступников, в мятежников!..

Итак, уния, вместо действительного соединения церквей, разорвала Западнорусскую церковь на две враждебные части, повела к новой розни, вражде и бедствиям.

Скоро возникли усиленные гонения на православие. Началось с возмутительного суда над Никифором, на которого взводили всякие вины… Старик Острожский, глубоко оскорбленный, не стерпел и высказал самому королю много резких, хотя и справедливых укоров.

– Ваша королевская милость, – говорил он, – видя насилие над нами и нарушение прав наших, не обращаешь внимания на присягу свою, которою обязался не ломать прав наших… Не хочешь нас в православной вере нашей держать при наших правах, наместо отступников-епископов других дать, позволяешь этим отступникам насилия творить… За веру православную наступаешь на права наши, ломаешь вольности наши и, наконец, на совесть нашу налегаешь… Не только сам я, сенатор, терплю кривду, но вижу, что дело идет к конечной гибели всей короны польской, потому что теперь никто уже не обеспечен в своем праве и вольности, и в короткое время настанет великая смута. Предки наши, сохраня государю верность, послушание и подданство, взаимно от него милость, справедливость и защиту получали. На старости лет затронули у меня самые дорогие сокровища: совесть и веру православную. Видя смерть перед глазами, напоминаю вашей королевской милости: остерегитесь! Поручаю вам отца Никифора. Бог взыщет на вас кровь его, а мне дай Бог не видать больше такого ломания прав!..

Кончив свою горячую речь, Острожский встал и, опираясь на руку одного своего приятеля, пошел из королевской комнаты. Тот напоминал ему, что надо обождать ответа короля.

– Не хочу! – ответил князь Острожский.

Король послал за ним его зятя Радзивилла с просьбой вернуться.

– Уверяю вас, – говорил Радзивилл Острожскому, – король тронут вашей печалью, и Никифор будет освобожден.

– Пусть себе и Никифора съест!.. – ответил разгорячившийся Острожский и ушел из дворца.

Упрямство старого князя повредило делу: Никифор не увидел свободы и умер в заточении.

И прежде православным трудно жилось под властью польского короля, – приходилось терпеть всякие притеснения от католиков, а теперь к этим врагам прибавились еще униаты. Униатские епископы выгоняли православных священников из их приходов и ставили на их места своих униатов. Братства объявлены были мятежными сходками, их стали строго преследовать. От православных отбирали церкви и отдавали униатам; они овладели даже Софийским собором в Киеве и едва не прибрали к своим рукам Киево-Печерскую лавру. Православных жителей не допускали к городским должностям, всякими способами стесняли их в промыслах и торговле, на их жалобы и просьбы не обращалось никакого внимания – им приходилось выносить всевозможные притеснения и обиды. О страданиях простого народа нечего и говорить…

Борьба православия с унией

Православие оказалось, однако, сильнее, чем думали враги его: нашлись у него сильные защитники и среди книжных людей, и в темном народе, готовые оборонять отцовскую веру и пером, и мечом!..

Скоро загорелась сильная литературная борьба (полемика). Даже с дальнего Афона раздался сильный, обличительный голос.

«Покайтесь все, – писал оттуда русский инок Иоанн Вишенский, – покайтесь, да не погибнете двоякою погибелью! Турки некрещеные честнее пред Богом в суде и правде, нежели крещеные ляхи. А вы, православные христиане, не скорбите: Господь с вами… Имейте веру и надежду на Бога жива; на панов же ваших, на сынов человеческих, не надейтесь, – в них нет спасения: они от живого Бога и от веры в него отступили. Да будут прокляты владыки, архимандриты, игумены, которые монастыри запустошили… гроши собирают с доходов, данных богомольцам Христовым, дочерям своим приданое готовят, сыновей одевают, слуг умножают, кареты себе делают… а в монастыре, вместо песнопения и молитвы, псы воют!..»

Тот же инок послал резкое обличение главным отступникам от православия:

Терлецкому, Поцею и Рагозе. Стефан Зизаний, который и раньше волновал Вильну своими горячими проповедями против католицизма и унии, в 1596 г. издал «Казанье (слово) св. Кирилла, иерусалимского патриарха, об антихристе». Из этого сочинения казалось, что время унии и есть антихристово время. На эту книжку явился ответ от католиков.

Особенно сильная литературная борьба загорелась по поводу Брестского собора. О нем появилось два сочинения, одно православное, другое католическое. Последнее было написано Скаргою. Он утверждал, что все постановления православных в Бресте не имеют никакого значения, потому что законно только то, что постановлено митрополитом и епископами, т. е. уния, а миряне не имеют никакого права мешаться в церковное дело и должны как овцы повиноваться своим пастырям.

В ответ на сочинение Скарги появилась «Отповедь», подписанная вымышленным именем «Христофор Филалет». Здесь, вопреки Скарге, доказывается многими примерами, что миряне не должны следовать за своими духовными пастырями, если те заблуждаются и отступают от истинной веры.

«Если мирские люди, – говорится между прочим в «Отповеди», – обязаны во всем повиноваться пастырям своим, то не погрешили и немцы кельнские, которые по примеру своего архиепископа сделались лютеранами; и мы не грешим, слушаясь владык Львовского и перемышльского, которые говорят, что папа вовсе не наивысший правитель церкви, и если бы луцкий владыка (т. е. Кирилл Терлецкий) потуречился, что для него дело возможное, то «овцы» его были бы оправданы перед Богом, если бы обратились за ним в магометанство».

Эта «Отповедь» сильно раздражила католиков, так как, поймав Скаргу на противоречии самому себе, остроумно била его собственным же его оружием. Ответ католиков на «Отповедь» дышит сильным гневом и переполнен бранными выражениями. «Сам дьявол, – говорится в этом ответе, – из ада вылезши, не мог бы большей неправды сочинить, как этот «Христофор Филалет». (Эти имена в переводе с греческого значат: «носитель Христа» и «любитель истины».) «Поистине каждый, – говорит сочинитель ответа, – может назвать его не Христофором Филалетом, а Дьяволофором и Филопсевдисом» (т. е. носителем дьявола и любителем лжи).

В это же время явилось обстоятельное и правдивое сочинение о происхождении унии – «Перестрога» (т. е. предостережение), написанное православным львовским священником.

Таким образом, борьба православия с унией и католичеством заставляла православных глубоко вдумываться в церковные вопросы, пробуждала их силы и направляла их к литературной деятельности и проповеди.

Король в своей грамоте к русскому народу требовал, чтобы все православные последовали примеру митрополита, приняли унию, и запрещал признавать владыками и иметь общение с епископами, восстававшими против унии, и даже приказывал карать ее противников. Итак, сам король считал православных преступниками и своею властью узаконял гонение на них.

Наказать всех противников унии, т. е. целый народ, и принудить его признать унию было не под силу польскому правительству; но всячески теснить и гнать православных оно могло. Положение униатов было тоже далеко не привлекательным: они от своих отстали и к чужим не пристали. Православные презирали их как отступников; не считали их своими и католики: в унии они видели только переходную ступень к католичеству. Сенаторских мест униатским духовным сановникам польское правительство не дало, зато щедро наделяло их имениями, отнятыми у православных церквей и монастырей.

Епископы-униаты своим корыстолюбием и небрежным отношением к церкви еще более роняли унию в глазах всех благомыслящих людей. Паны и шляхтичи, изменяя православию, считали за лучшее переходить не в унию, а прямо в католичество. Уния только и находила себе поддержку в правительстве.

После Михаила Рагозы, горько каявшегося в принятии унии, митрополитом стал Ипатий Поцей (в 1599 г.). При нем усилились преследования православных: он отнимал у православных церквей и монастырей имения в пользу униатов, изгонял православных духовных лиц и давал их места униатам, теснил братства. Притеснения дошли наконец до того, что раздраженному населению стало невмочь более терпеть. Один православный мещанин в Вильне даже покусился на жизнь Поцея, но отрубил ему только два пальца. Преступник был казнен; а пальцы Поцея, как мученика за веру, долго лежали на престоле в церкви. Это покушение только сильнее разожгло страсти: преследование православных после этого еще более усилилось. На церковные места в униатской церкви стали допускать прямых католиков, и явно обнаружилось стремление обратить униатов совсем в латинство; преемник Поцея Иосиф Рутский особенно хлопотал об этом.

Начало XVII в., когда Московская Русь страдала от смут, было особенно тяжелым и для православных в Западной Руси. Чего только не делалось здесь против них! Шайки голодных и оборванных жолнеров (солдат), воротившихся из похода на Москву, буйствовали, грабили и всячески тешились над православным населением. Иезуиты натравливали даже своих школьников на православное население, а те заводили с православными уличные драки, издевались над их обрядами, врывались в церкви и бесчинствовали; бывали даже случаи, что «питомцы иезуитов» разносили церкви и дома…

Все это буянам сходило безнаказанно с рук. Управы на них найти православным было негде: суды охраняли права лишь католиков и униатов, а не православных. Сильных покровителей их уже не стало. Князь Острожский умер в 1608 г. Многие прежде русские и православные роды уже ополячились.

В 1610 г. явилось сочинение Мелетия Смотрицкого «Фринос» («Плач»). Здесь представлена православная церковь, которая оплакивает утрату западнорусских родов, перешедших в латинство, в следующих словах:

«Где теперь тот неоцененный камень, который я носила вместе с другими брильянтами на моей голове в венце, как солнце среди звезд, – где теперь дом князей Острожских, который превосходил всех ярким блеском своей древней (православной) веры? Где и другие также не оцененные камни моего венца, славные роды русских князей, – мои сапфиры и алмазы – князья Слуцкие, Заславские, Збаражские, Вишневецкие, Чарторижские? (Далее следует длинный перечень знатных русских родов, ополячившихся и окатоличившихся…) Вы, злые люди (своею изменою) обнажили меня от этой дорогой моей ризы и теперь насмехаетесь над немощным моим телом… Прокляты будете все вы, насмехающиеся над моей наготой, радующиеся ей! Настанет время, что все вы будете стыдиться своих действий».

Не стало сильных защитников православия между русскими панами; один за другим сошли в могилу и последние православные епископы: Гедеон – епископ львовский и Михаил – перемышльский. Все сильнее и сильнее сказывался недостаток в православных священниках: в иных местах православному населению поневоле приходилось обращаться к униатским священникам, а гонения на православных все росли да росли.

Лев Сапега

Вот какими красками на сейме 1620 г. Волынский депутат Лаврентий Древинский обрисовал пред королем и всеми членами сейма положение православных польской короны:

– Каждый видит ясно, какие великие притеснения терпит этот древний русский народ относительно своей веры. Уже в больших городах церкви запечатаны, имения церковные расхищены, в монастырях нет монахов – там скот запирают; дети без крещения умирают, тела умерших без церковного обряда из городов, как падаль, вывозят; народ умирает без исповеди, без приобщения. Неужели это не самому Богу обида, и неужели Бог не будет за это мстителем?! Скажу, что в Львове делается: кто не униат, тот в городе жить, торговать и в ремесленные цехи принят быть не может; мертвое тело погребать, к больному с тайнами Христовыми открыто идти нельзя. В Вильне, когда хотят хоронить тело благочестивого русского, то должны вывозить его в те ворота, в которые одну нечистоту городскую вывозят. Монахов православных ловят на вольной дороге, бьют и в тюрьму сажают. В чины гражданские людей достойных и ученых не производят потому только, что не униаты; простаками и невеждами, из которых иной не знает, что такое правосудие, места наполняют в поношение стране русской. Деньги у невинных православных без всякой причины исторгают…Уже двадцать лет на каждом сеймике, на каждом сейме горькими слезами молим, но вымолить не можем, чтоб оставили нас при правах и вольностях наших. Если и теперь желание не исполнится, то будем принуждены с пророком возопить: «Суди ми Боже и рассуди прю мою!»

В 1620 г. в Малороссию приехал иерусалимский патриарх Феофан и поставил для православных митрополита Иова Борецкого и шесть епископов. Это сильно встревожило иезуитов; они пустили молву, будто Феофан – самозванец, а не патриарх, и поэтому все посвященные им епископы незаконны. Из-за этого вопроса снова загорелась полемика. Законность действий Феофана была доказана. В это же время казаки решительно заявили, что не пойдут на турок, если польское правительство не признает вновь поставленных православных епископов, а на сейме 1622 г. снова Древинский возвышал свой горячий голос на защиту свободы веры. По новому определению сейма признаны были права православных и решено было прекратить судебные дела, порожденные религиозной враждой. Казалось, наступала пора примирения и спокойствия; но случилось несчастье, которое разбило все упования православных и вызвало новые нападки и гонения на них.

Полоцкий униатский епископ Иосафат Кунцевич, один из самых рьяных поборников унии, не останавливался ни пред чем, добиваясь торжества ее над православием. Он не мог вынести, что многие из его паствы стали переходить к православному полоцкому епископу Мелетию Смотрицкому, и стал творить такие неправды и насилия, что даже иные католики старались умерить его слепую вражду к православным.

Литовский канцлер Лев Сапега, как дальновидный государственный человек, понимал, как вредны могут быть последствия насилий, какие совершал Кунцевич и подобные ему. Письмо Сапеги к нему, полное резких, но правдивых укоров, очень любопытно: здесь истый католик свидетельствует о тех безобразиях, какие творили горячие ревнители унии.

«Бесспорно, – пишет Сапега Кунцевичу 12 марта 1622 г., – что я сам хлопотал об унии и покинуть ее было бы неразумно; но мне никогда и на ум не приходило, чтобы вы решились приводить к ней такими насильственными средствами. Уличают вас жалобы, поданные на вас в Польше и Литве. Разве не известны вам ропот темного народа, его речи, что он хочет лучше быть в турецком подданстве, нежели терпеть такое притеснение своей вере? По словам вашим, только некоторые монахи епархии Борецкого (нового православного митрополита) и Смотрицкого да несколько киевской шляхты противятся унии; но просьба королю подана от войска Запорожского, чтобы Борецкого и Смотрицкого в их епархиях утвердить, а вас и товарищей ваших свергнуть. И на сеймах мало ли у нас жалоб от всей Украины и от всей Руси, а не от нескольких только чернецов! Поступки ваши, проистекающие более из тщеславия и ненависти, нежели из любви к ближнему… произвели те опасные искры, которые угрожают всем нам или очень опасным, или даже всеистребительным пожаром!»

Далее Сапега указывает на весь вред насилий, указывает, что поступать так, как поступает Кунцевич и ему подобные, и невыгодно для успеха унии, и противно христианскому духу.

«Говорите, – продолжал он, – что вольно вам не униатов топить, рубить. Нет! Заповедь Господня всем мстителям дает строгое запрещение, которое и вас касается. Когда насилуете совести людские; когда запираете церкви, чтоб люди без благочестия, без христианских обрядов, без священных треб пропадали, как неверные; когда своевольно злоупотребляете милостями и преимуществами, от короля полученными, то дело обходится и без нас; когда же, по поводу этих беспутств, в народе волнение, которое надо усмирить, то вы хотите нами (т. е. правительством) дыры затыкать!.. Вы требуете, чтоб не принимающих унию изгнать из государства. Да спасет Бог наше отечество от такого величайшего беззакония!.. Печатать и запирать церкви и ругаться над кем-либо ведет только к пагубному разрушению братского единомыслия и взаимного согласия. Покажите, кого вы приобрели, кого уловили вашею суровостью, строгими мерами, печатанием и запиранием церквей? Вместо того откроется, что вы потеряли и тех, которые в Полоцке у вас в послушании были. Из овец сделали вы их козлищами, навлекли опасность государству, а может быть, и гибель всем нам, католикам. Вот плоды вашей хваленой унии! Если отечество потрясется, то не знаю, что в то время с вашей унией будет!.. Король приказывает вам православную церковь в Могилеве распечатать и отпереть, о чем я, по приказу его, пишу к вам, и если вы этого не исполните, то я сам велю ее распечатать… Жидам и татарам не запрещается в областях королевских иметь свои синагоги и мечети, а вы печатаете христианские церкви!»

Но эти укоры не действовали на Кунцевича, ослепленного враждой к православию. Он, выражавший опасение за свою жизнь, казалось, шел навстречу беде: запирал православные церкви в Витебске, не дозволял православным служить даже за городом в шалашах. Озлобление против него дошло наконец до крайней степени: раздраженная уличная чернь кинулась на него, избила его палками до смерти, а изуродованный труп его кинула в Двину (в ноябре 1623 г.).

Это убийство было знаком к новым гонениям православных. До сих пор они имели право говорить о себе: «О насилии наша сторона не мыслит». Теперь же в глазах католиков и униатов они этого права лишились. Кунцевич был провозглашен по всему католическому миру мучеником за свою христианскую ревность. Сам папа Урбан VIII взывал о мщении – он смотрел на православных глазами Кунцевича. В своем послании к королю 10 февраля 1624 г. он между прочим говорит:

«Восстань, о царь, знаменитый поражением турок и ненавистью нечестивых! Прими оружие и щит и, если общее благо требует, мечом и огнем истребляй эту язву!»

«Кто даст очам нашим источник слез, – пишет папа в другом месте, – чтобы мы могли оплакать жестокость схизматиков и смерть полоцкого архиепископа? Где столь жестокое преступление вопиет о мщении, проклят человек, который удерживает меч свой от крови! Итак, могущественнейший король, ты не должен удерживаться от меча и огня. Да почувствует ересь, что за преступлениями следуют наказания. При таких отвратительных преступлениях милосердие есть жестокость!»

Такие воззвания делал папа, считавший себя наместником Христа на земле! Он писал не только к королю, но и ко многим епископам и светским лицам, требуя гонения на православных.

В Витебск явились королевские комиссары (чиновники), окруженные значительными отрядами пешего и конного войска, – боялись казаков, которых звали на помощь жители Витебска. Судебное разбирательство было окончено в три дня. Два бурмистра и 18 горожан были казнены; около ста бежавших горожан было приговорено заочно к смерти; имения их отобраны в казну. Город потерял все свои права и преимущества («Магдебургское право»); ратуша и две православные церкви были разрушены; даже колокола, в которые били в набат, возбуждая народ против Кунцевича, были сняты.

По всему пространству польских владений с новой силой поднялось гонение на православных. Витебский погром и другие насилия нагнали такого страху на православных, что они целыми тысячами стали переходить в унию.

По поводу витебской расправы один из современников-униатов пишет: «Великий страх после этого напал на схизматиков; начали понимать, что когда сенаторы хотят приводить в исполнение приказы королевские, то не боятся казацкого могущества».

Казацкие движения против Польши тогда уже начались, и польское правительство стало с тревогою смотреть на свою казацкую Юго-Восточную Украину.

Петр Могила

Католики и униаты, как мы видели, сильно боролись с православием, между прочим, и пером; православным пришлось обороняться тем же оружием, писать и издавать книги против своих врагов. Это вызвало сильное умственное движение; для духовной борьбы нужны были просвещенные борцы, умеющие хорошо писать; нужны были и талантливые проповедники. Братства, стоявшие на страже православия, особенно способствовали умственному возрождению в православном мире: посылали даровитых молодых людей в западные университеты, заводили училища, типографии. Быстро увеличивалось число людей пишущих, читающих, думающих о высших умственных вопросах, и, несмотря на бедствия и гонения, в среде православных просвещение поднималось. Большую службу сослужили в этом деле братства, но они мало-помалу слабели в борьбе и, когда высший класс русский олатинился и ополячился, стали одно за другим исчезать. Одно только из них, киевское, имело иную судьбу. Киеву снова выпало на долю быть источником христианского просвещения.

Еще в 1594 г. братство киевской Богоявленской церкви завело школу. Двадцать лет она работала на пользу православия и просвещения; но тут ее постигло несчастие – она сгорела. В 1615 г. богатая женщина Анна Гугулевичевна пожертвовала землю и несколько зданий для братства и школы, – она возобновилась и скоро достигла цветущего состояния.

Умственное движение в Южной Руси получило особенную силу с той поры, как в нем принял участие Петр Могила.

Происходил он из очень знатного молдавского рода; учился, как говорят, в Париже, затем служил в военной польской службе. В 1625 г. он постригся в Печерской лавре, когда ему не было еще и 30 лет. Его образование, богатство и сильные связи обращали на него общее внимание, подавали надежду на то, что в нем православная церковь найдет сильного борца. Петр Могила скоро был избран архимандритом монастыря. Новый игумен с первых же шагов выказал необычайную деятельность на пользу монастыря, – подновил церковь, не жалел издержек на украшение ее и пещер, построил на свой счет при лавре богадельню для нищих и задумал завести при монастыре высшую школу. Чтобы приготовить для нее хороших учителей, он стал посылать, не жалея своих средств, молодых людей за границу. Но чрез несколько времени члены богоявленского братства – дворяне и казацкие старшины – стали просить Петра Могилу, чтобы он не заводил новой школы, а обратил свои средства и силы на улучшение уже существующего братского училища на Подоле (нижняя часть города Киева). Могила согласился и признан был старшим братом, блюстителем и пожизненным опекуном киевского братства (в конце 1631 г.). Гетман от всего запорожского войска обещал в случае нужды защищать оружием церковь, монастырь, богадельню и школу братства, а киевские дворяне обязались заботиться о содержании училища.

В начале 1632 г. скончался король Сигизмунд III, заклятый враг православия, и у православных ожила надежда на лучшее будущее. На сейм, где должны были толковать о разных улучшениях в государстве, уполномочен был ехать от русского духовенства Петр Могила. Православные требовали уничтожения всяких стеснений и запретов относительно своей церкви. Вместе с просьбою дворян и духовных подали на сейм и казаки свое прошение. Оно было изложено в резких выражениях.

«При покойном короле, – писали казаки, – мы терпели неслыханные обиды… Униаты отстранили от городских должностей добродетельных мещан нашей веры и замутили сельский народ; дети остаются некрещеными; взрослые – невенчанными; умирающие отходят на тот свет без причащения. Пусть уния будет уничтожена; тогда мы будем со всем русским народом полагать жизнь за целость любезного отечества. Если же, сохрани Боже, и далее будет не иначе, мы будем искать других мер удовлетворения».

Эта угроза сильно раздражила поляков. Но все же сейм согласился исполнить многие просьбы православных: отдать им киевскую митрополию, львовское епископство, позволить братствам свободно распоряжаться школами. А Владислав, искавший содействия казаков и русских, ввиду неприязни Польши к Москве, дал православным от себя грамоту с обещанием еще больших прав и свобод… Православные дворяне и духовные лица, бывшие на сейме, порешили вместо дряхлого и болезненного киевского митрополита Исайи избрать Петра Могилу. Король утвердил этот выбор и дал Петру право преобразовать киевское братское училище в высшую школу – коллегию.

С большою ревностию принялся новый митрополит приводить в порядок расстроенные дела православной церкви в Киеве. Церковь Святой Софии, это «единственное украшение православного народа, глава и матерь всех церквей», как ее называл Петр Могила, была приведена в благолепный вид и освящена. Церковь Святого Василия возобновлена; из развалин Десятинной церкви была воздвигнута новая каменная церковь; при работе был найден гроб святого Владимира. Возобновлена была также древняя церковь Спаса на Берестове.

Не одним внешним восстановлением святыни занялся Петр Могила; он стремился исцелить и внутренние язвы православной церкви.

«Наша церковь, – писал он позже в своем окружном послании, – оставаясь ненарушимою в догматах веры, сильно искажена в том, что касается обычаев, молитв и благочестивого жития. Многие православные, часто посещая богослужение иноверцев и слушая их проповеди, так заразились ересью, что трудно распознать, истинные ли они православные или только по имени. Другие же, не только светские, но и духовные, прямо покинули православие и перешли к разным богомерзким сектам. Духовный и монашеский сан пришел в нестроение, нерадивые настоятели не заботятся о порядке и совсем уклонились от примера древних Отцов Церкви…»

Вернуть русскую церковь к древнему благочестию – вот задача, какую поставил себе Петр Могила.

Он издал «Служебник», где было приложено объяснение литургии; затем «Требник», подробный сборник богослужений, долгое время служивший руководством во всей России; велел напечатать «Краткий катехизис». В предисловии к нему сказано: «Книга эта публикуется не только для того, чтобы священники в своих приходах каждый день, в особенности в воскресенье и праздничные дни, читали и объясняли его своим прихожанам, но также, чтобы мирские люди, умеющие читать, преподавали одинаковым способом христианское учение, а также, чтобы в школах все учители заставляли своих учеников учить наизусть по этой книжечке». Изложен катехизис в вопросах и ответах и содержит в себе объяснение Символа веры по членам, молитвы Господней и заповедей. Книжка эта послужила образцом для позднейших катехизисов.

Понятно, какое важное значение имели все означенные книги: они объясняли православным смысл их веры и богослужения и придавали последнему определенность и устойчивость.

Не мог такой горячий ревнитель православия, как Могила, не принять участия в полемике с католиками. Когда один из отступников от православия, перешедших сначала в унию, а потом в католичество, осмеял собор, созванный Могилою в 1642 г. для улучшения церковных дел, и затем в длинном сочинении изобразил недостатки православной церкви, то Могила написал большое сочинение «Лифос», или «Камень», где он рассуждает о таинствах, обрядах, церковном уставе, главных отличиях Восточной церкви от Западной и о печальном состоянии православной церкви…

Но более всего Могила направил свои заботы на школу. Киевскую братскую школу он преобразовал в коллегию, устроил при братстве типографию и монастырь, где жили монахи, наставники школы; подарил коллегии свое собственное село, постоянно давал деньги на постройки, помогал учителям и ученикам, своим примером увлекая и других к пожертвованиям…

Могила понимал вполне, что для спасения православия необходимы такие борцы, которые знаниями не уступали бы своим противникам – образованным католикам, – и целью его стало создать рассадник вполне просвещенных духовных лиц.

Митрополит Петр (Петр Симеонович Могила)

Управлением и всем строем коллегия Могилы походила на иезуитские коллегии… Во главе заведения стоял «ректор»; он был вместе с тем игуменом братского монастыря и профессором богословия; помощником его был «префект». Кроме этих двух начальствующих лиц, выбирался на известный срок «суперинтендант», наблюдавший над поведением учеников. Некоторые из них, более благонравные, должны были ему помогать в этом деле. Часть учеников жила на счет коллегии в ее доме, так называемой бурсе.

Учебный курс распадался на две части: низшую и высшую. Низшая делилась на шесть ступеней, или классов: фара, или аналогия, здесь обучали чтению и письму на славянском, латинском и греческом языках; инфима – класс первоначальных сведений; затем следовали классы грамматики и синтаксимы, – в этих двух классах изучались грамматические правила трех вышеупомянутых языков, объяснялись и переводились разные сочинения, преподавались катехизис, арифметика и пение. В следующем классе – поэзии – обучали пиитике, т. е. правилам стихосложения, приучали учеников писать стихи, или, как называли тогда их, – вирши (versus). За классом поэзии шел класс риторики, науки, излагавшей правила красноречия; здесь ученики упражнялись в сочинении речей и рассуждений. Самыми высшими были два класса: философии и богословия. Курс первого продолжался два года, а второго – четыре… В последнем классе, кроме изучения разных богословских предметов, обращалось большое внимание на составление проповедей.

Направление преподавания было так называемое схоластическое: считали, что все знания, возможные для человека, заключаются в Священном Писании и в сочинениях Аристотеля. Внимание наставников было обращено не на то, чтобы при помощи разнообразных сведений развить умственную пытливость учеников, пробудить в них желание доискиваться новых истин и знаний, а лишь на то, чтобы придать уму гибкость, сноровку, способность ловко доказывать данные истины. Такое направление господствовало в те времена как в иезуитских коллегиях, так и в большинстве западноевропейских школ и университетов.

Преподавание всех наук, кроме славянской грамматики и православного катехизиса, велось на латинском языке. Ученики обязаны были и между собой постоянно говорить по-латыни.

Заведены были даже нотаты, или листки, где записывалось имя того ученика, который, говоря по-латыни, ошибался или проговаривался нелатинским словом. Такой листок оставался у виновного до тех пор, пока ему не удавалось поймать на подобном же промахе своего товарища, которому он и передавал нотату. Плохо приходилось тому, у кого этот листок оставался на ночь, – его секли.

Такое предпочтение латинскому языку объясняется тем, что в те времена, как известно, он был общим языком науки, на нем писались сочинения, велись диспуты, а кроме того, он употреблялся на судах и сеймах.

Господство латинского языка в киевской коллегии чуть было не навлекло на нее большой беды. Пошла молва, что наставники коллегии, воспитанные за границей, хотят совратить юношество в латинство. И вот раз буйная толпа черни под предводительством казаков приступила к коллегии и грозила сжечь ее и перебить наставников. Насилу удалось образумить толпу.

«Мы, – писал потом один из наставников школы, – уже исповедовались и ожидали, что нами начнут кормить днепровских осетров, но, к счастию, Господь, видя нашу невинность, разогнал тучу предубеждений и осветил сердца наших соотечественников; они увидели в нас сынов православной церкви, и с тех пор жители Киева и других мест не только перестали нас ненавидеть, но стали отдавать к нам в большом числе своих детей…»

Обучение и воспитание было в коллегии основано главным образом на соревновании. Рассаживались ученики в классе по успехам, – лучшие занимали переднюю скамью, называемую «сенатом». Из этих учеников выбирались старшие, которые должны были помогать учителю, спрашивая уроки у товарищей, наблюдая за поведением и пр. Очень часто велись диспуты и писались сочинения. На письменных работах ученики обыкновенно обозначали, какою стороною своего труда они думают превзойти товарищей: трудолюбием, правописанием или красивым почерком и пр. Иные из беднейших учеников надписывали, что они желали бы получить за свой труд, – хлеб, свечи, сапоги, рубаху и пр. Если работа с подобной надписью была хороша, то учитель в пользу писавшего взыскивает требуемое с учеников достаточных, но ленивых и малоуспешных. По субботам производилась расправа с ленивыми. Словом, весь строй школы был совершенно такой же, как у иезуитов.

Ученики коллегии не много выносили настоящих знаний; зато выходили способными и устно, и письменно оборонять православие, ловко опровергая доводы своих противников, нив чем не уступая им. Этого и желал Петр Могила.

Враги православия крайне враждебно смотрели на коллегию, – старались, где могли, всячески вредить ей.

Могила ничего не жалел на училище – свое детище. Восстановить в прежнем виде святыню и православные церкви, поднять духовенство и мирян просвещением – вот что было задачей всей жизни и деятельности знаменитого просветителя и ревнителя православия.

В своем духовном завещании он говорит:

«Видя, что упадок святого благочестия в народе русском происходит не от чего иного, как от совершенного недостатка образования и учения, я дал обет Богу моему – все мое имущество, доставшееся от родителей, и все, что ни оставалось бы здесь от доходов с порученных мне святых мест, с имений, на то назначенных, обращать частию на восстановление разрушенных храмов Божиих, от которых оставались плачевные развалины, частию на основание школ в Киеве».

Коллегии своей Могила завещал довольно крупный капитал, всю свою библиотеку, четвертую часть своего серебра и некоторые ценные вещи.

Скончался Петр Могила 1 января 1647 г., незадолго до страшного казацкого и народного движения на защиту русской веры и народности при Хмельницком.

Казаки и борьба их с турками и татарами

С тех пор как Литве достались юго-западные русские земли, литовские князья стали смотреть на них и на всю степную Украину как на свою собственность и начали раздавать здесь участки служилому люду за военную службу. Сначала помещики предпочитали лесные области и не выказывали особенного желания водворяться в степных местностях, более подверженных нападениям татар. В степях приднепровских селились лишь выходцы-крестьяне, обрабатывали здесь землю, становились собственниками ее, составляя вольные общины. Но мало-помалу помещики начинают понимать выгоды земледельческого промысла на тучной степной почве и понемногу подвигаются на юг, добывая себе от литовского правительства права на владение землями, которые раньше были заняты свободными промышленниками. Поселенцы, занявшие раньше пустопорожние земли и считавшие их своею собственностью, по большей части не желают обращаться в подневольных крестьян нового владельца земли и выселяются на новые места. Таким образом население все больше и больше вдавалось в южную степь и придвигалось ближе к татарским кочевьям. Литовское правительство строит по границам ряд укрепленных мест, замков для обороны своей южной границы от татар; с течением времени эти укрепления тоже все дальше и дальше вдвигаются на юг в степь.

Но любителей вольного степного житья было много, и они шли все дальше на юг и восток, уходя от власти и помещиков, и старост, или воевод. Эти поселенцы, занимаясь земледелием, рыболовством, охотой, беспрерывно сталкивались с татарами; оружия нельзя было из рук выпускать. Постоянная тревога и опасность придали особый склад этому военно-промышленному люду; многое из военных обычаев пришлось им заимствовать от своих постоянных врагов – татар; усвоили себе они и название от них.

Князь Д. И. Вишневецкий (Байда)

Крымские татары делились, кроме князей (т. е. знатнейших), на уланов, поземельных собственников, составлявших высший военный класс, и казаков, низших воинов, которые владели только домами, занимались разъездами и набегами на пограничные государства и составляли как бы пограничную стражу. Такое же военное значение, как татарские казаки, имели и южнорусские. (В Московской Руси, как известно, казаками называли не только вольных воинов и пограничных стражников, но и вообще свободных рабочих, гулящих людей.)

Польско-литовское правительство старалось издавна воспользоваться силами украинских казаков, признавало за ними право мелкого землевладельчества; за это они обязывались держать полевую стражу в степи. Общины казаков пользуются правом самоуправления и самосуда. Подчинить и прибрать к рукам степных поселенцев-казаков было мудрено. Степь служила приютом для беглых крестьян и для всех, кому трудно жилось в обществе. Бежали сюда из пограничных городов жители, которым тяжело становилось, так как они должны были, кроме разных повинностей, нести также и военную службу, всегда быть готовыми отражать врагов.

Степь манила к себе народ не только своим широким раздольем, но и роскошной природой. И в наше время южнорусская степная полоса славится богатой растительностью, а в старину степь, орошаемая множеством ручьев и мелких речек, от которых остались теперь только их ложбины, или «балки», была куда богаче. До сих пор еще [т. е. в конце XIX в.] «диды», дожившие до глубокой старости, с печалью вспоминают о стародавнем степном приволье и богатстве. Травы, по рассказам «дидов», бывали такие, что на пастбище лошадей не видно было, от волов только рога мелькали поверх травы; дети легко могли заблудиться в траве… Тучная почва давала такие урожаи, что с одного мешка посеянного зерна собирали тридцать-сорок. По балкам да у речек раскидывались вековечные леса… Дикие груши давали такое обилие плодов, что хоть граблями их греби, когда нападают на землю. Всякой птицы да зверя разного в степи да в лесах водилось пропасть. Меду от диких пчел не обобраться было. Реки и речки кишели рыбой. И обилие, и раздолье, и свобода! Как было не стремиться толпам поселенцев в эту степь? А тут еще и воля, – селись, где любо, паши земли, сколько хочешь, держи скота всякого, сколько душе угодно…

В XVI в. уже встречаются в Литовской Украине казаки двух родов: одни набирались старостами из королевских местечек и волостей, а другие сами собирались в вольные шайки и выбирали себе вождей. Чем больше население вдавалось в степь и приближалось к татарским кочевьям и чем чаще становились набеги татар, тем более усиливалось и казачество.

Важнейшими предводителями и устроителями казаков были старосты: Евстафий Дашкович, Предслав Ляндскоронский и князь Димитрий Вишневецкий. Черкассы и Канев с их волостями были местом, откуда стало разрастаться казачество. Эти местечки долгое время были под властью Евстафия Дашковича, «знаменитого казака», как называют его польские историки. На обязанность казаков правительство возлагало борьбу с татарами.

В 1533 г. Дашкович на сейме выставлял на вид необходимость держать постоянную казацкую стражу в две тысячи человек на днепровских островах, чтобы сдерживать татар от набегов на страну. Лет через тридцать после того князь Димитрий Вишневецкий (Байда, по народным песням) построил укрепление за порогами Днепра на острове Хортице и поместил там казаков. Не по вкусу татарам пришлось это новое военное поселение; сам хан ходил добывать этот казацкий городок и выгонять из своего соседства казаков, но безуспешно. Это и была знаменитая впоследствии Запорожская Сечь.

Конечно, Запорожская Сечь сложилась не сразу. Издавна уже рыболовы и звероловы из Украины ходили весною к порогам и за пороги на свои промыслы, а осенью возвращались домой и продавали в украинских городах свежую и соленую рыбу, а также и звериные шкуры. Приходилось, конечно, за Днепровскими порогами украинским охотникам и рыболовам сталкиваться с татарами; надо было ходить довольно многочисленными ватагами, и притом с оружием в руках. Постоянная опасность, частые схватки с татарами придали этим шайкам промышленников-охотников воинственный закал. Бродячая жизнь, полная тревоги и военной удали, многим приходилась по Душе; война мало-помалу обращалась у них в промысел. Вооруженные толпы промышленников-казаков стали ходить за пороги и в степь не только за рыбой и зверями, но и за военной добычей, нападали на татарские улусы, угоняли скот, лошадей и пр., грабили и купеческие караваны. Часто возвращались казаки с большим богатством домой; удачи этих «промышленников» привлекали и других… С каждым годом число охотников промышлять за порогами росло…

Широкая, разгульная жизнь в Запорожской Сечи после удачных походов, удаль, простота, равенство при строгом повиновении выборному начальству – все это приходилось по душе многим. Это было тоже в своем роде братство, члены которого, подобно монахам, были равны между собой и вполне подчинялись своему вождю. Главным обетом запорожцев была война с татарами и турками, которые считались злейшими врагами христиан, – это обстоятельство войну с басурманами делало в глазах казаков священною, извиняло, по их понятиям, всякие насилия и грабежи.

Не только запорожское казачество росло день ото дня, росло число казаков и в других местностях; они не ограничивались уже Черкассами и Каневом, как было сначала, но распространялись на всем пространстве нынешних губерний: Киевской, Полтавской и южной части Подольской… В одной из украинских летописей говорится, что султан спросил:

– Сколько в Украине казаков? – и получил такой ответ:

– У нас где крак (куст), там и казак; а где буерак, там сто казак.

Теперь, когда казачество разрослось в огромную силу, казаки уже не ограничивались схватками с татарами в степях и грабежом купеческих обозов, а пускались на своих легких чайках (лодках) в открытое море, нападали на берега Турции европейской и азиатской и производили здесь погромы и грабежи в больших размерах.

Вот как описывает эти нападения один из писателей, хорошо знавших обычаи казаков (Боплан):

«Задумав погулять на море, казаки испрашивают дозволение не у короля, а у своего гетмана; затем созывают раду, т. е. военный совет, и выбирают себе походного атамана так точно, как и главного вождя. Походный атаман ставится только на время. После того казаки отправляются в войсковую скарбницу – сборное свое место; строят там челны длиною в 60, шириною от 10 до 12 футов, а глубиною в 12 футов [фут – ок. 0,3 м]. Челны эти без киля: дно их состоит из выдолбленного бревна ивы или липы; оно обшивается с боков на 12 футов в вышину досками; приколачиваются они одна к другой так точно, как при постройке речных судов, до тех пор, пока челн не будет иметь в вышину 12, а в длину 60 футов… Толстые канаты из камыша, обвитые лыками или боярышником, охватывают челн от кормы до носа… Лодки свои казаки осмаливают и приделывают к каждой по два руля, чтобы не терять попусту времени, когда придется отступать. Челны казацкие, имея с каждой стороны по 10 и 15 весел, плывут на гребле скорее турецких галер. Ставится также и мачта, к которой привязывают в хорошую погоду довольно плохой парус, но при сильном ветре казаки охотнее плывут на веслах. Челны не имеют палубы; если же их зальет волнами, то камышовые канаты предохраняют их от потопления. Сухари складывают в бочки и достают их чрез втулку. Сверх того, каждый казак запасается горшком вареного проса и горшком теста, распущенного в воде, которое они едят, смешав с просом. Тесто это, кисловатое вкусом, служит казакам для пищи и для питья: называют его саламатою и считают лакомым кушаньем, хотя я не находил в нем большой приятности… Казаки во время похода всегда трезвы, и если замешается пьяница – атаман тотчас приказывает выбросить его за борт. Им не позволяется также брать с собою водки, потому что трезвость считают необходимою при исполнении их предприятий.

Для отмщения татарам за разорение Украины казаки выбирают осеннее время; заранее отправляют в Запорожье снаряды и запасы, необходимые для похода и для постройки челнов. В Запорожье собирается от 5 до 6 тысяч добрых, хорошо вооруженных казаков, которые немедленно принимаются за постройку лодок. Не менее 60 человек, искусных во всех ремеслах, трудятся около одного челна и отделывают его чрез 15 дней, так что в две или три недели изготовляют около 80 или 100 лодок с 4 или 6 фальконетами (маленькими пушками) на каждой. На челн садится от 50 до 70 казаков, из которых каждый имеет саблю, две пищали, 6 фунтов пороху, достаточное количество пуль… В ладьи кладут ядра для фальконетов и необходимые жизненные припасы. Походная одежда казаков очень проста, состоит она из рубахи, шаровар, кафтана из толстого сукна и шапки. Вот какие витязи садятся на летучий флот, приводящий в трепет многолюдные города, расположенные по северному берегу Малой Азии.

Челны казацкие спускаются по Днепру и плывут так тесно, что едва не задевают друг друга веслами. Атаманский флаг развевается впереди. Турки обыкновенно заранее проведывают о намерении казаков и, чтобы удержать их, расставляют галеры свои в устье днепровском; но хитрые казаки для выхода в море избирают ночь самую темную, пред новолунием, а до того времени скрываются в трех или четырех милях от устья, в камышах, куда турецкие галеры, помня прежнюю неудачу, не смеют показаться: они стерегут казаков только на устье и всегда без успеха. Впрочем, проезд казаков чрез лиман не может совершенно укрыться от стражи; весть о выходе их в море быстро распространяется по морскому берегу до самого Константинополя. Султан рассылает гонцов по берегам Натолии [Анатолии, Малой Азии], Болгарии и Румелии [европейских владений Турции] для предостережения жителей; но все это ни к чему не служит. Казаки, пользуясь и временем, и обстоятельствами, чрез 36 или 40 часов по выходе из Днепра причаливают к берегам Натолии и, оставив для караула на каждой лодке по два мальчика, вооруженных пищалями, делают высадку, нападают врасплох, приступом берут города, грабят, жгут, опустошают Натолию, нередко на целую милю от морского берега; потом немедленно возвращаются к судам, нагружают их добычею и плывут далее на новые поиски. Есть надежда на успех – вновь делают высадку; если нет – возвращаются с добычею на родину; встретятся ли им на море турецкие галеры или купеческие корабли, они бросаются на них (на абордаж). Открывают же казаки неприятельский корабль или галеру прежде, нежели турки заметят их челны, возвышающиеся над морской поверхностью не более 2 ½ фута. Увидев вдали корабль, казаки немедленно складывают мачты, замечают направление ветра и становятся таким образом, чтобы к вечеру солнце было у них за спиною. За час до захода его на всех веслах плывут к кораблю и останавливаются на милю от него, чтобы не упустить его из виду. Наконец в полночь по данному знаку устремляются на врага: половина удальцов, готовых к бою, с нетерпением ждет схватки и, сцепившись с турецким судном, в одно мгновение всходит на него. Турки, изумленные нападением 80 или 100 лодок и множеством врагов, уступают, а казаки, забрав деньги, негромоздкие товары, которым не вредит подмочка, пушки и все то, что может быть для них полезно, пускают корабль на дно со всем его экипажем. Если бы они умели править морскими судами, то уводили бы с собою и взятые корабли, но они еще не дошли до этого искусства. Наконец настает время возвратиться на родину. Турки между тем усиливают стражу на устье днепровском, но казаки смеются над этим, даже и тогда, когда битвы уменьшили число их или волны морские поглотили некоторые из утлых челнов их, они причаливают в заливе в 3 или 4 милях [французская миля – ок. 2 км] на восток от Очакова. От этого залива к Днепру идет низкая лощина длиною около 3 миль, которую море иногда заливает на V2 мили, покрывая ее водой не более как на полфута. Чрез эту лощину казаки перетаскивают свои суда: над каждым челном трудится 200 или 300 человек, и чрез два или три дня весь флот, обремененный добычею, является на Днепре. Таким образом казаки избегают сражения с турецкими галерами, стоящими на устье днепровском, близ Очакова, возвращаются в войсковую скарбницу (складочное место) и делят добычу. Есть еще и другая дорога для возвращения в Запорожье – чрез Азовское море, по Донскому лиману, по реке Миусу, затем около мили волоком, и добираются до реки Самары, впадающей в Днепр. Этот путь казаки избирают редко по отдаленности его от Запорожья…

Впрочем, и казаки в свою очередь иногда попадаются в западню, если встретятся с турецкими галерами среди белого дня на открытом море. Тогда от пушечных выстрелов челны их рассыпаются, как стая скворцов, и многие гибнут в морской пучине; удальцы теряют все свое мужество и в быстром бегстве ищут спасения. Но когда решаются на битву – привязывают весла по местам и вступают в бой: одни, не трогаясь с лавок, палят беспрерывно из пищалей; другие заряжают их и подают своим товарищам. Меткие выстрелы их не допускают турок до ручной схватки; при всем том турецкие пушки наносят казакам ужасный вред: они обыкновенно теряют в сражениях с галерами около двух третей своих сподвижников, редко возвращается их на родину более половины; зато привозят богатую добычу: испанские реалы, арабские цехины, ковры, парчу, бумажные и шелковые ткани и иные драгоценные товары. Вот главный их промысел: они живут одной добычею; возвратясь на родину, они ничем не занимаются, – только пьют и бражничают с друзьями».

Чайка – беспалубный казацкий челн

Казаки выходят на морские поиски после Иванова дня, а возвращаются не позже первых чисел августа месяца.

Борьба с турками и татарами, этими исконными злейшими врагами и Восточной и Западной Руси, была главным делом казаков.

О крымских татарах и набегах их мы находим любопытные сведения у того же Боплана.

«Татарина, – говорит он, – можно узнать с первого взгляда. Росту татары по большей части ниже среднего, коренастые, широкоплечие, голова у них огромная, лицо почти круглое, лоб открытый, глаза черные и узкие, нос короткий, цвет лица смуглый, волоса черные, как смоль, и грубые, как лошадиная грива. Все они воины крепкие и мужественные, приученные с малолетства презирать труды и непогоду: с семи лет они оставляют свои кантары (юрты на двух колесах), спят всегда под открытым небом и едят только то, что сами добывают стрелами, ничего не получая от родителей. Таким образом, научившись с детства метко попадать в цель, они на 12-м году отправляются в поле против неприятелей. Татарки ежедневно купают своих детей в соленой воде для того, чтобы кожа их загрубела и сделалась нечувствительною к холоду, чтобы они не боялись простуды даже в случае переправы чрез реки в зимнее время…

Одежда татар состоит из короткой бумажной рубахи и шаровар, иногда суконных и пестрых бумажных. Важнейшие из татар носят пестрый бумажный кафтан и сверх него надевают кафтан суконный, подбитый лисьим или собольим мехом; голову покрывают меховой шапкою; сапоги носят красные сафьянные, но без шпор. Простые татары накидывают на плечи овчинный тулуп, который зимой носят шерстью вниз, а летом и во время дождя шерстью наружу. Встретив их в таком одеянии нечаянно в поле, испугаешься, подумаешь, что это белые медведи, вцепившиеся в лошадей. То же самое делают они и с овчинными шапками.

Татары вооружены саблею, луком и колчаном с 18 или 20 стрелами; на поясе висит нож, огниво для добывания огня, шило и 5 или 6 сажен [французская сажень (туаз) – ок. 2 м] ременных веревок для вязания пленников. Одни только зажиточные носят кольчуги, прочие же отправляются на войну просто. Они весьма храбры и проворны на конях, хотя и дурно сидят на них, подгибая колена от коротких стремян: конный татарин похож на обезьяну, сидящую на гончей собаке. При всем том ловкость и проворство татар изумительны: несясь во весь опор, они перескакивают с усталого коня на запасного и легко избегают преследования неприятелей. Конь, не чувствуя на себе всадника, тотчас берет правую сторону и скачет рядом, чтобы хозяин в случае нужды мог снова перескочить на него. Так умеют служить своим господам татарские кони, которые переносят труды почти невероятные. Только эти с виду неуклюжие и некрасивые лошади в состоянии проскакать без отдыха 20 или 30 миль. Густая грива и хвост их достигают до земли.

Все вообще татары низшего звания, не исключая и кочующих, питаются не хлебом, а кониною; ее предпочитают и говядине, и козлятине, и баранине… Должно еще заметить, что татарин решится зарезать для пищи только больную лошадь, которая ни к чему не годна. Если даже она издохнет сама собою от какой бы то ни было болезни, татарин не побрезгает есть и падаль. Во время походов та же пища: составив артель из 10 человек, татары берут коня самого изнуренного и убивают его. Если случится мука, размешивают ее рукою в лошадиной крови; потом кладут эту смесь в котел, варят и едят ее как самое лакомое кушанье. Мясо же рассекают на четыре части: три четверти отдают взаймы товарищам, а заднюю четверть оставляют для себя. Разрезав ее на большие пласты, в дюйм или два толщиною, кладут по одному на спину лошади под седло и, затянув крепко подпруги, скачут часа два или три, продолжая поход с товарищами, потом снимают седло, переворачивают конину, смачивают ее пеною, которую собирают с лошади пальцами, из опасения, чтобы мясо не потеряло сочности; вновь седлают коня и скачут опять два или три часа, и кусок – самый лакомый для них – готов. Прочие же части возят с небольшим количеством соли в котле…

Чистую воду пьют татары только тогда, когда найдут ее, что случается редко, а зимою употребляют одну снеговую. Мурзы, т. е. благородные, и другие зажиточные татары пьют лошадиное молоко (кумыс), которое заменяет им вино и водку. У этого народа ничто не пропадает даром: конским жиром приправляют ячменную, просяную и гречневую кашу; из кожи искусно плетут веревки, делают седла, узды и нагайки… Остающиеся дома татары едят овец, козлят, кур и другую живность, – свинины же не терпят, подобно жидам. Из муки, когда достанут ее, пекут лепешки, но самая обыкновенная их пища состоит из просяной, ячменной и гречневой каши…»

Из этого описания видно, что татары-степняки остались по своим нравам и обычаям такими же полудикими кочевниками, какими были четыре века тому назад их предки, выведенные из Азии Батыем. Только те из татар, которые занимались торговлей и жили по городам, приучались к оседлости и усваивали себе некоторые обычаи более образованных народов.

Хищнические набеги татар по своей свирепости походили на прежние нашествия. Кроме крымских татар, на русские украины делали набеги ногаи, кочевавшие между Доном и Кубанью, и буджакские татары, занимавшие степь между устьями Днестра и Дуная.

«Получив от султана повеление вторгнуться в Польшу, хан собирает тысяч до восьмидесяти всадников, если сам намерен громить неприятельские области; если же посылает мурзу, то дает ему сорок или пятьдесят тысяч. Походы предпринимают обыкновенно зимою, в начале января, чтобы не затрудняться переправами через реки и болота… Татары смело пускаются в дальний поход с нековаными лошадьми, которых копыта защищаются снегом – иначе они разбили бы их о замерзшую землю, что и случается во время гололедицы… Отправляясь в путь, татары рассчитывают так время, чтобы вернуться в Крым до вскрытия рек без всякого урона. Чтобы скрыть свои движения и избежать казаков, стерегущих врагов в степи, татары переходят степи по лощинам, идущим от Крыма к польским границам; ночью не разводят огней в лагере, а для разведок и чтобы добыть «языка» высылают самых расторопных и опытных наездников. При каждом всаднике имеется две запасных лошади… Для не видавшего татар будет непонятно: как 80 тысяч всадников могут иметь более двухсот тысяч лошадей. Не столь часты деревья в лесу, как татарские кони в поле, – их можно уподобить туче, которая появляется на горизонте и, приближаясь, более и более увеличивается. Вид этих полчищ наведет ужас на воина самого храброго, но еще не привыкшего к такому зрелищу… За три или за четыре мили от границы они отдыхают два или три дня в скрытном месте и устраивают войско, разделив его на три отряда. Две трети составляют главный корпус, а одна треть образует крылья – левое и правое. В таком порядке татары устремляются на неприятельскую землю и идут без отдыха день и ночь, не делая опустошений и останавливаясь не более часа для корма лошадей. Отойдя 60 или 80 миль от границы, они поворачивают назад. Главный корпус отступает в том же порядке, но крылья удаляются от него на несколько миль в сторону и вперед. Каждое крыло дробится на 10 или 12 отрядов в пятьсот или шестьсот человек каждый; отряды эти рассыпаются по деревням, окружают селения со всех сторон и, чтобы не ускользнули жители, раскладывают по ночам большие огни; потом грабят, жгут, режут сопротивляющихся, уводят не только мужчин, но и женщин с грудными младенцами, угоняют быков, коров, лошадей, овец и пр. Отряды не смеют удаляться в сторону от главного войска далее 12 миль. Обремененные добычею, они спешат соединиться с главным войском, которое легко находят по следам часа через четыре… Когда грабители возвращаются, то от войска отделяются два свежих крыла направо и налево, грабят и опустошают так же, как первые отряды, и возвращаются, а на добычу выходят новые отряды… Отступают татары медленно, шагом, чтобы не утомить коней, и всегда готовы дать отпор полякам, хотя и стараются избегнуть встречи с неприятелем. Обороняются татары только тогда, когда вдесятеро сильнее врага; иначе спешат поскорее выбраться из неприятельской земли. Удалившись в степи миль на 30 или на 40 от границы, татары останавливаются в безопасном месте, отдыхают и приводят в порядок свое войско, если встреча с поляками расстроила его. Во время этого роздыха, продолжающегося около недели, татары собирают и делят между собой добычу, состоящую из пленников и домашнего скота. И бесчеловечное сердце будет тронуто, – говорит Боплан, – при виде прощания мужа с женою, матери с дочерью, навсегда разлучаемых тяжкой неволей; а зверские татары притом творят всевозможные жестокости и насилия над детьми в глазах их родителей. Крики и песни буйных татар, стоны и вопли несчастных пленников приведут в трепет и зверскую душу. Пленники отводятся в Константинополь, Крым, Натолию и пр. Таким образом, менее чем в две недели, захватив тысяч пятьдесят жителей, татары уводят их после дележа в свои улусы, а затем продают в неволю».

Летом татары отправляются на добычу обыкновенно меньшими отрядами, чем зимою, – тысяч в десять или двадцать. Все войско разбивается на 10 или 12 отрядов, которые идут один от другого в расстоянии мили. В таком порядке, не теряя сообщения между собой, отряды переходят степи и соединяются в известное время на назначенном месте. Разделяются на отряды они для того, чтобы казаки, стерегущие по степям на каждых 2 или 3 милях, не узнали настоящей силы их. Казаки, открыв врагов, быстро отступают и уведомляют пограничных жителей о появлении тысячи или двух тысяч татар, а те чрез несколько дней всеми силами налетают на оплошных жителей, не думавших, что опасность так велика…

Казаки старались всячески помешать наступающим врагам, тревожили их внезапными нападениями во время ночлегов, по пути в траве и в реках, где были броды, разбрасывали железные «якорцы», о которые татарские кони портили себе ноги и т. д.

«Переправы чрез реки татары совершают довольно просто. Для перехода, например, чрез Днепр, самую большую из украинских рек, татары выбирают места с отлогими берегами. Каждый татарин связывает из камыша два пука, прикрепляет к ним три поперечные палки, потом ставит на такой плот седло и, раздевшись, складывает на него одежду, лук, стрелы, саблю. Все это накрепко привязывается к камышу. После того нагой, с плетью в руке, входит в реку и погоняет лошадь, ухватившись одной рукой за узду и гриву… таким образом татары переплывают чрез реки все вдруг, строем, который занимает иногда вдоль по реке около полумили».

Таковы были нравы и военные обычаи татар, с которыми приходилось казакам постоянно бороться и от которых они сами многое переняли…

«Зная, какая опасность грозит в степях, казаки принимали большие предосторожности, когда надо было проезжать степью. Проходили они ее обыкновенно в таборе, или караване, между двумя рядами телег, замыкаемых спереди и сзади 8 или 10 повозками; сами же казаки с дротиками, пищалями и косами на длинных ратовищах идут посреди табора, а лучшие наездники едут вокруг него. Сверх того, во все четыре стороны на четверть мили высылают по одному казаку для наблюдения. Только что покажется неприятель, стражи дают знак, и табор останавливается. Татары стараются всегда к табору подкрасться незаметно и напасть врасплох; но казаки в таборе не боятся врага, хотя бы он был раз в десять сильнее их».

На ночлегах также вокруг палаток расставлялись возы, а в некотором расстоянии около табора ставилась стража, чтобы заблаговременно предупредить об опасности…

«Случалось мне, – говорит Боплан, – несколько раз с 50 или 60 казаками переходить степи. Татары нападали на наш табор в числе 500 человек, но не в силах были расстроить его; да и мы также мало вредили им, потому что они только издали грозили нападением, не подъезжая на ружейный выстрел, и, пустив чрез наши головы тучу стрел, скрывались. Стрелы их летят дугою вдвое далее ружейной пули».

Казацкие думы о турецкой неволе

Тяжкая участь ждала тех несчастных, которых татары тысячами угоняли в плен после удачного набега. Пленных гнали в Крым, словно скот, окружив цепью верховых и подгоняя нагайками; иных пленников клеймили раскаленным железом, как лошадей. В Крыму невольники, которые посильнее, связанные или скованные, мучились днем на тяжелой работе, а ночью томились в темницах, и жизнь поддерживалась самой скудной и плохой пищей; кормили их нередко мясом дохлых животных… Выводили рабов на продажу целыми десятками, прикованных друг к другу около шеи. Этот живой товар продавался в Крыму разным иноземным купцам, которые внимательно осматривали невольников со всех сторон, нет ли у них каких телесных недостатков, даже зубы разглядывали у них… Продажа невольников производилась во всех крымских городах, но особенно в Кафе (теперь Феодосия). Этот город был главным рынком невольников, – там их всегда было около 30 тысяч. Хан выбирал первый и получал пошлину с каждого купленного раба. Пока захваченных пленников не продавали «за море», была еще возможность их выкупить; но обыкновенно иноземные купцы, купив здесь наиболее сильных рабов, развозили их по отдаленным странам и продавали их с большим барышом для себя сарацинам, персам, индийцам, арабам и пр. Невыносимо тяжело было положение невольников, попавших на турецкие гребные суда – каторги (галеры). Несчастные приковывались к скамьям на каждое весло по пяти или по шести человек. Поперечные скамьи шли вдоль правого и левого бортов каторги; между скамьями был проход, по которому ходил взад и вперед надсмотрщик над гребцами, поощряя их к работе кнутом. Невольники были обнажены до пояса во всякую погоду и никогда не оставляли своих скамей; на них они спали и ели, не зная отдыха даже и в праздники. Мучительнее этой подневольной жизни и придумать трудно, – вот почему самое слово «каторга» получило свое страшное значение.

Судьба красивых девушек, попавших в плен к татарам, была сноснее сравнительно с участью других пленников. Эти девушки ценились очень дорого, нарасхват раскупались знатными и богатыми турками для их гаремов, и случалось, что они попадали даже в султанши.

Выйти из своего тяжкого положения христианские пленники могли, лишь приняв ислам. Бывали случаи, что такие отступники (или ренегаты), которые потурчились, злее самих турок мучили попавшихся к ним в руки христиан-пленников, твердо державшихся своей веры. Из детей-христиан, захваченных в плен, турки, как известно, образовали войско под именем «янычар»… Особенно страшно было положение тех казацких вождей, которые попадались в руки турок. Озлобленные турки вымещали на них все зло, причиненное Турции казацкими нападениями. По словам одного польского историка, Вишневецкий (Байда), основатель Запорожской Сечи, попался в руки турок и подвергся страшной смерти. Он по приказу султана был сброшен с башни на крюки, вделанные в стене. Несчастный, зацепившись ребром за крюк, повис и жил, перенося мужественно страшные мучения, три дня в таком положении, пока турки не убили его стрелами за то, что он бранил Магомета.

Страшные мучения, какие терпели русские пленники у татар и турок, еще больше разжигали ненависть и вражду к мучителям у казаков: они старались тем же отплатить своим заклятым врагам. Нападать на «басурман», т. е. татар и турок, грабить их, всячески мучить и убивать казаки считали своим священным правом и готовы были пользоваться им при всяком удобном случае.

Борьба с басурманами, горькое рабство у них, бегство из плена, мечта невольников о родном крае – все это запечатлелось в народной памяти и сказалось в старинных украинских песнях. Старые казаки, распевая их, воспламеняли у молодых ненависть к басурманам.

Вот как, например, изображен в одной казацкой думе плач невольников на турецкой каторге:

«В Святую неделю не сизые орлы заклектали, то бедные невольники в тяжкой неволе заплакали, кверху руки подымали, оковами забряцали, Господа милосердого просили, ублажали: «Подай нам, Господи, буйный ветер! Хоть бы буря встала на Черном море, хоть бы повырвала якори с турецкой каторги, – нам уж басурманская каторга надоела. Оковы-железо нам ноги повырывало, тело казацкое-молодецкое до желтой кости попротерло!..»

Каторга – турецкая галера

Другая дума представляет побег из турецкой неволи трех братьев:

«То не туманы великие подымались из-под Азова, то три брата родные, голуби сизые, из Азова от тяжкой неволи убегали, в землю христианскую к отцу, к матери. Два брата конные, а третий пеш-пехотинец спешит за братьями, разбивает свои ноги казацкие-молодецкие о белое каменье, о сырое коренье, кровью след заливает, слезно братьям промолвляет: «Братики мои родненькие, голубчики сизенькие, возьмите меня, брата вашего меньшого, меж коней и в землю христианскую к отцу и к матери отвезите!»

Братья отказывают ему, опасаясь, что их азовская орда тогда догонит и вконец погубит. Они гонят своих коней, а меньшой брат пеш-пехотинец их догоняет, за стремена хватает, слезами обливает: «Братики мои родненькие, голубчики мои сизенькие, не хотите меня меж коней взять, так застрелите меня, порубите, не дайте меня в пищу зверю да птице!» Отвечают ему братья: «Братик милый, голубок сизый, говоришь ты – словно сердце наше ножом пробиваешь! Не подымутся на тебя наши мечи, на 12 частей разлетятся, и душа наша вовеки от грехов не избавится; лучше мы будем рвать и разбрасывать по дороге терновые ветви, чтобы ты знал, куда убегать в землю христианскую к отцу, к матери, ко всему роду…» Бежит меньшой брат, пеш-пехотинец, добегает до тернов, хватает их, к сердцу казацкому прижимает, горючими слезами обливает. «Здесь, – говорит он, – проезжали мои конные братья, терновые ветки мне на примету бросали, чтобы знал я, куда уходить от тяжкой неволи, к отцу, к матери, ко всему роду…» Добегает он до

Савур-могилы [кургана], слезами обливается. «Три недоли, – говорит он, – изнемогая, погубили меня в поле: бесхлебье, безводье, а третья недоля, что не догнал своих братьев». А буйный ветер повевает, несчастного казака с ног уже валяет. Ложится он на Савур-могилу… Уже волки-хищники набегали, орлы сизокрылые налетали, смерти бедного казака поджидали. Слышит он клекот орлиный и говорит сам себе: «Когда бы дал мне Бог встать на казацкие ноги, поднять пищаль семипяденную и послать пулю орлам сизым в подарок». И встал еще казак и послал пулю орлам сизоперым… Ложится снова он, припоминает отцовскую-материнскую молитву и отдает Богу душу… И вот к нему сизые зозули (кукушки) прилетели и, словно сестры родные, над ним куковали; налетали и орлы сизоперые, на кудри наступали, очи ясные вырывали; набегали и волки хищные, разносили по тернам, по байракам кости казацкие».

Дума о Самойле Кошке тоже рассказывает о побеге казаков, турецких невольников; здесь дело увенчалось успехом. Кошка, удалой казацкий вождь, со своими товарищами попал на каторгу, но, по словам думы, очень ловко выкрал у подгулявшего надсмотрщика ключи, отомкнул себе и товарищам оковы, и в полночь освобожденные казаки бросились по его команде на спящих врагов: «Турок-янычар рубили, а других живьем в море побросали». После того казаки приплыли в Днепр. Здесь встретили своих товарищей – запорожцев. Богатство, какое было на каторге, они поделили меж собой, а галеру «на пожар спустили». Серебро и золото поделили на части: одну назначили на церкви, которые давно уже содержались на казацкий счет, чтоб было кому утром и вечером молиться за казаков; вторую часть казаки разделили меж собой, а на третью пировали и пили, засевши в камышах, палили из ружей, поздравляли Самойла Кошку… Дума заканчивается уверением, что слава казацкая не умрет, не ослабеет, и пожеланием долговечности и всякого благополучия народу христианскому, войску запорожскому, донскому и черни днепровской, низовой на многие лета до конца века!

Любопытна также дума о Марусе Богуславке.

На Черном море, на белом камне стояла каменная темница, а в ней томилось 700 казаков – бедных невольников; тридцать лет уже не видят они ни света божьего, ни солнца праведного. И приходит к ним «девка-бранка» (т. е. пленница), Маруся Богуславская, поповна, и говорит: «Казаки, бедные невольники!.. Угадайте, что за день теперь в земле христианской?» – «Почем же знать мы можем, Маруся. 30 лет мы в неволе, света божьего, солнца праведного не видим!» И говорит им снова Маруся: «Казаки вы, бедные невольники! Ведь сегодня в земле христианской Великая суббота, а завтра святой праздник, Великий день (Светлое Христово воскресенье)». Услышавши это, казаки припали белым лицом к сырой земле, Марусю-поповну Богуславку кляли-проклинали: «Чтоб тебе, Маруся, не было счастья и доли за то, что ты нам сказала о святом празднике, Великом дне!» – «Не браните меня, казаки, бедные невольники, – сказала Маруся, – и не проклинайте; как будет господин наш выезжать к мечети, он отдаст мне ключи от темницы на руки, тогда я приду к вам и выпущу всех вас». Так и случилось. Выпустила казаков Маруся и сказала им: «Казаки, бедные невольники! Убегайте теперь в города христианские. Только прошу я вас, одного города Богуслава не минайте, моему отцу и матери знать давайте. Пускай отец не сбывает своего добра-имущества, пусть не собирает больших денег, чтобы выкупить меня: я уже потурчилась, побасурманилась!»

Дума заключается горячей мольбой к Богу от невольников: «Ой вызволи (освободи), Боже, нас всех, бедных невольников, от тяжкой неволи, от веры басурманской, в край веселый, в мир крещеный! Услышь, Боже, искреннюю мольбу нас, бедных невольников!»

Казацкие восстания против Польши

Казачество в степной Украине по Днепру и его притокам год от году росло. Со времени Люблинской унии особенно усиливается прилив населения в степи. В это время польско-литовское правительство и дворяне сильно хлопочут о прикреплении крестьян к земле, положение их ухудшается, и побеги становятся все чаще и чаще. Степное приволье манит беглецов со всех сторон, и степи быстро заселяются. Но тучная степная почва, как сказано уже раньше, привлекает и дворян-панов, понявших всю выгоду земледельческого промысла; стремятся и они завладеть приднепровскими землями, выпрашивают себе у правительства грамоты на них. Поселенцам, раньше занявшим эти земли, приходилось или снова подчиняться помещичьей власти, или уходить от нее бездомными скитальцами дальше, поближе к татарам. Понятно, какую вражду к панам уносили эти любители свободы.

Не только крестьяне-беглецы и свободные земледельцы и промышленники, спасавшиеся от закрепощения, уходили в степи, но нередко шли сюда казаковать мещане [горожане] и шляхтичи, мелкие дворяне, служившие в тех вооруженных отрядах, какие окружали обыкновенно южно-русских и литовских панов, и польские солдаты, и жолнеры, кроме войны да грабежа, ничего не знавшие.

Буйная казацкая вольница, беспрерывно ездившая «шарпать» (грабить) турецкие берега, не прекращавшая борьбы с татарами, вызывала много неприятностей польскому правительству, султан беспрестанно корил его за своевольство и разбои казаков; не раз эти разбои выставлялись причиною войны. Напрасно польское правительство отказывалось от всякой связи с казаками, называя их степными разбойниками; султаны не принимали этих доводов, они знали, что с польским войском в случае войны почти всегда были казаки, – знали, что на них возлагалась степная сторожевая служба.

Польский король Стефан Баторий первый задумал прибрать казаков к рукам, обратить эту буйную вольницу в покорную силу Польши. Для этого он велел выделить всех лучших казаков и занести их в список (реестр), а остальных приписать к крестьянству. Всех реестровых казаков набралось 6 тысяч; они были разделены на шесть полков (Переяславский, Черкасский, Каневский, Белоцерковский, Корсунский и Чигиринский). Полкам этим, занимавшим целые области, по городам которых они получали название, давалось право выбирать самим свою старшину, т. е. начальников. Полк распадался на сотни, курени и околицы. Местом жительства главного начальника (гетмана), столицею казацкою был признан город Трахтемиров. Казаки обязывались вполне повиноваться своему начальству и охранять границу.

Каждый казак должен был иметь лошадь, ружье, пику и получал в год червонец жалованья и кожух (тулуп). Предводителю казаков король прислал особые знаки гетманского достоинства: королевское знамя, бунчук (булаву с конским хвостом), начальнический жезл, или булаву, и войсковую печать. Все казаки, не попавшие в реестр, должны были считаться простыми крестьянами. Очевидно, король думал своим распоряжением ослабить казацкое войско, уменьшить число настоящих казаков и притом вольных воинов обратить в своих наемников. Но затея эта ему не удалась: хотя и нашлись охотники получать королевское жалованье, но немного набралось желающих из вольных казаков обратиться в крестьян.

В одной украинской песне так вспоминается о Стефане Батории. Собирает гетман раду и говорит: «Вот, братцы, король прислал нам великий дар: золотую булаву, серебряную хоругвь (знамя) и косматый бунчук.

Хочет он, братцы, храбрые мои товарищи, чтобы мы ему, королю, верно служили, поляков не били и с ними как с родными братьями жили. Пусть, говорит он, твои казаки-товарищи служат мне верой и правдой, а если не будут мне служить верой и правдой, то я пришлю им не такой подарок, – бедою тяжкой, невыносимой порадую я их тогда!» Казаки на это так отвечали гетману: «Король польский нам великий подарок прислал, чтобы мы служили ему верой и правдой, а если не послужим, то и бедой какой-то нас порадует! Какою же это бедою? Уж не свободой ли? Если свободою, то нам, казакам, иных даров и не надо». Сказавши это, казаки замолчали…

Эта песня, сложилась ли она в народе или какой-либо книжный человек, украинец, придумал ее, прекрасно выражает задушевную мысль и чувство казацкой вольницы. Свобода, воля, такая же широкая, беспредельная, как та бесконечная степь, какая раскинулась пред глазами казака, – вот что было задушевною мечтою его!..

Наряду с реестровыми казаками (лейстривиками), несмотря на все усилия польского правительства, продолжали действовать казаки свободные, не попавшие в реестр. Они выбирали сами себе вождей, которые по-прежнему водили их на татар, на турок, а затем и на поляков…

Чем сильнее паны притесняли крестьян, стараясь их всеми мерами прикрепить к земле и закабалить, тем больше беглецов скоплялось и в Запорожской Сечи, и по степным окраинам. Мирному люду, крестьянам, да не только им, но и всем промышленникам, в пределах Речи Посполитой жилось очень незавидно. Здесь всякими правами и преимуществами пользовались паны. Богатейшие из них жили настоящими владетельными князьями, и для них никакие законы, никакие суды не были страшны, – творили эти паны, что хотели. Мелкие дворяне-шляхтичи тоже пользовались всякими вольностями, с презрением смотрели на «хлопов», т. е. на народ, презирали всякий труд, только военное дело считали для себя почетным, подходящим занятием и в то же время по бедности своей большей частью пресмыкались пред богатыми магнатами, шли к ним на службу в те отряды, какие обыкновенно магнаты держали при себе. Паны беспрестанно между собой враждовали и вели усобицы, «делали наезды» друг на друга. Соберет пан свою военную команду, шляхтичей и вооруженную челядь и нагрянет невзначай на владение своего соперника, и пойдет тут грабеж и погром: увозят ценные вещи, угоняют и панский скот, да разом и крестьянский. «Хлопам», конечно, доставалось тут пуще всего, спуску никому не давали; недаром сложилась на Украине пословица: «Паны дерутся, а у хлопов чубы болят». Насилие и грабежи, таким образом, паны производили не хуже украинских казаков или татар. Жизнь «хлопа» ни во что не ставилась: довольно сказать, что любой пан имел право не только всячески истязать, но даже убить своего крестьянина. Понятно, почему эти хлопы толпами бежали на Украину, понятно также, почему год от году росла казацкая сила и крепла непримиримая вражда к Польскому государству с его панским строем.

После Люблинской унии, в конце XVI в., начались враждебные движения казаков против Польши, которые становились все грознее и грознее. В 1593 г. явился у казаков смелый вождь – Косинский; родом был он шляхтич русской веры. Он кликнул клич, и к нему стала со всех сторон стекаться казацкая вольница. Немало собралось у него удальцов, готовых на все. Выслан был военный отряд разогнать скопище мятежных казаков, но Косинский разбил его. Восстание быстро разрасталось. Казаки нападали на панские и шляхетские дворы, грабили и беспощадно опустошали их, особенно старательно истребляли разные дворянские документы и грамоты, казаки со злобой и ненавистью всегда относились к тому, что поддерживало и давало права панству, господству одних над другими. Повсюду в панских имениях хлопы, почуяв свободу, приставали к казакам и помогали им грабить своих господ…

Косинский овладел Киевом, затем Белой Церковью и другими городками. Казаки не только разбивали и грабили панские дворы, но брали и королевские замки и города и принуждали всех присягать казацкому войску; противников убивали и мучили. Уже в эту пору восставшие казаки помышляли отделить Украину от Речи Посполитой и сделать ее вполне независимой, прогнать с земли дворянство, а все остальное население привести к присяге казацкому войску. Восстание главным образом было направлено против дворянства. Дворяне поняли, какая беда грозит им; на время прекращают свои распри и соглашаются действовать заодно против общего врага; составляют ополчение из дворян и наемников и близ Житомира, у местечка Пятки, наносят поражение казакам. Они принуждены были в договоре обещать прекратить нападение на панские земли, возвратить беглых крестьян и добычу. Вскоре после того Косинский погиб в одной схватке.

Памятник Петру Сагайдачному в Киеве

Четыре года спустя поднимается новое казацкое восстание – восстание Лободы и Наливайки. Первый из них был признан начальником реестровых казаков, второй был избран, помимо правительства, казацкой вольницей. Сначала они вместе ходили в походы на Молдавию и Трансильванию без разрешения от польского правительства. Это вызвало большое неудовольствие султана. Затем Наливайко направил свои силы уже прямо против правительства; напал на Луцк и страшно ограбил его. В это время уже известно было о замысле Кирилла Терлецкого подчинить православную церковь папе, и злоба казаков и приставших к ним русских людей особенно обратилась на сторонников и слуг Терлецкого. Наливайко звал к себе в казаки всех охотников до вольной и боевой жизни. Шли к нему толпами; он делил их на отряды, на сотни, давал им казацкое устройство. Кто не потакал казакам, тех били и грабили. Наливайко врасплох взял еще город Слуцк, с бою занял Могилев, который был почти истреблен пожаром. После нескольких удачных для казаков действий, которые все сильнее привлекали к ним народ, польскому правительству удалось наконец и на этот раз смирить казацкое восстание. Жолкевскому, который раньше потерпел неудачу в борьбе с казаками, посчастливилось окружить их под Лубнами.

Казаки огородились табором из возов в четыре ряда, оградили свой стан валом и рвом, поставили на валу орудия и стали мужественно отбиваться. Они беспрестанно делали вылазки. Выйдя ночью из своего укрепления, копали в поле ямы, прятались там с ружьями и при всяком удобном случае выскакивали оттуда и стреляли в своих врагов. Поляки не знали покоя ни днем, ни ночью; каждую минуту им приходилось быть настороже: того и гляди, что враги выскочат из табора и нападут. Казаки держались стойко, и, быть может, долго еще полякам не удалось бы сломить их, да, на беду, начались в казацком стане сильные нелады между Наливайкой и Лободою, – дело кончилось тем, что последнему отрубили голову. Но раздоры продолжались. Жолкевский велел привезти большие пушки и стал громить казацкий стан; вдобавок у казаков не стало вовсе воды. На бурной раде они порешили выдать полякам Наливайку как главного виновника восстания. Наливайко силою отбивался от враждебных ему казаков; наконец его одолели, связали и выдали Жолкевскому; но польский военачальник этим не удовольствовался – он потребовал, чтобы они выдали не только свои пушки и знамена, но и всех присоединившихся к ним панских людей, беглых хлопов. Пришлось казакам выдать половину товарищей на жестокую расправу панам.

– Мы лучше все здесь пропадем до единого, – отвечали казаки, – а будем обороняться!

Поляки сделали общий приступ, одолели противников; немногим из них в общей суматохе удалось пробиться и убежать; большая часть легла на месте битвы, многие попались в руки поляков.

Важнейших из казаков, взятых в плен, отправили в Варшаву; там всех немедля казнили смертью, кроме Наливайки. На него слишком злобились поляки как на заклятого врага панского сословия; засадили его в тюрьму, подвергали изысканным мучениям; подле него были поставлены два литаврщика, которые били в литавры, не давая ему заснуть. После разных истязаний, какие были в ходу в те грубые времена, его казнили. Самое распространенное сказание говорит, будто его посадили в медного быка, нарочно сделанного для этого, а под ним разложили огонь и медленно жгли несчастного; долго были слышны стоны его; тело его превратилось в пепел.

Кто кого больше ненавидел – казаки ли панов или паны казаков, – трудно решить!

После поражения казаков под Лубнами двадцать лет с их стороны не было движения против Польши. Но сила казацкая все растет; толпы недовольных все идут да идут на Украину и особенно на Запорожье. Запорожцы предпринимают целый ряд морских походов то на Турцию, то на Крым. Чего только не делает польское правительство, чтобы обуздать запорожцев! Издается против них множество указов (универсалов); учреждается пограничная стража, чтобы не пропускать на Запорожье ни хлеба, ни оружия; строится целый ряд крепостей, между прочим Кременчуг, который должен был порвать сообщение по Днепру…

На Запорожье в 1607 г. является даровитый вождь, который придал казацкому делу еще большую силу, – Петр Конашевич Сагайдачный, православный дворянин, родом из Червонной Руси. Учился он в Острожском училище. В начале XVII в. он является в Запорожье. Ум, военные способности и образование скоро выдвинули его вперед. В первый раз он прославился смелым морским походом в 1605 г., когда ему удалось завладеть сильной турецкой крепостью Варной; на следующий год он совершает новый удачный поход; в 1606 г. запорожцы под начальством Сагай-дачного напали на Кафу, сожгли здесь турецкий флот, овладели крепостью и освободили из неволи множество христиан-пленников, свезенных сюда для продажи. Не раз и после того Сагайдачный делал походы на турецкие берега и всегда с блестящим успехом. Имя его гремело по всей Украине. Польское правительство не могло в это время помешать усилению казачества. Сигизмунд в начале XVII в. напрягал все силы, чтобы воспользоваться смутами в Московском государстве и завладеть им. Самозванцы вербовали свои шайки на Украине, где всегда было среди казаков много буйного, гулящего люда, готового идти, куда угодно и на кого угодно, лишь бы была в виду богатая нажива да разгулье. Хотя польское правительство издавало ряд грозных указов против своевольных казаков, но, не подкрепленные силою, указы эти не имели никакого значения.

Когда Владислав предпринял поход на Москву в 1618 г. и чуть было не попал в беду, так как большая часть его войска, не получая жалованья, ушла от него, выручил королевича, как известно, Сагайдачный: он привел на помощь полякам 20 тысяч казаков. За эту услугу польский король благосклонно смотрел на Сагайдачного, а тот вернулся из московского похода уже не в Запорожье, а в Киев и стал заправлять с титулом гетмана всей казацкой Украиной. У него под руками были такие военные силы, что полякам трудно было бы и спорить с ним. Пользуясь своим выгодным положением, Сагайдачный взял под свою охрану гонимое православие. В 1620 г. он убедил иерусалимского патриарха, приехавшего в это время в Киев, рукоположить нового православного митрополита и епископов для всех православных епархий. Таким образом, под охраной казацкого оружия православное духовенство стало оправляться и входить в силу. Заботился также Сагайдачный и о процветании православных школ.

Поляки не могли помешать этому: в то время страшная беда грозила Польше. Огромное полчище турок стояло уже на Днестре, готовое вторгнуться в ее пределы и разгромить ее. Польша могла выставить сравнительно ничтожное войско. Опять пришлось просить помощи у Сагайдачного; тот выговорил разные льготы Украине и привел к крепости Хотину 40 тысяч казаков. Все усилия турок взять крепость и сломить казацко-польское войско оказались напрасными. Опытность и храбрость Сагайдачного спасли и в этот раз поляков; но дорого поплатился он за свою услугу: еле живой, весь израненный, вернулся он домой, лежа в карете, но и перед смертью он больше всего думал об Украине, о православии и незадолго до кончины написал королю следующее письмо:

«Я, вашего королевского величества ноги смиренно обнявши, покорно и слезно прошу, чтобы творимые казакам бедствия и злоба высоким и грозным приказом вашего наияснейшего королевского величества были запрещены и укрощены. Особенно чтобы уния у нас, с позволения вашего величества снесенная святейшим Феофаном (иерусалимским патриархом), не возобновлялась и своих рогов не возносила. Имеют, думаем, отцы-иезуиты и все духовенство римской церкви кого к своей унии привлекать, те народы, которые вовсе не ведают и не верят в Христа, а мы, православные, древних святых апостольских и отеческих преданий и догматов без всякой унии придерживаясь, не отчаиваемся достигнуть спасения и вечной жизни. Сии два мои желания вашего слуги если исполнишь и детям своим прикажешь всегда соблюдать, то и панование их и целой короны в тишине… всегда пребудет».

Скоро после того (10 апреля 1622 г.) Сагайдачный скончался в Киеве. Пред смертью он разделил по завещанию все свое имущество между женою и братскими школами – киевскою и львовскою.

Угнетение крестьян

Сагайдачный, оказавший важные услуги Речи Посполитой, в своей просьбе королю ясно указал на то, что возмущало казаков против правительства, – на притеснения православия, на нарушения их прав. Казаки уже сознательно выставляли на своем знамени защиту гонимой православной церкви.

Кроме казаков, теперь в Юго-Западной Руси не было силы, которая взяла бы на себя эту задачу. Южнорусское дворянство к половине XVII в. уже не могло выставить борцов за православие и русскую народность: более сильные из русских магнатов уже изменили им. Видная государственная деятельность, роскошь и блеск придворной и панской жизни в Польше увлекали богатейших из русских дворян; они все более и более свыкались с мыслью, что их отечество – вся Речь Посполитая, а не подчиненная ей Южная Русь, все сильнее и сильнее осваивались с польскими нравами, обычаями, языком, забывали свой родной язык, переменяли веру – словом, совершенно полячились. Помогли этому и браки с польками, причем дети становились католиками. Усердно и неустанно трудились, как сказано уже, и иезуиты в своих школах над переработке русского юношества в поляков и католиков. Труды эти увенчались успехом: многие из потомков именитых русских родов обратились в злейших врагов православия и русской народности. Южнорусское дворянство был оторвано от почвы, от народа, от православной церкви; из естественных защитников их они обратились в беспощадных гонителей. Лет через сорок от начала унии Боплан, хорошо знавший Польшу и Украину, уже пишет: «Дворянство русское походит на польское и стыдится исповедовать иную веру, кроме римско-католической, которая с каждым днем приобретает себе новых приверженцев, несмотря на то что все вельможи и князья ведут свой род от русских».

Положение крестьян в Юго-Западной Руси в это время сильно ухудшилось. В Польше владельцам давалась неограниченная власть над крестьянами: помещик мог делать с «хлопом» своим, что хотел, – мог всячески истязать его, мог убить и даже не подвергался за это никакой ответственности. Таким бесправием и беззащитностью крестьянина возмущались даже и некоторые истые поляки.

«Нет государства, – говорит известный Скарга, – где бы подданные и земледельцы были так угнетены, как у нас под беспредельной властью шляхты. Разгневанный владелец или королевский староста не только может отобрать у бедного хлопа все, что у него есть, но и убить самого, когда вздумается, и за то ни от кого дурного слова не услышит».

Но подобные обличения не приносили пользы. Король в Польше мало имел силы; вся власть в государстве принадлежала панам, а они, конечно, далеки были от мысли уменьшить в чем-либо свои права, отказаться от своих выгод. «Польское дворянство, – говорит Боплан, – блаженствует, как будто в раю, а крестьяне мучатся, как в чистилище; если судьба пошлет им злого господина, то участь их тягостнее галерной неволи».

Тяжело было польским крестьянам, но еще невыносимее было положение крестьян в Юго-Западной Руси; здесь ополяченные и окатоличенные паны к обычному в Польше презрению к хлопам присоединяли еще религиозную вражду: не могли отступники от православия равнодушно смотреть на своих рабов, крепко державшихся православия, служивших живым укором им, изменившим вере отцов и своему народу. С презрением смотрели окатоличенные паны и на униатов.

С той поры как южнорусские помещики стали осваиваться с правами и обычаями польского магнатства, начали они жить на широкую ногу. Непомерная роскошь и безумная расточительность доходили до неслыханных размеров у польских вельмож. Обыкновенный обед в знатном польском доме превосходил, по словам Боплана, званые обеды французских богачей. Бережливость в Польше считалась постыдною. Груды серебра и золота украшали обеденные столы; множество кушаний, дорогие иноземные вина, музыка, песельники и толпы служителей в богатых кунтушах были необходимою принадлежностью панских обедов. Роскошь в одежде тоже доходила до крайности: господские кунтуши были обыкновенно из драгоценного бархата, вышитого золотом, и украшались драгоценными камнями. При дворах своих паны содержали множество челяди и целые толпы шляхтичей, составлявших военные отряды, а при паньях было множество шляхтенок. Все эти дармоеды, которых иногда было более тысячи, содержались на счет панской казны, которая собиралась с несчастных крестьян.

Каких только поборов не брали с них!.. Кроме обычной барщины, или панщины, т. е. работы на пана, которою помещик распоряжался по своему произволу, он отбирал себе в дворню детей у крестьян, не облегчая при этом ни в чем их повинностей. Сверх того, крестьянин три раза в год – пред Пасхой, Пятидесятницей и Рождеством – обязан был доставить помещику «осып», т. е. несколько четвериков [четверик – ок. 26 литров] всякого зерна, несколько пар домашней птицы. Со всего крестьянского достояния – со стад крупного и мелкого скота, с табунов лошадей, с меда и плодов – десятая часть должна была оставаться помещику. Каждый улей в крестьянском пчельнике, каждый «хлопский» вол были обложены пошлинами. За право пасти скот, ловить рыбу, за измол муки – за все крестьяне должны были платить пану пошлину; даже сбор желудей приходилось им оплачивать. Мало того, крестьянам запрещено было не только приготовлять себе напитки: мед, пиво, водку, но даже и покупать в ином месте, кроме панской корчмы [кабака], которая обыкновенно сдавалась на аренду жиду [еврею]. Случится у пана какое-либо торжество: именины, свадьба и проч., а крестьянину горе – неси поздравительное. Едет пан куда-нибудь, на богомолье или на сейм, и тут какая-нибудь тягость ложилась на крестьян. Панские слуги и шляхтичи проездом по владениям своего пана хозяйничали как у себя дома.

Страдал народ от панов, – страдал, конечно еще больше от жидов. Паны, особенно богатейшие из них, почти никогда сами не управляли имениями, а сдавали их на аренду евреям.

Это даровитое племя, рассеявшееся почти повсюду в Европе, гонимое вследствие слепой религиозной вражды, не могло сливаться с населением, держалось повсюду особняком, своими отдельными общинами и направило все свои способности на быструю наживу, так как деньги только и давали еврею цену в глазах населения. Торговля и ростовщичество, как более легкие способы наживы, особенно полюбились евреям: всюду, где они водворялись, они ловко забирали торговые дела в свои руки и быстро обогащались. Теснимые и презираемые христианами, они в свою очередь, где могли, вымещали и свои обиды на них. Таким образом, взаимная вражда между христианами и евреями явилась настолько же по вине первых, сколько и вторых.

В Польше оказывалось евреям больше терпимости, чем в других странах, поэтому они и стали сюда переходить в большом числе. Им разрешалось здесь свободно заниматься торговлей и ремеслами; общинам их (кагалам) дано было право самосуда и самоуправления. Раввины, т. е. еврейские священники, стали заправлять всеми делами общин. Мало-помалу евреи распространились по всей Западной России. Повсюду, где они водворялись, в городах или местечках [небольших городках], денежные обороты и вся мелочная торговля переходили в их руки. С ловкими, находчивыми торговцами-евреями, которых поддерживали кагалы, трудно было соперничать русским или полякам. Особенно охотно евреи стали брать в аренду панские имения и корчмы; паны, безумно мотавшие деньги, проживая в Варшаве или за границей, с радостью сдавали свои родовые и жалованные имения в аренду, лишь бы только скорее получить побольше денег, и давали арендаторам не только свои имущества в полное распоряжение, но даже и свои панские права над крестьянами. Еврей-арендатор получал власть не только облагать крестьян разными пошлинами, всячески наказывать их, но даже казнить смертью! Это повело к страшным злоупотреблениям. Арендатор не дорожил, конечно, выгодами помещика, не заботился

о том, чтобы привести имение в цветущее состояние; главным делом для арендатора было поскорее нажиться на счет пана, хотя бы для этого надо было выжать последние соки из несчастных крестьян. Евреи-арендаторы придумывали новые поборы с них. Дело дошло до того, что крестьянин не мог крестить дитя свое, не мог справить свадьбы, не уплатив установленной пошлины. Паны-католики даже стали отдавать евреям в аренду православные церкви, и жид-арендатор не прежде открывал церковь для разных треб и обрядов, как получив известную плату. Казалось, не было унижения и поругания, какому паны не подвергали бы православной церкви и несчастных крестьян! Одни из них под гнетом нищеты и неволи тупели, свыкались со своим рабским положением, а другие, более крепкие духом, бежали в степи… И какую же ненависть к панам и к жидам уносили они сюда!

Новые восстания казаков

С 1625 г. начинаются снова казацкие восстания. Поводом к первому движению было то, что сейм не хотел утвердить прав, добытых казаками при Сагайдачном. Напрасно они добивались на сейме и свободы православию. Все просьбы казаков отклонялись; за ними не признавали даже и права присылать депутатов, не считали их сословием. Притеснения православных продолжались; тогда и казаки тоже перешли к насилиям. Когда киевский войт Федор Ходыка стал, согласно правительственному постановлению, передавать некоторые православные церкви униатам, казаки сделали нападение на польский отряд, бывший с ним, рассеяли его, а самого Ходыку бросили в Днепр. Мало того, напали на католический монастырь, ограбили его, убили священника. По совету митрополита казаки отправили в Москву посольство с просьбою к царю принять их под свою руку. Об этом узнало польское правительство, и коронный гетман Конецпольский получил приказ укротить мятежников. Дело кончилось тем, что казацкий табор был осажден у озера Куракова, близ Кременчуга, и казаки принуждены были сдаться на тяжелых условиях: должны были ограничиться 6 тысячами реестровых, выдать пушки, отказаться от походов на Крым и Турцию и пр.

Договор этот, впрочем, никакой силы не имел: казацкие чайки по-прежнему носились по Черному морю. В 1629 г. казаки, по их выражению, «окурили мушкетным дымом цареградские стены» и нагнали большого страху на жителей Стамбула.

Притеснения православных продолжались. Папские грамоты разжигали вражду к ним. В это время польские войска, возвращавшиеся из похода, размещены были в Украине. В православном населении пошли ходить слухи, будто польские жолнеры присланы вывести православную веру из Украины и искоренить весь южнорусский народ; пьяные жолнеры сами своими похвальбами да стращаниями породили эти слухи. Раздраженное население сильно взволновалось. Тарас Трясило, запорожский гетман, потребовал, чтобы жолнеры удалились, – те, конечно, не послушались; тогда Тарас напал на поляков – они бежали. Народ, возбужденный его призывом и духовенством, поднялся, стал прогонять жолнеров, толпами бежал к Тарасу, и скоро у него набралось несколько десятков тысяч; но, кроме запорожцев, все были плохо вооружены… Поляки опять одержали верх, но это им стоило больших усилий и потерь. Тарас и другие коноводы восстания были казнены.

В 1632 г., с избранием Владислава на польский престол, у русских оживает надежда на лучшее будущее. Это было время, когда действовал Петр Могила. Новый король понимал, конечно, что казаки могут придать ему много силы в борьбе с внутренними и внешними врагами, и готов был дать всякие льготы православию, но встретил сильное противодействие со стороны сановников. Примас (архиепископ), возлагая корону на Владислава, внушал ему, что он должен всячески охранять и распространять римско-католическую веру и не давать еретикам никаких прав, хотя бы и обещал. А когда король хотел было дать грамоту в пользу православных, то литовский канцлер Радзивилл отказался приложить печать.

– Я во всем прочем повинуюсь вашему величеству, – сказал он, – но там, где дело идет о святой римско-католической вере, не могу поступить никак против совести!

Хотя печать и была приложена после того, как примас и епископы объявили, что они берут этот грех (выдачу льготной грамоты еретикам) на свою душу, но из этого ясно можно видеть, как трудно было польскому королю, даже при всем его желании, в чем-либо существенно облегчить положение русского народа и православия.

Не только истые католики-поляки, но и окатоличенные паны старинного русского рода оказывались жестокими гонителями русского населения и православия. Князь Иеремия Вишневецкий, человек талантливый и прекрасно образованный, владелец огромных имений (почти вся нынешняя Полтавская губерния принадлежала ему), происходивший от древней русской фамилии, сделался свирепым гонителем православного русского народа. Вишневецкому ничего не стоило велеть избить православных жителей целого местечка или ослепить сотни людей. Другой, тоже старинного русского рода, дворянин Самуил Лащ – образец необузданного своеволия, жестокости и нахальства – творил совершенно безнаказанно неимоверные насилия и беззакония. Никаких законов, никакого общественного мнения он и знать не хотел. С отрядом в тысячу человек он делал беспрестанные наезды, грабежи, причем беспощадно избивал людей, обрезывал уши, носы. Весьма набожный, он запирался в Великом посту в монастырь, где проводил время в духовных упражнениях, каялся, молился, а в первый день Пасхи 1630 г. в одном местечке вырезал поголовно все население! Этому разбойнику все сходило с рук, так как он находился под покровительством всесильного тогда коронного гетмана Конецпольского. Целые сотни судебных дел по жалобам были на него; были изданы сотни приговоров, осуждавших его на изгнание из отечества, лишавших его прав, но он ни на что не обращал внимания. Рассказывают даже, будто он дошел до такой дерзости, что, собравши все свои приговоры, велел сшить себе из них мантию и в ней явился к королю…

Притеснения народа и гонение православия вызывают целый ряд новых казацких восстаний. В 1635 г. казаки ходили в Черное море под начальством Сулимы, ограбили турецкие берега, а на возвратном пути нечаянным нападением завладели польской крепостью Кудаком [Кодаком] (построенной у порогов, чтобы сдерживать казаков от их морских походов) и истребили всех защитников ее. Восстание это скоро было подавлено; Сулима при помощи реестровых казаков был выдан полякам. В Варшаве ему и четырем казацким старшинам отрубили головы, тело Сулимы разрубили на четыре части и развесили на четырех концах города.

Через два года вспыхнуло новое, более опасное восстание. Главным коноводом явился Павлюк. Поводом послужили недовольство казаков и притеснения тех, которые самовольно приняли на себя казацкое звание. Их принуждали силою обращаться в крестьян и повиноваться панам, в имениях которых они жили. При этом жолнеры обходились с ними очень сурово.

– Мы – рыцарский люд, к этому не привыкли! – кричали украинцы и уходили толпами, кто на Запорожье, кто далее на восток.

На этот раз волновались и реестровые казаки, которым плохо платилось обещанное жалованье.

– Нам обещали деньги в мае, – говорили недовольные, – а не доставляют и в августе… На море ходить нам не позволяют, а мы оттуда получали себе пропитание; мы и братьев своих воевали и непокорных выдали под меч его величества, а теперь переносим только утеснения и оскорбления, а денег нам не дают!

Наконец прибыли польские чиновники с жалованьем казаков. Но когда собрали раду, то увидели, что казаков оказалось гораздо больше, чем должно было быть по реестру. На шумной раде ясно высказалось общее неудовольствие, которое успокоить жалованьем было нельзя.

Потоцкий, один из присланных сановников, думал смелой речью пугнуть казаков:

«Напрасно волнуетесь, паны молодцы, – сказал он, – если бы пришлось Речи Посполитой извлечь свой меч на вас, она извлечет его и самое имя ваше сгладит! Пусть на этих местах обитают дикие звери вместо мятежного народа. Вы уйдете на Запорожье? Что же из того? Жен и детей своих оставите же здесь; стало быть, надо же будет вам вернуться и придется тогда преклонить головы под меч Речи Посполитой. Стращаете вы нас, что уйдете куда-нибудь подальше – на Дон, например, так это – неправда. Днепр – ваше отечество. Другого Днепра нет на свете. Дона нельзя сравнить с Днепром: там неволя, здесь – свобода. Как рыбе нельзя жить без воды, так казаку без Днепра, – чей Днепр, того и казаки! Теперь прощайте; мы едем к его величеству и скажем, что вы бунтуете!..»

Некоторых казаков даже слеза прошибла, когда заговорили об их родине, о «батьке» Днепре. Смятение мало-помалу улеглось, и казаки присягнули, подняв пальцы кверху, что они будут соблюдать прежний (кураковский) договор.

Но присяга не помогла. В это время Павлюк рассылал свои грамоты, призывая весь народ в казачество. Эти призывы были по сердцу многим. Народ бежал толпами от своих господ на Запорожье. Южнорусский народ всегда рад был случаю восстать на ненавистных им панов, а в этот год был вдобавок неурожай. Поднялась страшная дороговизна; бедняки голодали. Голод да нужда – лучшие пособники мятежам. Толпы беглецов являлись к Павлюку; реестровые казаки полк за полком стали присоединяться к мятежникам.

Для усмирения мятежа явилось польское войско под начальством Потоцкого. После нескольких стычек поляки разбили казаков под деревнею Кумейки. Битва была страшно упорная. Польское войско, устроенное и хорошо вооруженное, стало осиливать казаков, между которыми было много хлопов, еще плохо знавших боевое дело.

– Сдавайтесь! Просите пощады! – кричали поляки им.

– Не сдадимся ляхам! – кричали те в ответ. – Один на другом головы свои сложим!

Казаки не выдержали. Часть их конницы бежала, но пешие из частей разбитого табора устроили новый теснейший табор и отчаянно отбивались. Когда не стало у них пороху, они дрались оглоблями, осколками телег… Чуть какой-нибудь поляк падал с коня, они кидались на него, как разъяренные звери, и терзали его, пока на них не налетали поляки и не рубили их в куски. Это было уже не сражение, а зверская бойня, так велико было ожесточение с обеих сторон! Резня прекратилась только с наступлением сумерек; пользуясь ночью, остаткам казацкого табора удалось уйти.

Страшное зрелище представляло поле битвы! На снежной равнине всюду, куда хватало глаз, виднелись багровые полосы крови, человеческие тела, отрубленные головы, руки, ноги, лошадиные трупы, обломки оружия и возов да обгорелые бревна деревни Кумейки.

Когда ушли поляки, то русские хлопы из окрестных деревень похоронили тела своих собратий и насыпали над ними высокие могилы на память потомкам о злосчастном побоище, где столько бойцов сложили буйные головы за свою волю и кровью своей напоили родную землю…

Скоро и остатки казацкого табора должны были покориться полякам – обороняться не стало силы. Реестровые казаки, бывшие в таборе повстанцев, обвинили во всем Павлюка, пропустившего удобное время для удара на польский стан. Дело кончилось тем, что Павлюка и его товарища скованных выдали Потоцкому. Их свезли в Варшаву. Здесь в феврале 1638 г. собрался сейм. Озлобление против казаков было так велико, что уж и не знали, какую казнь придумать Павлюку. Ввиду того что его винили в том, будто бы он хотел отторгнуть Украину от Польши и сделаться государем, приговорили надеть ему на голову раскаленную железную корону и дать в руки раскаленную железную палицу вместо скипетра, но король не допустил этого зверского шутовства. Павлюку и его сообщникам отсекли головы, а затем воткнули их на колья.

За частые мятежи сейм постановил отнять от казаков всякие права, совершенно уничтожить их как отдельное сословие; но чтобы не слишком раздражать русский народ, постановили действовать тайно и постепенно, а на первый раз решили отнять у казаков право избирать себе старшину, а назначать им начальников из лиц, преданных Речи Посполитой, из шляхтичей. Решено было также завладеть Запорожьем, чтобы не давать в этом гнезде собираться казацким силам. Таким образом, в сущности хотели искоренить казачество. Но легко было решать, да трудно исполнить!

Вскоре после восстания Павлюка вспыхнул новый мятеж под руководством Острянина (Остраницы), а потом Гуни. Сначала повстанцам посчастливилось разбить польский отряд, но затем, несмотря на необычайную храбрость казаков и находчивость их вождей, поляки снова взяли верх. Вожаки спаслись бегством, одни – в Московское государство, другие – на Запорожье.

Во время этих казацких восстаний, которые кончались печально для повстанцев, они уходили далее на восток, заселяли по Дону и его притокам земли, которые Московское государство считало своими. Область эта, все более и более населявшаяся выходцами из Приднепровья, стала называться Слободской Украиной и занимала нынешнюю Харьковскую губернию, южную часть Курской и большую часть Воронежской. Город Белгород был средоточием этой области, и здешний воевода ведал этих поселенцев.

Десять лет после восстания Павлюка на Украине было тихо. То было затишье перед грозою.

Запорожская Сечь

Гнездом казачества была Запорожская Сечь. Здесь вырастала казацкая сила; отсюда по большей части выходили главные вожаки повстанцев и лихих шаек, гулявших по морю на страх туркам; сюда сходились удальцы со всех сторон.

Там, где Днепр, пробившись меж подводных скал (порогов) и каменистых островов, широко разливается ниже впадения речки Самары и спокойно течет, образуя множество низменных островов, по берегам поросших густым и высоким камышом, – там устроили себе военный стан запорожские удальцы, нередко переводя его с одного места на другое. Главным местопребыванием их сначала был остров Хортица. Кругом были богатые места: устья речек, впадавших в Днепр, заливные луга, леса, степь! И рыбы, и всякого зверья было здесь вдоволь. Сначала на Запорожье, в эти благодатные места для охоты, шли ватаги охотников-промышленников, а потом в начале XVI в. устроен был здесь сторожевой стан, чтобы сдерживать татар от внезапных вторжений. Из этих-то станичников и сложилось мало-помалу запорожское казацкое братство. Занявши необитаемые острова и берега вдали от всяких властей, они считали себя здесь полными хозяевами, занимались охотничьим промыслом в окрестных местах, но когда их силы выросли, стали они чаще и чаще отправляться на более далекую и опасную охоту, – ходили на своих легких чайках «шарпать» берега Крыма и Турции. Бить и грабить нехристей, по их понятиям, сам Бог велел.

Запорожская Сечь имела вид укрепленного стана: довольно значительное место было окружено земляною насыпью, или валом, с засекой, или тыном; кое-где были поставлены и пушки; внутри ограды были курени, деревянные, очень незатейливые жилища казаков, или мазанки.

Весь казацкий стан, или кош, как называли его, делился на несколько десятков отдельных отрядов (впоследствии дошло до 38), каждый и жил в отдельном курене и выбирал себе кошевого атамана и других старшин: есаула, судью и писаря. Важнейшие дела решались с общего согласия на раде (общая сходка). Когда надо было собрать раду, то прежде всего давали знак выстрелом из пушки, чтобы все казаки, которые разбрелись по окрестностям Сечи на охотничьи или рыбные промыслы, могли прийти. Затем чрез несколько времени довбиш (литаврщик) бил в литавры, и казаки спешили из всех куреней на площадь пред церковью. Тут близ церкви под распущенным войсковым стягом (знаменем) становился кошевой с другими старшинами, а казацкая чернь размещалась кругом. Тогда писарь, если надо было, читал грамоту или сообщал о том деле, какое предлагаемо было на решение раде. Кошевой смиренно спрашивал собравшихся, как они изволят постановить, и согласно решению большинства и поступал.

Места по берегам Днепра близ Запорожья делились на несколько участков, или «паланок», как их звали, где и занимались запорожцы скотоводством и другими промыслами. Некоторые из казаков, имевшие больше склонности к оседлой и семейной жизни, селились в этих участках, устраивали себе землянки (бурдюги), стоявшие часто в далеком расстоянии одна от другой, а не то заводились и целые хуторы, так называемые «зимовники».

1 января, по старому обычаю, происходило избрание нового кошевого и других старшин. В этот день распределяли по куреням реки, речки и озера для рыбной ловли. Когда довбиш по приказу кошевого бил сбор, есаул выносил из церкви походное знамя, затем сбирались казаки из всех куреней. Раздавался еще два раза бой в литавры; тогда приходил кошевой с палицей, за ним судья с войсковой печатью и писарь с чернильницею. Все они становились без шапок в средине круга и кланялись на все четыре стороны. Довбиш в честь начальству снова бил в литавры. Тогда кошевой обращался ко всем обыкновенно с такой речью:

– Паны молодцы и товариство! У нас нынче новый год, треба нам по древнему нашему звычаю раздел в войске рекам и урочищам учинити.

В ответ на это все кричали: «Добре!»

Затем мечут жребий, и какому куреню где досталось, там и должен он был промышлять целый год.

Затем кошевой снова говорил:

– Паны молодцы! Не будете ли с сего року (году) по старым вашим обычаям иных старшин выбирати, а старых скидати?

Если казаки были довольны своей старшиной, то кричали:

– Вы батьки и паны наши добрые. Треба вам над нами пановати!

Тогда кошевой и прочие старшины, поклонившись, уходили по своим куреням.

Если же рада изъявляла желание переменить своих начальников, то кошевой должен был положить свою палицу на шапку и принести к знамени, а потом, поблагодарив всех за прежнюю честь и повиновение, уйти к себе в курень. Так же поступали и другие старшины.

При выборе нового кошевого и других должностных лиц часто происходили большие споры. Случалось, что некоторые курени хотели одного, другие – другого. Поднимался шум, гам, брань, а иногда и рукопашная схватка. Когда наконец какая-либо сторона одолевала, человек десять казаков шли в курень за избранником и просили, чтобы он принял ту должность, в какую его избрали. Если же тот отнекивался и не хотел идти на раду, то его силой тащили: два человека брали его за руки, а другие пихали сзади, толкая в спину и в шею, и таким образом приводили своего вновь выбранного начальника на площадь, причем приговаривали порой:

«Иди, собачий сын; нам тебя треба; ты наш батько; будь нам паном!»

Приведя на раду, вручали ему знак его достоинства. Он же, по обычаю, должен был два раза отказаться, признавая себя недостойным той высокой чести, какою его хотели почтить; только по третьей просьбе соглашался. Тогда боем в литавры отдавали ему честь. При этом совершался еще такой обряд: старейшие казаки брали в руки землю или даже грязь, если дело было после дождя, и клали вновь избранному на голову (вероятно, этим хотели напомнить ему, чтобы он не зазнавался и не забывал бы о смерти – о том, что и его земля со временем покроет).

Кроме января, рада собиралась еще два раза в году: 1 октября, в день Покрова, когда в Сечи был храмовый праздник, и на Светлое Христово воскресенье; впрочем, если не предстояло никаких перемен в составе начальства и не было особенных каких-либо вопросов, то в эти дни рада отменялась.

Кроме этих определенных для рады сроков, случались сходки и в неурочное время. Если было какое-либо неудовольствие на начальников и у многих являлось желание сменить их, то иногда совершенно неожиданно происходили очень бурные рады. Несколько куреней сначала тайно сговаривались свергнуть старшин, затем двое-трое наиболее смелых, иногда сильно подгулявших, колотили чем попало в литавры, находившиеся всегда на площади. Прибегал довбиш. Буйная толпа заставляла его бить сбор. Ослушаться он не смел: иначе его могли бы избить до смерти. Сбегались казаки на раду и становились на площади кругом. Посреди помещались старшины: кошевой, судья, писарь, есаул. Кошевой обыкновенно спрашивал:

– Паны молодцы, на что рада у вас собрана?

А те, которые хотели свергнуть его, говорили:

– Ты, батьку, положи свое кошевье; ты нам неспособен.

При этом объясняли и причину, почему находят нужным его сменить. Если желали сменить судью или писаря и др., то обыкновенно говорили:

– Годи (довольно) им пановати; они негодные… уже наелись войскового хлеба!..

Старшины тотчас же уходили в свои курени. При этом поднимался обыкновенно страшный шум. Казаки делились на две части: одна отстаивала старых начальников, другая требовала выбора новых. Тут без ссоры и спора дело не обходилось; нередко пускались в ход палки, и случались даже смертоубийства. Положение старшин при этом было незавидно: они могли потерпеть в это время побои, увечья и даже с жизнью проститься. Сторона, желавшая новых начальников, тащила на площадь своих избранников, а противники не пускали их в круг. Дело кончалось нередко тем, что эти избранники возвращались в свои курени избитые, изорванные и рады-радехоньки были, что жизнь свою спасли…

Историко-культурный комплекс «Запорожская Сечь» в национальном заповеднике на острове Хортица. Реконструкция

Таково было положение начальников у буйной запорожской вольницы в мирное время. Не то было во время войны: тогда повиновение начальству и почтение к нему доходили до самой высокой степени – понимали все, что своеволие и несогласие в походе грозят гибелью не одному или нескольким казакам, а всему их войску.

Старшинам шли значительные доходы, особенно с вина, которого истреблялось запорожцами чрезвычайно много. Все торговцы, привозившие какие-либо товары, обыкновенно делали подарки кошевому и всем старшинам; не считалось зазорным брать приносы и с разных просителей. Сверх того, все казаки, ходившие на какой-либо промысел – рыболовство или охоту и проч., обыкновенно часть своей добычи дарили своей старшине, в пользу которой шли также доходы, довольно значительные, с перевозов чрез реки.

Самым выгодным промыслом была в глазах казаков война. Невзначай напасть на татарские улусы, угнать сразу целые стада скота или табуны: лошадей или «пошарпать» богатые берега Турции и вернуться с грудою всяких драгоценностей, с карманами, полными золота и серебра, захватить сразу столько, чтобы можно было, не трудясь, без заботы прожить много дней, бражничать и кутить на широкую ногу – вот что было заветной мечтой запорожца. Те атаманы-удальцы, которые умели часто и ловко устраивать набеги, доставляли «товариству» запорожскому «славу лыцарскую» да богатую добычу и были главными любимцами казаков и в песнях прославлялись.

Война и разгул – вот из чего главным образом сплеталась жизнь запорожца. И на жизнь, и на смерть истый запорожец смотрел с презрением. Он не жил семейной жизнью. Ни одна женщина не смела показаться в Сечь; о будущем, о судьбе своих детей, стало быть, забот не было, не было думы и о своей старости; редкий из запорожцев умирал своей смертью. Одни из них находили смерть себе в морской пучине; другие гибли от сабли турецкой или татарской; третьи, более несчастные, кончали жизнь в невыразимых мучениях, какие только могла измыслить человеческая злоба, – умирали, часто удивляя своих мучителей необычайной твердостью, с какою выносили они ужасную казнь. Гибли они целыми сотнями и на турецких каторгах. Да и те из запорожцев, которые умирали у себя в Сечи – умирали обыкновенно не в старых годах: боевая жизнь, полная всяких невзгод, да разгул, не знавший меры, сильно сокращали казацкий век.

Тысячами погибали запорожцы, но Сечь, это гнездо казацкое, не пустела. Охотников до вольного житья, хотя бы полного тревог и опасностей, было много среди людей, подавленных панским гнетом, тяжелым подневольным трудом да нуждою безысходною. Шли в Сечь толпами, лишь бы приняли только. Запорожцы в свое братство принимали новичков очень легко: требовалось только, чтобы человек был православной веры, способный к военному делу, расторопный, сметливый… Между запорожцами попадались и литовцы, и поляки, и татары крещеные, и волохи [румыны], и черногорцы – словом, могли быть здесь люди разных племен, но огромное большинство было чисто русских, и притом из простого деревенского люда.

Жизнь в Сечи была очень проста. В каждом курене при атамане, который заведовал всем хозяйством, был повар с двумя или тремя мальчиками-помощниками. На столовые расходы собиралось с каждого казака по пяти рублей в год. В пище казаки были вовсе неприхотливы; ели саламату да тетерю: первая состояла из ржаной муки и варилась с водою густо; вторая же готовилась из муки и пшена жиже – на меду, квасу или рыбьей ухе. Эти кушанья подавались на стол в больших деревянных чашках, или ночовках, откуда все брали ложками. Особых тарелок не подавалось. Большая часть куренных казаков вполне довольствовалась этой пищей. Если же находилось в курене несколько охотников полакомиться мясом или рыбой, то они покупали их себе в складчину, артелью.

Более зажиточные казаки заводили свои дома в предместье, где почти все имели какие-либо промыслы: варили мед, пиво, брагу или занимались различными ремеслами.

Одежда казаков обыкновенно была тоже очень проста. Любили они щеголять хорошим оружием да конями… После хорошей поживы на войне запорожцы не прочь были рядиться и в красивые синие кунтуши, алые суконные шаровары и алые шапки с околышем из смушек [меха ягнят]… Головы себе и бороды выбривали, оставляя лишь клок волос (оселедец), да запускали длинные усы…

Никаких письменных законов или правил у запорожцев не существовало. Войсковой судья решал все дела по своему усмотрению, сообразуясь с обычаями и укоренившимися понятиями у казаков, а в трудных случаях совещался с кошевым, дидами (престарелыми казаками) и другими старшинами. Воровство, неплатеж долгов и убийство считались у них главными преступлениями. Несмотря на то что грабеж был делом привычным для запорожца – грабить позволялось лишь врагов; если же кто попадался в краже у своего товарища, или покупал заведомо украденное, или скрывал у себя, то подвергался суровому наказанию: виновного приковывали к столбу на площади; подле клали кий (палку), и все проходившие ругали осужденного и беспощадно били; если его не прощал пострадавший от его преступления, то его забивали до смерти. Если кто попадался второй раз в краже, то лишался жизни на виселице. Не плативший долгов должен был стоять на площади прикованный к пушке, пока заимодавец не получал от него или его друзей удовлетворения. Но особенно страшно было наказание за намеренное убийство: убийцу бросали в могилу, на него опускали гроб с телом убитого и засыпали землей!

Суровость запорожцев не знала границ; не знала их и неукротимая казацкая удаль; беспределен был и дикий разгул, которому отдавались запорожцы в досужее время…

В предместье Запорожской Сечи жили всякие мастера: кузнецы, слесари, портные, сапожники и др.; тут же и торговали всем, что нужно было казаку. Были бы только деньги у него, а то все можно было добыть, что требовалось для неприхотливой его жизни. А денег у запорожцев после всякого удачного похода было вдоволь, так что бессемейному и девать их было некуда. Гульба самая широкая и бесшабашная шла на Запорожье почти беспрерывно. Кутить и пить без конца считалось молодечеством. Поделив добычу меж собой, запорожцы предавались необузданному разгулу, пока не прокучивали всего до конца. Иные из них нанимали музыкантов и певцов и разгуливали с ними по улицам, а следом за ними носили ведра вина и меду. Всякого встречного поили наповал, а кто отказывался, того всячески бранили.

Сечевая рада. Диорама из музея Запорожской Сечи на острове Хортица

По воскресным и праздничным дням бывали в Сечи у казаков кулачные бои, и если кто во время драки нечаянно убивал другого, то взыскания за это не полагалось. Большие были охотники запорожцы до лихого пляса – казачка; любили послушать пение бандуристов. Песни о подвигах казацких, о турецкой и татарской неволе, конечно, должны были сильно действовать на них, возбуждать в них удаль и чувство мести, а рассказы о притеснении народа, о поругании православия во владениях Речи Посполитой разжигали ненависть к полякам.

Таково было Запорожье, на которое со страхом и ненавистью смотрели поляки. Здесь вырастала и крепла казацкая сила, росла и вражда к панству: оно в понятиях казаков и народа отождествлялось с насилием, несправедливостью, горькой обидой…

Панский гнет в Литве и западнорусских областях, можно сказать, выдавил из несчастного народа казацкую силу, на беду для Речи Посполитой.

Царствование Алексея Михайловича (1645–1676)

Смуты в начале царствования

Только шестнадцать лет было Алексею, когда он вступил на престол (12 июня 1645 г.). Молодой царь напоминал отца добротой, мягкостью, отличался сердечностью, живостью ума, сильно привязывался к близким людям. Алексей по своему воспитанию был приготовлен к царскому делу, конечно, лучше отца; но, к несчастью, вступая на престол, он был еще слишком молод и потому не мог быть самостоятельным. Самым близким к нему сановником был его воспитатель, боярин Борис Иванович Морозов, состоявший при нем тринадцать лет безотлучно. Царь был к нему сердечно привязан, и Морозов в первые годы царствования Алексея был главным правителем государства. К сожалению, этот боярин, умный, понимавший нужды государства, не столько думал о благе его, сколько о своих личных выгодах. Это вызвало немало бед.

Тотчас по вступлении Алексея на престол было сделано несколько разумных распоряжений: королевич Вольдемар был отпущен с честью в Данию; освобожден и отпущен в Польшу Луба; велено было воеводам идти на Азов и таким образом нанести удар крымцам, которые снова стали делать нападения на московскую украину, – раньше русские ограничивались только обороной границ, а теперь переходили к наступательной войне; уже начаты были и переговоры с Польшей о союзе против крымцев и турок, и польский посол, русский родом и православный, громогласно прославлял в цветистой речи союз России с Польшей, которые, «как два кедра ливанские, созданы десницей Господа от единой крови славянской и от единого языка славянского народа».

Дела внешние, таким образом, шли недурно; но нельзя сказать того же о внутренней жизни, о положении народа, он страдал под тяжестью налогов, а тут, как нарочно, обрушились еще другие несчастия на Русскую землю: неурожай и падеж скота. Купечество было бедно; всем беднякам жилось плохо; терпел народ и от дурного правосудия.

В 1647 г. царь задумал жениться. По-прежнему собрали на смотр в Москву до двухсот девиц. Царь выбрал Евфимию Всеволожскую; но когда стали ее облачать в царскую одежду, то нарочно так крепко затянули ей волосы, что ей сделалось пред царем дурно. Простой обморок признали припадком падучей болезни. Вместо великой чести, которая ожидала Всеволожских, всю семью их постигла царская опала: они были обвинены в том, что скрыли болезнь царской невесты, и сосланы в Тюмень.

Царь после этого несколько времени сильно тосковал по своей невесте. Морозов всячески старался рассеять его, – устраивал охоты на медведей и волков… Чрез несколько времени Морозов дал возможность царю увидеть в Успенском соборе дочерей Милославского, которых уже раньше он расхваливал Алексею. Царю приглянулась одна из них – Мария Ильинична… В январе 1648 г. отпраздновали царскую свадьбу, а чрез десять дней Морозов, несмотря на свои преклонные годы, женился на другой дочери Милославского и таким образом породнился с царским домом.

После этого Морозов стал оказывать особое покровительство Милославским и родичам их, – давал им видные должности. Родственники Ильи Даниловича Милославского, по большей части люди бедные, получая выгодные места, выказали большую жадность, только и думали о наживе, творили всякие неправды и насилия, надеясь, что им все сойдет с рук.

Особенно опозорил себя лихоимством Леонтий Плещеев. Он заведовал земским двором, или приказом, в его руках было судебное дело, и он самым бессовестным образом обирал всех приходивших к нему судиться – как истцов, так и ответчиков. Мало того, говорят, он завел шайку доносчиков, которые возводили разные ложные обвинения на людей, особенно на богатых, их хватали и сажали в заключение, томили в тюрьмах и вымогали у них и их родичей большие взятки за освобождение.

Другой сановник – шурин Плещеева – Петр Траханиотов, под ведением которого был пушкарский приказ, стрельцы, оружейники, полицейские чины, обращался крайне жестоко с подчиненными, удерживал себе часть их жалованья.

Так поступали люди, занимавшие видные должности; мелкие чиновники, конечно, не отставали от своих начальников в злоупотреблениях. Все неправды и насилия тяжким гнетом ложились особенно на низших, на бедных, на народ.

Сверх того, разные неудачные меры, которые тогда пускались в дело для увеличения скудной казны, тоже возбуждали большое неудовольствие в народе. Торговля в это время стеснялась всевозможными пошлинами, а иноземцы-купцы, пользуясь всякими льготами, злоупотребляли ими, отбивали торговлю у русских торговцев, и те постоянно жаловались, что им невмочь соперничать с иностранцами.

«Немцы не только от нас, – жалуются они, – промыслы отбили, но и все Московское государство оголодали: покупают в Москве и других городах мясо и всякий харч и хлеб и вывозят в свою землю».

Пошлина на соль, которою правительство хотело заменить разные мелкие поборы, принесла больше вреда, чем пользы. Соль вздорожала, и рыбный промысел упал. Соленая рыба потреблялась русским народом в огромном количестве, гораздо большем, чем говядина;

объясняется это соблюдением многих постов и любовью русских к рыбным кушаньям. Теперь же рыбные промышленники уменьшили свой промысел, стали недосаливать рыбу, и она портилась. Соленая рыба страшно поднялась в цене, и сбыт ее сильно уменьшился, потребители не в силах были покупать дорогостоящую рыбу; пришлось им испытывать лишения; торговцы терпели большие убытки. Недовольство было общее! Возбуждала также недовольство православного люда, крепко державшегося заветной старины и боявшегося всякого новшества, продажа табака, которая была собственностью правительства. Прежде, при Михаиле Феодоровиче, резали носы за употребление этой «богомерзкой травы», а теперь само правительство торгует ею: в этом видели явную склонность боярина Морозова к иноземным обычаям.

Для того чтобы увеличить доходы правительства, прибегали к разным налогам; вздумали, например, продавать от казны аршины с клеймом орла. Все торговцы обязаны были покупать эти аршины и платить в десять раз дороже, чем за обыкновенные. Если же какого-нибудь купца ловили с неклейменым аршином, то брали с него огромный штраф.

Подобные меры, стеснявшие население и порождавшие дороговизну, возбуждали недовольство в народе. Еще больше усиливалось оно от всевозможных притеснений, лихоимства и неправосудия должностных лиц.

Число недовольных все росло и росло. В Москве простой народ часто стал толпами собираться у церквей и толковать о том, как бы избавиться от бед и неправд. Не раз уже подавали царю жалобы и челобитные, но они попадали в руки бояр, окружавших царя, а те многое скрывали от него, и потому просьбы не исполнялись. Народ сильно озлобился.

В 1648 г., 25 мая, когда государь возвращался от Троицы и ехал верхом, окруженный своими боярами, народ силою протиснулся к нему и остановил его коня… Огромная толпа окружила государя, – умоляли его выслушать просьбу, жаловались на Плещеева, на его притеснения и неотступно просили отрешить его и на его место назначить честного человека, «иначе, кричали в толпе, народ вконец погибнет!».

Молодой царь был испуган шумной толпой и ее горькими жалобами; он приветливо обратился к народу, просил успокоиться, обещал разведать, в чем дело, и исполнить все справедливые просьбы.

Народ успокоился и благодарил царя. Все это кончилось бы, вероятно, мирно, но несколько бояр – друзей Плещеева, сопровождавших царя, – не сдержались, начали бранить народ, били некоторых кнутом по головам, иных даже сшибли с ног! Народ рассвирепел – в обидчиков полетели каменья. Бояре обратились в бегство, кинулись в Кремль, во дворец. Разъяренная чернь бросилась за ними. Стрельцы, бывшие на страже у дворца, сдержали толпу; бежавшие бояре укрылись в царских покоях…

Расходившаяся чернь теперь уже не унималась: раздавались ярые крики, чтобы выдали Плещеева на расправу народную.

Боярин Морозов вышел на верхнее крыльцо и стал было от имени царя увещевать народ, но толпа зашумела, раздались угрозы:

– Мы и тебя хотим взять!

Морозов поспешил удалиться.

Буйная толпа кинулась к его дому, выломала ворота и двери, расшибла, разломала и разграбила в доме все, что нашлось. Боярыне Морозовой никакой обиды не сделали, только пригрозили.

– Если бы ты не была сестрой царицы, – сказали ей, – мы изрубили бы тебя на мелкие части!

Затем чернь бросилась на дома других нелюбимых сановников: одна толпа разнесла дом Плещеева, другая – дом Траханиотова; ограблены были дворы еще нескольких бояр. Досталось и думному дьяку Чистову [Чистому]. На него злобились за соляную пошлину. Он в это время лежал больной. Заслышав шум и узнав, что толпа ломится к нему во двор, он спрятался под кучи веников; но его слуга, захватив господские деньги, выдал его, а сам бежал. Чистова заколотили палками до смерти.

Во время этого погрома велено было Кремль запереть и отдан был приказ немецким офицерам в полном вооружении немедленно явиться с отрядами своими для защиты дворца…

К мятежникам, которые снова кинулись к Кремлю с криками, чтобы выдали им всех лиходеев, царь выслал своего двоюродного дядю Никиту Ивановича Романова, которого народ очень любил за доброту и справедливость. С непокрытой головой, держа в руках свою боярскую шапку, выехал Романов к бушующей черни и от имени царя обещал, что все злоупотребления сановников будут разведаны, а виновные наказаны, и уговаривал толпу успокоиться и разойтись.

Народ, выражая свою преданность царю, все-таки настойчиво требовал выдачи главных виновников общих бедствий: Морозова, Плещеева и Траханиотова, – настаивал, чтобы они на глазах всех были казнены. Романов клялся, что Морозова и Траханиотова в Кремле нет, что они бежали. Мятежники требовали, чтобы пока выдан был Плещеев. Боярин поскакал в Кремль, и скоро пришло известие оттуда, что Плещеева решено казнить пред народом.

Рассвирепевшая чернь не дала совершиться казни: когда палач вывел из Кремля Плещеева, толпа ринулась на него, исколотила палками, размозжила ему голову… Тело убитого поволокли на площадь. Траханиотова поймали посланные царем люди близ Троицкой лавры и привезли в Москву. На следующий день после гибели Плещеева палач по царскому приказу водил Траханиотова с колодкою на шее целый час по городу и затем отрубил топором ему голову.

Смерть Плещеева и казнь Траханиотова, по-видимому, несколько удовлетворили бушующую чернь. Она криками благодарила царя, но выражала желание, чтобы казнь постигла и Морозова. Казалось, ему не миновать было беды. Но внезапно в одном конце Москвы вспыхнул пожар и стал быстро распространяться; наконец загорелся большой кружечный двор, или кабак. Толпа накинулась на даровую водку; разбивали бочки, черпали водку шапками, сапогами… Многие перепились до смерти; некоторые погибли в пожаре. Пожар отвлек внимание черни от мятежа. Правительство между тем несколько дней подряд старалось всякими мерами успокоить народ: в Кремле угощали стрельцов и служилых немцев вином и медом; царский тесть Милославский устраивал пиры и приглашал более влиятельных торговцев; священники по распоряжению патриарха увещевали народ успокоиться, обнадеживали его, что с этой поры дела пойдут лучше. Некоторые из должностных лиц, не любимые народом, были заменены другими, более угодными ему.

Когда наконец народное волнение улеглось, царь пожелал лично переговорить с народом. Об этом заранее было объявлено всем. В назначенное время государь вышел на площадь в сопровождении боярина Никиты Романова и обратился к собравшемуся народу с речью, – выразил прежде всего большое сожаление, что неведомо для него безбожные Плещеев и Траханиотов притесняли народ, за что и понесли заслуженную кару. Затем царь высказал надежду, что назначенные теперь богобоязливые мужи будут блюсти пользу и благо народное, о чем и сам он, государь, отныне будет иметь бдительное смотрение; обещал, что пошлина на соль будет отменена, а разные льготы народу будут умножены.

В ответ на это народ низко кланялся, благодарил царя и желал ему долголетия.

В заключение царь стал говорить о Морозове, просил, чтобы народ не требовал его казни, – ручался, что он будет оказывать всем только свою любовь и расположение, обещал отставить его от должности государственного советника, если он совсем не угоден народу, лишь бы только остался он, его воспитатель и второй отец, цел и невредим. «Сердце мое, – сказал царь в заключение, – не вынесет его смерти», – и затем выразил надежду, что народ от него, государя, не потребует такой тяжкой жертвы. При этом слезы показались на глазах царя и голос его прервался…

– Будь здоров на многие лета! – громко закричал тронутый народ в ответ царю. – Как Богу угодно и государю, пусть так и будет!

Царь сердечно любил своего воспитателя и всеми силами старался оберечь его от всякого лиха. Морозова отправили в Кирилло-Белозерский монастырь. Туда царь послал наказ, чтобы его охраняли от всякой беды; даже собственноручно приписал, чтобы боярина берегли «от всякого дурна», грозил казнью за дурную охрану и сулил награду, если приказ будет точно исполнен. «Я вас пожалую, – писал он, – так, что от зачала света такой милости не видали!»

Морозов недолго пробыл в Кирилло-Белозерском монастыре. По возвращении оттуда он уже не был больше главным правителем, но по-прежнему оставался очень близким лицом царю, помогал ему своим советом и, видимо, очень желал оправдать обещание царя народу, – старался при всяком случае выказывать к нему любовь и расположение и помогал всякому, кто к нему обращался…

Московские мятежи отразились и в других городах. Воеводы и разные подьячие творили повсюду много зла народу, – вдали от Москвы, конечно, еще больше, чем здесь. Искать законной управы на лихоимцев и насильников было очень трудно для жителей городов, далеких от столицы; а слухи, что бояре за молодостью царя заправляют всем, как хотят, не доводят правды до него, поджигали недовольных к восстанию; не на царя они поднимались, а на бояр-лиходеев, которые во зло употребляли государево доверие, управляя его именем.

Летом 1648 г. вспыхнул мятеж в Сольвычегодске. Здесь при сборе податей творились вопиющие насилия и неправды, – это и вызвало восстание. Затем возмутились устюжане, раздраженные взяточничеством подьячего, которому сильно покровительствовал воевода. Лихоимец был убит мятежниками. Эти восстания были скоро усмирены. Гораздо труднее было справиться во Пскове и Новгороде.

Из русских областей, отошедших к Швеции по Столбовскому договору, являлось много перебежчиков. Их по условию следовало выдавать шведскому правительству; но они были русские люди, православные, желавшие сохранить свою народность, веру и жить в отечестве. Выдавать их лютеранскому правительству казалось царю делом зазорным. Со Швецией заключили новый договор: царь обязался заплатить большие деньги за перебежчиков. В счет этого выкупа решено было отпустить в Швецию хлеб из псковских житниц.

Из Москвы послан был во Псков купец с приказом купить две тысячи четвертей хлеба для того, «чтобы цены приподнять, чтобы немцам сдать его по дорогой цене, какая будет на рынках». (По условию [договора] шведы обязывались принять хлеб по рыночной цене.) В тот год был недород хлеба, и потому он был недешев; когда же московский купец скупил его в большом количестве, то цена его еще более возвысилась. На беду, скупщик хлеба задумал еще воспользоваться случаем к легкой наживе, стал и псковичам продавать хлеб по возвышенной цене. Среди них поднялся сильный ропот. Стали ходить слухи, что бояре-изменники держат сторону иноземцев, намерены вывезти казну шведской королеве и хлеб отправляют за рубеж, хотят «оголодать» Русское государство. На сходках у кабаков и на рынках наиболее смелые из народа стали кричать, что не надо пропускать хлеба за границу. Обратились с этим требованием даже к архиепископу. Воевода пригрозил «кликунам», как тогда звали главных коноводов народных сходов. Но угрозы не подействовали; на следующий день толпа, уже более многочисленная, кричала, что не надо вывозить хлеб… В это время крикнули:

– Немец едет! Везет казну из Москвы!

В ту пору шведский агент в самом деле вез часть денег, уплаченных за перебежчиков. Толпа кинулась на него, отобрала у него деньги и бумаги, а самого посадила под стражу. Напали и на двор московского купца, скупившего хлеб. Мятежники не хотели и знать своего воеводу, выбрали свое особое правление из посадских и послали к царю челобитчиков с жалобами на насилия воеводы и его подчиненных…

Псковский мятеж отозвался и в Новгороде. 15 марта 1650 г. прибыл в Новгород проездом датский посол. Один посадский кричал в толпе народа, что приехал немец, что он везет московские деньги к немцам; этот крикун возбуждал чернь и на богатых купцов, закупавших хлеб для казны. Народ заволновался; ударили в набат; началась «гиль», как называли тогда в Новогороде и Пскове народные движения. Толпа кинулась на несчастного, ни в чем не повинного посла, избила, даже искалечила его; затем напала на дворы новгородских богачей и разграбила их. Унять бунтовщиков у воеводы не было силы: стрельцы пристали к мятежу. Митрополит новгородский Никон попытался пустить в дело духовное оружие; он в Софийском соборе торжественно проклял зачинщиков мятежа. Но это еще больше разозлило мятежников; они двинулись на митрополичий двор. Никон вышел к ним и стал уговаривать их; но мятежники избили и его. Владыка, несмотря на это, не потерял силы воли, по-прежнему корил мятежников, увещевал их образумиться, не гневить государя и выдать главных коноводов, как требовала царская грамота. Все было напрасно… тогда только слова Никона подействовали, когда подошел к Новгороду боярин князь Хованский с военным отрядом. Наконец 20 апреля мятежники смирились и выдали главных зачинщиков. Поступили с ними очень милостиво: смертью казнен был только один, более других виновный в оскорблении датского посла. Никон, сам сильно пострадавший, хлопотал пред царем о прощении и снисхождении к мятежникам.

Псковичи волновались дольше новгородцев, не слушались никаких увещаний; порешили даже обороняться от Хованского. Псков продержался в осаде до половины августа.

В Москве 26 июля постановлено было на соборе еще раз испытать мирные средства против мятежного Пскова. Сюда прибыл Рафаил, коломенский епископ, с несколькими духовными лицами. А с ними выборные люди из разных сословий. Они обещали мятежникам прощение, если те смирятся, и грозили царским гневом и карою, если будут упорствовать, – говорили, что сам царь поведет на них ратную силу. Увещания Рафаила и выборных людей подействовали: их устами говорила как бы вся Россия. Псковичи наконец покорились этому голосу, принесли повинную и выдали главных виновников мятежа; их казнили.

Соборное уложение и судебное дело

Волнения, мятежи, жалобы на неправосудие и лихоимство побудили царя и его советников подумать об улучшении судопроизводства и управления.

В 1648 г., 16 июня, царь на общей думе с патриархами, святителями, со своими боярами и другими думными людьми постановил собрать в одно целое все статьи из апостольских правил, законов греческих царей, которые подходили к государевым и земским делам, а также указы прежних русских государей и боярские приговоры. А на какие случаи не было ни указов государя, ни боярских приговоров, то изложить общим советом, «чтобы Московского государства всяких чинов людям, от большого и до меньшего чину, суд и расправа была во всяких делах всем равна». Собрание всех статей и указов было поручено боярам-князьям: Одоевскому, Прозоровскому, окольничему князю Волконскому да дьякам Леонтьеву и Грибоедову.

В два с половиной месяца они исполнили возложенное на них дело. Собрание постановлений, или Уложение, было готово и 3 октября прочтено пред государем и его думою, а потом – пред собором выборных людей, нарочно для этого призванных в Москву из разных концов и из всех сословий.

Когда выслушали и одобрили Уложение, то подлинный свиток его длиной в 434 аршина [более 312 метров] был подписан членами собора и велено было переписать Уложение и с этого списка печатать книги и разослать по всем приказам и городам.

Составить так скоро Уложение могли потому, что по всем приказам были уже книги, куда заносились царские указы и боярские приговоры по времени выхода. Задача составителей была только выбрать все важнейшее и расположить в известном порядке по содержанию, а то крайне было трудно справляться: указы и приговоры были разбросаны в разных приказах, да и в каждом приказе накопилось много книг, в которых статьи были расположены не по содержанию, а по времени.

Уложение заключает в себе 25 глав, и каждая из них распадается на отдельные статьи. Тут находим уголовные законы, об оскорблениях, правила судопроизводства, полицейские уставы, законы о вотчинах, поместьях, крестьянах, холопах и пр.

Уложение отличается от Судебника царя Ивана гораздо большей полнотой; в Уложение включены законы, каких в Судебниках не было. В первой статье говорится о богохульниках, которых постановлено казнить огнем: «Буде сыщется про то (богохульство) допряма, и того богохульника, обличив, казнити – сжечь». За бесчинство в церкви тоже полагается смерть: «А будет какой бесчинник, пришед в церковь Божию во время святой литургии и каким ни буди обычаем божественные литургии совершити не даст, и его, изымав и сыскав про него допряма, что он такучинил, казнити смертию без всякие пощады».

Хотя сожжение на деле уже употреблялось против богохульников и еретиков и в Новгороде, и в Москве, но в законы это до Уложения не вносилось: этим постановлением хотели предупредить, очевидно, появление ересей вроде жидовствующей и др.

Во второй главе говорится о государской чести и как государево здоровье оберегать. Смертная казнь полагается злоумышленникам на жизнь государя, изменникам, бунтовщикам, а также и замышляющим завладеть государством и престолом. В этой же главе говорится об изветах в государственных преступлениях, тут устанавливается страшное государево «слово и дело». Доносивший о каком-либо злом умысле против государя или об измене заявлял, что за ним есть «государево дело и слово»; начинался розыск, «сыскивали всякими сыски», при этом обыкновенно пускалась в дело пытка. Плохо приходилось по Уложению и доносчику, если он не мог доказать справедливость своих слов: его подвергали тому наказанию, какое полагалось за преступление, в котором он винил другого. Но всякий, у кого только являлось подозрение в чьем-либо злом умысле, кто слыхал если не о деле, то о слове, оскорбительном для государевой чести, должен был спешить донести: если кто-либо в этом предупреждал его, то он мог понести кару за недонесение.

Заглавный лист Соборного уложения

Вся эта глава, которой не было в прежних Судебниках, конечно, была вызвана смутами во время самозванцев и междуцарствия, когда совершено было столько преступлений против верховной власти.

Страшное суровое наказание постигало делателей воровских (фальшивых) денег: им заливали горло расплавленным металлом…

Крестьяне Уложением еще более закрепощались, чем прежде: раньше помещику предоставлено было только в продолжение десяти лет отыскивать беглых крестьян, так что те из них, кому удавалось укрыться в течение этого срока, потом могли спокойно доживать свой век у другого помещика. Таким образом, была хотя какая-нибудь возможность уйти от крайне жестокого и несправедливого господина. Теперь же по Уложению срок уничтожался, и помещик мог всегда отыскивать бежавших от него крестьян и водворять их на прежние места.

Суд в это время попал совсем в руки приказных. Губные старосты мало-помалу совсем теряют значение. В городах вся судебная сила перешла к воеводам и дьякам, зависящим от московских приказов. Все, кому случалось вести сколько-нибудь важную тяжбу, должны были ехать в Москву и тут в приказах искать управы; дело не обходилось без посулов разным подьячим.

Дела обыкновенно сильно затягивались, и тяжущимся очень дорого обходилась эта «московская волокита».

Для судопроизводства требовалось, чтобы обвиняющий доказал свое обвинение; если же не было достаточных улик, то иногда предоставлялось решить присягою, причем спрашивали обвиняемого, хочет ли он «взять присягу на свою душу или отдать ее на душу обвинителю». По словам Олеария, на присягавших смотрели с презрением: их долго увещевали не присягать, а если это делалось, хотя бы и в правом деле, то присягавших на некоторое время как бы отлучали от церкви. Олеарий при этом говорит, будто в течение трех лет не позволяют им принимать святого причастия; а если по дознанию оказывалось, что присяга дана ложно, то виновного секли кнутом и ссылали в заточение, в Сибирь, и позволяли причаститься лишь пред смертью.

Тот же писатель говорит о мучениях, каким подвергали подсудимых, чтобы вынудить у них признание. Пытка была в те времена и в Западной Европе. Наши предки чаще всего употребляли такую пытку: обвиненному скручивали руки за спину, привязывали к ним веревку и поднимали его к перекладине между двумя столбами, а к ногам привязывали тяжелый брус, на который вскакивал палач. После такой встряски руки несчастного пытаемого выворачивались в плечах и вытягивались, что причиняло невыносимую боль. Мало того, если пытаемый не признавался в вине, то под ногами его раскладывали огонь, и несчастный терпел страшные мучения, причем еще задыхался от дыму. Иногда обвиненным сбривали на голове волосы и на выбритое место капали холодной водой, что считалось очень мучительной пыткой. Некоторых, смотря по роду преступлений, били кнутом, жгли им тело раскаленным железом и пр.

Этот дикий обычай – подвергать обвиненных пытке, сильно распространенный и в других странах в те времена, указывает ясно на крайне суровые нравы. Считали тогда несправедливым осудить человека, если он сам не сознавался в том, в чем его винили, и, желая вымучить признание страшными истязаниями, нередко вынуждали людей ни в чем не повинных взводить на себя небывалые вины…

Убийц, умышленно убивших кого-либо, сажали в темницу на шесть недель; затем отсекали им головы. Обвиненного в воровстве подвергали пытке, чтобы узнать, не украл ли он еще чего-либо. Если оказывалось, что он впервые воровал, то его секли плетью на пути от Кремля до большой площади, где палач отрезывал у него ухо, затем на два года сажали в тюрьму. Если вор попадался второй раз в краже, ему отсекали другое ухо, сажали в темницу, а затем ссылали в Сибирь. Ужасное наказание присуждалось жене, убившей или отравившей своего мужа: ее живую закапывали в землю по шею и держали таким образом до смерти.

Неплатящих должников тоже постигала суровая кара: их, кто бы они ни были, сажали в долговую тюрьму (яму) и ежедневно выводили на площадь перед приказом и там целый час били по голеням гибкими прутьями толщиной в палец (батогами). Такого рода наказание называлось «ставить на правеж». Случалось, что наказывающие, получив взятку, били слегка или делали только вид, что бьют; а иногда подвергавшиеся наказанию в сапоги клали или толстые куски шерсти, или деревянные лубки, по которым и приходились удары прутьев. Если должник решительно не мог уплатить долгу и никто его не выручал из беды, он должен был идти в кабалу к заимодавцу и служить ему.

Столбцы Соборного уложения в свитке

Кроме этих наказаний, были в ходу разрезывание или вырывание ноздрей, битье батогами и сечение кнутом по обнаженной спине…

Присоединение Малороссии. Богдан Хмельницкий

После усмирения мятежа Остранина и Гуни казацкая сила была, по-видимому, вконец сокрушена; но это только казалось.

Посполитая Речь оставалась по-прежнему тем же исключительно «панским» государством с бессильным королем во главе, с порабощенным и угнетенным народом внизу, необузданной шляхтой и всесильными магнатами, настоящими государями-самодержцами в своих владениях. Подавленный панством простой народ, особенно православный, был главным источником казачества. Чем тяжелее становился гнет, чем горше были для православного люда насилия панов да арендаторов и поругание не только человеческого достоинства, но и самого заветного достояния – веры, тем сильнее росла вражда и злоба у крестьян к своим поработителям и ко всему строю Польского государства, тем больше было побуждений уходить из горькой панской неволи на вольное казацкое житье. Владислав IV, король доброжелательный и очень склонный к военной славе, несмотря на все свои попытки, не мог облегчить православный южнорусский народ от притеснений, не мог и увлечь поляков к боевым подвигам. Польские, литовские и западнорусские паны уж не походили на своих предков, не думали ни о славе, ни о благе своего отечества: шумное веселие, широкий разгул, безумная роскошь и необузданный произвол – вот что тешило тщеславие панов! Всякие начинания, которые требовали от них каких-либо жертв или труда, были ненавистны им и встречали решительный отпор с их стороны на сейме, без разрешения которого король не мог ничего предпринять. Здесь требовалось единогласное решение вопросов; довольно было хотя бы одному депутату заявить о своем несогласии – и дело не могло состояться. Понятно, сколько всякой неправды творилось при этом: богатым магнатам не трудно было подкупить одного или нескольких депутатов, и они, как говорилось тогда, «срывали сейм», если там решалось дело, неугодное всесильным панам. Депутаты выбирались обыкновенно в разных городах на местных сеймиках из шляхтичей; при этом богатые паны, угощая и щедро одаривая избирателей, тоже «вольных» шляхтичей, легко могли добиться выбора в депутаты угодных им лиц.

Шляхтичи, эти «сыны свободы», по большей части нищие, гнушавшиеся всяким трудом, чванились своими правами, надменно подымали головы, с презрением смотрели на хлопство, называли его «быдлом» (скотом), и в то же время сами были угодливыми, низкопоклонными слугами богатых панов, магнатов, щедрые подачки которых и милости только и давали им возможность так жить, как, по их взгляду, подобало истому шляхтичу, т. е. весело и ничего не делая. Выродившееся, себялюбивое, измельчавшее духом магнатство и шляхетство, державшие в своих руках судьбу государства, были главной причиной слабости Речи Посполитой. Они и погубили ее впоследствии.

Паны всегда смотрели враждебно и опасливо на военные затеи своих королей, боялись, что они, опираясь на преданное им войско, могут усилиться и ослабить панское могущество; сверх того, война требовала издержек, новых налогов, грозила, стало быть, и панскому карману, а если очень уж разгоралась, то могла потребовать «посполитого рушения», общего вооружения, причем все шляхтичи, способные носить оружие, должны были идти в поход.

Богдан Хмельницкий

Славолюбивый Владислав томился бездействием и своим бессилием и особенно лелеял мечту о большом походе на Турцию. Венецианский посол подстрекал его к войне, обещая помощь Венеции, которая в то время враждовала с Турцией. Владислав думал составить большой союз против нее, привлечь к нему и Москву, но держал все дело в большой тайне, опасаясь, что паны помешают его замыслам. Он думал повести так дело, чтобы война была неизбежна и чтобы сама Турция объявила ее. На тайном совете с несколькими своими сторонниками король порешил дать дозволение казакам напасть на крымских татар и на владения султана и этим вызвать с его стороны объявление войны.

Владислав тайно ночью видался с казацкими старшинами, объявил им, что он восстановит казачество в прежней силе его, побуждал их начать борьбу с Турцией и дал им грамоту (привилегию), за своей подписью с разрешением строить чайки и готовиться к походу.

Паны проведали о затеях короля и на сейме не только не согласились с ним, но даже резко укоряли его за самовольные действия, за приготовления к войне. Король так был огорчен своей неудачей, что заболел… Но грамота его казакам имела важное значение. Нигде насилия и неправды панов не возбуждали такого негодования и злобы, как на Украине, где народ привык раньше к вольности казацкой и с трудом сносил панское иго.

Один случай возмутительного насилия послужил поводом к народному восстанию.

Близ города Чигирина был хутор, которым владел Зиновий Богдан Хмельницкий, сын Чигиринского сотника Михаила Хмельницкого. Богдан обучался в киевской братской школе, а затем был и в иезуитском училище; от природы умный и даровитый, он таким образом получил хорошее по тому времени образование. Киевская школа, конечно, укрепила в нем дух православия, а иезуиты развили у него гибкость ума, сообщили ему отчасти свою пронырливость, ловкость и неразборчивость в средствах… Богдан свободно владел латинским и польским языками, а потом освоился с турецким и французским. Окончив свое школьное образование, прошел он и другую школу – военную, поступил в ряды казацкого войска и участвовал в польско-турецкой войне (1620–1621). Здесь был убит его отец, а сам он попался в плен к туркам и два года прожил в Константинополе. Освободившись из плена, Богдан вернулся на Запорожье и не раз потом водил отсюда лихие шайки в морские походы на турок. Смелы и удачны были эти набеги: не один десяток турецких галер был пущен ко дну, немало басурман избито было по берегам, а в 1629 г. удальцы под предводительством Богдана «окурили мушкетным дымом» самый Царьград, выжгли предместье его. С большой добычей возвращались из своих походов сподвижники Богдана; имя смелого и умного вождя с уважением произносилось на Запорожье. Послужив много лет казацкому делу, или «рыцарской славе», как выражались порой книжные казаки, Богдан вернулся на родину в Чигирин, получив звание Чигиринского сотника, обзавелся семьей и зажил мирным хозяином в своем хуторе Субботове, доставшемся ему от отца. Но недолго пришлось Богдану наслаждаться мирной жизнью: Чигиринский подстароста, пан Чаплинский, личный враг его, давно уж искал случая как-нибудь повредить ему; даже есть известие, что хотел при помощи убийцы погубить его, но злодейство не удалось… Чаплинский, в отсутствие Богдана, напал с вооруженным отрядом на Субботово, завладел им, произвел тут погром, увез жену Хмельницкого, а десятилетнего его сына так высек за какое-то грубое слово, что тот умер на другой день.

Хмельницкий явился к Чигиринскому старосте с жалобой; тот не оказал ему никакого внимания. Богдан обратился тогда в суд; но там заговорили, что он даже и не вправе владеть хутором, так как у него нет на то документов, и Чигиринский староста может отдать хутор и землю кому захочет.

Оскорбленный Хмельницкий, не находя законного суда, думал было военным способом наказать дерзкого оскорбителя и вызвал его на поединок. Чаплинский принял вызов, но привел с собою трех своих служителей, чтобы вчетвером напасть на своего противника. К счастью, предусмотрительный Богдан, опасаясь коварства со стороны врага, надел панцирь под платье. Это спасло его, и он с такой ловкостью отбивался от злодеев, что обратил их всех в бегство.

– Не все еще забрал Чаплинский, – воскликнул он, – когда есть сабля в моих руках!

Хмельницкого засадили было в тюрьму, – должно быть, за буйство, но, впрочем, скоро выпустили: прежняя жена его, с которой обвенчался Чаплинский по римско-католическому обряду, упросила нового мужа выпустить заключенного.

Хмельницкий отправился в Варшаву искать высшего правосудия: он все еще верил, что в Польше есть суд и закон, который защитит его.

Дело его и здесь недолго разбиралось. Ему ответили от имени сейма, что он сам виноват в потере своего хутора, потому что не запасся законным документом на владение им. Жалоба на убийство сына была признана ложною: Чаплинский заявил, что это – клевета, и, вероятно, представил свидетелей, отвергавших жестокость наказания.

Насчет же похищения жены паны-судьи даже пошутили над Богданом.

– На белом свете много красавиц, – сказали они, – поищи себе другую!

Хмельницкий решился обратиться к королю, который лично знал его. Но что мог сделать король? Он сам только что пред этим испытал горькую обиду на сейме. Говорят, будто, сознавая свое бессилие помочь казакам и оборонить их от панских несправедливостей и насилий, он сказал между прочим Богдану:

– У вас есть сабли: кто мешает вам самим постоять за себя!

Сказал ли это король или нет, но подобная мысль, конечно, должна была явиться у Хмельницкого, испытавшего на себе «польскую правду». Проживая в Варшаве во время сейма, он мог ясно видеть порядки Польского государства, понять, в каком незавидном положении был сам король, как смотрели на него всесильные паны.

На возвратном пути в Украину Хмельницкий внимательно приглядывался к положению края, к состоянию крепостей, чутко прислушивался к разговорам, ловко выведывал, чего особенно желает население, на что сетует… Не торопясь ехал он по Русской земле, останавливался чуть не в каждом селе, вкрадывался в доверие народа, с видимой жадностью выслушивал горькие жалобы на жестокости панов и сам с большим жаром говорил об их насилиях и неправдах, разжигал в слушателях своих чувство мести, обнадеживал, что скоро наступит конец гнету. Особенно любил Богдан вступать в беседу с русским духовенством: знал он, что священники имеют большую силу в народе, – им он даже открывал свои замыслы.

– Знайте, – говорил он, – я решился мстить панам-ляхам не только за свою обиду, но и за поругание русской веры и народа. Я бессилен, но вы можете пособить делу, пришлите ко мне хоть по два или по три человека с каждого села!

Угнетенные и озлобленные люди с радостию слушали Хмельницкого и выражали полную готовность подняться на своих заклятых врагов-притеснителей. Общее сочувствие в русском народе к мысли о восстании и борьбе с ляхами укрепило Богдана в его замысле; он мог надеяться на сильную поддержку народа.

Вернувшись на Украину, Хмельницкий где-то в роще, ночью, собрал наиболее влиятельных казаков на тайное совещание. Здесь он яркими красками обрисовал положение православного народа в польских владениях.

– Проезжая по Руси, – говорил он, – я повсюду видел страшные притеснения и тиранство; народ вопит о помощи; все готовы взяться за оружие; все обещают стать с нами заодно!

Не новостью все это было для казаков, собравшихся на совещание; они сами порассказали тут же об известных им возмутительных насилиях и неправдах панских…

«Нет сил терпеть долее! Пора взяться за сабли; пора сбросить с себя ляшское ярмо!» – вот к какому заключению привели казаков рассказы и совещания.

Замысел Хмельницкого оружием отмстить панской Польше как нельзя больше совпадал с общим желанием: злобы и жажды мести накопилось у всех казаков и православных крестьян слишком много, и довольно было малейшего повода, незначительного толчка, чтобы произошел взрыв народной ненависти. Этот толчок и дал Хмельницкий.

В довершение всего он рассказал своим сообщникам о расположении короля к казакам, о позволении строить чайки для нападения на Турцию, о желании его восстановить казачество в прежней силе. Чтобы убедить всех в справедливости своих слов, Богдан показал королевскую грамоту, которую ему удалось ловко похитить у Барабаша. Таким образом, даже в глазах более осторожных казаков восстание против панов узаконивалось грамотою короля, которому ненавистные паны всегда становились поперек дороги, лишь только задумывал он что-либо сделать в пользу казаков или православного народа.

Притом грамота эта, разрешавшая казакам набег на татар и турок, дала возможность казакам в случае борьбы с Польшей привлечь на свою сторону крымцев.

Казаки на своем совещании порешили искать помощи в Крыму: одними своими силами они не надеялись справиться… Всех участников тайного совещания, по современному свидетельству, особенно ободрило то, что киевский митрополит Петр Могила благословил начинание Богдана.

Но все предприятие чуть было не нарушилось в самом начале: один из участников совещания из зависти к Хмельницкому изменил общему делу, донес обо всем старосте… Богдана схватили; но во время допроса он держал себя очень ловко, прикинулся, что ничего и знать не знает, с самым невинным и изумленным видом выслушивал обвинения в заговоре, ссылался на бывших при допросе казаков; и эти свидетели, тайные сообщники Хмельницкого, поддержали его, готовы были клясться, что донос на него не более как гнусная клевета. До окончательного решения дела он был отдан под надзор, но ему удалось бежать, – бежал он со своим сыном Тимошем в Запорожскую Сечь; за ним последовали и многие сообщники.

На Запорожье Богдана приняли с радостью: тут немало было отчаянных удальцов, прогулявших все свое состояние до последнего гроша, готовых идти хоть в огонь и в воду.

Но не лихой набег для наживы был теперь на уме у Богдана.

– Поругана вера святая, – говорил он с горечью казакам, – отнят насущный хлеб у честных епископов и иноков; над священниками ругаются; униаты стоят с ножом над шеей; иезуиты гонят нашу отеческую веру; над просьбами нашими издевается, глумится сейм!.. В довершение всех мучений предали нас в рабство проклятому жидовскому роду!

Все, что наболело на душе у русского человека, – все сказалось в словах Богдана; понятно, как они глубоко западали в душу казакам. Умел Хмельницкий красно говорить, рассказывал он и о своих личных бедах и в заключение сказал:

– К вам уношу душу и тело, укройте меня, старого товарища, обороняйте самих себя; вам то же грозит, что и мне.

– Принимаем тебя, Хмельницкий, пане, хлебом-солью и сердцем щирим (искренним)! – кричали в ответ ему казаки.

Свой замысел Богдан открыл вполне только кошевому да старшинам запорожским, опасаясь, чтобы поляки не узнали преждевременно о том, что он затевает большое дело. Всячески старался он отвести им глаза, писал даже казацкому комиссару и коронному гетману, что бежал, спасая свою жизнь, на которую злоумышлял Чаплинский; что запорожские казаки собираются только с тем, чтобы послать в Варшаву депутацию и просить защиты от обид и насилий. Благодаря осторожности и ловкости Богдана поляки и не помышляли о том, что затевается большое восстание.

Восстание на Украине

Хмельницкий отправился в Крым, долго хлопотал у хана Ислам-Гирея о помощи, уверял его, что поляки – общие враги татар и казаков, показал ему королевскую привилегию, из которой хан ясно мог видеть, что король побуждал казаков к нападению на татар и турок; наконец заявил, что готов оставить сына своего заложником у хана в доказательство того, что не замышляет ничего дурного против него; по требованию хана даже поклялся на сабле…

Тогда Ислам-Гирей дал разрешение идти с ним перекопскому мурзе Тугай-Бею, и тот с ордой своей последовал за Богданом. Татары остановились, не доходя до Сечи, на реке Бузулуке, а Хмельницкий отправился в кош. Здесь его уже давно ждали. Кошевой собрал огромное число запорожцев, и они, предчувствуя, что затевается что-то важное, с нетерпением ждал и, когда им объяснят, в чем дело. 18 апреля 1648 г. к вечеру явился наконец в Сечь Хмельницкий; с ним было несколько татар, как свидетели ханской помощи.

В этот вечер дали три залпа из пушек; на рассвете повторили этот обычный сигнал для сбора на Раду. Запорожцы стали съезжаться верхом на конях. В полдень довбиш ударил в литавры. Сборище было так велико, что обычное место сходок – майдан, или площадь пред церковью, оказалось недостаточным – Рада собралась за крепостью.

Кошевой изложил громко и ясно пред всей казацкой громадой обиды, какие терпят украинцы от ляхов, заявил, что хан обещал казакам свою помощь, что перекопский мурза стоит уж неподалеку от Сечи.

Раздались громкие крики:

– Честь и слава Хмельницкому! Пусть он будет нашим головою! Мы все готовы идти и помогать ему до последнего дыхания!

По приказу кошевого принесли из скарбницы знаки гетманского достоинства: хоругвь, бунчук, позолоченную булаву с каменьями и серебряную войсковую печать – и, вручая все это Богдану, торжественно провозгласили его гетманом Запорожского войска. Хмельницкий теперь стал законным повелителем запорожцев; однако он признал себя только старшим, а не гетманом: для этого сана нужно было еще признание городовых казаков.

Решено было, что восемь тысяч отборных удальцов последуют за Хмельницким и с помощью татар откроют военные действия; остальным запорожцам велено было разойтись по домам, быть всякий час готовыми к походу и ждать приказаний.

Все эти приготовления к восстанию, конечно, не могли сохраниться втайне: хотя русские по деревням и по городам держали себя очень осторожно и разве только шепотом говорили между собой о своих надеждах, но угрозы подгулявших казаков да возмутительные воззвания показывали полякам, что затевается против них что-то недоброе. Жиды уже доносили панам о враждебных выходках казаков. Наконец Барабаш, казацкий старшина, верный польскому правительству, известил коронного гетмана, что Хмельницкий собирает мятежную шайку и надо опасаться восстания. Потоцкий, коронный гетман, дал приказ военным отрядам, стоявшим на зимних квартирах, собираться немедленно к Днепру, извещал магнатов об опасности, просил их наряжать свои отряды и спешить к нему. Паны собирались, по обыкновению, очень лениво, а зловещие признаки восстания обнаруживались все яснее и яснее: народ целыми толпами стал уходить к Хмельницкому. Тогда Потоцкий издал универсал к русскому народу, где оповещал всех бежавших, чтобы они вернулись в свои деревни, – иначе грозил, что не только имения отнимутся у них, но за их измену будут отвечать своей жизнью их дети и жены. Иные паны стали уже эту угрозу применять и на деле. Этим, конечно, еще более озлобили народ. Начались обычные в таких случаях стеснения: простонародию запрещали ходить толпами по улицам, собираться в домах; отбирали у поселян-украинцев всякое оружие. Все это, конечно, не достигало цели, а только пуще злобило народ… Сторонники Хмельницкого, переодетые богомольцами-странниками или нищими, ходили по селам и деревням и приготовляли народ к восстанию. Скоро не было деревни в Украине, где бы народ не был готов подняться на своих заклятых врагов при первом появлении казаков.

Польские вожди и не подозревали, какое готовится народное движение. Потоцкий отрядил часть войска под начальством своего сына против мятежников сухим путем, а другому отряду из реестровых казаков велел под предводительством Барабаша спуститься по Днепру на байдаках (большие лодки). Таким образом гетман надеялся сразу покончить с Хмельницким, который в это время стоял станом при потоке Жовты Воды [р. Желтая]. Здесь казаки, по своему обычаю, устроили табор, укрепились четырехугольником из возов.

Чрез восемь дней по выступлении в поход подошел сюда молодой Потоцкий с небольшим своим отрядом и поджидал Барабаша, который должен был тут соединиться с ним. Но дело вдруг приняло совсем неожиданный оборот. По приказу Хмельницкого некоторые из его сподвижников должны были попытаться склонить реестровых казаков к восстанию. Передовые отряды их охотно пристали к Богдану и радостно приветствовали его. Когда же барабашевцы пристали к берегу, неподалеку от того места, где находился польский стан, один из ловких агентов Хмельницкого, Ганжа, вмешался в толпу казаков, собрал так называемую «черную раду», т. е. сходку без начальников.

– Мы идем за веру, за казачество и за весь народ! – кричал он. – Силы наши немалы; позади нас идет Тугай-Бей с ордою… Разве вы будете проливать кровь своей братии?!

Разве не одна мать Украина породила нас и вас? За что лучше вам стоять: за костелы или за церкви Божии? Короне ли польской пособлять станете, которая отплатит вам неволей, или матери своей Украине?

Заговорила русская кровь в казаках-барабашевцах, которым и раньше поход на своих был совсем не по душе, – разгорячили ее слова Ганжи. Казаки принялись рвать знамена и значки, полученные от поляков.

– Бить изменников! – заревела толпа и кинулась на старшин.

Остановить ненужную жестокость уже нельзя было. Разъяренные казаки своих начальников-шляхтичей одних изрубили, других побросали в воду; тут погиб и Барабаш, преданный слуга Польши.

В тот же день встречал новых своих приверженцев Богдан Хмельницкий. Он сидел на белом коне, под белым знаменем, на котором было написано: «Покой христианству».

– Братия, молодцы! – обратился он к ним. – Да будет ведомо вам, что мы взялись за сабли не ради одной славы и добычи, а на защиту жизни, жен и детей наших! Все народы обороняют свою жизнь и свободу. Звери и птицы то же делают: на то Бог и дал им когти и зубы. Неужели оставаться нам невольниками в своей собственной земле? Поляки отняли у нас честь, вольность, веру – все это за то, что мы за них же проливали кровь… Не вас ли зовут они хлопами? Не они ли замучили ваших старшин? Несчастные эти мученики, погибшие от злодеев, взывают к вам о мести за них и за всю Украину!

Слова Хмельницкого сильно подействовали на новых его сподвижников, – они громкими криками приветствовали его и всех своих русских собратий.

Ужас охватил поляков, увидавших, что отряд, который они поджидали себе на помощь, передался врагу. Начальники совсем потеряли голову; порешили все-таки всеми силами обороняться и поскорее дать знать коронному гетману об опасности. Поляки сбили возы в четырехугольник, кругом вывели вал, поставили пушки и надеялись таким образом устоять, пока явится помощь. Началась перестрелка, но казаки отвечали полякам вяло; те ободрились, даже решились выйти из укреплений и напасть на врагов.

5 мая Потоцкий велел своему отряду выступать в поле. В казацком стане тоже готовились к бою, трубили в трубы, били в литавры, казаки строились, Хмельницкий ободрял их речью.

Стремительно вылетели казаки из стана, перешли чрез поток, отделявший их от врагов, и с оглушительным гиком кинулись на поляков. Потоцкий двинул на них своих воинов; загремели пушки. Но внезапно раздался позади польского стана дикий татарский крик: «Алла!»

Нежданное нападение татар озадачило поляков. Не успели они прийти в себя, как новый удар… Драгуны, навербованные из русских, изменяют – переходят на сторону казаков. Польское войско расстроилось; все пришло в смятение. Напрасно Потоцкий старался ободрить своих.

– Неужели, – кричал он, – хотите вы походить на овец, бегущих от волков? Лучше умереть в бою, чем обратиться в гнусное бегство и все-таки достаться в пищу зверям!

Поляки едва успели скрыться в окопах и увезти пушки.

На следующий день казаки с разных сторон кинулись на польский обоз; поляки около шести часов мужественно отбивались; казакам не удалось сломить их, но зато польский стан был окружен со всех сторон, и осажденные были отрезаны от воды. Письмо, которое послано было к коронному гетману с просьбой о немедленной помощи, было перехвачено казаками, и они с насмешками показывали его издали полякам, приглашая их «отдаться на милость хлопам».

Положение поляков было отчаянное; в случае мужественной обороны им грозила неминуемая голодная смерть…

Но Хмельницкому не расчет было долго застаиваться на месте, осаждая небольшой польский отряд, и он предложил полякам вступить в переговоры.

– Мне нет никакой надобности делать вам какие-либо уступки, – говорил он польскому уполномоченному, – а я предложил вам войти в сношения с нами, потому что мне жаль вас. Отдайте нам ваши пушки и идите себе спокойно домой.

Недолго думали поляки: предложение Хмельницкого показалось им весьма выгодным; они потребовали только, чтобы казаки клятвою скрепили обещание беспрепятственно выпустить их. Казаки присягнули. Польские пушки были отвезены в стан Хмельницкого. Они были очень ему нужны: у него было всего четыре орудия.

Поляки поспешно двинулись в обратный путь, надеясь скоро присоединиться к своим. Напрасная надежда! Прошли они спокойно три мили; тут надо было им проходить чрез яр, поросший лесом. Вдруг вдали показались облака пыли, затем среди них зачернелись всадники, наконец раздались дикие и грозные крики: то был Тугай-Бей со своею ордой. Татары, не глядя ни на какие договоры казаков, кинулись на польский обоз. Тучи стрел летели в лица шляхтичей, калечили людей и коней. Поляки думали скорее пройти яр, но идти было трудно по буеракам, покрытым мелким лесом. Казаки, забравшись сюда раньше, изрыли землю канавами, закидали дорогу деревьями и камнями – она стала непроходимою. Лошади портили себе ноги и падали, возы вязли в канавах. Татары начали бить поляков из их собственных пушек, только что сданных казакам.

Поляки, воодушевленные своим юным вождем, мужественно оборонялись, стали копать вал, отчаянно бились саблями, камнями, дубинами, но татары ударили разом с четырех сторон на польский обоз, ворвались, и началось побоище… Потоцкий, уже умирающий от ран, был взят в плен. Все сподвижники его, кто остался в живых, положили оружие (8 мая 1648 г.).

«Это вам за то, паны, – говорится в одной народной думе, – что не захотели вы с казаками-молодцами в мире жить; для вас лучше были жиды, чем удальцы-запорожцы; а теперь за то попробуйте татарской юшки». «Не по одном ляхе осталась вдова, не по одном заплакали дети-сироты, – говорит другая песня, – высыпался хмель из мешка, натворил беды панам – напились они желтой водицы, да, видно, хмелю было много положено, не устояли они на ногах».

Два дня стояли казаки на месте битвы. Хмельницкий, приведя в порядок свое войско, с двадцатью шестью пушками на маленьких двухколесных возах, поспешно двинулся в поход, чтобы настичь гетмана Потоцкого. В это время силы казаков увеличились: к ним пришло более двух тысяч охотников. У Хмельницкого было уже под начальством до пятнадцати тысяч, кроме татар.

В то время, когда был уничтожен польский отряд при Желтых Водах, коронный гетман стоял с войском близ Черкасс; оно было невелико – меньше, чем у Хмельницкого. Паны в польском стане пировали. Каждый из них, особенно богатые магнаты, прибыв с отрядами своими в стан, считали долгом устраивать пиры. Время летело незаметно; никто и не беспокоился о том, что уж много дней прошло, а об отряде молодого Потоцкого ни слуху ни духу… Самонадеянные поляки были так уверены в своем боевом превосходстве над казаками, что даже и верить не хотели, когда до них впервые дошли дурные слухи об участи отряда; однако тревожные вести о состоянии края начинали уже смущать их… Разведчики, которые посылались в разные стороны узнать, что делается в народе, доносили, что Украина повсюду пустеет; что кое-где заготовлены запасы и стоят вооруженные люди. Все показывало, что готовится большое народное движение.

Эти вести смутили панов-начальников; они с тревогой стали припоминать, что в отряде молодого Потоцкого много русских. Решено было идти на выручку своих. Два дня польское войско шло, не встречая людей, – казалось, будто весь край вымер. Наконец принес их раненый шляхтич, которому удалось спастись из желтоводской битвы. Все были поражены ужасом. Узнали, что Хмельницкий уже близко с бесчисленным войском, по уверению шляхтича, – и после долгих споров решили отступить и укрыться под защиту укрепленных городов. Двинулись в обратный путь и на третий день похода достигли Корсуня на реке Роси. Сюда разведчики принесли весть, что Хмельницкий с татарами следует по пятам за польским войском и с часу на час надо ожидать нападения. Решено было остановиться укрепленным станом и приготовиться к бою.

15 мая показались вдали облака пыли: то шел Хмельницкий с казаками и татарами. Пыли было так много, что поляки думали, что врагов, по крайней мере, тысяч сто, а их было всего пятнадцать тысяч. Передовой польский отряд – драгуны, навербованные из украинцев, – передались и здесь Богдану, не хотели они биться со своими… Польское войско стало падать духом; однако первые налеты татар на укрепленный стан были отбиты. Хмельницкий расположил свои полки полукругом и делал вид, будто хочет напасть на поляков всеми силами, а между тем задумал без больших потерь для своих уничтожить все польское войско. Одному ловкому и отважному казаку, Никите Галагану, готовому на все, поручил он пробираться подле польского стана так, чтобы его заметили и схватили, – и научил, что говорить при допросе. В то же время послан значительный отряд казаков, чтобы, обошедши польское войско, испортить дорогу, поставить в удобных местах пушки и под прикрытием леса приготовиться встретить поляков…

Затея Хмельницкого удалась вполне: Галаган был схвачен и приведен к начальникам. Его стали, по-тогдашнему обычаю, пытать огнем, допрашивая о числе казаков и татар.

– Нашим я не знаю счета, – сказал он, – да как и узнаешь, с каждым часом их прибывает, а татар тысяч пятьдесят; скоро и сам хан с ордою будет здесь…

И без того поляки были уже в большой тревоге, а тут ужас обуял их!.. На совете панов поднялись споры. Многие были того мнения, что надо бежать как можно скорее. Потоцкий был постоянно не в ладах с более решительным помощником своим Калиновским. После долгих пререканий решено было отступать.

На другой день, перед рассветом, польский обоз поднялся с места; возы с припасами, панские рыдваны [большие крытые повозки] со всяким добром, лошади и пушки под охраною пехоты тронулись в путь. Рассказывают, будто паны по какому-то непростительному легкомыслию взяли проводником Галагана, хорошо знавшего ту местность. Хмельницкий дал пройти полякам несколько верст спокойно, затем его наездники начали стремительно налетать на врагов: казаки давали залпы из ружей, татары пускали тучи стрел и затем быстро уносились назад, – таким образом томили поляков постоянной тревогой. Несколько верст прошли еще поляки, отбиваясь от врагов, и наконец, уже усталые, вошли в роковой лес. Тут Хмельницкий приказал ударить на польский обоз с тыла и успел отбить много возов. Но беда ждала поляков в конце рощи. Здесь дорога шла крутым спуском в долину и затем подымалась на гору. В этой долине, которую поселяне называли Крутой балкой, казаки прорыли на несколько верст глубокий ров. Поляки, ничего не подозревая, стали спускаться в долину. Когда заметили канаву, было уже поздно. Возы и пушки полетели в ров.

«Стой, стой!» – кричали передние задним, но кричали напрасно: значительная часть возов уже была на спуске, лошади не могли сдержать на себе их тяжести, и все катилось в ров. Иные возы бросались в беспорядке в стороны, но и там были овраги. В довершение беды с противоположной горы казаки били поляков из пушек, а с тылу всеми силами напирали казаки и татары… Один из польских полковников с отрядом своим в две тысячи кое-как пробился и ушел. Это привело польский стан в полное расстройство; казаки ворвались в средину его, и началось страшное побоище! Польское войско бежало врассыпную – кто в лес, кто в болото; но отовсюду из засады выскакивали казаки, стреляли, кололи, рубили их… Это было не поражение, а совершенный разгром польского войска. Потоцкий, видя, что спасения нет, предался на волю Божию и сидел в своей карете; другие паны последовали его примеру. Так их всех и привезли в казацкий стан.

– Видишь, Потоцкий, – сказал Хмельницкий, – как Бог устроил: вы пошли брать меня в неволю, да сами в нее и попались!

– Хлоп, – воскликнул Потоцкий, – чем ты заплатишь славному татарскому рыцарству? Оно победило меня, а не ты с твоей разбойничьей сволочью!

– Тобою, – отвечал Хмельницкий, – тобою, который называет меня хлопом, и тебе подобными!

По решению Рады, оба гетмана и самые знатнейшие паны, а также несколько тысяч пленных были отданы татарам. Сверх того, казаки поделились с ними и богатой добычей.

Украинские казаки: гетман, писарь, сотник, полковник, казак

Хмельницкий отслужил благодарственный молебен и устроил пир казацким старшинам и мурзам; простым казакам выкачено было двадцать пять бочек горилки (водки). На Запорожье с вестью о победе посланы бунчуки, булавы, взятые у поляков, тысяча талеров запорожскому братству на пиво, а триста на сечевую церковь…

После Корсунского побоища Хмельницкий стал под Белой Церковью.

Вести о желтоводском и корсунском погромах быстро разносились повсюду. Восстание запылало по всей Украине. В это время умер Владислав, и наступило в Польше бескоролевье, – это развязывало Хмельницкому руки: он постоянно выставлял на вид, что поднял восстание не против короля, а против всемогущего польского панства, творившего вопиющие насилия и беззакония, стеснявшего даже и короля. Чтобы выиграть время и побольше набраться сил, Хмельницкий завел с польским правительством переговоры, а тем временем повсюду, по всей Украине, по обе стороны Днепра, поднимались народные силы!.. Крестьяне кидали свои обычные занятия, перековывали свои косы и серпы в сабли да копья или просто, за недостатком оружия, с косами и дубьем шли толпами к Богдану, а тот распределял их по полкам или, выбрав из их же среды отважного и ловкого вожака, пускал их «очищать Русскую землю», как выражались тогда. Иные ватаги хлопов, даже и не сносясь с Хмельницким, сами выбирали себе удалого атамана и отправлялись на свою страшную работу. «Хлопская злоба» против панов-притеснителей, которая долго таилась, теперь прорвалась с неудержимой силой и запылала по всей Украине. Панам, ксендзам и жидам пощады не было… Всюду, где появлялись гайдамаки – так звались эти шайки озлобленных хлопов, – в деревне ли, в местечке ли, панские слуги, обыкновенно русские, приставали к ним, и не было спасения господам! Их же собственные слуги вязали их и отдавали в руки гайдамаков. А те предавали их бесчеловечным истязаниям: резали, топили, распиливали пополам, буравили глаза, сдирали кожу – словом, творили все, что только могут совершать грубые, озлобленные люди, дошедшие до зверской свирепости… Нередко тут же, на месте кровавой расправы с паном и его семейством, среди трупов, начинался дикий разгул: потоками лилось дорогое панское вино, пили, пели, плясали… Случалось и так, что какой-либо пан со своей командой из шляхтичей застигал в замке мертвецки пьяных гайдамаков и в свою очередь творил над ними жестокую расправу; впрочем, это было очень редко. Все паны искали спасения в бегстве; но спастись было трудно. «Каждый хлоп – наш неприятель, каждое русское местечко и селение – гнездо врагов!» – говорит дворянин-современник. На каждой тропинке беглецы могли встретиться с ужасными гайдамаками.

С дикой враждой нападали они на католические костелы и монастыри и предавали поруганию католическую святыню: образа простреливали или рубили, ксендзов и монахов секли и истязали пред алтарями, топтали ногами священные предметы… Сохранилось предание, что в одном костеле гайдамаки повесили над главным алтарем ксендза, жида и собаку и написали: «Ксендз, жид да собака – усе вира одинака». Свирепая народная вражда не оставляла в покое и мертвых: гайдамаки врывались в панские усыпальницы и выкидывали из гробов тела и кости! По ночам всюду виднелись зарева пожаров: то горели монастыри, костелы да панские замки!..

Ярость черни, казалось, была ненасытна. Несчастные евреи были избиваемы тысячами… Гайдамацкие бесчисленные загоны (шайки), по словам летописи, кружили по всей стране. Гибель грозила ежечасно не только панам, ксендзам и евреям, но и всем тем, кто не содействовал гайдамакам; они держались такого правила: кто не за нас, тот против нас. Не один молодой щеголь, даже из русских, подбривавший голову на польский лад и рядившийся в польский кунтуш, поплатился жизнью, по словам летописца, в это ужасное время за свое щегольство.

Лучшие русские люди на Украине, хотя, конечно, возмущались дикой злобой, с какой рассвирепевший народ расправлялся с исконными врагами своими, были уверены в ту пору, что настал для них час свободы.

– Приспел час, желанный час! – восклицали православные священники, призывая народ к борьбе. – Настало время возвратить свободу и честь нашей вере, поруганной, униженной!..

Паны или гибли от рук гайдамаков, или бежали с Украины, но не погиб и не бежал один из злейших врагов православия и русского народа – князь Иеремия Вишневецкий. Он еще при начале восстания собрал около восьми тысяч шляхтичей, живших в его громадных владениях, и вел жестокую борьбу с гайдамацкими загонами, свирепствовал и злодействовал не меньше их. Горе было врагам, попавшимся в его руки! Он беспощадно вешал, сажал на кол, рубил головы. Но особенно свирепо расправлялся он со своими подданными, если они переходили на сторону гайдамаков и затем попадались к нему в руки. Местечко Немиров, принадлежавшее ему, перешло на сторону казаков. Вишневецкий пришел в ярость, когда узнал, что его рабы больше не повинуются ему; нагрянул с отрядом своих на местечко и после упорного боя ворвался в него.

– Подайте мне виновных! – кричал он, собравши уцелевших жителей, которые, дрожа от страха, клялись, что они не изменники и готовы исполнить волю своего повелителя.

Чтобы как-нибудь избавиться от беды, они указали на некоторых.

Вишневецкий велел мучить всех, кто казался ему сколько-нибудь подозрительным. Несчастным вырывали глаза, рубили пополам, сажали на кол, обдавали кипятком, мучили такими муками, говорит летописец, каких и поганым не выдумать.

– Мучьте их! – кричал в каком-то диком исступлении Вишневецкий. – Мучьте так, чтобы они чувствовали, что умирают.

Если один из просвещеннейших польских магнатов того времени способен был к такому зверству, то нельзя и удивляться свирепости грубой черни, измученной вековым рабством!

Все усилия Вишневецкого, несомненно талантливого вождя, справиться с гайдамаками оказались ничтожны – они разбивались о громадную силу народного восстания. Не раз Вишневецкий уничтожал шайки гайдамаков, но являлись новые, еще более грозные, – вырастали они позади него, впереди, со всех сторон…

Народное восстание было подобно страшному пожару, охватившему целый город… Губительный огонь всюду проникает, все пожирает, что может гореть. И жалкими оказываются дерзкие попытки гасить могучее пламя! Сначала оно тихо, воровски пробиралось по более удобным путям и закоулкам, выбиваясь наружу то там, то сям, и казалось, борьба с ним была еще возможна. Но пропущено удобное время; огонь вошел в силу; он быстро охватывает весь город и пожирает с треском все ему доступное, пока не испепелит всего…

Вишневецкий принужден был отступить до Збаража, своего родового города. Здесь уже хозяйничали повстанцы: его дом и замок были разорены, церкви уничтожены, кости предков его выкинуты на поругание. Он увидел, что борьба с восстанием для него невозможна, распустил шляхтичей, а сам поехал на сейм. Загоны гайдамаков наполнили всю Волынь, Подолию и Галицию…

Борьба Польши с казаками

На сейме отложили на время избрание короля, а занялись вопросом об усмирении мятежа: паны видели, что восстание грозит гибелью их могуществу, и действовали на этот раз с небывалым до тех пор единодушием. Несколько недель польское правительство показывало вид, будто готово вести переговоры с казаками, а тем временем собрано было большое войско, сорок тысяч, преимущественно из шляхтичей: при сборе его был отдан приказ не доверяться хлопам, а полагаться лишь на людей благородных и чужеземцев. Так как гетманы были в плену, то избраны были три вождя из знатнейших фамилий: Остророг, человек ученый и большой знаток латыни, Конецпольский, восемнадцатилетний юноша, и князь Заславский, пан, до крайности изнеженный и преданный роскоши. Хмельницкий в насмешку говорил, что поляки выбрали себе предводителями «латыну, детыну да перыну». Сейм, конечно, видел и сам несостоятельность избранных вождей и назначил к ним совет из десяти лиц, – не подумали, как видно, о том, что на войне многоначалие гибельно, что тут нужен один решительный и облеченный сильной властью вождь. Вишневецкий, более других способный быть главнокомандующим в то опасное время, был при выборе обойден: его недолюбливали паны за высокомерие и слишком властный нрав.

С самого начала было видно, что никакого толку от собранного ополчения не будет. Это исключительно панское войско блистало, по сказанию современников, необычайной роскошью: паны-гусары щеголяли своими дорогими конями, бархатными кунтушами, подбитыми дорогими мехами, саблями и кинжалами в серебряных оправах; на шапках кисти сверкали драгоценными камнями, на шеях блистали золотые цепи, на ногах серебряные и позолоченные шпоры; чепраки были вышиты роскошными узорами, стремена серебряные… За панами шел в поход целый обоз с бесчисленными богатствами: тут были собольи шубы, роскошные одежды, серебряная посуда, меды, вина, варенья… При каждом пане была целая дворня – всевозможные слуги, лакеи, повара. Пиры с песнями и музыкой шли с утра до ночи. «При виде этого войска, – говорит польский историк, – можно было подумать, что оно собралось на свадьбу».

Пустое чванство и хвастливость этих нарядных воинов были непомерны.

– Не стоит и пуль тратить на такую сволочь, как казаки, – говорили они, – мы их плетьми разгоним!

А иные паны дошли, говорят, до того, что громогласно взывали:

– Господи Боже! Не помогай ни нам, ни казакам, а только смотри, как мы расправимся с этим презренным мужичьем!

Простые воины, жолнеры, подобно своим начальникам, тоже не прочь были повеселиться, задавали пирушки друг другу и скоро прогуляли все свое жалованье, выданное им вперед за три месяца, – тогда они стали обирать местное население, вооружая его этим против себя.

20 сентября Хмельницкий подошел к польскому стану. Небольшая речка Пилявка отделяла русских от врагов. Дело началось с незначительных схваток. Казаки сначала как будто уклонялись от решительной битвы. Верно, они что-нибудь замышляют, говорили с тревогой в польском стане. Поляков пугало уже то, что пленные русские под пыткой показали, что Богдан с часу на час поджидает крымского хана с громадной ордой.

Вечером 21 сентября до поляков донесся шум из казацкого стана: там трубили в трубы, били в литавры, палили из ружей и пушек, и вдруг воздух огласили громкие крики: «Алла! Алла!» Это очень встревожило поляков, и они провели ночь в томительной неизвестности. На рассвете схвачен был русский пленник. Под пыткой он сказал, будто к Хмельницкому накануне прибыло татар сорок тысяч, а скоро будет и сам хан. Это было сильно преувеличено, конечно, нарочно: на помощь казакам пришел татарский отряд всего в четыре тысячи. Поляки были напуганы. Боязнь усилилась, когда утром татары с диким криком напали на них и с помощью казаков уничтожили два польских отряда; вдобавок двое татар, только что захваченных поляками, сообщили, что хан уже близко, а с ним войска, что травы в поле. А тут еще значительный отряд казаков зашел полякам в тыл и стал их сильно беспокоить. Переполох охватил весь польский стан; начальники потеряли голову, не знали, что и делать, ссорились между собой, сваливали вину за неудачи друг на друга… В тот же день вечером на совете знатнейшие паны порешили, что оставаться дольше под Пилявою, где много болот и яров, не следует. Отправили вперед обоз; начальство на время решили сдать Вишневецкому, а сами отправились вслед за обозом… Ночью с 22-го на 23 сентября по войску разнеслась весть, что военачальники покинули стан. Вишневецкий вовсе не расположен был брать начальство над расстроенным войском. Все пришло в ужас и смятение. Куда девалась недавняя самоуверенность! Войско, побросав свой багаж и возы, в беспорядке кинулось бежать…

Казаки, увидев на рассвете, что польский стан пуст, сначала своим глазам не поверили. Хмельницкий со всеми силами кинулся вдогонку. Шляхтичи бежали в полнейшем беспорядке, бросали оружие. Никто понять не мог, почему все бегут. Каждый кричал: «Стойте! Стойте!» – а сам мчался, перегоняя других бегущих. Общий безотчетный страх гнал их сильнее врагов.

Казакам досталась небывалая еще добыча: несколько тысяч возов со всяким добром, восемьдесят пушек и всяких драгоценностей на десять миллионов польских злотых… Казаки накинулись на добычу, – это некоторых из бегущих поляков спасло от смерти; но многие паны сложили свои головы под казацкой саблей; и не одну панскую шею стянул татарский аркан! Казакам досталось столько разного добра, что дорогие вещи продавались за бесценок: за кварту [ок. 1 литра] водки казак давал шинкарю [кабатчику] бархатную шубу или серебряный кубок. Богдану надолго стало захваченной панской казны.

После Пилявского побоища он двинулся ко Львову, взял с него откуп и вступил в настоящую Польшу.

Теперь она, беззащитная, была у ног его: путь в столицу был открыт; всего оставалось уже два перехода до нее; в руках у Хмельницкого была судьба Речи Посполитой, и русский народ повсюду встречал его с восторгом, как освободителя. До сих пор его действия согласовывались с народной волей, и сила народа вознесла его на такую высоту, о какой он, конечно, и не мечтал при начале восстания. Теперь он мог доконать в Польше панство, мог навсегда вырвать из власти ее все русские области, но, как видно, или не понимал еще своей силы, или не сознавал, какую великую задачу он может решить. Показавший большие дарования вождя во время восстания, Хмельницкий оказался на этот раз недальновидным политиком: думал, что, не порывая связи с Польшей, русский народ может добыть свободу православию и избавиться от панского гнета. Идти в глубину Польши и поразить ее в самое сердце осторожному Хмельницкому казалось опасным даже для казачества: он боялся вмешательства соседних государств. Как бы то ни было, но на этот раз Польша спаслась от смертельного удара.

Общее мнение казаков на Раде, которую он собрал, было: идти на Варшаву и вконец разгромить Польшу.

– Пане Хмельницкий, веди на ляхив, кинчай ляхив! – кричали на Раде, и в этом крике сказывалась воля всего народа.

Но Богдан на этот раз разошелся с этой волей. Он стал лукавить, – заявил, что поведет казаков на Польшу; чтобы угодить им, разослал отряды их по Волыни и Полесью «очищать Русскую землю от ляхов» и осадил незначительную польскую крепость Замостье, под которой и простоял без всякой надобности целый месяц, тогда как легко мог бы, минуя ее, занять Варшаву.

Бунчук и булава гетмана, шестопер полковника

В это время здесь шли выборы нового короля, и Хмельницкий почему-то очень хлопотал, чтобы престол достался брату покойного короля – Яну Казимиру. Желание это, конечно, было исполнено. Новый король тотчас по своем избрании прислал Богдану письмо с приказом прекратить войну и ждать королевских уполномоченных для переговоров о мире. Хмельницкий, всегда выставлявший на вид, что он борется не с королем, а с панством, повиновался и в декабре вернулся в Киев.

В начале января 1649 г. он въезжал в город. Ему была устроена торжественная встреча. При громе пушек, при звоне колоколов и восторженных кликах бесчисленного народа въехал Богдан с казацкими старшинами в полуразрушенные Ярославовы Золотые ворота; пред храмом Святой Софии его приветствовал митрополит; бурсаки [учащиеся] академии и училищ пели ему хвалебные латинские и украинские вирши, величали его «новым Моисеем, избавившим Украину от польской неволи».

Казалось, это было лучшим временем в жизни Хмельницкого. Но с этих пор стали замечать какие-то странности в его нраве: он то постился и молился, то совещался с какими-то чаровницами, то предавался разгулу, то становился горд и суров, то снова делался простым, приветливым ко всем, настоящим казаком, чуждым всяких панских замашек, каким знали все казаки своего «батька Богдана», как его обыкновенно величали.

Слава о могуществе казаков разносилась повсюду, и в Переяславль к Хмельницкому стали являться посольства – из Молдавии и Валахии [будущая Румыния], из Турции, от Седмиградского [Трансильванского] князя, – все предлагали дружбу и союз против Польши. Прибыл и московский посланник, привез привет и обычные царские подарки: дорогие меха от Алексея Михайловича; он желал казакам успеха, но лишь в том случае, если они поднялись только за свою веру; разрыва с Польшей царь, очевидно, остерегался.

Наконец явились комиссары от нового короля. Во главе их был Адам Кисель, русский и православный пан, но вполне преданный полякам. Они привезли Хмельницкому от короля грамоту на гетманское достоинство, булаву, осыпанную драгоценными камнями, и красное знамя с белым орлом.

Когда Кисель стал торжественно вручать булаву Хмельницкому пред всей Радой на площади, то здесь ясно сказалась народная вражда к каким бы то ни было сделкам с Польшей.

– Зачем вы, ляхи, принесли нам эти «цяцьки» (игрушки)? – раздались в толпе недовольные голоса. – Хотите опять нас в неволю забрать!

Кисель даже не мог докончить на площади своей речи. Вражда казацкой громады к королевским послам сказывалась слишком явно.

Сам Хмельницкий, всегда сдержанный и осторожный, подвыпивши, говорил им такие речи:

– Скажу коротко: ничего не будет из вашей комиссии. Война должна начаться снова чрез три или четыре недели. Переверну я вас, всех ляхов, вверх ногами, потопчу вас, а потом отдам турецкому царю в неволю… Король должен быть королем, должен казнить и шляхту, и князей ваших. Совершит преступление князь – урежь ему шею; согрешит казак – сделай ему то же. Вот это будет правда!..

Кисель все свое красноречие пустил в дело, чтобы убедить Хмельницкого, обещал, что король увеличит число казаков до пятнадцати, даже до двадцати тысяч…

– Напрасно толковать, – отвечал Хмельницкий, – было бы раньше об этом говорить, а теперь уже не время… Я довершу то, что замыслил, – выбью у ляхов из неволи весь русский народ. Сперва я воевал за свою обиду, а теперь стану воевать за веру православную!.. Вся чернь по Люблин и Краков поможет мне… Двести, триста тысяч войска будет у меня под рукою! Орда уже стоит наготове!..

Выслушивая эти угрозы, паны-комиссары, как сами потом рассказывали, цепенели от ужаса. Но все-таки Хмельницкий, по неотступной просьбе их, написал условия мира. Они были таковы: по всей Руси уничтожить и самую память об унии; Киевскому митрополиту дать первое место в сенате после польского примаса; все должности на Руси предоставить православным; казацкий гетман должен зависеть только от одного короля; не дозволять евреям жить на Украине и не давать начальства над польскими войсками Иеремии Вишневецкому.

Королевские послы своею властью не могли подписать этих условий и, набравшись много страху, видя кругом себя злобу и вражду, уехали. Как ни скромны были требования Хмельницкого, но и они вызвали негодование в польском сенате: ослепленные нетерпимостью католики не хотели допустить и мысли об уничтожении унии. Польша стала готовиться к войне.

Готовилась и Украина. Пустели хутора, села, города. Снова поднимался народ, поднимался уже смело, решительно, с полной верой в успех: покидал крестьянин свой плуг, торговец – свою лавку, ремесленники – свои дела, мещане, горожане, должностные лица – все принимались за оружие. Презрение, насмешки и брань ждали тех, кто мог и не захотел бы идти на войну; только калеки, немощные старики, женщины и дети оставались дома. Хмельницкий распределял людей по полкам; всех их было 24: двенадцать на правой стороне Днепра и столько же на левой. Каждый полк получал в свое владение целую область, где казаки и располагались по городам и местечкам.

Главная власть над всем краем была в руках гетмана, при нем была генеральная (общая) войсковая старшина: обозный (начальник артиллерии и заведующий лагерем), есаул, писарь, судьи, хорунжий (главный знаменщик). Высшее место управления называлось войсковой канцелярией: здесь вместе с гетманом заседала вся генеральная старшина. В каждом полку была своя канцелярия и полковая старшина с теми же названиями, как и общая. Полки делились на сотни, в которых было управление, совершенно схожее с полковым. Сотни, заключавшие в себе нередко по нескольку сот человек, в свою очередь делились на курени. Таким образом, Хмельницкий распространил старое казацкое управление на весь край, подвластный ему.

В начале лета начались военные действия. Крымский хан привел многочисленное полчище на помощь Хмельницкому; по призыву его явились и донцы; все рассчитывали на окончательный разгром Польши и на хорошую поживу…

В Польше тоже усиленно готовились к борьбе, объявлено было посполитое рушенье [всеобщее ополчение], и военные силы всей страны собирались около короля. Одна армия уже стояла под Збаражем, чтобы помешать вторжению в Польшу.

30 июня [1649 г.] Хмельницкий осадил это войско. Поляки едва успели кое-как окопаться под городом и отбить первые нападения казаков и татар, которые после этого обложили со всех сторон польский стан, порешили истомить врагов беспрерывной пальбой и голодом. Вокруг польского стана был насыпан вал выше его, и с высоты стали бить поляков из пушек и ружей; поляки соорудили более тесные окопы повыше прежних и мужественно отбивались; но у Хмельницкого было гораздо более рабочей силы под руками, и скоро казаки насыпали такой высокий вал подле польского, что нетрудно было с него застрелить и собаку, по словам очевидца. Ни днем, ни ночью не было покою осажденным, – пули летели как град. Поляки принялись окапываться внутри своего укрепления: каждый из них, как они сами потом рассказывали, выкапывал себе нору и сидел в ней как крот… Попробовал Хмельницкий посредством мин добраться до поляков, но последние вовремя заметили это и отбили врагов. 26 июля казаки со всех сторон насыпали такой высокий вал вокруг польского стана, что никто из осажденных не смел и головы высунуть из своего окопа – тотчас убивали его наповал. Поляки начинали уже чувствовать недостаток пороха… Запасного оружия не было. Летний зной, теснота, гниение трупов людей и лошадей, которых не успевали вовремя закапывать, душили поляков; скоро не хватило и съестных припасов. Даже и паны питались кониной; но и ее не стало; пришлось есть кошек, собак, мышей, иные не брезговали и падалью, а не то ремни и кожу с обуви разваривали и ели.

А тут еще казаки издевались над несчастными.

– Скоро ли вы, Панове, – говорили они, смеясь, – чинш (оброк) будете собирать на Украине? Вот уже год прошел, как мы вам еще ничего не платили… А может, какую-нибудь панщину [барщину] придумаете? Вот от скота вы до сих пор ничего не брали…

Положение осажденных становилось уже невыносимым… Жолнеры роптали, приписывали свои беды гневу Божию за то, что в их войске были протестанты; более суеверные вспоминали, что был уже им недобрый знак: еще в начале войны молния ударила в древко знамени. Стали уже поговаривать о том, что лучше разбежаться; но всех еще сдерживал и воодушевлял мужественный Вишневецкий, – пробовал он даже войти в тайные сношения с ханом и склонить его на свою сторону, однако попытка эта ни к чему не привела. Не удались разные хитрости и Хмельницкому. Вишневецкий не менее его был искусен на разные военные проделки – несколько раз он обманывал падающих духом, убеждая их, что близка помощь, и те с удвоенными силами отбивали врагов.

Хан уже терял терпение и требовал, чтобы Хмельницкий скорее кончал дело.

– Гей, казаки-молодцы! – кричал Богдан, объезжая свое войско. – Вот что мне сказал его милость хан: если не дадим ему поляков, то сами пойдем в неволю в Крым.

Решено было взять польский стан во что бы ни стало приступом… При громе нескольких десятков пушек с гиком ринулись казаки на приступ с разных сторон. Катили и гуляй-городки (деревянные башни) к польским окопам. Поляки с трудом могли видеть в облаках дыма, – едва успевали они заряжать ружья, чтобы отбивать казаков, которые в иных местах прорывались чрез окопы и резали осажденных… Страх и отчаяние начинали уже овладевать войском. Польский стан был бы в руках казаков, если бы не Вишневецкий.

– Если кто только двинется назад, – кричал он с саблею в руке оробевшим, – тот или сам погибнет, или меня на месте положит… Не дадим сволочи потешаться над нами. Вперед!

Смелый вождь даже и робких увлекал за собою… Он кинулся из окопов, ворвался в толпу казаков, положил нескольких на месте, затем бросился на гуляй-городок, разогнал хлопов, подвигавших его, и зажег его…

Благодаря необычайным усилиям Вишневецкого польский стан был спасен и на этот раз; но казаки еще более увеличили свои окопы; польский стан до того был зарыт, что не осталось и узкого прохода для вылазки. «Неприятель, – говорит очевидец, – всех нас мог посчитать и перебить, как кур…» Поляки могли продержаться только несколько дней. Объявлено было, что большая награда будет дана тому, кто доставит королю известие о необходимости самой скорой помощи. Вызвался один шляхтич из приближенных Вишневецкого. С величайшими предосторожностями этот шляхтич прополз, как змея, среди спящих казаков, скрываясь в болотистых местах, в бурьяне, а когда миновал неприятельский стан, он пошел, сначала выдавая себя за русского мужика, затем прискакал на почтовых в стан короля…

Король в это время собирал войска. Медленно снаряжались отряды посполитого ополчения. Узнав о беде, какая грозит осажденным, король поспешил с двадцатью тысячами войска на выручку. Хмельницкий хорошо знал и о численности королевского отряда, и о всех движениях его: поселяне извещали казаков обо всем. Король прибыл к местечку Зборову близ Збаража. Здесь приходилось полякам переправляться чрез речку. Хмельницкий оставил пехоту продолжать осаду, а сам с конницей и татарами поспешил к Зборову. С одной стороны этого местечка был густой дубовый лес. Хмельницкий скрыл за этим лесом своих казаков и татар, так что никто из поляков не подозревал опасности. Чрез город протекал рукав реки Стрицы; поляки находились на правой стороне ее и готовились переходить на левую. Хмельницкий воодушевил своих словом.

– Молодцы! – говорил он. – Отцы, братья и дети ваши простирают к вам руки, молят о мщении за кровь их, безнаказанно пролитую. Церковь наша, поруганная и попранная поляками, взывает к вам, сынам своим, постоять за нее! Но не дерзайте поднять убийственной руки на его милость короля, помазанника Божия! Мы воюем против панов, наших мучителей, которые подвигли его на нас!

Утром рано 5 августа поляки начали переправу чрез речку. День был пасмурный и дождливый. В полдень, когда значительная часть войска переправилась, поляки спокойно расположились обедать… Вдруг из сторожевого отряда прибегают посланные, извещают, что из лесу напали на них татары, что нужна помощь… Сначала этой вести даже и не поверили, а когда увидели своих бегущих воинов, было уже поздно…Татары и казаки с оглушительным криком ударили на ошеломленных поляков, не знавших, что делать… Люди, перевозившие воза чрез реку, в страхе оставили их на мосту, загородили его так, что ни с той стороны нельзя было помочь пострадавшим, ни им спастись и соединиться со своими. Притом шел дождь, и туман был такой, что поляки, по словам современника, прежде могли чувствовать удары, чем видеть врага, наносившего их… Спасения не было, казаки и татары окружили всех и истребили вконец… На полмили кругом все поле покрылось шляхетскими телами; кровь струилась ручьями; до пяти тысяч дворян легло во время этого побоища, не считая слуг.

Уничтоживши одну часть польского войска, казаки и татары кинулись на остальных, которые поспешно перешли чрез реку и разрушили мосты. Король наскоро приготовил свое войско к бою… Густой толпою показались татары; затем из лесу и с возвышенностей появились казаки. Несколько раз с громкими криками: «Алла! Алла!» – налетали татары на поляков; три раза уже подавалось польское войско; едва-едва удалось военачальникам привесть его в порядок, удержать от бегства… Татары наконец врезались в средину войска, поляки уже обратились в бегство… Король во весь опор поскакал к бегущим.

– Господа! Не покидайте меня, не губите отечества! – кричал он, заслоняя им путь.

Король сам хватал за узды лошадей, поворачивал их на неприятеля, поднимал кинутые знамена, напоминал всем об их долге, умолял, наконец, грозил заколоть первого, кто опозорит себя робостью…

– Тот умрет, как изменник, кто струсит! – кричал он. – Велю палачу казнить негодяев!

Постыдились некоторые слов короля, – смелые схватились с врагом, но были снова смяты. Тогда король двинул в дело немецкую пехоту и конницу (рейтаров).

Только в сумерках прекратился бой. Расстроенные, изнуренные, упавшие духом поляки столпились в своем обозе, а кругом со всех сторон обступила их вражья сила непроницаемым кольцом. Спасения не было… Здесь должна была решиться судьба украинского восстания. Настала ночь. Непроглядная тьма легла на поле; только кругом светились зловещие огни казацкого и татарского стана. Отчаяние овладело поляками; наиболее мужественные и те упали духом.

– Мы погибли! Спасения нет! – говорили чуть не все.

Король, стараясь скрыть гнетущее его чувство и казаться бодрым, совещался с военачальниками; все были верхом на конях.

Некоторые выразили мнение, что гибели не миновать, но надо придумать способ, чтобы короля тайно вывести из обоза; король с негодованием отверг это предложение. Иные, более решительные, предлагали силою пробиться сквозь неприятельские ряды, а более благоразумные советовали королю снестись с ханом, попытаться как-нибудь склонить его в свою пользу. Этому совету король и последовал. Хану было отправлено письмо, очень дружелюбное… Вместе с тем приказано было укрепить стан, окопаться и приготовиться к отпору; но по войску разнеслась весть, будто король в ту же ночь покинет стан.

– Нас оставляют здесь на убой! – зашумела толпа.

Жолнеры перестали работать на окопах. Смятение началось общее. Все только и помышляли о бегстве.

Сильно утомленный король едва сомкнул глаза, как был разбужен своим духовником, который сказал ему об общем волнении.

– Коня! – крикнул он. – Я поеду по рядам и покажу всем, что король с ними!

Он поехал по стану с обнаженной головой; пред ним несли зажженные факелы, чтобы все ясно видели его лицо.

– Вот я! Вот я! Я – ваш король! – повторял он, проезжая мимо воинов. – Не бегите от меня, дети мои! Не покидайте, благородные шляхтичи, государя своего!.. Бог милосерд! Завтра с его помощью я надеюсь победить врага. Я не оставлю вас и, если такова воля Божия, сложу мою голову вместе с вами!

При этом у короля, говорившего взволнованным голосом, лились слезы по щекам. Это на многих подействовало; они приободрились и кричали: «Не уйдем, король с нами; он не покинет нас!»

С рассветом поляки уже были готовы к битве. Они замкнулись в неоконченных окопах; там, где недоставало насыпей, поставлены были телеги. Скоро начался бой.

Татары бросились в тыл полякам. Хмельницкий направил один сильнейший отряд казаков на польский стан, а другому велел сделать приступ на город (мещане города помогали казакам). Загорелась жестокая битва. Казаки неудержимо рвались в польский стан, наконец ворвались.

– Ради бога, спасайте меня и отечество! – кричал король.

Около него стеснились более мужественные, хотели его избавить хоть от неволи; но казаки, наполнившие польский стан, рассеяли эту оборону и дорвались до короля…

Вдруг раздался крик: «Згода!» (мир). То Хмельницкий велел остановить бой.

С трудом унялись расходившиеся казаки…

Что побудило Богдана остановить бой, когда король был уже почти в его руках, – трудно решить. По одним известиям, он не хотел государя-христианина отдавать в плен крымцам; по другим – прекращение битвы было делом хана. Можно думать, что союз с ханом уже сильно тяготил в это время Хмельницкого, связывал ему руки: можно было опасаться, что татары при выгодных условиях легко могут перейти на сторону поляков; Богдан уже не ладил с ханом.

Хан и Хмельницкий прислали королю миролюбивые письма. Богдан старался уверить, что он не мятежник, что он и все казацкое войско желают, чтобы король был могущественнее своего покойного брата.

Король заключил договор с ханом, обязался ежегодно давать ему дань, или, как называли ее поляки, «подарок» в девяносто тысяч злотых, кроме того, единовременно выдать двести тысяч.

После того состоялся договор с казаками. Численность казацкого войска полагалась в сорок тысяч; в казацких владениях (нынешние [на конец XIX в.] Киевская, Полтавская, Черниговская губернии и часть Подольской) воспрещалось проживать евреям; не дозволялось здесь стоять и коронным войскам; все должности предоставлены в Украине только православным; Киевскому митрополиту давалось право заседать в сенате; об унии определено сделать постановление на сейм; наконец, всем повстанцам обещано полное прощение (амнистия) за все прошлое.

Такова сущность Зборовского договора. Выгоды, приобретенные Украиной сравнительно с военными успехами казаков, были очень умеренны. Хмельницкий, очевидно не доверяя своим союзникам-крымцам, не хотел совсем оторвать свою землю от Польши. Он всячески старался выказать себя преданным слугою короля; по заключении договора пожелал свидеться с государем, «упасть к ногам его». Проведав о намерении Богдана ехать в королевский стан, казаки закричали, что они не пустят своего «батька» без заложников, – пришлось одному из знатных панов остаться на время у них, Хмельницкий в сопровождении сотни знатнейших казаков прибыл в польский лагерь. Паны убеждены были, что Богдан явится пред лицом государя, с унижением, трусливым видом, как провинившийся хлоп, но ошиблись: он вошел бодро, выказывая должное уважение к особе государя, но сохраняя вполне и чувство собственного достоинства. Преклонив одно колено, он стал говорить почтительно, но смело, указал вкратце на беды, какие пришлось вынести русскому люду, и прибавил:

– Прости смелости моей речи, государь милостивый, мы не обманываем благосклонного слуха твоего… Терпение наше истощилось: мы вынуждены были заключить союз с чужеземцами против шляхетства… Можно ли осуждать нас за то, что мы защищали свою жизнь и имущество?.. Скот, если его мучать, и тот бодается! У меня и в помыслах никогда не было поднимать оружие против вашего величества, государя нашего милосердного и не повинного в страданиях наших. Мы восстали только против тех, которые презирали казаков, как пресмыкающихся, угнетали нас, как самых последних рабов.

Король молча, но ласково протянул руку; Хмельницкий почтительно поцеловал ее. Подканцлер от лица короля сказал несколько примирительных слов и выразил надежду, что Богдан загладит свой проступок «верностью и трудами на пользу отечества».

На другой день враждебные войска разошлись. Наконец, после семинедельной осады вышли из своих нор на свет божий поляки, бившиеся под Збаражем: из десяти тысяч их осталось около трех тысяч; от голода и изнурения они едва держались на ногах… Зборовский мир спас их от смерти. В это же время прекращено было восстание, поднявшееся в Белоруссии.

Вторая война Хмельницкого с Польшей

Первые дни по заключении Зборовского мира были счастливейшим временем на Украине. Народ искренно верил, что наступила пора свободы; что ни панов-католиков, ни жидов, ни ксендзов больше не будет на Русской земле. Вероятно, в это время сложились радостные стихи украинской думы: «Были страшные времена; никто не приходил спасать украинцев, никто не подавал воды омыть кровавые раны наши, а теперь прошли грозные невзгоды… Нет лучше, нет краше нашей Украины: нет на ней пана, нет жида, не будет и унии!»

Из каждого местечка, из каждого села, где проезжал Хмельницкий, – отовсюду население выходило навстречу, раздавался колокольный звон, и русский люд, по старому обычаю, с хлебом и солью встречал своего избавителя.

– Радуйтесь, – говорил он, – сила русская перевесила польскую: теперь целый свет узнает, что значат казаки!

Но восторги народа недолго длились – скоро настали снова дни скорби и бедствий… Поселяне, находясь в рядах казацкого войска, не пахали весь прошедший год полей.

Хотя война дала всем очень богатую добычу, но она недолго держалась в руках, – разные вещи сбывались за бесценок ловким торгашам и шинкарям [кабатчикам], а между тем хлеб поднялся страшно в цене, и бедным людям пришлось очень круто. Скоро поняли, что и Зборовскому договору не очень-то можно радоваться…

Распустив свое ополчение осенью 1649 г., Хмельницкий принялся устраивать Малороссию. Он старался из поместий знатных украинских панов, особенно врагов русской народности, вроде Иеремии Вишневецкого, набрать побольше крестьян в реестровые казаки, чтобы избавить их от преследований. Записал в реестр Хмельницкий значительно больше народу, чем следовало по договору; казак вступал в казацкое звание со всем семейством и имел двух подпомощников, конного и пешего, кроме работников. Сверх того, было двадцать тысяч казаков в запасе. Каждый реестровый казак делался полным собственником известного участка земли, каким он прежде пользовался у помещика. Кроме того, у панов были отобраны целые волости и отданы в пользование разных казацких чинов, пока они исполняли свои обязанности («ранговые поместья»). Все староство чигиринское отдано было на гетманскую булаву, т. е. на содержание гетмана. Чигирин стал как бы столицею Малороссии. Всю страну Хмельницкий разделил на 16 полков; из них каждый занимал известную область с полковым и сотенными городами и селами. Во многих городах Хмельницкий по-прежнему оставил для мещан прежнее самоуправление и самосуд по «Магдебургскому праву» (например, в Киеве, Нежине, Чернигове, Новгороде-Северске, Стародубе и др.).

В то время как Хмельницкий занимался устройством края, народное недовольство усиливалось. Дороговизна поднялась небывалая, а тут надо было еще платить татарам за их услуги. Хотя Богдан сверх несметной военной добычи переплатил им огромные деньги, но насытить алчность хищников было трудно. Пришлось обложить поголовно весь русский народ, чтобы уплатить им; а они, не довольствуясь этим, ничем не стесняясь, хозяйничали на Украине, даже уводили в плен женщин… Но недовольство народа перешло в негодование, когда Хмельницкому, по договору, пришлось многих своих бывших сподвижников-казаков обращать по-прежнему в панских крестьян. Хотя он записал в реестр гораздо больше, чем следовало, даже позволил, кроме реестровых, образовать охочие казацкие полки, но все же значительная часть населения, принимавшая участие в борьбе, но не вошедшая в реестр, должна была под именем «посполитых» вернуться к своим плугам, опять работать в панской неволе. Хмельницкий принужден был выдать универсал (указ), где приказывал всем не вошедшим в реестр «повиноваться своим господам под страхом смертной казни». В королевском универсале жителям Украины объявлялось даже, что в случае сопротивления хлопов владельцам коронное войско вместе с запорожским будет действовать против мятежников, как против неприятелей.

– Как! – кричал народ в негодовании. – Где же обещание гетмана? Разве мы не были казаками?!

Тут только народ стал понимать истинное значение Зборовского договора, которым обеспечивались лишь выгоды нескольких десятков тысяч казаков, а не всего украинского народа. С этой поры Хмельницкий стал утрачивать любовь и доверие народа… Хлопы наотрез отказывались служить панам. Большая часть панов, вздумавших было вернуться в свои имения, должны были спасаться бегством; иные же богатые и знатные, вообразив, что они могут по-прежнему забрать в руки крестьян и даже совершить расправу над непокорными, возвращались с вооруженными отрядами в свои поместья и начинали творить суд и расправу…

Памятник Богдану Хмельницкому в Киеве

– Прежние беды рушатся на наши головы, паны уже начинают мстить нам и мучить нас! – с гневом и отчаянием говорил народ.

Буйство, мятеж, всякие насилия беспрерывно вспыхивали то там, то здесь. Хмельницкий думал суровостью положить конец всему этому, стал казнить непокорных, вешать их…

Это совсем уронило его в глазах народа; на него стали смотреть, как на предателя, заодно с ляхами гнетущего народ… Самое имя Хмельницкого, произносимое раньше с благоговением, стало у многих предметом презрения… Положение его становилось крайне затруднительным: хлопы составляли шайки гайдамаков, и он не мог помешать им; помещики искали защиты у него; говорят, огромная толпа народа явилась даже к нему и укоряла его.

– Так ты нас покидаешь, – кричали иные из них, – покидаешь тех, кого обязан защищать и не давать в обиду панству! Разве ты слеп и не видишь, что ляхи тебя обманывают, хотят тебя поссорить с верными воинами… Поступай, как знаешь. Если тебе нравится неволя, оставайся в ней, а мы выберем себе другого старшого, который лучше тебя постоит за нас.

Особенною любовью народа в это время пользовался отважный и непреклонный полковник Нечай, стоявший всегда против всяких сделок с поляками.

В 1650 г., когда Хмельницкий собрал в Переяславле общую (генеральную) Раду, ему пришлось встретить большие затруднения, да и сам он, очевидно, вполне сознавал всю непрочность Зборовского договора. Он даже откровенно высказал это королевскому послу:

– Паны поддели меня. По их просьбе я согласился на то, чего исполнить никак не могу. Подумайте сами: сорок тысяч казаков, а с остальным-то народом что я буду делать? Они меня убьют, а на поляков все-таки подымутся!..

Не думали и поляки исполнять заключенного договора. Когда прибыл в Варшаву киевский митрополит Сильвестр, чтобы занять место в сенате по договору, – отцы бискупы [католические епископы] выказали сильнейшее негодование: они и мысли не хотели допустить, что с ними рядом будет сидеть схизматик, и заявили, что оставят сенат, если будет сюда допущен враг Римской церкви. Митрополит так и уехал из столицы ни с чем.

Хмельницкий в это время сильно добивался помощи у Москвы и негодовал на крайнюю сдержанность и осторожность ее.

В декабре 1650 г. послы Хмельницкого явились в Варшаву и предъявили сейму требование, чтобы уничтожена была уния; чтобы важнейшие чины Польского государства скрепили Зборовский договор и чтобы четыре знатнейших пана и в числе их Иеремия Вишневецкий жили в своих украинских имениях без военных отрядов, как бы заложниками мира и проч.

Это посольство вызвало сильное негодование у польских сановников: их гордость и слепая религиозная ревность были очень оскорблены требованиями казаков. 24 декабря на сейме война была решена единогласно и постановлено собрать посполитое рушение.

Вся Польша вооружалась. Папа прислал королю свое благословение, мантию и освященный меч, а всем поднимающимся на брань против схизматиков посылал отпущение грехов. Это воодушевило поляков. На Украине также готовились к борьбе, тоже придавали ей священное значение. Приехал из Греции Коринфский митрополит; он опоясал Хмельницкого мечом, который был освящен на Гробе Господнем… Но все же на этот раз прежнего воодушевления не было; народ уж не верил так в своего вождя, как прежде, негодовал на него за потачку панам, за казнь некоторых храбрых казаков, да и многим уже не по душе был союз с татарами, которые позволяли себе творить на Руси всякие насилия.

В феврале 1651 г. началась война, – началась неудачно для казаков: поляки уничтожили трехтысячный отряд их в местечке Красном (в Подолии). Дело было в Прощеное воскресенье ночью. Казаки сильно подгуляли: одни спали, а другие беспечно веселились. Поляки нагрянули врасплох, изрубили пьяную стражу и ворвались в город. Жители ударили в набат. Храбрый полковник Нечай в это время пировал…

– Гей, Нечаю, утикаем (бежим)! Ляхи! – кричали казаки, прибежавшие впопыхах к своему начальнику.

Спастись бегством еще можно было, но удалой полковник, разгоряченный вином, вскочил из-за стола и закричал:

– Утикати?! Щоб то казак Нечай утикав! Як можно свою славу казацкую пид ноги топтать? Давай коня! Вырижим всих ляхив, – всих до одного!

Он вскочил на своего буланого, которого не успели даже оседлать, и понесся на улицу, где уже началась свалка, и казаки в темноте резались с поляками. Нечай полетел вперед, и казаки принялись, по выражению песни, «сикти на капусту ляхи в». Жители принимали участие в бойне, из окон и с крыш стреляли в поляков. Жолнеры уже в беспорядке стали отступать; вся улица была завалена трупами. Уже поляки были вытеснены из местечка; победа была за казаками… Но вдруг позади них засверкало пламя и затрещали выстрелы. Это был сильный польский отряд, подоспевший на помощь своим и занявший местечко. Оно было зажжено с разных концов. Среди пылавших строений казаки отчаянно рубились. Нечай, весь изрубленный, исстрелянный, отмахивался еще саблей; поляки напрягали все усилия, чтобы взять его живьем, но не взяли… Умиравшего удальца снесли в замок, где он и скончался; пред кончиной он заповедал товарищам передать последний поклон матери…

Три дня еще бились казаки. Напрасно враги предлагали им сдаться, обещая помилование. Попробовали они пробиться и уйти, но это не удалось; все они сложили головы в лютой сече; только два сотника попались живые в руки поляков и были повешены. Беспощадная расправа постигла и жителей местечка: оно было выжжено дотла, а люди избиты.

Это злосчастное побоище сильно опечалило русских; оно было в глазах суеверных людей дурным предзнаменованием.

Хмельницкий старался вызвать в народе прежнее воодушевление и доверие к себе; в своем универсале выставлял на вид, что начинается борьба за «свободу Русской земли», призывал всех вооружаться поголовно, даже послал в Польшу своих агентов волновать крестьян, заверяя их, что казаки борются не за одну Русь, а за весь простой народ Речи Посполитой. В то же время казацкие послы отправлены были в Крым просить помощи у хана.

Большое польское войско начало опустошать страну между Бугом и Днестром. В иных местах казацкие отряды пытались дать врагам мужественный отпор, происходили упорные стычки, но больших сражений не было. Поляки стали под Берестечком на реке Стыри. Хмельницкий, ожидая татарской помощи, упустил удобное время напасть на врагов, когда они пробирались по болотистым местам и переправлялись чрез реку. Огромное польское войско, доходившее, говорят, до трехсот тысяч, расположилось теперь на большом поле, удобном для битвы. Поляки редко выставляли такие громадные силы: тут были не только воины посполитого рушения, жолнеры, но и немцы-наемники. Очевидно, прежние легкомыслие и самоуверенность на этот раз не ослепляли поляков; они понимали, что идет борьба не с какой-нибудь ватагой казаков-удальцов, а с целым народом.

«В то время, – по словам современника, – только ксендзы, женщины, старики и дети оставались дома, в Польше; все взрослые и сильные пошли на войну, освященную благословением римского первосвященника: всякому хотелось избавиться от грехов и мучений после смерти».

Здесь на обширной равнине под Берестечком должен был решиться роковой вопрос: быть ли Украине вольной казацкой страной или навсегда проститься со свободой.

У Хмельницкого теперь было гораздо меньше силы, чем у поляков. Хан на этот раз шел на помощь ему неохотно, не по своей воле, а по приказу султана: для Крыма Зборовский договор был выгоден, а усиление казачества на счет Польши казалось опасным. Но Богдан еще не унывал, – он верил в свое счастье. Когда хан наконец прибыл и увидел польский стан, то остался очень недоволен, – он не думал встретить такую силу.

Сам король своим присутствием воодушевлял войско, готовил его к бою. В то же время Хмельницкий устраивал свои боевые силы: на левом крыле стояла татарская орда; вперед был выставлен знаменитый казацкий четырехугольник из возов, поставленных в три ряда и скованных между собой цепями; пехота стояла в средине этого подвижного укрепления; по бокам находились отряды конницы; на правом крыле – казаки, из них реестровые, закаленные в боях, были главной силой.

Приготовленные к бою враждебные войска долго не видели друг друга: густой утренний туман скрывал их. В польском стане пели молитвы, по рядам воинов обносили образ Холмской Божией Матери. Затем объезжал их король и ободрял словами.

– Друзья, – говорил он, – теперь наступает час воздать справедливую месть мятежникам и неверным. Я с вами неразлучно; уничтожим холопа и вернемся домой с победой или ляжем здесь все, обороняя честь отечества! Лучше смерть, чем неволя у холопов или посмеяние у всех народов!

В казацком стане тоже готовились к смертному бою. Митрополит Коринфский в архиерейском облачении проезжал на коне между русскими; пред ним несли церковные хоругви и образа…

Хмельницкий в горностаевой мантии, опоясанный священным мечом, с гетманской булавой, осыпанной драгоценными камнями, носился на ретивом коне по рядам казаков и напоминал им, что настал час навсегда утвердить независимость веры и русского народа. Зычный голос гетмана, не раз пугавший врагов, разносился далеко по казацкому войску.

Взошло солнце. Туман поднялся словно занавес, и открылось величественное зрелище: лучи солнца заиграли на блестящих панцирях и оружии огромного множества воинов; значки и знамена развевались на утреннем ветерке.

Враги молча и недвижно глядели друг на друга, словно измеряя свои силы. Ни та ни другая сторона не хотела начинать бой. Несколько часов прошло в томительном ожидании. Было уже два часа пополудни. Облако стало надвигаться на солнце, и подул западный ветер. В польском войске заиграли на трубах и запели песнь в честь Богородицы. Так поляки обыкновенно начинали сражение!.. Тогда двинулась вперед и казацкая пехота под защитою своего укрепления. С диким воплем кинулись татары на польское войско. Но тут Иеремия Вишневецкий стремительно ударил на казаков с двенадцатью полками, прорвал строй и врезался в средину казацкого войска. Сам Вишневецкий с мечом в руке летел вперед. Есть известие, будто бы один из казацких вождей изменил своим и во время этого налета велел казакам двинуться назад.

Вслед за Вишневецким король двинул артиллерию и немецкую пехоту, подоспел и еще один отряд на помощь. «Тогда, – по словам очевидца, – грянуло сразу несколько десятков пушек, поднялась черная туча, разрываемая огненными снопами; раздались страшные крики, ржание коней, рев испуганных волов, вопли раненых, а затем, когда поднялся дым, виднелись всюду багровые потоки крови, груды трупов в панцирях… и бешеные кони, волочившие по полю своих всадников, не успевших вынуть ног из седла и кончавших жизнь под шипами подков».

К вечеру участь битвы была решена. Хан, по словам летописца, закричал: «В казацком войске измена!» – и пустился в бегство. Пораженные безотчетным страхом татарские полчища бросились вслед за ним; татары в беспамятстве, никем не преследуемые, покидали свои арбы с женами и детьми, а также и богатства, награбленные на Руси.

Хмельницкий, изумлявший всех своею твердостью и находчивостью, был озадачен этой картиной общего беспричинного бегства татар; он стоял как ошеломленный. Наконец, придя в себя, поспешно сдал начальство над войском полковнику Джеджалыку, а сам кинулся вслед за ханом, надеясь уговорить его вернуться. Хан не только не вернулся, но увел с собою и Хмельницкого как пленника.

Джеджалык кое-как привел в порядок расстроенные казацкие полки и, мужественно отбиваясь от врагов, отступил к реке Пляшовой. Стемнело, и поляки прекратили битву. За ночь казаки окопались и к утру были уже готовы к бою: с трех сторон их защищали окопы, с четвертой – болото. Десять дней отбивались казаки, выдерживали страшную пальбу, но мириться с поляками соглашались только на условиях Зборовского договора. Поляки требовали полной покорности. На беду для русских, между ними начались нелады и ссоры. Начальство перешло к полковнику Богуну, который был горазд на разные военные хитрости и немало бед натворил полякам. К сожалению, в казацком стане смуты продолжались.

– Старшины нас покинули, – кричали многие, – Хмельницкий всему виною! Он, злодей, изменник, погубил нас!

Наконец хлопы, из которых состояло большинство казацкого ополчения, на своих сходках стали поговаривать о том, чтобы выдать королю своих начальников. Проведав об этих толках, Богун задумал тайком уйти с казаками из стана. Ночью с 28-го на 29 июня казаки свезли на болото возы, шатры, кожухи, мешки, седла, из всего этого соорудили три плотины и начали тихо, незаметно ни для своих, ни для поляков, уходить отряд за отрядом. Утром 29 июня, когда проснулись в стане, кто-то крикнул:

– Братцы, все полковники ушли!

Ужас охватил всех, толпы хлопов кинулись на плотины в таком множестве, что они не выдержали, и народ стал тонуть. Напрасно Богун с другого берега уговаривал хлопов переходить мало-помалу; тщетно казаки кричали им: «Стойте, стойте! Тише!» Оторопевший от страха народ напирал толпами.

Поляки сначала и понять не могли, что творится в казацком стане, думали, что это какая-нибудь новая хитрость Богуна, что казаки притворным бегством хотят завлечь в свой табор врагов. Но спустя несколько времени поляки кинулись на оставленный казацкий табор, завладели всеми припасами, двадцатью восемью пушками, знаменами и проч., затем принялись добивать бегущих.

После разгрома казацкого стана посполитое рушение было распущено, король уехал в столицу, а тысяч тридцать войска двинулось громить Украину; поляки надеялись теперь стереть казачество с лица земли.

Хан продержал у себя Хмельницкого как пленника до конца июля, затем отпустил его, взяв с него, вероятно, значительный выкуп. Таким образом, предательство хана мало того, что погубило казаков под Берестечком, но и лишило их главного вождя в самое опасное время. Хмельницкий, освободившись от хана, прибыл в местечко Паволочь, где с горя три дня и три ночи пил без просыпу. Сюда стали сходиться к нему жалкие остатки казацких полков. Но здесь-то и сказалась необычайная сила воли Богдана: он не упал духом, не потерялся в несчастии, несмотря на то, что казацкое дело, казалось, погибло, а сам он упал в глазах и казаков, и народа, видевших в нем изменника.

На Масловом Броде, на реке Русаве, собралась так называемая черная Рада [без участия старшин]. Здесь обвиняли Хмельницкого за то, что он покинул войско под Берестечком. В разных местах Украины на сходках осуждали Богдана как изменника, а он всюду смело являлся, с бодрым видом, с решительной речью, выставляя на вид, что он не считает еще дело потерянным. Прибыл он и на Маслов Брод, и чрез несколько времени казаки, незадолго пред тем проклинавшие его, готовы были идти на верную смерть по одному знаку его. Таково было обаяние этой сильной личности!

Ожил и народ и вооружился поголовно, готовясь опять к борьбе не на жизнь, а на смерть. Лишь только польское войско вступило в Украину, жители попутных сел и городов жгли свои жилища, истребляли всякие запасы, портили дороги и мосты, беспрестанно нападали на польские отряды, не давая им покою ни днем, ни ночью. Эта народная злоба приводила поляков в бешенство; они, овладев каким-либо селом, предавали непокорных поселян беспощадному поголовному истреблению, невзирая на возраст и пол. Русские тоже на пленных поляках вымещали свое озлобление, не уступая в зверстве своим заклятым врагам. Хмельницкий не в силах был остановить сильного неприятеля, тем более что литовский гетман вел новые силы на помощь полякам и занял Чернигов, а затем и Киев. В конце августа силы польские и литовские сошлись под Белой Церковью. Неподалеку отсюда стоял с войском и Хмельницкий; силы его были невелики, по большей части состояли из новобранцев, – отваживаться на битву было слишком смело, и он предложил мир. Поляки тоже были утомлены войной; они видели, как трудно вести борьбу с ожесточенным народом, притом наступила осень: припасы добывались с большим трудом. Польские вожди согласились вести переговоры. Скоро казаки проведали, что гетман склоняется к миру, что он готов идти на большие уступки полякам, и пришли в сильное волнение. Когда польские комиссары ехали, охраняемые значительным отрядом, в замок для переговоров, – казаки толпились вокруг, кричали, свистали, грозили им…

Один из комиссаров, старик Кисель, высовываясь из своего экипажа, старался успокоить толпу и говорил им кротко:

– Друзья мои, мы не ляхи; я – русский; мои кости такие же русские, как и ваши.

– Твои русские кости слишком обросли польским мясом! – кричали ему в ответ казаки.

Гетман и полковники поспешили навстречу комиссарам, унимали буйную толпу и почтительно ввели их в замок.

По окончании договора Хмельницкий и полковники вышли из замка к толпе казаков. Водворилось молчание; начали читать договор; но лишь только хлопы заметили, что число казаков уменьшено и что многим придется опять вернуться под власть панов, как поднялся сильный шум.

– Вот как ты, пане гетмане, трактуешь с ляхами, – раздались крики из толпы, – сам подбил нас подняться на панов, а теперь нас, бедных, на муки им снова отдаешь!.. Но прежде чем до этого дойдет, ты сам сложишь голову и ни один лях отсюда живой не уйдет!

Раздалось несколько выстрелов. Богдан и полковники скрылись в замок. Разъяренная толпа готовилась брать его приступом. Каменья полетели в окна… Комиссары трепетали от страха; но Хмельницкий выказал необычайное присутствие духа. Он снова вышел из замка со всеми старшинами. Некоторые из толпы с поднятыми саблями и дубинами двинулись было против него; он положил нескольких своей булавой, а за ним и полковники саблями или своими перначами [шестоперами] разгоняли хлопов. Войсковой писарь кричал им:

– Чего хотите вы, злодеи? За что оскорбляете вы панов (комиссаров), они не ляхи; притом они – послы, а послов нельзя трогать!

Чернь мало-помалу образумилась…

Переговоры тянулись довольно долго; наконец договор был заключен (17 сентября 1651 г.). Число казаков уменьшено до двадцати тысяч; помещики вступали в Украине в свои прежние права; евреям также предоставлялось свободно жить везде.

Когда вся Украина узнала об условиях Белоцерковского мира, поднялось повсюду сильное неудовольствие. Хмельницкий в глазах народа был предателем, отдавшим своих опять в жертву панам и жидам… Не желая снова идти в кабалу, крестьяне и казаки целыми тысячами стали выселяться в южные области Московского государства и устраивать там свои слободы, как это было после неудачных восстаний Остранина и Гуни. «Малорусы жгли свои хаты и гумна, чтоб не доставались врагам, грузили на возы свои пожитки и отправлялись огромными ватагами искать себе новой Украины, где бы не было ни ляхов, ни жидов». В пределах нынешних Курской и Харьковской губерний разом возникло множество малорусских слобод, из которых иные разрослись потом в значительные города (Сумы, Короча, Белополье, Ахтырка, Лебедин, Харьков и другие). Напрасно Хмельницкий запрещал выселяться, напрасно польское правительство хотело даже силою удержать переселенцев, – ничто не помогало, народ уходил толпами, порой даже оружием пролагал себе дорогу.

Но и крестьяне, оставшиеся на Украине, выказывали всюду крайнюю вражду к панам своим, которые стали снова водворяться в прежних своих поместьях. По-прежнему начали собираться вооруженные шайки, беспрестанно нападавшие на поляков. Сам гетман в своем Чигирине мог опасаться за свою жизнь. Чернь сильно волновалась против него, и он очутился между двух огней: с одной стороны, вынужден был исполнять договор, чтобы не навлечь на Украину новой беды от поляков; с другой – ему крайне опасно было еще более раздражать свой народ, угождая полякам. Приходилось то казнить нескольких вожаков, волновавших народ против поляков, то позволять вносить в реестр значительно большее число казаков, чем полагалось по договору… Хмельницкий, конечно, и сам вполне понимал, что в таком положении долго оставаться невозможно, и заключил Белоцерковский мир лишь с тем, чтобы собраться с новыми силами. Борьба была неизбежна; польское иго было невыносимо для Украины.

Переяславская рада

Повод к войне явился раньше, чем можно было ждать. Весной 1652 г. старший сын Хмельницкого Тимош с большим казацким отрядом и татарами пошел в Молдавию, чтобы вступить в брак с дочерью молдавского господаря, с которой он раньше был сговорен. Польский гетман Калиновский, несмотря на то что был предупрежден о цели похода, заградил Хмельницкому путь и напал на казацкий отряд. Загорелась жаркая битва (22 мая в урочище Батоге на реке Буге); в польском стане оказались сильные неурядицы, и все двадцатитысячное польское войско с предводителем погибло без остатка. Эта случайная победа послужила знаком к общему восстанию в Малороссии. Польские жолнеры, стоявшие тут, – одни были изгнаны, другие истреблены. Помещики снова покидали свои имения и бежали в Польшу. Король созвал чрезвычайный сейм, чтобы найти средства окончательно искоренить казачество; но полякам наскучили уже беспрерывные войны и тяжелые расходы, и потому сейм был против созвания посполитого рушения, а правительство не имело достаточно денег, чтобы содержать порядочное наемное войско. Польша не могла скоро начать военных действий.

Нелегко было вести войну и Хмельницкому. Шестилетняя борьба с Польшей сильно надломила малорусский народ – он не успел еще оправиться от недавних тяжких потерь и жертв. Хмельницкий понимал, что борьбе с Польшей долго еще не будет конца, что поляки скорее погубят свое отечество, чем откажутся от власти над русскими областями. Своими силами управиться с Польшей Украина и прежде не могла, а теперь и подавно. Хмельницкий всюду искал поддержки, заводил сношения и с Турцией, и с Трансильванией, даже со Швецией, но до сих пор ниоткуда не было ему помощи. Татары, которые всегда не прочь были участвовать в грабеже и опустошении неприятельской страны, – плохими были союзниками, когда борьба становилась трудной; притом их легко могли подкупить поляки и склонить на свою сторону. Одна надежда осталась у Хмельницкого – надежда на Москву: с нею связывала малорусский народ одна вера и одно происхождение. Уже не раз Богдан пытался как-нибудь втянуть Москву в борьбу с Польшей, но царь не желал нарушать мир с нею. После берестецкого погрома Хмельницкий стал откровенно говорить московским боярам, приезжавшим к нему, о своем желании поступить под высокую руку православного государя; наконец, прямо обратился к нему с этим предложением. Алексей Михайлович долго не соглашался, опасаясь разрыва с Польшей, но охотно взял на себя посредничество, чтобы примирить Хмельницкого с королем.

Два месяца спустя после Батогского сражения царский посланник боярин Репнин-Оболенский с товарищами прибыл в Польшу. Он напомнил прежнее требование о наказании лиц, виновных в умалении царского титула, и заявил, что царь охотно простит эту вину, если польское правительство помирится с Хмельницким на условиях Зборовского договора и уничтожит унию.

Паны приняли очень холодно предложение царя. «…Говорили, – по словам русских послов, – гораздо сердито, что Зборовского договора и на свете нет, с Хмельницким у короля никакого договора не было, а под Зборовом договаривались с крымским ханом, и договор этот нарушен Хмельницким, им же нарушен и договор под Белой Церковью, и теперь король всех этих изменников снесет и до конца разорит».

Между тем весною 1653 г. польский отряд под начальством Чарнецкого вторгся в Подолию, и снова начались все ужасы зверской жестокости, разорения и опустошения. Осенью сам король с большим войском выступил против казаков и стал под Жванцем, на берегу Днестра. Пришел сюда и Хмельницкий и опять привел с собой своих вероломных союзников – татар. Они рассеялись загонами по всей стране, и полякам отрезаны были все пути. Скоро начались сильные холода, и в польском стане обнаружился недостаток в продовольствии. Поляки начинали уже со страхом думать, что для них повторятся збаражские невзгоды, но они спаслись, – заключили унизительный договор с ханом; король обязался уплатить ему сразу сто тысяч червонцев, затем ежегодно уплачивать большие деньги и сверх того дозволить татарам в течение сорока дней брать пленников в областях, принадлежавших Польше! Притом король обещал казакам утвердить Зборовский договор, по требованию хана, для виду только, а впоследствии сам хан тайно обещал помочь полякам укротить казаков.

Письмо Богдана Хмельницкого Алексею Михайловичу, в котором выражается желание запорожского казачества перейти под власть царя

Хмельницкий проведал об этом тайном условии, – умолял хана не оставлять его, но все было напрасно: хану выгоднее было соединиться с Польшей, чем с казаками.

В декабре король уехал из стана, и войско польское разошлось. Вслед за тем татары с дозволения короля предали страшному опустошению весь южнорусский край до самого Люблина. Досталось и полякам за их постыдный договор с ханом: татары без разбору жгли и шляхетские усадьбы и увозили в плен множество польской шляхты обоего пола. Южнорусский край в эту пору страшно пострадал и почти обезлюдел.

«Запечалилась Украина, – по словам одной малорусской думы, – что негде ей деться. Вытоптала орда конями маленьких детей. Малых потоптала, старых порубила, а молодых – «середульших» в полон забрала!»

Теперь все надежды Хмельницкого были обращены на Москву. Он начал снова настоятельно просить царя принять Малороссию в свое подданство. Московское правительство тоже решилось действовать. Трудно было дольше оставаться спокойными зрителями того, как истреблялся по соседству народ той же крови, той же веры, как и все московские люди; как заливались русской кровью лучшие русские земли. Кроме того, грозила опасность, что казаки в отчаянии отдадутся в подданство Турции и вместе с татарами станут врагами Московского государства. Хмельницкий уже раньше указывал на это. Наконец, царь чувствовал себя оскорбленным невниманием польского правительства к его требованиям и посредничеству.

В 1653 г., 1 октября, Москва была очень оживлена: собралось сюда множество народа. Предстояло решиться великому делу, ради которого царь созвал на Земскую думу [Земский собор] выборных людей Русской земли от духовного и светского чина. Государь слушал обедню, которую служил патриарх; затем при колокольном звоне, сопровождаемый духовенством, боярами, осеняемый хоругвями, отправился в Грановитую палату. Здесь в блестящем царском уборе сел он на трон; по одной стороне сидели патриарх, митрополиты и прочее духовенство, по другой – бояре, окольничие, думные люди. Палата наполнилась людьми всех сословий.

По знаку царя думный дьяк стал читать вслух о тех неправдах, какие творили поляки, какие ошибки делали они в царском титуле, как умаляли его, как в разных польских книгах печатались такие «злые бесчестия и укоризны и хулы, чего не только великим государям христианским, помазанникам Божиим, но и простому человеку слышати и терпети невозможно и помыслити страшно». Потом дьяк указал, какие обиды делали поляки порубежным жителям Московского государства. Наконец перешел к рассказу о том, как поляки теснили православную веру, какие творили православным насилия и поругания церквам Божиим, как Хмельницкий с запорожским войском просил государя принять угнетенных православных христиан под свою руку. В заключение было упомянуто, что турецкий султан зовет украинскую чернь к себе в подданство.

После чтения этого доклада стали отбирать мнения. Бояре сказали, что «следует гетмана со всем войском и со всеми городами и землями принять под высокую государеву руку и не допустить их в подданство турецкому султану или крымскому хану». Все другие сословия согласились с этим и приговорили, что государь должен объявить войну Польше и Литве за оскорбление веры и своей царской чести… Все без изъятия выразили готовность жертвовать своим достоянием и жизнью.

Для принятия Украины под свое покровительство царь отправил в Переяславль трех послов: боярина Бутурлина, окольничего Алферьева и думного дьяка Лопухина с товарищами… За пять верст от города московское посольство было торжественно встречено. Осеняемые хоругвями и образами, в сопровождении казацких старшин, при радостных восклицаниях народа шли царские послы через город в церковь. Здесь был отслужен молебен о здравии царской семьи.

Хмельницкий, вскоре прибывший в Переяславль, назначил общую Раду на 8 января (1654). В седьмом часу довбиши ударили в литавры, и городская площадь скоро наполнилась множеством казаков. Гетман сначала тайно совещался с генеральной старшиной, полковниками и знатнейшими казаками. В одиннадцать часов он в полном гетманском наряде, под бунчуком, вступил на площадь, где посреди толпы было оставлено просторное место… За гетманом шла вся украинская старшина. Войсковой есаул велел всем молчать – водворилась мертвая тишина. Не только площадь, но и крыши домов были полны народом, – все ждали с нетерпением, чем решится их судьба.

– Панове полковники, есаулы, сотники, все войско запорожское и все православные христиане! – раздался знакомый народу громкий голос Хмельницкого. – Ведомо всем вам, как Бог освободил нас из рук врагов, теснивших церковь Божию, озлобляющих все христианство нашего восточного православия. Вот уже шесть лет мы живем без государя, в беспрерывных бранях и кровопролитии с гонителями и врагами нашими, жаждущими искоренить нас и церковь Божию, чтобы и самое имя русское не поминалось в земле нашей… Всем нам это наскучило; мы видим, что нельзя нам жить больше без царя… Мы собрали сегодня Раду, явную всему народу, чтобы вы с нами выбрали себе государя из четырех, кого хотите. Первый – царь турецкий, который много раз уже через своих послов призывал нас под свою власть; второй – хан крымский; третий – король польский, который, если захотим, и теперь еще может нас принять в прежнюю ласку; четвертый – православный государь Великой России, царь и великий князь Алексей Михайлович, всея Руси самодержец, которого мы уже шесть лет беспрестанно умоляем быть нашим государем и повелителем. Тут которого хотите, того избирайте! Царь турецкий – басурманин: всем вам ведомо, какую беду наши братья, православные христиане, греки терпят и в каком живут утеснении от безбожных. Крымский хан тоже басурманин, с которым мы по нужде сошлись, и какие оттого нестерпимые беды испытали! Об утеснениях польских панов и говорить нечего! Сами знаете, что они жида и пса лучше почитали, чем нашего брата христианина! А православный христианский великий государь, царь восточный, единого с нами благочестия, греческого закона, единого исповедания; с православием Великой России мы – единое тело, имеющее главою Иисуса Христа. Этот великий государь, царь христианский, сжалившись над нестерпимым оскорблением православной церкви в нашей Малой Руси, шестилетних наших молений не презрел, – теперь милостивое свое царское сердце к нам склонил, своих великих ближних людей к нам с царскою милостью своею прислать изволил. Если мы его с усердием не возлюбим, то, кроме его царской высокой руки, благотишайшего пристанища не обрящем! Кто же с нами не согласен, тот пусть идет, куда хочет, – вольная дорога!

В ответ на слова гетмана раздались громкие крики всего народа: «Волим под царя восточного православного! Лучше нам умереть в своей благочестивой вере, нежели достаться ненавистнику Христову, по га ни ну!»

Переяславский полковник Тетеря стал обходить площадь кругом и спрашивал во все стороны:

– Чи вси так соизволяете?

– Вси! – кричал отовсюду народ.

Тогда гетман крикнул на всю площадь:

– Буди тако! Да укрепит нас Господь под его царскою крепкою рукою!

Народ громко восклицал:

– Боже, утверди! Боже, укрепи! Чтоб мы навеки все были едино!

Затем были прочтены главные условия, на которых Малая Русь соединялась с Великой: запорожскому войску (казакам) быть всегда в числе 60 тысяч; казаки сами выбирают себе гетмана; права шляхтичей и горожан остаются прежние; в городах правителям быть из малороссиян, им же и доходы собирать; гетман имеет право принимать иноземных послов и пр. Одним словом, Малороссии даны были такие права, каких она никогда не имела под властью Польши, и вдобавок московский царь брал на себя еще защиту Украины от всех ее врагов.

После этого Рада начала расходиться, а гетман и прочие старшины отправились в соборную церковь приносить присягу. Целый день присягали казаки и переяславские жители. Московские послы отправили стольников и стряпчих по всем городам и полкам приводить к присяге жителей.

Хмельницкий послал посольство в Москву с просьбой к царю о подтверждении договорных статей, какие прочтены были на Переяславской раде. Царь утвердил все с небольшим ограничением, – потребовал, чтобы гетман, принимая иноземных послов, доносил о них государю, задерживал бы замышляющих какое-либо зло Московскому государству и не ссылался с польским королем и турецким султаном без соизволения государя.

Малороссия

После долгой, кровопролитной борьбы Южная Русь наконец соединилась с единокровной и единоверной Москвой.

Малороссия представляла сравнительно с московскими землями по климату и почве благодатный край: тучные нивы ее давали богатейшие урожаи; степи ее с их рослой и сочной травой могли прокормить бесчисленные стада всякого скота и табуны лошадей. «Плодородная земля доставляет украинцам хлеб в таком изобилии, – говорит Боплан, – что они часто не знают, куда девать его: кроме Днепра, ни одна из судоходных рек, протекающих по Украине, не впадает в море». Сама природа, таким образом, не побуждала жителей к постоянному упорному труду. Украинцу не приходилось, как жителю Севера, в поте лица трудиться, расчищать в лесах места для пашни, удобрять землю; стоило ему лишь взорать плугом слой чернозема, посеять зерно – и благодатная почва щедро вознаграждала его за труд. Этим, вероятно, и нужно объяснить кажущуюся леность и малую подвижность украинского поселянина.

Но эти же самые с виду ленивые и неповоротливые крестьяне совсем перерождались, когда опасность и неудержная удаль побуждали их сесть на коней и обратиться в казаков. Украинцы выказывали большие способности во всяком деле.

«В их стране, – говорит Боплан, – вы найдете людей искусных во всех ремеслах, необходимых для общежития: плотников, тележников, кузнецов, ружейников, кожевников, сапожников, бочаров, портных и пр. Казаки весьма искусны в добывании селитры, которою изобилует Украина, и в приготовлении пороха. Женщины прядут лен и волну [овечью шерсть], ткут для своего употребления полотна и сукна… Украинцы вообще способны ко всем искусствам… Встречаются также между ними люди с познаниями высшими, нежели каких можно было бы ожидать от простолюдинов, но заботятся они только о полезном и необходимом». Тот же писатель говорит и о главных недостатках казаков и украинцев вообще: «Все стараются превзойти друг друга в пьянстве и бражничестве, и едва ли найдутся во всей Европе такие беззаботные головы».

У великоруса, жившего среди скупой природы, бившегося изо дня в день ради пропитания, выработались стойкость, упорство в труде, сноровка, сметливость, изворотливость. Ему постоянно приходится быть начеку, чтобы изловчиться, вывернуться из нужды;ум да сноровка тут – первое дело; предаваться долго какому-либо чувству или давать волю воображению даже и некогда. Не то у малоруса, – досуга у него было довольно; благодатная и роскошная природа подстрекает его воображение, а пережил и перестрадал он много, знает он татарскую да турецкую неволю, изведал и панщину, помнит и о лихих казацких подвигах – словом, есть о чем досужим кобзарям песни и думы складывать, да притом такие, что за сердце хватают! Малорусы были исстари большие охотники до музыки и пенья; их песни, по большей части заунывные, отличаются глубиною чувства, задушевностью. Кобзари и бандуристы были любимыми гостями в каждом селе, в каждой хате. У малорусов дольше и полнее удержались, чем у великорусов, разные языческие поверья и обряды.

И. Е. Репин. «Украинская хата». 1880 г.

По внешней жизни украинцы тоже имели уже свои особенности: их мазанки, или хаты, окруженные зеленью, отличались от великорусской бревенчатой избы. Одежда их также имела свои отличия: многое было заимствовано от поляков и от татар. Важнейшие лица носили длинные польские кафтаны, суконные или шелковые; сверх них надевали еще такие же кунтуши, или черкески, с прорезными рукавами; подпоясывались дорогими кушаками. Нижняя одежда состояла из суконных шаровар. Простолюдины одевались различно в разных местах: жившие южнее, ближе к татарам, носили верхнюю и нижнюю одежду длинную и широкую, наподобие татарской, и барашковые шапки; зимою сапоги с железными скобами вместо каблуков, летом кожаные лапти… Крестьяне, жившие севернее, походили одеждой более на великорусов. Они носили лапти из лыка; верхнее платье из белого или серого сермяжного сукна, называемое свиткою, опоясанное кушаком… Зимою сверх того надевали тулуп или кожух и овчинную шапку. Достаточные мещане и зажиточные из крестьян иногда носили суконную одежду разных цветов, – такие кафтаны назывались жупанами.

Не только казаки, поселяне, но также и старшины брили бороды, оставляя одни усы, подобно полякам, брили даже головы, подобно им, оставляя на голове лишь небольшой кружок из волос. Степовики же стригли, как запорожцы, всю голову кругом, оставляя надо лбом длинный клочок, называемый чуприною.

Кобзарь

Жены чиновных лиц и дочери их в старину одевались совершенно так же, как и крестьянки, с тою лишь разницею, что вместо простых шерстяных полосатых плахт (юбок) обвертывали себя сверх рубах шелковыми, подвязывали их богатыми кушаками; передники, так называемые запаски, тоже были шелковые. Верхняя часть тела, кроме рубахи, ничем не покрывалась. Такова была домашняя одежда. Когда же надо было выезжать со двора, то надевали длинные кафтаны, только не свиты из простого белого сукна, а из лучшего или из других каких-либо богатых материй, известные под названием кунтушей. Замужние женщины носили на головах кораблики, или шапки из бархата и парчи, похожие на корабль; а также большие кокошники вроде ярославских, обитые кисеей, с длинными концами сзади; назывались они кибалками. Девицы ходили с непокрытыми головами; волосы заплетали в две косы и обвертывали их около головы; в праздники обвивали косы золотыми или серебряными сетками и позументами, спускали их подобно сельским девушкам, которые таким же образом украшали свои головы лентами, а летом цветами. Женщины носили черные сапоги, в праздничные дни красные с высокими скобами. На горожанок и мещанок оказывали большое влияние польские наряды, особенно на жительниц западной части Малороссии. Они надевали, вместо плахты, юбку со шнуровкой, спереди запаску, а вместо свиты – разноцветный или китайчатый кафтан с перехватом на боках, называемый жупаном. Зимою небогатые женщины носили длинные нагольные шубы, а достаточные – покрытые сукном или китайкой. На головах носили круглые шапочки, обернутые в белую длинную холстину, подобно покрывалам у монахинь. Сверх того, мещанки украшали головы и шапочками другого рода – совершенно круглыми и опушенными соболями…

Мужской и женский украинские народные костюмы

Война с Польшей и Швецией

Уже с лета 1653 г. в Москве готовились к войне с Польшей: снаряжались войска, производились смотры, а 23 октября в Успенском соборе государь объявил:

– Мы, великий государь, положа упование на Бога и на Пресвятую Богородицу и на московских чудотворцев, посоветовавшись с отцом своим, с великим государем, святейшим Никоном патриархом, со всем освященным собором и с вами, боярами, окольничими и думными людьми, приговорили и изволили идти на недруга своего польского короля; воеводам и всяких чинов ратным людям быть на нынешней службе без мест, и этот наш указ мы велели записать в разрядную книгу и закрепили своею государскою рукою.

В начале 1654 г. один отряд за другим выступал в поход. Отпуск рати на войну совершался с разными обрядами, которые были в обычае в те времена. Вот как, например, справлен был отпуск отряда князя Трубецкого. Это было в воскресенье, 17 марта. В Успенском соборе служил сам патриарх. Присутствовал государь с именитыми ближними боярами; была в церкви и царица, – стояла на своем месте за занавескою (запоной); налево стояли боярские жены. Собор был полон боярами, стольниками и различными военными чинами, которые должны были идти в поход. После обедни служили молебен. Патриарх благословил бояр и воевод, затем они прикладывались к образам. Царь поднес патриарху наказ воеводам, а он положил его в киот иконы Владимирской Богородицы, затем подозвал бояр и воевод и сказал им несколько наставительных слов:

– Примите сей наказ от престола Господа Бога… Идите радостно и дерзостно за святые Божий церкви, за благочестивого государя и за всех православных христиан и исполняйте государево повеление без всякого преткновения…

Трубецкой принял наказ и поцеловал руку у патриарха. Царь, поддерживаемый двумя боярами, вышел из церкви и у дверей пригласил к себе бояр и воевод «хлеба ести».

За столом государь обратился с наставительной речью к воеводам, – убеждал, чтобы они творили суд и правду и были милостивы. По окончании обеда, когда певчие пропели обычные молитвы, царь снова обратился с речью к боярам и воеводам, заповедал им, «чтобы все ратные люди на первой неделе Петрова поста обновились святым покаянием и восприятием Тела и Крови Господней».

Трубецкой ответил царю благодарственными словами:

– О царю пресветлый, премилостивый и премудрый, наш государь и отец и учитель! Ей, насладились мы душевных и полезных учительных слов!.. Пророком Моисеем манна дана была израильским людям в пищу; мы же не только телесного снедью напитались от твоих царских уст, но и душевною пищею пресладких и премудрых глаголов Божиих, исходящих от уст твоих царских, обвеселились душами и сердцами своими. Хотя малодушны мы и маловерны, но устремляемся на всякое послушание благое, и Бог помощник нам будет!

Начался отпуск. Трубецкой, как старший, подошел первый к царской руке, но царь прижал его голову к своей груди. Растроганный воевода со слезами на глазах стал кланяться царю в землю, – поклонился до тридцати раз… Отпустив воевод, царь вышел в сени Грановитой палаты к ратным людям, жаловал их из своих рук белым медом и говорил речь, объяснял, за что начинается война, и заявил, что и сам он идет в поход… Ратные люди громкими криками выражали свою радость и готовность сложить головы свои за государя своего и всех православных. Государь был тронут до слез.

Когда надо было уже выступать в поход, то ратные люди проходили мимо дворца под переходами, на которых сидели царь и патриарх. Он кропил проходящее войско святой водой.

С такими же благочестивыми обрядами снаряжались в боевую службу и другие части войска. Сам царь выступил в поход с большими силами 18 мая.

Главную часть рати по-прежнему составляли дворяне и дети боярские (помещики), которых требовали на службу только на время войны, причем из двух сыновей брали одного, а другой оставался при семье. Но в это время все больше и больше значения приобретают стрельцы (пехота) как постоянное войско. Они делились на приказы (всех 20), в каждом около тысячи человек, под начальством головы, полковников, полуголов, сотников, пятидесятников и десятников. Кроме жалованья, им выдавался хлеб; притом стрельцам в мирное время давали еще права беспошлинных промыслов, торговли и проч. Сверх того, были казаки (конница) из украинских городов, под начальством атаманов, сотников и есаулов. В это время при войске был уже порядочный «наряд» (артиллерия) и при нем целые отряды пушкарей. В состав рати входили еще рейтары и драгуны; они составляли конницу по европейскому образцу, вооружены были карабинами и пистолетами; упоминаются в эту пору уже и «солдаты». Европейское военное искусство в то время все более и более проникает в наше отечество; множество иностранцев служило в русской службе; они обучали русских новым способам и приемам военного искусства.

При огнестрельном оружии охранительное вооружение (щиты, панцири, шлемы) начинает уже терять и у наших предков прежнее значение: оно более служит украшением царей и воевод; зато различные виды наступательного оружия – пушки, пищали, ружья, карабины, пистолеты – все более и более входят в употребление.

Война началась целым рядом блестящих успехов. Царь уже на пути к Смоленску стал получать одно за другим радостные известия о сдаче городов русским. 5 июля государь приступил к Смоленску, и сюда скакали к нему гонец за гонцом с донесениями о победах и взятии литовских городов. 10 сентября сдался Смоленск, а в следующем 1655 г. князь Черкасский разбил литовского гетмана и занял Вильну, столицу Литвы; взяты были также Ковно и Гродно. На юге дела шли тоже весьма удачно: здесь действовал Хмельницкий с московскими воеводами; занят был уже Люблин.

Велики были успехи русского оружия, но не до радости было царю: в Москве свирепствовала страшная повальная болезнь, которая валом валила людей!

Польша в это время находилась на краю гибели. В довершение всех ее несчастий в войне принял участие шведский король Карл X, имевший свои счеты с нею. Ему было нетрудно теперь одержать верх над обессиленной страной: он овладел Познанью, Варшавою, Краковом; но эти слишком быстрые и блестящие успехи шведов в ту пору и спасли Польшу. Царь Алексей Михайлович, конечно, был очень недоволен этим вмешательством шведского короля как раз в то время, когда Польша уже была окончательно побеждена, – вмешался он словно только для того, чтобы поделиться добычей; притом для России вовсе невыгодно было, чтобы ее постоянная соперница на севере – Швеция – усилилась на счет Польши. Католическая Австрия тоже совсем не желала, чтобы соседняя единоверная с нею Польша попала в руки протестантов и схизматиков.

В конце 1655 г. прибыл в Москву Алегретти, посланник императора. Это был очень ловкий дипломат, способный провести кого угодно; цель его была – поссорить Россию со Швецией.

В ноябре царь возвращался из похода; происходила торжественная встреча: патриарх, окруженный огромным числом духовенства, встречал государя, который, поддерживаемый боярами, шел по городу. При колокольном звоне и пальбе из пушек, взятых на войне у врагов, царь дошел до Лобного места. Здесь от его имени спросили весь толпившийся народ о здоровье. Толпа, наполнявшая площадь, бросилась на колени и кричала государю: «Многие лета!»

В эти торжественные дни, среди празднования побед, императорский посол и начал действовать; ему нетрудно было убедить бояр, что шведский король питает враждебные замыслы против России, что он завел даже тайные сношения с Хмельницким. Алегретти предлагал от имени своего государя помочь миру с Польшей, намекал, что все католические государи Европы вступятся за Польшу, если ей будет грозить гибель. Все эти доводы и соображения были весьма вероятны, а вражда к Швеции у русских и без того была довольно сильна, и потому задача императорского посла была достигнута. Напрасно шведский посол, живший с 1655 г. в Москве безвыездно, старался рассеять недоразумения. Бояре всячески придирались к нему, явно желая войны, – корили за то, что шведский король подчинял себе литовские города, раньше доставшиеся царю; а 17 мая 1656 г. наконец заявили, что мирное докончание со стороны шведов нарушено. Шведского посла перевели из почетного посольского дома за Замоскворечье.

В 1656 г., в половине июля, сам царь двинулся в поход на шведов. Русская рать вступила в Ливонию. Сначала дело пошло хорошо: в конце июля был взят внезапным нападением Динабург, затем русские завладели Кокенгаузеном. Царь, видимо, рассчитывал сохранить все завоеванные города: лишь только занят был Динабург, он велел строить здесь церковь Св. Бориса и Глеба и самый город назвать Борисоглебовом; Кокенгаузен переименован был в Царевичев-Дмитриев город. Но, к сожалению, на занятии этих двух городов и еще нескольких незначительных мест и кончились успехи русского оружия.

23 августа сам царь осадил Ригу; сооружено было шесть батарей, и русские стали громить город и днем, и ночью; били город в течение целого месяца, но он не сдавался; а в начале октября осажденным посчастливилось сделать удачную вылазку и нанести русским сильный удар. Значительная потеря в людях, осенняя пора, недостаток в съестных припасах заставили русских отступить. Неудачна была и осада Нотебурга (Орешка) и Кексгольма; только Дерпт (Юрьев) был занят московским отрядом. Весь 1657 г. прошел без решительных военных действий, а в мелких стычках шведы брали большею частью верх. В это время Московское государство сильно терпело от внутренних неурядиц, от недостатка денег; притом начались смуты в Малороссии, и тянуть дольше войну со Швецией было трудно. В начале 1658 г. заключено было перемирие; в конце следующего года оно было утверждено на 20 лет (в местечке Валиесаре). Москва удержала за собой города, занятые русскими отрядами; но в 1661 г. в Кардисе был заключен вечный мир: царь уступил Швеции все свои завоевания.

Смерть Хмельницкого и смуты в Малороссии

Известие, что Москва хочет помириться с Польшею в то время, когда можно было совсем покончить ее, поразило Хмельницкого как громом. Незадолго перед тем поляки делали попытки помириться с ним. Король написал ему ласковое письмо, полное льстивых похвал, заискивал его расположения. Весною 1656 г. прибыл к нему польский посол и пытался самыми лестными обещаниями склонить его к миру, но Богдан не поддавался ни на какие уловки; даже прямо высказал свое убеждение:

– Пока в Польше властвуют паны, миру между русскими и поляками не бывать!

Когда он проведал, что в Вильне собираются русские и польские уполномоченные

для заключения мира (1656), то отправил туда и своих посланников. Но московские послы не допустили их к совещаниям, напомнили им, что они – подданные царя, и Хмельницкому, как подданному, не подобает посылать своих послов. Это сильно оскорбило казацких посланников. Они, вернувшись к гетману, в присутствии других старшин жаловались на свою обиду и рассказывали, со слов поляков, будто царь заключает мир на том, чтобы всю Украину снова вернуть под власть Польши; будто даже обещал полякам помощь на казаков, если они станут противиться…

Хмельницкий, услышав это, пришел, говорят, в исступление и в отчаянии воскликнул:

– Дитки, треба отступити от царя; пойдем туда, куда велит нам Вышний Владыка! Поддадимся басурманскому государю (султану)!

Но такая нелепая мысль могла мелькнуть у Богдана разве только в минуту отчаяния. Когда он одумался и несколько успокоился, он написал царю письмо, где умолял его не заключать мира с Польшей.

«Ляхи, – писал он, – не сдержат никогда своего договора, – заключили его только для того, чтобы, немного отдохнув, уговориться с султаном турецким, татарами и другими и опять воевать. Если только вправду выбирали Ваше Царское Величество на престол, то зачем посылали они послов к римскому цезарю просить его родного брата к себе на престол? Мы ни в чем не можем верить ляхам: мы подлинно знаем, что нашему русскому народу они не хотят добра. Великий Государь, единый православный царь в подсолнечной! Молим тебя снова: не доверяй ляхам, не отдавай православного русского народа на поругание!»

Но в Москве, как сказано выше, в это время боялись, чтобы Швеция не воспользовалась плодами русских побед, не усилилась бы на счет Польши; притом московское правительство не совсем доверяло казацкой старшине, и надо сказать, что имело на то основание: некоторые из старшин присягали Москве неохотно, да и Хмельницкий обнаружил по старой привычке слишком большую склонность к самовластию. Переговоры о мире с Польшей и недоверие московского правительства к нему сильно огорчали его: он опасался в будущем усиления Польши и прежнего порабощения Украины.

В начале 1657 г. Хмельницкий без ведома царя вошел в тайный договор с Карлом X, шведским королем, и седмиградским князем Ракоци о разделе Польши. Украина по этому договору с остальными южнорусскими землями признавалась навсегда независимою от Польши. Хмельницкий, как было условлено, послал отряд казаков на помощь Ракоци. Царь, узнав об этом, отправил послов в Чигирин со строгим выговором Хмельницкому.

Но в эту пору старый гетман уже доживал свои последние дни. Долговременная война, постоянные боевые тревоги и опасности да горькие неудачи надломили его здоровье; притом ему было около шестидесяти лет. Последние же огорчения, надо думать, окончательно подорвали его силы. Когда прибыли царские послы, то он едва уже мог вставать с постели. Он уклонялся от делового разговора с ними, ссылаясь на свою болезнь, но они все-таки добились своего, и боярин Бутурлин в резких выражениях передал гетману выговор за то, что он, «забыв страх Божий, ссылается с недругами царя и даже чинит им вспоможенье без воли и повеления великого государя».

Хмельницкий оправдывался тем, что до него дошли слухи, будто царь хотел отдать Украину в руки полякам и послать им ратную помощь; затем Богдан ссылался на свою верную службу царю еще до подданства, напоминал, что он не допускал крымского хана разорять московскую украину, и в свою очередь корил русских бояр.

– Великому государю во всем воля, – говорил он, – только диво мне, что бояре ничего доброго ему не посоветуют: короною польскою еще не овладели и мира еще окончательно не заключили, а уже с другим государством, со шведами, войну начали…

В ответ на это бояре снова укоряли его… На другой день Хмельницкий старался всячески доказать им, что необходимо покончить с Польшей.

– Будем бить ляхов, – говорил он, – чтобы их до конца искоренить и не дать им соединиться с другими государствами против нас. Хоть они и выбирали нашего государя на Польское королевство, но это только на словах, – на деле этого никогда не будет!

Скоро после этого не стало Богдана. Месяца за два до своей смерти он, чувствуя упадок сил, созвал раду в Чигирине, чтобы избрали ему преемника. Рада эта осталась в памяти народа. Старый, уже ослабевший гетман трогательно прощался с товарищами своими.

– Братья, – говорил он, – если бы я должен был говорить к не знающим наших плачевных дел, то не стало бы у меня ни времени, ни сил, ни слов… Но вам известно, братья, столько же, сколько и мне, какие страшные угнетения, гонения, разорения, поругания и мучения терпел под игом поляков злосчастный русский народ и как страдала наша мать, православная Восточная церковь, как, лишенная своего богослужения, угнетаемая латинством, стонала она! Наконец посетил нас Бог своею милостью… и возвращено прежнее благочиние церкви нашей, и освободился от тяжкого и постыдного рабства русский народ. Известно вам, с какими трудами, потерями, бедствиями и кровопролитием совершилось это избавление.

Далее Хмельницкий благодарил казаков, почтивших его избранием в гетманы, выказавших храбрость и единодушие в тридцати четырех сражениях с поляками, венграми, валахами и татарами. Затем, ссылаясь на старость и слабость, просил казаков избрать вместо него другого гетмана: «Меня же, милые братья, простите по-христиански, если я по немощи человеческой кого-нибудь огорчил или против кого из вас погрешил».

Ильинская церковь в Субботове, в которой был похоронен Богдан Хмельницкий

При этом Богдан поклонился собранию и залился слезами. Плакали и все казаки. Несколько оправившись, он продолжал:

– Бог знает, братья, чье это несчастье, что Господь не дал мне окончить этой войны так, как бы хотелось, – утвердить вольность вашу, а также освободить Волынь, Покутье [область в Прикарпатье], Подол [Подолию] и Полесье и так избавить оружием нашим от польского ига русский народ, принуждаемый к унии, – словом, все земли, которыми владели русские князья, преклонить под высокую руку всероссийского царя. Богу угодно было иное. Не успел я окончить своего дела, умираю с величайшим прискорбием; но не знаю, что будет после меня. Прошу вас, братья, пока я жив, изберите себе, при моих глазах, нового гетмана вольными голосами. Если я буду знать отчасти вашу будущую судьбу, то спокойнее сойду в могилу.

Помолчав немного, Хмельницкий стал перебирать по именам нескольких из казацких старшин, достойных, по его мнению, гетманской булавы.

– Нет, нет! – закричали многие голоса. – За твои кровавые труды, за твой разум и мужество, за то, что ты избавил нас от ляхского ярма и прославил пред целым светом… мы должны и по смерти твоей оказывать честь твоему дому. Никто у нас не будет гетманом, кроме Юрия, твоего сына!

Богдану понравилось такое внимание к нему; но он все же возразил, что сын его еще слишком молод (ему было едва шестнадцать лет) и что в такое опасное время нужен им не юноша, а муж опытный и искусный. Но Хмельницкому ответили, что сына его окружат опытными и разумными советниками, и старик имел слабость согласиться.

Скончался Богдан в августе 1657 г. в Чигирине. По желанию покойного останки его погребли в Субботове. Народ, оплакивая своего освободителя, рыданием заглушал церковное пение.

«То не черные тучи ясное солнце заступали, – говорится в одной украинской думе, – не буйные ветры в темном лесу бушевали, – казаки Хмельницкого погребали, по батьке своем слезы проливали».

Но не довелось и праху Богдана успокоиться в родном Субботове. Семь лет спустя польский вождь Чарнецкий, опустошая Украину, захватил хутор и в дикой злобе велел выкинуть из гроба прах Хмельницкого. Но церковь, построенная им, где был он погребен, существует и теперь.

* * *

По смерти Богдана Хмельницкого на Украине поднимаются смуты. Юный сын его скоро принужден был отказаться от гетманства; власть попала в руки ловкого Ивана Выговского, генерального писаря.

Все население Малороссии распадалось в это время на посполитых, т. е. крестьян-земледельцев, и казаков, обязанных охранять новый порядок вещей. Народ (по-сполитые) еще при Богдане выражал свое недовольство на то, что всякие льготы и преимущества даются исключительно казакам. Теперь же и в казацкой среде возникло как бы два сословия: значных, т. е. старшин, богатых казаков и шляхтичей, приставших к казачеству, и простых, на которых первые начинали смотреть свысока, называли их казацкою чернью. Выговский по своим взглядам и стремлениям примыкал к значным. Эта партия хотела, конечно, полного самоуправления на Украине и находила, что союз с Польшей гораздо выгоднее, чем подчинение Москве. Именитым казакам шляхетские польские порядки были очень по душе; но зато другая сторона – народ и простые казаки преданы были Москве и с ненавистью смотрели на польские шляхетские порядки. На беду, у народа теперь не было разумного вожака, а московские воеводы, стараясь прибрать к рукам своевольную чернь, нередко возбуждали ее неудовольствие.

Лишь только Выговский взял в свои руки гетманскую булаву, тотчас и начались неурядицы. Полтавский полковник Мартын Пушкарь и запорожцы не хотели признать его гетманом и прислали в Москву весть, что гетман и полковники замышляют измену, а вся чернь остается верною государю.

– Мы, – говорили запорожские послы, – Выговского не хотим иметь гетманом – не верим ему ни в чем: он не природный запорожский казак, а взят из польского войска. Богдан подарил ему жизнь и сделал его писарем; но он войску нашему никакого добра не хочет.

В Москве затруднялись, как быть: Выговский жаловался на Пушкаря как на мятежника, а Пушкарь обвинял Выговского в измене. Наконец дело обнаружилось. Выговский пошел на Пушкаря, разбил и убил его. Освободившись от соперника, Выговский заключил союз с крымским ханом, а в 1658 г. на раде в Гадяче решено было заключить с Польшей договор, по которому Украина подчинялась ей, сохраняя полную независимость во внутреннем управлении. В Польше с радостью принято было известие о желании казацких старшин снова соединиться с нею: поляки на сейме, по старому обычаю, надавали казакам всевозможных обещаний, не думая, конечно, исполнять их. Но затея Выговского не удалась: большинство казаков было против него и оставалось верным Москве, и ему пришлось начать войну с непокорным народом и казаками. Московский воевода князь Трубецкой, пришедший с войском на помощь сторонникам Москвы, был летом

1659 г. разбит под Конотопом Выговским, показавшим большие военные дарования. Но когда крымский хан, помогавший ему, ушел из Малороссии, причинив ей большое разорение, то против Выговского здесь выразилось такое негодование, что он не мог оставаться гетманом; провозглашен был снова Юрий Хмельницкий, который присягнул царю, а Выговский бежал в Польшу.

Смуты в Малороссии этим не кончились: еще долго здесь лилась кровь и шла борьба между польской и московской партией.

Предсказания Богдана, что поляки только для того, чтоб отвести от себя удар, пообещали признать московского царя наследником польского престола, вполне оправдались. Справившись со шведами, прогнав их из своих владений, поляки и не думали исполнять своих обещаний, – даже не соглашались уступить Москве все ее завоевания. Пришлось русским снова взяться за оружие; но эта вторая польская война была для Москвы далеко не то, что первая. Военные действия начались в 1658 г.; осенью воевода Юрий Долгорукий разбил и даже захватил в плен литовского гетмана, но другой воевода, князь Хованский, в июне

1660 г. потерпел страшное поражение от Чарнецкого. На юге дела русских были совсем плохи: Юрий Хмельницкий изменил и передался королю, а Шереметев, московский воевода, окруженный поляками и татарами под Чудновом, вынужден был сдаться и был отвезен в Крым в неволю. В 1661 г. новые неудачи и беды обрушились на русских в Литве и Белоруссии: один за другим утрачены были города, взятые раньше, – Вильна, Гродно, Могилев.

Войне не предвиделось и конца; тяжкие налоги и подати становились невыносимы для народа; торговля упала; недоставало денег на жалованье ратным людям… Безденежье и необычайная дороговизна вызвали мятеж в Москве…

Бездарный и вероломный Юрий Хмельницкий отказался от гетманства; преемник его, Тетеря, присягнул королю; но левая от Днепра сторона Малороссии держалась Москвы и избрала себе в гетманы на раде в Нежине запорожского кошевого Брюховецкого. Польские войска в это время вторглись в Малороссию и заняли почти всю ее; только город Глухов своей мужественной обороной задержал короля и дал возможность русским и украинским военным силам несколько оправиться.

И Москва, и Польша уже крайне тяготились войной и очень желали прекратить ее; но переговоры о мире долго ни к чему не приводили: поляки не шли ни на какие уступки, а русским после тяжких потерь и трат на войну отказаться от всех завоеваний и Малороссии тоже было невозможно. Но когда в Польше начались внутренние смуты и возникла опасность со стороны Турции и Крыма, то они стали податливее.

Наконец в 1667 г. было заключено перемирие на тринадцать с половиною лет в деревне Андрусове, близ Смоленска. Царскому уполномоченному Ордину-Нащокину удалось после долгих споров с поляками добиться довольно выгодных для Москвы условий: царь должен был отказаться от Литвы, но приобретал зато Смоленск, Северскую область и часть Малороссии по левую сторону Днепра; на правой за Москвою остался Киев на два года. Конечно, не таковы были бы условия мира, если б Швеция не отвлекла царя от войны с Польшей. Не будь этого, вероятно, мечты Хмельницкого исполнились бы: все русские земли были бы вырваны из польских рук, и Малороссия не была бы разорвана на две части.

Благочестивый Алексей Михайлович, видимо, душевно скорбел, что приходилось уступать часть православной Русской земли, и не хотел допустить и мысли, чтобы отдать всю Малороссию Польше, как сначала требовали поляки. Царь в письме Нащокину так выразил свою мысль на тогдашнем своеобразном языке:

«Собаке (Польше) недостойно есть и одного куска хлеба православного (Малороссии); если же оба куска хлеба достанутся собаке вечно есть, – ох, кто может в том ответ сотворить? И какое оправдание приимет отдавший святый и живый хлеб собаке; будет ему воздаяние преисподний ад, прелютый огонь и немилосердые муки!»

Несмотря на все ошибки Хмельницкого, сделанные им во время борьбы с Польшей, несмотря на промахи Москвы, все-таки совершилось великое дело: значительная часть Русской земли была отнята у поляков, а Польше, почти всегда враждебной русскому народу, нанесены были такие удары, от которых, оправиться она уже не могла. С этих пор окончательное соединение всех русских земель в одно целое стало только вопросом времени.

Денежные затруднения и смуты в Москве

Тринадцать лет тянулась война; требовала она большого напряжения сил и расходов, а между тем Москва была в те времена вовсе не богата средствами. Торговля и промышленность были в страшном упадке. Кроме войны, государство сильно обеднело и обезлюдело от моровой язвы [чумы]. Тяжелые подати удручали народ; торговые люди терпели от застоя в торговле и платежа больших налогов (особенно пятой деньги). Даже ходячей монеты было в ту пору очень мало. Серебро привозили в Россию иностранцы, особенно англичане; при покупке русских товаров иностранцы платили своими серебряными деньгами, которые брались у них на вес; пошлина с иностранных товаров собиралась тоже серебром. Иностранные деньги предъявлялись в Москву правительству, которое их перечеканивало на русские, или же выставляло только на монете русское клеймо, и деньги в новом виде возвращались владельцам и шли в оборот. При перечеканке правительство пользовалось известной выгодой. (Голландский ефимок [талер], напр., принимался правительством за 42 коп., а перечеканенный шел в 64 копейки.) Пока шла довольно бойкая торговля с иноземцами, приток серебра не прекращался и особенной нужды в нем не чувствовалось. Но в 1649 г., по настоянию русских торговых людей, английские купцы были высланы из внутренних городов государства; позволено было им торговать только в Архангельске, причем они обязаны были платить обычную пошлину. Кроме того что английские торговцы, пользуясь беспошлинной торговлей, злоупотребляли своими правами и вредили русской торговле, им было выставлено на вид, что они «всею землею учинили большое злое дело, государя своего Карлуса короля убили до смерти» (это случилось во время английской революции 1649 г.). После этого торговля с Англией на время прекратилась, и привоз серебра в Россию очень уменьшился, а между тем в деньгах стало сильно нуждаться и само правительство на военные издержки.

Уже в 1656 г. нечем было платить жалованье ратным людям, и государь, по совету, как думают, боярина Ртищева, приказал пустить в оборот медные деньги (копейки), которые имели бы нарицательную цену серебряных. Так как правительство ручалось за ценность их и само выпускало их, то сначала они и пошли в ход наравне с серебряными; но чрез два года они стали падать в цене, так как серебряных денег становилось все меньше и меньше в обороте: более осторожные люди стали их припрятывать, лишь только они попадали к ним в руки. Кроме того, пущено было в ход множество «воровских» (фальшивых) денег; в одной Москве выпущено было поддельной монеты более чем на 600 тысяч рублей! Медные деньги стали падать в цене, – торговцы брали их очень неохотно; цены на товары весьма быстро росли. Напрасно правительство издавало указы, чтоб никто не смел поднимать цену на товары, чтобы медные деньги всеми принимались в одну цену с серебряными. Прибегали к жестоким казням: делателям воровских денег отсекали руки и прибивали их напоказ к стене денежного двора; заливали горло расплавленным оловом. Ничто не помогало! Медные деньги упали летом 1662 г. так в цене, что их давали на восемь рублей за рубль серебра. Дороговизна на жизненные припасы поднялась такая, что бедным стало трудно жить; особенно терпели, конечно, рабочий и служилый люд, жившие жалованьем.

Весною 1662 г. после Пасхи чернь в Москве стала волноваться; носились слухи, что собирается гроза на боярина Илью Даниловича Милославского, гостя [крупного купца] Шорина и некоторых других, которых винили в перемене в денежном деле ради собственной корысти.

25 июля в Москве вспыхнуло народное волнение. Кто-то приклеил к столбу на видном месте письмо, где винили Милославских, окольничего Ртищева и Шорина. Приказные люди сорвали это письмо; тогда толпа зашумела:

– Вы везете письмо к изменникам; государя на Москве нет, а письмо надобно всему миру.

Письмо силою отобрали у приказных; стали его во всеуслышание читать… Дело кончилось тем, что в толпе раздались крики: «К царю идти требовать, чтобы царь выдал виновных бояр на расправу», и затем чернь в числе нескольких тысяч повалила в Коломенское село.

Государь был в церкви в то время, как подошла толпа. Увидев из окна вдали множество людей, хотя безоружных, но шедших с криком и шумом, среди которого можно было разобрать имена Милославских и Ртищева, царь приказал этим боярам скрыться в покоях царицы и царевен, которые сидели у себя ни живы ни мертвы от страха, а сам вышел на крыльцо к шумящей толпе. Ему поднесли в шапке письмо, говоря:

– Изволь, великий государь, вычесть письмо пред миром, а изменников привесть перед себя.

– Ступайте домой, – отвечал им царь, – как только отойдет обедня, я поеду в Москву и учиню сыск в том деле и указ.

Ласковая речь царя несколько успокоила бушующую чернь.

– А чему нам верить? – кричали некоторые.

Царь обещал им Богом и даже на своем слове протянул руку; тогда один из толпы ударил с государем по рукам. После того все спокойно отправились назад в Москву. Хотя у государя и было войско, но он не велел никого трогать.

В это время в Москве толпа гилевщиков (мятежников) разграбила дом Шорина и, несмотря на увещания боярина, присланного царем, двинулась в Коломенское с криками, что они знают виновников. Возвращавшаяся от царя толпа пристала к ним и вместе отправилась в Коломенское. Царь уже садился на коня, чтобы ехать в Москву, когда нахлынула к нему мятежная чернь.

Деньги XVII в. Ефимок с признаком надчеканки 1655 г. на талере 1627 г.

– Выдай изменников! – кричала толпа.

– Я – государь, – сказал царь, – мое дело сыскать и наказанье учинить, а вы ступайте по домам!

Но крики продолжались.

– Не дай погибнуть понапрасну! – кричали одни.

– Буде добром не отдашь, – кричали другие, – мы станем брать их сами, по своему обычаю!

Эти дерзкие требования вывели наконец царя из терпения; он велел стрельцам, бывшим при нем, и боярам ударить на толпу; мятежники обратились в бегство, и множество их было перебито; некоторые были казнены…

В Москве волнение стихло; но жалобы на медные деньги продолжались… Медный рубль ценился уже в 15 раз меньше серебряного. Наконец издан был указ, по которому употребление медных денег вместо серебряных отменялось; выпущено было правительством в оборот серебро в значительном количестве; но все-таки государство долго не могло после того оправиться от сильного денежного расстройства.

Царь Алексей Михайлович

Царствование Алексея Михайловича было страшно тяжелой порой для Русского государства: долгая и трудная война, постоянные внутренние смуты и беспорядки, безденежье – вот что представляет это время; а между тем до тех пор еще не бывало в Москве такого государя, как Алексей Михайлович. Добродушный, ласковый, приветливый ко всем, он получил недаром прозвище «Тишайший». Если по вспыльчивости и случалось ему кого-либо обидеть или по склонности к веселью и шутке жестко пошутить над кем-нибудь, то он старался загладить обиду, смягчить неловкую выходку… В те грубые времена эта мягкость нрава и доброта в человеке, облеченном высшей властью, были большой редкостью. Например, вот что пишет близкому человеку сам царь об одной своей забаве во время пребывания в Коломенском селе: «Извещаю тебя, што тем утешаюся, што стольников [придворных] купаю ежеутр в пруде… кто не поспеет к моему смотру, так того и купаю, да после купания жалую, зову их ежеден, у меня купальщики те ядят вдоволь, а иные говорят: мы-де нароком не поспеем, так-де и нас выкупают да за стол посадят; многие нароком не поспевают…» (Дело было зимой.) Из этого видно, что шутка царя, на наш взгляд, довольно тяжелая, нисколько не обижала его приближенных, потому что он смягчал ее своей лаской. Так бывало и в других случаях.

Добродушие царя особенно сказывалось в домашней жизни: он был прекрасным семьянином и жил со своей супругой Марией Ильиничной душа в душу. Он был из тех людей, которые хотят, чтобы не только у них, но и у всех близких было на душе светло и радостно.

Чувство изящного у него было тоже сильно: он любил свое Коломенское село за красивое местоположение; любил до страсти пышные обряды. Царские выходы в церковь, церемонии во время больших праздников, приемы иноземных послов и своих бояр – все это совершалось при царе Алексее по строго установленному чину и гораздо торжественнее и пышнее, чем прежде. Вся жизнь царя представляла как бы стройный обряд. Разные подробности церемоний или церковной службы занимали его порою не менее, чем государственные дела. Набожен и благочестив был он в высшей степени, любил читать священные книги, проводил каждый день часов по пяти в церкви, клал усердно поклоны, посты соблюдал очень ревностно. «Великим постом, – говорит один современник, – царь Алексей обедал только три раза в неделю, а именно: в четверток, субботу и воскресенье, в остальные же дни кушал по куску черного хлеба с солью, по соленому грибу и огурцу…

«Образ великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича». XVII в.

Рыбу он ел только два раза в Великий пост и соблюдал все семь недель поста… Сверх обычных постов, он ничего мясного не ел по понедельникам, средам и пятницам – одним словом, ни один монах не превзойдет его в строгости постничества». До свету, часа в четыре утра, вставал он с постели; начиналось утреннее моление, поклонение иконе того святого, память которого чтилась в тот день, чтение какого-нибудь назидательного слова; затем происходило шествие к заутрене. После того приходили бояре, били челом государю, вели разговор о делах и все за царем шли к обедне; в праздники царские выходы были торжественнее, пышнее и с соблюдением известного чина; смотря по празднику, надевалась и различная одежда, более или менее пышная. После обедни царь занимался делами: читались доклады и челобитные; в известные дни происходили заседания Боярской думы. Пополудни дела оканчивались, и следовал царский обед. После обеда царь спал до вечерни; затем шел к вечерне, после которой проводил время уже в своем домашнем кругу, играл в шахматы или слушал рассказы бывалых людей о различных диковинах в чужих краях… Так обыкновенно шла ровно, чинно и благочестиво царская жизнь; она служила образцом и для бояр.

Видоизменялся несколько этот строй жизни только в большие праздники да во время приемов важных иноземных посольств. Рождество, Крещение, Вербное воскресенье и Пасха – вот важнейшие праздники, когда церковные службы, церемонии и все обряды царской жизни совершались особенно великолепно. Пред большими праздниками царь раздавал милостыню, посещал заключенных, выкупал должников, прощал преступников… Все русские люди в то время считали своею обязанностью творить в праздничные дни разные благодеяния и богоугодные дела. К сожалению, это нередко обращалось лишь в один обряд.

Алексей Михайлович дорожил царским величием: оно, соединенное с блеском и пышностью, пленило его; на выходах его сопровождали бояре, разные придворные чины и рынды в их роскошных уборах. Всех иноземцев поражало величие московского двора.

«Двор московского государя, – говорит современный [XVII в.] английский писатель Карлейль, посещавший Москву, – так красив и держится в таком порядке, что едва ли найдется хоть один из всех христианских монархов, который превосходил бы в этом московского. Все сосредоточивается около двора. Подданные, пораженные его блеском, приучаются благоговеть пред ним…»

В лице Алексея Михайловича, казалось, соединились многие лучшие свойства русского человека, и он являлся как бы представителем русского добродушия, мягкости и набожности; но, несмотря на все доброжелательство царя, несмотря на прекрасные свойства души, – он не мог сделать счастливым свой народ, водворить в государстве порядок и благоустройство.

Царица Мария Ильинична

Он полагал, что можно достигнуть всего этого, сохраняя старый строй жизни, и слишком был доверчив к людям, и притом крайне податлив; а многие этим-то и пользовались: честных людей, хороших советников и прямых слуг было у него мало; а людей сколько-нибудь образованных и проницательных государственных деятелей – еще меньше. Этим и надо объяснить, почему в это время мы видим столько бед и неурядиц в Московском государстве…

Царь Алексей по своей мягкой природе постоянно нуждался в советниках; он всем сердцем привязывался к людям, близко стоявшим к нему, легко поддавался их влиянию. Таким близким лицом в начале царствования был боярин Морозов, а потом патриарх Никон.

Возвышение Никона

В 1605 г., в мае месяце, у крестьянина Мины в селе Вельдеманове, близ Нижнего Новгорода, родился сын, названный при крещении Никитою. Рано лишился ребенок своей матери; отец женился во второй раз, и маленькому Никите пришлось вынести много страха и горя от мачехи. Недаром говорит пословица: «Мачеха в дому что медведь в лесу». Невзлюбила она своего пасынка, часто бранила, била его, держала впроголодь, даже извести хотела… Отец вступался за сына, ссорился с женою, но та потом вымещала с лихвою свою злобу на Никите. Когда он подрос, отец отдал его к причетнику учиться читать. Грамота далась способному мальчику легко, и он полюбил чтение церковных книг; но, вернувшись домой, стал было забывать грамоту; а между тем его сильно привлекала монастырская жизнь… Наконец, тайком от отца, он бежал из дому в обитель Макария Желто-водского; здесь его приняли на жительство, и он, ежедневно посещая церковь, вполне освоился с церковной службой, чтением и пением. По просьбе отца Никита вернулся домой; затем женился и нашел себе место причетника в одном людном селе; здесь скоро он сделался священником. Недолго пробыл он тут: московские купцы, узнавши о его начитанности и благочестии, уговорили его перейти в Москву.

Чаша царя Алексея Михайловича

Никита имел троих детей, но они все умерли один за другим. Это сильно поразило его, – он, как видно, увидел в этом указание свыше, что ему не надо было уклоняться от раннего влечения к монастырю, уговорил жену постричься и сам удалился на Белое море, в Анзерский скит (на острове в 20 верстах от Соловецкого монастыря), и постригся там под именем Никона. Тогда было ему еще 30 лет.

В Анзерском скиту жизнь была суровая. Братия (12 человек) жила по отдельным избам, стоявшим в далеком расстоянии одна от другой, иноки вели, стало быть, жизнь пустынников; только раз в неделю, в субботу вечером, они сходились в церкви. Богослужение шло всю ночь. Прочитывалась вся Псалтирь, а с наступлением дня совершалась литургия, затем иноки расходились по своим избам.

Не поладив с игуменом, Никон перешел в Кожеозерскую пустынь. Он, по своему нраву не любивший жить с другими, удалился от обители и стал жить отшельником на особом острове, занимаясь рыболовством. Чрез несколько времени в Кожеозерской обители скончался игумен, и братия избрала на его место Никона.

На третий год после этого, в 1646 г., он должен был ехать в Москву по делам своего монастыря. Настоятели монастырей, приезжая в столицу, обязаны были являться к царю. Представился ему Никон и произвел очень сильное впечатление на него. Видный собою игумен, с его умной и решительной речью, пришелся очень по сердцу царю. Он пожелал, чтобы Никон остался в Москве, и его посвятили в сан архимандрита Новоспасского монастыря. Здесь была родовая усыпальница Романовых; набожный государь часто приезжал сюда беседовать с Никоном и все сильнее и сильнее сближался с ним. Беседы и внушения красноречивого архимандрита глубоко западали в душу царя; по желанию его Никон должен был каждую неделю являться во дворец для духовной беседы.

Патриарх Никон

Не раз он просил у государя за притесненных и обиженных, за вдов и сирот и таким образом давал ему случай восстанавливать нарушенную правду, творить истинно христианские добрые дела. Это пришлось очень по душе добродушному государю, и он дал Никону поручение принимать просьбы от всех, кому нужно было найти управу на обиды, кто нуждался в царском милосердии. С этих пор Никона осаждали просители и в монастыре, и на пути, когда он ездил к царю; все знали, что всякая правая просьба чрез Никона дойдет до государя и скоро будет исполнена. Ни для кого в Москве уже не было тайной, что Никон – близкий царю человек…

В 1648 г., когда новгородский митрополит Афоний по дряхлости удалился на покой, на его место был посвящен Никон. Это было очень важное повышение: новгородский владыка считался вторым лицом после патриарха.

В Новгороде Никон выказал и свою необычайную твердость воли, и заботливость о церковных порядках. Как известно уже, мятеж в Новгороде 1650 г. был скоро усмирен только благодаря мужеству и самоотвержению Никона. Когда воевода, которому грозила смерть, скрылся у митрополита во дворе, мятежники с дубьем и каменьями ворвались туда. Никон вышел унимать их.

– Дети, – говорил он, – зачем пришли ко мне с оружием? Я всегда был с вами и теперь не скрываюсь. Я – пастырь ваш и готов душу свою положить за вас!

Рассвирепевшая толпа с криком, что он укрывает изменников, кинулась на него – и он упал под ударами… Злодеи ужаснулись, думая, что убили его, и разбежались… Никона, едва дышащего, отнесли в келью. Когда он пришел в чувство, то ни о чем больше не думал, как об укрощении мятежа; приготовился к смерти, исповедался, причастился и велел везти себя на санях в скопище мятежников.

Кровь текла у него, по словам очевидца, изо рта и ушей, но он, собравшись с последними силами, обратился к мятежной толпе с увещанием.

– Дети! – говорил он. – Я всегда проповедовал правду без страха… Ничто земное не страшит меня, я укрепился Святыми Тайнами и готов умереть. Я, как пастырь, пришел спасти вас от духа вражды и несогласия. Успокойтесь! Лишите меня жизни, если знаете какую-либо вину или неправду мою против царя и государства! Я готов умереть с радостию; но обратитесь к вере и повиновению!

Кроткая и вместе с тем твердая речь владыки, только что пред тем едва не погибшего от безумной злобы, образумила мятежников, – они разошлись. Никон после этого в соборе предал проклятию вожаков восстания.

Когда после того толпы раскаявшихся мятежников приходили к владыке молить его о том, чтобы он испросил им царское прощение, – он являлся ходатаем за своих обидчиков.

Твердость и самоотвержение его поразили царя. В своей грамоте государь называет его «новым страстотерпцем и мучеником». Царь в своих письмах, казалось, не находил слов, чтобы выразить свое уважение и любовь к Никону, величал его «великим сияющим солнцем», «крепкостоятельным пастырем», «милостивым, кротким, милосердым», «возлюбленником своим и содружебником» и т. д. И действительно, Никон был настоящим духовным пастырем и благодетелем для новгородцев: во время страшного голода он ежедневно кормил народ, выстроил четыре богадельни. Царь совещался с ним и дал ему большие полномочия, так что он не только церковные дела ведал в Новгороде, но был здесь настоящим правителем… Это, конечно, многим боярам не нравилось, – они уже в эту пору завидовали царскому любимцу и злобились на него.

Начал Никон заводить и новые порядки в церковном обиходе. В церковную службу вкралось много разных погрешностей и дурных обычаев. Из них два обратили на себя внимание Никона – это «многогласие» и дурное церковное пение.

Церковные службы многим священникам казались слишком длинными и утомительными, а опускать что-либо, утвержденное уставом, считалось тяжким грехом. Вот и надумали они совершать богослужение разом в несколько голосов: один читал, другой пел, третий говорил ектении, четвертый – возгласы и т. д. Выходила такая путаница звуков, что почти ничего нельзя было разобрать… Уже на Стоглавом соборе вооружались против этого нелепого обычая, но все-таки он держался в прежней силе. Другое зло, обратившее на себя внимание Никона, было дурное церковное пение: поющие растягивали слова иногда до крайности, вставляли гласные звуки вместо полугласных, прибавляли новые, переносили произвольно ударение, – так что порой решительно нельзя было разобрать слов. Например, вместо «Спас», «во мне» в пении выходило «сопасо», «во моне» и т. п.

Вступив на новгородскую кафедру, Никон строго запретил «многогласие» во всех новгородских церквах и ввел благолепное церковное пение. Каждую зиму он ездил в Москву и обыкновенно привозил с собою своих певчих. Царю, у которого была большая склонность ко всему изящному, очень полюбилось благозвучное пение новгородских певчих, и он ввел его и в своей придворной церкви, несмотря на то что патриарху московскому Иосифу было не совсем по душе это новшество.

В 1651 г., 9 февраля, царь призвал в свои палаты патриарха, митрополитов и архиепископов, и здесь было постановлено, чтобы во всем Московском государстве по церквам и монастырям пели чинно, безмятежно и единогласно, псалмы говорили в один голос и неспешного всяким вниманием и т. д. Царя очень занимала мысль водворить повсюду в русских церквах благочиние и хорошее пение.

Но даже и эти незначительные перемены вызывали неудовольствия в закоренелых приверженцах старины. Уже тогда доходило до царя, что один священник, стоявший за прежние церковные порядки, корил другого, приверженца новины, говоря:

– Заводите вы, ханжи, новую ересь, единогласное пение!

В начале 1652 г. благочестивому царю пришла мысль (вероятно, была внушена ему Никоном) перенести в московский Успенский собор мощи трех бывших московских святителей, пострадавших от мирских властей за правду, за веру и отечество: митрополита Филиппа из Соловецкого монастыря, патриарха Иова из Старицы и патриарха Гермогена из Чудова монастыря.

А. Д. Литовченко. «Царь Алексей Михайлович и Никон у гроба святого Филиппа». XIX в.

В Соловки за мощами св. Филиппа был послан Никон с несколькими духовными лицами и боярами; он вез любопытную «молебную грамоту» от царя к святителю Филиппу. В ней находим между прочим следующие слова:

«Ничто столько не печалит души моей, пресвятый владыко, как то, что ты не находишься в нашем богохранимом царствующем граде Москве, в св. соборной церкви Успения Пресвятой Богородицы, вместе с бывшими до тебя и по тебе святителями, чтобы ради ваших совокупных молитв всегда неподвижно пребывала св. соборная и апостольская церковь и вера Христова, которою спасаемся. Молю тебя, приди сюда и разреши согрешение прадеда нашего, царя и великого князя Иоанна, совершенное против тебя нерассудно, завистью и несдержанною яростию. Хотя я и неповинен в досаждении тебе, но гроб прадеда приводит меня в жалость, что ты со времени изгнания твоего и доселе пребываешь вдали от твоей святительской паствы. Преклоняю пред тобою сан мой царский за согрешившего против тебя, да отпустишь ему согрешение его своим к нам пришествием, и да упразднится поношение, которое лежит на нем, за изгнание тебя. Молю тебя о сем, о священная глава, и преклоняю честь моего царства пред твоими честными мощами, повергаю на умоление тебя всю мою власть…»

На грамоте собственной рукой государя было написано:

«О священное главо, Святый Владыко Филиппе, пастырю наш! Молим тя, не презри нашего грешного моления, прииди к нам с миром! Царь Алексей желаю видети тя и поклонитися мощам святым…»

В то время когда Никон ездил в Соловки, в Москве произошло важное событие: скончался патриарх Иосиф.

Царь писал об этом Никону, величая его «наперсником Христовым, рачителем словесных овец», своим «собинным другом душевным и телесным», и приглашал его скорее вернуться для выбора нового патриарха. Затем царь прислал Никону весьма обстоятельное описание кончины патриарха, при которой сам находился. Подробно и живо описывает он все обряды, совершенные при этом. Особенно поразило Алексея Михайловича, что при соборовании умирающий, по его словам, «начал гораздо быстро смотреть на левую сторону, где масло освящают, да почал с краю того жаться к стене… и я, – говорит царь, – узнал, что он видение видит. Не упомню, где я читал: пред разлучением души от тела видит человек вся своя добрые и злые дела, и молвил я отцу его духовному: видит отец наш некое видение…» Откровенно и очень живо рассказывал юный царь в своем письме о том подавляющем впечатлении, какое на него произвел разлагавшийся труп покойника патриарха. «Такой страх на меня нашел, – пишет царь, – что я едва с ног не свалился, и мне прииди такое помышление от врага: побеги-де ты вон, тотчас-де тебя вскоча удавит; а нас только я да священник тот, который Псалтирь говорит; и я, перекрестясь, взял за руку его света (покойного) и стал целовать, а в уме держу то слово: от земли создан и в землю идет, чего боятися?»

В этом же послании царь между прочим повторяет Никону свою просьбу, чтобы он скорее возвращался, причем намекает, что уж у него намечен преемник покойному патриарху… «Ожидаем тебя, великого святителя, к выбору, а сего мужа три человека ведают: я да казанский митрополит да отец мой духовный… а сказывают свят-муж».

Этот «свят-муж» был, конечно, не кто иной, как «собинный друг царя» – сам Никон.

2 июля мощи св. Филиппа были привезены в Москву и с великим торжеством положены в Успенском соборе.

На соборе святителей, съехавшихся в Москву для избрания патриарха, избран был в угоду царю, конечно, Никон. По совершении всех обычных при этом обрядов и молебствий царь послал «по новоизбранного патриарха» на Новгородское подворье, но Никон решительно отказался принять на себя этот сан. Несколько раз государь посылал святителей и бояр уговаривать Никона, но он оставался непреклонным. Тогда царь велел привести его против воли в церковь. Он был приведен. Государь, бояре, святители долго без успеха умоляли его принять патриаршество. Наконец царь и все присутствовавшие в церкви пали на землю и со слезами молили его исполнить общую просьбу. Никон был сильно тронут этим, заплакал сам и обратился к царю и всем бывшим в церкви с такими словами:

– Вы знаете, что мы от начала приняли святое Евангелие, вещания святых апостолов, правила святых отцов и царские законы из православной Греции и потому называемся христианами, но на деле не исполняем ни заповедей евангельских, ни правил святых апостолов и святых отцов, ни законов благочестивых царей греческих… Если вам угодно, чтобы я был у вас патриархом, дайте мне ваше слово и произнесите обет в этой соборной церкви пред Господом Спасителем нашим и его Пречистою Материю, ангелами и всеми святыми, что вы будете содержать евангельские догматы и соблюдать правила святых апостолов и святых отцов и законы благочестивых царей. Если обещаетесь слушаться и меня, как вашего главного архипастыря и отца, во всем, что буду возвещать вам о догматах Божиих и о правилах, – в таком случае я, по вашему желанию и прошению, не стану более отрекаться от великого архиерейства.

Тогда царь, бояре и весь освященный собор произнесли пред святым Евангелием и пред святыми чудотворными иконами клятву исполнять все, что предложит Никон, «почитать его как архипастыря и отца, дать ему устроить церковные дела», и он изрек свое согласие быть патриархом (25 июля 1652 г.).

Патриаршество Никона

Недаром Никон взял обет от царя, бояр и святителей, что они не будут ему мешать устроить церковь. Как известно, он с того времени, как стал митрополитом, ревностно заботился о церковном благолепии. В этом он вполне сходился с царем, которому по душе были пышные и величавые обряды православной церкви. Никогда богослужение в Москве еще не доходило до такого великолепия, как во время патриаршества Никона.

Кроме обычных церковных служб, в те времена почти все праздники сопровождались особенными обрядами и церемониями: Рождество Христово, Богоявление, Неделя ваий [ «пальмовая» или Страстная], Светлое воскресенье, Троицын день, Успение и некоторые другие праздники были днями пышных торжеств и царских выходов.

Особенно великолепно справлялся день Богоявления и Вербное воскресенье. Стечение народа в эти дни было огромное, доходило до нескольких сот тысяч; по рассказам иностранцев, даже издалека приходили толпы людей, чтобы видеть торжественный обряд освящения воды, совершавшийся патриархом на Москве-реке, – водокрестие, или водокрещи, как называл это народ.

В самый день Богоявления царь слушал в одной из дворцовых церквей всенощную и потом выходил в Успенский собор для шествия на иордань к освящению воды. Кремлевская площадь была в это время полна народом; среди него был свободен только путь от собора к реке; два ряда стрельцов, в цветном платье своем, ограждали этот путь от напора толпы.

Часу в четвертом дня, или, по-нашему, в двенадцатом утра, когда патриарх готовился начать службу в Успенском соборе, звон колоколов на Иване Великом возвещал народу, что начался выход царя. Государь выходил в собор обыкновенно с Красного крыльца в сопровождении бояр и других сановников. Народ, увидев «пресветлые царские очи», бил челом. Государь шел величаво и тихо, опираясь на посох; царское же торжественное облачение возлагал на себя по большей части уже в соборе. Возложив на себя царский сан, государь, при пении многолетия, молился святым иконам и святым мощам и затем уж принимал благословение от патриарха. Звон на Иване Великом продолжался до тех пор, пока царь не вступал на свое царское место в соборе. В церковь входили только высшие чины: бояре, окольничие, думные и ближние люди; прочие же, начиная от стольников, останавливались на помосте от Успенского собора до Архангельского, по обе стороны по чинам…

Торжественное шествие на иордань открывали стрельцы в числе нескольких сот человек. Они были в лучших цветных платьях, шли по четыре человека в ряд; у одних были золоченые пищали и винтовки, у других золоченые копья, у третьих золоченые протазаны (род алебарды), древки которых были перевиты атласом и галуном… За этим блестящим отрядом стрельцов следовал крестный ход: несли хоругви, кресты, иконы, затем шли священники (бывало до трехсот), затем игумены, епископы, архиепископы, митрополиты и наконец патриарх. Все были в богатейшем облачении, – чем выше сан, тем богаче были и одежды… Потом открывалось шествие государя. Нижние чины шли впереди, по три человека в ряд. Сначала шли дьяки разных приказов в бархатных кафтанах; за ними дворяне, стряпчие, стольники – в блестящих золотых (златотканых) кафтанах, далее ближние люди, думные дьяки и окольничие в богатейших шубах; затем шел постельничий, а пред ним стряпчие несли государево платье, которое царь обыкновенно переменял на иордани: один нес посох, другой – шапку, третий – зипун и т. д., кроме того, несли кресло, а иногда и балдахин.

Царь шествовал в большом царском наряде. Сверх зипуна и богатейшего станового кафтана на нем было царское платье из дорогой золотной материи, унизанное жемчугом и драгоценными камнями; царская шапка блистала алмазами, изумрудами, яхонтами; на плечах царя была столь же богатая диадема, или бармы; на груди на золотой цепи был крест из животворящего древа; в правой руке – жезл, украшенный золотом и каменьями; сапоги государя, бархатные или сафьянные, были также богато унизаны жемчугом… Под руки царя поддерживали обыкновенно двое стольников из ближних людей; подле шли бояре и думные люди в богатейших шубах, в горлатных высоких шапках. По обе стороны царского пути шли стрелецкие полковники в бархатных ферязях и турских кафтанах; они оберегали государское шествие от «утеснения нижних чинов людей».

Затем следовали гости в золотых кафтанах и наконец приказные и иных чинов люди и народ. Подле всего этого шествия шло с обеих сторон 150 или 200 человек стрельцов…

Самый обряд освящения воды происходил следующим образом. Сначала духовные власти подходили к государю и патриарху и кланялись; затем патриарх раздавал всем свечи, начиная с государя, и совершал богослужение по чину. В то время как он погружал в воду животворящий крест, начальные люди и знаменщики всех полков со знаменами приближались к иордани. После погружения креста патриарх черпал серебряным ведерком воду из иордани и отдавал ключарю, затем наполнял святой водою государеву стопу (ее относили во дворец и кропили там все комнаты и иконы). После того патриарх трижды осенял государя крестом, кропил святой водой и поздравлял с праздником. Государь с боярами прикладывался ко кресту, поздравлял патриарха, потом принимал поздравление от духовенства, бояр и ближних людей, причем один из важнейших сановников говорил поздравительную речь. Затем два архимандрита кропили святой водой знамена и войско, стоявшее на Москве-реке.

Крестный ход возвращался с иордани в том же торжественном порядке… Государь обыкновенно ехал в больших парадных санях… Не менее торжественно совершался в Неделю ваий (Вербное воскресенье) обряд «шествия на осляти» в память Входа Спасителя в Иерусалим.

Обряд этот во второй половине XVII в. происходил таким образом. После ранней обедни государь выходил в Успенский собор в праздничном выходном платье в сопровождении бояр, окольничих и прочих чинов. Из собора совершался крестный ход; в нем участвовало духовенство всей Москвы и окрестных монастырей и многие иногородние; несли хоругви, кресты, рапиды, иконы. С одной стороны патриарха несли Евангелие, с другой – крест. Вслед за патриархом открывалось царское шествие в том же порядке, как сказано выше… Шествие направлялось из Успенского собора чрез Спасские ворота к храму Покровского собора (церкви Василия Блаженного); здесь останавливались лицом к востоку. Государь и патриарх шли в соборный придел Входа в Иерусалим; сопровождали государя только знатнейшие сановники; прочие же становились у Лобного места по чинам. В соборе патриарх совершал молебствие и облачался; государь тоже возлагал на себя более торжественный царский наряд. В то же время на Лобном месте, убранном бархатом и сукнами, ставили налой, покрытый зеленой бархатной пеленой; на налой клали Евангелие и иконы. Путь от Лобного места к Спасским воротам был огражден, и тут стояли кадки с вербами для народа. Стрельцы и народ наполняли площадь. На кровле одной из близких к собору лавок становился служилый человек со знаменем, чтобы давать сигналы во время церемонии.

В. Г. Шварц. «Вербное воскресенье в Москве при царе Алексее Михайловиче. Шествие патриарха на осляти». 1865 г.

Близ Лобного места стояло осля. Это был конь, который покрывался с головой

белым суконным покрывалом с длинными ушами, что придавало ему некоторое подобие осла. При коне был патриарший боярин и пять человек дьяков; тут же стояла нарядная верба – большое дерево, украшенное искусственною зеленью, плодами и цветами. Ставилась она на богато украшенных санях (обыкновенно на колесах), в которые запряжено было шесть коней в цветных бархатных попонах…

Когда государь и патриарх выходили из Покровского собора, образа и кресты направлялись к Успенскому собору. Патриарх, поднявшись на Лобное место, подавал царю сначала вайю (пальмовую ветвь), а затем вербу, ствол которой был обшит бархатом. Подобные же ваий и вербы раздавал он духовным и светским сановникам, а меньшим людям и народу митрополиты раздавали только вербу. Затем архидиакон читал Евангелие о Входе Спасителя в Иерусалим, и когда доходил до слов: «и посла два от ученик», – тогда соборный протопоп с ключарем подходили к патриарху; он благословлял их «по осля итти». Они шли к лошади и отвязывали ее. При этом патриарший боярин спрашивал: «Что отрешаете осля сие?» А посланные отвечали: «Господь требует». Затем подводили лошадь, покрыв ее коврами, к патриарху, который, взяв в одну руку Евангелие, а в другую крест, благословлял царя и садился на лошадь. Шествие открывалось младшими государевыми чинами; за ними везли нарядную вербу; на санях, под деревом, стояли и пели патриаршие певчие… За вербою следовало духовенство с иконами, за ними – ближние люди, думные дьяки и окольничие в богатых уборах, потом государь в большом царском наряде, поддерживаемый под руки ближними людьми, вел «осля» за конец повода. Середину повода держал за государем один из важнейших бояр; кроме того, лошадь вели под уздцы два дьяка. Пред государем стольники и ближние люди несли царский жезл, государеву свечу и пр. По обе стороны шли бояре, окольничие и думные дворяне с вайями. Патриарх на всем пути благословлял народ крестом. За ним шло в огромном числе духовенство в блистающих ризах… Шествие заключали гости (именитые купцы).

На всем пути дети, мальчики лет 10–15, постилали пред государем и патриархом куски сукна разных цветов, суконные однорядки и кафтаны… Медленно и торжественно вступала процессия в Спасские ворота; тогда начинался звон не только в Кремле, но по всем московским церквам и не прекращался до вступления царя и патриарха в Успенский собор. Здесь архидиакон доканчивал чтение Евангелия, патриарх принимал у государя вайю; государь получал от него благословение и шел к обедне в одну из дворцовых церквей, а патриарх служил литургию в соборе и по отпуске шел к нарядной вербе и благословлял ее. Затем от вербы отсекали сук и относили его в алтарь; после того отрезали ветви и часть их посылали на серебряных блюдах на верх (т. е. во дворец), а другую раздавали духовным сановникам и боярам. Остатки же вербы и убранство саней доставались на долю народу.

Обряд шествия на осляти справлялся и по другим большим русским городам, – патриарха заменял архиерей, а царя – воевода.

Церковное благолепие, богатство и пышность обрядов всегда были предметом особенной заботы благочестивых русских государей и святителей; но все же она не шла так далеко, как при царе Алексее Михайловиче и патриархе Никоне.

Первым делом Никона по избрании на патриарший престол было основание нового монастыря. Этого требовал установившийся обычай: почти все русские патриархи старались ознаменовать начало своего высшего пастырства устройством «тихого пристанища для спасения душ» и придать ему как можно больше значения. Никон избрал место для новой обители близ Валдайского озера и назвал свой монастырь Иверским, в честь Иверской иконы Богородицы на Афоне. Оттуда был привезен список с иконы, и Никон, богато украсив икону золотом и драгоценными камнями, поставил ее в каменной церкви монастыря… С первых же дней своего управления церковью Никон ревностно занялся делами. Очистить церковь от всяких зол и беспорядков, ввести истинное благолепие – вот что поставил он себе задачею. Живой, деятельный Никон достиг патриаршего сана еще в пору полного расцвета сил душевных и телесных; он хотел быть патриархом «строителем» и «управителем» церкви не по имени только, а на деле. Сила воли, даже чрезмерная, увлекала Никона к деятельности. Начал он бороться с разными церковными беспорядками, «многогласием» в церковной службе, с нестройным пением, еще будучи митрополитом. Теперь он стал действовать еще смелее.

Невежественных и порочных священников он без всякой пощады лишал мест; за проступки сурово наказывал… Поблажки не давал никому. После слабого Иосифа круто пришлось русскому духовенству под рукой властного и решительного Никона.

Дела ему предстояло много. Самым важным было исправление богослужебных книг. Уже давно об этом думали на Руси, но дело не ладилось: знающих людей не было; правили книги по славянским «добрым переводам» и «старым спискам», да, на беду, и в них погрешностей было много, а заметить и исправить их не могли. Только незадолго до кончины патриарха Иосифа сознали ясно, что для исправления книг недостаточно славянских древних списков, что необходимо сверять их с греческим текстом. Сам Алексей Михайлович обратился в Киев с просьбой прислать ученых мужей, знающих греческий язык, чтобы править книги. Вот на это дело и пришлось Никону более всего обратить внимание.

Кроме того, греческие духовные лица, которые при благочестивом и щедром Алексее Михайловиче чаще, чем в былые годы, наезжали в Москву, приглядывались к русскому богослужению, находили в нем уклонения от обрядов Греческой церкви и указывали на некоторые «новины», которые вкрались в церковный обиход: так, например, указывали, что русские неправильно творят крестное знамение двумя перстами, тогда как по старине следует креститься тремя перстами. Посланный по этому поводу на Восток старец Арсений привез известие, что на Афоне монахи всех греческих монастырей, собравшись вместе, соборне признали «двуперстие» ересью…

В это же время Никон нашел в грамоте об утверждении патриаршества в России между прочим следующее:

«Так как православная церковь получила совершенство не только в догматах, но и в священно-церковном уставе, то справедливость требует, чтобы мы истребляли всякую новину в ограде церкви, зная, что новины всегда бывают причиною церковного смятения и разделения, и чтобы следовали мы уставам святых отцов, и чему научились от них, то хранили неповрежденным, без всякого приложения или отъятия…»

Прочитав это, Никон впал в страх, не допущено ли каких отступлений от православного греческого закона. Начал прежде всего рассматривать Символ веры и нашел, что в славянском есть несогласия с древним греческим текстом; рассмотрел Служебник (чин святой литургии), и тут заметил он некоторые различия; то же оказалось и в других книгах.

Желавший быть блюстителем истины, Никон решился исполнить свой долг – уничтожить всякие «новины» в наших книгах и в обрядах. Но уже первая попытка его в этом деле встречена была некоторыми враждебно. В 1653 г. он разослал по всем московским церквам «памятную грамотку», где указывал, что по правилам в иных случаях можно поясным поклоном заменять земной и что следует креститься тремя перстами. Когда эту грамоту прочли Иван Неронов, протопоп Казанского собора, и юрьевский протопоп Аввакум, то, по словам последнего, они «задумались, увидели, яко зима хощет быти; и сердце у них озябло и ноги задрожали…»

Власть Никона была чрезвычайно сильна: тесная дружба связывала его с царем, который в первые годы, как говорится, души в нем не чаял. Отправляясь в польский поход (1654–1655), Алексей Михайлович на все время своего отсутствия из Москвы поручил управление государством Никону, и он вполне достоин был царского доверия: выказал замечательную твердость и распорядительность. В ту пору свирепствовала моровая язва. Патриарх рассылал повсюду грамоты о мерах предосторожности против заразы, старался рассеять суеверие народа, который думал, что бороться с болезнью значит совершать грех – идти против воли Божией. В это время Никон сослужил лично государю большую службу: он сберег царскую семью от беды переездами в более здоровые места. Дружба и любовь к Никону еще больше усилилась у царя; он стал величать своего «собинного друга» «великим государем»; титул этот, как известно, был раньше усвоен только Филаретом, и то как царским отцом и соправителем. Патриаршая власть теперь как бы приравнивалась к царской. Раньше был учрежден монастырский приказ, под ведением которого были многие церковные дела; теперь он потерял всякое значение: Никон, когда был еще новгородским митрополитом, добыл у царя так называемую «несудимую грамоту», которая делала его полновластным хозяином в церковных делах его епархии; теперь же он не знал над собой ни в чем никакой власти – царь во всем следовал его советам. На Уложение Никон не обращал никакого внимания: он никак не мог допустить мысли, чтобы мирские люди могли судить духовных лиц, и считал Уложение, допускавшее это, противным Евангелию и правилам святых апостолов и святых отцов. Вопреки Уложению, в котором запрещалось увеличивать церковные имущества, патриарший двор обогатился новыми вотчинами: вместо прежних десяти тысяч дворов в его владении было до двадцати пяти тысяч. Кроме богатого Иверского монастыря, Никон построил еще два (Крестный и Новый Иерусалим [Воскресенский]); царь щедро наделил их землями. Доходы патриарха страшно возросли: он мог выставить в поле на свой счет десять тысяч вооруженных воинов, раздавать богатую милостыню, жертвовать большие деньги на тюрьмы, устраивать богадельни… Никон окружил себя небывалой до тех пор пышностью, не жалел средств на украшение соборов и на блеск богослужения. Целые пуды жемчуга, золота, драгоценных камней шли на облачения патриарха; митра его своим блеском не уступала царскому венцу.

Величие Никона, его могущество, властолюбие и особенно крутой нрав породили ему с первых же лет его управления множество врагов, но он на них не обращал большого внимания. Не такой был человек он, чтобы идти на какие-либо сделки и уступки, вербовать себе сторонников и доброхотов. Раз он был уверен в правоте своего дела, он шел твердо к своей цели, не знал и не хотел знать никаких препятствий…

Исправление богослужебных книг и обрядов

Самым важным делом, на которое Никон направил свои силы, было исправление богослужебных книг и обрядов. Первые его попытки устранить некоторые неправильности в богослужении, как мы видели выше, вызвали большое неудовольствие со стороны духовенства, и Никон подвергся уже тогда резким укорам, и потому он решил опереться на собор…

Весной 1654 г. в царских палатах происходил собор высших духовных лиц; тут присутствовали пять митрополитов, четыре архиепископа и многие другие, всех – тридцать четыре человека. Никон открыл собор речью, прочел грамоту патриархов о том, как следует блюсти церковь от всяких новин; затем указал на некоторые из них, вкравшиеся в новопечатные русские служебники, и поставил вопрос, как исправить их, – только ли по старым русским рукописям или следовать греческим и старым русским (харатейным), которые согласны с первыми.

Царь и весь собор единогласно отвечали:

– Достойно и праведно исправити противу старых – харатейных и греческих.

Никон указал еще на несколько отступлений от древнего церковного устава, и собор снова постановил:

– Добро есть исправити согласно со старыми греческими книгами.

Все, бывшие на соборе, своими подписями утвердили это соборное уложение; только коломенский епископ Павел не во всем был согласен с другими и высказал свое особое мнение; несколько лиц разделяло его взгляды…

Таким образом, дело исправления книг было решено на этом соборе и даже указано, каким путем это исполнить.

Царь и патриарх велели собрать в Москву изо всех русских книгохранилищ древние славянские книги, писанные на хартии (пергамене), и таких книг было прислано довольно много из разных монастырей. За греческими книгами на Афон и в другие старожитные места на Востоке был послан «со многою милостынею» известный уже старец Арсений Суханов. Он успешно исполнил поручение, и в Москву было доставлено с Афона и из других мест до пятисот древних богослужебных книг; некоторые из них писаны были за шестьсот, за семьсот лет, а одно Евангелие даже за тысячу лет. Кроме того, много книг было прислано восточными патриархами.

Теперь надо было найти знающих людей, которые смогли бы извлечь пользу из этого книжного богатства. Никон нашел несколько таких лиц, хорошо знакомых с греческим языком и славянским. Главным из них был иеромонах Епифаний Славинецкий, вызванный за пять лет пред тем из киево-братского училища. Большим доверием Никона пользовался также и старец Арсений Грек, человек бывалый и знавший многие языки. Справщики принялись за работу.

Не только в служебных книгах и церковных обрядах нашел Никон новшества, усмотрел их и в иконописании, которое стало отступать от древних византийских образцов; иконописцы явно подражали польским и франкским (западноевропейским) живописцам. Никон, большой ревнитель православной старины, восстал против этих «новых» икон. Он посылал своих людей отбирать по домам даже у знатных сановников иконы нового письма… Один очевидец-грек рассказывает, будто патриарх даже велел своим служителям на этих «еретических» изображениях выколоть глаза и в таком виде носить их по городу и объявлять всем царский указ, грозивший строгим наказанием тому, кто осмелится впредь писать подобные иконы. Москвичи увидели в этом, конечно, поругание святыни и с негодованием говорили, что патриарх тяжко грешит, – является иконоборцем… Скоро после этого началось моровое поветрие; вдобавок случилось еще солнечное затмение… Заговорили, что это

Божие наказание за нечестие патриарха. На него стали так злобиться, что даже его жизнь была в опасности.

Вскоре после этого, когда царь прибыл в Москву, Никон с обычною смелостью и решительностью повел речь против икон нового письма. Торжественно и громогласно в церкви, в присутствии царя, Никон и антиохийский патриарх предали анафеме тех, кто осмелится впредь писать такие иконы или держать их в доме. При этом Никону подносили новые иконы; он брал и каждую показывал народу, затем кидал на пол с такой силой, что иконы разбивались. Разбитые иконы он приказал сжечь… Но царь упросил его не жечь их, а зарыть в землю. Показывая иконы народу, Никон называл по имени тех лиц, у которых были отобраны они, – все это были люди знатные и сильные; понятно, как это злобило их. Вслед за тем Никон в горячей проповеди восстал против другого новшества – двуперстного крестного знамения. Антиохийский патриарх тут же чрез переводчика заявил, что нигде на Востоке православные такого сложения перстов не употребляют.

Около этого времени было получено послание от византийского патриарха в ответ на вопросы Никона, которые он послал ему несколько месяцев тому назад. Это послание, касавшееся разных уклонений и новшеств в русской церкви, еще более утвердило Никона в решимости искоренить их.

В августе 1655 г. был напечатан Служебник, после рассмотрения его на соборе. Это была первая новоисправленная книга; в предисловии к ней справщики довольно подробно описали, как началось и велось дело исправления. Скоро затем была издана другая книга – Скрижаль, переведенная с греческого; она служила как бы дополнением к первой, где излагался чин богослужения, а в Скрижали давалось толкование на литургию и прочие священнодействия и церковные обряды, выяснялся смысл их…

Эта книга тоже была издана после просмотра ее на соборе, и при ней было помещено послание византийского патриарха, которое придавало делу Никона силу и законность, о которой он, видимо, очень заботился.

В неделю православия, 24 февраля, совершилось событие, имевшее важные последствия. Успенский собор был переполнен народом. Собралось сюда все высшее духовенство, бывшее в Москве. Явился царь, окруженный знатнейшими боярами. И вот когда начался обряд православия и приходилось изрекать проклятие врагам церкви, Макарий – патриарх антиохийский, сербский – Гавриил и Григорий – никейский митрополит, стали пред царем и народом, и Макарий, сложив три пальца, воскликнул:

– Сими тремя первыми великими персты всякому православному христианину подобает изображати на лице своем крестное знамение, а кто по ложному преданию творит, той проклят есть!

То же повторили сербский патриарх и никейский митрополит. Все они действовали, конечно, по желанию Никона. Проклятие двуперстного сложения было большой ошибкой с его стороны. Если уничтожение «новых» икон возбудило у многих богобоязненных людей страх и неудовольствие, несмотря на то что все могли убедиться, что эти иконы сильно отступают от старинных образов православной церкви, то проклятие двуперстного сложения должно было поразить многих ужасом: ведь так крестились раньше многие угодники Божии, а теперь это проклинали…

На новом соборе (23 апреля 1656 г.) рассмотрена была книга Скрижаль, где напечатано было проклятие двуперстному сложению. На этом соборе изрекли уже проклятие на неповинующихся церкви последователей двуперстия. Между тем исправление церковных книг и печатание продолжалось. В 1656 г. их вышло несколько (Триодь постная, Ирмологий и Часослов) и приготовлен был Требник, важнейшая богослужебная книга после Служебника. В 1657 г. напечатаны Псалтырь, Евангелие и Апостол, а в следующем году издан Требник… Вместе с этим Никон старался исправлять и некоторые церковные обряды и обычаи согласно с тем, как было в Греческой церкви.

А. Д. Кившенко. «Церковный собор 1654 года». XIX в.

Никогда еще не вводилось в Русскую церковь столько перемен. Смелый преобразователь, ободренный поддержкой соборов и восточных святителей, шел смело к своей цели – очистить Русскую церковь от всяких уклонений, от всяких новшеств. Он стоял за старину, но старину настоящую, так сказать, очищенную от всяких наростов и ошибок, накопившихся с течением времени вследствие невежества и злоупотреблений. Противники же его в тупом ослеплении считали, что все вводимое в церковь есть произвольные новшества и нарушение «святой старины».

Чем больше работал Никон и его сподвижники, тем пуще злобились их противники… Патриарх в свою очередь не мог спокойно выносить несправедливых нападок и жалоб и по своему крутому нраву не щадил своих врагов: Павел, епископ коломенский, был лишен сана и сослан; Иоанн Неронов, протоиерей московского Казанского собора, отправлен в заточение в вологодский монастырь; юрьевский протопоп Аввакум, самый упорный противник патриарха, тоже был сослан; другие были заключены в тюрьму… Но таким способом волнение не только не унималось, но пуще разжигалось. Когда патриарх велел служить по новым богослужебным книгам и стал рассылать их – во многих местах поднялся сильный ропот. Некоторые из прежних справщиков, обиженные тем, что их труд признан негодным, возбуждали народ к сопротивлению. Почти вся братия Соловецкого монастыря отказалась служить по новым книгам. Пошли толки и споры не только о сложении перстов при крестном знамении, но стали винить новых справщиков в ереси за то, что в их книгах напечатано Иисус, тогда как надо писать Исус, как в старых; корили Никона за то, что он ввел трегубое (троекратное) аллилуйя, тогда как правильнее держаться прежнего сугубого (двойного); начались препирательства о том, какой крест правильнее – осьмиконечный или четверо-конечный… Смута все росла и ширилась по Русской земле. Личных врагов у Никона было довольно. Многие из недостойных священников, отрешенных им от должностей за пьянство и другие пороки, конечно, не упускали удобного случая возбуждать против него народ. Его суровость вызывала вражду к нему со стороны многих.

– Знаете ли, кто он, – говорили иные, – зверь лютый, медведь или волк!..

На патриарха подавали царю челобитные, где всячески обвиняли Никона, корили его за то, что «он возлюбил стоять высоко и ездить широко». Именитые люди сильно недолюбливали Никона, завидовали его могуществу и близости к царю. Как мы видели, патриарх, уничтожая новые иконы, не щадил самолюбия знатных людей, резко обличал их. Кроме прежних справщиков и попов, удаленных с их мест, нашлось немало сеятелей вражды… Являлись разные прорицатели и ясновидцы, которые своими рассказами о видениях и знамениях смущали людей, вооружали против Никона. Разносились всюду предсказания, что скоро появится антихрист; 1666 г. считался роковым временем. По рукам грамотных людей ходили книги «О вере» и «Орел», где тогдашние мудрецы излагали свои измышления о последних временах…

С. Д. Милорадович. «Путешествие Аввакума по Сибири». 1898 г.

Бояре, кроме очень немногих, не выносили Никона за его независимый и решительный нрав, за резкие выходки и вмешательство в мирские дела. Никон вовсе не обладал гибкостью нрава, ловкостью, способностью сходиться и уживаться с разными людьми; он не умел обходить препятствий: его железная воля способна была сокрушить все, что становилось поперек дороги… Он хотел, чтобы все повиновалось и подчинялось ему; считал себя вправе требовать этого ото всех, так как был уверен в том, что все, задуманное им, ведет ко благу. Люди, подобные Никону, могут иметь небольшой круг поклонников, нескольких страстных приверженцев; но у них всегда бывает больше недоброхотов и врагов, чем друзей.

Из бояр главными врагами Никона были Стрешневы, царские родичи по матери, Милославские, сама царица Марья Ильинична, Морозов, составители Уложения и многие другие. Более образованные из бояр, вроде Морозова, Романова и других, злобились на патриарха за то, что он, внеся в церковь, как они думали, «новшества», в то же время враждовал против всех тех европейских «новин», которые являлись в житейском обиходе у некоторых бояр: приказывал жечь картины и органы, резать ливреи у боярской дворни. Эта необдуманная нетерпимость Никона возбуждала против него даже и лучших людей того времени… Вражда иных доходила порой до нелепой крайности: так, например, Семен Стрешнев из ненависти к Никону назвал собаку его именем и выучил ее подражать движению благословляющего патриарха. Сильные недоброхоты патриарха зорко следили за ним, старались уловить каждый промах, всякий ложный шаг его, всякое необдуманное, резкое слово…

Но Никон, пока находил твердую опору в царе, неуклонно следовал своим убеждениям и не придавал большого значения своим противникам…

Разлад между царем и Никоном

Сильные враги Никона, конечно, не молчали: они беспрестанно внушали царю, что патриарх превышает свои права, вмешивается в правительственные дела, ни во что не ставит царскую власть. Как сильно ни любил царь Никона, но постоянные наветы и клеветы свое дело делали: в душу царя вкрадывалось мало-помалу недовольство и недоверие к Никону. Крутой нрав патриарха и резкое отношение к людям, конечно, были не по душе «тишайшему» царю. Мягкий, податливый Алексей Михайлович был в то же время ревнив к своей власти, и вмешательство в дела правления со стороны Никона, который хотел быть таким же «государственнейшим» патриархом, каким был Филарет, без сомнения, не нравилось царю.

Перемена отношений царя к патриарху стала сказываться со времени возвращения царя из похода, в 1657 г. Алексей Михайлович на войне больше освоился с властью, окреп духом, возмужал, отвык от подчинения своему «собинному другу», а Никон, в свою очередь заправляя в отсутствие царя всеми делами церковными и мирскими, свыкся с властью, полюбил ее… Вернулся царь в Москву и нашел здесь другого властного государя, который к тому же и на грамотах писался «государем». Враги Никона не преминули, конечно, разными ловкими намеками и внушениями навести царя на мысль, что патриарх стал могучее его, раздуть искру неудовольствия в душе его.

Время тогда было очень тяжелое. Война со шведами, начатая отчасти по совету Никона, кончилась неудачно; безденежье и затем выпуск медной монеты вместо серебряной породили, как известно, смуту и мятеж. У царя на душе было, конечно, нелегко. И вот в эту печальную пору Никон строит свои монастыри (Воскресенский и Крестный) и просит у царя для них земель; когда же потребовались средства на нужды государства и царь пожелал хотя несколько воспользоваться монастырскими богатствами, патриарх решительно восстал против этого.

Это очень не понравилось царю, но он, вместо того чтобы откровенно объясниться с патриархом, как сделал бы на его месте человек более решительный, стал отдаляться от Никона, избегать встречи с ним. А Никон, заметив холодность государя и не чувствуя за собой никакой вины, тоже обиделся, показывал вид, что он не хочет заискивать милости… Боярам, врагам патриарха, как нельзя более было на руку это взаимное охлаждение: теперь им легче было действовать на царя, которого тоже, конечно, оскорбляло гордое отчуждение патриарха; теперь враги его подняли голову, стали гораздо смелее… Монастырский приказ, который было совсем потерял значение, опять усилился и стал вмешиваться в церковные дела.

Никон, не выносивший никаких ограничений и стеснений, начал писать царю резкие письма, называя нечестием вмешательство мирских властей в церковные дела… Бояре, конечно, старались истолковывать эти послания патриарха в смысле самом оскорбительном для царя.

Рознь между царем и патриархом усиливалась…

Наконец летом 1658 г. произошел окончательный разрыв. 6 июля был при дворе большой обед по случаю приезда в Москву грузинского царя Теймураза. Высокий царский гость шествовал с большим церемониалом во дворец. Окольничий Хитрово наблюдал за порядком, расчищал путь; в это время пробрался сквозь толпу патриарший боярин, посланный к царю, и подвернулся как раз под руку Хитрово, когда он отгонял палкой напиравшую толпу любопытных; удар достался и на долю патриаршего посланца.

– Не дерись, – сказал он, – я неспроста пришел сюда, я от патриарха!

– Не дорожись патриархом! – ответил Хитрово и ударил его снова палкой по лбу.

Едкое чувство обиды заговорило в сердце Никона, когда посланный им боярин жаловался ему на Хитрово. Уже то было тяжело самолюбию патриарха, что государь не позвал его на торжественный обед, тогда как, по обычаю, ему следовало быть там, а тут еще окольничий дерзко оскорбляет его посланца, дает ясно понять, что теперь уже можно и не обращать внимания на патриарха.

В досаде Никон посылает царю письмо, где просит учинить сыск и наказать виновного за обиду. Государь в ответ сам написал: «Сыщу и по времени сам с тобою видеться буду…» Но прошел день, другой… 8 июля был храмовый праздник в церкви Казанской Божией Матери. Патриарх со всем собором торжественно совершал богослужение. В таких случаях государь с именитыми боярами обыкновенно присутствовал в церкви, но на этот раз его не было. Чрез два дня было в Успенском соборе празднование Положения ризы Господней, принесенной из Персии в Москву при Михаиле Феодоровиче. На этом празднике государь всегда бывал в соборе; но теперь прислал сказать, что не будет… Понял, конечно, Никон, что добродушный и набожный государь сильно гневается на него, если даже отступает от прежнего благочестивого обычая присутствовать в праздничные дни на патриаршей службе. Наконец дело вполне разъяснилось. Царский посланец князь Ромодановский сказал ему:

– Царское величество гневается на тебя и потому не пришел ко всенощной, не велел ждать его и к обедне… Ты оскорбляешь царя – пишешься «великим государем», а у нас один великий государь – царь.

– Называюсь так не по своей воле, – отвечал Никон, – так желал и велел мне называться и писаться его царское величество. У меня есть на то грамоты, писанные собственною его рукой…

– Царское величество, – перебил Ромодановский, – тебя почтил как отца и пастыря, но ты не понял, и теперь государь приказал сказать тебе, чтобы ты впредь не писался и не звался великим государем.

Не вынесло этого удара сердце Никона: он понял, что время его прошло, что козни бояр удались… Отслужив литургию и приняв Святых Тайн, он написал царю следующее письмо:

«Се вижу, на мя гнев твой умножен без правды, и того ради и соборов святых во святых церквах лишавшись; аз же пришелец есмь на земли; и се ныне, дая место гневу, отхожу от места и града сего, и ты имаши ответ пред Господом Богом о всем дати».

Это письмо Никон отправил царю; государь, прочитав, вернул письмо без ответа с патриаршим посланцем. Тогда Никон решился исполнить свое ранее задуманное дело. При конце обедни обратился он к народу с поучением, – сначала прочел слово из Златоуста, затем заговорил о самом себе.

– Ленив я был учить вас, – сказал он между прочим, – не стало меня на это, окоростовел от лени, и вы окоростовели от меня… Называли меня еретиком, иконоборцем, за то, что я новые книги завел, камнями побить меня хотели. С этих пор я вам не патриарх…

Слова эти поразили народ, поднялся говор, шум… Трудно было разобрать, что говорил дальше патриарх. Потом одни заявляли, будто он сказал: «Будь я анафема, если захочу быть патриархом», но другие отвергали это показание.

Кончивши свою речь, Никон снял патриаршее облачение, надел мантию и черный клобук. Народ, наполнявший церковь, был сильно встревожен: многие плакали; другие кричали, что не выпустят его без государева указа. Некоторые из духовных лиц спешили к царю. Никон остался среди церкви; он был в большом волнении: то садился на ступени амвона, то вставал и направлялся к выходу; но народ его удерживал…

Никон, конечно, ждал, что государь сам будет просить его остаться; ждал этого и народ. Но вышло не так. Когда царю дали знать о случившемся в Успенском соборе, он был сильно озадачен…

– Я будто сплю с открытыми глазами! – проговорил он и послал князя Трубецкого и Стрешнева узнать у патриарха, что все это значит, кто его гонит…

Никон отвечал, что уходит по своей воле, что не хочет носить на себе царский гнев. Хотя ему и было передано от царя, чтобы он не оставлял патриаршества; но Никон, конечно, не того ждал: он надеялся от самого царя услышать ласковое слово примирения, ждал, что сам государь придет к нему, своему «собинному другу»; но этого не случилось… Никон снял с себя мантию, вышел из собора и пешком отправился на подворье Воскресенского монастыря. Здесь переждал еще два дня, быть может, все еще надеясь, что царь первый сделает шаг к примирению… Царь молчал. Тогда Никон уехал в Воскресенский монастырь.

Воскресенский Новоиерусалимский монастырь, основанный патриархом Никоном. Современный вид

Никон сначала, казалось, искренне хотел отказаться от патриаршества, просил государя скорее избрать ему преемника, чтобы церковь не вдовствовала; снова подтвердил, что сам не хочет быть патриархом и по желанию царя благословлял крутицкого митрополита заменять себя.

Как враги Никона ни хлопотали охладить чувства государя к Никону, но добродушному Алексею Михайловичу, видимо, было жаль Никона, который словно хотел забыть о власти, трудился очень усердно в своем Воскресенском монастыре, занимался каменными постройками, копал пруды, разводил рыбу, расчищал лес. Царь давал ему денежную помощь на украшение монастыря; даже в знак особенного внимания, в большие праздники, посылал ему в монастырь лакомые яства. Никон мог еще надеяться на примирение с царем, но, на его беду, случились события, которые усилили рознь.

В патриаршем жилище, конечно по совету бояр, был произведен обыск в бумагах Никона. Это страшно обидело его, и он сгоряча написал царю крайне резкое письмо, сильно укорял его. «Удивляюсь, как ты дошел до такого дерзновения», – говорится между прочим в письме, тут же припоминаются прежние обиды. Это письмо очень оскорбило царя, и он прекратил попытки к сближению. Никон между тем стал сожалеть о покинутой власти, – слишком он уже свыкся с нею и с широкой деятельностью. Напрасно старался он подавить свою тоску и недовольство; напрасно изнурял себя трудами при постройках: патриаршие власть и почет все мерещились ему, все привлекали его. Он старался уже всячески смягчить свой поступок, – писал царю, что ушел из Москвы по своей воле; что сана с него никто не снимал и благодать Святого Духа осталась при нем. С большим гневом обрушился он на крутицкого митрополита, когда тот в Неделю ваий совершил шествие на осляти, которое Никон считал патриаршим обрядом. Время тянулось; конца разладу и не предвиделось. Избирать нового патриарха при прежнем, который теперь не желал отказаться от этого сана, было совсем неудобно, – можно было опасаться двоевластия в церкви.

В феврале 1660 г., пожеланию царя, составился собор из высшего русского духовенства и некоторых греков. Между духовными лицами было много врагов Никона, все помнили его властный крутой нрав. Собор обвинил Никона в гордости, в самовольном оставлении патриаршего престола и присудил его даже к лишению священного сана; только Епифаний Славинецкий и один архимандрит заявили потом о незаконности суда без допроса подсудимого. Царь, впрочем, и не думал приводить в исполнение решение собора, а Никон назвал этот собор «жидовским сонмищем». Узнав, что крутицкий митрополит запретил поминать его в церквах, Никон принял это за горькую обиду и предал его анафеме… Царя это сильно встревожило.

В это время прибыл в Москву гаазский митрополит Паисий Лигарид, человек умный и весьма образованный, но способный кривить душой. К нему, как к лицу знающему, обращались часто за советами, и ему пришлось в деле Никона принять большое участие. Лишенный своей кафедры за склонность к латинству, Паисий долго скитался по Греции и Италии; его еще раньше приглашал в Москву сам Никон, нуждавшийся при церковном исправлении в образованных людях. Теперь ловкий и угодливый грек смекнул, что ему гораздо выгоднее стать на сторону врагов патриарха: когда Стрешнев предложил Паисию на решение вопросы о поведении патриарха и об отношении его к царю, Паисий отвечал полным осуждением действий Никона, винил его за гордость, за жестокое обращение с духовенством, за частое употребление отлучения от церкви; даже по поводу собаки Стрешнева осуждал Никона за то, что тот «за шутку» предал боярина анафеме.

Никону были доставлены эти вопросы и ответы. Он принялся горячо опровергать их, излил на бумаге весь свой гнев, смело и резко высказывал свои убеждения и взгляды на отношения церкви и государства, на власть патриарха, – дошел в увлечении и запальчивости даже до того, что заговорил языком пап.

«Не от царей, – писал он, – приемлется начало священства, но от священства на царство помазуются; священство выше царства. Не давал нам царь прав, а похитил наши права: церковью обладает, святыми вещами богатится; завладел он церковным судом и пошлинами. Господь двум светилам светить повелел – солнцу и луне, и чрез них нам показал власть архиерейскую и царскую: архиерейская власть сияет днем, власть эта над душами, царская в вещах мира сего».

Паисий составил целый ряд вопросов, которые были посланы восточным патриархам. Хотя речь шла здесь о действиях Никона, но имя его не упоминалось. Ответы всех патриархов были не в его пользу; один только иерусалимский в отдельном послании умолял царя помириться с Никоном без суда.

Но мириться теперь было уже трудно. Враги Никона все делали, что только было можно, чтобы раздражить его и вывести из терпения. Окольничий Боборыкин завладел неправильно землею Воскресенского монастыря; на челобитье патриарха по этому делу монастырский приказ не обратил внимания; тогда Никон написал государю резкое письмо, где сильно восставал против мирской власти в церковных делах, даже грозил царю гневом Божиим за издание Уложения… Боборыкина он предал анафеме в своей монастырской церкви, а тот донес в Москву, будто бы Никон проклинал самого царя и семью его.

Царь был поражен этим и говорил со слезами на глазах собору архиереев:

– Пусть я грешен; но чем виновата жена моя и любезные дети мои и весь двор мой, чтобы подвергаться клятве?

Никон был по этому делу допрошен; допрашивали и других, и обвинение оказалось совершенно ложным. Постоянные препирательства, жалобы, обвинения – все это, конечно, страшно томило впечатлительного Алексея Михайловича. Он решился пригласить в Москву восточных патриархов, чтобы окончательно решить дело Никона.

Между тем и Никон начал сильно жалеть о разладе с царем. Теперь, когда его враги, и не только могущественные, но и ничтожные, еще так недавно трепетавшие пред ним, всесильным великим «государем и патриархом», «собинным другом царя», давали ему почти на каждом шагу чувствовать его падение, старались всячески оскорбить его, – удар за ударом наносился его самолюбию, и у него не хватало больше терпения выносить все огорчения… Никогда, быть может, жажда власти и величия так не томила его, как теперь. И вот в такую-то пору один из очень немногочисленных друзей его, боярин Зюзин, задумал примирить его с царем, – написал письмо, в котором советовал Никону внезапно приехать в Москву на праздник Петра Чудотворца, к утрене, прямо в собор, и пригласить, по обычаю, государя в церковь, как будто и не бывало никакой размолвки между ними. Зюзин намекал, что такова и воля самого государя… Надо думать, что боярин, слыша часто от царя сожаление о разладе с патриархом, вообразил, что он большую услугу окажет им обоим, если как-нибудь сведет их и даст им удобный случай примириться. Два раза он писал Никону об этом, и его письма как нельзя больше совпадали с тайным желанием Никона. Он отдался весь молитве и посту, – молился, чтобы Господь вразумил его, как поступить. Раз, когда он, изнуренный долгой молитвой, забылся, ему, как он сам потом рассказывал, привиделось видение: будто бы он стоит в Успенском соборе и видит, что все почившие святители восстали из своих гробов и подписывают рукопись о вторичном возведении его на патриаршество. После этого он решился последовать совету Зюзина.

С 17-го на 18 декабря 1665 г. в Успенском соборе шла заутреня. Часа в 3 утра вдруг с шумом растворилась дверь, и вошел Никон с толпой монахов, с преднесением креста, взял посох митрополита Петра и стал на патриаршем месте. Монахи пропели: «Исполла эти, деспота» и «Достойно»… Все в церкви оторопели и недоумевали, как быть… Величавая осанка Никона, его решительный, повелительный голос действовали на всех неотразимо; когда он позвал духовенство к благословению, – все стали подходить к его руке.

Дали знать царю. Во дворце поднялась страшная суматоха. Бояре растерялись, качали головами, не знали, что делать, и только твердили: «Ах, Господи, ах, Господи!»

Никон прислал из собора царю письмо, где рассказал о своем видении, и в конце говорил:

«Пришли мы в кротости и смирении, неся с собою мир: хощете ли самого Христа приять?»

Царь был так смущен, что врагам Никона нетрудно было направить его волю по своему желанию. От имени царя к нему явились бояре, корили его за самовольное возвращение и сказали:

– Уезжай туда, откуда приехал!

Никону ничего более не оставалось, как исполнить это. Последняя надежда его на примирение с царем горько обманула его. Он приложился к образам и, взяв с собою посох св. Петра, вышел из церкви и сказал, что отрясает прах от ног своих.

– Мы этот прах подметем! – насмешливо заметил стрелецкий полковник.

– Да разметет вас Господь оной божественной метлою! – гневно сказал Никон, указывая на комету, горевшую в это время на небе и напоминавшую видом своим метлу.

Никон уехал в свой Воскресенский монастырь. На пути у него отобрали посох св. Петра и допросили насчет приезда в Москву. Никон выдал Зюзина; его после допроса и пыток сослали в Казань.

Удаление патриарха и его размолвка с царем были как нельзя больше на руку врагам всяких «новшеств» в церковном деле. Они заговорили смелее, чем прежде. Самый рьяный из ревнителей старины Аввакум был возвращен из Сибири и явился в Москву. Сам царь ласково беседовал с ним, – старался склонить его к уступкам; сначала Аввакум, казалось, поддался увещанию, но ненадолго, а там опять принялся за свою прежнюю проповедь в защиту старины, будто бы поруганной Никоном. Горячая, искренняя и сильная проповедь Аввакума действовала на многих: ему удалось привлечь к своему учению нескольких боярынь, в том числе княгиню Урусову и боярыню Морозову, которые помогли расколу. Никита Пустосвят и Лазарь Муромский своими сочинениями тоже послужили «старой вере». Немало было и других поборников ее. Повсюду являлись разные странники, отшельники, блаженные, которые возвещали народу, что наступает кончина света, что скоро придет антихрист, грозили вечной гибелью всем, кто примет трехперстное сложение, трегубое аллилуйя, будет произносить и писать Иисус вместо Исус и проч.

Надо было, наконец, принять какие-нибудь решительные меры против распространения раскола. Собор духовных лиц в 1666 г. рассмотрел и осудил сочинения некоторых лжеучителей; призывали их и других распространителей вредных мнений против церкви, обличали, увещевали их отречься от заблуждений, грозил и подвергнуть наказанию. Многие выражали раскаяние; но были и нераскаянные староверы: Никита Пустосвят хотя с виду и отрекся, но с тайным намерением снова помогать расколу; Аввакум не сдался ни на какие убеждения, – его торжественно лишили сана, предали проклятию и сослали в Пустозерский острог. Иным за их резкие выражения даже урезаны были языки.

Никон, узнав, что по поводу его удаления с патриаршего престола царь хочет собрать собор в Москве, поспешил предуведомить византийского патриарха обо всем, как было. В длинном послании Никон откровенно рассказал о причинах своего удаления, жаловался, не стесняясь в выражениях, на самого царя, бранил Паисия Лигарида…

Послание это не дошло по назначению: оно было перехвачено на дороге и послужило потом значительно к обвинению Никона.

Суд над Никоном

В ноябре 1666 г. прибыли в Москву патриархи. Торжества в честь их длились целый месяц. Наконец приступили к делу. Паисий Лигарид, которому поручено было исполнять обязанность докладчика, сумел подготовить патриархов, настроить их против Никона.

В начале декабря Никон был привезен в Москву. Перед отъездом из монастыря он приобщением [св. причастием] и елеосвящением приготовился к собору, словно к смерти, сказал поучение братии и простился с нею. Повезли его ночью с такою тайной, что он даже в сильном раздражении спросил везших его, уж не хотят ли его задавить, как митрополита Филиппа…

Никогда еще не бывало в Москве такого собора, какой состоялся теперь. Два восточных патриарха (антиохийский – Макарий и Паисий – александрийский), десять митрополитов и множество других духовных лиц заседали на этом соборе.

Никон явился сюда во всем величии патриаршего сана, с преднесением креста, так что все и сам царь должны были встать при его входе… Царь указал ему на место наряду с архиереями. Никон огляделся и, увидев, что не было для него особенного почетного патриаршего места, сказал:

– Благочестивый царь, я не принес своего места с собою; буду говорить стоя!

Все восемь часов, пока продолжалось заседание, Никон простоял, опершись на свой посох.

На соборе дело приняло такой вид, как будто бы между царем и патриархом шла тяжба, а собор должен был совершить суд. Сам государь со слезами на глазах, взволнованным голосом начал жаловаться на самовольное удаление патриарха, на восьмилетнюю смуту в церковных делах и заявил, что никакой вражды не питал к Никону…

Будь Никон уступчивее, смирись он хотя немного, и, кто знает, быть может, тут же на соборе совершилось бы примирение между прежними друзьями. Но Никон, во всем блеске своего величия, опершись на посох, гордо стоял пред царем и собором. Много горечи и обиды накопилось в его душе; не смирение и любовь, а чувство обиды говорило в сердце его! На обвинения он отвечал обвинениями, объяснил, что ушел от гнева государя, а патриаршества не оставлял. Царь предъявил собору перехваченное письмо Никона к византийскому патриарху и жаловался на обидные выражения. Никон отвечал, что послание писал он к своему собрату тайно и не виноват, что написанное тайно сделалось явным. На чтении и разборе письма собор остановился долго. Делались замечания, спорили, обвиняли патриарха в самовольстве, гордости, превышении власти… В жару спора Никон делал резкие замечания, тем более что он не мог не видеть, что к нему придираются, хотят его обвинить во что бы то ни стало.

На втором заседании, когда речь зашла о побоях, нанесенных боярином Хитрово патриаршему посланному, антиохийский патриарх Макарий заявил, что боярин вполне прав, так как он исполнял царскую службу, и при этих словах сам встал с места и благословил его. Сильно напали на Никона за его резкий отзыв о Паисии Лигариде, за обвинение его в неправославии. Никон, крайне раздраженный спором, выразил тут же сомнение в достоинстве собора и в праве собравшихся лиц судить его и даже усомнился в православии греческого Номоканона, напечатанного в Италии.

12 декабря в патриаршей крестовой палате были прочтены Никону обвинения: выставлялось на вид, что он смутил Русское царство, вмешивался в гражданские дела; что давал своему монастырю гордые названия Вифлеема, Голгофы, Иерусалима; что злоупотреблял анафемой, Номоканон называл еретической книгой; что мучил иноков мирскими наказаниями и пытками…

Его объявили лишенным патриаршества и священства, только иночество было оставлено за ним.

Затем был исполнен обряд снятия сана. При этом Никон спросил:

– Почему вы действуете здесь, в монастырской церкви, тайно, как воры? При всем народе в соборе умоляли меня принять патриаршество. Пойдем и теперь в ту же великую церковь.

Патриархи сами сняли с него клобук и панагию. Не смог снести всего этого молча бывший всесильный владыка, не сдержал своего сердца…

– Жемчуг-то с клобука поделите меж собою, – заговорил он, – придется вам по нескольку золотников. Бродяги!.. Ходите повсюду за милостыней, чтобы султану заплатить дань!

Решено было отвезти Никона в заточение в Ферапонтов монастырь.

– Никон, Никон! – говорил он, садясь в сани. – Отчего все это тебе приключилось? Не говори правды, не теряй дружбы сильных. Устраивал бы ты богатые трапезы да вечерял бы с ними – не было бы тебе этого!

Тяжело жилось в первые годы «ферапонтовскому заточнику». Архимандриту, который должен был находиться при нем, был дан строгий наказ:

«Беречь, чтобы монах Никон писем никаких не писал и никуда не посылал; беречь накрепко, чтобы никто никакого оскорбления ему не делал; монастырским ему владеть ничем не позволять, а пищу и всякий келейный покой давать ему по его потребе».

Хотя особенным лишениям Никон не подвергался в заточении и обходились с ним по царскому приказу бережно, но отсутствие власти и широкой деятельности было для него крайне тяжелым лишением. Государь, видимо, жалел Никона, быть может, в душе даже раскаивался, что поступил с ним слишком круто. Высокомерие и гордость Никона во время соборного суда должны были, конечно, сильно раздражить вспыльчивого Алексея Михайловича, но когда дело кончилось и могучий прежде и величавый патриарх обратился в злосчастного заточника отдаленной пустыни, то обычная доброта несомненно заговорила в сердце царя, и ему стало жаль Никона, своего бывшего задушевного друга; быть может, закрадывался в душу благочестивого царя и страх, и шевельнулся даже вопрос, по-христиански ли он поступил… Отменить решение собора уже нельзя было, но ослабить силу горечи в душе пострадавшего и хотя сколько-нибудь примириться с ним еще было возможно. И вот царь, еще пред отъездом Никона в Ферапонтов монастырь, посылает ему с боярином деньги, меха, одежды и просит прощения и благословения, но Никон отказывается принять царские дары, не дает благословения и говорит:

– Будем ждать суда Божия!

Алексей Михайлович и после этого посылал ему дары, но Никон отсылал их назад; только в Пасху 1667 г. он принял привезенное ему от царя вино и пил за его здоровье. После этого положение Никона улучшилось; ему позволено было выходить из монастыря, увеличено содержание, в монастыре стали оказывать ему почет, как патриарху. Он сам никак не хотел допустить мысли, чтобы собор мог лишить его сана, и постоянно употреблял патриарший титул, вырезывал его на крестах, которые ставились около монастыря по дорогам; вырезывал его на стульях своей работы. На Никона делали доносы, будто он хочет бежать из монастыря и вернуть себе свой сан с помощью черни; а во время разинского восстания доносили, будто он был в сношениях с мятежниками; но дознание не подтвердило доноса, и царь до своей смерти выказывал благосклонность бывшему патриарху, посылал ему щедрые дары, разбирал его частые жалобы.

С. Д. Милорадович. «Суд над патриархом Никоном». 1885 г.

Никон под старость заметно слабел и телом, и умом. Всякие мелочи и дрязги гневили его; он постоянно вздорил с монахами, особенно не ладил с иноками соседнего Кирилловского монастыря, беспрестанно докучал царю жалобами, иногда даже нелепыми, жаловался, между прочим, на кирилловского архимандрита, например, за то, что он насылает ему в келью чертей…

Борьба с расколом

Тот же собор, который осудил Никона, одобрил его церковные исправления и книги, изданные им. На этом же соборе был и допрошены главные противники их, «староверы», как называли они себя. Одни из них (Александр Вятский, Феоктист, Никита, Ефрем и Неронов) покаялись и были прощены, нераскаянные (Аввакум, Лазарь, Федор) преданы анафеме и сосланы в ссылку. В 1667 г. великий собор, на котором были восточные патриархи, снова подтвердил эти постановления и в самых сильных выражениях произнес анафему на всех непокорных.

После этого все староверы обратились уже в раскольников, и совершилось их решительное отделение от церкви. Так явился раскол – одно из самых печальных явлений русской жизни. Крайнее невежество и дух крайней нетерпимости породили его. Никон, как мы видели, вовсе не вводил чего-либо нового в церковную жизнь, напротив, он хотел восстановить в церкви настоящую старину, очистив ее от тех наростов и извращений, какие явились вследствие злоупотреблений и ошибок, которые именно и были печальными новшествами в Русской церкви. Никон был «старовером» и «старообрядцем» в лучшем смысле этих слов, а противники его, называвшие себя этими именами, этого не понимали и стояли за старину, восходившую не дальше их отцов и дедов, – старину, искаженную невеждами-справщиками. В основе раскола, таким образом, лежит огромное недоразумение. Да и те «новшества», которые будто бы вводились Никоном в церковный обиход, вовсе и не касались сущности православной веры. Но в том-то и беда, что в то время вследствие невежества обрядность заслоняла сущность веры, и потому этой сущности многие совсем понять не могли. Сложение перстов, двоение или троение аллилуйя, служение на пяти или семи просфорах, осьмиконечный или четвероконечный крест на них – вот главные вопросы, которые послужили поводом к расколу.

Ревнители «древнего благочестия» твердили только одно:

– До нас положено, и лежи оно так во веки веков; православным помереть нужно за един аз!

Непонимание сущности веры и слепая нетерпимость, неизбежные спутники невежества, повели к ожесточенной борьбе. Ревнители старины всячески старались мешать Никону в деле благоустройства церкви, а он, по своему нраву не выносивший противоречия, не довольствовался духовным оружием, да и справедливость требует сказать, что этого оружия недоставало: не было еще ни школ, ни проповедников; пошли в дело ссылки, тюрьма, телесные наказания; явились, таким образом, «гонимые за веру мученики». Слепотствующих ревнителей древнего благочестия, этих без вины виноватых, на соборе предали анафеме; правительство посмотрело на них как на преступников;

да и могло ли оно смотреть иначе на людей, которых проклинала церковь? И вот люди, заблуждающиеся в делах веры, но считающие именно себя хранителями божественной истины, обращаются невольно в государственных преступников.

Сильнее всего сказалось противодействие церкви и государству на дальнем севере – в Соловецком монастыре. Когда в 1657 г. сюда были присланы новые книги – здесь их не хотели принимать, и началось «стояние за старую веру». Сначала в Москве не обратили большого внимания на это – были заняты вопросом о Никоне. В Соловках было много приверженцев старины. Главным коноводом явился архимандрит Никанор, живший здесь на покое; он был заклятый ревнитель старины и более всех побуждал братию «постоять за старую веру».

В Соловецком монастыре смелее, чем где-либо, раздались мятежные крики:

– Не принимаем новоизданных книг; не хотим знать троеперстного сложения, имени Иисус, трегубого аллилуйя! Все это латинское предание, антихристово учение; хотим оставаться в старой вере и умирать за нее!

Сюда был прислан для увещания непокорных архимандрит Сергий из Москвы. Он собрал монахов и прочел им царский указ и грамоты собора.

– Указу великого государя мы послушны, – кричали ему в ответ, – и во всем ему повинуемся, а повеления о сложении перстов, об аллилуйя и новоизданных печатных книгах не приемлем!

При этом встал Никанор и, показывая троеперстное сложение, закричал:

– Это учение и предание латинское, предание антихристово, – я готов пострадать! Да у вас теперь и главы, патриарха, нет, а без него вы не крепки!

– Выберите кого-либо, с кем можно было бы говорить без шума! – сказал Сергий монахам.

Со всех сторон раздалось: «Геронтий, Геронтий!» Выступил Геронтий и задал Сергию вопрос:

– Зачем вы в молитве «Господи Исусе» отъемлете имя Сына Божия?

При этом все монахи завопили:

– Ох, ох! Горе нам! Отнимают у нас Сына Божия! Где вы девали имя Сына Божия?!

Говорить и убеждать тут было излишне.

Пробовал Сергий говорить с Геронтием при немногих свидетелях; но и здесь дело кончилось ничем…

Чтобы как-нибудь сломить упорство противников, Сергий стал задавать «страшные» вопросы:

– Как по-вашему? Великий государь царь Алексей Михайлович православен ли?

Монахи отвечали на это, конечно, утвердительно.

– А повеления его, присланные к вам, православны ли?

Застигнутые врасплох этим вопросом, монахи смолчали.

– Освященный собор православен ли? – продолжал Сергий.

– Прежде патриархи были православны, – отвечал Геронтий, – а теперь Бог весть, потому что живут в неволе, а российские архиереи православны!

Стены Соловецкого монастыря. Современный вид

– А соборное повеление, присланное с нами, православно ли? – допрашивал Сергий.

– Повеления соборного не хулим, – отвечали ему, – а новой веры и учения не приемлем, держимся предания святых чудотворцев и за их предания хотим все умереть!

В челобитной, посланной царю от соловецкой братии, находим между прочим следующее:

«В новых книгах Никона вместо Исуса написано с приложением лишней буквы Иисус, что нам, грешным, страшно и помыслить. Милосердый государь! Помилуй нас, нищих своих богомольцев, не вели нарушать предание прародителей твоих и начальников наших, соловецких чудотворцев!»

Когда же из Москвы были присланы новые увещания, то соловецкие монахи повторяют то же самое и, говоря, что они готовы умереть за старину, прибавляют:

«Вели, государь, на нас свой царский меч прислать и от сего мятежного жития переселить нас на оное безмятежное житие».

После этого действительно оставалось только обнажить меч.

В 1668 г. под стенами Соловецкого монастыря явился небольшой отряд стрельцов… Со стен обители загремели пушки. Стены, построенные еще Филиппом, были крепки, на них стояло 90 пушек, запасов было много; в монастыре было человек пятьсот всякого люда, в том числе немало воровских казаков с Дону. Мятежники думали «отсидеться» и «отбиться» от царской рати.

Только через восемь лет после упорной обороны, 22 января 1676 г. удалось уже третьему воеводе взять монастырь приступом. Главнейшие мятежники были повешены.

С этой поры идет неустанная борьба правительства с расколом; усиливаются преследования, – растет и ревность «староверов»; они в своем невежественном ослеплении воображают себя мучениками за истину, потом распадаются и сами на разные толки; некоторые из них доходят до изуверства…

Восстание Разина

На Дону, как известно, обитало многочисленное казачество. Оно резко распадалось на «домовитых», настоящих казаков и «голутвенных», или «голытьбу». Последние представляли скопища всяких скитальцев и беглецов, искавших на «тихом» Дону вольного казацкого житья. Из них-то и составлялись шайки воровских казаков, ходивших на Волгу и другие торговые пути грабить купеческие караваны, «зипунов себе добывать», как выражались они. Для защиты от них приходилось посылать с купцами вооруженные отряды; для этой же цели служили построенные по Волге городки, т. е. небольшие крепости, население которых в старину состояло преимущественно из служилого люда и которые впоследствии разрослись в настоящие города; таковы были Самара, Саратов, Черный Яр, Царицын.

С конца XVI в., со времени закрепощения крестьян, число воровских казаков на Дону быстро растет; толпы беглого люда постоянно прибывают сюда. Усиление крепостничества в XVII в., обременение крестьян всякими повинностями и поборами, притеснения воевод, неправосудие – все это усиливает побеги и деревенских крестьян, и посадских людей. Деревни, села и целые посады пустеют. Служилые люди жалуются на безлюдье в своих поместьях, не могут отбывать воинской повинности, вконец разоряются… Начинается со стороны правительства усиленная ловля беглецов: они не могут даже по степной окраине осесться, им постоянно приходится скрываться, жить «вне закона», переходить с места на место, пробавляться «воровским промыслом». Разбои страшно усиливаются. Правительство то и дело что посылало воинские отряды да сыщиков ловить этих «лихих людей». В самой Москве разбои, грабежи, убийства принимают ужасные размеры. Все это было следствием не одной только нравственной грубости, а также и крайней бедности и бесправия низшего, черного люда. Беглецы, ушедшие из государства, из-под закона, становились злейшими врагами их, тем более что должны были ожидать преследования от них.

Голытьба, собравшаяся в огромном числе по низовьям Дона, Волги и Яика (Урала), только и ждала себе смелого вождя, чтобы начать «лихие дела» в больших размерах. Такой вождь нашелся. Это был Стенька Разин.

Он был настоящим порождением буйной, разбойничьей вольницы. Силач, могучего сложения, с мрачным, грозным видом, Стенька невольно обращал на себя внимание каждого: в его правильном, но суровом лице и диком, проницательном взоре, в его решительных движениях, в голосе сразу чуялась железная, непреклонная воля. На толпу его вид и речь производили подавляющее впечатление: суеверный люд видел в нем какую-то темную, неотразимую силу, считал его колдуном. В его душе гнездилась ненасытная жажда зла; кровожадный и жестокий, он тешился муками своих жертв; ему необходимы были необычайные, сильные, страшные ощущения; сострадания он не знал… Необузданная воля не выносила ничего, что может сколько-нибудь сдерживать ее: совесть, честь, справедливость для него не существовали. Он всею силою своей души ненавидел все, что ограничивает и направляет деятельность человека: закон, государство, церковь; он был вполне представителем тех голутвенных казаков-разбойников, «удалых добрых молодцев», как называют они себя. В одной казацкой песне говорится:

У нас-то было, братцы, на тихом Дону,

Породился удал добрый молодец,

По имени Стенька Разин Тимофеевич;

Во казачий круг Степанушка не хаживал, —

Он с нами, казаками, думу не думывал, —

Ходил, гулял Степанушка во царев кабак,

Он думал крепку думушку с голытьбою!

Судари мои, братцы, голь кабацкая,

Поедем мы, братцы, на сине море гулять;

Разобьем, братцы, басурмански корабли —

Возьмем мы казны, сколько надобно!

Степан Разин

Стенька с домовитыми казаками сойтись не мог: они верно исполняли царскую службу и соблюдали законность. Атаман их Корнилий Яковлев в Черкесске, уважаемый ими, сдерживал их от каких бы то ни было незаконных действий; зато тут же нашлось немало голытьбы, готовой идти за дерзким вожаком на какое угодно предприятие. Набрав себе шайку отчаянных казаков, Разин задумал было погулять по Азовскому морю, «пошарпать» турецкие берега, но Яковлев не допустил этого.

Тогда на нескольких стругах (легкие суда) Разин поднялся вверх по Дону и переволокся на Волгу… Скоро здесь заговорили о лихих разбойниках. Ватага Стеньки была разделена на сотни и десятки и управлялась по казацкому обычаю, а сам Разин был атаманом. На берегу Волги они заложили стан и поджидали добычу, – и недолго пришлось ждать. Шел по Волге целый караван судов с товаром, в сопровождении отряда стрельцов; но у Разина было уже с тысячу товарищей, готовых на все… Караван был остановлен, ограблен, хозяев Стенька приказал повесить на мачтах, других утопить, а простым стрельцам и рабочим он объявил:

– Вам всем воля; идите себе, куда знаете. Силою я не стану вас неволить быть у себя, а кто хочет идти со мной – будет вольный казак…

Работники и стрельцы пристали к Разину.

Затем он пробрался на Яик, где было много воровских казаков; смелым обманом он завладел здешним городком и засел в нем на зиму. Царские отряды, высланные против него из Астрахани, были разбиты.

Из Яика Разин отправился промышлять на море, пограбил персидские суда, приставал к персидским берегам, опустошал села и города. Нападали казаки по большей части невзначай, так что жители со страху разбегались и покидали свое достояние, а там, где можно было ожидать отпора, Стенька пускался на хитрости… Добычу казаки промыслили себе небывалую, многих захватили в плен, пленных персиян обменивали на христианских невольников и потом хвалились, будто сражались за свободу своих братьев по вере и племени.

Персидский шах выслал против Разина семьдесят боевых судов. Казаки вступили с ними в бой, потопили большую часть их, а некоторыми завладели. Эта победа доставила Стеньке Разину громкую славу в казацком мире.

Велика была добыча «лихих удальцов», много награбили они золота, дорогих тканей и всякого узорочья, но хлеба было у них мало, пресной водой трудно было раздобыться, и болезни стали одолевать их. Пришлось подумать о возвращении домой: довольно себе добыл каждый добра, было чем похвалиться и на что весело пожить…

В конце лета 1669 г. Разин вернулся в устье Волги; навстречу ему вышел на судах отряд царской рати, но не для битвы. Воевода велел объявить Разину, что государь простит ему лихие дела его и позволит ему вернуться на Дон, если казаки отдадут свои морские суда (струги), пушки, захваченные из царских городов и судов, отпустят служилых людей, приставших к ватаге их, и персидских пленных.

Разин согласился, приехал в Астрахань, принес повинную, но всех требований не исполнил: не выдал всех пленных и пушек. Воеводы не решились настаивать: они, как по всему видно, сами сильно уже побаивались дерзкого атамана. Силы у них было немного; стрельцы и черный народ сочувствовали разинцам…

Казаки стали под Астраханью станом. Десять дней провели они тут; каждый день ходили по городу; сбывали за бесценок награбленное добро: шелк, бархат, золотые изделия и проч. Ловкие астраханские торгаши, русские, армяне и персы в несколько дней обогатились… Сподвижники Разина щеголяли в богатых персидских нарядах: рядились в шелковые и бархатные одежды; драгоценные камни и жемчуг сияли на их шапках. Атаман от других отличался лишь своим повелительным видом. Разин внушал всем какой-то страх и подобострастие; пред ним не только снимали шапки, но кланялись ему в ноги и величали его «батюшка Степан Тимофеевич».

Расхаживая среди народа, Разин со всеми встречными приветливо разговаривал, оказывал нуждающимся помощь, щедро, полными горстями, сыпал серебро и золото… Понятно, какое обаяние производила его личность на темный народ. С жадным любопытством сбегались толпы поглазеть на казачьи суда, полюбоваться атаманским стругом «Соколом», как называет его народная песня (веревки на нем были шелковые, паруса – из дорогих персидских тканей…).

Невежественный народ мало задумывался над тем, что «работнички Стеньки Разина», как называли себя разбойники, промышляли себе богатство разбоем и душегубством. Они грабил и и губили басурман да своих разбогатевших людей, а бедняков и простого народа не трогали, даже сулили им всякие блага, – этого было довольно для многих темных людей; вот чем надо объяснить, что в иных народных песнях воспевается не только удаль и сила воровских казаков, но даже величаются они «удалыми, добрыми молодцами» и сравниваются с прежними богатырями могучими… Этим же объясняется, почему и Стеньку величали «батюшкою».

Б. М. Кустодиев. Степан Разин… 1918 г.

Дикий разгул казацкий и зверская необузданная натура самого Стеньки Разина не знали удержу. Один иностранец-очевидец рассказывает о таком ужасном случае. Стенька с ватагой своей катался по широкому раздолью Волги на струге; вино хмельное, по обычаю, лилось рекой и туманило казацкие головы. Подле Стеньки сидела пленница – персидская княжна. Роскошный наряд, вышитый золотом и серебром, бриллианты и жемчуг увеличивали блеск ее замечательной красоты. Пленница эта сильно нравилась суровому атаману.

Вдруг он вскакивает с места и, обращаясь к Волге, говорит:

– Ах ты, Волга-матушка, река великая! Много ты дала мне и злата, и серебра, и всякого добра, славою и честью меня наделила, а я тебя еще ничем не поблагодарил! На ж тебе, возьми!

При этом Стенька схватил княжну одной рукой за горло, а другой за ноги и кинул в реку.

По народному поверью, после удачного плавания по морю или реке следовало бросить в воду что-либо ценное в знак благодарности. Поверье это возникло, конечно, из древнего языческого обычая приносить жертвы водным божествам… Стенька в зверском порыве принес человеческую жертву Волге-матушке.

Разин, несмотря на свое обещание оставить лихие дела, отправляясь на Дон со своей шайкой, продолжал по-прежнему буйствовать и чинить повсюду дикое самоуправство. Когда же от него потребовали, чтоб он вернул от себя приставших к нему нескольких стрельцов, он с гневом ответил:

– У нас, у вольных казаков, этого не водится, чтобы беглых выдавать. Кто к нам придет, тот волен. Мы никого не силуем, а хочет – пусть уходит!

Когда Стенька прибыл в Царицын и толпа донских казаков явилась к нему жаловаться на притеснения и лихоимство воеводы, суровый атаман потребовал, чтобы все обиженные были удовлетворены, – воевода исполнил это требование.

– Смотри мне, – пригрозил ему Стенька, – если я услышу, что ты будешь притеснять казаков… я тебя живого не оставлю!..

Воеводе пришлось молча выслушать эту угрозу воровского атамана, который, очевидно, своим заступничеством хотел расположить к себе простой люд и казаков.

Перешедши на Дон, Разин устроил на небольшом острове городок Кагальник (между станицами Кагальницкою и Ведерниковскою) – наподобие Запорожской Сечи, – велел обнести его земляным валом; казаки устроили себе здесь землянки.

Молва об удаче Разина, о его «казне несметной» широко разносилась по степной украине [окраине]. Со всех сторон сбегалась к нему голытьба; гулящие и лихие люди находили у него пристанище, даже с Украины, из Сечи, приходили к нему казаки. Домовитые, зажиточные казаки, понятно, чуждались голутвенных, воровских казаков, а Разин действовал совершенно иначе: он братался с ними, ловко выставлял на вид, что он заботится об их выгодах, держался с ними на равной, товарищеской ноге. Это, конечно, очень было по душе всяким беглецам, бежавшим от тяжкой нужды или от наказаний. Толпы всякого сброду собирались около него и готовы были идти за ним всюду, куда он их поведет. Зато домовитые донские казаки, бывшие под начальством Корнилия Яковлева, враждебно смотрели на Разина и его шайку, быстро растущую; но Стеньке бояться домовитых было нечего: у него силы было больше, чем у них. Простой народ видел в нем необыкновенного человека. Ходила молва, что он – чародей; что его не берут ни вода, ни огонь; что он может заговаривать всякое оружие. «Ваши пушки, – говорит Стенька в одной песне, – меня не возьмут, легки ружьеца не проймут». Не только народ, но и царские служилые люди признавали в нем какую-то чудодейственную силу; воеводы даже в своих донесениях царю писали об этом. По народным преданиям, нельзя было и поймать его: случалось, ловили его, но он тряхнет кандалами, и они летят у него с рук и ног; выстрелят в него из ружья – пуля отскакивает… Эти слухи, суровый, мрачный вид Стеньки, проницательный взгляд – все это усиливало его обаяние на простой народ, его товарищей…

Толпы всякой голи, собравшиеся в Кагальнике, только и ждали знака своего атамана, чтобы начать «свою работу», да и Разин уже скучал в бездействии. Он дал казацкое устройство своей ватаге и, прикидываясь верным слугою царя, на сходках постоянно кричал, что пора идти против бояр.

В мае 1670 г. Стенька с воровской своей ватагой поднялся по Дону вверх, переволокся на Волгу. Жители Царицына сдали ему город; воевода был утоплен мятежниками… В городе Разин ввел казацкий строй: разделил жителей на десятки и сотни, назначил атамана. Отсюда Стенька разослал по всему Поволжью своих посланцев подбивать народ и служилых людей к мятежу…

Под Черным Яром Разин встретил ратный отряд, плывший по Волге на стругах против него. Как только стрельцы увидали Стеньку, закричали:

– Здравствуй, наш батюшка! Смиритель всех наших лиходеев!

Затем перевязали своих начальников и выдали их казакам.

– Будут ли в Астрахани драться против меня? – спрашивал Разин у них.

– В Астрахани – свои люди, – отвечали ему, – только ты придешь, тут же тебе город и сдадут…

В половине июня Разин расположил свое полчище станом под Астраханью. Воевода князь Прозоровский приготовился к обороне, осмотрел укрепления, распределил боевые силы… Митрополит совершил крестный ход по укреплениям и молебствия. Но угрюмые лица стрельцов не предвещали ничего доброго.

Вечером 21 июня раздался всполошный набат, зазвонили на астраханских башнях: казаки с лестницами шли на приступ. Воевода выехал со своего двора в панцире на боевом коне; ударили в тулунбасы (литавры), затрубили в трубы. Это был знак к сражению. Около воеводы собрались стрелецкие головы, дворяне… Он обратился к ратным людям с ободрительной речью. Ночная тень уже спускалась на землю… Казаки Разина делали вид, будто хотят ударить на главные городские ворота; сюда и сосредоточили свои силы осажденные; но в то же время с другой стороны разинцы лезли по лестницам на стену, а астраханцы-изменники подавали им руки, помогали взбираться… Воевода и опомниться не успел, как раздался за ним крик казаков, и толпы их с астраханскими союзниками с яростным воплем кинулись на служилых людей и стали избивать их; сам князь Прозоровский, раненный копьем, упал с коня. Верному слуге князя удалось снести раненого господина своего в собор. Здесь многие искали спасения, но разбойники не остановились и пред святынею храма: выломали дверь, бросились на беззащитных людей, били, вытаскивали их из церкви и вязали… На следующее утро Стенька явился «суд править». Он начал с князя Прозоровского, повел его на башню. Все видели, что атаман сказал князю что-то на ухо, но тот покачал отрицательно головой. Тогда Стенька столкнул его с высоты головою вниз… За гибелью воеводы последовала смерть других. Суд Разина был короток: он приказал всех побить. Стрельцы, казаки и чернь одних рубили мечами, других бердышами, иных били кольями… По выражению летописца, «кровь человеческая текла, я ко река». Всех убитых насчитали 440 человек.

Затем Стенька велел вытащить из приказной палаты все дела и всенародно сжечь их на площади.

– Вот так, – хвалился он, – я сожгу все дела и наверху (т. е. в Москве)!

Три недели Стенька после того пробыл в Астрахани и предавался разгулу и пьянству; в угоду черни он обрекал на смерть всех, кто хоть чем-нибудь был неприятен ей: одних резали, других топили, третьих калечили, рубили ноги и руки…

В Астрахани Разин также установил казацкий строй: жители разделены были на тысячи, сотни и десятки, дела должны были решаться кругом, т. е. общей сходкой; для управления избирались атаманы, есаулы, сотники и десятники.

Оставив в Астрахани атаманом Ваську Уса, Разин с ватагой своей поплыл вверх по Волге на двухстах стругах; по берегу шла конница…

Казачий струг

Саратов сдался без обороны. Стенька велел утопить саратовского воеводу, перебить всех дворян и приказных людей, а в городе введено было казацкое управление, как в Астрахани. Самара занята была после непродолжительной борьбы сторонников Разина в городе с противниками. И здесь воевода был утоплен, дворяне и приказные беспощадно истреблены и водворен казацкий строй.

В первых числах сентября Разин дошел уже до Симбирска. Чем дальше шел он, тем больше росли его силы: к полчищу его присоединялись ратные люди попутных городов и шайки беглых холопов и воров, охочих, по казацкому выражению, «дуван дуванить» (добычу делить) с удачливым атаманом. Разин рассылал своих посланцев во все стороны по московской земле возмущать народ. Особенно успешно действовали воровские посланцы в Приволжье, в нынешних губерниях Нижегородской, Тамбовской и Пензенской, проникали даже до Новгородской земли, до берегов Белого моря, пробирались и в самую Москву. В своих воззваниях Стенька извещал, что «идет уничтожить бояр, дворян и приказных людей»… Зная, как русский народ глубоко предан своему государю и как высоко чтит церковь, Разин заявлял, что он идет главным образом против бояр и приказных; даже распространял слух, что с ним – царевич Алексей (умерший в том году), бежавший будто бы от суровости отца и злобы бояр, и патриарх Никон… Для многих крестьян, обратившихся после Уложения совсем в подневольных людей и терпевших насилия и неправды, и для закабаленных холопов воровские воззвания Стеньки были сильной приманкой: «вольное казацкое житье», о котором давно уже шла молва и песни пелись, слишком уж было привлекательно для многих, и толпы народа шли к Разину… Посланцы его поднимали православных за низверженного патриарха, староверов возбуждали против новшеств, инородцев (мордву, черемису) – против русских, магометан вооружали на христиан и наоборот, служилых людей – на начальников, холопов – на господ. Все было пущено в ход, лишь бы как-нибудь замутить Русскую землю… Недовольных было тогда очень много, и агенты Разина да «прелестные» письма его имели большой успех. Подымался всюду недовольный и невежественный люд в чаянии всяких благ и казацких вольностей… Стенька Разин искал помощи и на стороне, сносился даже с крымским ханом, пытался и его орды поднять на Москву, заводил переговоры и с Персией…

Полчище Разина 5 сентября явилось под Симбирском. Посадские жители и тут охотно впустили его; но взять самый город, или кремль, оказалось очень трудно: он был хорошо укреплен, и воевода Иван Милославский решился защищаться до последней крайности. Около месяца простоял Разин под стенами города; с каждым днем силы его росли; к нему валом валили со всех сторон повстанцы, а все-таки взять город с бою ему не удавалось. Но и осажденным становилось уже не под силу держаться дольше. К счастью, на выручку им пришел князь Юрий Барятинский; он вел хотя небольшое, но правильно устроенное войско, были даже у него отряды, обученные на европейский лад, а противники представляли громадное, но нестройное полчище всякого сброду. Произошло несколько жарких схваток. Сам Стенька бился отчаянно; целый день длился бой, наконец с наступлением ночи Разин, обессиленный и израненный, отступил. Приступом взять город тоже не удалось; Разин понял, что дела его совсем плохи, и ночью тайком со своими донцами бежал, покинув толпы своих приверженцев на произвол судьбы… Утром, когда мятежники узнали о бегстве атамана и казаков, думали и они бежать вниз по Волге, но Барятинский напал на них; нестройное полчище было разбито; более шестисот человек было захвачено и казнено; по берегу Волги на далекое протяжение были поставлены виселицы…

Жители окрестных сел и деревень, приставшие к Разину, стали являться к воеводе с повинной…

Победа Барятинского спасла государство от страшного потрясения. Уже со всех сторон направлялись к Разину толпы повстанцев. Мятеж грозил принять огромные размеры. На всем пространстве между Окою и Волгой к югу до Саратова и на запад до Рязани и Воронежа, по всей полосе земли, где ныне губернии Симбирская, Пензенская и Тамбовская, заколыхался темный люд. Крестьяне помещичьи, монастырские, дворцовые нападали на своих господ и начальных людей, беспощадно мучили их, избивали…

Мятежное волнение становилось все сильнее и сильнее, воровские письма Стеньки вводили темный люд в соблазн: многие воображали, что и в самом деле все заживут счастливо, если повсюду водворятся казацкие обычаи.

Поход Разина вверх по Волге получал значение дикой борьбы необузданной казацкой вольницы с установившимся на севере строем жизни.

Упорная защита Симбирска дала время правительству хотя сколько-нибудь собраться с силами для борьбы, а поражение, нанесенное Стеньке, а затем бегство были смертельным ударом делу его. Обаяние его, как чудодея, которого ни пуля, ни сабля не берет, с которым никто справиться не может, сразу исчезло, а предательское бегство совсем уронило его в глазах народа.

Шайки мятежников, поднятых Разиным, еще свирепствовали в разных местах, завладели монастырем Макария Желтоводского, попытались было осадить Нижний [Новгород], но были рассеяны. Мятежники повсюду, где могли, подобно Разину, избивали воевод и приказных людей, жгли приказные бумаги и водворяли казацкие порядки. Но недолго продолжалось торжество повстанцев… Нестройные ватаги их не могли нигде устоять против ратных сил. Показачившиеся жители городов и поселяне каялись, являлись к воеводам с повинной, выдавали главных зачинщиков. Мало-помалу на севере восстание улеглось.

Вид Астрахани в XVII в. Гравюра. XIX в.

Когда Стенька бежал из-под Симбирска, уже его не впустили к себе ни самарцы, ни саратовцы. Пробыв несколько времени в Царицыне, он проехал на Дон, рассчитывая поднять донцов; но как он ни старался, все было напрасно. Тогда он водворился в Кагальнике и стал скликать к себе народ. Наконец весной напали на него донские казаки (домовитые) и схватили его вместе с братом его Фролкою. Чтобы Стеньке не удалось бежать, его приковали цепями в церковном притворе в Черкесске, рассчитывали, что святыня храма уничтожит его чары. В конце апреля Корнилий Яковлев повез обоих преступников в Москву. Фролка сильно затосковал и винил брата в беде.

– Никакой беды нет, – шутил в ответ Стенька, – нас примут почестно: самые большие господа выйдут навстречу посмотреть на нас!

Толпы народа действительно вышли за город поглазеть на Разина, когда его везли в Москву. На большой телеге была поставлена виселица; к перекладине был привязан Стенька за шею; руки и ноги были прикреплены цепями к телеге. За нею должен был бежать Фролка, привязанный к краю ее цепью за шею.

Железная воля Стеньки, к несчастью направленная на зло, сказалась во всей своей поразительной силе во время жестоких пыток и казни. Чего только не делали над ним: били нещадно кнутом, вздымали на дыбу, выворачивали руки, и никто не услышал от него ни одного стона, ни одного слова. Его положили на пылающие уголья, – он молчал.

Принялись за Фролку, тот завопил от боли.

– Экая ты баба! – сказал ему Стенька. – Вспомни наше прежнее житье: пожили мы на славу, повелевали тысячами людей; надо бодро стерпеть и несчастие. Разве это больно? Словно баба иглой уколола!

Стали Стеньке лить на обритую голову по капле холодную воду. Никто не мог стерпеть этого мучения, но Стенька и тут не проронил ни одного звука, ни одного вздоха.

6 июня 1670 г. совершилась лютая казнь. Площадь полна была народу. Стеньку с братом вывели на Лобное место. Прочли приговор, где были подробно перечислены все вины осужденных. Стенька выслушал спокойно… Когда палач хотел его класть на плаху – он обратился к церкви, перекрестился, поклонился народу на все четыре стороны и сказал: «Простите!»

Его положили между двух досок. Палач сначала отрубил ему правую руку по локоть, потом левую ногу по колено, – он не показал ни малейшего знака страдания… Не вынес этого зрелища Фролка, упал духом при виде казни, какая и его должна была постигнуть.

– Я знаю слово и дело государево! – закричал он.

– Молчи, собака! – сказал ему Стенька.

Это были его последние слова. Палач отрубил ему голову. Тело его рассекли на несколько кусков и воткнули на колья; воткнули и голову на кол… Смерть Фролки была отсрочена; он стал говорить о каком-то кладе, место которого он будто бы знает. Хотя никакого клада не нашли, но Фролку не казнили, а оставили в вечном заключении…

Астрахань несколько времени оставалась еще в руках мятежников; атаманом был сначала Васька Ус. Митрополит астраханский Иосиф, несмотря на угрозы мятежников, изобличал их, уговаривал жителей отстать от них и принести повинную царю. Самоотверженный пастырь погиб мученической смертью: его сначала подвергли пыткам, жгли на огне, а затем сбросили с колокольни.

Скоро после этого пришло к Астрахани войско под начальством Милославского. Мятежники долго оборонялись; наконец голод принудил их сдаться. 27 ноября 1670 г. боярин торжественно вступил в город, поставил в соборе икону Богородицы на память «грядущим родам» о событии. Он никого не казнил, не произвел даже никакого сыска, так как обещал пощаду осажденным, если они сдадутся. Но летом на следующий год прибыл в Астрахань князь Одоевский, посланный царем для сыска и расправы. Все главнейшие мятежники кончили жизнь на виселице; остальные разосланы по северным городам на службу. Немало пришлось потрудиться царским ратным людям, чтобы смирить всех восставших, очистить землю от разбойничьих шаек повстанцев, поднятых Разиным. Около ста тысяч народа погибло в эту пору!..

Надолго остался страшный Стенька в народной памяти. Жители Поволжья до сих пор еще помнят о нем, указывают холмы по Волге и называют один «Столом Стеньки Разина», – там когда-то, по преданию, удалой атаман пировал с товарищами; другой зовут «Тюрьмой Стеньки», – там он томил в подземельях господ, захваченных в плен; третий считают местом, где были погреба с несметным богатством Разина; оно и теперь там лежит, да никому не взять его – заклято! Много баснословных преданий можно до сих пор услышать от приволжских жителей о злой силе, о чародействе Стеньки. Говорится в этих преданиях и о том, как он и летал, и плавал на своей кошме самолетке-самоплавке (кошма – войлок), переносился с места на место: пограбит на Дону и полетит на Волгу, а потом обратно… Поймают его, закуют, а он только посмеивается, дотронется разрыв-травой до кандалов, они и рассыплются, возьмет уголек, нарисует на стенке лодку, сядет в нее, запоет: «Вниз по матушке-Волге», – глядь – уж и плывет по ней. Ничего ему и сделать нельзя, – известно – колдун! Столько тяжких грехов на душе его, что он жив до сих пор: сама смерть бежит от него; ни Волга-матушка, ни мать сыра земля не принимают его. Одни говорят, что он вечно бродит по горам и лесам и помогает лихим людям; другие рассказывают, что он сидит где-то в горе и мучится…

Новые люди в Москве

Церковный раскол и мятеж Разина – два самых печальных события на Руси во второй половине XVII в.: одно сильно потрясло церковь, другое чуть было не нанесло тяжких ударов государству. Оба эти события вытекали из застарелых недугов, глубоко вкоренившихся в русскую жизнь… Какие же это недуги? На этот вопрос отчасти отвечает и отвечает разумно тот самый Паисий Лигарид, который сыграл такую некрасивую роль в деле Никона.

– Искал я, – говорит Паисий, – корня этого духовного недуга (раскола), поразившего ныне царство Русское, и старался открыть, откуда могло бы произойти такое наводнение ересей на общую нашу пагубу, и наконец нашел, что все зло произошло от того, что нет народных училищ и библиотек. Если бы меня спросили: какие столпы церкви и государства? Я бы отвечал: во-первых – училища, во-вторых – училища и в-третьих – училища.

Действительно, вековое невежество и мирян, и духовенства породило раскол со всеми его дикими последствиями. Другой недуг, тесно связанный с невежеством, был крайне низкий уровень нравственности даже у людей, стоявших на виду, занимавших правительственные места. К концу XVII в. все управление страною сосредоточивалось в московских приказах; они дошли до небывалой еще силы, а между тем бояре и дьяки, стоявшие во главе приказов, по большей части даже и не понимали, что значит заботиться об общем благе, – только и думали о своих личных выгодах, о наживах! Алчность, лихоимство, насилия и неправды доходили до крайней степени. Воеводы теснят да обирают в области; дьяки да приказные – в Москве! Управу найти трудно, особенно простому человеку; верит народ в один только правый суд, в суд царев. «Где царь, тут и правда», – говорит он. Да беда в том, что до царя далеко, мимо приказных да бояр ни одно дело, даже и важное, до него не дойдет. Есть на все закон, да и тут беда, для иного приказного или воеводы «закон что дышло, куда хочет, туда и воротит». Далеко ли от такого печального взгляда, сказавшегося в пословицах, на представителей закона прийти к безотрадному выводу, что бедняку нечего на закон и обращать большого внимания, а приходится следовать пословице: «Нужда закона не знает, а через него шагает». Недовольство народа всякими неправдами воевод и приказных крайне усиливается. Вот почему воровские воззвания Разина во многих местах могли иметь большой успех.

Андреевский монастырь на Воробьевых горах. Современный вид

Лучшие люди на Руси давно уже сознавали весь вред невежества и грубых нравов. На Стоглавом соборе ясно высказывается это; еще раньше Геннадий заявляет о необходимости училищ, но постоянные войны, невзгоды царствования Грозного, смуты и бедствия во времена самозванцев и междуцарствия, крайняя бедность правительства и народа мешали правильному ходу просвещения. И вот на долю Алексея Михайловича, самого добродушного и благожелательного государя из всех московских царей, выпало видеть тяжкие последствия тех недугов, которыми русская жизнь страдала издавна. Во второй половине XVII в. дело правления значительно усложнилось, присоединилась к Москве Малороссия, где были совсем иные порядки и склад жизни, чем в Великой России; возникли торговые и денежные затруднения; сношения с Западной Европой усилились; наконец, поднялись церковные смуты. На каждом шагу нужны были и настоящие государственные деятели с широким взглядом, с просвещенным умом и сколько-нибудь образованные чиновники-исполнители; но ни тех ни других не было. Сознание недостатков во всем строе жизни и в управлении становилось сильнее и сильнее; возникали вопросы, настоятельно требующие разрешения. Наплыв иноземцев в Москву, довольно частые поездки русских послов на Запад невольно приводили к сравнению своего с чужим. Одна уже внешняя сторона западноевропейской жизни поражала русских своим превосходством. Эта жизнь все сильнее и сильнее вторгалась в Россию; в сердце ее, в Москве, уже выросла обширная Немецкая слобода: тут жили всевозможные «хитрые мастера», «мушкетеры», «рейтары», – все это иноверцы, пожалуй, даже «нехристи», в глазах тогдашних ревнителей православной веры; приходится с опаской сторониться их, но, с другой стороны, без них нельзя уж обойтись, – приходится дорожить ими, платить им хорошие деньги. Среди русских людей находятся уже горячие сторонники иноземцев, являются и заклятые враги, боящиеся иноземной «прелести»; все староверы, все слепые приверженцы старины примыкали к последним. Нетерпимость к иноверцам была так велика, что, например, патриарх Никон, как известно, отбирал у бояр иностранные картины, органы, ливреи и уничтожал их. Раз случилось ему невзначай благословить немцев, одетых в русскую одежду, и он так возмутился этим, что выхлопотал у царя приказ всем иноземцам ходить не иначе как в своей одежде, а не в русской, чтобы вперед ошибкой не давать «святыни благословения псам». Но, несмотря на сильное противодействие духовных лиц, опасавшихся, чтобы русские люди, ездившие за границу, «узнав тамошних государств веру и обычаи, не начали свою веру отменять и приставать к иным», несмотря на то что в иных случаях опасения эти и оправдывались, – все-таки сила знания на Западе, которая сказывалась в разных мастерствах, диковинах и удобствах жизни, била в глаза русским, – и число сторонников сближения с Западом все росло и росло, а необходимость просвещения ясно сознавалась уже многими. Где же было искать образования? Боязнь иноверия и ересей, конечно, побуждала обратиться в православные страны, в Грецию и Малороссию, хотя русские ревнители старины смотрели подозрительно на ту и на другую, – думали, что и сюда проникло латинство; но все же духовные лица, приходившие из Греции, по своему внешнему облику, по одежде, по обрядам были ближе к русским, чем западные европейцы, а малороссы были и единоплеменники, – естественно было обратиться прежде всего к ним.

Симеон Полоцкий

Несмотря на все бедствия и невзгоды, на крайнюю бедность и разорение во время войн Хмельницкого, Южная Русь по образованности стояла во время присоединения ее к Москве гораздо выше последней. Братские школы и затем Киевская коллегия Петра Могилы свое дело сделали: не одна грамотность, но образование становилось уже потребностью не только именитых и богатых людей, но и простых горожан, а среди духовенства являлись такие ученые, которые успешно и проповедью, и пером могли бороться с иезуитами и западными учеными-богословами. Во второй половине XVII в. особенно замечательны были два представителя киевской учености: Лазарь Баранович и Иоанникий Голятовский. Оба они успешно состязались с иезуитами и униатами и были замечательными проповедниками: первый оставил по себе два сборника поучений под вычурным названием «Меч духовный» и «Трубы словес»; второй – сборник под заглавием «Ключ разумения» и книгу, в которой изложил на основании древних писателей правила, как составлять проповеди. Хотя киевская наука была проникнута схоластикой, обращалось больше внимания не на открытие истины, не на внутреннюю силу доказательств, а на внешнюю правильность рассуждения, а в деле проповеди преобладала риторика – погоня за внешними украшениями речи, страсть к вычурам; но все же и при этих значительных недостатках богословская киевская наука развивала ум, а проповедническое искусство – способность говорить и убеждать. Киевские ученые с большим успехом занимались не одними только богословскими трудами, – было сделано ими несколько попыток и в историческом роде: так, ученик Петра Могилы, Иннокентий Гизель, составил первый учебник по русской истории под названием «Синопсис».

Из Киева и являются в Москву просветители.

В 1649 г. боярин Ртищев вызвал нескольких киевских ученых-монахов для училища, заведенного им при Андреевском монастыре близ Москвы.

Федор Михайлович Ртищев, любимец царя, был замечательным лицом того времени. Он был вполне русским человеком. Набожный, благочестивый, ревнитель родной старины и священных преданий, он в то же время не довольствовался, как большинство его современников, только внешней обрядностью. Его большой и пытливый ум доискивался внутренней стороны, смысла религии: он увлекался учением Христа о любви к ближним, о самоотречении;

не жалел денег на выкуп пленных из мусульманских земель, не отказывал в помощи нуждающимся, устроил больницу и приют для убогих. Во время войны с Польшей он взял на себя попечение о раненых и больных воинах, на свой счет содержал, лечил их, а по выздоровлении давал им помощь. Большой был охотник Ртищев до церковного богослужения и до священных книг. Но и там, и здесь его поражали разные неисправности, противоречия, и понял он, как необходим пересмотр книг и новые переводы их с греческого; а для этого нужны были знающие переводчики, притом из чисто русских людей, которым можно было бы вполне довериться. И вот благочестивый боярин выражает желание на свой счет пригласить и содержать нескольких киевских ученых, «ради обучения словено-российского народа детей еллинскому названию». Мысль эта полюбилась и благочестивому царю. Главным из приехавших ученых был Епифаний Славинецкий, иерей-монах братского монастыря. Это был весьма ученый по тому времени человек: он знал вполне греческий язык и латинский, понимал и еврейский, изучил основательно писания святых отцов, греческую и латинскую духовную литературу и пр. Скромный, сосредоточенный Епифаний предпочитал уединенную жизнь ученого всяким санам и почестям.

Недолго пробыл он в монастырской школе; царь назначил его справщиком типографии и перевел в Чудов монастырь, где также было училище. Исправление богослужебных книг, задуманное Никоном, было поручено Епифанию. Помощниками его в этом важном деле были его земляки, приехавшие с ним, – Арсений Сатановский и Даниил Птицкий, а затем Арсений Грек и несколько велико-россиян. Обдуманно, с большой осторожностью принялся Епифаний за дело, и под его надзором были напечатаны все богослужебные книги. Кроме того, он переводил много сочинений Отцов Церкви с латинского языка, перевел несколько мирских книг по истории, географии и др., составлял словари: один – где объяснял значения слов, встречаемых в церковных книгах и в богослужении, а другой – греко-славяно-латинский. Особенно хотелось ему сделать новый, более исправный перевод Библии, но успел он перевести только Новый Завет и Пятикнижие. Смерть (1675) прекратила его 26-летнюю в высшей степени полезную деятельность на пользу книжного дела и просвещения. Он оставил после себя нескольких учеников, хорошо знавших греческий язык.

Епифаний писал также проповеди и поучения. Проповедь была новостью в Великой Руси; давно она здесь замолкла, ее даже опасались, – думали, что она может повести к вольнодумству и ереси… В иных проповедях Епифаний касается и больной стороны тогдашней русской жизни – невежества и боязни просвещения.

«В нынешние времена, – говорит он, – мы видим много ослепленных людей, которые возлюбили мрак неведения, ненавидят свет учения, завидуют тем, которые хотят озарять им других, вредят им клеветами, лицемерием, обманом; подобно тому как совы, по своей природе, любят мрак и скрываются, когда засияет солнечная заря, так и эти мысленные совы, ненавистники науки, скроются в любимый ими мрак, когда ясная благодать пресветлого царского величества захочет разрушить тьму, прогнать темный обман и благоизволит воссиять свету науки и просвещать природный человеческий разум».

В поучении священникам Епифаний говорит между прочим: «Пекись и промышляй всем сердцем и душою, сколько твоей силы станет, увещевай царя и всех могучих людей везде устраивать училища для малых детей, и за это, паче всех добродетелей, ты получишь прощение грехов своих!..»

Другим выдающимся западнорусским просветителем в Москве был Симеон Полоцкий, прибывший сюда в 1664 г. Он уступал Славинецкому в познаниях и в глубокомыслии; это был не келейный ученый труженик, а скорее общественный деятель и ловкий придворный человек, приятный собеседник и неутомимый писатель, готовый во всякое время писать проповедь, рассуждение, драматические произведения (мистерии), даже стихи на разные случаи.

Симеон скоро по приезде в Москву был призван к важному делу: ему поручено было образование царских детей. С этого времени он становится видным лицом, живет во дворце; к нему обращаются за советами по разным вопросам, дают важные поручения. Он занимается опровержением раскола в сочинении «Жезл правления», затем составляет полное изложение веры «Венец веры», пишет проповеди и поучения, изданные в двух книгах: «Обед душевный» и «Вечеря духовная». В проповедях он старается быть по возможности проще, понятнее для слушателей и касается жизненных явлений – в этом главное их достоинство, – обличает невежество, суеверия и пр., обращается к царю с мольбою завести школы, умножить учителей…

– Многие еретики, – говорит он, – потонули в глубине Священного Писания от неискусного плавания; и наши нынешние лжемудрецы, неискусные в плавании, дерзко ворвались в пучину писаний, думая добывать оттуда жемчуг премудрости… Лучше было бы им стоять на берегу и помалу утолять жажду этой животворной водой.

Хотя сочинения Симеона не отличаются большой глубиной мысли и ученостью, а его вирши (стихи) крайне тяжеловесны и лишены всякой поэзии, но тем не менее значение его в Москве в деле просвещения очень немаловажно: как наставник царских детей, как проповедник, наконец, просто как советник и собеседник высокопоставленных лиц, он мог послужить не менее ученого Славинецкого на пользу дела; в эту пору при дворе заговорили гораздо настоятельнее, чем прежде, о необходимости школ и церковной проповеди.

В это же время среди пришлых в Москву «новых людей» выделялся еще один замечательный человек, серб (хорват) – Юрий Крижанич. Это был высокообразованный католический священник, пламенный патриот-славянин. Невыносимо было для него видеть, как западное славянство гибло, теряло свою самобытность под игом немцев, как греческое духовенство высокомерно относилось к православным славянам, как стремилось господствовать над ними, и заветною мечтою Крижанича стало потрудиться над освобождением славян. Он думал, что Россия, единственное сильное славянское государство, управляемое могучим самодержцем, может освободить и объединить все славянские племена. Главным несчастием для них было то, что церковные распри Западно-римской церкви и Восточной разделили их; но Крижанич думал, что эта распря Рима с Византией не должна иметь для славян никакого значения и они могут, не обращая внимания на различия католической и православной церкви, соединиться в одно целое… Но пылкому мечтателю не посчастливилось в Москве. Взгляды ли его на церковные вопросы здесь не понравились, или его заподозрили в каких-либо опасных замыслах – неизвестно; но в 1661 г. отправили его в Тобольск. Четырнадцать лет провел Крижанич в ссылке и здесь написал свои замечательные сочинения. Наиболее любопытные из них – грамматика и политические его думы «Разговоры о владетельстве». В первом труде он пытается провести свою мысль о едином всеславянском языке; во втором в виде разговоров и отдельных рассуждений он излагает свой взгляд на устройство государства, на состояние России сравнительно с другими славянскими и европейскими государствами, рассматривает подробно правительственный строй и частный быт, указывает недостатки и средства к их исправлению. Вопрос о необходимости просвещения и науки для России его сильно беспокоил.

«Высший дар человека есть разум, – говорит он, – деятельность разума выражается в мудрости, мудрость же приобретается учением и книгами. Мудрость столько же нужна для государей, как и для обыкновенных людей; при живых советниках нужны еще лучшие мертвые советники – книги: книги не увлекаются ни алчностью, ни враждою, ни любовью, – книги не ласкательству ют, не боятся поведать истину. Скажут: между мудрыми рождаются ереси, и потому мы не должны учиться мудрости. На это отвечаю: Магомет не был мудр и никаких мудрых бесед и хитростей не выдумал; крайнюю глупость написал в своих книгах, а между тем наплодил ересь, более всех распространившуюся по свету. А на Руси ересь (т. е. раскол) встала разве не от глупых, некнижных мужиков? От мудрости ереси искореняются, а от невежества пребывают вовеки… Святые отцы были мудры, а не зачинали ересей, но ратовали против них… От огня, воды, железа умирают многие, а между тем люди не могут жить без них; так же точно и мудрость потребна людям».

Любопытно, что Крижанич, советуя заимствовать у иноземцев то, что есть у них лучшего, в то же время особенно предостерегает от излишнего доверия к ним или пристрастия, которое он называет ксеноманией, или чужебесием, – этот недостаток он признает слабостию всех славян вообще и считает его «смертоносною болезнью». Особенную вражду питает он, понятно, к немцам, так как самое близкое, родное ему племя – хорваты – было подавлено ими.

Указывая на злоупотребления должностных лиц, он находит, что лучшее средство против этого зла известные права. «Пусть царь, – говорит он, – даст людям всех сословий пристойную, умеренную, сообразную со всякой правдой свободу, чтобы царские чиновники не могли исполнять своих худых намерений и раздражать людей до отчаяния». С просьбой о том, чтобы всем сословиям были даны слободины, т. е. известные права, Крижанич обращается к царю и говорит:

«В твоих руках, царь, чудодейственный жезл Моисеев, посредством которого ты можешь творить дивные чудеса, в твоих руках самодержавие – совершенная покорность и послушание подданных. Уже давно на свете не было такого царя или владетеля, который имел бы силу творить такие чудные дела, какие ты легко можешь делать, и приобрести за них у всего славянского народа нескончаемое благословение, у других народов бессмертную славу, а у Бога, после сего земного царства, царство небесное!»

Сочинение Крижанича, как известно, было «наверху», т. е. во дворце; знакомы были с ним, вероятно, и некоторые из бояр. Мечты Крижанича о славянском единстве, а также и мысли о широких государственных преобразованиях, конечно, не были понятны; но указание на различные недостатки русского государственного строя и жизни и отдельные соображения могли быть приняты к сведению.

Были в это время уже и русские люди, которые вполне ясно понимали недостатки строя русской жизни. Лучшим доказательством этого может служить замечательная книга «О России в царствование Алексея Михайловича», написанная дьяком посольского приказа Котошихиным, бежавшим около 1664 г. из России вследствие неприятностей по службе. Он рассказывает об обиходе царской жизни, о правительственном строе, о нравах и обычаях бояр, о недостатках русской жизни и, подобно всем заезжим ревнителям просвещения, считает одной из главных причин ее неприглядности то, что на Руси нет науки и образования.

Ордин–Нащокин и Матвеев

Никогда раньше не сознавалась так необходимость просвещения и преобразований, как при царе Алексее; никогда и потребность сближения с Западом не сказывалась так сильно, как в это время.

Наряду с пришлыми «новыми людьми» являются в Москве и свои новые люди, притом даже в среде ближайших к царю сановников; особенно замечательными был и двое: Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин и Артамон Сергеевич Матвеев.

Сын небогатого псковского помещика, Афанасий Лаврентьевич благодаря заботам отца получил возможность ознакомиться с латинским языком, немецким и математикой. Уже эти крайне редкие в те времена знания должны были выдвинуть молодого Нащокина: в людях, знающих иностранные языки, особенно нуждались при сношениях с иноземцами, и потому Нащокину пришлось быть при посольском деле. Скоро он выказал по этой части большие способности; о нем даже заговорили в Москве, что он-де знает «немецкое дело и немецкие нравы». Царь стал ему поручать важные дипломатические дела, – самым крупным было заключение Андрусовского перемирия: здесь выказались во всем блеске его дарования, которые признавали за ним даже его враги. Царь очень высоко ценил заслуги Нащокина и нередко оказывал ему особенное внимание. Раз большое несчастье случилось в семье Нащокина: единственный его сын бежал за границу. Отец дал ему по тому времени прекрасное образование, но юноша от своих учителей, пленных поляков, наслушался занимательных рассказов о Европе, соблазнился «иноземной прелестью» и, несмотря на то что пользовался милостью государя и шел хорошо по службе, бежал… Весть о бегстве сына да еще с разными указами о делах поразила Нащокина-отца как громом, и горе, и страх овладели им, – он уже думал, что навеки лишится милости государя. Пристрастие к иноземному считалось тогда большим грехом; но опасения Нащокина были напрасны… Царь пишет ему письмо, старается прежде всего успокоить, утешить и его, и жену его, отзывается о беглеце добродушно.

«Он человек еще молодой, – говорится в письме государя, – хочет создания Владыки и творения рук Его видеть на этом свете, как птица, которая летает туда и сюда и, полетав довольно, опять к своему гнезду возвращается…»

Так и случилось, – молодой Нащокин вернулся, раскаялся в своем увлечении и был прощен.

После заключения Андрусовского перемирия Ордин-Нащокин был пожалован высоким саном ближнего боярина и дворецкого, а затем получил в управление Посольский приказ (1667) с титулом царственные большие печати и государственных посольских дел оберегателя. Высокое положение Нащокина, человека вовсе не родовитого, и доверие к нему государя, конечно, вызывали вражду к нему со стороны знатных, именитых бояр, которые видели в нем выскочку, хотя не могли не признавать за ним больших заслуг и дарований; но большинство бояр того времени родовитость ставило выше всего. Сам царь нередко уступал этому взгляду и, поручая Нащокину важные посольские дела, во главе посольства ставил для вида знатных бояр. Много помехи и докуки вынес Нащокин от них. Были у него и другие враги, тоже немаловажные, – это дьяки Посольского приказа. Дьяки в приказах, при несведущих начальниках-боярах, были по большей части главными дельцами и хозяйничали по-своему. При деятельном Нащокине это время миновало для них: он их прибрал к рукам, преследовал всякие злоупотребления, указывал царю на важность преобразования Посольского приказа, на необходимость в нем людей чистых, которые могли бы с честью поддержать достоинство России в глазах иностранцев. Понятно, сколько недоброжелателей у Нащокина было среди всяких своекорыстных дельцов и как они готовы были тормозить все его начинания…

А замыслы были у него широкие… Он думал о сближении с Западом, помышлял, подобно Крижаничу, о возможности славянского союза, силы которого думал направить на двух главных врагов России: на Турцию, тогда еще могущественную, поработившую южных славян, и на Швецию, которая очень усилилась после Тридцатилетней войны и закрыла русским более удобные морские пути в Европу. Мечтал Нащокин сделать Россию средоточием в торговле Европы с Азией. Англичане и голландцы давно уже наперебой старались захватить русские речные пути для торговли с Востоком; уже это одно могло заставить дальновидного Нащокина подумать о том, какие выгоды может извлечь Россия из своего географического положения и водных путей. Он старается поднять русскую торговлю, оградить ее от опасного соперничества и злоупотреблений иноземцев; в новом торговом уставе (22 апреля 1667 г.) отменяет множество мелких пошлин, которые стесняли на каждом шагу торговлю; заботится об устройстве торговых обществ (купеческих компаний), хочет дать им больше свободы и самоуправления, поднять обороты. Чтобы обезопасить торговое движение по Волге и на Каспийском море, решено было завести военные суда. В 1668 г. там построено было несколько мелких судов и первый большой мореходный корабль «Орел», сожженный Разиным у Астрахани. Нащокин очень заботился об усилении не только торговых, но и политических сношений с Западом. Учреждена была впервые заграничная почта, чтобы вовремя получались известия о событиях на Западе, откуда до тех пор доходили в Москву случайные и не вполне верные вести от иностранных да от своих посольских людей. Почте Нащокин придавал большое значение. «Это великое государственное дело, – пишет он государю, – вперед к умножению всякого добра царству Московскому будет». В это же время, по его мысли, являются так называемые «куранты», первые русские газеты (рукописные); сюда вносились в переводе сообщения иностранных газет о европейских событиях. Иностранцы, имевшие дело с Нащокиным, отзываются о нем восторженно.

А. Л. Ордин-Нащокин. Гравюра. XIX в.

«Нащокин, – говорит один из них, – человек неподкупный, строго воздержный, неутомимый в делах… великий политик, очень важный и мудрый государственный министр и, может быть, не уступит ни одному из европейских министров».

Нащокин действительно обладал большим государственным умом: у него была та дальновидность, которая является отличительной особенностью настоящих государственных людей, было то умение сообразить все средства, пользоваться обстоятельствами, которое отличает лучших дипломатов. Но немногое из задуманного удалось Нащокину привести в исполнение; некоторые из его замыслов были осуществлены впоследствии, при Петре Великом. Нащокина, конечно, сильно томила неспособность многих понять его цели, томила и мелкая личная вражда людей, не выносивших его превосходства, – тем более что он был не из тех людей, которые способны скрывать свои преимущества. Тяжело было ему видеть, как дорогое для него дело, полезное для отечества, гибло отличной злобы к нему.

– У нас, – горько жалуется он царю, – любят дело или ненавидят, смотря не по делу, а по человеку, который его сделал; меня не любят и делом моим пренебрегают!

Недоброжелатели Нащокина, конечно, не раз пытались охладить к нему царя. После многих житейских огорчений и неудач Нащокин, на закате дней своих (1672), удалился в Крыпецкий монастырь близ Пскова и постригся там под именем Антония. Но к иноку Антонию не раз Алексей Михайлович, а потом и сын его Феодор обращались письменно за советами по разным политическим делам, – так ценились ум и дарования его.

Другим выдающимся «новым человеком» при дворе царя Алексея был Артамон Сергеевич Матвеев; он был сын дьяка, – стало быть, принадлежал к людям «худородным», как говорилось тогда. Еще в молодости Матвееву как-то удалось попасть на службу при дворе и обратить на себя внимание царя. Умный и скромный Артамон Сергеевич умел нравиться всем, с кем ему приходилось встречаться. Он был из тех людей, о которых говорят, что они «знают свое место»: не в свое дело он не мешался, в дружбу никому не напрашивался, но и не сторонился ни от кого, не превозносился ни пред кем, к боярам и сановникам был всегда почтителен; таким образом он достиг того, что все при дворе к нему привыкли и даже полюбили, забывая его худородство. Царю же он пришелся очень по душе… Милославские, которые были особенно в силе при дворе, благодаря царице и не спохватились, как у них явился придворный соперник. И кто бы мог раньше подумать, что станет им такой скромный и тихий человек, как Артамон Сергеевич!

1669 г. был несчастным годом для царской семьи. 2 марта скончалась нежно любимая супруга царя Марья Ильинична, и Алексей Михайлович был в страшном горе. Устроены были великолепные похороны; богатые пожертвования разосланы по церквам и монастырям; повсюду велено поминать усопшую… Не успел царь еще опомниться от горя, как чрез три месяца скончался царевич Симеон; затем чрез несколько месяцев новая тяжкая утрата, – умер царевич Алексей. Тяжелыми ударами были эти бедствия для впечатлительного царя, – сильно затосковал он в своем одиночестве; сердце его нуждалось в привязанности, в утехе. В эту пору государь особенно сблизился с Матвеевым, – дошло до того, что без него не мог уже обходиться, с ним, что называется, отводил душу. Когда Матвеев отлучался из Москвы, царь писал к нему самые дружеские письма, называл его «мой друг Сергеич».

«Приезжай к нам поскорее, – говорится в одном письме царя к нему, – дети мои и я осиротели без тебя! За ними присмотреть некому, а мне посоветоваться без тебя не с кем».

Царь, случалось, запросто захаживал к своему любимцу, который жил сначала очень уж незатейливо в небольшом деревянном домике, так что сам Алексей Михайлович посмеивался над ним; но Матвеев скромно отговаривался:

– Я – человек маленький, незнатный, – негоже мне в богатых хоромах жить!

Но настояния царя заставили наконец Матвеева соорудить себе дом получше. Занимая после Нащокина высокую должность начальника посольского приказа, Матвеев должен был принимать у себя иноземных послов и разных знатных людей, и тесниться в небольшом домике да бедниться ему было неудобно. И построил он себе палаты на славу!

Рассказывают, будто простой народ в Москве, прослышав о том, что Артамон Сергеевич задумал строиться, да камня для закладки дома не может достать, изъявил готовность сообща снести ему даром камни с могил своих отцов, – такою любовью у народа пользовался приветливый и тороватый царский любимец.

И устройство дома, и весь жизненный обиход у Матвеева отличался новым, европейским складом. Кроме образов, в комнатах были и картины; совершенной новинкой являлись зеркала и часы; вместо обычных в русских боярских домах скамей, покрытых коврами, в комнатах у Матвеева была европейская мебель. Жена его выходила свободно к гостям не для того только, чтобы чинно, потупив глаза, попотчевать их водкой перед обедом, как это водилось в Москве, а чтобы принять участие в общей беседе, занимать гостей, которые в дом Матвеева приезжали не для сытных обедов, а для того, чтобы приятно провести время в разговоре с умным, приветливым хозяином и радушной хозяйкой. Жена Артамона Сергеевича, Авдотья Григорьевна, была родом шотландка и приняла это имя при переходе в православие; взял он ее из Немецкой слободы, и потому новые порядки в доме водворились легко, сами собой. Матвеев, сохраняя вполне русское благочестие и добрые нравы, был уже открытым сторонником европейских порядков жизни. Многие косо поглядывали на него за это; но любимцу царя можно было уже не обращать на это внимания. Артамон Сергеевич вполне сознавал необходимость просвещения, ценил западное искусство, даже завел в своем доме иконы итальянского письма, страстно любил читать книги и сам писал.

Посольский приказ под его начальством работал и над книжным делом. Здесь под его руководством переводились и составлялись книги. Написана была «Государственная большая книга», русская история с портретами государей и патриархов.

В доме Матвеева воспитывалась дочь небогатого помещика Кирилла Полуектовича Нарышкина, звали ее Натальей; она сызмала освоилась с новыми порядками жизни. В 1670 г. царь как-то навестил Матвеева и увидел Наталью Кирилловну, которая была уже в возрасте невесты. Сильно приглянулась она государю, и чрез несколько времени он объявил Матвееву, что желает жениться на ней; впрочем, обычай выбора невесты и на этот раз был соблюден. В конце 1669 г. были собраны девицы в Москву на смотр и невестою царя объявлена Наталья Кирилловна; Матвеев, и без того уже очень близкий к царю, теперь становился во дворце вполне своим человеком. Хотя было сделано несколько попыток расстроить этот брак, – с этой целью подкидывались подметные письма к царю, но все было напрасно. 22 января 1671 г. совершилось бракосочетание Алексея Михайловича с Натальей Кирилловной.

Новым духом повеяло во дворце, когда вступила туда молодая супруга царя, воспитанная в доме Матвеева. С ужасом глядели ревнители старины, когда стала показываться на улице в открытой карете государыня, которая, вопреки прежнему обычаю, не скрывалась от народа. Мало того, у царя завелась новая, небывалая до тех пор потеха, устроен был театр, где лицедеи (актеры) разыгрывали разные истории в лицах. В Москве явились странствующие немецкие актеры и музыканты под управлением Ягана Готфрида Григори. В Преображенском селе устроена «комедийная хоромина», а затем в Кремлевском дворце «комедийная палата». Здесь были приспособлены щиты с декорациями, место для музыкантов, царское место и боковые места для прочих зрителей – лиц, приближенных к государю.

А. С. Матвеев. Гравюра. XIX в.

Сначала разыгрывались «История Олоферна и Юдифи», «Комедия о Навуходоносоре», «Комедия о Блудном сыне» и др. Последние две пьесы были составлены Симеоном Полоцким; написаны они были тяжелыми виршами, и настоящего таланта в них не видно было; но для того времени и эти вещи казались очень занимательными. Алексею Михайловичу, очень склонному к изяществу и удовольствию, полюбилась сильно эта новая потеха, – больше пришлась она по душе, чем шуты да дураки. Сначала благочестивого царя тревожила мысль, не грешно ли тешиться лицедейством; но духовник успокоил его тем, что и византийские цари забавлялись подобными зрелищами. В 1672 г. на Масленице давался даже балет, где главным действующим лицом был мифологический Орфей. Веселая музыка, а особенно пляска сначала смущали царя, но потом он успокоился, когда узнал, что такие увеселения в ходу при европейских дворах.

Все эти новинки в придворной жизни, за которые винили особенно Матвеева, были очень не по нутру большинству русских людей; в этих затеях многие видели отступление от святой старины, склонность к иноземщине; а иные из ослепленных ревнителей древнего строя жизни даже негодовали, – заявляли, что приближаются времена антихриста, с враждой указывали на Немецкую слободу, которая тут же бок о бок с благочестивой Москвой разрослась в целый город и где все было не так, как у православных: дома, одежда, нравы, обычаи – все было своеобразно и ново для русского человека. Здесь «иноземная прелесть» свила себе уже прочное гнездо.

И вот в ту пору, когда так пугали еще всех русских людей старого покроя европейские новинки, когда так еще мало было «новых» людей, в Москве явился на свет Божий «новый» человек: 30 мая 1672 г. родился царевич Петр.

К. Деккер. «Вид города Астрахани и фрегата «Орел» с флотилией». 1670 г.

Последние годы царствования Алексея Михаиловича

Последние годы царствования царя Алексея были так же тяжелы, как и первые. Еще не кончилось усмирение мятежа, поднятого Разиным, а уж начались смуты в Малороссии. Разорванная на две части, лишенная правильного, определенного устройства, не успокоенная еще от недавних войн и бедствий, она вдобавок ко всему обуревалась внутренними распрями: посполитые крестьяне и мещане [горожане] добивались одного; знатные казаки стремились к другому. Этим несогласием пользовались различные мелкие честолюбцы, думавшие менее о благе родины, чем о своих личных выгодах. Брюховецкий, добившийся гетманства, искал опоры в Москве. В 1665 г. он прибыл в Москву с другими старшинами, бил челом государю, просил принять Малороссию в полное подданство, собирать доходы прямо в государеву казну, послать воевод и ратные отряды во все малорусские города, поставить в Киеве митрополита, чтобы он был в зависимости от московского патриарха, а не константинопольского, как это было прежде. В Москве были, конечно, довольны таким полным слиянием Малой России с Великой: государь милостиво хвалил Брюховецкого за его преданность, пожаловал его боярским саном, а старшин, приехавших в Москву с гетманом, – дворянским званием; наделил всех щедрыми подарками. Желания Брюховецкого были исполнены, кроме просьбы о митрополите: государь затруднялся решить это без согласия константинопольского патриарха. Казалось, все были довольны. На деле вышло не то. Крестьяне и мещане в Малороссии были рады новому порядку, переходу под власть царских воевод, даже говорили казацким старшинам:

– Теперь нас Бог избавил от вас, – не станете вперед грабить и разорять нас!

Но совсем не рады были казаки и особенно старшие из них: никак не могли они помириться с тем, что лишались своих вольностей и прав; опасались, что московское правительство приберет их к своим рукам. Недовольно было и высшее киевское духовенство: оно желало по-прежнему избирать из своей среды митрополита под властью слабого константинопольского патриарха. Когда московские воеводы стали слишком властно распоряжаться на Украине и даже круто, особенно после того, когда в Запорожье убили московского посла, ехавшего в Крым, недовольство в Малороссии стало принимать большие размеры. Гетмана пугали слухи, что московское войско идет на Малороссию, что царь хочет отдать ее Польше… Брюховецкий вовсе не такой был человек, чтобы найтись в трудные минуты: жестокий в счастье, малодушный в беде, он задумал поправить дело изменой Москве. Он надеялся присоединить к своим владениям и западную часть Малороссии, где в то время гетманом был Дорошенко; для этого надо было сбыть с рук московских воевод и подчиниться Турции. В начале 1668 г. была собрана рада в Гадяче, и здесь было решено – отступить от Москвы, поддаться султану, призвать на помощь крымцев и выживать московских воевод из городов.

Эта измена повела к злодейству: сто двадцать великорусов пало под ножами убийц; некоторые воеводы погибли, обороняясь в городах, другие были захвачены в плен, а иные успели спастись. Вероломство не пошло впрок Брюховецкому: его жестокость и несправедливость вывели из терпения казаков; он погиб, растерзанный ими, когда шел навстречу Дорошенко. Теперь вся Малороссия попала под власть последнего. Он собрал всенародную Раду и спросил, что делать, мириться ли с Москвою, отдаваться ли Польше или султану. О Польше народ и слышать не хотел, москалей боялся, а изъявил желание покориться Турции. После непродолжительных удачных действий против московских войск Дорошенко ушел в западную часть Малороссии, а на востоке оставил наказным атаманом Многогрешного. Последний завел сношения с Москвой, настаивал, чтобы московские воеводы удалились из Украины и водворено было по-прежнему самоуправление. В 1669 г. Многогрешный на Раде в Глухове был избран гетманом. Постановлено было по согласию московского правительства, чтобы только в пяти городах были московские воеводы и ратные отряды (в Киеве, Переяславле, Нежине, Чернигове и Остре), а сбор доходов и управление производились бы так, как при Богдане Хмельницком; казакам быть в числе тридцати тысяч, а жить гетману в Батурине. Недолго и Многогрешный пользовался гетманством: через два года старшины схватили его и в оковах отправили в Москву, обвиняя его в замысле поддаться султану. Свергнутого гетмана отправили в ссылку в Сибирь, а вместо него выбрали Ивана Самойловича.

В это время Дорошенко истощил все усилия, чтобы спасти Малороссию от раздробления; он сносился с Москвою, хлопотал, просил принять под свое покровительство и западную, правобережную Украину на тех условиях, на каких была принята Малороссия при Богдане Хмельницком; но эти старания не привели ни к чему: Москве было тогда не до новых дел и хлопот, да и с Польшей разрывать не хотели. Тогда Дорошенко обратился к султану с просьбой принять Украину в подданство на тех условиях, на каких подчинились ему Молдавия и Валахия. Султан, конечно, был рад такому случайному приросту своих владений, но хотел подчинить себе всех казаков и обе половины Украины, а этим нарушались права и Польши, и Москвы…

В 1672 г. турецкие войска вступили в пределы Украины с целью завоевать ее. Дорошенко и крымский хан соединились с султаном. Турки завладели польским городом Каменцом [Подольским] и предали здесь православную святыню поруганию: иконами мостили улицы, церкви обратили в мечети… В Москве были в тревоге. Царь созвал собор, куда пригласил, кроме думных людей, и духовных лиц. Назначены были большие сборы. Уже государь готовился сам принять начальство над войском, но дело так далеко не пошло: польский король Михаил поспешил заключить мир, по которому отдавал под власть султана всех казаков, город Каменец и обязался платить ежегодную дань.

Сейм не утвердил позорного договора, и война продолжалась. В этой войне отличился особенно Ян Собеский, коронный гетман. Когда в 1673 г. умер польский король Михаил (из рода Вишневецких), избран был на престол этот Ян Собеский. Противники его предлагали царю Алексею избрать сына его Феодора на польский престол; но царь желал для себя королевского венца, а поляки и помыслить не могли избрать королем некатолика.

Между тем в конце 1673 г. и в 1674 г. московская рать счастливо вела борьбу с Дорошенко и татарами; часть Южной Руси на правом берегу Днепра переходила под власть Москвы. Но Дорошенко, опасавшийся за свою жизнь в случае, если сдастся Самойловичу, призвал снова на помощь турок. В августе 1674 г. турецкое войско с татарами прошло по Украине, страшно опустошая ее, беспощадно истребляя жителей, заливая кровью несчастную страну… Эта «турецкая помощь» уронила Дорошенко в глазах народа: остатки населения Правобережной Украины толпами переселялись на левую сторону Днепра. Дорошенко стал усиленно добиваться, чтобы его с западной частью Малороссии московский государь принял в свое подданство… Смуты в Южной Руси продолжались до смерти царя Алексея, и его преемнику пришлось еще ведаться с ними.

Царствование Алексея Михайловича – очень важное время в нашей истории. Присоединение Малороссии привело русских к столкновению с новым врагом – Турцией. Усилившиеся сношения с Западной Европой все больше и больше осваивали московских людей с европейскими порядками. Царю уже, видимо, очень были по душе приемы иноземных послов: то и дело совершался въезд их в Москву и торжественные приемы у царя, и сам он довольно часто посылал посольства в разные страны, между прочим – в Италию, Францию, Испанию, искал дружбы и союза с этими государствами. Грузинские дела, торговые предприятия, широкие замыслы Нащокина и казацкие набеги побудили вести постоянные сношения с Персией, обмениваться с нею посольствами. В 1675 г. были отправлены послы даже в далекую Индию, искать дружбы одного из тамошних государей. В тот же год отправлен был посланник в Китай. В отдаленной Сибири русские подвигались далее и далее на восток и добрались до границ Китая; здесь возникли столкновения из-за берегов Амура. С целью предупредить их на будущее время и заключить договор и послано было посольство; оно, впрочем, кончилось неудачно, и посланник привез о китайцах самые невыгодные вести.

«Таких лукавых людей (как китайцы), – по его заявлению, – на всем свете нет, и нигде не найдешь таких воров; если не поберечься, то и пуговицы у платья обрежут».

Китайцы, вероятно, опасались уже своих новых соседей, этих русских «искателей землицы», которые с ружьями в руках подвигались все далее и далее на восток, на юг и север Сибири. Небольшими шайками шли русские удальцы, последователи Ермака, проведывать новые землицы, добывать их под власть русского царя, заставлять полудиких жителей платить ему ясак (подать) драгоценными мехами. Где находили казаки удобное место, там строили острог, небольшую крепость, куда являлся отряд служилых людей с боевыми запасами и держал в повиновении ясачных туземцев; таким образом возникали один за другим сибирские города. Подвиги русских удальцов часто были изумительны. В страшную стужу пробирались они небольшими шайками в сотню, даже в несколько десятков человек, по неведомым снежным пустыням, таща на себе оружие и разные тяжести, иногда даже лодки, подвергаясь опасности погибнуть от холода или голода; шли да шли они вперед, проведывая о землях и реках, откуда они текут, куда впадают, живут ли там люди, и как живут, чем питаются, какие звери и рыбы у них водятся… Конечно, не любознательность, а корысть манила этих удальцов: прослышат, что есть вдалеке такая земля, где соболей и черно-бурых лисиц видимо-невидимо, а туземцы не знают им цены, почти даром отдают, или проведают, что в далеких горах находят много серебра, и идут добывать эти благодатные землицы… Движение этих землеискателей было беспрерывно в царствование Михаила Феодоровича и Алексея Михайловича; проникли они наконец до северных берегов Сибири, до Охотского моря, а на юге – до озера Байкал и до китайских границ. Как ни малочисленны были отряды русских удальцов, но они все-таки брали верх над полудикими туземцами, жившими вразброску, небольшими поселками, или кочевавшими маленькими шайками. Огнестрельное оружие давало всегда перевес русским над сибиряками.

Большой прирост владений, столкновения с соседями, сношения с разными

отдаленными странами, внутренние смуты, церковные и народные, – все это крайне усложняло правительственное дело, какое выпало на долю царя Алексея. Он, добродушный, податливый, близко принимал все к сердцу, от всей души хотел блага своему народу, но по своей мягкости и уступчивости легко подпадал под влияние близких лиц, а между ними далеко не всегда были люди, подобные Нащокину или Матвееву. Это было несчастием Алексея Михайловича. Немало пришлось ему вынести огорчений, – именно потому, что он был слишком впечатлителен, податлив и доверчив, – стоит вспомнить хотя бы дело Никона; а между тем царь Алексей по своей природе был человек веселый и благодушный. Иностранцы, которые знали его, не могут нахвалиться его мягкой, человечной природой; ему было тяжело видеть подле себя грустное лицо; во многих письмах сказывается сильно его сердечность, доброта и теплое участие ко всем приближенным к нему боярам. Наружность его, по описанию современников, вполне соответствовала его нраву. Белолицый, румяный, темно-русый, с красивой бородою, он имел приветливый, добродушный вид. Телосложения он был крепкого; но стал преждевременно тучнеть, несмотря на очень деятельную жизнь. Вставал он всегда, как известно, очень рано – к заутрене; случалось, что и ночи проводил в молитве; ревностно занимался делами, не пропускал церковных и монастырских праздников, часто предпринимал «благочестивые походы», т. е. богомольные поездки по монастырям. Ревностно исполняя все церковные обряды, набожный царь не чужд был и склонности к веселью: как мы видели уже, он любил смотреть на представления лицедеев; был страстный охотник, особенно любил птичьи, соколиные или ястребиные охоты… Чувство красоты, любовь к изящному у него были очень развиты: пышность церковных обрядов, блеск праздничных и придворных церемоний, живописная местность, красивые постройки доставляли ему большое удовольствие. Любимым его летним местопребыванием было подмосковное Коломенское село. Здесь, среди живописной природы, Алексей Михайлович выстроил себе большой деревянный дворец, замечательный образчик древнего русского зодчества со всей его затейливостью и своеобразностью.

Современники-иностранцы говорят также о прекрасных дарованиях царя Алексея и жалеют, что он не был научно образован; однако он прочел все, что только можно было прочесть на славянском и русском языках; даже у него у самого явилась охота писать: он любил писать длинные письма, где высказывалась его способность живо подмечать и картинно выражать свои мысли и чувства. Немало осталось от него записок и заметок, даже несколько описаний выступления в поход войска, отпуска воевод из Москвы, речей, которые говорились при этом, и пр.

Добродушие и мягкость Алексея Михайловича не мешали ему иметь такое же высокое понятие о своей власти, какое имел Иван Грозный; но замечательно, что при этом, даже несмотря на свою вспыльчивость, царь Алексей ни разу не совершил никакой жестокости. Бывали случаи, что в сердцах он собственноручно расправлялся; так однажды его тесть – боярин Милославский – вывел его из терпения своим хвастовством в Боярской думе, и царь, не выносивший пустой похвальбы, сгоряча надрал ему бороду и вытолкал за двери… Но дальнейших последствий это для Милославского не имело. (Не следует также забывать, что нравы русских в XVII в. были так еще грубы, что в побоях бояре не видели даже большой личной обиды для себя.) Иностранцы с удивлением замечают, что царя Алексея, несмотря на его неограниченное могущество и на раболепство и угодливость окружающих, нельзя упрекнуть даже в какой-либо крупной несправедливости. Простое, так сказать, отеческое обхождение всемогущего царя с подданными поражало иноземцев, которым не приходилось видеть уже ничего подобного на Западе, где значительные государи в конце XVII в. начинали держаться на недосягаемой высоте для подданных, подобно французскому королю Людовику XIV.

Царь Алексей умер, далеко не дожив до старости; ему было всего 47 лет, когда постигла его смерть. Чрезмерная тучность ускорила ее; в январе 1676 г. почувствовал он упадок сил и благословил сына Феодора на царство, а малолетнего царевича Петра поручил деду его Кириллу Нарышкину и еще нескольким боярам; велел выпустить из тюрем заключенных, вернуть из ссылки сосланных, простил все казенные долги, затем причастился, соборовался и спокойно ожидал кончины.

На другой день, 29 января, в 9 часов вечера раздался протяжный, унылый звон колокола в Успенском соборе, и народ узнал о кончине своего «тишайшего» царя, самого добродушного из всех московских государей.

Алмазный трон царя Алексея Михайловича

Царствование Феодора Алексеевича (1676–1682)

Придворные дела и падение А. С. Матвеева

Большую семью оставил по себе царь Алексей: от первой супруги двух сыновей и шесть дочерей да от второй – сына и двух дочерей. На беду, старшему сыну Феодору было всего четырнадцать лет, притом это был болезненный мальчик; понятно, что дела правления должны были попасть в руки царских родичей. Уже в конце царствования покойного государя во дворце начались нелады: царские родичи Милославские и их приближенные никак не могли примириться с новыми сильными при дворе людьми, Матвеевым и Нарышкиными; брак с Натальей Кирилловной Нарышкиной был очень не по душе Милославским, и царские дочери, почти ровесницы своей молодой мачехе, сильно невзлюбили ее. Неожиданная смерть царя сразу переменила положение придворных людей: Милославские подняли голову, а людям, близким к вдовствующей царице, пришлось плохо. Прежде всего беда постигла знаменитого А. С. Матвеева, который пока еще оставался в прежнем высоком сане «великих государственных посольских дел сберегателя», но падение его было уже решено. За поводом дело не стало: придрались к жалобе, что Матвеев не доплатил еще за доставленное ко двору вино.

«Царь Федор Алексеевич перед образом Спаса Нерукотворного». XVII в.

Когда Матвеев, по обычаю, приехал во дворец на поклон царю, боярин Стрешнев из государевой палаты вынес в переднюю указ ему:

«Указал великий государь тебе быть на службе в Верхотурье воеводою».

Опальный боярин с сыном и племянниками отправился в почетную ссылку; поднялся он, как говорится, всем домом: с боярином отправлялись священник, польский шляхтич, учивший сына, и большая дворня; взяты были не только пожитки, но также оружие и даже две пушки для безопасности… Но врагам Матвеева было мало почетной ссылки всемогущего прежде боярина: когда он доехал до Лаишева, сюда прибыл из Москвы гонец и потребовал, чтобы Матвеев отдал «книгу Лечебник, где многие статьи писаны цифирью [шифром]», и выдал двух людей своих. Боярин отвечал, что требуемой книги у него нет, а людей выдал. Месяц спустя явились новые посланцы, и ночью был произведен осмотр имущества и писем боярина; после того сделан был на съезжем дворе допрос людям Матвеева и ему; с него взяли показание о том, как составлялись и подносились лекарства покойному царю во время последней его болезни; Матвеев показал, что лекарства составлялись докторами, а рецепты хранятся в аптекарской палате; что перед тем, как давать больному государю лекарства, отведывал всякий раз прежде доктор, потом он, Матвеев, а затем государевы дядьки; а после приема все, что оставалось лекарства, допивал опять он же, Матвеев, на глазах государя.

После этого явился новый указ из Москвы – перевести Матвеева из Лаишева в Казань. Здесь его стали держать под стражей, дворню от него взяли; наконец, потребовали выдачи имущества.

– В пожитках моих, – сказал Матвеев, – ни краденого, ни разбойного, ни воровского, ни изменного, ни заповедного нет; пожитки отца моего и родителей его, жены моей и родителей ее и мои, нажитые милостию Божиею и великих государей жалованием за посольские службы и за свои работы ратные, за крови и за всякие великие работы в 69 лет нажиты, а когда час пришел невинному нашему разорению, что великий государь изволил пожитки все взять без вины моей, в том воля Божия и его, государская!

Потребовали от Матвеева и выдачи всякого оружия, какое было при нем.

– К унятию всякого воровства был я починщик, – промолвил он, – а не к начинанию.

Наконец, после многих обид и унижения, Матвееву были объявлены его вины: он показывал, что остаток лекарств после государя выпивал; но близкие люди, ходившие за государем, объявили, что не выпивал… А один лекарь донес, что лечил у Матвеева его карлика, который жаловался ему, лекарю, что болен от господских побоев, что раз он заснул за печью в палате, в которой Матвеев с одним доктором читали «черную книгу», и во время чтения в палату пришло множество злых духов, и они указали боярину, что у них в покое есть третий человек; тогда боярин вскочил и, найдя его за печью, сорвал с него шубу, ударил его оземь, топтал ногами и выкинул за двери замертво… Доктор, доносивший об этом, прибавил от себя, что и сам он видел, как Матвеев читал «черную книгу» и что грек-переводчик по этой книге учил самого Матвеева и сына его Андрея.

Таким образом, конечно, простая любознательность Матвеева и лживые показания дали повод к обвинению его в «чернокнижье» – деле очень тяжелом, на взгляд наших предков. Когда дьяк читал обвинение Матвееву, он хотел возразить; но дьяк прикрикнул на него: «Слушай, молчи и не говори!»

Матвеева лишили богатства, всего имения и сослали на житье в Пустозерск вместе с сыном. Вслед за тем отправлены были в ссылку по лживым обвинениям и двое Нарышкиных, – Иван и Афанасий, братья царицы, которая поселилась с маленьким Петром в удалении от дел, в селе Преображенском.

Старик Матвеев не мог ужиться со всеми лишениями, каким подвергался в ссылке; не раз он писал царю челобитные, – жаловался, что ему не дали настоящего суда, писал патриарху, к ближним боярам просьбы о ходатайстве. Все было напрасно. Самая нелепость обвинения, навлекшего на него ссылку, могла бы показать ему, что враги его вовсе не заботились о справедливости. Пока царь был окружен Милославскими, участь Матвеева не могла измениться к лучшему; только в конце царствования положение его облегчилось.

Милославские были, впрочем, недолго в силе; в 1679 г. царь сблизился с Иваном Языковым и Алексеем Лихачевым. Это были люди еще молодые, способные и доброжелательные: первый был постельничим, а второй – стольником. О Языкове сохранилось сведение как о весьма ловком придворном: его называют «человеком великой остроты», а Лихачева – «человеком доброй совести, исполненным великого разума и самого благочестивого состояния».

Значение этих двух лиц особенно усилилось, когда юный царь женился. Говорят, что он, идя в крестном ходу, приметил девушку, которая ему очень понравилась. Оказалось, что это была Агафья Семеновна Грушецкая, племянница думного дьяка; ему велено было не выдавать ее замуж впредь до указа. Следуя дедовскому обычаю, царь велел собрать для виду многих девиц на смотрины и избрал Агафью. Боярин Милославский пытался расстроить этот брак, клеветал на царскую невесту и ее мать; но Языков и Лихачев обнаружили его козни. Царь женился на Грушецкой, царские любимцы еще более усилились при дворе, а Милославский потерял всякое значение. В это время выдвигается все более и более на вид даровитый, еще молодой по летам князь Василий Васильевич Голицын.

Юный царь, воспитанный Симеоном Полоцким, под влиянием этих близких людей немало сделал хороших распоряжений, устранивших злоупотребления и путаницу в делах по владению вотчинами и поместьями. В 1679 г. был издан указ о прекращении противных христианскому духу диких по жестокости казней – отсечения рук и ног… Казни заменены ссылкой в Сибирь; в челобитных, подаваемых царю, запрещалось сравнивать его с Богом; запрещалось простым людям при встрече с боярами слезать с лошадей и кланяться в землю; от татарских мурз, если они не принимали христианства, велено отбирать православных крестьян. Затем издан закон об отнятии спорных земель у тех владельцев, которые провинятся самоуправством и станут посылать своих крестьян на драку. Все это показывало новое направление, заботы о человеческом достоинстве и справедливости.

Внешние события

Смуты в Малороссии, как известно, еще не кончились при царе Алексее; он не успел еще утвердиться в заднепровской части Украины. Дорошенко укрепился в Чигирине и звал к себе на помощь турок и татар; в то же время польский король, на основании Андрусовского мира, требовал возврата Киева и грозил войною Москве за стремление ее захватить западную часть Малороссии. Но более опасным врагом был турецкий султан: он считал, на основании договора с Польшею, заднепровскую часть Малороссии своею. Царь никак не хотел допустить, чтобы православные, да притом единоплеменники его, были в турецком подданстве. Сильная московская рать, под начальством Ромодановского, соединилась с казаками Самойловича и осадила Чигирин. Дорошенко, не видя ниоткуда помощи, ни от султана, ни от Польши, наконец сдался (сентябрь 1676 г.), положил оружие, отдал Самойловичу все знаки гетманского достоинства и присягнул со своими подданными в преданности и верности московскому царю.

Напрасно польский король требовал, чтобы Москва не вмешивалась в дела Заднепровской Украины, – из Москвы отвечали, что Польша, уступив султану Малороссию, лишилась права спорить об этой земле. Между тем султан выслал в Украину сильное войско; оно напало на Чигирин, но Ромодановский и Самойлович подоспели на помощь осажденным и разбили наголову турок (1677). В следующем году султан выслал еще большее войско. Хотя туркам и удалось разорить Чигирин, но они снова были разбиты. Западная часть Малороссии в это время была страшно опустошена турками и обратилась в пустыню.

Польское правительство думало воспользоваться затруднительным положением Москвы во время турецких нашествий на Украину, грозило само войной, вопреки договору, требовало возвращения городов, завоеванных еще царем Алексеем.

В мае 1678 г. прибыло в Москву польское посольство. При посольстве одних слуг было до 300 и отряд телохранителей.

Прием отличался необычайной пышностью. Москва, как известно, умела встречать иноземных гостей, и царь являлся пред ними во всем блеске своего величия и богатства. Блестящие ряды бояр в их роскошных нарядах, красивые рынды, стрельцы в их разноцветных кафтанах – все это производило сильное впечатление на иностранцев. На этот раз особенно поразили их своим видом конные жильцы. Это были царские телохранители на белых прекрасных конях, одетые в красное платье, с крыльями, приделанными назади.

Переговоры длились 23 заседания; наконец был заключен договор (3 августа 1678 г.): 1) перемирие заключалось на 13 лет; 2) полякам возвращались Невель, Себеж и Велиж; 3) уплачивалось 200000 р., – никаких уступок не жалело московское правительство, лишь бы сохранить Киев.

Конный жилец. XVII в.

После двух неудачных походов в Малороссию султан ограничился тем, что стал подстрекать крымского хана делать опустошительные набеги на Украину. Татары подходили к самому Киеву, но были отбиты; а затем храбрый казацкий вождь Сирко нанес им поражение и даже вторгся в их владения. Эти неудачи побудили султана искать мира. Начались переговоры, и 3 января 1681 г. в Бахчисарае было заключено с турками и татарами перемирие: султан отказался от своих притязаний на Заднепровскую, т. е. Восточную Украину; за Россией осталось и Запорожье. Туркам досталась Западная Украина, прежние владения Дорошенко, представлявшие раньше богатейшую, цветущую местность, которую поляки называли «раем», а теперь обращенные в пустыню.

Так кончилась война за Малороссию.

Война с Турцией заставила русское правительство искать союза на Западе: в Австрию было послано посольство, чтобы возбудить и ее к войне с Турцией. Война эта заставляла Москву ладить со Швецией, с которой было немало пограничных счетов, и с Польшей.

Польша сильно опасалась Турцию и добивалась всячески не только оборонительного, но также и наступательного союза с Москвой против турок. В бесконечных переговорах польские сановники пускали в ход все красноречие свое, приводили всевозможные доводы, чтобы убедить русских помочь Польше и войском, и деньгами в случае войны с Турцией, выставляли на вид, что турки являются даже более естественными врагами русских, чем поляков, потому что «Русь греческой веры, а они (турки) владеют греческими государствами, а греки всегда чают себе от царского величества обороны и от руки басурманской освобождения; а с римлянами (католиками) неприязни турки не имеют и легко их почитают». Указывали поляки и на то, что турки будут добиваться всей Украины, которую будто бы еще Хмельницкий предложил им в подданство; что даже и религия мусульман не позволяет им никому уступать своего; стращали тем, будто турки подбивали казанцев и астраханцев восстать на Москву… При другом случае поляки старались затронуть религиозное чувство русских и соблазнить их тем, что при наступательной войне с Турцией они найдут сильную поддержку даже в турецких владениях. «Вере христианской и церквам благочестивым, – говорили поляки, – от басурман, конечно, утеснение. И опасение турки великое имеют от царского величества, потому что христиане, под турком живущие, все того ожидают, чтобы царского величества войска в их землю вступили, христиане все от турок отступили и приключились (присоединились) к войскам царского величества».

Русские сановники и послы все это внимательно выслушивали и признавали, конечно, что есть доля правды в этих словах, но умели они хорошо блюсти и выгоды своего отечества и не очень-то поддавались на польские уловки и приманки. Как видно, русские послы и дьяки посольского приказа ясно понимали, что одна Польша, слабая и внутренним расстройством, и внешним положением, – плохой союзник; что она, подобно Турции, – естественный враг России и не прочь всегда, как показал горький опыт, попользоваться при случае насчет русских земель… И потому русские послы по большей части отвечали уклончиво, ловко тянули переговоры, не отнимая у поляков надежды на союз и в то же время не связывая себя никакими обещаниями. Ссориться с Польшей было тогда не время, и потому русским послам из Москвы предписывалось вести с польскими сенаторами «пространные и пристойные любовные разговоры», «чтобы и впредь множилась дружба и любовь», только запрещалось письменно излагать полякам эти «любовные разговоры»…

По восточным и юго-восточным окраинам России по-прежнему было неспокойно, – постоянно волновались кочевники: калмыки, башкиры; донские казаки своевольничали, задирали калмыков, особенно же яицкие казаки, проявлявшие буйные наклонности – среди них еще силен был разинский дух. Царским воеводам приходилось силою смирять их. В Южной Сибири шла борьба с киргизами; на востоке поднимались то якуты, то тунгусы, – старались отбиться от платежа ясака, от притеснений собиравших его служилых людей. На севере самоеды тоже попытались избавиться от сборщиков дани, напали на них, так что те едва успели спастись от гибели. Эти беспорядки и волнения возникали больше всего от своеволия казаков, которых правительство никак не могло обуздать, да от притеснений и неправд своекорыстных воевод и сборщиков дани.

Уничтожение местничества

Среди разных военных предприятий и сношений с другими государствами московское правительство не упускало из виду и внутренних дел. Особенное внимание было обращено на служебные беспорядки, на просвещение и на борьбу с расколом.

Служебные беспорядки в делах военных и гражданских вызывались нередко местничеством.

Это своеобразное явление древней русской жизни произошло из родовых понятий, по которым каждый отдельный человек был тесно связан в одно целое со своими родичами. Можно сказать, что в те времена даже и не понимали человека как отдельное лицо, вполне самостоятельное, независимое, ответственное только за самого себя, как понимают теперь; в каждом лице видели только часть целого, а этим целым был род. Единство рода, как бы он ни разрастался, по большей части строго сохранялось, – особенно это надо сказать о знатных людях, которых связывали и поземельные владения. В старину крепость родового союза проявлялась во всем: один из членов рода должен был, например, заплатить большую сумму денег, – все родичи обязаны были помочь ему. Старшие члены в роде, которых величали господами, должны были смотреть за поведением младших родичей, хотя бы и взрослых, служащих. Даже правительство считало себя вправе взыскивать со старших членов рода за проступки младших. Такой родовой, или патриархальный, склад жизни в первобытные времена приносил немало пользы: когда еще слабо у людей чувство законности, не существует понятий об общественных обязанностях, тогда родовая связь сдерживает человека от дурных поступков, которые могут навлечь позор, а не то и беду не только на него, виновника, но и на весь его род, а с другой стороны – дает человеку уверенность, что в случае беды он всегда найдет в родичах поддержку. Но эта же родовая связь и рознит людей, – заставляет их нередко выгоды своего рода ставить выше пользы всего общества или народа. Родовые счеты побуждали удельных князей к усобицам; родовые же счеты привели потом бояр к местничеству.

Если одно лицо немыслимо отделить от рода, составляет с ним одно нераздельное целое, то понятно, что с повышением на службе каждого лица возвышается и целый род его, а с понижением – понижается и весь род. Теперь, в наше время, почти всякий волен себе выбирать какую хочет службу, взяться за любой труд, потому что отвечает сам за себя; в старину же человек должен был прежде всего подумать о роде, так как обязан был беречь родовую честь во что бы то ни стало: она была для него выше всего. Назначает царь боярина в какую-нибудь должность, приходится служить под началом другого сановника; если этот последний более знатного рода, то первый служит без всякой опаски, – порухи своему роду он тем не причиняет. Но беда, если начальник, хотя бы заслуженный и способный сановник, невысок родом своим: более родовитому человеку подчиняться такому начальнику значило, по тогдашним понятиям, уронить честь своего рода, поставить его ниже рода своего начальника и дать право всем родичам и потомкам последнего, ссылаясь на этот случай, считать себя выше, знатнее родичей и потомков первого. Такая поруха родовой чести, по родовым понятиям, считалась непростительным преступлением. Вот почему в старину русский знатный человек, беспрекословно повиновавшийся государю, считавший себя холопом его, выказывал полное неповиновение, когда дело шло о том, чтобы унизить свой род, занять место ниже человека менее родовитого, – готов был скорее пойти в тюрьму, подвергнуться батогам, кнуту, лишиться имений, чем причинить бесчестие всему своему роду. Уронить достоинство своего рода – значило навеки опозорить себя не только в глазах всех своих родичей, но и в глазах всех порядочных людей. Московские государи, конечно, и сами сообразовались при различных назначениях мест со степенью родовитости; но не всегда же можно было соблюсти все тонкости родословия, – иногда приходилось же давать предпочтение таланту пред породой, и вот тогда и возникал вопрос для человека, стоявшего за свою родовитость, как быть: подчиниться воле государя – значит, уронить весь свой род, не подчиниться – значит, навлечь на себя гнев государя, лично пострадать. Понятие о родовой чести так высоко ставилось, что почти все избирали последнее. Раньше, пока еще существовали уделы, для служилого боярина был исход, если казалось ему, что государь жаловал его не по роду, – тогда можно было отъехать на службу к другому князю; вот почему бояре так и дорожили в старину правом свободного отъезда; но времена эти миновали: уделов не стало, Русская земля сплотилась около Москвы, а здесь, в Москве, около государя столпились многочисленные бояре; среди них были и князья Рюриковой крови, и заезжие потомки татарских князьков, и разные выходцы из Западной Европы, – все они изо всех сил стараются обратить на себя внимание государя, стать к нему ближе, подняться выше других, – тут уж родовой гордости пришлось выносить частые и тяжкие удары. Русских родовитых бояр не оскорбляло возвышение разных заезжих иноземных бояр, – с ними нельзя было считаться родовитостью; как проверить их происхождение? – быть может, они и очень родовитые. Иное дело свои боярские роды: и они сильно разрослись и разветвились, но все-таки можно, хотя и с большим трудом, разобраться, какой из них старше. И вот тут в среде русских бояр и начинаются бесконечные споры из-за старшинства при назначении на разные места. Приходится, например, царю послать кого-либо послом, или на войну, или назначить в приказ, и надо дать ему в товарищи или в помощники другого, а этот последний по роду своему считает себя равным или знатнее первого, и начинается дело: один не хочет быть под началом другого и ставит себе это в позор и бесчестье, а тот в свою очередь считает себя обиженным этим заявлением и подает челобитье царю, жалуется на обиду, указывает, что отец обидчика, дед или прадед служил в подчинении у его деда или прадеда. Царь по челобитью приказывает сыскать в разрядных книгах, какой род честнее. Если окажется, что назначенный в подчиненные равен или выше родом того, с кем приходится служить, то назначают другого, менее родовитого, а если ниже, то приказывают служить без упорства. Если же и после справки он будет упрямиться, то за ослушание его сажают в тюрьму или подвергают другому наказанию. Местнические счеты особенно усилились с того времени, когда среди родовитых русских бояр стали появляться «худородные» люди, жалованные бояре, получившие сан благодаря своим дарованиям да царской милости, – такие, как Ордин-Нащокин или Матвеев. Назначает, например, государь Афанасия Лаврентьевича Нащокина вести переговоры с польскими послами, а в товарищах у него велит быть стольнику Матвею Пушкину, а тот бьет челом, что ему, Пушкину, меньше Афанасья быть невместно. Нащокин в свою очередь жалуется царю, что Пушкин бьет челом не делом. Государь приказывает Пушкину служить как велено, но тот упорствует. Дело кончается тем, что государь посылает ослушника в тюрьму и велит ему сказать, что от него отпишут вотчины и поместья, если он не покорится; но Пушкин стоит на своем:

– Отнюдь тому не бывать!.. Хотя вели, государь, казнить меня смертью, Нащокин передо мною человек молодой и неродословный.

На этот раз ослушник, по родовым понятиям, был прав, и потому ослушание не имело для него особенно печальных последствий. Если же случалось, что упрямец, оказавшись по сыску неправым, продолжал упорствовать, то он подвергался, по усмотрению государя, суровому наказанию: долгому заключению в тюрьму, битью батогами, лишению поместий и ссылке в Сибирь.

Сверх того, совершался любопытный обряд «выдачи головою» виновного его противнику за бесчестие. Обряд этот, по рассказу Котошихина, производился таким образом. Тот, кому выдавали головой виновного, в назначенный день должен был быть дома и ждать своего обидчика. Отсылался же он с дьяком или подьячим; пристава, взяв его за руки, вели по городу, а на лошадь садиться не давали (пешком идти для боярина считалось уже унижением). Когда же приводили во двор к обиженному боярину, то ставили приведенного у нижнего крыльца, и дьяк или подьячий приказывал известить о своем приходе хозяина. Когда тот выходил на крыльцо, дьяк говорил ему:

– Великий государь указал и бояре приговорили того человека, который с тобой быти не хотел, за его боярское бесчестие отвесть к тебе головой!

В ответ на это боярин, которому государь оказывал такую честь, кланялся и приказывал отпустить противника своего домой, причем ему не позволялось сесть во дворе на коня.

В. В. Голицын. Гравюра. XIX в.

Нередко случалось, по замечанию Котошихина, что выдаваемый головою, идучи от царского двора до двора своего противника, и даже стоя перед ним, «лает и бесчестит его всякою бранью, а тот за его злые, лайчивые слова ничего не чинит и не смеет, потому что того человека присылает царь за его бесчестье, желая почтить оскорбленного боярина, а не для того, чтобы посланный подвергся побоям или увечью». Если бы это случилось, то виновный в насилии понес бы двойное наказание, потому что он своим поступком оскорбляет не своего противника, а как бы самого царя.

Дьяка или подьячего, производившего выдачу головой, боярин, почтенный царской милостью, щедро одаривал подарками, а на другой день ехал благодарить самого государя.

Местничество сказывалось не только при получении служебных мест, но во всех возможных случаях: в заседании думы, за царским столом, в процессиях. В думе, по словам Котошихина, думные люди «садятся по роду своему и по чести, кто кого честнее породою, а не по тому, кто кого старее в чине; так что пожалует царь, например, какого-нибудь родовитого человека, хотя бы и молодого, в думные бояре, он в тот же день «по своей породе» займет в думе место выше, т. е. ближе к царю, чем многие бояре, престарелые и заслуженные, но менее родовитые. Так же садятся и за царским столом. Царские родичи по жене часто у царя за обедом не бывают, потому что им ниже других бояр сидеть стыдно, а выше не могут, потому что породою не высоки».

Забавные случаи происходили иногда за царским столом. Станут рассаживаться приглашенные по местам, и случится кому-нибудь сидеть ниже лица, с которым он породою равен или даже честнее… Тут уж и царская милость – не в милость! И вот опасающийся учинить поруху своему роду под разными предлогами старается уклониться от стола, просит царя отпустить его домой или в гости, и царь отпускает. А если как-нибудь проведает, что кто-либо просится обманом, не желая сидеть ниже другого, такому велит остаться и сидеть за столом, под кем придется; но тот не садится, бьет челом царю, чтоб он не бесчестил его, что «род его с тем родом, под которым велят сидеть, не бывал». Царь приказывает насильно посадить ослушника, а он посадить себя не дает, и того, ниже которого приходится сидеть, «бесчестит и лает». Когда же его посадят силою, он не сидит, выбивается из-за стола вон; его не пускают и уговаривают не гневить царя, а он кричит:

– Хотя царь велит мне голову отсечь, мне под тем не сидеть!

И спустится под стол. Тогда царь прикажет его вывести вон, послать в тюрьму или до указу «к себе на очи пускать не велит»; а после того за то ослушание отнимается у ослушника честь, боярство или окольничество и думное дворянство.

Постоянные местнические споры очень тяготили правительство; приходилось для решения их разбираться в запутанных родословных, наводить справки в разрядных книгах, рассматривать местнические дела в Боярской думе. Местничество начало уже проявляться и среди близких родичей; так, в 1652 г. князь Григорий Ромодановский бил челом на племянника своего князя Юрия, что ему с ним быть невместно. «Он мне в роду и в равенстве», – заявлял он; а князь Юрий жаловался на дядю: «Хотя он мне по родству – дядя, но можно ему со мною быть, потому что у отца своего он осьмой сын, а я у своего отца первый сын, и дед мой отцу его большой брат». Дело дошло до того, что и дьяки стали местничаться: дьяк одного приказа не хотел сидеть ниже другого дьяка, так как считал свой приказ выше того, где служил второй. Много неурядиц в делах проистекало от местничества; но нигде так не вредило оно, как в военном деле; приходилось назначать военачальников не по уму, а по роду; случалось, что начальствующие лица не ладили между собой из-за места и больше думали о своих родовых счетах, чем о пользе дела, а на войне более, чем где-либо, требуется единодушие… Правда, у государей было средство обходить родовую спесь: они объявляли в известных случаях, что «боярам быть без мест»; это значило, что высшей властью устранялись на этот раз какие бы то ни было родовые счеты, и что подчинение начальникам никакого бесчестия роду подчиненных не наносило, и первые даже не имели права в будущем ссылаться на свое преимущество над последними в этом случае.

Со времени Грозного объявление службы без «мест» встречается все чаще и чаще. В последние годы царствования Алексея Михайловича это уже вошло в обычай; теперь оставалось только раз навсегда обратить обычай в закон. Это и сделано было при Феодоре Алексеевиче. Из именитых бояр в то время самым видным по уму и образованным был молодой князь Василий Васильевич Голицын. Ему указал государь ведать ратные дела и поручено было с несколькими лицами, выборными из военного люда, обсудить, какие перемены надо сделать в военном строе, чтобы поднять его, а то «неприятели показали новые в ратных делах вымыслы», и потому «надобно сделать в государских ратях рассмотрение и лучшее устроение, чтобы иметь им в воинские времена против неприятелей пристойную осторожность и охранение и чтобы прежде бывшее воинское устроение, которое показалось на боях неприбыльно, переменить на лучшее».

Выборные нашли, что служилых людей надо расписать по ротам (как в иноземных отрядах); в ротмистры и поручики назначить из стольников, дворян и проч., чтоб были между собой без мест и без подбора, в каком чине великий государь укажет, и затем просили государя:

«Для совершенной в ратных, посольских и всяких делах прибыли и лучшего устроения указал бы великий государь всем боярам, окольничим, думным и ближним людям и всем чинам быть на Москве в приказах и полках у ратных, посольских и всяких дел и в городах между собою без мест, где кому великий государь укажет, и вперед никому ни с кем разрядом и местами не считаться, разрядные случаи и места оставить и искоренить, чтобы вперед от тех случаев в ратных и всяких делах помешки не было».

Это челобитье выборных людей Голицын доложил государю. 12 января 1682 г. назначено было «чрезвычайное сидение» с боярами; были приглашены патриарх, архиереи и некоторые игумены монастырей. Когда было прочтено челобитье, начал говорить царь и между прочим так выразился о местничестве:

– Злокозненный плевосеятель и супостат общий – дьявол, видя от такого славного ратоборства христианским народам тишину и мирное устроение, а неприятелям христианским озлобление и искоренение, всеял в незлобивые сердца славных ратоборцев «местные» случаи, от которых в прежние времена в ратных, посольских и всяких делах происходила великая пагуба, а ратным людям от неприятелей великое умаление.

Далее, указав еще на вред местничества, государь, выражая намерение уничтожить его, привел примеры деда своего и отца, которые уже тяготились им, и заключил вопросом:

– По нынешнему ли выборных людей челобитию всем разрядам и чинам быть без места или по-прежнему быть с местами?

В ответ на это патриарх с большим укором отнесся к местничеству, от которого, по его словам, «аки от источника горчайшего вся злая и Богу зело мерзкая и всем нашим царственным делам ко вредительству происходило». В заключение патриарх сказал:

– Аз же и со всем освященным собором не имеем никоея же достойные похвалы принести великому царскому намерению за премудрое ваше царское благоволение.

Бояре, окольничие и все бывшие в думе согласились с патриархом и просили государя уничтожить местничество, от которого чинились «великие нестроения, разрушения, неприятелям радования, а между ними (русскими ратными людьми) богопротивное дело – великие продолжительные вражды».

После этого государь велел принести разрядные книги и сказал:

– Для совершенного искоренения и вечного забвения все эти просьбы о случаях и записки о местах изволяем предать огню, чтоб злоба эта совершенно погибла и вперед не поминалась и соблазна бы и претыкания никто никакого не имел.

Затем царь потребовал, чтобы все, у кого есть разрядные книги и записи, прислали бы их для сожжения, «и с этих пор быть всем между собою без мест, и впредь никому ни с кем никакими прежними случаями не считаться и никого не укорять, и никому ни над кем не возноситься».

Все присутствовавшие в ответ на это воскликнули:

– Да погибнет в огне оное богоненавистное, враждотворное, братоненавистное и любовь отгоняющее местничество и вперед да не воспомянется вовеки!

В дворцовых передних сенях развели огонь, и разрядные книги запылали. Когда дали знать государю, что они сожжены, патриарх обратился к членам думы и сказал:

– Начатое и совершенное дело впредь соблюдайте крепко и нерушимо, а если кто впредь оному делу воспрекословит, тот бойся тяжкого церковного запрещения и государского гнева, как преобидник царского повеления и презиратель нашего благословения.

В ответ все воскликнули: «Да будет так!»

Никто из бояр и не подумал отстаивать местничество. Это и понятно. Все понимали нелепость укоренившегося обычая, тяготились им. Боярские роды так разрослись и спутались, что часто очень трудно было с точностью разобраться, кто кого родовитее. Конечно, нередко и лица, спорившие о старшинстве, сознавали, что они подвергаются опасности ошибиться и понести за то всю тяжесть государевой опалы. Но при всем том никто из бояр в отдельности, дорожа своей родовой честью, не хотел отступить от нелепого обычая. Теперь же, когда уничтожение этого обычая, тягостного для всех, исходило от высшей власти, – всем оставалось только порадоваться.

Царь, довольный тем, что так легко, без всякого отпора удалось уничтожить застарелое зло, объявил, что в разрядном приказе вместо прежних разрядных местнических книг будет заведена родословная книга, где будут записаны на память боярские роды и службы служилых людей. Всем дозволялось держать у себя такие родословные книги, но с этих пор при назначении на разные должности они не принимались в расчет.

Хотя местничество было уничтожено, но все-таки знатные лица пользовались особенными отличиями: бояре, окольничие и думные люди могли, например, ездить в каретах и санях на двух лошадях, в праздничные дни на четырех, а на свадьбах даже на шести; другие же ниже стоящие лица (спальники, стольники, дворяне) зимою имели право ездить в санях на одной лошади, а летом верхом. Также при дворе давались некоторые преимущества знатным; но все это нисколько не мешало давать ход и возвышать на службе людей вовсе не родовитых, но способных.

Церковные дела и просвещение

Раскол быстро разрастался. Расколоучители, убежденные в правоте своей, увлекали за собой темный люд. Скрываясь от преследований правительства, ревнители старой веры устраивали тайные скиты: леса внутренних русских областей, костромские, брянские, керженские, наполнялись раскольниками; Северное Поморье тоже сделалось раскольничьим приютом; отсюда раскол расходился по Новгородской и Псковской областям и начинал уже распадаться на разные толки. На юге раскол распространялся среди донских казаков, на севере – в отдаленной Сибири.

Суровые меры правительства усиливались: главные заводчики раскола – Аввакум, Феодор, Лазарь и Епифаний – погибли на кострах. Но это еще более воспламеняло ревнителей старины: они видели в пострадавших святых мучеников за правую веру, а в гонителях – ненавистных, жестоких слуг антихриста, попиравших святую старину. Пострадать за веру, погибнуть за нее огненною смертью стало заветной целью для многих, – явились самосжигатели…

Московский собор 1681 г. постановил усилить розыски раскольников, запретил продажу раскольничьих сочинений и старых книг, учредил строгий надзор над домовыми церквами, молельнями, скитами и часовнями, где часто раскольники совершали богослужение по-своему. Стали закрывать подобные часовни и молельни; это в глазах темного народа казалось прямым гонением на веру. Как ни сильно было правительство, но оно оказывалось немощным в борьбе с расколом: с этим нравственным недугом нельзя было бороться обыкновенною силою, необходимо было духовное оружие, а его-то и недоставало правительству.

При Феодоре Алексеевиче утихла церковная смута в Малороссии, где со времени присоединения ее к Москве поднялась было большая неурядица в церковном управлении.

Киевские митрополиты (Сильвестр Коссов и Дионисий Болобан) вовсе не желали подчиниться Московскому патриарху; им хотелось сохранить полную независимость, считаясь только по имени под властью византийского патриарха. Даже Мстиславский епископ Мефодий, на которого было возложено управление Западнорусской церковью, перешел на сторону польско-шляхетской партии, несмотря на то что своим положением обязан был Москве. У него нашлись единомышленники из черного духовенства, которые решительно объявили, что они не подчинятся митрополиту, посвященному в Москве… Мефодий кончил тем, что попался в заключение за свою измену… Церковное управление в Малороссии на некоторое время распалось: западной частью управлял Иосиф, приверженец польско-шляхетской стороны, а восточной, не желавшей ему подчиниться, – епископ черниговский Лазарь Баранович.

Церковь Покрова в Филях. Современный вид

Только после смерти Иосифа (1676) церковное управление на обеих сторонах Днепра перешло в руки епископа Лазаря… Пять лет спустя по смерти Феодора Алексеевича, когда Константинопольский патриарх, после соборного совещания с другими патриархами, в 1687 г. согласился признать зависимость Киевской митрополии от Московского патриарха, кончилось разделение русской церкви, длившееся со времени Витовта два с половиной века.

Давно уже созрела мысль о необходимости училищ, но дело двигалось крайне медленно вперед. Легко сказать – завести школу. Но где было взять учителей? Своих не было, на приезжих из Юго-Западной Руси смотрели в Москве недоверчиво, считали их зараженными латинством. Патриарх Иоаким сильно недолюбливал Симеона Полоцкого за некоторые его не совсем православные толкования… Но Полоцкий был силен своим положением при царском дворе, другим же менее видным людям, конечно, приходилось труднее в Москве.

Говорят, что один монах, Тимофей, возвратившись с Востока, красноречиво описал царю бедствия греческой церкви, недостаток просвещенных пастырей и плачевное положение церковной науки. Царь был сильно тронут рассказом и велел устроить при типографии небольшое училище на 30 учеников. Тимофей был назначен начальником его; в Москве нашли двух греков для обучения учеников греческому языку. Но царь не остановился на этом: он задумал завести в Москве академию вроде киевской. Говорят, что разработка вопроса об этой школе была последним делом Симеона Полоцкого (ум. 1682). В академии предполагалось читать все предметы, какие читались в киевской, и преподавать языки славянский, греческий, польский и латинский для людей всяких возрастов и чинов. Начальником и учителями могли быть только русские и греки; притом никого из Литвы и Малороссии в учителя академии без свидетельств достоверных людей принимать не велено. Этой академии предположено предоставить высший надзор за чистотою православия в России. Никому не позволялось наблюдать, чтобы иностранцы не распространяли в России своих верований. Виновных в порицании православия положено было сжигать на кострах…

В 1682 г. царь отправил к патриархам грамоту с просьбой прислать из Греции православных и искусных учителей. Но академия была открыта уже по смерти Феодора Алексеевича.

В конце его царствования обращено было внимание и на печальное положение Никона. Уже дряхлый и больной заточник наконец получил разрешение вернуться из ссылки. Это было в 1681 г.; Никон от слабости едва передвигал ноги; на пути он и скончался. Тогда царь велел перевезти тело его в Воскресенский монастырь. Патриарх Иоаким не пожелал приехать на погребение осужденного собором архипастыря, и погребальный обряд совершен был Новгородским митрополитом, причем Никона, по желанию царя, поминали «патриархом». После того царь написал вселенским патриархам, чтобы они разрешили поминать Никона патриархом. Ответ был получен уже по смерти царя утвердительный, и Русская церковь так и поминает.

В 1682 г. царь, по смерти первой супруги, вступил в брак с Марфой Матвеевной Апраксиной, родственницей Языкова, крестницей Матвеева. Первым делом после бракосочетания было возвращение из ссылки этого боярина; ему были возвращены его имения как человеку, ни в чем не виновному и оклеветанному. Молодая царица примирила также царя с Натальей Кирилловной и царевичем Петром, с которым он не ладил.

Но недолго пришлось пожить царю после свадьбы. Хилый и болезненный с детских лет, он постоянно хворал и 27 апреля умер на двадцать первом году от рождения.

Состояние русской земли к исходу XVII в.

Страна, деревни, села и города

В исходе XVII в. Московское государство уже превосходило по своим размерам любую западноевропейскую страну: широко раздвинуло оно свои пределы на восток после завоевания Поволжья и Сибири и на юг с присоединением Малороссии. Но громадная Восточно-Европейская равнина, пересекаемая по всем направлениям полноводными реками и множеством речек, покрытая на севере бесконечными дремучими лесами, озерами и болотами, а на юге расстилавшаяся необозримою степью, по-прежнему поражала иноземцев-путешественников непривычным для них малолюдием: она казалась им пустынею сравнительно с Западной Европой. Русский народ раскидался на громадном просторе своей земли мелкими поселками, редко сбиваясь в большие поселения, в города. Можно было проехать десятки верст, не встретив ни одного поселка; на сотни верст тянулись непроглядные леса; встречавшиеся изредка деревушки по большей части были очень незначительны, в три-четыре избы; более многолюдные деревни и села попадались лишь по торговым путям, рекам, при монастырях да близ больших городов.

Неприглядна была великорусская деревня и летом, но еще печальнее глядела она поздней осенью и зимою, когда зелень лугов не веселила глаз и крестьянские избы уныло чернели на снежной равнине. А между тем именно зимой по большей части и приходилось путешествовать: в санях, обитых овчиной, закутавшись в хорошую шубу, – словом, вооружившись как можно лучше против лютого мороза, по гладкому зимнему пути удобнее было ехать, чем в другую пору, когда на каждом шагу приходилось переправляться чрез реки, пробираться по болотам и трясинам: хороших дорог на Руси еще не было.

Дворец Алексея Михайловича в Коломенском. Гравюра. XIX в.

Неказисты были и на вид великорусские поселки: несколько маленьких курных изб в лесной просеке или на берегу реки – вот и деревня; побольше изб и между ними деревянная церковь – вот и село. В деревнях редко встречались не только сады, но даже деревья: лесу кругом было в таком изобилии, что великорус не придавал большой цены дереву; темный дремучий лес, где ютился лютый зверь да лихой человек, был в глазах великоруса скорее врагом, чем другом; сады были только при помещичьих усадьбах и состояли больше из плодовых деревьев. Те деревни, где проживали помещики, были понаряднее: барская усадьба с разными службами и садом скрашивала их. По наружному виду своему великорусская деревня сильно отличалась от малорусской. В Южной Руси чаще встречались большие села, чем на севере: благодатная почва могла здесь и на малом пространстве прокормить многих. Выбеленная мазанка, или хата, глядела веселее великорусской избы, тенистое дерево было желанным другом для степняка-малоруса, обдаваемого палящим зноем южного солнца.

Стена Астраханского кремля

Широкий простор Русской земли, которому завидовали иноземцы, имел и свои невыгодные стороны: население – особенно крестьянский и промышленный люд – расходилось все больше и больше в разные стороны, на поиски лучшей землицы. Хотя крестьяне в конце XVI в. были прикреплены к земле, но у каждого богатого вотчинника и даже помещика было столько земли, что можно было легко и тут выбирать любой участок (а сверх того, побеги крестьян были заурядным явлением). Из какого-либо села выделится крестьянская семья, поставит себе неподалеку на новом месте, где-нибудь у леса, в просеке или на выжженном участке, в лесу, крестьянский двор, и начало новому поселку положено. Такой самый маленький поселок на дикой земле назывался обыкновенно займищем. Поселок, состоящий из нескольких изб, образующий незначительную деревушку, назывался починок; он мало-помалу разрастался в деревню, которая в свою очередь обращалась в село, когда сооружалась в ней церковь, а отсюда могли таким же путем пойти новые починки и деревни, составлявшие со своим селом как бы одну семью.

Слово «город» все еще, как и раньше, означало ограду, а не то, что находилось в ней, как понимаем мы теперь; говорили каменный город, деревянный, земляной, смотря по тому, как была устроена ограда. Потребность в укреплениях – городах, городках, острогах, засеках – была еще очень сильна. Городовое дело (сооружение городских стен) считалось одной из главных повинностей народа, и города да остроги заводились по окраинам государства на новых местах прежде поселений, чтобы дать оборону желающим здесь поселиться. Города по большей части были деревянные, соединенные с земляными: обыкновенно насыпался вал или осып, а на нем устраивался тын или прямо на землю ставилась деревянная стена, и к ней уже присыпался вал. Небольшие укрепления, остроги, часто состояли из деревянных стен, окруженных рвом. При Алексее Михайловиче насчитывают уже до двадцати каменных или кирпичных городов, не считая монастырей, которые тоже, как известно, представляли хорошие укрепления.

На верху каменных стен устраивались зубцы, за которыми могли скрываться защитники города от выстрелов неприятеля. Над стеною в некоторых местах возвышались башни различного вида и высоты; в каменных городах они были каменные, в деревянных и земляных – деревянные, а иногда тоже каменные. Кроме больших башен, устраивались в стене небольшие башенки и различные выступы, чтобы удобнее было действовать против нападающих врагов. В башнях и стенах делали окна, у которых лежали груды припасенных камней и кольев, чтобы метать в осаждающих, – делали и бои, т. е. узкие отверстия, откуда стреляли из пушек и пищалей. Бои устраивались в больших городах обыкновенно в три ряда: нижние, или подошвенные, служили для пушек, а верхние – для пищалей и мушкетов. Толщина и вышина стен были в разных городах различны: в Астрахани, например, каменная стена в 1649 г. была толщиною полторы сажени [3–3,5 м], а вышиной – четыре [7-11 м]. Города окружались глубокими и широкими рвами.

По окраинам государства от города до города делались земляные насыпи, вдоль которых устраивались на известном расстоянии друг от друга острожки, жилые и стоялые – занимались только временно военными отрядами. В лесных местах устраивались засеки, состоявшие из кучи наваленного лесу, огражденные рвом; случалось, что и тут устраивались башни – и тогда такие засеки получали вид наскоро устроенных городов. Таким образом, довольно было только приглядеться к русским городам, особенно близким к границам, чтобы понять, что населению постоянно приходилось жить под страхом нападения.

В городе, т. е. внутри ограды, были важнейшие здания: тут была главная церковь, или собор, приказная изба, где судил и рядил воевода, управлявший городом и его уездом, тут находился воеводский двор со всякими службами, казенный двор для хранения зелейной казны (т. е. пороху), государева житница, двор священников, избы служилых стрельцов и пушкарей, тюрьма, наконец, «осадные дворы» окрестных помещиков: они в случае опасности уходили сюда со своими пожитками. Сверх этих дворов были еще казенные осадные дворы для простонародья на случай военного времени.

При городах располагались обыкновенно посады; тут жили торговцы, ремесленники, промышленники. Главное место здесь – торговая площадь: сюда в известные дни свозили всякие нужные жителям товары. На площади находилась земская изба, где сидели земские старосты с посадскими людьми; тут же были гостиный двор, таможня, кружечный двор и проч. Посады нередко также обводились оградой, острогом или валом, но вдали от границ, где опасаться нападения было нечего, посады были без городов, т. е. не опоясывались оградой.

Постройки в посадах и городах были очень просты: это были по большей части те же избы, что и в деревне, только почище да пошире. Зажиточные люди соединяли несколько срубов в одно целое, украшали резными деревянными украшениями, раскрашивали кровли. Каменные постройки все еще были редкостью и встречались только в больших городах. Главным украшением городов были церкви. Набожные предки наши сооружали их очень много и не скупились на украшение их. Эти церкви по большей части были тоже деревянные и маленькие; но все-таки они строились изящнее, чем жилища. Их высокие купола, покрытые светлым листовым железом с золочеными крестами, сверкая на солнце, скрашивали город. Даже в маленьких городках встречались уже нередко и каменные церкви: в Белозерске, например, в 1674 г. считалось только 960 жителей, а между тем было девятнадцать церквей, из них соборная – каменная. К городам кроме посадов примыкали еще слободы, поселения разных служилых или ремесленных людей, которые пользовались особыми правами и особым управлением.

Нижний Новгород в XVII в. Гравюра из книги А. Олеария «Описание путешествия в Московию». 1656 г.

К Москве, например, прилегали слободы Стрелецкая, Немецкая, седельников, гончаров и многие другие. Все великорусские города походили один на другой в главных чертах: основную часть города, сердцевину его, составлял собственно город (кремль, детинец), который мало-помалу, так сказать, обрастал посадом и слободами. В опасных местах, по границам, город долго оставался только городом, т. е. укреплением, населенным преимущественно служилым людом, без посадов и слобод (напр., Черный Яр, Царицын и др.); а в местах более безопасных, особенно там, где сходились торговые пути, посады и слободы быстро разрастались и собственно город, или кремль, представлял хотя главную, но очень небольшую часть среди обширного посада и слобод. Самые значительные города, например, Новгород, Псков, Нижний Новгород и др., представляли именно такое явление; но более всего сказалось это на Москве.

Москва

Сильное впечатление производила Москва своим видом на заезжих иностранцев, когда они глядели на нее издали с высоты, например, Воробьевых гор. На огромном пространстве чернела громада нескольких десятков тысяч деревянных домов, над которыми высились бесчисленные колокольни и церкви с их разноцветными или сверкавшими на солнце металлическими куполами. Темная масса домов прорывалась во многих местах пестреющими кровлями боярских хором, зеленеющими садами, огородами, и над всем этим возвышался Кремль с его белокаменной зубчатой стеной и стройными башнями, а над белыми башнями и стенами поднимались многочисленные кремлевские церкви и, словно свечи, горели на небесной синеве своими золотыми маковками. Трудно было наблюдателю оторваться от чудной картины, и понятно становилось, почему русский народ так любил свою «белокаменную» и «златоглавую» Москву…

С высоты нетрудно было заметить главные составные части столицы. В средине города, составляя как бы сердце его, по выражению одного иностранца, находился Кремль с примыкавшим к нему Китай-городом, окруженным толстой каменной стеной, Красной, как звали ее (она была кирпичная, небеленая). С юга эту часть города, т. е. Кремль с Китай-городом, омывала Москва-река, с севера Неглинная, а кругом шел посад, который окружала белая стена, Белгород, упираясь своими концами в берега реки Москвы; затем эту часть опоясывал другой посад, Земляной город. Напротив Кремля была расположена Стрелецкая слобода (Замоскворечье), с одной стороны ее огибала река Москва, с другой – земляной вал, который подходил своими концами к стенам Земляного города. Неподалеку от Земляного города, к востоку, отделенная небольшим полем, находилась Немецкая слобода, или Кокуй, населенная иноземцами всевозможных племен и исповеданий. Кроме того, в разных местах виднелись монастыри: Новодевичий, Симонов и др.; они, окруженные стенами, служили хорошими укреплениями. Вдали от города, там и сям среди зеленеющих полей, разбросаны были подгородные боярские усадьбы.

Московская улица. Гравюра из книги А. Олеария «Описание путешествия в Московию». 1656 г.

Необычайно красива была Москва издали, но обаяние исчезало, когда путешественник вступал в самый город. Маленькие деревянные домики, грязные или пыльные улицы прежде всего бросались в глаза. Самая значительная часть Москвы – Земляной город, где жили большей частью мелкие ремесленники, – отличалась особенной бедностью и неприглядностью построек. Здесь были рынки, загроможденные бревнами, досками, срубами, даже целыми деревянными домами (избами), которые стоило только разобрать и перенести на то место, куда желал покупатель. Бел-город [Белый город] глядел уже наряднее: здесь тоже жили ремесленники и торговцы. Каждый ремесленник вывешивал вещи, указывавшие на его занятие: сапожник – сапог, портной – лоскутки тканей. Торговцы мясом выкладывали на прилавки куски мяса, которое портилось на солнце и распространяло тяжелый запах; тут же был скотный рынок и много кружал [питейных домов] с водкой, пивом и медом, два завода – один пороховой, другой литейный, где лили пушки и колокола, две тюрьмы, аптеки, царские конюшни и проч. Но тут же, ближе к Китай-городу, находились дворы более зажиточных посадских людей, купцов, даже бояр. Встречались уже и красивые постройки с большими садами, даже попадались и каменные дома; тут красовались и изящные каменные палаты Артамона Сергеевича Матвеева, построенные им по желанию царя.

В Китай-городе внимание приезжих привлекала церковь Святой Троицы (Василия Блаженного) своей необычайно затейливой архитектурой. Подле церкви находились две громадные пушки, обращенные на плавучий Москворецкий мост, в сторону, откуда обыкновенно нападали на Москву татары. Здесь на большой площади, которая расстилалась пред церковью Святой Троицы и Кремлем, находился главный рынок города; число лавок, расположенных рядами на самой площади и в смежных улицах, доходило, по словам иноземных писателей, до сорока тысяч; были ряды: шелковый, суконный, серебряный, сапожный, холстинный, ряд, где продавалось готовое платье, овощной, рыбий, птичий и мн. др. Пред самым Кремлем на обширной четырехугольной площади не позволялось ставить лавки; зато здесь образовался толкучий рынок и кипела разносная, ручная торговля. За церковью Святой Троицы к Москве-реке тянулся обширный гостиный двор, называвшийся Персидским; тут армяне, персияне и татары торговали дорогими восточными товарами: золотыми и серебряными изделиями, драгоценными камнями, коврами и проч. Кроме того, в Китай-городе находилось еще два гостиных двора для иноземных торговцев. В другой части Китай-города, подле речки Неглинной, было до 200 погребов с медами и заморскими винами. Близ посольского двора находился ряд лавочек, где происходила стрижка волос, которые тут же по улице валялись грудами, так что, когда проходишь здесь, – говорит один очевидец, – то ступаешь точно по подушкам.

Церковь Троицы в Никитниках. Вид начала XX в.

В конце XVII в. в Китай-городе почти все здания были уже каменные. Между ними особенно выделялись красотой и величиной посольский дом, печатный двор, греческий двор и многие боярские палаты; но красивее всего были и здесь, как в других частях Москвы, церкви. Улицы в Китай-городе были вымощены круглыми бревнами, только две главные из них были выложены обтесанными брусьями: одна – ведшая в Кремль к Спасским воротам, по которой обыкновенно царь выезжал из города, а другая – у посольского двора. Главные и самые красивые ворота, ведшие из Китай-города в Кремль, были Фроловские, или Спасские, над которыми возвышалась очень красивая башня с часами. В Кремле внимание заезжего наблюдателя привлекается прежде всего самой высокой колокольней в Москве, Иваном Великим, с множеством разноголосых колоколов, и другою – поменьше, с громадным колоколом (Царь-колокол), отлитым при

Борисе Годунове. Звонили в этот колокол только по большим праздникам; язык его был так тяжел, что раскачивали его двадцать четыре человека. В Кремле было два монастыря, мужской и женский, и до тридцати церквей (иные из иностранцев насчитывали их даже до 50); все они были златоглавые. В Кремле находился царский двор со всеми службами. Хотя уже при Михаиле Феодоровиче был построен в итальянском вкусе великолепный каменный дворец (Теремной), но государь жил в деревянных хоромах, считая их более здоровыми. Подле царского двора помещались прекрасные палаты патриарха; кроме того, здесь были палаты некоторых бояр, и, наконец, тут же находились приказы. Вся крепость была застроена церквами, царскими дворцами, боярскими хоромами и другими, так что почти не оставалось свободного места.

Ничто так не поражало иноземца в Москве и других русских городах, как многочисленные церкви. В Москве они встречались на каждом шагу – большие и маленькие, деревянные и каменные. Не только благочестивые государи, не жалея издержек, воздвигали их в большом числе и в память побед, и по разным случаям в семейной жизни, но и знатные бояре беспрестанно сооружали и церкви, и часовни, украшали их; не отставали от них именитые богачи-купцы. Иностранцы, насчитывая в Москве в конце XVII в. до двух тысяч церквей, конечно, имели в виду и часовни, и домовые церкви бояр. Довольно было одного взгляда на тысячи пестреющих и блистающих церковных глав, высоко поднимавшихся над людскими жильями, чтобы заключить, что набожность – одна из главных особенностей русского человека. Как неказисты были по большей части жилья, так, напротив, были красивы и величественны церкви. Правда, большинство их были маленькие и деревянные; но и они своим изяществом и вышиной резко отличались от обыкновенных домов.

Некоторые же из церквей поражали своим замечательным великолепием и своеобразностью, величием и красотою. Надо сказать по всей справедливости, что русское церковное зодчество XVI и XVII вв. оставило по себе немало замечательных памятников. Со второй половины XVI в., со времени постройки знаменитой церкви Василия Блаженного (Покрова), московское зодчество обнаружило большую силу и самобытность; кажется, будто при сооружении каждой новой церкви зодчий напрягает все силы своего таланта и вкуса, чтобы создать что-нибудь особенное, небывалое, придумать какое-нибудь новое украшение церковной кровли, куполов, окон, входа, – и потому старинные церкви Москвы и ее окрестностей поражают и до сих пор своим разнообразием и красотой, несмотря на позднейшие искажения и пристройки.

Из старинных церквей в Москве и ее окрестностях некоторые, сооруженные в XVII в., хорошо сохранились и поражают до сих пор своей красотой и оригинальностью. К таким надо отнести церковь Грузинской Божией Матери [Троицы в Никитниках], церковь Святителя Николая в Столпах, Владимирской Богородицы, церковь Покрова при Шелепихе и церковь Св. Николая на Ильинке. Не менее любопытные церкви в Останкине близ Москвы, в селе Тайнинском и в селе Медведкове. Все эти образцы древнего нашего зодчества показывают, сколько воображения и самобытного таланта было у русских строителей, очевидно стеснявшихся одним общепринятым видом церкви.

* * *

Москва днем представляла весьма оживленный вид. День начинался очень рано, – летом с восходом солнца, а зимой еще до света все уже приходило в движение. Раздавался тысячеголосый благовест в церквах. Отворялись лавки; рынки наполнялись покупателями; рабочие шли на работу.

Среди толпы раздавался порою боярский набат (род небольшого барабана, висевшего у седла), ударяя в который боярин, ехавший верхом, давал знак, чтобы толпа расступилась и пропустила его. Боярин направлялся в Кремль ударить челом государю. А не то проезжала и боярская колымага; в ней ехал к царю престарелый сановник, которому уже трудно было ездить верхом.

Особенно оживленный вид представляли, конечно, рынки; здесь с утра до вечера толпился народ и стоял гул от тысячи голосов; более всего шуму и движения было на толкучем рынке, где торговки продавали нитки, холсты, серьги, кольца и тому подобные товары. Продавщицы и покупательницы, говорит Олеарий, поднимали здесь такой шум, что можно было подумать, будто случился пожар или произошло что-либо необычайное… Тут же стояли сотни извозчиков с маленькими тележками или санями в одну лошадь. За ничтожную плату, за одну деньгу, извозчик готов был скакать сломя голову с одного конца города в другой, беспрестанно крича во все горло всем встречным: «Гись! Гись!» (берегись). В полдень, в обеденную пору, все стихало, лавки запирались, улицы заметно пустели. После обеда обыкновенно все засыпало; трудно было найти москвитянина, который не спал бы после обеда. Часа через два город снова понемногу оживал. Неприятно поражало иноземцев то, что встречалось множество пьяных и часто слышалась на улицах ругань…

День кончался рано – скоро по заходе солнца. Длинные ночи были опасным временем в Москве: лихие люди пользовались темнотою для своего промысла. Редкая ночь проходила в Москве, говорят иностранцы, без кражи или грабежа. Лихим делом промышляли не только бездомные воры и грабители, но и господские слуги. В каждом богатом боярском доме были сотни человек всякой челяди; случалось, что их худо содержали, и вот они ночью выходили на лихой промысел…

Церковь Николая Чудотворца на Берсеневке.

Вид начала XX в.

Против ночных грабителей принимались меры: ночью на перекрестках и площадях стояли сильные стрелецкие караулы. Всех ехавших или шедших без фонаря, как приказано было, они хватали как злонамеренных людей и отправляли в Стрелецкий приказ для розыска. Стражники время от времени, когда били часы на Спасских воротах, ударяли в доски столько раз, сколько пробило часов, и другие караульщики должны были все делать то же и этим свидетельствовали, что не спали; но, несмотря на все это, грабежи и убийства все-таки случались нередко; особенно много лихих дел и всяких несчастий случалось в праздничные дни и более всего на Масленице. Грабители нередко поджигали дома богатых людей и, пользуясь суматохой во время пожара, расхищали пожитки.

Пожары в Москве случались очень часто: не проходило почти ни одной недели, чтобы не сгорали сотни домов. К этому в Москве уже привыкли, и только такие пожары были памятными, когда погорало по нескольку тысяч домов. Два пожара особенно были гибельны для Москвы: это в 1571 г., при нашествии крымского хана, и в 1611 г., когда поляки выжгли весь город. До 1611 г. в нем насчитывали до миллиона жителей, но после этого времени убыло почти наполовину.

Познакомившись в общих чертах с видом страны, деревень, городов и столицы России, теперь обратим внимание на состав населения, на государственный строй и на житье-бытье наших предков.

Состав населения и государственный строй

Главою и властелином всего русского народа был царь-самодержец.

К концу XVII в. значение государя вполне уже определилось: он был всесильным домовладыкою Русской земли, и люди всех званий и чинов признавали над собою его безграничную власть, искали его защиты и милости и ставили его неизмеримо выше себя. Все, обращаясь к царю в челобитных, называли себя уменьшительными именами: боярин и вообще служилый человек прибавлял к своему имени слова – «холоп твой», купец – «мужик твой», менее значительные люди – «сирота твой» и т. п. В челобитных стали даже писать государю: «умилосердися, яко Бог» или «работаю я, холоп ваш, вам, великим государям, яко Богу». Чувство христианского смирения побудило царя Феодора Алексеевича запретить под страхом великой опалы употреблять такие выражения. Из них видно, на какой высоте стоял государь в глазах народа, как высоко чтили русские люди царя; а из обычного народного выражения «царь-батюшка» видно, что, несмотря на эту высоту царской власти, народ чувствовал и сердечную связь с государем.

Московское самодержавие, как известно, сослужило великую службу Русской земле: оно сплотило раздробленный народ в одно целое; оно дало ему силу отбиться от соседей-врагов, напиравших с востока и запада, даже сломить их. Эту заслугу самодержавия народ если и не понимал вполне ясно, то чувствовал и, несмотря на многие невзгоды и тяготы, готов был всеми силами стоять за него. Безначалие и боярское самоуправство в Смутную пору дали себя знать и стали для народа, по крайней мере для лучшей части его, ненавистны.

Господствующим сословием в государстве было служилое; оно разрослось отчасти из прежней княжеской дружины и делилось на несколько разрядов. Самым главным было родовое боярство, состоявшее из потомков удельных князей и носившее княжеские титулы (например, князья Долгорукие, Воротынские, Волконские, Барятинские, Дашковы и др.); из лиц, ведших свое начало от выходцев польско-литовских (например, Вельские, Милославские, Трубецкие и др.); от других западноевропейских выходцев (Голенищевы-Кутузовы, Орловы, Нащокины, Толстые, Шереметевы, Шейны и др.); от татарских (Мещерские, Юсуповы, Ртищевы, Урусовы и многие другие). Эти именитые бояре очень гордились своим происхождением, и породниться с ними человеку незнатному путем брака было очень трудно. Из их среды избирались лица, составлявшие многочисленный двор царя.

Второй разряд служилых людей составляли дворяне, делившиеся тоже на несколько степеней, а третий разряд – многочисленный класс боярских детей. Все служилые люди за свою службу получали имения: вотчины, т. е. земли в наследственное владение, и поместья – во временное, обыкновенно в пожизненное владение; но мало-помалу и поместья обратились в наследственную собственность, сравнялись с вотчинами. Боярским детям раздавались участки небольшие, десятин в сто, так что они были мелкопоместными владельцами сравнительно не только с родовыми боярами, владевшими огромными землями и тысячами крестьян, но и с большинством дворян. За службу свою, кроме поместий, служилые люди в XVII в. получали жалованье и хлебом, и деньгами; служить обязаны были всю жизнь на всей воле государя, где укажет.

Все неслужилые составляли класс «тягловых», или податных, земских людей: все они несли «тягло» государственное, обязаны были, уплачивая подати и пошлины, давать средства государю содержать разные правительственные места, платить жалованье служилым людям и делать расходы на другие потребы.

Тягловые люди состояли из посадских и крестьян. И те и другие были приписаны (прикреплены) к своим посадам и землям. Самые зажиточные из посадских назывались «лучшими людьми», остальные – «меньшими». В Москве высший разряд купцов назывался «гостями», «гостиной сотней» и «суконной сотней». Кроме платы податей и пошлин, посадские люди обязаны были отбывать выборные должности, главным образом по разным денежным сборам в казну.

А. П. Рябушкин. «Ожидают выхода царя». 1903 г.

Низший и, разумеется, несравненно более многочисленный разряд тягловых людей представляли крестьяне. Они делились на три главных разряда, смотря по тому, на чьей земле жили – на государевой, т. е. принадлежавшей лично царю, на монастырской или помещичьей.

Правительство, нуждаясь в деньгах, старалось обеспечить себе верные доходы, состоявшие из разных пошлин и податей, и прикрепило посадских людей к их посадам, а чтобы служилые люди имели возможность отбывать как следует свою служебную повинность, прикрепило крестьян к земле. Все эти тяжелые меры вызывались необходимостью – крайней бедностью государства: торговля и промышленность шли очень вяло; земля по большей части пустовала; в рабочих руках был большой недостаток; крестьянское население было слишком скудно сравнительно с громадными размерами русских владений; притом оно все больше и больше расселялось по стране или уходило в казачество. Надо было как-нибудь остановить это опасное явление, и лучшего средства, как силою закона прикрепить посадского, вольного прежде человека к посаду, а свободного крестьянина к земле, правительство не могло придумать. Как сказано уже раньше, оно постепенно увеличивало срок, в течение которого помещик имел право разыскивать своего беглого крестьянина: уже при Михаиле Феодоровиче был назначен для этого вместо прежнего пятилетнего – десятилетний срок, а по Уложению царя Алексея срок был вовсе уничтожен, и помещик мог искать бежавшего крестьянина до его смерти.

Хотя этими постановлениями правительство имело в виду привязать крестьянина к известному, определенному месту, помешать бродяжничеству, а не отдавать крестьянина в полную власть помещику, но землевладельцы мало-помалу стали распоряжаться крестьянами, жившими на их землях, как своими холопами или рабами: жаловаться на помещика, искать на него управы крестьянину было очень трудно. В конце XVII в. бывали уже случаи, что помещики продавали крестьян без земли, и они уже почти вовсе не отличаются от холопей. Случалось, что крестьяне и сами добровольно шли в кабалу, обращались в холопей, желая отделаться от платежа казенных податей, очень тяжелых в те бедственные времена. Еще чаще бывало, как уже раньше говорилось, что крестьяне бежали в леса и, собираясь разбойничьими ватагами, занимались лихим промыслом или уходили для того же на «тихий» Дон. Правительство принуждено было напрягать большие усилия, чтобы сдерживать крестьян от побегов, сыскивать бежавших, водворять их на прежних местах. С этой целью приходилось беспрестанно рассылать военные отряды в разные стороны.

Духовенство, черное и белое, составляло особенный класс, не входивший в состав «тягловых» людей. Духовные лица при обращении к царю называли себя «богомольцами его», – их служба состояла в заботе о душах, о хранении православной веры во всей ее чистоте, в молитвах Богу. Благодаря благочестию и щедрости жертвователей и разным льготам и преимуществам, некоторые церкви и особенно монастыри владели огромными богатствами; по словам Котошихина, во владении церкви было более 100 тысяч крестьянских дворов. Как известно, уже давно возник вопрос о том, удобно ли монастырям владеть вотчинами. Государство тяготилось увеличением церковных вотчин, которые не несли сначала никаких тягловых повинностей. Денежные затруднения побудили правительство ограничить и даже уничтожить некоторые преимущества и льготы церковных вотчинников. Например, по Уложению [1649] отнимается от них право беспошлинных промыслов и торгов, запрещается увеличивать церковные вотчины и проч. Кроме того, в 1676 г. увеличены патриаршие богадельни, и все русские церкви обязываются доставлять на содержание их по гривне в год. Устройство приютов и больниц для нищих возлагалось также на обязанность церквей и монастырей; правительство начало даже посылать своих раненых или престарелых служилых людей, их сирот и вдов в монастыри для прокормления. При Феодоре Алексеевиче положено было сделать подробную опись церковных имений, чтобы правильно определить, какие сборы производить с них.

Таким образом правительство стремилось всех владельцев и промышленников, не исключая и духовных лиц, привлечь к отбыванию разных повинностей.

Кроме русских людей всех званий и чинов, в состав населения входило уже очень много всяких инородцев, и царский титул, в котором старались обозначить все владения и племена, подвластные государю, принял очень большие размеры.

Вот полный титул царя Алексея в первой половине его царствования: «Великий Государь, Царь и Великий князь, Алексей Михайлович, всея Великие и Малые России Самодержец, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковской и Великий князь Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий князь Новгорода Низовские земли, Черниговский, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северные страны Повелитель и Государь Иверские земли, Карталинских и Грузинских царей и Кабардинские земли, Черкесских и Горских князей, и иных многих Восточных и Западных и Северных владений и земель Отчич и Дедич и Наследник, Государь и Обладатель».

Власть в Московском государстве была всецело в руках государя-самодержца. Ближайшими помощниками его были бояре, которые должны были жить в Москве, около царя, каждый день рано утром являться к государю «бить ему челом», «видеть очи его», в другой раз приезжали после обеда. Самый высокий сан был сан думного боярина, вторым был сан окольничего; высокое значение имели думные дворяне, т. е. самые знатные из дворян, допускаемые в царскую думу, и думные дьяки, главные делопроизводители.

Родовитый человек обыкновенно начинал службу очень рано: десяти лет он мог попасть во дворец и стольничал (т. е. прислуживал за столом) у царицы. Когда ему исполнялось пятнадцать лет, его определяли в стольники или спальники к государю: стольники прислуживали за столом, а спальники по очереди спали в комнате государя и прислуживали ему, раздевали его, разували и пр. И те и другие носили почетное звание ближних, или комнатных, людей, вслед за тем, случалось, жаловались сначала в дворян московских. Стольникам или дворянам московским поручались иногда довольно значительные обязанности, – в военное время они занимали начальственные должности (равнявшиеся штаб-офицерским нашего времени [от майора до полковника]). Приходилось им порой исправлять обязанность рынды; при этом бывали и местнические случаи: заупрямится кто-нибудь из назначенных, – стоит на том, что ему «быть невместно» с другими рындами, которые ниже его родом. Его все-таки силою облекут в торжественный наряд рынды и заставят стоять подле царя с другими рындами, а затем по окончании торжества разденут и высекут в разрядном приказе или пред царским окном, «при всех людях», да при этом промолвят: «Не ослушивайся царского приказа». Лет через 30, а иногда и более от начала службы родовитому стольнику, или спальнику, или дворянину московскому «думу сказывали», т. е. жаловали в сан думного человека, окольничего или прямо боярина, смотря по родовитости.

Таким образом, в думу попадал человек уже зрелых лет, испытавший все виды дворцовой службы и ратной, человек уже навычный во всех делах, которому «московские обычаи староведомы».

«Служня» государя была очень многочисленная: стольников, например, было до 500 человек. Ниже их стояли стряпчие, до 800 человек. Обязанность их состояла в том, чтобы нести пред царем скипетр во время торжественных выходов, держать шапку и платок в церкви и т. п. В походах они возили царское вооружение: панцирь, саблю, колчан с луком и стрелами и исполняли всякие мелкие поручения. Затем идут жильцы, всех 2000 человек. Это были царские телохранители; они должны были находиться на царском дворе, человек по сорок ежедневно, и служили для разных посылок. Они были из детей дворян и дьяков и могли перейти в стряпчие, в стольники и т. д.

Боярская дума была высшим правительственным учреждением. Если было у государя важное дело и он находил нужным посоветоваться с опытными людьми, он созывал к себе наверх, в Золотую или переднюю палату, думных людей. Подобное собрание называлось «сиденьем великого государя с боярами о делах». В думу могли быть внесены всякие дела и законодательные, и правительственные (административные), и судебные, но преимущественно законодательные. Царь приказывал своим советникам, «помысля, дать к делу способ». Думные люди высказывали свои мнения, кто имел что сказать, составлялся приговор, дьяки записывали, прибавляя слова «государь указал и бояре приговорили».

Вот как Котошихин описывает заседание думы: «Когда случится царю сидеть с боярами и думными людьми в думе об иноземных и о своих государственных делах, бояре и окольничие и думные дворяне садятся по чинам, от царя поодаль, на лавках, – бояре под боярами, кто кого породою ниже, а думные дьяки стоят, а иным временем царь велит им сидеть… А когда царь им свою мысль объявит и приказывает, чтобы они, бояре и думные люди, помысля, к тому делу дали способ, – и кто из бояр поважнее и разумнее, или кто из меньших, мысль свою объявляют. А иные бояре, брады свои уставя, ничего не отвечают, потому что царь жалует многих в бояре не по разуму их, но по великой породе, и многие из них грамоте не ученые и не студерованные (то есть необразованные); однако сыщется, кроме них, кому отвечать из бояр, больших и меньших статей. А на чем которое дело приговорят, приказывает царь и бояре думным дьякам пометить и тот приговор записать. А случится писать о чем грамоты в окрестные государства, и те грамоты прикажут приготовить посольскому думному дьяку, а дьяк приказывает подьячему, а сам не готовит, только чернит и прибавляет, что надобно. А как изготовят, – и те грамоты слушают наперед бояре, а потом они же слушают в другой раз с царем все вместе… А на всяких делах закрепляют и помечают думные дьяки, а царь и бояре ни к каким делам руки своей не прикладывают»; только послы собственноручно подписывают договоры.

Случалось, что царь обсуждал какое-нибудь дело тайно в небольшом кругу самых близких окольничих и комнатных бояр.

Дума ведет начало, как известно, от стародавнего обычая русских князей совещаться о важных делах с главными дружинниками своими, или «думцами», как их звали; но раньше такие совещания были укоренившимся обычаем, обязательным для князя; а со времени усиления московских государей дума утрачивает свою обязательность. Она не представляла какого-либо определенного учреждения; царь мог созвать ее и мог без нее решить любое дело, мог призвать в думу кого желал. Особенное значение Боярская дума приобретала лишь во время отсутствия государя или в малолетство его. Нередко призывался патриарх и весь «освященный собор», т. е. высшие духовные сановники, которые составляли как бы думу патриарха. Но тем не менее звание думного боярина было очень почетно, и получить этот сан могли по большей части лишь представители боярских родов, достигнув почти старческого возраста.

Случались и такие важные дела, что государь считал нужным созвать всенародную думу, или Земский собор. В первый раз такой собор созван Иоанном Грозным. Особенно часто созывались выборные люди при Михаиле Феодоровиче, когда государство было в полном расстройстве и без всяких средств. Земские соборы вели свое начало от старого обычая князей призывать на совет всех обычных своих думцев – дружинников, еще и лучших из горожан, «старцев городских».

В состав соборов входили выборные лица из всех свободных сословий государства (дворяне, дети боярские, гости, торговые и посадские люди) и, кроме того, Боярская дума и «освященный собор».

Открывал Земский собор обыкновенно сам царь, и дело велось, как рассказано уже о соборе по Азовскому делу, таким образом: выборным предъявлялись записанные вопросы, на которые требовались ответы, тоже письменные, не поголовно, а по сословиям. Могли, впрочем, и отдельные лица представить, если считали нужным, свои особые мнения. Вопросы не подвергались вовсе обсуждению в общем собрании; стало быть, дело не разъяснялось всесторонне, и никакого решения на соборе обыкновенно не постановлялось. Ответы выборныхлиц подвергались обсуждению в Боярской думе, и тут уже по желанию царя делались постановления, имевшие силу закона. Конечно, Земские соборы, где происходило избрание царя (Бориса Годунова, Михаила Феодоровича), имели больше силы и значения, чем те, которые созывались государем лишь для опроса сведущих людей по разным делам, особенно денежным. Земские соборы, за исключением собора 1613 г., не имели значения общенародной думы. Хотя и говорилось, что собирались представители «всех чинов людей государства», но на деле оказывалось не совсем так, – крестьян, например, обыкновенно не было; притом выборные были по большей части не изо всех городов: случалось, что собор состоял из москвичей да представителей мест, близких к столице. Выборные из каждого сословия, подавая свое мнение, имели в виду только пользу своего сословия, а не всего народа. Редко на соборах, насколько известно, высказывались какие-либо дельные соображения, которыми правительство могло бы воспользоваться; чаще выборные даже скромно уклонялись от прямого ответа на вопрос, предоставляя решить его самому «государю и государевым боярам», выражая готовность нести всякую службу государю обыкновенно в таких словах: «Мы же, где государь укажет, на его, государеву, службу готовы, кому вмочь».

Земские соборы мало-помалу совсем выходят из обычая. При Михаиле Феодоровиче их насчитывают двенадцать, при Алексее Михайловиче всего четыре; а при его преемнике уже соборов вовсе не было. Более удобными оказались не общие, а частные соборы: нужно, например, решить вопрос о преобразованиях войска, – поручается это выборным из служилых людей; надо обсудить вопрос о налогах и недоимках, – созывались представители только тягловых посадских людей и т. д.

Все правительственные и судебные дела сосредоточивались в так называемых приказах. Происхождение и устройство их было довольно просто. Надлежало заправлять каким-либо делом в государстве, – вот государь и приказывал кому-либо из приближенных к нему людей, боярину или окольничему, ведать это дело, назначал помощников – дьяков; для письма набирались подьячие – и таким образом возникал приказ. На содержание его отдавались в его ведение города и разные сборы с них или какие-либо иные доходы. Главнейшими из приказов были следующие: Посольский приказ – ведал все иностранные дела, переговоры, прием и отпуск послов и пр.; Разрядный – заведовал воинскими делами, распределением служебных обязанностей, жалованья и проч.; Поместный – распределял поместья; приказ Большого дворца ведал различные доходы, которые шли на всякие дворцовые нужды; Стрелецкий – заправлял стрелецкими делами, вооружением, жалованьем и проч.; приказ Большой казны ведал гостей, гостиную и суконную сотни [т. е. купцов], серебряного дела мастеров и денежный двор, изготовлявший деньги; приказ Большой приход ведал государственные доходы, различные пошлины, таможенные сборы и проч. По счету Котошихина, всех приказов было в его время [начало 1660-х гг.] сорок два.

Приказы возникали один за другим без всякого определенного плана, по мере надобности; поэтому иногда одна отрасль управления дробилась между несколькими приказами. Например, военное дело ведалось, кроме упомянутого Стрелецкого приказа, еще в приказах: Пушкарском, Оружейном, Рейтарском и Иноземном, ведавшем служилых иноземцев. С усложнением правительственного дела возникали и новые приказы: присоединена была Малороссия, – является приказ Малой России; понадобилось проверять приходы и расходы всего государства, – учреждается Счетный приказ; нашел государь необходимым тайный надзор за всеми учреждениями и сановниками, – заводится приказ Тайных дел, который прямо непосредственно сносится с самим государем. Наряду с приказами, которые ведали ту или другую часть управления, были приказы, которые заправляли отдельными областями – сбором с них доходов и пр. Таковы были приказы: Новгородская четверть, Устюжская четверть, Костромская четверть, Галицкая четверть. Такие приказы ведали все доходы и все правительственные и судебные дела в их областях, а между тем были еще отдельные приказы: Судный и Разбойный, разбиравшие разные судебные дела по воровству, разбоям и пр., кроме того, был Челобитенный приказ, куда подавались жалобы и просьбы всякого рода на имя царя.

Одни приказы отличались весьма большим кругом деятельности, а другие очень ограниченным. Например, Аптекарский приказ ведал только аптеку и лекарей-иноземцев, а было их всего до 30 человек да 20 русских, людей, отданных им в науку; Панихидный приказ заведовал поминанием по умершим великим князьям, царям, царицам, царевичам и царевнам; из этого приказа рассылались указы, в какой день по ком «творить память» в Москве и других городах по церквам и монастырям. Бывало, что иные дела совершенно случайно предоставлялось ведать тому или другому приказу. Под ведение, например, приказа Тайных дел была дана «царская летняя потеха», кречеты, соколы, ястребы и проч.

Начальствовали в приказах бояре, окольничие, а иногда дьяки; впрочем, и в тех приказах, где были бояре, главными дельцами были все-таки дьяки. Это были люди сравнительно более образованные или, вернее, более сведущие в делах, способные разобраться в них, изложить сущность их, тогда как бояре нередко бывали еще малограмотные. Дьяки были обыкновенно из духовного звания или из торговых людей: знатные лица только военную службу считали подходящею для себя. Служить государю не мечом, а пером они считали для себя делом унизительным, несмотря на то что сан думного дьяка (государственного секретаря), до которого мог дослужиться дьяк, считался очень высоким. Под ведением дьяков в приказах были подьячие, которые занимались письмом; они могли дослужиться до звания дьяков.

Неопределенность и неправильность в распределении дел по приказам порождали большую путаницу. Даже человеку, сведущему в приказных делах, нелегко было иногда сообразить, с каким делом в какой приказ надо обратиться. Дела иногда страшно затягивались, переходили из одного приказа в другой, «волочились», как говорили тогда, отсюда и выражение – «приказная или московская волокита». Всякому лицу, имевшему какое-либо судное или тяжебное дело в приказах, приходилось обыкновенно для письма и ведения дела обращаться к ходокам-грамотеям, более опытным по этой части, приходилось давать взятки подьячим и дьякам. Все это заставляло нередко, если дело было не особенно крупное, отказываться от ведения его, так как протори [судебные издержки] и убытки при этом иногда превышали самый иск. Жалобы на притеснения и неправды приказов побуждали правительство принимать суровые меры: дьяки за промедление или волокиту в делах подвергались, кроме взыскания в пользу челобитчика, битью батогами. Подьячие наказывались за неправильную запись отсечением руки… Но и эти ужасные меры не могли искоренить зла: оно было прямым следствием невежества, низкого уровня нравственности и скудного содержания служащих.

Областное управление во второй половине XVII в. было в руках воевод, заменивших прежних наместников и волостелей. Воеводы, как видно из названия, имели военное значение, и раньше они встречались преимущественно в пограничных городах, где нужна была ратная служба, но мало-помалу воеводы стали назначаться и во внутренние города, – быть может, потому, что при частых войнах больше всего приходилось заботиться об устройстве и сборе ратных сил.

При Грозном земля Московского государства делилась на большие части – четверти (откуда и название иных приказов – Новгородская четверть, Костромская и пр.); затем является деление на уезды, с подразделением на волости, погосты, губы. В XVII в. видим деление на города с их округами; в округ значительного города входили не только многие села и деревни, но и второстепенные приписные города. Воеводы этих последних городов подчинялись воеводам главных.

На обязанности воеводы прежде всего лежали ратные и денежные дела. Он должен был заботиться о верном счете ратных сил в своем округе, об исправности их, а также и самого города, т. е. укрепления, о снабжении его всем нужным на случай осады – военными и продовольственными запасами. Что касается денежной части, то воевода обязан был смотреть, чтобы всякие платежи и пошлины в царскую казну шли исправно, и радеть об усилении доходов.

Дела, подведомственные воеводе, велись в приказной или съезжей избе, которою заправлял дьяк, а в менее значительных городах – подьячий.

Кроме воевод, делу управления помогали некоторые выборные должностные лица, которых посадские и крестьяне выбирали из местных жителей. Губные старосты и целовальники (присяжные) обязаны были преследовать лихих людей, творить над ними суд (сыск), заведовать тюрьмами и проч., а земские старосты и земские целовальники должны были производить раскладку податей и повинностей, производить сборы их и представлять их воеводам.

Главным местом, где велось делопроизводство по этим делам, была земская изба, которою заведовал земский дьяк, избранный местными жителями.

Выборы в эти должности производились ежегодно; но людей, охочих занять их, было очень мало. Силу и значение, какую хотело правительство при Грозном придать этим должностным лицам, они утратили с усилением воеводского управления; они стали как бы слугами воеводы, причем за убытки и недоимки в казенных доходах должны были отвечать своим собственным имуществом.

При избах были еще низшие должностные лица: пристава, недельщики и проч.

Звание воеводы не считалось особенно почетным, и для знатных лиц удаление из Москвы на воеводство в какой-нибудь отдаленный город было как бы почетной ссылкой; зато для захудалых бояр или небогатых дворян воеводские места были находкой. Охотнее всего правительство давало их служилым людям, потерпевшим на войне увечья и мало уже способным к боевой службе. Жалованья воевода за свою службу не получал, а кормился на счет жителей вверенного ему края. Как известно, они обязаны были приносить ему в праздники всякие приносы, нередко настолько обильные, что их не только хватало воеводе с домочадцами на прожиток, но он мог, продавая лишнее, поправить свое состояние, если оно порасстроилось во время ратной службы. Известен, например, такой случай: у царя Алексея один дворянин просился на воеводство, чтобы «покормиться». Царь назначил его в Кострому, где по справке в разрядном приказе, под ведением которого были воеводские места, можно было нажить до 600 рублей, и велел ему на эти деньги купить себе деревню. Воевода, прослужив свой срок (он не продолжался более трех лет), довел до сведения царя, что приобрел всего 400 рублей. Государь велел навести справки, как воевода служил: оказалось, что он поступал вполне добросовестно, лихвы не брал, а получал только то, что ему приносили. Государь приказал добросовестному воеводе дать в управление другой, более выгодный город. Но таких воевод встречалось мало. Большинство их было падко на легкую и скорую наживу; недаром сложилась пословица у народа: «Воеводой быть – без меду не жить». Да и то надо сказать: «кормление» на счет подчиненных, приносы начальству, хотя бы и законные, все были неблаговидны и могли казаться взятками. Другой источник законного воеводского дохода – пошлины с разных дел, был не лучше. Нечестный воевода легко мог под видом законного сбора брать лишнее, да если и получал только законное со всякого челобитчика, со всякой тяжбы, то и тогда могло казаться, что чужое несчастье ему на радость: «на мир беда – а воеводе нажиток», «в суд ногой, а в карман рукой» – говаривал народ, враждебно настроенный и к воеводе, и к суду. Кроме воеводы, в съезжей избе есть и другие – дьяк и подьячие. Этим тоже дай: «подьячий любит принос горячий». Таким образом, неблагоразумный способ вознаграждения за службу воевод и их помощников – дьяков и подьячих – порождал для них сильный соблазн к лихоимству, а в народе недовольство и враждебное отношение к ним.

Воевода недолго оставался на месте: срок его службы продолжался от одного года до трех, не более; многим надо было «покормиться», поправить свои дела…

Новый воевода въезжает в город; старый воевода должен сдать ему по описям крепостное строение, казенные здания, запасы оружия, деньги и все дела. При этом проверяются списки служилых и посадских людей: новому воеводе надо точно знать, сколько ратных сил должно подняться в случае надобности с его округа, сколько царевой казны должно быть собрано. Ему дан царский наказ, где подробно сказано, как он должен промышлять государевым делом, смотреть, чтобы все было цело и безубыточно, чтобы везде были сторожа, беречь накрепко, чтобы в городе и уезде не было разбоя, воровства, убийства.

Несмотря на подробные наказы, обязанности воеводы все-таки точно не были определены. На первом месте ставились его военные обязанности: блюсти в исправности город (укрепление) и смотреть, чтобы все ратные люди были в исправности; затем он ведал и гражданские, и судебные дела. В этих-то делах он и должен был нередко сталкиваться с выборными старостами – губным и земским. Но последние, как сказано уже, скоро обратились в его подчиненных…

Недовольные действиями воеводы могли жаловаться на него в приказ, от которого он зависел, или подавать челобитную самому государю. Челобитные в старину имели очень важное значение; их могли подавать и отдельные лица, и целые области; как известно, в числе приказов был Челобитенный, в котором разбирались всякие челобитья. Из них правительство могло узнавать не только о злоупотреблениях служащих лиц, но и о нуждах жителей той или иной местности и принимать надлежащие меры.

Из этих челобитных можно легко видеть, до какой степени многие алчные воеводы, дьяки и всякие приказные люди порой злоупотребляли властью. Лихоимство, взяточничество, насилия – следствия крайне низкого умственного и нравственного уровня – были настоящей язвой Русской земли в то время, несмотря на очень суровые наказания, какие постигали виновных: дьяка, например, уличенного в лихоимстве, нещадно били кнутом, привязав на шею взятую вещь – кошелек с деньгами, мех, даже соленую рыбу, затем отправляли в ссылку. Но суровость наказания не искореняла зла, потому что надежда скрыть незаконные проступки, выйти сухим из воды была слишком сильна. Какой-нибудь пройдоха-дьяк или воевода лучше челобитчика знал ходы в приказы, умел ускользнуть от наказания, поделившись с нужными людьми, и выходил чист… Совесть, стыд на нравственно грубого человека тоже мало действовали: «Стыд не дым – глаза не выест», «Хоть стыдно, да сытно», – рассуждал он. Порою только под старость страх смерти и наказания в будущей жизни заставлял иного старого греховодника, разжившегося приказного замаливать свои грехи, ходить на богомолья, жертвовать на монастыри, раздавать милостыню и таким образом хоть часть дурно нажитого возвращать нищей братии.

Уменье давать и брать взятки дошло даже до некоторой тонкости: иной воевода или приказный ни под каким видом не брал взяток; но зато жена его, или брат, или сын брали, а сам он про это будто не ведал. А не то набожный проситель придет к судье хлопотать о деле, да к образу и положит – Богу на свечку.

В судебном деле, конечно, сильнее всего сказывался вред от лихоимства: правда и корысть плохо уживаются меж собой. Оходе судопроизводства мы уже говорили. От прежних выборных людей оно перешло в руки воевод и дьяков. При иске требовались свидетели, присяга, поличное, письменные доказательства; письменная часть вообще усилилась, что очень затрудняло большинство неграмотных или малограмотных людей; требовалась помощь подьячих, а стало быть, и новые убытки, кроме судебных пошлин и всяких приношений. В делах уголовных прибегали к повальному обыску, т. е. допрашивали местных жителей обо всем, что они знали о личности подсудимого и о преступлении. Нелепый и жестокий способ пыткой добиваться у заподозренного человека сознания был во всей силе; держался по-прежнему не менее дикий обычай ставить несостоятельных должников на правеж: несчастных, пока они не уплачивали свой долг, ежедневно били палками по икрам. Помещики имели право вместо себя ставить на правеж своих холопов, и многие не совестились пользоваться этим бесчеловечным правом; притом они имели право сами судить своих крестьян, за исключением уголовных дел.

Судебные дела вследствие того, что требовали теперь довольно сложной переписки, усложнились и тянулись еще больше, чем прежде. Дела могли переноситься из низших в высшие судебные места – от младшего воеводы к воеводе главного города, затем в приказ; наконец, могли быть доложены государю, а он поручал разобрать доклад Боярской думе или сам решал дело.

Наказания преступников отличались чрезмерной суровостью: кнут и батоги были весьма употребительными наказаниями, – от них не избавлялись и бояре. Казни были жестоки до крайности. Четвертование и колесование, сажание на кол, сожжение (еретиков), заливание горла расплавленным оловом (деятелям фальшивых денег) показывают, до какой суровости и грубости доходили нравы того времени. При Феодоре Алексеевиче видим уже в этом отношении больше человеколюбия: мучительные казни отменяются.

Войско

И в наше время [конец XIX в.] все главные европейские государства очень заботятся о своих военных силах, а два столетия назад войны были чаще и продолжительнее, чем в наш век, и потому военное дело стояло на первом месте в ряду государственных обязанностей. Наше отечество особенно должно было позаботиться о военных силах: чрезвычайно длинные, открытые границы, вековая борьба с Польшей, войны со Швецией, беспрерывные нападения татар с юга, наконец, начинающаяся борьба с Турцией заставляли московское правительство напрягать все усилия, чтобы создать многочисленное и хорошее войско. Многие явления нашей истории объясняются этим стремлением: усиление помещичьего класса, прикрепление крестьян к земле, различные повинности и налоги, образование казачества, воеводское управление и пр.

Бояре, окольничие, спальники, стольники и прочие придворные чины, с виду вовсе не воинственные, в сущности были воинами и в случае войны переменял и свои блестящие боярские уборы на военные доспехи, садились на коней и сопровождали государя в поход или отправлялись туда, куда царь указывал, занимали разные начальственные места. Так называемые московские дворяне, стряпчие и жильцы составляли лучшее отборное войско (гвардию) при государе. Помещики, мирно занимавшиеся хозяйством по своим поместьям, были на самом деле воинами, обязанными явиться по первому призыву конно, людно и оружно к местному воеводе; они только временно проживали в поместье, кормились по милости государя, наделившего их и землей, и крестьянами, чтобы могли править ратную службу.

При царе Феодоре Алексеевиче войска, готового к бою, было до двухсот тысяч. Большая часть была иноземного строя, т. е. устроенная по-европейски; остальная ратная сила состояла из отрядов русского строя да из казаков малороссийских (черкас), донских, яицких и др.; присоединялись порою и орды служилых кочевников, татар, калмыков и др.

В прежние времена почти все русское войско состояло из конницы, что объяснялось постоянной борьбой со степняками-татарами; теперь же пехота начинает понемногу брать перевес, а вместе с тем огнестрельное оружие начинает преобладать над холодным.

Пехоту русского строя представляли стрельцы, явившиеся впервые, как известно, при Грозном. Их было 22 полка, около тысячи человек в каждом; ими начальствовали русские полковники (головы), имевшие звание стольников. Часть стрельцов стояла в Москве, а несколько полков – по другим городам. Жили они отдельными слободами, получали от казны жалованье, землю, могли заниматься промыслами и торговлей, причем им давались различные льготы, – освобождались они от всех городских повинностей, платежа торговых пошлин, если занимались мелочной торговлей. Полное походное вооружение их состояло из мушкетов, бердышей и сабель, а некоторые, сверх того, имели копья; такие отряды или роты назывались копейными. При каждом полку был наряд (артиллерия): 7 или 8 пищалей (длинных пушек) на станках и отряды пушкарей.

К пехоте русского строя отчасти принадлежали и так называемые городовые казаки и даточные люди, которых обыкновенно набирали на случай войны по одному человеку с известного числа дворов. Они должны были иметь исправное оружие и продовольствие на счет землевладельцев; во время походов они оберегали обоз, сооружали мосты, окопы и проч.

Боевая конница русского строя состояла из бояр-вотчинников, дворян-помещиков и боярских детей. Как известно, к каждому городу причислялись служилые люди – вотчинники и помещики. Воеводы вели разборные книги, т. е. подробные списки, где значилась прежняя служба каждого служилого человека, величина поместья, сколько вооруженных людей должен был каждый привести, сколько было у каждого сыновей, будущих воинов. Все вотчинники и помещики обязаны были лично служить; избавляли их от ратной службы лишь старость, увечья или какая-нибудь другая служба, например воеводой или выборным старостой, целовальником и проч. Все помещики делились на три статьи: на служащих по выбору, по дворовому списку и с городом. Последний разряд был низший, а из первого лучшие служилые люди принимались в жильцы и становились царскими телохранителями, могли получить звание дворян московских, поместные наделы в Московском уезде и дослужиться до высшего сана.

Разборные книги ежегодно отправлялись в Москву, в разрядный приказ, который заведовал служебным делом; отсюда посылались обыкновенно пред началом войны разборщики и окладчики: первые производили осмотр служилым людям, кто из них годен к службе, кто нет, а вторые верстали новиков, т. е. заносили недорослей, достигших 18 лет, в число служилых людей и назначали им поместные оклады.

Содержание служилых людей на счет поместий было невыгодно для военного дела. Помещик привыкал у себя в деревне к мирной, спокойной жизни, жил настоящим хозяином-домовладыкою, пред которым все преклонялось, начиная от жены и кончая последним холопом. Он о службе ратной и не думал. Но вот нежданно-негаданно скачет от воеводы посыльный с царским указом: «Строиться к службе, запасы готовить и лошадей кормить». Приказ этот для многих помещиков был тяжелым ударом. Прощай, мирная, спокойная жизнь, прощай семья! Приходится ехать за тридевять земель, притом идти на смертный бой. Бог весть, вернешься ли еще: если не уложит вражья пуля или сабля, то лихая болезнь сломит. Одна беспутица чего стоит! Да и какой еще начальник попадется. Иной службой вконец доймет. А не поехать, сказаться больным, – тоже беда: запишут в нетях, проведают, что обманом от службы уклонился, и отберут поместье. Хоть бы Бог на время послал какую-нибудь болезнь! Подобные чувства и мысли легко могли являться у зажившегося в деревне помещика, отвыкшего от ратной службы.

Сборы на войну служилых людей во многом напоминали позднейшие [в XVIII–XIX вв.] рекрутские наборы: человека чуть не насильно отрывали от семьи, иногда на очень долгое время, от мирной жизни к делу, совсем для него непривычному. Но делать нечего, уклониться никак нельзя, и собирается помещик на войну: достаются из каморы заржавленные отцовские или дедовские доспехи; грузятся возы по мере достатка всяким продовольствием (вяленым и соленым мясом, рыбою, гречею, толокном, хлебом); снаряжаются кое-как люди, снабжаются оружием, какое Бог послал, и медленно целым обозом помещик и люди его, наряженные воинами, едут к месту назначения.

Русский солдат полков иноземного строя

Конечно, не всегда так бывало, как рассказано. Встречались и ретивые служаки, которые в исправных доспехах, с отрядом хорошо вооруженных людей, «конно, людно и оружно», как говорилось тогда, являлись своевременно в сборное место. Но все-таки пеструю и вместе с тем печальную картину представляло сборище русских ратных сил. Тут красовались богачи-вотчинники на лихих конях, в блестящих шлемах, панцирях да зерцалах, с булатными саблями в роскошной оправе, с мушкетами, карабинами. Эти богачи соперничали друг перед другом исправностью и роскошью своего боевого наряда. При них были многочисленные боевые их слуги и целые обозы продовольствия. Но сравнительно с такими бойцами еще печальнее смотрелся бедняк на плохой лошаденке без доспехов, с одной саблей, парою плохих пистолей да с одним челядинцем, вооруженным рогатиною, несшим мешок сухарей… Бедняков было больше, и потому общий вид сборной русской конницы был неприглядный. Понятно, что боевые качества этой ратной силы, состоявшей из людей, не привыкших к воинскому делу или отвыкших от него, по большей части плохо вооруженных, не могли быть высоки. Эта «конница русского строя» уже отживала свой век.

Московское правительство еще в XVI в. начинает сознавать все превосходство европейского войска. При Борисе Годунове была уже в русской службе иноземная дружина в 2500 человек. При Михаиле Феодоровиче было составлено даже целых пять полков из иноземных наемников разных народностей, но пользы эта сбродная рать принесла немного, и после печального дела под Смоленском московское правительство более уже не нанимает в таком большом числе иноземных солдат. Зато еще ревностнее оно призывает из-за границы чрез послов и торговых людей начальных лиц, т. е. всякого рода иноземных офицеров: полковников, капитанов, ротмистров, поручиков и проч. – для обучения русских войск европейскому строю. Алексей Михайлович постоянно вызывал для этого иноземцев. После Тридцатилетней войны [1618–1648] множество вольных ратных людей, для которых война обратилась в ремесло, скиталось в Европе без дела и хлеба, и потому они целыми сотнями охотно шли в Россию на службу в расчете на хорошее жалованье и военную добычу.

При Феодоре Алексеевиче в русском войске было уже 63 полка иноземного строя, в том числе 25 конных, рейтарских и копейных, и 38 полков пеших солдат. В рейтарскую службу, кроме иноземцев, набирались мелкопоместные дворяне, боярские дети и всякие охочие люди, свободные от тягла. Недостаточным из них давалось во время похода жалованье (от 15 до 20 рублей); вооружение (карабины, сабли, пистолеты и проч.) тоже шло им от казны. Рейтары делились на полки и на роты. Полковники были иноземцы, равно как и другие начальные люди. Хотя в мирное время рейтары, начальные и рядовые люди проживали по своим поместьям, но тем не менее должны были ежегодно собираться и в течение месяца, обыкновенно осенью, после уборки хлеба, заниматься ратным ученьем. При Михаиле Феодоровиче заведены были еще драгуны. Им давалось жалованье по 3 рубля в год и поденный корм. Они несли службу конную и пешую. Лошади и доспехи были казенные. Вооружение их состояло из панцирей и лат, мушкетов, пик, шпаг и бердышей.

Солдатские пехотные полки вербовались таким же способом, как драгунские, – из малоземельных помещиков, из беспоместных служилых людей, из крестьян, – от трех братьев по одному, от четырех – по два. Эти полки, подобно стрельцам, жили при городах особыми слободами, во время войны получали кормовые деньги и жалованье, подобно драгунским, а в мирное – кормились с отведенных им земель. Оружие – мушкеты, пики, шпаги и бердыши – шло им от казны. Драгуны делились, подобно стрельцам, на полки, при которых были пушкари и наряд [пушки]; но отличались от стрельцов тем, что не имели тех льгот, подчинялись более опытным начальникам и чаще упражнялись в воинском деле, – стало быть, гораздо лучше были приготовлены к боевой службе. Еще при Михаиле Феодоровиче [точнее, при Алексее Михайловиче] издан был воинский устав «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей».

Таким образом, мы видим, сколько правительство прилагало забот и средств, чтобы поднять ратную силу. Стоило это больших расходов: приходилось платить хорошее жалованье иноземным начальным людям, да и своим служилым людям, кроме поместий, надо было давать и жалованье, а нижним чинам корм и нередко вооружение. Но, несмотря на все это, ратное дело улучшалось очень туго. Прежняя дворянская конница все-таки занимала главное место. Служить в рейтарах, драгунах или солдатских полках сколько-нибудь значительные дворяне считали для себя унизительным; особенно не нравилась им дисциплина в солдатских полках, и по-прежнему на призыв к войне являлись ратные люди нестройными толпами, не в надлежащем числе, по большей части на плохих лошадях, с дурным оружием: одни являлись с «огненным боем», т. е. огнестрельным оружием, а другие по старине приезжали даже с «лучным боем», т. е. с луком и стрелами.

Когда ратная сила собиралась, воеводы и военачальники производили смотр: они садились в избах у окон или в шатрах и вызывали к себе один полк за другим. Дьяк со списком в руках называл по имени каждого ратника, и тот должен был выступить вперед и показаться воеводам. При смотре мало обращалось внимания на оружие и коней, требовалось только, чтобы каждый служилый человек, отмеченный в списке, явился лично на службу. Неявка без законной причины, как известно, вела к лишению поместья.

Наконец, после разных проволочек войско выступает в поход.

Вот как описывает один иностранец (Петрей) порядок выступления. Впереди идет передовой полк, пред которым шествует пять тысяч стрельцов, по пяти в ряд, в зеленых кафтанах, с длинными пищалями. За ними ведут несколько воеводских коней, богато убранных. Далее едет воевода передового полка – один. У него при седле небольшой набат в виде котла; позади его нестройной толпой едут ратные люди его полка. Если кто поравняется с воеводой или обгонит его, он ударяет плетью по набату, чтобы обогнавший его отошел назад. За передовым полком идет большой полк с множеством трубачей, литаврщиков; те и другие трубят в трубы и бьют в литавры. Эта нестройная музыка наводила на иностранцев уныние.

Воинский устав «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей». 1647 г.

За музыкантами идут опять несколько тысяч стрельцов, одетых в красные кафтаны, по пяти в ряд, а за ними ведут коней большого воеводы, в богатом убранстве, – и едет сам он в сопровождении военных советников и иностранцев. Затем следует большой полк нестройною толпою. Направо от него идет правый, налево – левый полк. Позади всех идет огромный обоз.

Во время походов сохранялось то же деление на пять главных частей: большой полк, правая и левая руки (крыло), передовой и сторожевой полки. Кроме того, из отборных всадников составлялся легкий, летучий отряд (ертаул) для разведок. На войне с татарами, бившимися лучным боем, были в ходу «гуляй-городки», т. е. подвижные деревянные укрепления.

По отзывам иностранцев, русское войско брало больше численностью, чем искусством, рассчитывало, подобно восточным полчищам, состоящим главным образом из конницы, на силу первого натиска. Бросаясь в бой, оно неслось нестройною толпою… Музыканты, которых было множество, поднимали невыносимые дикие звуки, с которыми сливались в страшный шум оглушительные крики, которые испускали при нападении все ратные люди разом. Так действовала конница. Лучше сражалась пехота. Под управлением хорошего вождя она дралась, по отзывам иноземцев, очень мужественно… Вообще те свойства, какими славится русский солдат: необычайная выносливость в походе, стойкость в бою и мужество – сказывались и в старину; но ратное искусство и вооружение стояли очень низко, и потому в открытом поле западные соседи брали часто перевес над русскими; но зато при обороне городов русские иногда бывали, при всей отсталости своей в ратном деле, непобедимы.

Западноевропейское оружие и военное искусство более всего принудили русских обратить внимание на Запад и проложили путь европейским знаниям в Россию.

Государственные доходы, промышленность и торговля

Постоянные войны и содержание больших ратных сил поглощали все средства казны. Часто их не хватало, и правительство должно было стараться всеми мерами увеличить свои доходы; можно сказать, что на собирание их преимущественно и направлены были усилия почти всех правительственных учреждений. Главнейшие приказы, ведавшие государевы доходы, были приказ Большого дворца, четверти и приказ Большого прихода. В первый шли доходы с городов и приписанных к ним сел и волостей, составлявших собственную отчину государя. Доходы эти доставлялись и деньгами (подати), и натурой (оброки), т. е. зерновым хлебом, овсом, быками, овцами, рыбой, медом и проч. Все это шло на содержание двора, а излишек продавался. В приказ четверти (всех было четыре) шли тягло, т. е. годовой доход, взимаемый с каждой выти [участка земли] или с определенной меры хлеба присяжными сборщиками (целовальниками), и подать, сбор деньгами с каждой сохи, т. е. известного участка земли. В начале XVII в. с каждой выти – участка в 7 или 8 теперешних десятин [7–8 га] – казенным крестьянам приходилось платить от 10 до 15 рублей, смотря по качеству почвы. По тогдашней ценности денег это было очень много. Подать уплачивалась общинами, которые сами уже раскладывали платеж между своими членами. Посадские люди платили подать по числу тяглых дворов в посаде, сколько значилось их в писцовых книгах. Все эти сборы вносились ежегодно в казну 1 сентября, которое считалось тогда первым днем года.

В приказ Большого прихода принимались разные пошлины и всякие налоги и сборы. Самые значительные пошлины были торговые. В конце XVI в. в Москве торговой пошлины брали по 8 денег с рубля, и эта пошлина считалась малой. Большие доходы собирались с торговых бань и кабаков, принадлежавших казне; сверх того, были пошлины судебные с гражданских дел по 20 денег с каждого рубля, брались они с виновного. Разбойный приказ, ведавший уголовные дела, доставлял в казну половину имущества осужденных преступников.

Все эти сборы упомянутые приказы сдавали в главное казначейство (приказ Большой казны), где хранились все царские деньги, драгоценные камни, короны, скипетры, утварь и проч.

Таковы были главные виды доходов в конце XVI в., по описанию англичанина Флетчера, в общей сложности составлявшие 1 430000 рублей, не включая сюда средств на дворцовые расходы, на правительственные места и служилых людей, которые содержатся иными способами, и не считая доходов сибирских. Около столетия спустя доходы были почти те же; по исчислению Котошихина, они равнялись 1 311 000 рублей, кроме сибирской казны (она доставляла разных дорогих мехов более чем на полмиллиона рублей). В течение XVII в. доходы и не могли увеличиться: стоит вспомнить только бедствия Смутного времени, общее оскудение Русской земли в царствование Михаила, внутренние смуты и продолжительные войны второй половины XVII в. И эти скудные доходы получались с большим трудом, и народу было очень трудно нести тягло, всякие оброки и налоги. Не только торговля, но почти все промыслы и занятия были обложены пошлиной. Налоги тоже были многочисленные. Собирались, например, деньги стрелецкие на содержание стрельцов, ямские на содержание ямов, т. е. почтовых станов; брались поборы на строение воеводских дворов, губных изб, тюрем; брали пошлину за право зимою в прорубях черпать воду, поить скот, белье мыть и проч. Всякие надобности государства порождали новые налоги. Взимались, например, полоняничные деньги на выкуп пленных, пищальные деньги – на вооружение войска, ямчужные деньги – на порох и т. д. Во время войны, когда не хватало у правительства средств, являлись чрезвычайные, т. е. временные, налоги: с посадских людей брали тогда двадцатую, десятую или даже пятую деньгу (в 1662–1663 гг.), т. е. пятую часть всего дохода. Кроме денег, брали на корм ратным людям ржаную муку, сухари, крупу, толокно; требовалась поставка подвод для обоза и пр. Мало того, на тягловых людях лежало много и других повинностей: ратная – снаряжение воинов и содержание их во время войны, ямская – поставка лошадей для проезда должностных лиц, городовая – поправка и постройка городских стен, мостов и пр., корм воеводам и приказным людям да всякие безвозмездные службы и работы. Трудно было бы даже и перечесть все налоги и повинности, какие падали в конце XVII в. на тягловых людей. Притом все это распределялось неравномерно на сословия и области и представляло большую путаницу, которая давала возможность нечестным и корыстным должностным лицам наживаться на счет темного люда. Тяжелые подати, налоги и всякие повинности, воеводы и алчные подьячие да свои лихие люди, или разбойники, выживали крестьянина с места; невмоготу становилось ему жить, и вот бредут черные люди розно, пустеют села и деревни; одни уходят на восток, прослышав, что и за Камнем (за Уральским хребтом) жить можно, – не скоро там найдут да на тягло посадят; другие пробираются к Дону на казацкое вольное житье, третьи и поближе где-нибудь в лесах дремучих пристанут к лихим людям; а те, что постарее да похилее, – те по миру пойдут, Христа ради прокормятся…

В. Холлар. «Голландский торговый корабль». XVII в.

Заботы правительства долго направлялись на то, чтобы рабочую и промышленную силу как-нибудь надежнее прикрепить к месту и заставить нести тягло; а тягловые люди нередко только и думают о том, как бы выбиться из-под него. Кроме обычного укрывательства, побегов, т. е. незаконных способов, были для этого и некоторые более благовидные пути: грамотные посадские люди могли поступать в подьячие, – и таким образом из человека, несшего известное тягло, обязанного кормить других, посадский обращался в лицо, имеющее право кормиться на чужой счет. Другой способ уйти из тягла был в закладничестве. Уже раньше было в обычае, что бобыли – одинокие люди из крестьян – примыкали к чужим семьям, составляли с ними как бы одно целое, могли работать, промышлять и не несли сами никаких повинностей; таких людей называли подсоседниками или захребетниками. Правительство сперва допускало это. Чем тяжелее становились всякие налоги и повинности, а также насилия воевод и приказных людей, тем выгоднее делалось выходить из прямой зависимости от правительства и поступать в зависимость к частным сильным людям, которые могли защитить своих подчиненных. Это называлось закладываться за кого-либо.

Такие закладчики из промышленного люда, заложившись, например, за какого-нибудь богатого вотчинника-боярина, могли под его покровом с большим успехом заниматься разными промыслами, чем промышленники, обремененные тяжелыми налогами и повинностями. Эти последние постоянно жаловались, что закладчики отбивают промыслы от них и потому им невмоготу нести тягло. При Алексее Михайловиче закладничество было уничтожено, и городское население все обязано было прямо подчиняться государству и нести все повинности и налоги.

Трудно было правительству собрать необходимые доходы, тяжело было и населению нести многочисленные налоги и повинности. Вся беда была в том, что земля велика, а народу было мало, и раскидался он на ней во все стороны мелкими поселками. И теперь [к концу XIX в.] наше отечество можно назвать деревенским государством: гораздо большая часть народа у нас живет по маленьким деревням, а не по городам и большим селам, как на Западе, а в старину даже и многие наши города мало чем отличались от деревни, и городские жители тогда нередко занимались земледелием. Не могло быть ни сильной промышленности, ни богатой торговли там, где большая часть населения жила мелкими поселками, да еще разбросанными на далеком расстоянии один от другого. Немногим бывает доволен простолюдин, живущий в глухой деревушке. «Хлеба край да угол теплый – вот и живы», – зачастую говорит наш нетребовательный крестьянин и до сих пор; потребностей у него мало, прихотей – никаких, живет, лишь бы не умереть. В глухом месте приходится все самому делать: и избу срубить, и соху наладить, и землю пахать, и зипун снарядить, и лапти сплесть, и многое другое. На все дела крестьянин горазд, да ни в одном из них не мастер: все кое-как сделано, да и требовать нельзя лучшего – самодельщина! Если бы не нужда все самому делать, он к одному делу бы приспособился, понаторел бы в нем, и промышлять бы им можно. Мало было потребностей у жителей, слабо было и разделение труда, стало быть, не могли процветать ни торговля, ни промыслы. Особенно слаба была обрабатывающая промышленность: она требует и знания, и мастерства, а их-то и было еще очень мало в нашем отечестве за два века назад. Гораздо сильнее были добывающие промыслы: страна, обильная всякими естественными произведениями, невольно направляла труд на добывание их. «Едва ли есть в мире земля, – говорит один иностранец, бывший в России в XVII в., – которой Московия могла бы позавидовать как в здоровом воздухе, так и в плодородии полей». Тут много было прекрасных, еще не тронутых земель, на которых росла одна трава, да и ту не косили, потому что скот и без того имел достаточно корма. Земля нашего отечества легко может прокормить население в десять раз большее, чем теперешнее, лишь бы приложить к ней больше знания и рук, а за два века назад их было на Руси, как сказано, очень мало. Пахали даже в начале XVII в. во многих местах деревянными сохами без железных сошников, боронили боронами, кое-как сколоченными из сучковых ветвей… Таким же первобытным способом производилась и дальнейшая работа земледельца; даже водяных и ветряных мельниц встречалось немного, а были в ходу домашние ручные, состоявшие из двух круглых жерновов. Посредством такой самодельной мельницы каждая крестьянская семья молола себе муки, сколько требовалось. Так мало было еще в труде земледельца тех приспособлений, которые облегчают и ускоряют труд; а между тем земледельческий труд был одним из самых главных промыслов, каким испокон веку занимался русский народ. То же надо сказать и о других промыслах, – всюду преобладают самые первобытные приемы: народ, разбившийся на мелкие поселки, медленно, почти незаметно подвигался вперед и в жизни своей, и в промыслах. Как проста, незатейлива была эта жизнь, мало чем отличавшаяся от жизни предков лет за пятьсот, так просты и первобытны были и промыслы по своим приемам.

Главные хлебные растения, которые возделывались в нашем отечестве, были пшеница, рожь, ячмень, овес, греча, горох. Они росли в таком изобилии, что четверть пшеницы [ок. 65 кг], по свидетельству Флетчера, продавалась иногда по два алтына [6 коп.]. Не везде земля была достаточно плодородна, но были благодатные участки, которые приносили богатейшие урожаи. Плодородием отличалась юго-восточная часть Владимирской области по реке Клязьме; но самой плодородной в Московском государстве (в Великороссии) считалась Рязанская область: по рассказам иноземцев, каждое посеянное зерно давало там по два колоса и больше, и нивы летом так бывали густы, что лошадь с большим трудом могла пробраться сквозь них, а перепела не могли вылетать из чащи колосьев. Таким же плодородием славились поля, лежавшие по течению Оки. Но чем дальше путешественник ехал к северу от этих земель, тем более нивы уступали место лесам и болотам.

Обилие лесов вызывало лесные промыслы. Леса доставляли богатый строевой материал: славились необыкновенно высокие и толстые сосны, превосходные дубы и клены. Лес, от которого усиливалась влажность и суровость климата нашего отечества, давал и средства борьбы с ними: огромное количество деревьев шло на топливо; почти все постройки в нашем отечестве строились из дерева, не только жилья, но и городские стены; по болотам гати делались из бревен, мосты чрез реки и проч. Что для западного европейца был камень, то для русского человека – дерево. Мало того. Домашняя утварь – не только столы, скамьи, поставцы, лари, но даже и посуда – у простого люда была преимущественно деревянная. Из сосны он смолу или деготь гнал, лучину колол, которая светила ему, с липы лыко драл, из которого рогожки да лапти себе плел… Сверх того, лес ему давал меха, мед и воск; добыванием их занимались почти во всех областях Московского государства.

Более всего звероловством промышляли на дальнем севере. Лучшие меха собольи, лисьи, куньи шли из областей Печерской, Югорской, Пермской и Сибири; беличьи, рысьи и горностаевые шли особенно из Галича и Углича, а также из Новгородской области; лучшие бобры водились на Мурманском побережье; из приморских мест Двинской области доставлялись в Москву меха белых медведей. Сибирь особенно промышляла куньими мехами; они были главным предметом торговли сибирских жителей. Сибиряки недель на 6 или 7 толпами отправлялись на охоту, на санях, запряженных в 30 или 40 собак. Звериный промысел возлагался также на обязанность преступников, которые ссылались в Сибирь; потом это заменено было работою в рудниках.

После мехов главными произведениями, которые доставлял русский лес, были мед и воск. Как известно, в старину не только занимались искусственным пчеловодством, как теперь, а по большей части просто собирали в лесах, в дуплах старых дерев, огромные залежи меду… В большом количестве шел он из Мордвы, а также из областей Северской, Рязанской, Муромской, Казанской и Смоленской.

Реки Московии удивляли иноземцев обилием рыбы. Можно предположить, что русские повсюду занимались рыболовством, но оно особенно процветало на севере и по Волге. Более всего ценилась рыба, пойманная в реке Оке близ Мурома, а также в Шексне; чем дольше в этих реках оставалась рыба, зашедшая из Волги, тем вкуснее становилась она. Рыбным промыслом особенно славились города: Ярославль, Нижний [Новгород], Астрахань, Казань, Белоозеро. Близ Астрахани рыболовство велось в больших размерах; ловилось здесь огромное количество карпов, белуг, осетров и стерлядей. Ловлю, или, вернее, бой белуг, по описанию одного путешественника-иностранца, производили таким способом: в дно реки вбивались колья рядами, образующими треугольники с узкими входами; белуга, попав в них, не могла выйти, и тогда рыбаки били ее дротиками. Из убитой рыбы – белуги и осетра – вынимали икру, клали ее в огромные мешки с солью и держали ее таким образом несколько времени, затем сжимали ее и набивали в бочонки. Астраханская икра славилась уже в те времена в Европе и вывозилась в большом количестве, особенно в Италию; рыбу солили и отправляли в Москву и другие города.

Занимались русские и добыванием соли, или солеварением. Этот промысел в больших размерах производился на севере, в Новгородской области, Двинской и др., – лучшая соль добывалась в Старой Русе. Делалось это следующим образом: промышленники-солевары запруживали соляную речку и проводили из нее воду каналами в свои солеварни и здесь занимались вываркою соли. Ниже Казани по Волге была Соляная гора, из которой промышленники, жившие у подошвы ее, добывали соль. К западу от Астрахани в степях было много соляных озер, дававших превосходную соль даже без особенного труда; здесь она выплывает на поверхность воды слоями в палец толщиной, подобно льдинам, и от солнечных лучей становится чистою и прозрачною. Всякий, кто хотел, мог здесь собирать ее; за это надо было платить в казну пошлину по пол копейки с пуда.

В Ярославле, Устюге и Угличе добывали селитру, на Волге в небольшом количестве – серу. Железо особенно разрабатывалось в Карелии, Каргополе и Устюге, а потом неподалеку от Тулы. Слюда добывалась на Северной Двине, у Архангельска, а также в Карельской области. В XVII в. рудокопное дело усилилось в нашем отечестве; нередко делались попытки найти серебро и золото; но обыкновенно попытки эти кончались неудачно; только во второй половине XVII в. удалось иноземцам открыть прииски золотой и серебряной руды в городах за Казанью по направлению к Сибири.

Все указанные промыслы, если не попадали в руки иноземцев, производились, как сказано, по большей части самыми первобытными способами и далеко не стояли на надлежащей высоте. При лучших условиях они могли бы обогатить жителей и доставить государству огромные доходы. Много добра всякого было под руками у русского человека, да руки были еще неумелые, – немногое могли взять…

Еще слабее были промыслы обрабатывающие. В стране, где мало больших городов и где слабо еще разделение труда, а каждый сам старается удовлетворить своим небольшим нуждам, не могут особенно процветать ремесла и разные мастерства. Только в Москве можно было найти опытных ремесленников, да и то по большей части из немцев, в других же городах редко встречались какие-либо мастера, кроме портных и сапожников. Конечно, искусных работников было довольно по столярному делу и плотничьему, потому что на них был уже очень большой спрос. Славились псковские каменщики, новгородские резчики и пр., но все же людей ремесленных, которые были бы очень искусны в своем деле, между русскими встречалось очень мало.

Если ремесленное дело было слабо и спрос на него был невелик, то не могла, понятно, процветать заводская и фабричная промышленность. Хотя на Руси были уже железоплавильные заводы, но их устраивали иностранцы; работали эти заводы на казну – она требовала в большом количестве разные изделия: пушки, ядра и пр. Упоминаются в XVII в. суконные и полотняные фабрики, но и они работали главным образом для царского двора.

Где слабо производство, нет излишка в изделиях и мал спрос на разные вещи, там трудно и большой торговле развиться. Русская земля богаче была предметами добывающей промышленности, чем обрабатывающей, и потому, понятно, она в торговле с иноземцами должна была ставить на рынок так называемые сырые (т. е. необработанные) произведения, а требовать изделий мануфактурных. Самой важной статьей отпуска за границу были меха, затем мед, воск, пенька, сало, лен, а также и хлеб. Все это закупали сами иностранцы на русских рынках и везли за границу. Попробовал было один ярославский купец сам отвезти в Амстердам пушной товар, но голландские купцы, чтобы не повадить русских к этому и чтобы они не отбили тех выгод, какие доставались за перевоз товара, сговорились между собой и ничего не покупали у русского купца. Когда же он вернулся в Архангельск со всем товаром своим, здесь его раскупили они по хорошей цене. Да и правительство московское смотрело очень неблагосклонно на поездки русских за границу. Из Западной Европы в Россию привозились преимущественно фабричные изделия: оружие, металлические вещи, тонкие сукна, полотна, бумага, сахар; сверх того, разные пряности, вино, золото, серебро в деле (т. е. в разных вещах), в слитках, в монете и пр.

Главным местом отпускной торговли был город Архангельск: сюда русские купцы привозили свои товары и тут покупали иностранные; но иноземцы часто заезжали внутрь России, чтобы на главных рынках закупать нужные им товары, как говорится, из первых рук. Другим важным местом заграничной торговли была Астрахань. Русские купцы отправляли сюда хлеб, шерстяные и полотняные одежды, ножи, топоры, стрелы (оружие и железо вывозилось или с особого разрешения начальства, или тайком). Любопытно, что в Азию шли и русские изделия. Взамен этого с Востока получались шелковые и хлопчатобумажные материи, ковры, парча, шелк-сырец, драгоценные камни в большом количестве. Астрахань, благодаря своей торговле, была одним из богатейших городов в Русском государстве; она своим видом и обилием каменных построек мало походила на другие русские города.

Средоточием внутренней торговли была Москва: рынки, гостиные дворы, лавки и, сверх того, оживленная ручная торговля – все это встречалось на каждом шагу и показывало, что Москва – торговый город. Она являлась сердцем внутренней торговли: сюда съезжались торговцы с разных концов государства; тут встречалось множество иноземцев-купцов – и западноевропейских, и восточных разных племен; отсюда же торговля шла в разные концы государства. Главные пути были к Белому морю чрез Ярославль и Вологду на Устюг по реке Сухоне, а затем по Северной Двине к Архангельску. По Оке и Волге шел путь на Астрахань; на Волге были два важные торговые города – Нижний и Казань. От Волги по Каме шел торговый путь в Сибирь; на Сибирском пути более важными местами считались Верхотурье и Тобольск. Движение промышленников-завоевателей в Сибири раздвинуло пределы русских владений до нижнего течения Амура и до Восточного [Тихого] океана; с тех пор начинаются торговые сношения с Китаем, и Нерчинск становится здесь важным городом. На северо-запад из Москвы шла торговая дорога ко Пскову и Новгороду. Хотя оба эти города были по своему торговому значению далеко не то, что прежде, но все-таки они были еще довольно богатыми и промышленными городами; от них шли пути к Нарве и Риге. В Литву и Польшу дорога шла на Смоленск.

Сильной помехой для торговли был недостаток удобных путей сообщения. Летом торговое движение можно было совершать только по рекам; важнейшими речными путями были Волга, а затем Северная Двина. Тут товары возились на стругах, дощаниках и насадах (род нынешних барок). Шли эти незатейливые суда или на парусах, когда был попутный ветер, или тянулись бечевой, или посредством якоря, т. е. завозился вперед якорь и кидался в реку; затем с насада люди тянулись за веревку к нему; затем якорь опять завозился и т. д. Таким образом двигались вперед против течения, хотя и медленно. Так как речной путь не всегда был «чист», «пошаливали» лихие люди, особенно на Волге, то обыкновенно плыло по нескольку насадов вместе под охраною вооруженных людей. В Москву товары свозились по большей части зимними путями. Иностранцы пишут, что им приходилось насчитывать в обозах, шедших в Москву с хлебом и соленой рыбой, по 700 и 800 возов. В течение всей зимы в столицу привозили из окрестных мест дрова, сено, хлеб и прочее, а перед Рождеством – говядину, свинину, рыбу в замороженном виде. Цены этих товаров поражали иноземцев своей дешевизной: говядину, по словам их, продавали не на вес, а по глазомеру, за бесценок; за червонец, равнявшийся тогдашнему рублю, можно было купить 70 кур и т. д.

Пути сообщения так были еще плохи, что не только трудно было провозить из города в город товары, но даже и налегке проехать летом было очень затруднительно. До Новгорода из Москвы летом надо было ехать целую неделю, а зимою – четыре дня. Здесь путь вследствие частых сношений был, конечно, лучше, чем в других более глухих местах. Часто приходилось ехать по дурной лесной дороге, по недавно срубленным пням; но больше всего мешали многочисленные болота и топи, на которых не всегда встречались даже и плохие гати да мосты; путешественникам приходилось иногда самим рубить лес и кое-как настилать плотины и устраивать переправы. Постоялые дворы встречались очень редко; в деревнях случалось, что трудно было и хлеба достать даже за деньги. Один иностранец советовал всякому, кому предстояла поездка по России, непременно иметь при себе топор, огниво с трутом, съестные припасы на всю дорогу и котел, – всем этим раздобыться на пути было иногда невозможно. Притом путешественнику грозили на пути хищные звери и лихие люди, промышлявшие разбоем по большим дорогам да по темным лесам. По дорогам нередко встречались кресты на могилах путников, убитых разбойниками. Понятно, как все это отбивало охоту к поездкам по стране, как мешало торговле.

Несмотря на все помехи, русские, по отзыву иноземцев, были очень склонны к торговому делу. Во всяком городе, в посаде всегда была рыночная площадь – самая оживленная часть. Сюда из окрестных мест свозились на продажу разные припасы; кроме того, тут же были и постоянные лавки, гостиные дворы. В некоторых городах, где сходились торговые пути, в известное время года бывали съезды торговцев, и торги принимали большие размеры. Таким образом явились ярмарки. Они ввиду трудности сообщений приносили торговле большую пользу: купцы здесь производили обмен товара, запасались новым, и обыватели могли купить нужные вещи дешевле, чем обыкновенно. Чаще всего такие ярмарки совпадали с храмовыми праздниками, когда город наполнялся множеством пришлого люда из окрестных мест. Нередко устраивались подобные торговые съезды в монастырских владениях, где крестьяне были обыкновенно зажиточнее, чем в других местах, и менее было всяких стеснений и обид от таможенных сборщиков. Самой знаменитой ярмаркой была Макарьевская, близ монастыря Святого Макария Желтоводского.

Русская торговля, кроме дурных путей сообщения, встречала в старину много всяких помех – тяжелых пошлин, притеснений разных должностных лиц; долгое время вредило ей соперничество иноземных купцов, мешала и царская торговля: ни один купец не имел права покупать привезенных в Россию иностранных товаров до тех пор, пока не отбирали лучшие из них царские люди, и также не мог продавать, пока не будут распроданы царские товары. Иные отрасли торговли были исключительно достоянием казны, например, продажа водки, дорогих мехов и др. Все эти стеснения и помехи, конечно, должны были наряду с невежеством и низким уровнем нравственности породить многие темные стороны в русской торговле. Удивляя иноземцев своей сметливостью, сноровкой, изворотливостью, вообще торговыми способностями, русские купцы нередко неприятно поражали своей нечестностью: они старались купить товар за бесценок, а продать втридорога, запрашивали у покупателя вдвое-втрое против настоящей цены, и, когда он предлагал, что должно, они нередко клялись и божились, что товар «себе дороже стоит». Показать товар лицом, обмерить покупщика, подсунуть ему вместо выбранной вещи худшую – все это было, к сожалению, не особенно редким явлением. И что особенно любопытно, торговцы и не считали это мошенничеством; это было в их глазах только торговой умелостью, сноровкой: на их взгляд, плох был тот продавец, который не умел заманить в лавку покупателя, выпускал его из лавки без покупки, не умел сорвать с него побольше, сбыть ему плохой товар. Как на войне ратные люди всячески пользуются оплошностью врага и допускают против него всякую хитрость и обман, так опытный торговец, по взгляду русского купца, мог поступать с покупщиком. Вот почему случалось, что честный и хороший в домашнем и в общественном быту купец в своей лавке способен был к самым неблаговидным проделкам.

Ходячей монетой в XVII в. были по-прежнему серебряные копейки; а более мелкой монетой – московки (деньга, полкопейки) и полушки (полуденьги), последние были так мелки, что, по словам иностранцев, русские продавцы горстями клали их в рот, чтобы не потерять, и это не мешало говорить. Чеканили монету также по-прежнему в Москве, Новгороде, Пскове и Твери из привозных иностранных денег; причем, как известно, правительство имело известный доход. Из копеек составлялись алтын, гривна, полтина, рубль, но монеты, соответствовавшей всем этим названиям, кроме полтины, не было. В XVII в. из полфунта серебра [200 г] чеканилось денег на три рубля; стало быть, рубль заключал 16 золотников [67 г]. Прежде рубль был больше; но еще во второй половине XVI в., судя по иностранным известиям, он был уменьшен, так что считалось в нем уже не двести денег, как прежде, а сто. На деньгах (московках) было изображение великого князя на коне с мечом в руках, а на копейках – с копьем, оттого и стали звать деньги копейные, а потом просто – копейками. При Алексее Михайловиче, как известно, были пущены в оборот медные копейки по одинаковой цене с серебряными, но попытка эта кончилась неудачно, и медные деньги были изъяты из употребления, так что в торговом обращении было только серебро. Пулы, мелкая медная монета (их давалось 18 за полденьгу), шли на раздачу нищим и на самые мелкие покупки.

Золотую монету русские покупали и продавали наряду с другими товарами. За червонец обыкновенно давали от 18 до 21 алтына [54–63 коп.], но иногда цена его возвышалась даже до двух рублей. Это случалось во время венчания государя на царство, бракосочетания и пр., так как принято было подносить червонцы в подарок. Очень дорого ценились они также за несколько дней до Пасхи, потому что было в обычае, христосуясь с боярами и сановниками, подносить им с красными яйцами и червонцы. Ввиду частых колебаний в цене денег иноземцы предпочитали вести с русскими меновую торговлю, т. е. за русские товары расплачиваться своими товарами, а не деньгами.

Домашний быт

Домашний быт русского народа отличался большой устойчивостью: русский человек в конце XVII в. по своему житью-бытью почти совсем походил на своих предков, живших за два, за три века раньше; только верхний слой общества стал понемногу подаваться под напором иноземных новшеств.

Внешний облик жизни сказывается в жилище, одежде и пище.

В старину жилья обыкновенно ставились во дворе. Дворы по большей части были довольно просторные, а у зажиточных и богатых людей даже и весьма обширные; они обносились тыном или забором (заметом). Домовитый хозяин старался огородить свое жилье так, чтобы чрез ограду никакое животное не пролезло, не пробрался бы никакой человек. Во двор вело двое, трое и больше ворот. Главные из них устраивались у богатых людей обыкновенно очень красиво под небольшой кровлей, иногда с красивыми башенками. Над воротами у зажиточных хозяев ставились часто образа в киотах, подобно тому как над воротами городов, над которыми, как известно, иногда устраивались часовни и даже небольшие церкви.

Жилья строились не рядом с воротами, как теперь, а поодаль от них, во дворе. К дому из ворот вела дорога, иногда мощеная (мостки). Дом был обыкновенно небольшой, а по мере надобности сооружались и другие жилые строения, – все они вместе назывались общим именем хоромы. Кроме того, двор зажиточного человека был полон различных служб: людских, сараев, кладовых, погребов. Баня, или мыльня, была необходимостью двора всякого порядочного хозяина. Жилища простолюдинов отличались от хором знатных людей размерами и убранством, а по существу были сходны. Основной частью старинного дома была клеть, из которой с прибавкой печи образовалась изба (истопка). Более всего у крестьян того времени встречалась черная, или курная, изба. В такой избе устраивались почти под потолком так называемые волоковые окна от 6 до 8 вершков [26–36 см] в длину и ширину; их задвигали или заволакивали особенной доской. У многосемейных и зажиточных людей против избы ставилась клеть – летний покой, тоже с волоковыми окнами. Она соединялась с избой общей кровлей, причем оставлялось место между ними – сени. Под клетью был подклет, предназначенный для кладовой или для домашнего скота.

Таково было жилище зажиточного простолюдина, а бедные довольствовались, как и теперь, избушкой, состоявшей из одного сруба.

Богатые купцы, дворяне, бояре устраивались шире, но в основе их жилья были те же клеть и изба. Вместо черной избы ставилась белая; дым из нее выходил не волоковыми окнами, а чрез дымницы (деревянные трубы). Такая изба строилась обыкновенно на подклете, потому и называлась горницей (т. е. верхнею, горнею частью); окна здесь были косящатые (т. е. с косяками), красные (т. е. красивые); они были побольше волоковых, которые тоже иногда встречались и здесь наряду с косящатыми. Сверх того, важным отличием горницы от простой избы была обыкновенно большая, красивая печь – изразцовая, муравленая, круглая или четырехугольная. (В избах устраивались обычные до сих пор русские печи.) Случалось, что горница и даже изба делились перегородками на несколько комнат. Нередко две, три и более клети связывались в одно целое, и таким образом получались довольно поместительные жилья (назывались двойни, тройни и т. д.), или хоромы. Слово это, употребляемое всегда во множественном числе, указывало этим на сложность самой постройки, состоявшей из нескольких частей, из которых каждая могла бы стоять и отдельно.

Подклеты в больших хоромах был и жилые с окнами и печами для прислуги и глухие без окон и дверей, с ходом из верхнего помещения, предназначенные для кладовых, для хранения дорогих вещей, т. е. казны – потому эти подклеты назывались казенками.

В. И. Суриков. «Изба». 1873 г.

В больших хоромах просторные сени соединяли горницу или комнаты с повалушей, которая, составляя отдельное помещение, ставилась тоже на подклете и представляла обширный летний покой – то же, что клеть в крестьянском жилье. Сверх горницы и повалуши в старинных хоромах были еще светлица и сенник. Первая, хорошо освещенная косящатыми окнами, которых было больше, чем в горнице, так как они прорубались со всех трех, а не то даже и четырех сторон, служила обыкновенно рабочей женской комнатой, а сенник был холодным покоем, служившим в летнее время спальнею. Верхний ярус старинных хором представляли светлые чердаки, носившие название теремов, вышек, светелок. Они устраивались под самой кровлей здания, со всех сторон были открыты, с большими окнами, иногда двойными, на все четыре стороны. Порою пристраивались к вышкам небольшие башенки (смотрильни), с которых можно было видеть окрестности. Вокруг теремов или чердаков устраивались гульбища, т. е. балконы, огороженные перилами или решетками.

Таким образом, старинные хоромы представляли три яруса (жилья): в нижнем были подклеты, в среднем – горницы, повалуши и светлицы, в третьем, наверху, – чердаки, вышки, терема.

Старинные деревянные хоромы государей заключали в себе те же основные части. Жилые хоромы были обыкновенно очень невелики – в три, четыре покоя: один, самый дальний, служил опочивальней (постельной, ложницей), подле устраивалась крестовая, или моленная, затем собственно комната (кабинет) и наконец – передняя (приемная), первая по входе из сеней, которые в государевых хоромах всегда были теплые. Если комнат было больше, что случалось очень редко, то называли их – средняя, сторонняя и задняя, и особенного назначения они не имели. В подклете устраивались иногда мыльни. Верхний ярус таких хором состоял из красных светлых чердаков, или теремов, с частыми окнами, с гульбищами кругом всего здания, украшенных башенками с изящной кровлей. Такие же точно хоромы с незначительными отличиями ставились отдельно для государыни, для государевых детей и соединялись между собой лишь крытыми переходами.

Кроме жилых покоев, устраивались еще особые хоромы для торжественных собраний и государевых столов, т. е. званых обедов и пиров. Ставились они впереди жилых хором, назывались обыкновенно столовой избой (в древности – гридницей). Сверх того, надо припомнить, что к государевым хоромам относятся многочисленные службы, которые располагались обыкновенно особыми дворами, или дворцами (напр., житный, кормовой, хлебенный, сытный, конюшенный и др.).

Плотничье дело в старину, конечно, стояло выше, чем теперь: плотникам было прежде несравненно больше работы. Они составляли артели, старосты которых были доморощенными зодчими того времени. Навык да сноровка заменяли им строительную науку, и, надо сказать по правде, они достигали в своем деле высокого искусства; о них можно сказать, что они были настоящими мастерами своего дела. Дворец в селе Коломенском служит лучшим доказательством этого. Этот дворец представлял несколько особых хором, соединенных между собой сенями и переходами. Впереди были государевы хоромы; за ними стояли хоромы царевича, далее государева мыленка, отсюда лестница вела в царицыны хоромы; далее были четыре отделения хором царевен, соединенные крытыми переходами с покоями царицы и церковью. Такими же переходами соединялись другие отделения хором – оружейной, стряпущих изб и пр. Нижний ярус всех хором состоял из подклетов для дворовых людей, для кладовых и стрелецких караулов. Довольно беглого взгляда на дворец, чтобы видеть, что строители не руководствовались одним определенным планом, что некоторые части пристраивались потом, по мере надобности. Но несмотря на это, несмотря и на то, что строители вовсе не гнались за соразмерностью и соответствием (симметрией) отдельных частей, все-таки все сооружение очень красиво и своеобразно. Особенно любопытны кровли: одна четырехугольная, устроенная кубом, украшена наверху глобусом с изображением орла; другая выведена бочкою с резным гребнем наверху и шестами с прапорцами (флюгарками), третья – двухскатная, четвертая – шатровая, придававшая строению вид башни, с двуглавым орлом наверху. Над крыльцом опять бочкообразная кровля, над сенями и переходами стройные шатровые кровли разного вида. Все эти кровли крыты гонтом в чешую, раскрашенную в яркие краски. Не менее красоты зданию придают бесчисленные и разнообразные столбики и балясы у крылец и у гульбищ, а также резные украшения окон и дверей. Эти украшения, яркая окраска кровель, цветные стекла в окнах, затейливый и разнообразный вид составных частей здания, – все это, вместе взятое, было очень красиво.

А. М. Васнецов. В русской горнице… Начало XX в

Русское деревянное зодчество обнаружило много вкуса и своеобразия. Боярские усадьбы и хоромы, а также дома зажиточных людей более или менее походили на дворец в селе Коломенском, конечно, уступая ему в величине и красоте. Царские и боярские хоромы, отличаясь внешним нарядом от простого крестьянского жилья, в основе своей имели ту же простую клеть, которая выкладывалась из бревен, а у богатых людей из брусьев, т. е. бревен, отесанных со всех четырех сторон. Четыре бревна, соединенные в один четырехугольник посредством врубов по углам, назывались венцом, или рядом. Несколько таких венцов, наложенных один на другой, составляли клеть. Между рядами бревен, или венцами, плотно пригнанными один к другому врубами, прокладывался иногда сухой мох; тогда говорили, «что изба рубилась во мху». Этот способ постройки изб сохранился и доныне у наших крестьян. В Москве, как сказано раньше, продавались на рынках готовые срубы, или клети. Рублей за двадцать можно было купить порядочный сруб на рынке, разобрать, перевезти, куда надо было, и сложить настоящую избу. Затем оставалось по своему вкусу нарядить нутро, как говорили в старину, т. е. отделать клеть начисто, – вырубить и околодить окна красные и волоковые, приладить к стенкам лавки, обшить стены тесом, подшить подволок (потолок), намостить мост (пол), а затем устроить кровлю и покожушить ее, т. е. покрыть гонтом [деревянными пластинами] или дранью. Если жилище устраивалось позатейливее, то сверху выводились, как сказано выше, чердаки, или терема с гульбищами, которые решетились балясами или перилами; налаживались разнообразные кровли, смотря по вкусу хозяина, покрывались гонтом в чешую и т. д. Обряжали получше красное крыльцо и ворота. По всему этому можно было судить о достатке хозяина. На этом и кончалась работа плотников, или рублеников, как их звали иначе в старину. Двор, по взгляду наших предков, красился воротами, хоромы – теремом, а изба – углами, т. е. внутренним нарядом.

Каменные дворцы и дома, которые стали входить мало-помалу в обычай, строились уже более на иноземный лад; русское зодчество преимущественно выразилось в деревянных хоромах да в церквах.

Внутренность крестьянской избы была так же проста, как и теперь. Бревенчатые стены, не обшитые тесом, лавки и стол, большая русская печь и полати – вот все, что можно было разглядеть при тусклом свете из небольших оконцев, которые в старину обтягивались полупрозрачным бычачьим пузырем или холстиной, пропитанной жиром. Слюда и стекло слишком были еще дороги и встречались только в зажиточных домах. Здесь оконницы представляли по большей части мелкую железную сетку, обыкновенно в виде различных узоров, в которую и вставлялись кусочки слюды. Стекло вошло в употребление раньше в Новгороде, благодаря его частым сношениям с Западом, а потом мало-помалу и в других городах. В XVII в. в России были уже стеклянные заводы, устроенные иноземцами.

Чем богаче был дом в старину, тем изысканнее было и внутреннее убранство его. Наши предки очень любили одевать хоромы: полы покрывались коврами (у менее богатых – войлоками или рогожами). В сенях у дверей всегда была положена рогожа для обтирки ног, – калош тогда еще не употреблялось.

Стены обивались по большей части сукнами обыкновенно красных цветов (червленое, багрец и пр.), иногда в два цвета, в шахмат и пр. Покои цариц (напр., Натальи Кирилловны) наряжались иногда атласом. Со времен Алексея Михайловича стали обивать стены басменной кожей, т. е. с вытисненными изображениями растений, птиц, зверей. В конце XVII в. появились у некоторых бояр заграничные тканые обои, или шпалеры; затем в дворцовых покоях, особенно в каменных зданиях, стали расписывать стены и своды картинами, конечно религиозного содержания; изображались события из Священного Писания, притчи в лицах и проч. Потолки иногда украшались резной работой, иногда слюдой, но чаще убирались сукном, как и стены, и двери, и вставни (ставни).

Необходимой принадлежностью всех жилых хором были, конечно, печи – преимущественно изразцовые; они были весьма разнообразны: четырехугольные, круглые, с колонками, карнизами и т. д. Изразцы по большей части были разных цветов или с изображениями растений, животных, людей и проч. Печи обыкновенно делались большие и занимали значительную часть покоев, которые почти всегда были невелики: сажени 2–3 в длину да в ширину столько же или несколько меньше [ок. 4–6 м]; просторнее устраивались столовые у богатых людей: сажен в 5–6 длины и почти такой же ширины [ок. 10–12 м].

Сундуке выдвижными ящичками. XVII в.

Кроме лавок, которые прикреплялись к стене, да подвижных скамей и стольцев (табуреток), никаких других приспособлений для сидения наши предки не знали; кресла и стулья были роскошью дворца да богатых боярских хором, впрочем, и там встречались в небольшом числе. Скамьи служили и для спанья; особенных кроватей не было. Столы делались по большей части дубовые, узкие и длинные; у богатых людей они иногда разрисовывались изображениями из Священного Писания, а ножки и бока украшались резьбой. Были и маленькие столы, украшенные разными камнями.

Лавки, скамьи и стольцы покрывались по-лавочниками – обыкновенно той же материи, какой покрывались стены; иногда полавочники обшивались по краям позументами, вышивались узорами и проч. Большие столы, стоявшие пред лавками, обыкновенно покрывались подскатертниками, атласными, бархатными с золотошвейными украшениями. Во время обеда стол покрывался еще скатертью. В богатом доме всего этого было несколько перемен и по праздникам хоромы убирались богаче, чем в будни.

Благодаря убранству старинные покои были весьма нарядны; но наряднее всего был так называемый красный угол. Здесь на полке ставились образа в богатых серебряных и даже золотых окладах, в киотах. Чтились иконы преимущественно старого письма, притом работы православных иконописцев. Кроме рисованных образов, были резные на камне, на слоновой кости, металлические, в виде больших медалей, с изображениями на обеих сторонах, а также и складни, т. е. створчатые образа, на каждой створке которых были вырезаны изображения. Золотые, серебряные и медные кресты с изображением распятия были тоже обычны у наших предков. Они не жалели издержек на украшение священных изображений, которые сияли золотом и драгоценными камнями. Убрусцы, пелены и занавесы, которыми закрывались образа, у богатых людей были тоже унизаны жемчугом, драгоценными камнями и дробницами (блестками).

Печь, облицованная изразцами. XVII в.

Пред иконами теплились лампады и горели восковые свечи. В домах богатых людей, кроме множества образов во всех покоях, была, как сказано, особая комната – крестовая, или моленная, где целая стена была увешана образами наподобие церковного иконостаса. Здесь стоял аналой с книгами, подсвечники с восковыми свечами и отправлялись ежедневно церковные службы: заутреня, часы, вечерня; а у знатнейших бояр нередко были свои домашние церкви. Обилие образов в богатых хоромах объясняется, конечно, прежде всего набожностью наших предков, а затем – обычаем дарить иконы по большим праздникам.

Зеркала и картины долго считались в старину запретными вещами; но в XVII в. мало-помалу по примеру царя бояре стали украшать свои покои картинами (эстампами) исключительно священного содержания.

Для хранения разных вещей наши предки употребляли скрыни (род небольших комодов с выдвижными ящиками), сундуки, погребцы, ларцы (для женских украшений), поставцы для посуды, которые представляли полки, приделанные к столбам, внизу шире, а кверху уже. На нижних ставилась серебряная крупная посуда, на верхних – мелкая. Она служила больше для украшения столовой, чем для употребления, и шла в дело разве только по большим праздникам или при различных семейных торжествах. В обыкновенное же время серебряная и позолоченная посуда красовалась на поставцах, свидетельствуя о зажиточности и заслугах хозяина: тут находились и жалованные царем чарки или кубки. На поставце обыкновенно стояли разного вида и объема блюда и торели (тарелки), иногда изящной резной или чеканной работы, сулеи, братины, ковши, кубки, мисы, лохани, рассольники и т. д. На сосудах делались различные надписи. Иногда обозначалось, кем подарена вещь, например, ударил челом такой-то; иногда вырезывались целые изречения, например: «Чарка добра человеку, пить из нее на здравие» и т. п.

Дорогие сосуды переходили по наследству и составляли иногда важную часть имущества. Кроме металлической посуды, в XVI и XVII вв. встречаются у богатых людей сосуды из камня: агатовые, сердоликовые, из горного хрусталя. Входила в обычай понемногу и стеклянная посуда, преимущественно цветного стекла, которая привозилась из-за границы.

Простой народ довольствовался деревянной посудой; особенно славились хорошей работой калужские, гороховецкие и карельские изделия. Иногда деревянная посуда украшалась очень недурной резьбой.

Золотая и серебряная утварь переходила от отца к сыну по наследству как дорогая память предков. Цари в знак милости жаловали своих приближенных кубками, чарками; бояре тоже считали своей обязанностью приносить царям в дар дорогие сосуды по случаю каких-либо торжеств или семейных радостей, например, бракосочетания, рождения детей и т. д. В частном быту было тоже в обычае дарить друг друга в именины и проч. Чем знатнее и влиятельнее был человек, тем больше у него накоплялось и царских подарков, и приношений от подчиненных, – и нередко встречались дома, где поставцы ломились под тяжестью всякого рода серебряных и даже золотых вещей, нередко очень тонкой, даже артистической работы, с узорами, с изображениями цветов, плодов, зверей, птиц, людей и пр. Все эти драгоценности были показные, служили украшением боярских покоев и разве только в самых исключительных случаях употреблялись в дело. Встречались даже вещи, вовсе неудобные для этого: в Москве, в Оружейной палате, например, и теперь хранится серебряный кубок Ивана Грозного с сажень вышиной [более 1,5 м] и в пуд и восемь фунтов весом [ок. 20 кг]. Для украшения же покоев клались на поставцы и разные драгоценные безделушки: серебряные яблоки, костяной город с башнями, сосуды в виде лошади, петуха, челнока и пр.

Парадная серебряная посуда XVII в.: 1 – братина 2 – тарель 3 – ковш 4 – чарка 5 – ложки

Для повседневного обихода даже в достаточных домах пользовались не всегда серебряной посудой, а довольствовались медной луженой или оловянной. Для жидкой пищи употреблялись кастрюли и мисы, для твердой – блюда разного вида, смотря по кушанью (блюдо гусиное, блюдо лебяжье и т. д.). Блюда поменьше, или блюдца, ставились на стол, чтобы могли с них есть человека два или более. Тарелки (торели) долго не были в употреблении, а потом, когда стали входить в обычай, то в течение всего обеда не переменялись и служили лишь для того, чтобы класть обглоданные кости. Ложки большей частью были серебряные, а у бедных людей – деревянные, как у простого народа. Ножи и вилки долгое время не считались необходимою принадлежностью стола: твердые кушанья подавались обыкновенно разрезанными на куски, их брали прямо руками с блюд. Если и подавались ножи и двузубые вилки на стол, то в очень небольшом числе – по одному ножу и одной вилке на нескольких человек. Салфеток вовсе не было до времен Петра Великого, а руки вытирали полотенцами или краем скатерти. Солонки, перечницы и горчичницы считались необходимыми. Напитки приносились в ведерках, кувшинах, ендовах, сулеях, братинах, – все это в богатых домах было из серебра. Пили кружками, чашами, ковшами, чарками, достаканами (стаканами). Серебряный кубок для питья за здоровье считался необходимой вещью даже и в небогатом доме.

Еще более, чем на убранстве дома, богатство в старину сказывалось на одежде наших предков. Простолюдин одевался за два, за три столетия до нашего времени так же, как и теперь в деревнях, отдаленных от больших городов. Рубаха из грубого холста, или полотна, деревенской работы, такие же исподние составляли главную часть одежды простолюдина, – в летнее рабочее время этим она и ограничивалась. Поверх рубахи в более холодную пору надевался азям, или сермяга, род кафтана до колен длиною, с узкими рукавами. Сермяги делались из грубого серого сукна. Сверх этого надевалась иногда суконная одежда, пошире, с большим отложным воротником (ферязь), а зимою шуба, по большей части овчинный тулуп. Голову простолюдин покрывал меховой шапкой или колпаком, летом войлочным или поярковым [из шерсти ягненка]. Обувью служили первобытные плетеные лапти или у более зажиточных – кожаные сапоги с высокими голенищами, в которые вкладывались исподние.

Одежда богатых людей и бояр состояла из тех же частей, но делалась из более тонких дорогих материй, более же всего отличалась дорогими украшениями. Воротник и края рубахи, по большей части красного цвета, вышивались разными узорами, а не то у богатых – серебром и золотом, притом унизывались жемчугом и драгоценными камнями. Кафтан по большей части из легкой шелковой материи или из тонкого сукна у богатых и знатных людей устраивался с длинными сбористыми рукавами, иногда с высоким стоячим воротником позади, так называемым козырем. Он был предметом щегольства, с наружной стороны покрывался атласом или бархатом, вышивался серебряными или золотыми узорами, а иногда украшался, как и ворот рубахи, драгоценными камнями и жемчугом. Подобные козыри носили лишь богатые и знатные лица. Хотя это украшение давно вышло из употребления, но до сих пор еще в народе об осанистом человеке, выступающем самоуверенной, решительной походкой, говорят, что он «ходит козырем». Были еще в ходу длинные и широкие запашные кафтаны, так называемые становые, и турские кафтаны, тоже широкие и длинные, из турецкой шелковой узорчатой материи или даже златотканой. Турский кафтан носился обыкновенно с опояской.

Кафтан был домашней одеждой. Принять в нем почетного гостя или явиться в гости наши предки сочли бы большим невежеством. Приличие требовало поверх кафтана надеть ферязь – род длинного, почти до ступней, кафтана без перехвата, с длинными рукавами; застегивалась ферязь спереди петлицами и пуговицами; она делалась из шелковых материй, из бархата, из парчи, а попроще из сукна да из бумажных материй. Ферязь соответствовала нашему сюртуку, так что сверх нее, выходя из дому, всякий надевал летом опашень, или охабень, а осенью и вообще в ненастье однорядку: они такое же значение имели, как теперь плащи. В опашнях под длинными рукавами делались прорехи, куда просовывались руки, а свободные рукава откидывались назад и там завязывались; назади опашни украшались нередко откидным воротником, богато убранным, подобно козырю. Опашни делались из шелковых дорогих материй, иногда златотканых, узорчатых, а однорядки по большей части были из сукна. Для дороги служили суконные охабни с капюшонами; к дорожным же плащам надо отнести ферезеи и епанчи, обыкновенно из грубых сукон или из верблюжьей шерсти. Были епанчи и нарядные, из драгоценной материи, подбитые дорогим мехом, без рукавов, – надевали их внакидку. Они считались щегольскими плащами во время верховой езды и употреблялись боярами в торжественных случаях. К числу парадных одежд надо отнести особый вид ферязи – платно; оно делалось из дорогой золотой ткани и богато украшалось по разрезу и по краям. Щегольским нарядом, особенно для молодых людей, считался терлик, ферязь с легким перехватом (тальей); но самым нарядным платьем считались шубы. Ничем русские люди не могли похвалиться так пред иноземцами, как превосходными мехами; они-то и составляли самую ценную часть шубы, которая покроем походила на охабень или однорядку; бывали даже у бояр нагольные шубы, т. е. ничем не покрытые; но обыкновенно они покрывались сукном или дорогими шелковыми узорчатыми материями, нередко золотными (род парчи). Шубы носили не только на улицах в холодную пору, но иногда и в теплое время, случалось, что и в комнатах сидели при гостях в шубах, чтобы выставить напоказ свое богатство. Обыкновенные, так называемые русские шубы застегивались спереди пуговицами или завязывались длинными шнурами. Из высшего сословия многие носили шубы турские с широкими рукавами до кистей рук или с двойными рукавами; из них одни были для рук и оканчивались выше локтя, а другие, весьма длинные, висели назади для украшения. С конца XVII в. стали входить в употребление широкие польские шубы без воротника и без пуговиц. У богатых людей на шубы шли дорогие собольи и лисьи меха; у лиц среднего состояния – куньи и беличьи, у бедных – заячьи да овчинные. Простой народ носил, как и теперь, овчинные нагольные тулупы. Множество дорогих мехов в доме было лучшим признаком богатства: их давали в подарки, в приданое за дочерьми. Кроме шуб нарядных, у богатых людей были шубы попроще, санные, – для дороги.

Необходимой принадлежностью одежды были пояса. Кроме опоясок на рубахах, пояса или кушаки носились на кафтанах. Ходить неопоясанным считалось неприличным. У богачей пояса делались из дорогих материй и украшались драгоценными камнями.

Подражая восточным обычаям, зажиточные люди в старину обыкновенно очень коротко стриглись и носили род фесок, так называемые тафьи, небольшие шапочки, закрывающие только макушку. Они вышивались шелками, золотом, а иногда унизывались жемчугом; носили их только в комнате. Обыкновенной шапкой служил остроконечный колпак, у богатых из атласа, по большей части белого, с околышком, унизанным золотыми пуговками и жемчугом; а зимою колпаки подбивались мехом, который выворачивался частию наружу, образуя широкую опушку. Простой народ летом носил невысокие колпаки из белого войлока, а зимой из толстого сукна и на меху. Самым важным головным убором были высокие меховые шапки, так называемые горлатные (мех на них шел с горла животных); их носили только князья да бояре.

К. Е. Маковский. «У околицы». 1900-е гг.

Если в покрое одежды в старину не было почти никакого различия между сословиями, то нельзя сказать того же о шапках: по ним можно было отличить положение человека в обществе. Высокие шапки означали высокий сан боярина. Простые люди не только не могли надеть горлатной шапки, но даже колпаки должны были делать с небольшими верхами. «По Сеньке и шапка», – до сих пор говорит наш народ. В торжественных случаях боярин надевал на тафью колпак, а на него горлатную шапку. Случалось, что бояре сидели во всех этих шапках и за столом. Кроме этих уборов, употреблялись иногда еще низкие четырехугольные шапки с меховым околышком. Шапка повыше этой с плоской тульей, книзу расширявшейся, опушенная мехом, иногда с различными украшениями, называлась мурмолкой и считалась предметом щегольства. Все головные уборы обыкновенно разнообразились украшениями из драгоценных камней и жемчуга, кистями, запонами [застежками] и проч.

Обувь тоже была у богатых людей щегольская. Остроносые чеботы (полусапожки), к каблукам которых подбивались скобы, иногда серебряные, сапоги с высокими голенищами и башмаки делались у богатых из юфти [сорт дубленой кожи] и сафьяна разных цветов, чаще всего красного и желтого, и по большей части богато украшались серебряным или золотым шитьем, унизывались жемчугом. При башмаках, которые носили не только женщины, но и мужчины, употреблялись так называемые ичетыги (иначе ичеготы, или ноговицы [гамаши]): это были сафьяновые чулки, тоже богато украшенные шитьем и жемчугом.

Мужская старинная одежда, благодаря своей длине и украшениям, во многом напоминала женскую. Женщины поверх длинной рубахи белого и красного цвета, с пристегнутыми к рукавам запястьями, вышитыми золотом и унизанными жемчугом, надевали летник, довольно длинную одежду, не доходившую, впрочем, до пят, с очень длинными рукавами, которые вышивались золотом и по краям унизывались жемчугом. Летники по подолу обшивались иной материей с золотой тесьмой и бахромой и застегивались спереди до самого горла. Зимние, подобные летним одеяния (картели) подбивались мехом. У богатых летники делались из очень дорогих шелковых материй с вошвами из других тканей. К вороту летников пристегивалось ожерелье, как к мужским кафтанам. Верхней женской одеждой был длинный опашень, с частыми пуговицами от верху до низу; делался он обыкновенно из сукна красных цветов с рукавами до пят; но у плеч были прорезы, в которые просовывались руки, а рукава висели; таким образом выставлялись наружу украшенные рукава летника, а из-под них запястья рубахи. По краям подола и разреза опашни окаймлялись кусками другой материи, вышитой шелками и золотом.

К женской одежде относятся ферязи, сарафаны и так называемые духшегреи; они по виду своему походили на употребляемые и до сих пор [до конца XIX в.].

Меховые женские шубы делались на соболях, куницах, лисицах, горностаях, белках, зайцах, смотря по достатку, и покрывались сукнами и шелковыми тканями разных цветов, в том числе и белого. С XVII в. часто шубы покрывались цветными материями с золотыми узорами. Края шубы спереди застегивались пуговицами и окаймлялись золотым кружевом, которое шло и по нижнему краю. Богато украшались и края рукавов у шубы. Кроме опашней и шуб, в числе верхней женской одежды упоминаются охабни, однорядки, телогреи, которые женщины носили обыкновенно с поясом. При больших торжествах богатые женщины на свое платье еще набрасывали род богатой мантии (приволоки) без рукавов; она делалась обыкновенно из дорогих материй и по краям роскошно украшалась.

Женской обувью были башмаки и чеботы такого же вида, как у мужчин, но обыкновенно еще более украшенные узорами и жемчугом. Чеботы были на очень высоких каблуках. Простолюдинки носили иногда и сапоги. Таким образом, женская обувь мало чем отличалась от мужской.

Более всего отличалась женщина от мужчины головным убором. Замужние женщины носили на головах волосники, или подубрусники (повойники), род шапочек из шелковой материи; по краю их делались обшивки, которые унизывались жемчугом и драгоценными камнями. Для замужней женщины, по старинным понятиям, считалось большим позором и грехом открыть волосы, «опростоволоситься» (до сих пор это выражение в переносном смысле означает попасть впросак, в неловкое положение), – и потому женщины старательно скрывали свои волосы под волосники, стягивая их по краям иногда очень туго. В Новгородской области у замужних женщин вошло было в обычай брить себе головы, но церковь не одобрила его, и он мало-помалу был оставлен. Волосник покрывался платком (убрусом), обыкновенно белым, концы которого густо унизывались жемчугом. Таков был обычный, домашний убор. Отправляясь в церковь или в гости, женщины надевали кику, род шапки с возвышенной плоскостью спереди (кичным челом), которая у богатых людей украшалась золотом, жемчугом и драгоценными камнями. Задняя часть этого убора делалась обыкновенно из шелковой плотной материи, из соболиного или бобрового меха.

А. П. Рябушкин. «В гости». 1890 г.

По краям кики спадали жемчужные нити или жемчужная бахрома (ряски или поднизь). Видоизменением кики являются кокошники; они были весьма разнообразны и по виду, и по украшениям. Многие из древних головных уборов уцелели до сих пор [до конца XIX в.] в разных местностях России у богатых крестьянок и мещанок.

При выездах женщины надевали обыкновенно белые шляпы с полями, тоже украшенные жемчугом и камнями, а также нередко носили шапки из черного бархата или другой материи, отороченные дорогим мехом. Девицы носили венцы самого разнообразного вида: в виде городской зубчатой стены, в виде теремов и проч. На венцах тоже были всевозможные дорогие украшения, а с краев – поднизи из жемчуга. Девичий венец был всегда без верха; в противоположность замужним женщинам, девицы не должны были закрывать свои волосы. Часто венцы состояли из широкой повязки, вышитой золотом и усаженной жемчугом; она суживалась на затылке и связывалась лентами, спадавшими на спину. Зимой девицы покрывали голову меховыми шапками разного вида, между прочим высокою шапкой собольей или бобровой, с верхом из шелковых тканей: она называлась столбунцом; из-под нее выпадали на спину волосы, заплетенные в одну или в две косы, а некоторые носили волосы, распущенные по плечам. Девушки простого звания надевали простенькие повязки, которые к затылку суживались и кончались длинными концами. В знак печали женщины и девицы стригли себе волосы, а мужчины, наоборот, отращивали их.

В руках у женщин был обыкновенно платок (ширинка); у богатых – шелковый с золотыми каймами и кистями. Мужчины по большей части обходились без платков, подобно простолюдинам нашего времени.

Рукавицы и рукавицы перщатые (т. е. с перстами – перчатки) менее были в ходу в старину, чем в наше время: длинные рукава ферязей и опашней достаточно закрывали руки от холоду.

Летом женщины и девушки носили солнешники (зонтики); мужчины же обыкновенно имели в руках посохи и трости.

Из всего сказанного видно, как своеобразна и роскошна была праздничная одежда богатых русских людей в старину. По своему покрою она была очень проста и близко подходила к народной одежде, но в различных украшениях и частях, а также и в головных уборах сказалось сильно влияние византийской и азиатской роскоши. Шелк, атлас, бархат, златотканые (золотные) материи, тяжелые парчи – вот что служило материалом для одежды; золотые и серебряные тесьмы (позумент), бахрома, кружева (аграманты), жемчуг, драгоценные камни – правда, большею частию не очень высокого достоинства – шли на отделку ее.

Необычайным великолепием отличалось, конечно, одеяние, особенно так называемый большой царский наряд, в который государь облачался во время торжественных приемов и выходов в большие праздники. Шапка, оплечие (бармы), платно и даже сапоги у царя сияли золотом и жемчугом, играли изумрудами и яхонтами…

Сверх блистающей одежды носили в старину еще множество украшений: различные ожерелья, меховые, жемчужные, из драгоценных камней, шейные золотые цепи, перстни, кольца считались необходимою принадлежностью мужского и женского наряда. Женщины прибавляли к этому еще обручи (браслеты) и серьги. На одежды обыкновенно брались ткани ярких цветов: красного, желтого, зеленого, особенно любимым был червчатый (фиолетовый). Все это, на наш взгляд, покажется пестро и безвкусно, но вкусы бывают разные, а наш народ и до сих пор в одежде предпочитает яркие цвета неопределенным и тусклым, любит пестроту и блеск, так что древняя боярская одежда мужская и женская была вполне в народном вкусе. По большей части одежды кроились и шились дома; хорошие хозяйки даже стыдились отдавать работу на сторону. Покрой был незамысловатый: платье вообще было длинно, широко, без перехватов, с длинными рукавами, стало быть, примерять да пригонять его долго не приходилось. Русский человек в старину мало обращал внимания на то, чтоб платье хорошо сидело, и доволен был, если материал был хорош да работа прочна: было бы «хоть неладно скроено, да крепко сшито».

Дорогая одежда была, как сказано, главным предметом домашнего богатства. У зажиточных, домовитых хозяев стояли в кладовых сундуки и скрыни, полные всяким добром: шубами, опашнями, кафтанами и пр. Все это хранилось бережно, употреблялось только в большие праздники; в обычное время даже и богатые люди одевались довольно просто. Благодаря этому дорогая одежда сохранялась долго, переходила по наследству от одного поколения к другому, доходила до внуков и правнуков. Покрой одежды в те времена целыми столетиями оставался один и тот же, так что внук мог носить одежду деда; а если и ветшали ткани, то все же самое ценное на старинной одежде не старело; дорогие меха, золотые кружева, жемчуг, драгоценные камни – все это сохраняло свою красоту и ценность. Если принять во внимание крайнюю бережливость наших предков и устойчивость в покрое одежды, то, кто знает, быть может, необычайная роскошь нашей старины не вызывала такой расточительности, как нынешняя, с каждым годом меняющаяся одежда, особенно женская. Иметь богатое платье считалось в старину обязательным для всякого сколько-нибудь достаточного человека, если он хотел, чтобы с ним знались хорошие люди. «По платью принимают, а по уму провожают» – говорит пословица. Даже бедные люди иногда брали напрокат за деньги хорошее платье у соседей, когда являлась надобность поддержать свое достоинство. Из царской казны, как известно, во время приезда иноземных послов и приема их выдавались нарядные одежды дьякам и разным мелким придворным, чтобы иностранцы получили выгодное понятие о русских. В числе царских подарков приближенным очень часто упоминается ценная одежда всякого рода или материя на нее.

Богатство и своеобразная красота русской старинной одежды удивляли иных иноземцев, но вместе с тем очевидно было и неудобство ее: большая тяжесть, непомерная ширина и длина ее и рукавов, конечно, сильно стесняли движения. Что-нибудь делать «спустя рукава» было совсем неловко (отсюда и до сих пор это выражение означает небрежную работу); чтобы высвободить руки, если не было прорехи под рукавом, надо было собрать его в складки, но тогда трудно было согнуть руку, – словом, для работящего или деятельного человека русские охабни и шубы были совсем неудобны. Простолюдин носил одежду полегче, покороче, с короткими рукавами, а при работе сбрасывал обыкновенно верхнее платье, если оно было, и оставался в одном зипуне, а летом – в одной рубахе. Тяжеловесная, широкополая одежда, рукава, висящие до пят, да высокая горлатная шапка были под стать только боярам, когда они медленно и важно выступали в каком-нибудь торжественном шествии или чинно сидели на лавках вдоль стен царской палаты при пышном приеме иноземных послов.

К самому концу XVII в. замечается уже некоторое иноземное влияние на русскую одежду, особенно мужскую: она становится короче, проще и удобнее. Такое новшество вводить в одежду позволяли себе, конечно, так называемые передовые люди.

Дородство, полное белое лицо, длинная окладистая борода считались признаками настоящей боярской красоты: они свидетельствовали о довольстве, сытой, спокойной жизни, неге и холе. Красивая женщина, по взгляду наших предков, тоже должна была отличаться дородством, белизной лица и рук и алым румянцем щек. Установился даже обычай у женщин белиться и румяниться, притом так, чтобы «лицо было как снег бело, а румянец ал как маков цвет», по выражению народной песни; подкрашивались также брови и ресницы. Все это делалось даже и теми, которых ни в чем природа не обидела, которым никакой надобности не было ни в белилах, ни в румянах. Все должны были краситься – так требовал укоренившийся неизменный обычай. Это стало необходимой принадлежностью наряда, и не сделать этого было, по старинным понятиям, так же неприлично, как в наше время идти в гости, например, нечесаным. Тут вовсе не имелось в виду ввести кого-либо в заблуждение; все знали, что женщины обязательно красятся. Притом делалось это так неискусно, что всякий мог ясно видеть на лице белила и румяна. Обычай был так силен, что и церковь, которая сильно вооружалась против него, ничего не могла сделать. Одна красавица боярыня Черкасская попробовала обойтись без румян, но подверглась сильным насмешкам и принуждена была подчиниться нелепому обычаю.

* * *

«Красна изба не углами, а пирогами», – говорит хлебосольный русский человек, любящий угостить гостя на славу. «Гости пришли! – кричит гостеприимный хозяин своей хозяйке. – Все на стол мечи, что есть в печи!» Понятно, что при таких наклонностях предки наши не могли оставить без внимания такую важную статью в хозяйстве, как питья и кушанья. Званые обеды всегда отличались огромным количеством блюд: за царским столом их подавались целые сотни; за боярским – до пятидесяти и более. Русский человек умел поститься, но зато умел и покушать в скоромные дни. Конечно, все это касается зажиточных и богатых людей: бедняки были неразборчивы в пище, как и простонародье в наше время. У богатых составлялись росписи кушаньям вперед на целый год, сообразно с церковными праздниками, мясоедами и постами. Посты обыкновенно свято соблюдались.

Все кушанья, как постные, так и скоромные, можно разделить на печеные, вареные и жареные. Хлеб русские ели более всего ржаной, предпочитая его пшеничному; последний считался как бы лакомством, особенно пшеничные калачи (отсюда и пословица: «И калачом не заманишь»). В народе было в большом ходу толокно (овсяная мука), употребляемое с водой. Любимым кушаньем были пироги разных видов и сортов, большинство которых и до сих пор у нас в ходу. Из теста приготовляли сдобные хлебы – так называемые караваи, блины, оладьи. Иногда оладьи пеклись громадных размеров и назывались приказными, потому что их приносили приказным людям в подарок. Блины в старину не были такой принадлежностью Масленицы, как теперь, а необходимым кушаньем в эту пору считались пироги с сыром [творогом] и хворост – тесто, жаренное в масле тонкими пластинками.

Разного рода мясо или варилось, или жарилось. Вареное давалось в щах, или штях, со свежей или кислой капустой. К штям подавалась обыкновенно гречневая каша. К жидким кушаньям относились также уха, рассол и свар. Ухой назывался суп или похлебка, обыкновенно приправленная разными пряностями – гвоздикой, перцем и проч. Рассол походил на теперешнюю солянку; говядина варилась в огуречном рассоле, который тоже приправлялся пряностями. Соусы всякого рода назывались сварами.

Из мясных жареных кушаний чаще всего упоминается баранина. Свежей говядины русские в старину ели мало, предпочитали солонину; свиное мясо солилось и коптилось; ветчина шла в шти, а голову и ноги ели под студнем с чесноком и хреном; из кишок делали колбасы. Любили русские зайцев под разными сварами, особенно сладкими; но были люди, которые считали зайцев нечистыми; также чуждались оленины и лосины, но за царскими и боярскими обедами они подавались. Птица всякого рода, и домашняя и дикая, потреблялась в разных видах. Куры, гуси, утки, журавли, лебеди, цапли, тетерева, рябчики, куропатки, перепела, жаворонки подавались и просто жареные, и под разными приправами. Всякой дичи в старину при обилии лесов было пропасть, но русские не особенно любили ее. Из мясных кушаний было любопытное блюдо, называемое похмелье: это ломтики холодной баранины с мелко искрошенными огурцами, огуречным рассолом, уксусом и перцем. Кушанье это так названо потому, что ели его обыкновенно на похмелье.

Русские реки и озера доставляли громадное количество всякой рыбы: судаков, щук, окуней, карасей, ершей и пр. С Севера привозили в Москву лососей, с Волги – белужину, стерлядей. Рыбу ели в разных видах: свежую, затем соленую, сушеную, провесную [вяленую], копченую. В Москву по большей части привозилась уже копченая рыба. Свежую рыбу привозить при дурных дорогах было трудно, и употреблялась она за царским столом да у богатых бояр. Из рыбы готовились шти, уха и рассольное. В шти иногда клали сушеную рыбу, истертую в порошок. Из тертой же рыбы разного рода, смешанной с крупами или пшеном, готовилась так называемая рыбная каша. Рубленую мелкую рыбу смешивали с мукой, обливали ореховым маслом, клали пряности и пекли. Это называли рыбным караваем. Икра паюсная осетриная и из белорыбицы была любимым кушаньем, свежая зернистая считалась роскошью.

В те постные дни, когда и рыбу есть считалось грехом, ели капусту, свеклу с постным маслом и уксусом, пироги с горохом, с грибами и проч., разные каши, оладьи, овощи, горох в разных видах: вареный, тертый и проч. Ко всяким кушаньям русские любили примешивать в изобилии пряные приправы, особенно лук, чеснок и шафран, что очень не нравилось иноземцам.

Лакомствами служили всякие плоды: свежие, или же приготовленные в патоке, или моченые; так приготовляли яблоки и груши. Из яблок и ягод делали пастилы. Варили редьку в патоке, а также разные привозные плоды, изюм, смоквы [инжир] и пр. Обычным лакомством был взвар из винных ягод, фиников, изюму, вишен и проч. с прибавкой в большом количестве гвоздики, кардамона, имбиря и проч.; все это варилось или на меду, или на патоке. Всякие пряники, коврижки были домашним русским изделием. Сахар и леденцы привозились из-за границы, были дороги и служили роскошью царских и боярских столов. На царских пирах ставились на стол сделанные из сахара изображения орлов, голубей, башен, городов, теремов и пр.

Необходимой принадлежностью обедов были, конечно, разные напитки: квас, мед, пиво, водка и виноградные вина. Квас пили все, от царя до простолюдинов; всюду в посадах встречались квасоварные заведения, квасники и квасные лавочки; в монастырях квас тоже был обычным питьем братии. Кроме простого житного кваса, были квасы медвяные и ягодные. Самым лучшим русским напитком считался мед. Заезжавшие в Россию иноземцы очень хвалят его. Меды были вареные, ставленые и ягодные всевозможных сортов; старые, стоявшие по нескольку десятков лет в засмоленных бочках, были иногда так хмельны, что, выпив стакан, трудно было устоять на ногах. К прохладительным напиткам относились морсы из разных ягод и березовец – сок, добываемый из берез в апреле. Русская водка приготовлялась из ржи, пшеницы и ячменя и делилась на несколько сортов: простое вино, вино доброе, вино боярское, двойное (т. е. крепкое) и пр.

Для женского пола готовилась водка сладкая на патоке. Кроме того, из водки приготовлялись всевозможные настойки. Водку пили и перед обедом, и за обедом, и после – во всякое время.

Иностранные вина в XVI в. были достоянием только знатных и богатых лиц, но в XVII в. в Москве были уже погреба, где продавались для всех всякие заморские вина; больше всего в ходу были греческое вино, церковное, мальвазия, бастр, венгерское, белое и красное французское, рейнское и романея.

При Михаиле Феодоровиче в числе напитков появляется в Москве чай, присланный в дар от одного монгольского хана. Во второй половине XVII в. знатные люди его иногда пили как лекарство, будто бы предохраняющее от простуды и дурных последствий пьянства; никто тогда и не предвидел, каким любимым напитком для русских сделается это лекарство. Кофе стал известен русским чрез голландцев, вероятно, несколько раньше чая.

Распорядок повседневной жизни

День у предков наших распределялся иначе, чем в наше время. Летом все, и знатные, и простые люди, вставали обыкновенно с восходом солнца, а осенью и зимою за несколько часов до рассвета.

Счет часов у русских был в старину византийский: сутки делились на дневные и ночные часы; с восходом солнца начинался день и считался первый дневной час, а час заката был первым часом ночи. Летом, когда были самые долгие дни, дневных часов насчитывалось семнадцать, ночных – семь; а зимой – наоборот.

К этому счету были приноровлены в Москве и главные часы на Спасской башне в Кремле. (Находящееся наверху изображение солнца, прикрепленное неподвижно, показывало час на вращающемся дощатом круге с обозначением цифр.)

Предки наши старались уподобить свою жизнь монастырской, и счет часов у них совпадал с богослужениями: в исходе ночи пред самым наступлением утра отправлялась заутреня; богослужебные часы – первый, третий, шестой и девятый – как раз совпадали с теми же дневными часами, а вечерня означала конец дня.

Проснувшись, русский человек прежде всего обращал глаза к образу и крестился; затем, встав, умывался, одевался и опять приступал к молитве; в праздник старался встать пораньше и поспеть к заутрене до начала службы. У достаточных людей, у которых была в доме крестовая комната, каждый день с восходом солнца зажигались лампады и свечи, курили ладаном, сходилась вся семья и прислуга – и хозяин, как домовладыка, читал громко утренние молитвы. Нередко таким образом у более благочестивых людей прочитывались заутреня и часы, а у тех бояр, у которых были домовые церкви, ежедневно совершались все службы, и священник после заутрени кропил святою водою всю семью и дворню.

После молитвы все отправлялись к своим обычным занятиям. Хозяйка дома держала совет с мужем, как провести наступающий день, затем заказывала кушанья, распределяла работы прислуге. В домах более знатных людей хозяйством заведовал дворецкий и ключник, обыкновенно из более доверенных холопов; в таком случае жена, после утренней молитвы, шла в свою светлицу и принималась за вышивание золотом или шелком в кругу своих служанок-золотошвеек. Хозяин же обходил весь двор, – смотрел, все ли в порядке в конюшне, на скотном дворе и пр., затем призывал дворецкого, слушал его доклады, делал распоряжения… После этих домашних дел хозяин принимался за свои обычные занятия: купец шел в свою лавку, приказный – в должность, боярин – к государю. Приступая к делу, русский обыкновенно мыл руки, троекратно крестился, а если можно было, то принимал благословение священника.

Первые часы-куранты на Спасской башне

В шестом часу дня (по нашему счету – в десять часов) служились обедни. Цари, как известно, ежедневно ходили с боярами и думными людьми в церковь; старались следовать этому примеру и служилые люди, и купцы; по воскресным дням и праздникам церкви наполнялись толпами молящихся.

Обедали в полдень; домовитые и семейные люди – дома, а холостые и приезжие обыкновенно в харчевнях. Цари и знатные лица обедали в своих покоях отдельно от жен и детей. При царском дворе всякое кушанье должен был прежде всех отведать повар на глазах дворецкого, который приходил с толпою жильцов за каждой переменой; затем жильцы несли кушанье в столовую, а здесь кравчий обязан был тоже отведать и ставить пред царем. У знатных людей в поварне при отпуске кушаний находился ключник, а дворецкий – при столе, у поставца с посудой, который стоял против стола. Ключник и дворецкий разрезывали кушанье на куски, отведывали, и тогда уже слуги ставили их перед господином и гостями. У людей незнатных дело обходилось, конечно, без всех этих затей.

«Выезд царя Михаила Федоровича на церемонию бракосочетания». Миниатюра. XVIII в.

Пред началом обеда обыкновенно пили водку, закусывая хлебом. Затем приносили кушанья сначала холодные, мясные или рыбные с разными приправами, потом шли жидкие горячие кушанья, шти, уха, рассольник и проч., далее жаркие разных сортов, за ними всевозможные звары (соусы) и молочные кушанья; наконец – лакомства, сладкие печенья, а затем – разные плоды. В постные дни соблюдался тот же порядок в постных блюдах: сначала подавали холодную рыбу, потом рыбную уху, жареную рыбу, звары и плоды.

После обеда все ложились отдыхать. В каждом доме были широкие скамьи с изголовьями, приспособленные для спанья. Послеобеденный сон требовался обычаем, от которого отступать считалось чуть ли не грехом. Если принять в расчет, что предки наши вставали с рассветом, то отдых среди дня после довольно продолжительного труда был для рабочего человека необходим, а богатых людей располагал ко сну и сытный обед.

Отдохнув после обеда, все снова принимались за свою обычную работу. Цари бывали у вечерни, а затем, если не случалось никаких важных дел, отдавались удовольствиям. Вечер и в частном быту был временем развлечений: родные и приятели в эту пору обыкновенно ходили друг к другу в дом; летом разбивались пред жильями палатки, где и проводили время близкие люди в беседах. Русский человек считал необходимым ужинать, а после ужина у благочестивого домовладыки затепливались лампады, зажигались свечи перед иконами, и совершалось вечернее моленье в кругу всех домочадцев, как поутру.

Таков был обычный распорядок дня у домовитого хозяина. Чем выше был человек по своему положению, богаче и благочестивее, тем строже соблюдался этот чин (порядок) домашней жизни. Жизнь русского человека в старину, под давлением освященного веками обычая, обращалась в обряд. Особенно это ясно сказывалось в обиходе царской и боярской жизни.

Даже выезды в гости, прием гостей, угощение их, пиры, нарушавшие обычное течение жизни, – все совершалось по раз установленному порядку.

Важные лица считали в старину неприличным для себя ходить по улице пешком, хотя бы надо было пройти несколько шагов. Летом бояре и дворяне обыкновенно ездили верхом, а старики – в колымагах; зимою – в санях. Верховые кони у бояр убирались очень богато: седла, обитые бархатом или сафьяном, вышитым золотом, роскошные чепраки, серебряные цепи, сбруя, уздечки, позолоченные бляхи, колокольцы и бубенцы – все это блестело и гремело, так что уже издал и можно было заметить и услышать едущего боярина; притом он время от времени ударял в небольшие литавры, прикрепленные к седлу, чтобы проходящие сторонились и давали дорогу. Зимою богатые люди щеголяли санями, которые обивались дорогими материями. На спинку саней обыкновенно набрасывали дорогой персидский или турецкий ковер, а сверху накидывалась медвежья полость. Сани были очень простого устройства и небольшие; запрягалась в них одна лошадь, тоже богато убранная цепочками, колечками, разноцветными перьями и звериными хвостами, лисьими или собольими. Возница, по большей части молодой парень, сидел верхом на лошади и правил ею. Когда именитый боярин усаживался в сани, то в ногах у него становились два холопа, по бокам тоже шло несколько человек, а сзади следовал мальчик. При парадных выездах царя два ближние боярина стояли на запятках, а два стольника находились по обе стороны, у ног царя, и поддерживали полость; по сторонам шли придворные и стрельцы.

Езда в санях считалась почетнее, чем на конях, и потому в торжественных случаях пользовались санями и летом, особенно духовные лица: архиереи в старину обыкновенно и летом езжали к обедне в санях; впереди служка нес посох, а позади шли слуги.

Жены и дочери бояр ездили в закрытых экипажах, летом – в колымагах, а зимой – в каптанах, которые отличались от первых лишь тем, что были на полозьях. Внутри те и другие украшались разными материями; в дверцах, а иногда и по бокам делались небольшие слюдяные оконца, которые задергивались занавесками. У богатых бояр эти каптаны часто были роскошно отделаны золотом и серебром. Закрытая со всех сторон знатная боярыня или барышня сидела в колымаге на подушке, у ног ее помещались служанки. В колымагу или каптану впрягалась обыкновенно одна лошадь; но случалось, что запрягалось и несколько коней. Это начало входить в обычай с XVII в., и то ездить на паре считалось правом только бояр; запрягать же четыре или шесть лошадей позволялось лишь в праздники, во время свадеб и пр. Лошади в женских поездах украшались еще наряднее, чем в мужских. Предки наши особенно дорожили конями белой масти. Каптану именитой боярыни обыкновенно сопровождало несколько десятков слуг, так называемых скороходов. Нечего и говорить, что поезд царицы отличался особенно великолепием: царскую каптану везли двенадцать превосходных белых коней; с государыней сидели боярыни; сопровождало ее множество слуг.

Таким образом царица и боярыни ездили на богомолье по ближним монастырям. Если приходилось отправляться в дальний путь, то думали, конечно, больше об удобстве каптан, чем об украшении их. Женские сани делались широкие, так что, кроме госпожи, могли в них сидеть и даже лежать две прислужницы, без которых боярыни никогда не ездили. Мужские дорожные сани были поуже, но тоже настолько длинны, что в них можно было свободно лежать одному или двум человекам рядом. Закутавшись в теплую дорожную шубу, накинув непромокаемую епанчу в защиту от снега и дождя, нахлобучив теплую меховую шапку, надев на руки меховые рукавицы, а на ноги – такие же ноговицы, да про запас спрятав за пазуху сулею [флягу] с добрым вином, русский человек в своих зимних санях, обитых мехами и покрытых медвежьею полостью, мог путешествовать по зимним путям, не боясь лютых морозов.

Приезды гостей были довольно часты, особенно в быту богатых и родовитых людей.

Важные лица прямо подъезжали к крыльцу равного им по званию человека; другие, менее значительные, хотя и въезжали на двор, но к крыльцу шли пешком, а считавшие себя гораздо ниже хозяина, привязывали коня у ворот и проходили весь двор, иногда даже сняв шапки. Человек «вежливый», т. е. знающий порядки, должен был все делать умеючи, согласуясь с тем, как делалось у дедов и отцов, как творится у всех добрых людей. На все был известный чин, издавна установленный порядок.

Хозяин должен был тоже уметь встретить гостя по достоинству: важного человека он встречал у крыльца, менее значительного – в сенях, а еще низшего – в комнате. В старину не было принято, чтобы старшие ездили в гости к младшим. Но если приезжал такой важный гость, которого хозяин хотел особенно почтить, то устраивалось несколько встреч: у ворот встречал посетителя дворецкий, у крыльца – сын или родственник хозяина, а в сенях – сам хозяин. Незначительных гостей вовсе не встречали; они сами ожидали хозяина в передней.

Вежливый гость ставил в сенях свою палку и, сняв шапку, держал ее в руке; при входе в комнату прежде всего, обратившись к иконам, крестился и делал три поясных поклона, касаясь пальцами до пола, потом уже кланялся хозяину, причем надо было сообразоваться с его достоинством: одному слегка кивали головой, другому кланялись в пояс, а третьему, если это было высокопоставленное лицо, незначительные люди кланялись в землю, «били челом». Равные и приятели здоровались, протягивая правую руку, как теперь, а не то обнимались и целовались. Хозяин должен был уметь и добрым словом обойтись с гостем, как это и теперь [в конце XIX в.] делается у домовитых крестьян да у купцов, живущих по-старому. Гость, например, поздоровавшись с хозяином, скажет ему: «Не зван, не прошен – в гости пришел», а хозяин на это ответит: «Незваный, да желанный! Доброму гостю хозяин всегда рад. Милости просим в избу; красному гостю – красное место…» – или что-нибудь в этом роде. В разговоре было принято величать гостя, конечно почетного, «благодетелем», «кормильцем», – причем говорить сполна имя и отчество, а себя и своих называть уменьшительными именами, приговаривая такие выражения: «прости моему окаянству», «дозволь моей худости», «кланяюсь стопам твоим, государя моего» и проч. В беседе с духовным лицом принято было величать его «православным учителем», «великого света смотрителем», а себя называть «грешным», «нищим», «окаянным». Во всех этих книжных выражениях ясно видно подражание монастырю…

Обычай требовал, чтобы во всякое время потчевали гостя чем-нибудь съестным, особенно водкой и какими-нибудь лакомствами: орехами, финиками и пр. Уходя, гость опять крестился, обратившись к образам, затем целовался с хозяином или просто кланялся ему, а хозяин провожал его, смотря по достоинству, до порога или дальше.

Русское широкое гостеприимство и хлебосольство сказывалось на пирах. Они были в старину почти единственным выражением радости и веселия. Большой церковный праздник, какая-либо радость в царской семье, именины кого-нибудь в семье – все служило поводом устроить пир, созвать к себе добрых знакомых и угостить их на славу.

Все и тут делалось неспроста, а по обычаю. Одних лиц звать в гости посылали слуг, к другим ездил сам хозяин и приглашал их различными способами, смотря по тому, он ли делал им честь своим приглашением или они ему – своим посещением. На семейные и приятельские пиршества приглашали и жен гостей, но они обедали отдельно на женской половине.

Пир устраивался в столовой комнате, а иногда в сенях, где было больше простору. Комната заранее убиралась как можно наряднее; доставались самые роскошные ковры, занавесы, полавочники и проч., устанавливались столы пред лавками. Когда являлись гости, происходили обычные встречи и рассаживанье по местам. Красный угол под образами занимал во время пира сам хозяин; место по правую руку от него считалось для гостя самым почетным; все садились по старшинству, так что и здесь было своего рода местничество, и посадить кого-либо ниже его достоинства значило нанести ему сильную обиду. Скромный и вежливый человек нарочно садился на место, которое было ниже его сана, но это затем, чтобы сам хозяин упросил его сесть, куда ему следовало. Заносчивые же люди иногда, садясь не по достоинству выше других, заводили споры и ссоры…

Начинался пир тем, что все выпивали по чарке водки; затем гости усаживались за столом. Тогда хозяин разрезывал хлеб на кусочки и подавал гостям вместе с солью поочередно: просил «хлеба-соли» откушать. Этим выражалось радушие и гостеприимство. (Было, между прочим, и поверье, что хлеб уничтожает влияние злых духов.) Затем подавались кушанья в обычном порядке, – с тою разницею, что их было несравненно больше, чем в обычное время, – всевозможные холодные, ухи, звары, жаркие и проч. – кушаний пятьдесят или больше. Гости, человека по два, ели с одного блюда: только пред более почетными ставили «опричные», т. е. особые блюда, а также и пред хозяином: он раздавал с него куски гостям, выражая этим свое расположение; посылались кушанья со слугами и некоторым лицам, не могшим почему-либо явиться на пир… Когда пир был во всем разгаре и хозяин хотел особенно почтить своих гостей, он призывал жену. Она являлась в богатом наряде; за нею прислужницы несли вино и чарки. Хозяйка потчевала вином почетнейшего гостя, причем должна была сначала отведать сама из той чарки, которую подносила; затем поспешно уходила и, вернувшись уже в другом платье, потчевала второго гостя таким же порядком, как первого; затем опять уходила и уже в новом наряде угощала третьего гостя и т. д. Этот обряд чествования гостей и выказывания своего богатства, занимавший немало времени, этим еще не кончался. Угостив всех, хозяйка становилась у стены, опустив голову и потупив глаза, а хозяин бил челом гостям дорогим, чтобы они поцеловали хозяйку по древнему обычаю. Иногда при этом она дарила гостей ширинками [платками], вышитыми золотом и серебром.

Хороший хозяин, желающий угостить гостей на славу, должен был позаботиться, чтобы у него «гостьба (угощение) была толстотрапезна», т. е. чтобы всего было вдоволь и гости долго бы помнили его «хлеб-соль». Гость не должен был отказываться от еды и питья.

Те гости, которые ели без конца и не наедались досыта, пили без меры, да не напивались допьяна, считались настоящей красой пира.

Пиры длились обыкновенно очень долго, с полудня до позднего вечера, а не то и до ночи. Кончалась еда, но попойка продолжалась. Хозяин предлагал пить за здоровье разных лиц. Он становился посреди комнаты с открытой головой и, подняв чашу вверх, говорил приветствие, затем пил за чье-либо здоровье: начинали с царя, потом пили за членов царской семьи, за бояр, наконец, за гостей… Опорожнив чашу, хозяин перевертывал ее вверх дном над своей головой, показывая этим, что все выпито. Каждый гость, выходя на середину комнаты, должен был так же усердно осушить свой бокал. При каждой здравице обыкновенно пели «многие лета» тому, за кого она провозглашалась. Понятно, как должны были долго тянуться пиры, на которых было много гостей…

После пира гости обыкновенно подносили хозяину подарки; этого требовал обычай. Говорят, что воеводы любили задавать обильные пиры богатым посадским и в убытке не оставались…

А. П. Рябушкин. «Свадебный поезд в Москве». 1901 г.

В большие церковные праздники благочестивые люди иногда устраивали пиры, или трапезы, иного рода. После обедни являлось духовенство с крестами, иконами, – кропили святой водой покои. По окончании молитвословия садились все за стол; почетнейшие места занимали духовные лица. На возвышенном месте на столе ставилась просфора Пресвятой Богородицы, как в монастырях. Начиналась трапеза молитвою: «Достойно есть…» Во время пира дьячки пели священные песни… На дворе и в сенях кормили нищих. Бывали случаи, что благочестие хозяина побуждало его посадить эту «меньшую братию» за общий стол с гостями… После пира этим нищим раздавалась милостыня…

Справедливость требует упомянуть, что случались пиршества совсем иного свойства, чем описанные. Собиралось разгульное общество; хозяин призывал к себе в дом гусляров и скоморохов; пир, впрочем, начинался чинно: пелись иной раз старинные песни, богатырские былины; но когда хмель уже начинал погуливать в головах гостей, дело принимало иной вид. Раздавалась песня удалая с присвистом, с гиком… Скоморохи пускались в пляс, выкидывали непристойные коленца; подгулявшие гости не отставали от них. Часто такие пиры кончались руганью, даже дракою, и редко для кого из участников дело обходилось благополучно.

Крестьянские пирушки по случаю церковных праздников или семейных радостей помещиков устраивали иногда последние, а не то сами поселяне – в складчину; такие пирушки, или братчины, назывались по праздникам: братчина Николыцина, братчина Покровщина и др.; на Пасху было в обычае в селах устраивать в понедельник большие братчины, – в них иногда принимали участие не одни крестьяне, но и помещики. На этих пиршествах почти всегда дело кончалось бранью, бесчинствами, драками, а иногда и убийством. Благоразумные люди советовали никогда не участвовать в этих сборищах.

Семейный быт

Семейный быт наших предков вытекал всецело из родовых понятий, по которым родоначальник-домовладыка являлся в доме единственным властным лицом, господарем, которому должны все остальные младшие члены рода или семьи беспрекословно повиноваться, потому что он – глава дома, он блюдет честь его от всякой порухи; его одного величают полным именем с отчеством на «вич» (напр., Иван Семенович). Если есть у него младший брат, то называется уже неполным отчеством без окончания «вич» (напр., Петр Семенов); остальные дети, племянники, возрастные – полным именем, без отчества, а младших и слуг – кличут уменьшительными. Жена считалась тоже подчиненным членом в семье. Домовладыка, по родовым понятиям, должен был зорко следить, чтобы никакой беды и порухи роду и дому его не было; чтобы в доме ничего не творилось «на посмех людям». Для этого приходилось особенно усилить надзор над «малоосмысленными» или более слабыми членами семьи – над женою и детьми.

До татарского ига русская женщина еще пользовалась некоторой свободой; но с XIII в. образованность, которая начала было развиваться на Руси, понижается, грубость нравов усиливается, и мало-помалу входит в обычай у бояр и зажиточных людей затворничество женщины.

Взгляд на женщину был в старину очень низменный; за нею не признавалось ни значительных умственных способностей, ни глубоких чувств; она во всем стояла, по убеждению наших предков, гораздо ниже мужчины, а в некоторых отношениях считалась существом даже вредным. Такой взгляд сложился у русских под византийским влиянием. В Византии во времена крайнего нравственного упадка многие ревнители благочестия пришли к печальной мысли, что в мирской жизни и в семейном быту трудно не погрязнуть в грехах и пороках; что спасти душу можно только вдали от общества, за монастырской стеной или в пустыни. Монашество и отшельничество в те времена очень усиливаются; на женщин, привлекавших людей к семейной жизни, стали смотреть враждебно, как на помеху к спасению: женская красота приравнивалась к дьявольскому искушению. Припоминали библейский рассказ о грехопадении первых людей, где Ева является как бы орудием дьявола, причиною греха и потери рая. Нравственный упадок византийского общества в Средние века ярче сказывался на женщине, чем на мужчине, потому что к женской нравственности всегда относились строже, чем к мужской. И вот многие ревнители благочестия слабую женщину, иногда беззащитную жертву порока, стали выставлять главной виновницей его. Русские книжные люди, черпавшие все свои знания и мудрость из византийских источников, вполне проникались мыслями и воззрениями их, составляли по образцу их сочинения или прямо переводили с греческого, и таким путем византийские взгляды на женщину распространялись между русскими…

Надо заметить, что не только в Византии, но и в Западной Европе в Средние века взгляд книжных людей на женщину был крайне невысокий. На одном соборе даже был не шутя поставлен на разрешение духовных отцов вопрос: «Человек ли женщина?» В Средние века многие книжные люди, ослепленные суеверием, считали женщин особенно склонными к чародейству и сношению с нечистой силой и беспощадно жгли целые тысячи обвиненных в этом так называемых «ведьм» и «колдуний». Даже и гораздо позже, в XVI и в XVII вв., на Западе являлись сочинения, не признающие за женщиной человеческого достоинства.

Мудрено ли, что и русские, особенно же люди высшего слоя и зажиточные, из книг или бесед с монахами и книжными людьми набирались таких взглядов, что «ум женский не тверд, аки храм не покровен; мудрость женская, аки оплот неокопан, до ветру стоит; ветер повеет и оплот порушится»; «от жены начало греху… много бесу помощи в женах». Обзаведясь семьей, русский благочестивый человек хотел, по крайней мере, в доме своем завести некоторое подобие монастырской жизни и, подобно игумену, заботящемуся о спасении всей братии, брал на себя труд хранить чистоту душевную всех домочадцев, – особенно же должен был позаботиться о жене и взрослых дочерях, помня, что «ум женский малосмыслен и шаток», что «в женах много помощи бесу». Как же было предохранить их от грехов, спасти от мирских соблазнов? Самым простым способом, до которого не трудно додуматься даже и нехитрому уму, – было отделить их от внешнего мира, запереть их по возможности так, чтобы никакие мирские соблазны не проникли к ним, а чтобы сами не искали греха, наложить на них грозу, следуя наставлению: «яко коня держать уздою, так и жену води угрозою». Таким образом легко мог явиться обычай затворничества женщин и обычай учить жену уму-разуму, спасать ее страхом.

В каждом достаточном доме часть хором отделялась для женщин обыкновенно в отдаленной от входа части здания (куда входила светлица и терем). Хотя со двора в эту половину был вход, но ключ от него, по свидетельству одного иноземного писателя, хозяин держал у себя, так что в женские покои можно было пройти только чрез его комнату. Из мужчин не пускали туда никого, не исключая и домашних. Двор за женскими комнатами (обыкновенно сад) огораживался таким высоким тыном, что разве только птица могла перелететь чрез него. В этом месте жена и дочери хозяина и прогуливались… Если же случалось боярыне или боярышням ехать, например, на богомолье в большой праздник, то выезжали, как сказано выше, в колымагах, закрытых со всех сторон, исключая боковые дверцы с окошечками, чрез которые женщины могли смотреть на улицу; но их разглядеть никто не мог; можно было только мельком увидеть их, когда они садились или выходили из колымаг. В церквах для знатных женщин и девиц были особые места, обыкновенно на хорах, где трудно было их увидеть.

На женщину, как сказано уже, смотрели как на существо слабое, малосмысленное и притом склонное ко всему дурному. Не другом, не товарищем мужа была жена в старину, а рабою, или, в лучшем случае, умственным и нравственным недоростком, нуждающимся в постоянной опеке и руководительстве. Добрая, т. е. хорошая жена, по понятиям того времени, должна была во всем руководиться указанием мужа, на все спрашивать его позволения, как распределить дневные занятия, как принимать гостей, даже о чем говорить с ними… Жить и действовать своим умом жене не полагалось. Даже если бы умная от природы женщина при случае высказала свои соображения, то это уже было бы, по старинному взгляду, нарушением женской скромности, высокоумием и также не понравилось бы нашим предкам, как нам, например, не нравится умничанье ребенка… Главными добродетелями жены считались, по учению книжников, покорливость, молчаливость и трудолюбие: «Жена добра любит страду (работу) и воздержание от всякого зла. Жена добра – трудолюбива и молчалива»; в поучении жене говорится: «Ты мужа имей во всем честна и бойся его и во всем честь воздавай ему и повиновение… Достоит женам повиноватися мужам своим… послушливым быти, понеже послушным Бог подает честь и славу, а непослушным горькую муку… Добрая жена и покорлива – венец мужу своему есть». В таких изречениях книжные люди старались представить образец доброй жены. Всякий хороший домовладыка обязан был учить ее уму-разуму словом, а если слово не действовало, то «страхом пользовать», то есть наказывать, причем пускалась обыкновенно в дело плетка, как советовал Домострой.

А. П. Рябушкин. «Русские женщины XVII в. в церкви». 1899 г.

В тех домах, где домоводство предоставлялось хозяйке, дела ей было много. Припомним, что у богатых и даже достаточных людей хозяйство в старину было большое и сложное: двор таких хозяев представлял как бы помещичью усадьбу: тут были и скотный, и птичий дворы, был огород и фруктовый сад; число слуг нередко в доме превышало сотню: тут были повара, поварихи, портные, швеи, сапожники, плотники и др. Хорошая хозяйка должна была за всеми досмотреть, – распределить работу между женской прислугой, чтобы никто не сидел сложа руки и не гулял спустя рукава; показать, что и как сделать; присмотреть, чтобы все, что приказано, было исполнено; чтобы не переводилось понапрасну хозяйское добро; позаботиться, чтобы все слуги были сыты, одеты и довольны; чтобы не выходило между ними споров и неприятностей; чтобы всем в доме было хорошо. Исполнить все это было нелегкою задачей, и женщина, которая выполняла ее, действительно заслуживала большой похвалы. О такой жене-хозяйке говорится в Домострое, что она для мужа «дороже камня многоценного», что она – «венец мужу своему». Но домоводство далеко не всегда предоставлялось женщине: у более богатых и знатных людей были на то ключники и дворецкие, а жене приходилось наблюдать лишь за рукодельницами и самой, если хотела, заниматься вышиванием. Одежды вышивались золотом, унизывались жемчугом и драгоценными камнями – это требовало большого искусства, и работы было тут немало; но все-таки однообразие ее, отсутствие сколько-нибудь разумного труда, общества и развлечений, крайняя пустота теремной жизни налагали свою печать на знатную русскую женщину. Занимаясь пустой болтовней с сенными девушками, слушая сплетни их и нехитрые шутки и прибаутки разных домашних дур, шутих да россказни приживалок, она вконец пустела, ум ее мельчал, и она действительно обращалась в «малоосмысленное» существо – в умственного недоростка, нуждающегося почти на каждом шагу в указаниях и наказаниях мужа. Бывало и худшее. Иногда женщина, томимая скукой и пустотой теремной жизни, увлекалась всякими сплетнями, дрязгами и проделками, ум ее направлялся на разные уловки, чтобы провести нелюбимого мужа, посеять вражду между родичами его. Тут и плетка не помогала: страх наказания, не соединенный с любовью и уважением к наказующему, не исправляет человека, а озлобляет. Притом хитрость «малосмысленного существа» нередко торжествовала над суровостью домовладыки. Разные сплетницы под видом торговок да богомолок проникали в терема и много содействовали домашнему разладу. Таким образом теремная жизнь отупляла женщину и развращала ее; «злая жена» являлась действительно «терновым венцом для своего мужа», и слова разных книг, где говорилось о злонравных женах, как будто оправдывались на деле. «Да горе, горе мужу, если обрящет он жену льстивую, лукавую, крадливую, злоязычную, колдунью, еретицу, медведицу, львицу, змию, скорпию, василиску, аспиду. Горе, горе тому мужу!» – так восклицает отец в одной беседе с сыном о злонравных женах. Он истощает, кажется, весь свой запас страшных слов, чтобы обрисовать сыну самыми черными красками злонравную жену и отбить у него охоту к женитьбе. Таким образом, заключение в тереме и пользование «страхом» вели именно к тому злу, с каким думали бороться этими средствами.

Конечно, встречались семьи, где под влиянием христианского благочестия исполнялись лучшие советы Домостроя и в семье были мир и лад, дом был как чаша полная, жилось всем хорошо, и хозяева не только заботились о своих детях, воспитывая их в духе благочестия, да о своих домочадцах, но принимали на свое попечение и чужих сирот и, как говорится, ставили их на ноги, выводили в люди; но такие семьи были исключениями. В конце XVII в. у некоторых передовых людей даже заводились иноземные обычаи, и женщина не отчуждалась от общества мужчин, не скрывалась от взоров посторонних людей; но большинство смотрело на это как на отступничество от благочестия, как на ересь своего рода. Гораздо чаще встречались семьи, где все в доме, начиная с жены, трепетали пред суровым домовладыкой, всегда готовым на жестокую расправу. Случалось, что озлобленные жены, доведенные до отчания, доходили до преступления, – отравой изводили своих мужей, и случалось это, вероятно, не очень редко: недаром в Уложении определяется страшное наказание таким преступницам – закапывать живьем в землю. Для жены, не любимой мужем своим, единственным законным способом избавиться от его жестокости было уйти в монастырь, и то с его согласия… Бывали и такие случаи, что слабым мужьям приходилось искать защиты от сварливых и буйных жен…

Незавидно было и положение царицы: она принуждена была еще более, чем боярыни, скрываться в тереме от людских очей; дела ей было очень мало, и вся жизнь ее была подчинена строгой и тяжелой обрядности. Отправляясь на богомолье, царицы и царевны совершали свои поездки по большей части ночью, а если случались выходы днем, то делалось это по определенному чину, причем по обе стороны их несли суконные полы, чтобы скрыть их от взоров посторонних людей. Особенно печально было положение царевен: они должны были жить во дворце как пустынницы, в посте и молитве. Выйти замуж за подданных считалось для них унизительным, а за иностранных принцев – мешало разноверие.

Об уме женщин мало заботились, даже обучать их грамоте не считалось нужным: немудрено, что в мелочных заботах о нарядах, в пересудах и пустой болтовне с теремной прислугой глохли умственные способности женщины. «Московского государства женский пол, – говорит Котошихин, – грамоте не ученые, и не обычай тому есть, а породным разумом простоваты, и на отговоры несмышлены и стыдливы». Это было, вероятно, одной из причин, почему царицы и царевны не присутствовали при приеме и угощении иностранных послов: они могли только из потаенного места смотреть на торжество. Государыни иноземного происхождения (София Фоминична, Елена Глинская) не чуждались иностранцев: они могли и в разговоре с ними вполне поддержать свое достоинство.

Женщина в мирской жизни должна была быть женой – в этом признавалось ее прямое назначение. На дочь смотрели тоже как на будущую жену: «Вскормить, вспоить и замуж выдать в добром здоровье» – вот как определялась задача родителей по отношению к дочери. Со дня рождения дочери Домострой советует родителям уже понемногу заботиться о «наделке», т. е. о приданом. Для девушки, не вышедшей замуж, как бы не было места в миру, – ей оставалось уйти из него, т. е. поступить в монастырь. На вдову, особенно бездетную, смотрели как на сироту: она нередко также удалялась в монастырь, а не то одевалась в «смирную» вдовью одежду в знак своего сиротства, в знак того, что в мире она уже не имеет того значения, как мужняя жена, но вместе с тем, конечно, она имела больше самостоятельности, особенно «матерая» вдова, т. е. та, которая была матерью, имела несовершеннолетних сыновей, опека над которыми лежала на ней.

А. П. Рябушкин. «Семья купца в XVII в.». 1896 г.

При указанном взгляде на девушку понятно, что родители в старину старались во что бы то ни стало выдать дочерей замуж, причем свахи и сваты были важными пособниками; старались подыскать жениха, чтобы был равен по породе, «в одну версту», как говорилось тогда, с невестой, чтобы роду ее не было никакой «порухи». Когда через свах родители невесты и жениха получали необходимые сведения, то отцы сходились и обстоятельно договаривались о деле, главным образом о приданом. О согласии на браку жениха и невесты не спрашивали: они не могли не желать того, чего желали их отцы; притом надо заметить, что женили молодых людей обыкновенно в очень юные годы, когда родители имели основание смотреть на них как на ребят малосмысленных. Жених и невеста не могли даже и видеться до самого брачного обряда, а получали сведения друг о друге от свах. Случались нередко и обманы: вместо одной дочери показывали свахе другую, более красивую, а не то выставляли служанку вместо уродливой дочки. «Нигде нет такого обманства на девки, – говорит Котошихин, – как в Московском государстве». Понятно, какая участь ждала девушку, обманом выданную замуж; расчет родителей, что авось стерпится – слюбится, не всегда сбывался…

Такие были порядки в боярском быту. У людей менее знатных и небогатых настоящего затворничества женщины не было и все отношения были проще, хотя и тут родовые понятия о том, что отец семьи есть полновластный домовладыка, волю которого беспрекословно исполнять должны были все, т. е. жена, дети и все домочадцы, у которых своей воли не должно быть, господствовали во всей силе. Этот взгляд проникал и всю народную жизнь.

Положение женщины-простолюдинки было очень тяжело; таким почти оно остается в большинстве случаев и до сих пор [до конца XIX в.]. Глубокой грустью проникнуты свадебные и семейные песни, которые издавна вылились, конечно, из сердца женщины. Хотя в XVII в. уже не было обычая «умыкать», т. е. насильственно уводить, невест; не было и продажи их, на что указывается в иных свадебных песнях, но все-таки брак был делом родителей, все-таки жених и невеста являлись часто при этом людьми подневольными. По-прежнему девушке приходилось менять при замужестве известное привычное житье-бытье в отцовском доме на неведомое – в мужнином, а неизвестное всегда кажется страшным. «Уж как чужая-то сторонушка, – говорится в одной песне, – горем вся испосеяна, она слезами поливана, печалью огорожена». Да и как не представлять этой чужой сторонушки, т. е. мужниного дома, чем-то страшным, когда муж ищет в жене прежде всего «вековечной работницы, свекру-батюшке покорливой, свекрови-матушке послушливой, деверьям-братьям услужливой»? Трудно всем угодить!.. А как не сможешь «в чужих людях жить умеючи, держать голову поклонную, ретиво сердце покорное», тогда примутся учить уму-разуму и свекор-батюшка, и свекровь-матушка, а не то и муж. «Ах, вечор меня больно свекор бил, а свекровь ходя похваляется», – поется в одной песне, а в другой рисуется мрачными красками положение жены у лютого мужа. Мать два года не видела дочки, которую отдала «далече замуж», на третье лето едет ее навестить – и не узнает ее. «Что это за баба, за старуха? Где твое девалося белое тело? Где твой девался алый румянец?» – спрашивает она у дочки. «Белое тело, – отвечает та, – на шелковой плетке, алый румянец – на правой на ручке: плеткой ударит – тела убавит, в щеку ударит – румянцу не станет».

Чем грубее среда, тем более в ней сказывается стремление у сильных поработить себе и принизить слабых: понятно отсюда, что участь женщин в простом быту не могла быть красна. «Вековечная работница» крестьянка, трудясь весь век свой, большей частью у печи, у колыбели да у корыта, не привыкла широко раскидывать умом, – поотстала она и от мужа в сметливости. «У бабы волос долог, да ум короток», – говорит он, а отсюда следует, что ей не должно жить своим умом и надо повиноваться во всем своему владыке-мужу, а он обязан держать ее в страхе. «Бей бабу, что молотом, – сделаешь золотом» – говорит пословица. Свыкается с этим и женщина: «Бьет муж, значит, любит, хочет ума-разума придать», – утешается она. Но случается, что муж и без пути бьет ее – с хмелю или так, хочет волюшку свою померить, силушкой своей потешиться, тут порой не стерпеть, и жалоба вырвется: «В девках сижено – горе мыкано; замуж выдано – вдвое прибыло». Но не всегда же так тяжело жилось простолюдинке: здравый смысл и природная доброта русского человека брали нередко верх над грубостью и суровостью; умеет он и ценить хорошую жену. «Добрую жену взять, – говорит он, – ни скуки, ни горя не знать».

Обряд, как сказано уже, проникал всю жизнь русского человека и вне дома, и в семье. Все семейные события – родины, крестины, именины, сватовство, свадьба, похороны – сопровождались пирами и связаны были со множеством иногда сложных и мелочных обрядов. Остановимся на некоторых более любопытных.

При рождении детей у зажиточных людей устраивался пир; гости должны были дарить мать деньгами. Новорожденных старались поскорее окрестить, чаще всего на восьмой день по рождении; имя по большей части давали того святого, память которого чтилась в день крестин. В XVI и XVII вв. еще держался обычай у русских, кроме христианского имени, давать и различные прозвища, которые употреблялись даже и в деловых бумагах и нередко переходили в фамилию потомков: например, Первый, Смирный, Красный, Третьяк, Шестак, Дружина, Неупокой, Козел и т. п. Любопытно, что иногда бывало по три имени у человека: прозвище и два крестильных, – одно явное, а другое тайное, известное только духовному отцу, самым близким людям да тому, кто его носил. Этот странный обычай вызван был суеверным страхом, будто бы, зная имя человека, лихие люди или враги его легче могут испортить его чародейством, так что только во время похорон знакомые узнавали, что настоящее имя покойного, например, Иван, а не Петр, как привыкли его звать. Крестины тоже сопровождались пиром.

День именин считался важнее дня рождения. Именинник или именинница с утра рассылали близким и знакомым именинные пироги; чем знатнее было лицо, тем больше был и пирог. Гости, приглашенные к столу, подносили именинникам подарки: духовные лица благословляли образами, миряне дарили материи, кубки, деньги и т. п. Царь в день своих именин собственноручно раздавал пироги своим приближенным по окончании обедни; царица делала то же у себя на свои именины. Царям и царицам также подносили дорогие подарки не только бояре, но и все торговые люди.

Самые сложные и затейливые обряды были – свадебные. Здесь надо различать три главные действия: сватовство, сговор и самое бракосочетание.

Сватовство, как известно, было делом родителей. Женились русские очень рано: бывали случаи, что жениху было 12–13 лет, а невесте несколько менее. Понятно, что браки таких детей устраивали их родители. Только в том случае, когда жених был уже зрелых лет или вступал во второй брак, он имел возможность располагать собой. Сватовство могло начаться как со стороны родителей жениха, так и родителей невесты; посылались обыкновенно сначала сваты или свахи, и когда уже после переговоров оказывалось, что родители невесты не прочь ее выдать за того, за кого сватают, то свахи просили позволения посмотреть невесту. Согласие на это по большей части давалось, и обыкновенно какая-нибудь родственница жениха или даже мать ехала смотрительницей, как называли ее. Показ невесты производился довольно торжественно. Невеста, богато разряженная, сидела за занавесом; занавес отдергивался, и она являлась во всей своей красе. Смотрительница заговаривала с нею, стараясь дознаться, не глупа ли она, не косноязычна ли и проч. На таких смотринах и случалось, что показывали не ту, кого следовало. Жених по большей части не мог видеть сам невесты до самого венчания, после которого только и мог открыться обман. На обман можно было жаловаться, и если по розыску оказывалось, что жалоба справедлива, то брак расторгался и виновные наказывались. Но дело до этого доходило очень редко; чаще жених и его родные покорялись судьбе, не желая заводить хлопотливой и неверной тяжбы, и хуже всего приходилось тогда, конечно, нелюбимой жене. Более самостоятельные, т. е. возрастные, женихи настойчиво добивались иногда, чтобы им самим позволено было видеть невесту; родители ее, если дорожили женихом, соглашались… Но и это не всегда спасало от обмана: жених, раз увидав свою невесту, не видел ее уже до самого венчания, и потому подмен был возможен.

К. Е. Маковский. «Под венец». 1884 г.

После смотра невесты происходил сговор в доме родителей ее; они принимали с большим почетом гостей, т. е. родителей жениха, его самого и родичей их, били им челом, сажали на почетные места. Несколько времени все молчали, глядя друг на друга, так требовало приличие. Затем женихов отец или старейший родственник издалека заводил речь, которую кончал сообщением, что они приехали для доброго дела, а родители невесты заявляли, что они рады такому приезду.

Тогда составлялась рядная запись (уговор), где главным образом дело шло о приданом и назначался срок свадьбы и подробно прописывалось все, что должно было идти в приданое. Вещи, назначенные в приданое, и деньги присылались в дом новобрачных обыкновенно после свадьбы; но бывали случаи, что недоверчивые родители жениха требовали, чтобы приданое было доставлено накануне, – держались пословицы: «Денежки на стол, девушку за стол». В записях, составленных подьячим, обыкновенно все прописывалось подробно и назначалась для верности неустойка, или понятное. Любопытно, что иногда в договоре прибавлялось условие, чтобы муж не бил своей жены. Таким образом, благодаря родительской любви к дочери, вносилось некоторое смягчение в семейную жизнь. Невесты при сговоре не было, но после него одна из родственниц от имени ее приносила подарки жениху. После сговора отказаться от брака было уже очень трудно: это значило нанести большое оскорбление противной стороне.

Обряды, сопровождавшие самую свадьбу, очень сложные и мелочные, сохранились во многом и до сих пор в простом быту, а также в купеческих семьях, живущих по старине: обряды эти знаменовали вступление жениха и невесты в иную жизнь, как бы возведение их в новое достоинство; некоторые из обрядов были, вероятно, заимствованы от старинных обычаев, соблюдавшихся при возведении князей в их сан: жених и невеста даже величались «князем» и «княгинею». Все действия свадебных чинов (тысяцкого, посаженых отца и матери, если не было родных; дружек, свах, ясельничего, или конюшего) направлены были к тому, чтобы привлечь Божие благословение и благодать на брачующихся, оборонить их от всякого лиха: было, между прочим, верование, что колдуны и колдуньи могут внести порчу и нагнать злых духов в тот дом, где рядят свадьбу… Когда невесту снаряжали к венцу, то на нее надевали самое лучшее платье и как можно больше драгоценных украшений; при расплетании косы девицы пели обычные свадебные песни. При выходе из церкви сваха осыпала новобрачных льняным и конопляным семенем, желая им счастья и обилия. Накануне свадьбы, в день ее, затем на второй день и на третий устраивались пиры у родителей невесты и жениха. Гости обыкновенно дарили разные ценные вещи новобрачным, а те, по обычаю, должны были потом одаривать гостей вещами той же ценности.

Новоселье в старину тоже считалось немаловажным событием и сопровождалось различными обрядами. Вступая в новопостроенное жилье, хозяин звал священника освящать дом и созывал родных и знакомых;

гости являлись обязательно с хлебом и солью. Этим выражалось пожелание обилия и благополучия; сверх того, наши предки, как известно, верили, что хлебом-солью прогоняется злой дух… Люди суеверные, не чуждавшиеся колдовства, приносили на новоселье черную кошку и черного петуха, а также растворенную квашню. Место для постройки нового жилья надо было выбирать тоже умеючи: обыкновенно гадали, – клали, например, на землю кусок дубовой коры; на четвертый день смотрели, что под ней: если паук или муравей, то значит, место лихое, а если червяки, то – доброе и ставить на нем дом безопасно. Гадали еще и другим способом: из-под пазухи роняли на землю три хлеба: если они все или два из них лягут на землю кверху верхней коркой – добрый знак, а наоборот – плохо… После новосельного пиршества каждый из гостей должен был что-нибудь дарить хозяевам. Этим выражалось пожелание, чтобы к хозяевам в дом шло всякое добро и был бы он как чаша полная…

Переселяясь на вечное новоселье, т. е. расставаясь с жизнью, русский человек полагал обязанностью своею совершать добрые дела, это называлось «строить душу», и потому умирать в полной памяти среди семьи считалось Божьею благодатью. Умирающий составлял духовное завещание, распределял имущество, причем богоугодными делами считались раздача милостыни, назначение вкладов в монастыри и церкви и особенно освобождение рабов [холопов]. Случалось, что господин пред смертью не только отпускал своих холопов на волю, но наделял их деньгами. Было верование, что в будущей жизни человека будут судить по делам, на которых постигнет его смертный час. Вокруг умирающего собирались его семья и домочадцы; ему подавали иконы, и он каждого благословлял особой иконой. При этом всегда находился священник, духовный отец умирающего. Многие пред смертью постригались в монахи или принимали схиму… Лишь только человек умирал, на окно ставили, по старинному обычаю, возникшему еще в языческие времена, чашу со святой водой и миску с кашей – на омовение и на питание души. Затем собирались родные и знакомые, и, по обычаю, начинался плач и причитания: начинала обыкновенно жена покойника; в причитаниях она выражала свою любовь к покойному и горе. «Ах ты милый мой, ненаглядный мой! – говорила она, рыдая. – Закатилось ты, солнышко мое ясное! Зачем ты меня покинул? На кого меня, сироту, оставил?» и т. д. В таком же роде были причитания и других родственниц. Летом хоронили очень скоро, большею частью в течение двадцати четырех часов… Гроб обыкновенно не везли, а несли на руках. Нередко случалось, что нанимались плакальщицы, которые шли впереди и по сторонам гроба и громко вопили и причитали о доброте, о заслугах покойного, о скорби родных и близких. На краю могилы происходило прощанье с покойником; крышка с гроба поднималась, и все подходили и прикладывались; причем плакальщицы своими причитаниями заглушали вопли жены и родственниц. Затем священник полагал в руки мертвого отпустительную грамоту. Когда гроб опускали, все прикладывались к иконам и ели кутью. Могилы родителей и предков были святынею для русского народа, и кладбища считались местом святым; похоронить здесь самоубийцу было тяжким прегрешением, которое, по верованию наших предков, могло навлечь Божью кару на весь край: бездождие, падеж скота, мор и т. п.

В течение сорока дней по смерти совершалось поминовение по умершему; у людей семейных Псалтырь читалась и в доме, где умер покойник, и на могиле его, где устраивалось крытое место для чтеца – монаха или дьячка. Жена, дети, родичи покойного носили смирное (траурное) платье, черное или синее, притом худое, изодранное: одеваться в это время опрятно и прилично родичам покойного значило выказать неуважение к памяти его.

Состояние образованности

Иноземцы, даже враждебно относившиеся к России, отдают полную справедливость большим умственным способностям русского народа, но вместе с тем указывают на то, что у русских людей не видно большой склонности к научному знанию и искусству. И немудрено. Вековое отчуждение от более образованных народов, зависимость от азиатской орды, крайняя бедность народа не могли пройти бесследно. Если вспомнить все неблагоприятные исторические обстоятельства, выпавшие на долю русского народа, то придется удивляться тому, что в нем вовсе не иссякли умственные и нравственные потребности; что он сквозь все невзгоды и напасти пронес свою душу живую. А что это так – это доказывает богатейшая народная поэзия. В ней сохранилась память о вековой борьбе со степью; сохранился чудный образ богатыря Ильи – олицетворения народной силы в ее борьбе с темными силами, в поисках прямого пути сквозь темные дебри к свету, к красному солнышку; сохранились в памяти и другие удальцы, у которых «сила по жилочкам живчиком переливалась», которым не сиделось дома и нужен был простор. Да и как было забыть народу их, когда они не переводились на Руси. Разве Ермак и его сподвижники не богатыри? Разве десятки, сотни искателей землицы, шедших по его следам, не богатыри? Разве Скопины и Минины не богатыри? Не только старые былины сохранились в живой памяти народа, – спелась и новая песня про Грозного царя, как он Казанское царство покорил, и про Гришку-расстригу, и про Скопина, и про Разина, и про Алексея Михайловича; все, что затрагивало сколько-нибудь сердце народа, нашло в нем живой отклик… Сказались народные думы и чувства и в сказках да прибаутках, и в пословицах да поговорках. Вылилась и печаль русской женщины, жалоба на свою горькую участь в семейных песнях. Не чужд остался темный народ и церковным книгам: начетчики и богомольцы, вышедшие из его среды, сложили немало так называемых «духовных стихов». Темные люди силились во что бы то ни стало объяснить некоторые вопросы, волновавшие их, вычитать ответы на них в книгах, нападали часто на ложные книги (апокрифы), где вкривь и вкось толковались слова Священного Писания, да и сами нередко давали волю воображению и вносили в свои стихи и сказания (легенды) много ложного: в стихе, например, о «Голубиной книге» так объясняется создание мира: «У нас белый вольный свет зачался от суда Божия, солнце красное от лица Божьего, млад светел месяц от грудей Божиих, звезды частые от риз Божиих, ночи темные от дум Божиих…» В стихах о Страшном суде изображаются муки разных грешников: «Тьма кромешная, погреба глубокие и мразы лютые – неправедным священникам и судиям; котлы медные, огни разноличные, змеи сосущие – мужам беззаконникам и женам беззаконницам; смола кипучая и скрежетание зубное и плач непрестанный – глумотворцам и просмешникам; вытягивание языков и повешение за языки – клеветникам и злоязычникам; повешение за хребты над калеными плитами и на гвоздье железное – плясунам и волынщикам; червь неусыпающий – сребролюбцам и грабителям». Праведники же будут жить в раю прекрасном, где на деревьях сидят птицы райские и поют песни царские, так что все вольное житье человеку показалось бы за один час, за одну минуту. Много подобных духовных стихов разносили в народе богомольцы да нищие, так называемые «калики перехожие». Все эти песни и сказания показывают, в какой темноте блуждал народный ум и как языческие понятия сплетались с христианскими, но вместе с тем свидетельствуют о духовной силе, которая не заглохла в нищете и невзгодах.

С. С. Соломко. «Писец». 1910 г.

На сказках, песнях, духовных стихах и легендах воспитывался русский народ, не только простой, но и люди высшего слоя. Мамушки да нянюшки тешили своих питомцев и питомиц в боярских хоромах народными песнями да сказками; сказочники или бахари занимали ими взрослых людей в досужее время, а сладкоречивые странники и богомолки своими сказаниями услаждали в теремах благочестивых боярынь и боярышень…

Духовные лица и книжные люди вообще относились к народной двоеверной поэзии враждебно, и книжная словесность шла своим особенным путем. Первое место вслед за богослужебными книгами занимали учительные книги, заключавшие собрания различных поучений. Сборники эти носили названия Златоустов, Измарагдов, Златоструев и т. п. Затем важное значение имели собрания житий святых (например, Четьи минеи, собранные еще митрополитом Макарием, Киево-Печерский патерик). Были еще так называемые «Пчелы», сборники статей не только религиозного содержания, но и различных рассуждений, например, о правде, о богатстве и убожестве и пр., Хронографы, заключавшие в себе исторические сказания греческих летописцев. Эти книги по большей части содержали в себе переводы или заимствования из византийской литературы; но были и свои чисто русские хронографы или летописи. Их набралось так много, что понадобилось делать из них выборки и своды, таковы – Степенная книга и свод летописей, сделанный по приказу Никона. В XVI в. вместо летописи являются «разрядные записки», сюда заносились сведения о важных придворных событиях, о службе бояр и проч. Взамен летописных сказаний являются исторические записки («Записки…» князя Курбского, «Сказание об осаде Троицкой лавры» Палицына, «Сочинение…» Котошихина). Боярин Матвеев со своими сотрудниками в посольском приказе составил «Государственную большую книгу», где указывалось, с какими окрестными государями христианскими и мусульманскими были русские в ссылках, т. е. в сношениях, и какие титлы писаны. В этой же книге были нарисованы парсуны (портреты) государей и гербы. Такая история имела, конечно, большое значение для посольского приказа. В таком же роде дьяк Грибоедов составил «Историю, сиречь повесть или сказание вкратце о благочестно державствующих и святопочивших боговенчанных царях и великих князях, иже в Российстей земли богоугодно державствующих…».

Кроме книг религиозных, поучительных и исторических, являются на Руси так называемые «потешные книги». Это были по большей части иноземные повести и сказки, сначала заходившие к русским в южнославянских переводах (т. е. болгарских и сербских), а в XVII в. более всего чрез Польшу. Так, например, любимым чтением грамотных русских людей были сказания об Александре Македонском; зашли к русским и рыцарские романы в переделках, так, например, явились сказки о Бове-королевиче (рыцарь Буово д'Антона). Переведены были басни Эзопа; сборники нравоучительных повестей «Дела римские» (Festa romanorum), собрания анекдотов, смешных рассказов, шуток (смехотворные повести).

Знакомство с иноземными повестями вызвало охоту у русских грамотных людей составлять и самим подобные. Некоторые из них представляют развитие легенды с поучительным направлением, например, «О князе Петре и княгине Февронии», а также «Повесть зело предивная града Великого Устюга купца Фомы Грутцына о сыне его Савве, как он даде на себе диаволу рукописание и как избавлен бысть милосердием Пресвятой Богородицы Казанския». Но вместе с подобными повестями являются и более самостоятельные, изображающие мирскую жизнь. Любопытна в этом отношении повесть о Фроле Скобееве, где рассказывается, как он, бедный новгородский дворянин, хитростью и обманом познакомился с дочерью боярина Нащокина при помощи мамки ее и тайно женился на ней, а потом, благодаря своей изворотливости, сумел так подделаться к разгневанному боярину, так уноровил ему своей покорностью и угодливостью, что тот не только простил его и свою дочь, но отдал им впоследствии все свое состояние. Встречаются и такие рассказы, где остроумно осмеиваются недостатки современного строя, например, судопроизводства («Повесть о Шемякином суде»). Особенно замечательна стихотворная «Повесть о Горе-злосчастии», в которой рисуется живо русская жизнь. Захотелось молодцу жить на своей воле, по своему уму-разуму, не послушался он наставлений отца и матери – не ходить на пиры и братчины, не садиться на место большее, не пить двух чар за едину, не ходить к костарям (игрокам в кости) и корчемникам, не знаться с головами кабацкими, а знаться с разумными и надежными друзьями. Не послушался он советов родительских, забыл совет и чужих людей – не спесивиться, и навязалось к нему «Горе-злосчастье». «Босо, наго, нет на Горе ни ниточки, еще лычком Горе подпоясано…» «Стой, ты, молодец, – говорит оно, – от меня, Горя, не уйдешь никуда!» Оно-то и научило молодца разгулу кабацкому, разорило его, помешало ему своим домком зажить… И не уйти ему, не спастись от злого ворога… «Полетел молодец ясным соколом, а Горе за ним – белым кречетом; молодец полетел сизым голубем, а Горе за ним – серым ястребом… Молодец стал в поле ковыль-травой, а Горе пришло с косою вострою. Молодец пошел пеш дорогою, а Горе под руку под правую, – научает молодца богато жить, убити и ограбити, чтобы молодца за то повесили или с камнем в воду посадили. Вспоминает тогда молодец спасенный путь, идет в монастырь постригатися; а Горе у святых ворот оставается, к молодцу впредь не привяжется…» Здесь сказалась обыкновенная история старинного русского удалого молодца. Захотелось ему пожить на полной свободе, своей личной жизнью, да не привык он своей волей жить, негде было этому и научиться, – и отдается он вполне разгулу и бражничеству, которое и олицетворяется в Горе-злосчастии, постоянно наталкивающем свою жертву на грех, и только монастырь да совершенное отречение от свободы может спасти от беды.

В XVII в. в Россию заходили с Запада не только «потешные» повести, являются и другого рода книги: заносятся арифметики, лечебники, космографии. Уже с конца XVI в. известен был в России «Большой чертеж земли Русской»; в XVII в. он дополняется… Русские послы из Польши «по государеву указу» привозили книги польские и латинские, преимущественно лексиконы да географические сочинения. Ордину-Нащокину присланы были из-за границы 82 латинские книги. И это был, конечно, не единичный случай…

Из этого беглого, далеко не полного перечня произведений народной и книжной словесности уже видно, что народ, несмотря на все помехи к умственному и нравственному развитию, нуждался в духовной пище и по-своему удовлетворял этой нужде, – видно, что были на Руси и люди, которые хотели даже познакомиться и с наукой. Беда была только в том, что некому было учить.

Известно, что сына Ордина-Нащокина обучал польский шляхтич, такой же учитель был у детей Матвеева; но обыкновенно даже у именитых бояр обучение не шло дальше простой грамотности, т. е. уменья читать и писать, и учить детей призывали священников, дьяков или церковных причетников; в Москве учительством занимались и подьячие. Учителем царевича Феодора Алексеевича был подьячий посольского приказа; но начальным обучением царевича грамоте Алексей Михайлович не счел возможным ограничиться, и вызван был наставник иного рода, именно известный Симеон Полоцкий.

Обучиться грамоте в старину было не совсем-то легко. Никаких приспособлений и приемов, которые в наше время облегчают это дело, тогда не знали. Самые буквари и книги, по которым начинали учить, были сухи и не занимательны для ребенка, притом розга считалась необходимою принадлежностью учителя, который действовал преимущественно страхом. Даже на заглавных листках букварей иногда изображался учитель, наказывающий ученика; эти картинки предназначались, конечно, к тому, чтобы загодя наполнить сердце начинающего учиться страхом… В букварях иногда помещались похвалы розге в стихах, – например, «Розга ум острит, память возбуждает и волю злую в благу прелагает, учит Господу Богу ся молити и рано в церковь на службу ходити…» – «Розга хоть нема, да придаст ума», – говорили учителя…

Обучали читать, писать да еще церковному пенью. Этим ученье и ограничивалось. Любознательный человек сам уже читал разные книги, доступные ему, церковные и поучительные, – таким образом являлась у него начитанность, или книжность. В конце XVII в. в число читаемых книг вошло несколько сочинений географического и исторического содержания да переводные средневековые повести; стало быть, круг начитанности несколько расширился. Конечно, чтением книг приобреталось более или менее отрывочных сведений, но не образование в том смысле, как мы теперь его понимаем.

Как низко стояло умственное образование, также невысоки были и искусства. Хотя порой выказывалось много вкуса и своеобразия в деревянных постройках да в церковном зодчестве; но что касалось самого строительного искусства (т. е. технической стороны), то оно более всего было в руках иноземцев и разве немногих русских, которые выучились у первых внаглядку, по навыку. Иконопись, которая давно уже водворилась на Руси и считалась благочестивым делом, не проявляла особенной жизни. Составлены были сборники образцов различных икон – «подлинники», где точно указывалось, как писать тот или другой образ, и отступать от образца считалось тяжким грехом. Церковные власти следили за тем, чтобы никаких отмен или отступлений от старинных византийских икон не было. Припомним, как сурово отнесся Никон к образам «фряжского [итальянского] письма». При таких условиях всякое творчество подавлялось и живопись мало чем отличалась от простого ремесла. Выдающимися иконописцами считались в Москве инок Троицкой лавры Андрей Рублев (XV в.) и Симон Ушаков (XVII в.).

Б. М. Кустодиев. «Земская школа в Московской Руси». 1907 г.

Хотя уже со времен Ивана III при дворе русских государей постоянно находились разные художники-иностранцы: чеканщики, литейщики, золотых дел мастера, которые даже обязывались иногда обучать русских своему делу, но последние очень редко доходили до настоящего искусства: иностранцы, вероятно, намеренно не старались обучить их как следует своему мастерству, чтобы те не отбили у них заработка. Резное дело на дереве и женские рукоделия – вышивание золотом, унизыванье жемчугом и проч. – обнаруживали нередко много вкуса у наших предков.

Многие непривлекательные черты русских людей в старину являлись прямым следствием низкого уровня образования. Иностранцы, посещавшие Россию, отдавая должную справедливость хорошим свойствам русского человека: добродушию, необычайному гостеприимству, хлебосольству и природному уму, в то же время указывают и на дурные свойства: тщеславие, суеверие, узость взглядов, грубость в обращении.

Русские люди, особенно сановники, в обращении с иностранцами по большей части старались показать, что себя считают во всех отношениях выше их; что благочестивому русскому человеку непристойно учиться у иноземцев, которые, по народному поверью, были пропитаны нечистою силою.

По свидетельству Олеария, в Москве многие считали его волшебником за астрономические знания; а когда один из русских сановников увидел у него в камере-обскуре изображение людей и лошадей в обратном виде, т. е. вверх ногами, то перекрестился и сказал: «Это – чародейство!» Был и такой случай с одним голландцем, придворным цирюльником. Раз он играл на лютне; стрельцы, бывшие на страже, пришли на звук музыки и заглянули в дверь – и тотчас в ужасе разбежались: они увидели на стене человеческий скелет, и почудилось им, что он двигался. Слух об этом дошел до царя и патриарха, и назначены были нарочные наблюдать за цирюльником. Они не только подтвердили показание стрельцов, но еще уверяли, что сами видели, как мертвец плясал на стене под музыку. По словам Олеария, по этому показанию было решено, что цирюльник – колдун и его следует сжечь вместе с костями его мертвеца. К счастью, один иностранец объяснил, что за границей у каждого хорошего врача есть скелет, по которому он соображает, как делать операции; а качался он у цирюльника потому, что в открытое окно дул ветер… Хотя после этого объяснения злосчастный голландец избавился от страшной казни, но ему велено было немедленно выехать из России, а скелет выволокли за Москву-реку и сожгли.

Верование в колдовство и чародейство было сильно распространено на Руси. Упоминаются волхвы, чародеи, чаровницы, зелейщицы, обаянники, кудесники, сновидцы, звездочеты, облакопрогонники, ведуны, ведуньи и пр. Одни из них были заклинателями змей и хищного зверя (обаянники); другие совершали разные заклинания, творили чудодейственные обряды и предвещали будущее (кудесники); третьи на основании снов предсказывали будущее, толковали сны другим, приходившим к ним; четвертые нагоняли или прогоняли облака, – в их руках были дождь и ведро. Ведунами и ведуньями назывались ведавшие тайные силы, чтобы управлять обстоятельствами жизни. Всем этим ведовством занимались и мужчины, но преимущественно старые женщины. Верили в различные наговоры, заговоры, нашептывания; думали, что посредством их можно напустить на человека порчу, приворожить его; верили, что можно наслать беду на человека по ветру: колдун бросал по ветру пыль и при этом приговаривал, чтобы ее понесло на такого-то человека, чтобы его корчило, сушило, раздувало и проч. И все это по слову колдуна, как думал народ, непременно сбывалось. Наговаривали на след: из-под ноги человека, на которого хотели напустить лихо, брали след и сжигали в печи… Всему этому верили не только простолюдины, но и бояре. Когда присягали на верноподданство царю, то клялись «ведовством по ветру никакого лиха не насылати и на следу не вынимати». Сильно было распространено верование в чудодейственную силу некоторых трав и корешков, в разные приметы…

Медная подвесная чернильница. Конец XVII в.

Трудно было бы и перебрать здесь множество суеверий и поверий, которыми была опутана жизнь наших предков. Во многих суевериях коренятся древние языческие верования; некоторые заклинания и заговоры, вероятно, не что иное, как древние языческие молитвы… Хотя русское духовенство издавна сильно вооружалось против всяких волхвов и ведунов, а правительство преследовало их, но зло не уменьшалось. Сами преследователи верили в возможность волшебства, только приписывали его дьявольской силе.

Вследствие низкого умственного уровня и неблагоприятных исторических условий общественная жизнь в старину на Руси была крайне слаба: всякий заботился только о себе, о своем роде, о домочадцах, редко думал о пользе общей, о выгоде посторонних ему людей, – не понимал даже того, что от выгоды их часто зависит и его личное благополучие. К счастью, две могучие силы, несмотря на слабое общественное чувство у русских людей, все-таки сплачивали их в одно крепкое целое, – эти силы были власть царя и православная вера.

Слабость общественного чувства у русских сказывалась даже в беседах, какие они обыкновенно вели между собой и которые исключительно вращались около домашних, личных дел. Несмотря на известное гостеприимство и хлебосольство, у наших предков не было в обращении между собой той сдержанности и мягкости, какими отличаются в наше время все сколько-нибудь благовоспитанные люди. Посчитаться словами, даже побраниться им ничего не значило; нередко даже на боярских пирах между гостями начиналась перебранка, а иногда дело доходило и до драки. Побоям, нанесенным в хмельном состоянии, большой цены не придавали и обыкновенно в обиду не ставили. «Ничего не помню, был шумен (т. е. пьян)», – оправдывался тот, кого корили как зачинщика драки, и на этом по большей части дело и кончалось.

Даже и в тех случаях, когда совсем уже неудобно было вздорить, сварливость брала верх над благоразумием. На постельном крыльце государева дворца и у крыльца, где собирались бояре в ожидании приема у государя, не всегда бывало тихо; иногда и тут поднимался шум. Встретятся случайно два врага, один из них скажет что-либо обидное другому или только взглянет на своего противника «звероподобно», а тот не стерпит и скажет, например: «Вишь ты, чванится; а отец-то твой – лаптем шти хлебал» или что-нибудь подобное, и пойдет словесная перестрелка, наговорят друг другу всяких неподобных слов, переберут один у другого всю родню… Не всегда ссора кончалась только шумом, – нередко переходила и в драку. Был даже случай, что один из поссорившихся прошиб другому камнем голову. Не раз царю подавались челобитные от лиц, пострадавших у него на крыльце в подобных ссорах.

Удовольствия и развлечения

При взгляде на монастырь как на единственный образец нравственно-христианской жизни удовольствия и развлечения у наших предков не могли, конечно, получить правильного развития. Всякое веселие и смех, с точки зрения монаха, помышлявшего о покаянии и спасении души, должны были порицаться как легкомыслие и грех; даже на музыку благочестивые люди смотрели как на нечто греховное, а тем более на пляску. По Домострою, когда «начнутся гусли, гудение всякое и плясание, и скакание, и всякие игры, и песни бесовские, – тогда, якоже дым отгонит пчелы, такоже отыдут и ангелы Божии от той смрадный беседы, и возрадуются беси…». Крайне суровый взгляд на всякое веселие, даже самое обыкновенное и естественное, повел к тому, что музыка и пляски стали достоянием скоморохов, людей, пустившихся, как говорится, во все нелегкие, считавшихся отверженцами от общества порядочных людей. Скоморохи играли, пели и плясали преимущественно в корчмах, питейных домах, на рыночных площадях. Мудрено ли, что их представления, при общей грубости, стали не только крайне неизящными, но порою даже неприличными?

Гусли, гудки (ящики с натянутыми струнами), дудки, сурьмы (трубы), сопели, домры, накры (род литавр), медные трубы, волынки и барабаны – вот инструменты, игрою на которых скоморохи тешили православный люд. Нередко они составляли ватаги странствующих музыкантов и плясунов и переходили из одного посада в другой, из села в село. Развлекали они толпу не только музыкой и пением, но и другими способами: одни играли на разных инструментах, другие плясали, третьи показывали ученых медведей и собак… Были тут глумцы, шутники-потешники, умевшие говорить складно разные прибаутки, вроде теперешних раешников на Масленице; были лицедеи, которые, надев на себя личины, или хари (т. е. маски), обыкновенно уродливые или смешные, да нарядившись в чудное (скоморошное) платье, разыгрывали разные действа… Были и такие, что носили на голове доску с движущимися куклами, – обвертят вокруг пояса кусок полотна, поднимут его вверх над головой, так что лица не видно, и приводят в движение куклы, приговаривая за них на разные голоса (марионетки или петрушки нашего времени). Особенное раздолье скоморохам было на Масленицу, на Святки, на Пасху, когда многие и благочестивые русские люди позволяли себе отдаваться веселью и приглашали их даже на дом. Скоморохи ходили обыкновенно большими ватагами – человек в пятьдесят и более, потому что часто случалось, что их обижали лихие люди, отбирали у них набранные деньги, но нередко и сами они грабили на больших дорогах. По временам правительство по внушению церкви принималось особенно ревностно преследовать скоморошество, приказывало воеводам ломать и жечь инструменты и хари, даже бить батогами тех, кто зазывал к себе скоморохов. При Михаиле Феодоровиче в Москве раз отобрали не только у скоморохов, но и по всем домам музыкальные инструменты, – собрали их пять возов и сожгли. Но проходило время горячего преследования, и природа русского человека, любящего веселье и широкий разгул, брала свое, и скоморохи, эти «сатанины ученики», как называло их духовенство, «еистовою гудьбою, скаканием, плясанием» снова совращали людей с пути истины!..

Тешился народ в праздничные дни также кулачными и палочными боями; они происходили зимою обыкновенно на льду. Бойцы-охотники делились на две стороны: по свистку они бросались одна на другую с криком, и начиналась схватка, обыкновенно такая горячая, что многие выходили из лихой потехи калеками; почти всегда бывали и убитые. Палочные бои еще чаще кончались убийствами, чем кулачные. На эти грубые потехи обыкновенно собирались огромные толпы зрителей, и не только из простонародья, они своими криками одобрения подзадоривали бойцов. Бывали и состязания более разумные и действительно полезные: молодые люди собирались в праздники на удобное место, боролись, бегали взапуски, гонялись на конях, метали копье в кольцо, положенное на земле, пускали стрелы в цель. Победители получали награды… Церковь вооружалась против всех этих игрищ и даже запрещала священникам отпевать убитых на боях…

К зимним удовольствиям относились беганье на коньках по льду, очень любимое русскими, и катанье на салазках с гор. В длинные зимние вечера тешили бояр и богатых людей домашние песельники; бахари (рассказчики) рассказывали сказки и прибаутки; были в богатых домах и свои дураки и дуры, шуты и шутихи, которые своими пустыми и нередко грубыми шутками и выходками веселили невзыскательных на этот счет наших предков…

В конце XVII в. в большом ходу в России были игры, имевшие корыстное значение: зернь, шахматы, тавлеи (шашки) и карты. Зернью назывались небольшие косточки с белой и черной стороной; их бросали, и выигрыш зависел от того, какой стороной ложилась кость. Эта игра и карты сильно преследовались; но они распространялись все сильнее и сильнее, особенно игра в зернь, – играли обыкновенно тайком в корчмах и кабаках разные гуляки и лентяи. Тут же в этих притонах курили и табак, что было, как известно, очень строго запрещено. Были между русскими уже тогда такие страстные любители табака, что готовы были платить за него вдвое, втрое против настоящей цены; иные готовы были отдать за него свои последние деньги. Табак курился обыкновенно сквозь коровий рог, который наполнялся водой, а в него вставлялась трубка с табаком, так что дым проходил чрез воду. Курильщики большей частью затягивались так усердно, что в два или три приема выкуривали большую трубку. Обыкновенно несколько любителей собирались «попить заповедного зелья», как выражались в старину, и приговаривали: «Нет ничего на свете лучше табаку: он мозг прочищает!» Благочестивые же люди, напротив, предостерегали от бесовского и богоненавистного табаку и утверждали, что у курящего «тая смердящая воня изгубит весь мозг и начнет пребывать во главе его и не только во главе, но и во всех костях его». Происхождение табака, как объясняется в одной легенде, нечистое: бес достал табачные семена из самой глубины ада и посеял на могиле грешницы; отсюда табак и распространился по земле, и бес одуряет им людей.

В. М. Васнецов. «В костюме скомороха». 1882 г.

Женщины и девицы из простонародья тешились летом песнями, водили хороводы, плясали подобно тому, как это делается и до сих пор в деревнях. У людей знатных пляска считалась неприличным, не господским делом, но боярыни и боярышни по праздникам заставляли петь и плясать своих служанок. Церковь особенно сильно восставала именно против женских плясок, даже и смотреть на них считалось грехом.

Любимой забавой женщин и девиц, знатных и простолюдинок, были качели и доски. Простолюдинки в посадах и деревнях качались на улицах, на открытых местах, а в зажиточных и боярских домах качели были необходимой принадлежностью сада или двора, т. е. той части его, которая прилегала к женской половине жилья.

Самою благородною потехою у царей и бояр, как известно, считались охоты, особенно соколиные, хотя и они порицались церковью…

Русский народ, разбросавшись мелкими поселками на далеком севере, лишенный общения с Западной Европой, несмотря на свои большие дарования, сильно отстал от западных народов в знаниях, в просвещении… Он совершил великое дело – взрастил огромное, сильное государство с могучим властителем во главе, сберег в своей набожности православную веру. Самодержавие дало возможность русскому народу справиться с восточными врагами; православие спасло его в Смутную пору. Но и этим двум силам начинала грозить опасность: невежество все более и более глушит православие, приводит церковь к расколу; то же невежество уже начинает подрывать и высшую власть: нет образованных государственных деятелей, нет дальновидных советников и сколько-нибудь просвещенных и честных исполнителей, нет граждан, способных заботиться об общих выгодах, а не только о себе, и государь при всем своем могуществе и добром желании не в силах был избавить государство от страшных внутренних потрясений… Чтобы помочь беде, надо учиться! Но где? Византия уже вконец заглохла. Неужели пойти за наукой на латинский еретический Запад? Сильно против этого стоят многие ревнители древнего благочестия; все беды они приписывают тому, что порушена святая старина; что заводятся богомерзкие новшества; одно знание имеет цену в их глазах – знание божественных книг. Но уже давно западноевропейская пушка громогласно возвестила русским, что есть и человеческие знания, которыми пренебрегать опасно, – показала, что менять в бою своих десять голов на одну неприятельскую очень тяжело…

Заключение

Под Москвой уже выросла целая слобода западных «хитрых мастеров». Чаще и чаще встречаются и русские люди, которые начинают жить по-европейски, увлекаются даже наукой… Еще в XVI в. русский царь пытается пробить прямой путь на запад к Балтийскому морю. После Смутной поры русские совсем отрезаны от него, и шведский король с великой радостью объявляет об этом на сейме. Исконным врагам Москвы – шведам и полякам – было очень важно, чтобы невежество, внутренние смуты и отсталость, особенно в ратном деле, продержались подольше в Московском государстве; при этих условиях враги не теряют надежды еще справиться с ним, расхитить его владения, как это отчасти и удалось им в Смутную пору. Для Московского государства, стало быть, является вопросом жизни сближение с Западом. Очистить туда дорогу прямоезжую, которою залегла вражья сила, и обновить русскую жизнь европейскими знаниями – вот первая задача, которую ясно и определенно выставила наша старина будущим государственным деятелям. Наряду с этой задачей и в тесной связи с ней выдвигалась, хотя и не так ясно, другая великая задача – поднять слишком приниженную в России человеческую личность на степень гражданина, могущего сознательно относиться к своим обязанностям, повиноваться закону не только страха ради, но и по совести способного заботиться и о себе, и о своих согражданах. Наша старина, в силу государственных нужд и обстоятельств закабалившая работника, прикрепившая крестьянина к земле, представляла и противоположные явления: делались попытки завести нечто вроде земского самоуправления; горячий ревнитель старины, известный составитель Домостроя, отпускает своих холопов на волю; наконец, многие благочестивые русские люди пред смертью, заботясь о спасении души своей, давали свободу некоторым из рабов своих, словно чувствовали, что по смыслу христианского учения о смирении и любви к ближнему порабощение людей – тяжкий грех.

Комментарии

К предисловию к первому изданию

Преподавание отечественной истории в наших мужских и женских учебных заведениях… – Во времена жизни и деятельности

В. Д. Сиповского в городах обучение мальчиков и девочек осуществлялось раздельно, существовали отдельно мужские и женские гимназии и училища. Только в начальных сельских школах (церковно-приходских и земских) мальчики и девочки обучались совместно.

К вступлению

Повесть временных лет – древнейший из дошедших до нас русских летописных сводов, был составлен в 1100-е гг., а затем не раз копировался летописцами позднего времени, включался в состав многих летописей. Текст Повести дошел до нас в списках Лаврентьевкой и Ипатьевской летописей (последняя известна в нескольких версиях), составленных в конце XIV – первой половине XV в.

Считается, что первые летописные записи стали вестись на Руси при Владимире Святом (996) или Ярославе Мудром (около 1037 г.) в Киеве, затем в Новгороде, причем авторы летописей активно использовали имевшиеся источники византийского происхождения (хронографы, сочинения греческих авторов, жития святых и пр.), недошедшие до нашего времени отдельные ранние записи, а также легенды и предания (как славянские, так и норманнские), в которых факты тесно переплетались с вымыслом. Из византийской церковной и исторической литературы древнерусские летописцы брали сведения о древней истории славян, тексты русско-византийских договоров и пр. К концу XI в. складываются киевская и новгородская летописные традиции, каждая из которых по-своему истолковывала роль двух центров складывания Древнерусского государства – южного (земли полян, Киев) и северного (земли словен ильменских, район Новгорода).

Предпринимаемые многими исследователями XIX и XX вв. попытки воссоздать тексты первоначальных древнерусских летописей малодоказательны. Вероятно, что первым центром киевского летописания стал Софийский собор, а после смерти Ярослава Мудрого – Киево-Печерский монастырь, где летопись составлялась при участии игуменов Никона и Иоанна. В 1090– 1100-е гг., в правление князя Святополка Изяславича, летопись вел монах Киево-Печерского монастыря Нестор, автор «Жития Феодосия» и «Чтения о Борисе и Глебе». Он считается наиболее вероятным автором Повести временных лет, которую он довел до 1110 (или 1113) г. Продолжатели Нестора довели «Повесть» до 1118 г. (тогда же, по всей видимости, были внесены в текст «Повести» вставки из источников, близких северной, новгородской традиции). Что касается игумена Выдубецкого Михайловского монастыря Сильвестра, то он, вероятно, был не летописцем, а переписчиком одной из копий «Повести» (той, которая затем была скопирована в начало Лаврентьевской летописи).

…неграмотный же человек узнает о ней от грамотных… – Во времена создания «Русской старины» грамотными были менее 20 % населения России старше 9 лет. Особенно мало было грамотных людей в деревнях.

К рассказу «Природа страны»

…лишь на несколько вершков… – Вершок – русская мера длины, равная 4,44 см.

К рассказу «Древнейшие обитатели Восточной Европы»

В глубокой древности, тысячи за три лет или более до Рождества Христова… – Следы пребывания древнейших людей на территории будущей Российской Империи появляются несколько сот тысяч лет назад (Кавказ, Средняя Азия). Около 100 тыс. лет назад по территории Евразии расселяются неандертальцы, которых считали переходной формой от древнейших людей к современным. Их стоянки найдены в Крыму, на Кавказе, в Казахстане и Средней Азии, в низовьях Днепра и Дона. 40–35 тысяч лет назад появляются люди современного вида – охотники, рыболовы и собиратели, которые расселяются почти повсеместно на территории будущей России, в том числе в Сибири и на Дальнем Востоке. В третьем-втором тысячелетиях до н. э. на Кавказе и Южном Урале уже научились обрабатывать медь и бронзу. В конце четвертого-третьего тысячелетий до н. э. на Кавказе и между Днепром и Карпатами появляются многочисленные поселения первых земледельцев.

Поход персидского царя Дария на скифов – состоялся около 512 г. до н. э.

…под общими названиями скифов и сарматов скрываются и наши предки – славяне. – Хотя название «скифы» и «сарматы» иногда и распространялось на все население Восточной Европы, древнегреческие и римские авторы понимали под ним прежде всего кочевые народы Северо-Кавказских и Причерноморских степей. Скифы и сарматы говорили на языках иранской группы; потомками сарматов являются аланы – осетины. Предками славян нередко считают упомянутых Геродотом «скифов-пахарей» (сколотов), возможно обитавших в средней части бассейна Днепра. Однако, по мнению большинства современных исследователей, славяне как самостоятельная группа племен выделились только в начале первого тысячелетия н. э. В то же время наличие в русском языке слов скифо-сарматского происхождения («собака», «лошадь», «топор», «хорошо» и др.) подтверждает тесные контакты восточных славян с кочевниками Причерноморских степей.

К рассказу «Славяне»

Арийцы. – В современной науке этот термин не употребляется, как скомпрометированный нацистской расовой теорией. Общих предков большего числа народов Европы, Ирана и Индии теперь принято называть индоевропейцами; ариями же называют ту ветвь индоевропейцев, которые во втором тысячелетии до н. э. пришли из Ирана в Индию. Споры о прародине индоевропейцев ведутся до сих пор. Ее предлагают искать в Иране, в степях современного Казахстана и Средней Азии, на юге Урала, на Кавказе, в Малой Азии, на Балканском полуострове, в Северном Причерноморье и в Скандинавии.

…древнейшим местом их в Европе были страны по нижнему и среднему течению Дуная. – Вопрос о прародине славян также до сих пор не решен окончательно. Наиболее вероятно ее расположение севернее Карпатских гор, между средним течением Днепра на востоке и р. Одер на западе (на территории современных Польши, Словакии, Беларуси и Украины). Версия о дунайской прародине славян изложена еще в Повести временных лет. Под волохами, которые вытеснили предков славян с берегов Дуная, подразумевались римляне.

Праздник Купалы – согласно ряду древних свидетельств, Купало почитался славянами как бог изобилия, плодородия.

К рассказу «Соседи Восточных славян»

Хазары – до VII в. были жителями Дагестана. Благодаря контактам с тюрками они переняли тюркский язык. В VII в. они подчинили своей власти Прикаспийскую низменность, Нижнее Поволжье, а затем племена Северного Кавказа, Приазовья, Средней Волги и Причерноморские степи до Днепра (угры, болгары, печенеги, мордва и ряд славянских племен – поляне, северяне, радимичи и вятичи – платили дань хазарам). Контроль над торговыми путями (водными Волжско-Каспийским и Азовско-Донским и караванным из Средней Азии в Европу) позволял хазарским каганам содержать большую наемную армию

Болгары (булгары) – тюркоязычные племена, выделившиеся из гуннского союза после его распада во второй половине V в. Кочевали в Причерноморье и Приазовье, от Дуная до Северного Кавказа. В 558 г. болгары Северного Кавказа подверглись нападению двигавшихся на запад аваров, а затем в 576 г. вошли в состав Великого Тюркского каганата – государства тюрок, охватившего степи от Азовского моря до Китая. Когда каганат стал распадаться, часть болгар во главе с ханом Курбатом основала около 630 г. в Приазовье государство Великая Болгария. Но в 667–669 гг. это государство было разбито хазарами. Один из сыновей Курбата – Батбай – откочевал на Дон и стал данником Хазарии. Его брат хан Аспарух с частью булгар переселился на Дунай, где в 681 г. подчинил местные славянские племена и основал Болгарское царство. Третий брат – Котраг – увел часть народа вверх по Волге до слияния с Камой, где основали свое государство – Волжско-Камскую Булгарию. К IX в. дунайские болгары слились с южными славянами, которые переняли их название. Еще часть болгар в X в. ушла на Северный Кавказ (Балкария). В 922 г. в поисках союзников против хазар волжский хан Альмас заключил союз с Арабским халифатом и принял ислам. Волжская Булгария стала крупнейшим торгово-ремесленным и культурным центром Восточной Европы, торговала с норманнами, Русью, Византией, арабами, Хорезмом. Потомки волжских болгар – чуваши и отчасти казанские татары.

К рассказу «О Рюрике, Аскольде и Дире»

В 859 г., по словам летописца… – Все даты, относящиеся ко временам первых русских князей, которые приведены в ранней русской летописи до 911 г., условны. Летописцы исчисляли их, опираясь на свои представления о последовательности событий, что могло дать ошибки в несколько лет. Например, поход русов на Царь-град, датированный летописью 866 г., по данным греческих источников произошел в 860 г.

«Поищем себе князя…» – Достоверность летописного предания о призвании варяжских князей вызывает сомнения. Похожие предания, однако, есть и в ранней истории других стран, например Англии. Есть точка зрения, что Рюрик силой подчинил жителей Приильменья, а потом, стремясь придать своей власти законный вид, оформил с подданными договор о приглашении на княжение.

Варяжское племя Русь. – Наиболее вероятно, что славяне под именем «варяги» объединяли не столько жителей Скандинавии, сколько участников морских набегов, в дружины которых могли входить воины разного племенного происхождения, а потому называть «русь» «варяжским племенем» ошибочно. Автор Повести временных лет пишет про варягов, к которым обратились в поисках князя: «Те варяги назывались русью, как другие называются свей (шведы), а иные норманны и англы, а еще иные готы» (жители балтийского острова Готланд). Была высказана и гипотеза о том, что «русь» – жители шведской области Руслаген. Высказывались предположения о родстве летописной «руси» с южно-балтийским племенем пруссов (эту точку зрения защищал М. В. Ломоносов) или с германским племенем ругов, обитавшим некогда на берегах Балтийского моря. Наиболее распространено предположение, связывающее «русь» с финским обозначением шведов – «руотси» (похоже называют шведов и другие финно-угорские народы – карелы и эстонцы). Это название, возможно, происходит от древне-шведского слова, значившего «гребцы» (именно на гребных ладьях передвигались викинги-варяги в своих походах). От соседних финских племен слово «русь» могло перейти и к славянам, обозначавших так одну из групп варягов.

Братья Рюрика, по всей видимости, легендарные персонажи, реальное существование которых ставится под сомнение. Еще в XVIII в. немецкий историк на русской службе И.-Г.Байер предположил, что имена «братьев Рюрика» – скандинавские слова, обозначавшие «верная дружина» (трувор) и «свой дом» (сине-хус), то есть летописец неверно истолковал норманнские предания о том, что Рюрик прибыл в Ладогу в сопровождении воинов и домочадцев.

Рюрик… потом перешел к истоку Волхова и поселился в Новгороде. – Наиболее вероятно, что Рюрик поселился южнее современного Новгорода, на восточном берегу Волхова, в месте, названном «Рюриково городище», где археологи нашли слои IX в. Сам же Новгород по данным археологии возник чуть позже, около 930 г.

Много трудились наши ученые над изъяснением этого темного вопроса… – Вопрос о происхождении Руси (или хотя бы самого этого названия) до сих пор остается одним из наиболее горячо обсуждаемых в исторической науке. Историки-норманнисты доверяли сообщениям древних летописей и отождествляли «русь» с одним из скандинавских (норманнских) племен или с руотси-«гребцами», т. е. норманнами, селившимися среди славян и финнов Восточной Европы в VIII–IX вв. По их мнению, «русью» сначала называли дружины варяжских князей, потом это название перешло на всех подданных новгородского и киевского князя, а затем и на их страну. Историки-антинорманнисты пытались доказать, что «русь» имеет не норманнское, а иное происхождение (например, прусское, сарматское или славянское). Многие из антинорманистов считали, что слово «Русь» имело не северное, а южное происхождение. По их мнению, задолго до появления варягов-норманнов в Восточной Европе (V–VII вв.) к северу от Черного моря обитал народ, который арабы и греки называли «рос» или «рош». Это название, вероятно, происходило от древнего индоевропейского корня, значившего «красный, светлый, русый». Одни антинорманнисты видели в «росах»-русах славян, которые уже в начале IX в. имели свой государственный центр в районе Киева и распространяли свое влияние вплоть до Карпат, Дуная и южных берегов Балтики (а значит, варяги, прибывшие с Рюриком, могли быть славянами). К сожалению, с этой версией мало согласуются арабские и греческие сообщения, различающие славян и русов и по языку, и по обычаям. Другие антинорманнисты связывали древние известия о народе «рос» с сарматоязычными роксаланами («светлыми аланами»), росомонами или ругами, которые могли иметь германское, кельтское или иное происхождение. Есть и компромиссная гипотеза: название «Русь» могло возникнуть от слияния двух созвучных, но имевших разное происхождение понятий – северного, связанного с варягами-русью, и южного, связанного со Средним Поднепровьем (район Киева, Чернигова, Южного Переяславля), которое могло носить название «Русской (или росской) земли» в память о народе «рос», растворившемся в конце концов среди славян.

Большинство современных ученых сходятся на мысли, что норманны сыграли важную роль в становлении государства у восточных славян (это подтверждают и многочисленные археологические находки, в том числе богатые норманнские захоронения в окрестностях Новгорода, Смоленска, Ярославля). Однако нельзя утверждать, что норманны-варяги принесли славянам государственность и создали Русское государство. У славянских и финно-угорских племен Восточной Европы в IX в. уже были государственные образования и свои князья. Деятельность князей из рода Рюрика только способствовала их объединению под властью одной династии.

Аскольд и Дир – имена легендарных правителей Киевской Земли, которые, возможно, не имели никакого отношения к Рюрику. На основе свидетельств арабских географов середины IX в. можно предположить, что Дир управлял Киевом раньше Аскольда. С именем Аскольда связывают поход русов на Константинополь в 860 г. и сообщение о последующем крещении части их. Есть даже версия о том, что Аскольд был не варягом, а потомком Кия – легендарного основателя Киева.

К рассказу «Предания об Олеге»

«Вы не князья и не княжеского рода». – Ни Олег, ни Игорь не имели никаких прав на Киев, а потому в реальности Олег никак не мог упрекать Аскольда и Дира незаконностью их власти.

Византия – Византийская или Восточная Римская империя возникла в 395 г. в результате раздела Римской империи на западную и восточную части. Столицей ее был Константинополь (Царьград русских летописей), основанный на месте древнегреческого города Византии. От названия последнего и было создан термин «Византия», который, однако, никогда не употреблялся самими жителями империи. Они называли свою державу Ромейской (т. е. Римской), хотя большинство населения составляли греки, а греческий язык был государственным.

В 906 г. – традиционная дата похода Олега на Константинополь – 907 г., но и она вызывает сомнения, т. к. не подтверждается ни одним из византийских источников (в византийских хрониках есть сведения о неудачном набеге русов около 904 г.). Все подробности этого похода Олега легендарны и, возможно, соединяют в себе обстоятельства разных попыток русских набегов на столицу Византии – 860,911,944 гг.

Гривна – слиток серебра вытянутой формы весом около 200 г.

Олег умер в 912 г. – Незадолго до смерти (в 911 г.) Олег заключил первый международный договор в истории Руси (в его тексте Русь впервые упоминается как название государства). Русь и Византия договаривались о правах своих послов и купцов, о порядке рассмотрения споров между греками и русами, о взаимной выдаче беглецов и о военном союзе Руси и Византии. Византийцы выплатили Руси дань, откупаясь от ее возможных нападений.

Обстоятельства смерти Олега настолько легендарны, что даже Повесть временных лет приводит две версии о месте гибели князя – то ли в Киеве, то ли «за морем», куда Олег отправился тотчас после получения византийской дани.

К рассказу «Предания об Игоре»

…большой набег на Грецию. – Неудачный поход Игоря на Византию датируется 941 г.

Корсунь – Херсонес Таврический, древний греческий город в Крыму. Его руины находятся на окраине современного Севастополя.

Таврический полуостров – древнее название Крыма.

…заключили новый договор. – Договор Игоря и византийского императора Романа I был заключен в 944 г.

Скоро Коростень запылал со всех концов… – В предании о мести Ольги много подробностей сказочного характера. Возможно, в рассказе об огненосных птицах отразились воспоминания об обстреле Коростеня (Искоростеня) зажигательными стрелами.

В 957 г. Ольга отправилась в Константинополь. – По некоторым данным, поездка Ольги в Константинополь и ее крещение состоялись несколькими годами раньше летописной даты.

К рассказу «Предания о Святославе»

Князь заставил их платить себе и продолжал поход. – Походы Святослава на вятичей и разгром хазар состоялись в 964–967 гг.

Ясы и косоги – народы Северного Кавказа: ясы – предки осетин, касоги – предки адыгов, черкесов и кабардинцев.

30 пудов – 480 кг

…в 968 г. – первый поход Святослава на Дунай начался в 967 г.

Напали греки неожиданно на Переяславец… – Войска Цимисхия напали не на Переяславец-на-Дунае, а на Преслав, бывший ранее столицей Болгарского царства.

…говорят, греки известили их. – Это известие сомнительно. Византийцам было проще расправиться со Святославом, не выпустив его из Доростола, блокированного с Дуная флотом, вооруженным греческим огнем, или атаковав русские ладьи в Черном море, на пути к устью Днепра.

К рассказу «Сказание об испытании вер»

Стали пытаться соседние народы обратить Владимира в свою веру… – Летописный рассказ о выборе вер носит подчеркнуто назидательный характер; вряд ли такой выбор был возможен в реальности: значительное число киевлян уже было православными, как и бабушка Владимира, и брат Ярополк, а потому решение князя было предопределено. При этом не исключено, что Владимир принимал послов-мусульман, иудеев и католиков и беседовал с ними об особенностях их веры.

К рассказу «Крещение Владимира, киевлян и новгородцев»

…у него были, видно, какие-нибудь счеты с греками. – В 987 г. византийский полководец Варда Фока (племянник императора Никифора Фоки) поднял в Малой Азии мятеж против императора Василия II. Чтобы справиться с мятежниками, Василий II обратился за военной помощью к Владимиру. Тот согласился послать свои дружины против мятежников, но потребовал за это себе в жены царевну Анну, сестру императора. А так как византийцы не спешили с заключением этого брака (Анне не хотелось стать женой язычника и многоженца), то Владимир в 988 г. напал на Корсунь. Крещение, таким образом, было не главным мотивом корсуньского похода.

Земля Червенская – Червенская Русь, область в верховьях рек Сан, Днестр и Западный Буг с городами Червень, Галич, Перемышль, находившаяся в X–XIII в. на русско-польском пограничье. Позже называлась Галицко-Волынской Русью или Галицией. Поход Владимира имел задачей не столько распространение православия в земле волынян, сколько укрепление западных границ Руси.

К рассказу «Первоучители славян – святые Кирилл и Мефодий»

Солунь – ныне город Салоники на севере Греции.

Сарацины – греческое наименование арабов-мусульман.

Всех букв в первой славянской азбуке набралось 38. – Вместе с буквами, которые служили только для передачи численных значений (как это было тогда принято и у греков), азбука Кирилла насчитывала 43 знака. Например, буква «s» (зело) значила 6, «з» – 7, «и» – 8, a «i» – 10.

Моравия – область в Центральной Европе, заселенная западными славянами, в IX в. центр государства Великая Моравия, в X в. разгромленного венграми. Ныне – западная часть Чехии.

Паннония – область на среднем течении Дуная, ныне – Венгрия.

Много городов по рекам Десне, Остру, Трубежу, Суле и Стугне. – Имеются в виду пограничные укрепления для защиты от набегов печенегов. Десна, Трубеж и Сула впадали в Днепр в востока, Стугна – с запада. Остер – приток Десны.

Куны (деньги) – древнерусское название денег происходит от шкурок куниц, которые раньше служили мерой стоимости товаров. В X в. 25 кун приравнивалось к 1 гривне (около 200 г серебра).

К рассказу «Княжение Ярослава»

…в память победы, одержанной над печенегами – в 1036 г. После разгрома под Киевом печенеги перестали нападать на Русь, а вскоре были вытеснены половцами к Дунаю.

К рассказу «Русская Правда»

«Русская Правда» начала составляться еще во время правления Ярослава в Новгороде в 1016 г. и потом неоднократно дополнялась. В частности, в 1060-х гг. ее дополнили сыновья Ярослава («Правда Ярославичей», в которой кровная месть была наконец полностью заменена «вирой» – штрафом), а в 1113 г. – внук Ярослава Владимир Мономах («Устав Владимира Мономаха», облегчивший положение должников-закупов).

К рассказу «Усобицы при сыновьях Ярослава»

Ярославичи… были разбиты, что пришлось спасаться бегством. – Поражение Изяслава Ярославича от половцев произошло на р. Альта в 1068 г.

Торки—союз тюркоязычных кочевых племен. Торки (гузы) обитали в степях к северу от Аральского моря, к югу от Урала, а в X в. прикочевали в южнорусские степи. Как давние противники печенегов и половцев, были взяты на службу киевскими князьями и поселены по р. Рось (правый приток Днепра) для охраны рубежей от набегов степняков, где возникла крепость Торческ. Позднее торки слились со славянами.

Торчин – человек из племени торков (см. выше).

Берендеи – кочевники, которых, как и торков, брали на службу князья юго-западной Руси.

К рассказу «Владимир Мономах»

…стали грабить жидов. – Так на Руси называли евреев (до конца XIX в. это слово в русском языке не имело уничижительного или оскорбительного оттенка). Еврейским ростовщикам позволил жить в Киеве князь Святополк II, получивший от них за это богатые дары.

Рогатина – охотничье копье с массивным широким наконечником, не предназначавшееся для метания.

Лютый зверь – одни комментаторы считают, что Владимир Мономах имел в виду медведя, другие – рысь или барса (леопарда).

Шапка Мономаха – была, вероятно, изготовлена среднеазиатскими мастерами в начале XIV в. для одного из московских князей – Юрия Даниловича или Ивана Калиты. Впервые упомянута в завещании последнего как «шапка золотая». Легенда, связывающая этот коронационный убор с Владимиром Мономахом и Византией, возникла лишь в начале XVI в.

К рассказу «Усобицы при сыновьях и внуках Владимира Мономаха»

Черные клобуки (каракалпаки) – союз кочевников-тюрков, враждебный половцам. Мономашичи использовали черных клобуков, торков и берендеев против своих врагов, также как черниговские Ольговичи для тех же целей применяли половецкие отряды. Суздальские князья также заключали военные союзы с половецкими ханами.

К рассказу «Сказание о походе Игоря»

Боян – древнерусский певец-сказитель, возможно живший в XI в. и воспевший подвиги Мстислава Владимировича, Святослава Ярославича и его сыновей.

…на реке Немизе. – В «Слове о полку Игореве» имеется в виду не Неман, а река Немига в районе Минска, на берегах которой в 1067 г. три брата Ярославича победили Всеслава Полоцкого. Ошибочное отождествление Немиги с Неманом принадлежало еще В. Н. Татищеву и Н. М. Карамзину.

К рассказу «Святой Феодосий»

Просфора – специальный хлеб, предназначенный для таинства святого причастия в православной церкви.

Жито – в славянских языках общее наименование хлебных злаков. В данном случае – пшеница.

Лазарева суббота – суббота шестой недели Великого поста, в которую вспоминается воскрешение Христом Лазаря. Вслед за нею наступает Страстная неделя.

Ектения – молитва, читающаяся во время богослужения в православной церкви. Может быть заупокойной, благодарственной и пр. В данном случае – заздравное моление о правящем государе и его семье.

Около ста гривен золота – почти 20 кг.

К рассказу «Значение Киево-Печерского монастыря»

Торопецкий – из города Торопца в Смоленской земле (ныне – на западе Тверской области).

Безмездный врач – оказывающий врачебную помощь бесплатно, безвозмездно.

Волости – в Древней Руси части территории княжества, которые управлялись княжескими уполномоченными – волостелями. Понятия «волость» и «удел» часто совпадали, обозначая земли, пожалованные кому-либо во владение.

К рассказу «Просвещение»

Публичная библиотека в Петербурге – ныне Российская Национальная библиотека. Остромирово Евангелие и сейчас хранится там.

Сборник… для Святослава Ярославича. – «Изборник Святослава» хранится в отделе рукописей Государственного исторического музея в Москве.

Самая древняя летопись (Повесть временных лет), дошедшая до нас, составлена в начале XII в. Сильвестром… – Современные исследования доказали авторство Нестора; роль Сильвестра сводилась к изготовлению одного из списков (копии) «Повести».

…и великорусса, и малоросса – т. е. и русского, и украинца.

К рассказу «Древний Новгород и его торговля»

Готский торговый двор – здесь останавливались и хранили товары купцы со шведского острова Готланд. Немецкий двор принадлежал купцам из немецких городов, объединившихся в XIII в. в торговый и политический союз – Ганзу.

…изделия фабричной промышленности. – Автор имел в виду ремесленные изделия. Фабричная промышленность в современном понимании, т. е. основанная на использовании машин, возникла только в XVIII–XIX вв.

Хлынов (Вятка) – ныне г. Киров на р. Вятке.

К рассказу «Новгородская община»

На вече могли участвовать все члены новгородских общин, то есть все домовладельцы, хозяева, как богатые, так и бедные, как бояре, купцы, так и черные люди. – Большинство современных исследователей считают Новгород аристократической республикой, в которой вся власть принадлежала крупным землевладельцам-боярам. Состав городского веча был ограничен числом бояр-хозяев городских усадеб (их насчитывалось около 500); «черные люди» могли присутствовать на Торгу рядом с вечевым собранием и выражать свое одобрение или недовольство, но права голоса не имели. Все домохозяева, независимо от богатства, принимали участие в кочанских или уличанских вечах, разбиравших вопросы поддержания порядка и благоустройства в пределах конца (городского района) или улицы; там же могли обсуждаться и вопросы, которые потом бояре могли вынести на обсуждение городского веча. Но были случаи, когда вече собиралось в расширенном составе, и даже приглашались представители от «пригородов» (например, Пскова и Ладоги, как было в 1136 г.).

Владыко новгородский (архиепископ) не только возглавлял местную церковную епархию, но и был хранителем государственной казны; от его лица Новгород заключал договоры с иностранными государствами.

Выбирали обыкновенно… из новгородского духовенства… – Были случаи, когда в архиепископы новгородские избирали человека из знатного боярского рода, даже не имевшего духовного сана. Пока он добирался до митрополита, над ним по пути совершались обряды посвящения в различные духовные чины.

Посадник был фактическим главой новгородского правительства. Позднее, в XV в. новгородцы избирали совет из пяти посадников, по одному от каждого городского конца.

Тысяцкий заведовал сбором городских податей, созывом ополчения, судом по торговым делам и имущественным спорам.

Вече…, призывая князей, вступало с ними в «ряды». – Впервые новгородцы заключили с приглашенным князем договор, ограничивающий его права, в 1136 г. Тогда новгородцы изгнали князя Всеволода Мстиславича, втянувшего Новгород в неудачную войну с Суздалем, и пригласили из Чернигова Святослава Ольговича, заключив с ним «ряд».

Руса – ныне г. Старая Русса.

Иногда составлялись целые шайки таких «повольников» – их называли также «ушкуйниками» («ушкуями» называли их парусно-гребные суда). Ватаги ушкуйников внесли большой вклад в освоение Русского Севера, но и приносили большой ущерб своими грабительскими набегами.

К рассказу «Былины новгородские»

Былины новгородские дошли до нас в позднейших записях XVIII в., а потому в них могут встречаться реалии не только XI–XIII вв., но и последующих эпох (упоминание о «ярлыках», «зеленом вине», «московских товарах» и пр.).

Белгород – здесь имеется город недалеко от Киева на р. Ирпень.

Кучковичи – по преданию, потомки боярина Степана Ивановича Кучки, который обладал селами по Москве-реке и был казнен Юрием Долгоруким, основавшим на месте владения кучки город Москву Яким Кучкович и его зять Петр считались вождями заговора против Андрея Боголюбского.

Всеволод по прозванию Большое Гнездо. – Свое прозвище Всеволод Юрьевич, вероятно, получил у книжников XIV в., когда потомки Всеволода («птенцы его гнезда») заняли почти все княжеские престолы Северной Руси. Хотя у Всеволода было много детей (8 сыновей и 4 дочери), но многодетность тогда была характерна для большинства князей и не могла стать причиной появления прозвища (такая версия тоже распространена).

К рассказу «Борьба Суздаля с Новгородом»

Удатный, как звал его народ – то есть удачливый.

Бродники в XII – начале XIII в. жили по берегам Азовского моря и нижнего Дона. По версиям разных исследователей, их предками могли быть славяне, жившие в IX в. на Дону и отрезанные кочевниками от Руси, или ираноязычные аланы, или тюрки. Вероятно, состав бродников был смешанным, хотя есть сведения, что между собой они говорили по-славянски. Есть точка зрения, что потомками бродников были днепровские и донские казаки.

Липецкое поле – по берегам р. Липеца у города Юрьева-Польского на Суздальщине.

К рассказу «Первая встреча русских с татарами»

Хан Котян – приходился тестем Мстиславу Удалому. В начале XIII в. половцы (или кипчаки), находясь в тесном взаимодействии с русскими княжествами, от войн и взаимных набегов постепенно перешли к союзническим отношениям, которые, как правило, скреплялись браками русских князей с дочерьми половецких ханов. Некоторые половецкие ханы (например, сыновья ханов Кончака и Кобяка) приняли крещение.

Зовутся они татарами… – Татарами в XII в. называлось одно из кочевых племен Центральной Азии, враждовавшее с монголами. Из-за многочисленности татар некоторые соседние народы (в т. ч. китайцы) часто называли «татарами» все кочевые племена центральноазиатских степей (в т. ч. и врагов татар – монголов). Объединивший в 1206 г. все монгольские племена Темучен (Темуджин), принявший титул Чингисхан, покорил татар и велел истребить всех взрослых татарских мужчин. С тех пор татарами стали называть и другие степные народы, подчинившиеся монголам, а иногда ошибочно и самих монголов. Именно благодаря такой ошибке монголов на Руси стали звать татарами. В дальнейшем это название перешло на население государства, основанного в 1243 г. монгольским ханом Бату (Батыем) и названного на Руси Золотой Ордой. Монголов среди населения Золотой Орды было меньшинство, а вскоре они все смешались с тюркоязычным населением, среди которого преобладали потомки кипчаков-половцев. Это население в конце XIII–XV вв. и образовало новую народность, также получившую имя татар. Современный татарский язык относится к кипчакской подгруппе тюркских языков.

76 июня 1224 г. – так в некоторых летописных сводах датируется битва на Калке. Но более достоверная дата – 31 мая 1223 г.

К рассказу «Татары»

Татары – здесь и далее В. Д. Сиповский называет «татарами» монголов.

Орда – так у тюркских и монгольских кочевых народов называлось становище или ставка правителя. Также именовались и некоторые государства, создававшиеся кочевыми народами. В обиходном значении ордами называли большие скопления воинов-степняков.

Туркестан – принятое в XIX – начале XX в. наименование Средней Азии, населенной в основном народами, говорящими на тюркских языках.

…татары научились брать укрепленные города, имели стенобитные и метательные машины. – В монгольской армии осадная техника и метательные орудия появились после завоевания в 1211–1213 гг. севера Китая, ранее захваченного чжурчжэнями (народом тунгусской группы). Китайцы, считая монголов своими освободителями, поделились с ними многими военными секретами. В войске Чингисхана появились китайские военные инженеры, изготовлявшие стенобитные и камнеметные машины, зажигательные снаряды, пороховые мины.

К рассказу «Нашествие татар на Северную Русь»

Батый – Бату-хан, внук Чингисхана, сын его старшего сына Джучи.

…свои бесчисленные полчища… – Численность степных кочевников всегда была меньше, чем у соседних оседлых народов, занимающихся земледелием. Однако кочевники обладали большей мобильностью, и зачастую в войнах и набегах участвовало все взрослое мужское население кочевых народов. Это и создавало иллюзию их многочисленности, ведь в большинстве противостоящих кочевникам земледельческих государств в войнах участвовали меньшие по численности наемные армии или ополчения военной знати – феодалов. Кроме того, Чингисхан из сплоченного им монгольского народа создал наиболее организованное войско своей эпохи, побеждавшее не из-за численного превосходства и дикой свирепости, а благодаря строжайшей дисциплине, высокой управляемости и спаянности военных отрядов. Войско Батыя вряд ли могло превышать 100 тыс. воинов, причем часть отрядов действовала в степях против половцев. Силы Батыя были сопоставимы с силами русских княжеств, но последние были распылены, а разногласия между князьями мешали возможности их соединенного использования против внешнего врага.

Козельск был небольшим городом в составе Черниговского княжества. Его длительная оборона (по сравнению с быстрым падением Владимира и других крупных городов) объясняется огромными потерями, которые понесли войска Батыя в боях зимы 1238 г. Видимо, Батый лишился и всей своей осадной техники; на сооружение и подвоз новых стенобитных орудий и ушла большая часть времени осады Козельска.

Половецкий хан был разбит… – Разбитый монголами хан Котян увел около 40 тыс. половцев в Венгрию (там половцев называли «кунок» или куманы). Котян, принявший крещение, даже стал тестем венгерского короля Белы. Куманы позднее смешались с венграми, а некоторые ушли в Болгарию. При этом большая часть половцев была покорена монголами и составила основу населения созданного Батыем государства – Золотой Орды.

К рассказу «Нашествие татар на Южную Русь»

Менгу – хан Мункэ, двоюродный брат Батыя.

Батый… двинулся к венгерским границам. – Главной причиной похода на Венгрию было стремление окончательно разгромить половцев – единственных оставшихся конкурентов монголов за господство в кочевьях Евразийских степей.

Тяжкий гнет дикой орды… – Батый управлял не дикой ордой, а наиболее боеспособным и организованным войском своей эпохи. Нашествие Батыя само по себе не установило гнета монголов над русскими землями, ибо не было завоеванием, а лишь грабительским походом (ни одного гарнизона на территории Руси Батый не оставил). Зависимость Руси от монгольской державы возникла позже, в том числе и по вине русских князей, первыми поехавших на поклон Батыю.

Плано Карпини – итальянский монах, посол папы римского Иннокентия IV, направленный в Монголию к великому хану Угедею, чтобы склонить его к принятию католичества и союзу. В 1246 г. встречался с Батыем, а затем в Монголии – с преемником умершего

Угедея, великим ханом Гуюком. Вернувшись в 1247 г. на родину, написал по впечатлениям путешествия «Историю монголов, которых мы называем Тартарами» и «Книгу о Тартарах» (т. е. о «татарах»).

Сотни тысяч людей были избиты, десятки тысяч уведены в плен. – От нашествия Батыя пострадали прежде всего города, где монголы рассчитывали на крупную добычу, и военный слой бояр и дружинников, принявший на себя главный удар врага. Жители сел (то есть большинство населения Руси) пострадали от вторжения в меньшей степени, потери среди них были минимальны. По наиболее вероятным оценкам, горожан и воинов в 1237–1238 гг. было на Северо-Востоке Руси не более 100 тыс. Это свидетельствует о преувеличенных данных о жертвах Батыева нашествия, отразившихся в источниках и сочинениях историков. Наибольший урон от вторжения монголов понесли городская культура (почти две трети городов разорено, большинство уцелевших мастеров было уведено в плен) и правящий слой Руси (погибла большая часть князей и боярства).

К рассказу «Поездки русских князей в Орду»

Орда – в данном случае государство, основанное Батыем около 1243 г., когда монголы вернулись в восточно-европейские степи из похода в Западную Европу. Монголы называли это государство «Улус Джучи» (то есть удел рода Джучи, сыном которого был Батый), а на Руси его называли Ордой (позже – Золотой Ордой). Орда охватывала степные пространства от Дуная на западе до Енисея на востоке, охватывая Причерноморье, Приазовье, Крым, Северный Кавказ, Подонье и Нижнее и Среднее Поволжье, Западную Сибирь и Приаралье. Столицей стал город Сарай-Бату («дворец Батыя») на Ахтубе, левом рукаве нижней Волги.

…в обгорелых церквах… – Вообще монголы отличались веротерпимостью и уважением к чужим храмам. Здания церквей подвергались штурму, разорению и сожжению лишь в том случае, если в их стенах пытались найти защиту воины противника (следует, однако, признать, что таких случаев было немало – ив Рязани, и во Владимире, и в Киеве…).

Здесь Ярослав в 1246 г. и скончался – распространена версия об отравлении Ярослава по приказу Гуюка, не желавшего сближения русского князя с Батыем – соперником Гуюка в борьбе за титул великого хана.

Ярлык – ханский указ, предоставлявший кому-либо какие-либо права или полномочия.

К рассказу «Даниил Романович»

Ятвяги – литовское племя, жившее к северу от Волынской земли, между Западным Бугом и Неманом.

Холм – ныне г. Хелм в Восточной Польше.

К рассказу «Александр Невский»

Завладели немцы и несколькими русскими городами… – Среди них были крепость Кокнес на Западной Двине в земле балтского племени латгалов, захваченная в 1207 г., и город Юрьев в Эстонии, взятый после ожесточенной обороны в 1224 г. Юрьев, переименованный в Дерпт (Дорпат, ныне Тарту), стал центром католического епископства и опорным пунктом для последующих нападений меченосцев на русские земли.

После татарского погрома… – В 1234 г. меченосцы потерпели поражение от новгородцев во главе с Ярославом Всеволодовичем, а в 1236 г. были разбиты литовцами. Чтобы спастись от полного разгрома, в 1237 г. орден меченосцев (переименованный в Ливонский по названию завоеванной страны; Ливония ныне – Эстония и Латвия) стал отделением другого, более крупного духовно-рыцарского ордена – Тевтонского (Немецкого), созданного для крестовых походов в Палестину, но в 1226 г. начавшему завоевания земель пруссов, родственных литовцам. После нашествия Батыя объединенные силы немецких рыцарей возобновили наступление на русские и литовские земли.

Им даже удалось захватить Псков… – Псковом ливонские рыцари овладели с помощью местного посадника Твердилы Иванковича, который с частью бояр хотел таким образом покончить с зависимостью от Новгорода. Кроме того, немецкие рыцари заняли Изборск и построили в 1241 г. замки в Копорье и Тесове, угрожая непосредственно Новгороду.

Чудская земля – имеется в виду Эстония. Чудью (позднее чухонцами) русские называли не только эстонцев, но и другие финские племена (например, ингров).

…на льду озера (5 апреля 1241 г.) – общепринятая дата сражения на Чудском озере – 5 апреля 1242 г.

Послание папы 1238 г. – не могло быть адресовано Александру, которому тогда едва исполнилось 16 лет. Или дата, приведенная автором, ошибочна, или папское послание было адресовано не Александру, а его отцу Ярославу, оставшемуся после гибели своего брата Юрия на правах старшего из русских князей, первого претендента на великое княжение.

Александр отправился в Орду. – В 1246 г. Александр и его брат Андрей были вызваны не в Орду, а к великому хану в Монголию. Дело в том, что монгольский великий хан Гуюк, не доверяя ордынскому хану Батыю, хотел сам назначать великих князей на Руси. В 1247 г. братья прибыли в ставку великого хана в Каракоруме, но встретились уже с его вдовой. Та назначила великим князем Андрея, а Александру выделила Киевское княжество (возможно, братьев хотели тем самым поссорить). Только в 1252 г. Александр получил великое княжение, но уже из рук Батыя.

В 1256 г. новый хан (Берке) велел сделать вторую перепись на Руси. – Первая перепись, проводившаяся в середине 1240-х гг., коснулась Киевской земли. В 1257 г. ордынские численники-переписчики появились и в Северной Руси.

…в других городах поднялась смута. – Восстание против ордынских послов-баскаков и сборщиков дани в Суздальской земле было в 1262 г.

Ночью на 14 ноября 1263 г. его не стало. – Есть версия об отравлении Александра Невского в Орде.

К рассказу «Смуты при сыновьях Александра Невского»

Ливонцы – немецкие рыцари из Ливонского ордена в Прибалтике (бывший Орден меченосцев).

Два раза приводил Андрей полчища татар на Русскую землю (1282 и 1294). – Первый раз Андрей пришел на Русь с ордынской ратью в 1280 г. Второй раз по доносу Андрея Городецкого хан Тохта отправил в карательный поход на Русь своего брата Тудана (Дюденя). «Дюденева рать» в 1292–1293 гг. произвела на северо-востоке Руси разгром, сопоставимый с Батыевым.

К рассказу «Юрий и Иван Даниловичи»

Кончака, сестра ордынского хана Узбека, приняв христианскую веру, стала зваться Агафьей.

Промучили несчастного князя таким образом с месяц и наконец убили. – Расправа с Михаилом Тверским состоялась в 1318 г. Тверское предание называет убийцей Михаила, нанесшим князю последний удар ножом, некоего москвича Романца.

За это самоуправство Дмитрий был казнен в Орде. – Гибель Юрия и казнь Дмитрия состоялись в 1324 или 1325 г.

На устье Мологи возникла тогда знаменитая ярмарка. – У так называемого Холопьего городка, недалеко от впадения Мологи в Волгу. Ныне это место затоплено водами Рыбинского водохранилища.

…задумали отнять у тверитянина лошадь… – Обида была тем больше, что лошадь принадлежала церковнослужителю – диакону. Ранее ордынцы уважительно относились к православной церкви, духовенство было освобождено от уплаты дани. Но после того, как ханом Орды стал Узбек, сделавший ислам государственной религией, веротерпимость ордынцев сошла на нет. Отсюда и случаи нанесения обид духовенству, вызвавшие всеобщее недовольство православных.

К рассказу «Состояние русской земли в тринадцатых– четырнадцатых столетиях»

Кипчакская, или Золотая орда. – Была названа так в память о кипчаках-половцах, чьи степи (Дешти-кыпчак) стали основой территории Батыевой Орды, а сами они составили большую часть местного тюркоязычного населения, предков современного татарского народа.

Магометанство – ислам, мусульманство, мировая религия, основанная в начале VII в. пророком Мухаммадом (Магометом).

…хивинским (бессерменским) купцам. – Хива – город в Хорезме (современный Узбекистан). Бессерменами (басурманами) на Руси называли мусульман, выходцев из Средней Азии.

К рассказу «Симеон Гордый, Иоанн II и Димитрий Донской»

По смерти его (1341). – Общепринятая дата смерти Ивана Калиты – 1340 г.

Симеон умер от моровой язвы – то есть от легочной чумы, эпидемия которой («Черная смерть») охватила в 1347–1353 гг. всю Европу.

Два раза он приводил литовского князя на Москву… – Литовские войска Ольгерда Гедеминовича три раза приходили к Москве (1368, 1370,1372), но взять ее им не удалось.

Мамай – ордынский военачальник, темник (командующий тумена – 10-тысячного корпуса), фактический правитель части Золотой Орды во время междоусобиц. Когда в 1360-х гг. в Орде началась борьба за власть, то она раскололась на две части, граница между которыми проходила по Волге. В восточной, так называемой Синей Орде, контролирующей Урал, Закаспийские степи и Западную Сибирь, продолжилась ожесточенная борьба между претендентами на ханский престол, в которой в 1376 г. победил Тохтамыш. Западную часть Орды (Приазовье,

Крым, Северный Кавказ) с 1361 г. захватил под свой контроль Мамай, который, не имея прав на ханский престол (т. к. не был из рода Чингисхана), правил от лица подставных ханов – Абдуллаха (до 1370 г.), Мухаммед-Булака (до весны 1377 г.) и Тюляка (до 1380 г.).

В 1376 г. напала с дозволения Мамая орда под предводительством какого-то Арапши на Нижний Новгород. – Арапша (Араб-шах) не имел никакого отношения к Мамаю, был «царевичем» и претендентом на ханский престол в Синей Орде, где боролся за власть сТохтамышем.

На реке Воже произошла битва. – 11 августа 1378 г. на притоке Оки Воже (в землях Рязанского княжества) объединенным московско-рязанским войском под предводительством Дмитрия Ивановича и Олега Ивановича была уничтожена рать мурзы Бегича, посланная Мамаем.

К рассказу «Куликовская битва»

Современные битве источники описывают ее очень скупо. Подробности Куликовской битвы известны по позднейшим источникам XV–XVII вв., содержащим много поэтических вымыслов и преувеличений, а потому малодостоверны. Реконструкция реалий Куликовской битвы остается актуальной задачей для современных исследователей.

Рассказ Сиповского о битве во многом легендарен.

Пересеет и Ослябя. – Примечательно, что монахи фигурируют под языческими именами-прозвищами. До принятия иночества Пересвет (в монашестве Александр) и Родион Ослябя (в монашестве Андрей) были боярами. Пересвет погиб в Куликовской битве, а Ослябя, вероятно, уцелел. Однако похоронены были герои-иноки рядом, при соборе Рождества Богородицы в Старом Симоновом монастыре (ныне на территории Москвы).

…более ста пятидесяти тысяч конных и пеших. – Сведения источников о численности войск явно преувеличены. Вероятно, силы

Дмитрия и его союзников не могли превышать 60 тыс. воинов.

Ягелло – Ягайло, сын Ольгерда, великий князь литовский, а с 1385 г. польский король (подробнее о нем рассказывается во второй части книги, в главе «Литва и Русь». В 1380 г. был союзником Мамая.

Ольгердовичи – сыновья Ольгерда, братья Ягайло, Дмитрий, князь Брянский и Андрей, князь Полоцкий. В 1380 г. поддержали не своего брата-язычника Ягайло, а московского князя-единоверца.

На правом крыле… князь Андрей Федорович Ростовский…на левом – князь Ярославский. – Другие варианты сказаний о Куликовской битве отводят командование правым флангом Андрею Ольгердовичу Полоцкому, а левым – двум князьям Белозерским.

Телебей. – По другим версиям, Мамаева поединщика звали Челубей, Темир-мирза или Таврул.

К рассказу «Нашествие Тохтамыша»

Прошло еще около года… – Поход Тохтамыша на Москву состоялся в 1382 г., когда хан завершил установление своей власти над всей Ордой.

Болгарская земля – то есть Волжско-Камская Булгария, входившая тогда в состав Орды.

…нашелся опытный вождь… – По некоторым преданиям, князь Остей был в 1382 г. еще юношей и не мог обладать военным опытом. Очевидно, оставшимся без великого князя москвичам был нужен хотя бы символический предводитель с княжеским титулом.

К рассказу «Нашествие Тамерлана и Едигея»

Кипчацкая Орда – Золотая Орда.

Тимур, или Тамерлан, – эмир Самарканда, завоеватель, основатель крупной азиатской державы, распавшейся вскоре после его смерти, в 1405 г. В Западной Европе его звали Тамерлан (искаженное Темурленг – Хромой Тимур или «железный хромец»), на Руси – Темир-Аксак.

К 1370 г. покорил Бухару, Фергану, Балх, Ташкент, а затем Хорезм, закаспийский Туркестан, Иран, Афганистан, Ирак и Закавказье, а также часть Северной Индии. Главным противником Тимура в 1390-х гг. стал бывший его союзник – ордынский хан Тохтамыш.

Страшная сила Тимуровой орды… – Державу и войско Тамерлана уже нельзя называть ордой, так как основу государства составляло земледельческое население Средней Азии и Ирана, в котором кочевники (называемые Сиповским обобщенно татарами) играли уже вспомогательную роль.

…на Ангорских полях. – В битве при Ангоре (Анкаре) в 1402 г. Тимур разгромил и пленил турецкого султана Баязета (Баязида II Молниеносного), который ранее прославился победами над сербами на Косовом поле (1389) и над крестоносцами во главе с венгерским королем Сигизмундом I при Никополе (1396). Победа Тимура на время ослабила державу турок-османов и на полвека отсрочила гибель Византии.

…в 1395 г. на берегах Терека был разбит и должен был бежать. – Ранее, в 1591 г., Тохтамыш был разбит Тимуром на р. Кондурче (левый приток Волги). В результате ударов Тимура Золотая Орда понесла такой сильный урон, что не смогла уже оправиться. Тимур, сам того не желая, поспособствовал освобождению русских земель от ордынской зависимости.

…двинулся со своим полчищем обратно в Азию. – Тимур отправился в поход на Русь, так как видел в русских данников и союзников своего злейшего врага – Тохтамыша. Вероятно, выяснив, что русские не горят желанием сражаться за Тохтамыша, Тимур повернул восвояси. Завоевание северной лесной страны было не нужно среднеазиатскому правителю (правда, Тимур отправил в свою столицу Самарканд красочное описание богатой добычи, которую он захватил в якобы покоренной Москве, в том числе слонов и тигров!).

Князь Едигей – имел титулы темника (военачальника) и эмира, был ставленником Тимура. Продолжил борьбу с Тохтамышем, в результате которой последний погиб около 1406 г. в Западной Сибири. Едигей фактически управлял Ордой от лица малоспособных и слабых ханов (как это ранее делал Мамай). В 1511 г. был изгнан из Орды во время очередной «замятии» (смуты), пытался захватить власть в Хорезме. Был убит в 1519 г. одним из сыновей Тохтамыша.

Тимур (Темир-Кутлук) – ордынский хан, возведенный на ордынский престол после изгнания Тимуром Тохтамыша в 1395 г., при поддержке Едигея.

Щадибек – ордынский хан в 1400–1407 гг. Сначала отдал фактическую власть Едигею, затем пытался ее вернуть, но потерпел поражение и погиб в изгнании.

Булат (Пулад) – ордынский хан в 1407–1410 гг., сын Шадибека, ставленник Едигея.

Федор Кошка – московский боярин, советник Дмитрия Донского и Василия I. Сторонник осторожной политики в отношении Орды. Умер в 1407 г. Его потомки – бояре Кошкины стали родоначальниками многих известных фамилий, в т. ч. Шереметевых, Епанчиных, Захарьиных и Романовых (будущих царей).

Иван Кошкин – сын Федора Кошки, ближний боярин Василия I. Его младший сын Захарий считается предком рода Романовых.

Царь Чанибек – Джанибек, хан Золотой Орды в 1342–1357 г. На время его правления приходится наивысший расцвет Орды, а после его смерти (хан был убит собственным сыном Бердибеком, рвавшимся к власти) начался долгий период смут и упадок Орды.

К рассказу «Литовцы и крестоносцы»

Торн – ныне польский город Торунь.

Курляндия – Курземе, область расселения балтского племени куршей (корсь); ныне Западная Латвия.

…брат Витеня Гедимин – степень родства Витеня и Гедемина до сих пор вызывает споры. Есть, например, версии о том, что Витень был отцом Гедемина.

Кривичская Русь – земли, заселенные в IX в. славянским племенным союзом кривичей, по верхнему и среднему течению Западной Двины и верховьям Днепра и Волги. В данном случае – Витебская, Полоцкая и Смоленская земли.

…пользуясь неурядицами в Золотой Орде… – Пока в Орде шла борьба между претендентами на власть, в 1362 г. Ольгерд разгромил ордынцев в битве на р. Синие Воды (приток Южного Буга), после чего установил свою власть в Киевской и Чернигово-Северской Руси, освободив их от уплаты дани Орде.

…ведет долгую и упорную борьбу с Польшей за Галицко-Волынское княжество… – К Великому княжеству Литовскому и Русскому отошла большая часть Волынской земли (с городами Владимир-Волынский, Луцк, Острог), а к Польскому королевству – большая часть Галицкой Руси (Галиции) с городами Галич, Львов, Перемышль, Каменец и др., а также Холмская земля.

К рассказу «Ягелло и Витовт»

…приняв… пред смертью схиму—то есть приняв монашеское звание, сопряженное с обетом полного отрешения от мира для духовного соединения со Христом.

Традиция постригаться накануне смерти в монахи была характерна для всех православных правителей той эпохи. Так будут поступать и московские великие князья и цари.

Княжество Кревское – удел в Юго-Западной Литве, с центром в городке Крево.

Жмудь – литовское племя, жившее в северо-восточной части современной Литвы. Земли жмуди были пограничными с владениями Ливонского и Тевтонского орденов.

На князей литовских, православных, говоривших по-русски… – Таковы были, например, братья Ягайло, Андрей Полоцкий (княжил также во Пскове) и Дмитрий Брянский (княжил также в Трубчевске).

…крестился здесь по римскому обряду, вступил в брак с королевой и короновался. – После крещения Ягайло принял имя Владислав и правил Польшей как король Владислав II (до 1434 г.).

…и наконец добивается своего… – окончательно объединит Польское королевство и Великое княжество Литовское в одно государство внук Ягайло польский король Александр Ягеллон в 1501 г.

Пищали – так называли любое длинноствольное огнестрельное оружие – и пушки, и тяжелые фитильные ружья.

Одних князей убитых летописец насчитывал до 20. – В 1399 г. в битве при Ворскле погибли и герои Куликова поля Андрей и Дмитрий Ольгердовичи.

…при Танненберге, 1410 г. – Более распространенное название этого сражения – Грюнвальдская битва. После победы объединенного польско-русско-литовского войска под предводительством Ягайло-Владислава и Витовта над главными силами Тевтонского ордена тот начал приходить в упадок; в 1466 г. Орден лишился половины своих территорий и был вынужден признать себя вассалом Польши.

К рассказу «Усобицы между московскими князьями»

Юрий Димитриевич, который, казалось, уже успокоился, объявил войну Василию. – Юрий выдвинул претензии на великокняжеский престол лишь после того, как осенью 1430 г. умер Витовт, а значит, Василий Васильевич лишился мощной поддержки своего деда.

…отдать дело на суд хана. – Данное решение возвращало Русь к временам, когда ордынские ханы выступали как верховные арбитры в спорах русских князей. Это произошло в то время, когда начался распад Золотой Орды, а ее ханы утрачивали былое могущество.

Хан Махмет (далее в тексте называемый Улу-Махметом) – Хан Уду-Мухаммед. С 14-летнего возраста был вынужден бороться за сохранение власти над Золотой Ордой; ханский престол занимал с 1419 по 1437 г., с перерывами, трижды изгонялся и дважды возвращал себе власть (в т. ч. в 1426 г. с помощью Витовта). Потеряв власть, утвердился сначала в Крыму, а затем в Казани, став первым ханом независимого от Орды Казанского ханства.

…была разбита на Клязьме. – В апреле 1433 г. Версия о пленении Василия II не подтверждается другими источниками, описывающими бегство московского князя в Кострому. …началась новая борьба. – Осенью 1433 г. …в это время скоропостижно умер Юрий. – 5 июля 1434 г.

На время усобица притихла. – Пленение и ослепление Василия Косого произошло в мае 1436 г.

…не требовать никаких выходов – то есть не требовать уплаты дани.

…болгары, черемисы – то есть чуваши и марийцы.

Раз, как великий князь отправился из Москвы на богомолье… – В феврале 1446 г.

От нее отделились два больших ханства. – К середине XV в. Золотая Орда фактически распалась; на ее месте образовались: Большая Орда, кочевавшая между Северским Донцом и Волгой в так называемом Диком поле (ее ханы считали себя правопреемниками золотоордынских «царей»), Ногайская Орда, кочевавшая за Волгой, в бассейне р. Яика (Урал), Казанское и Крымское ханства, Тюменская Орда в Западной Сибири. В 1460-х гг. от Большой Орды откололась Астрахань, а в 1480-х гг. в степях от Аральского моря до Иртыша образовалось Казахское ханство.

Азы-Гирей – Хаджи-Гирей, основатель Крымского ханства (1433). Его потомки – Гиреи – управляли Крымом до 1783 г.

К рассказу «Флорентийский собор»

Была пора (XI–XIII вв.), она высылала сотнями тысяч своих воинов на борьбу с Востоком. – Имеются в виду Крестовые походы в Палестину.

Полудикая орда турок в XIII в. выдвинулась из Средней Азии… – В конце XIII в. в Малую

Азию вторгся один из туркменских племенных союзов, чей предводитель Осман в 1300 г. основал государство (бейлик) на захваченных у греков землях в северо-западной части полуострова. Из этого государства и возникла в XIV–XVI вв. держава турок-османов (Османская, или Оттоманская империя).

Побоище на Косовом поле. – В этой битве погиб султан Мурад, но его сын Баязид смог закончить сражение победой, разбив объединенные силы сербов и боснийцев под командованием князя Лазаря, также погибшего в сражении.

…опресноки и квасный хлеб. – В католической церкви для таинства святого причастия используются гостии – лепешки из пресного теста, а в православии – просфоры из квасного (дрожжевого) теста.

К рассказу «Падение Константинополя»

…около двух тысяч иноземных наемников. – В основном это были итальянцы из Венеции и Генуи.

Полчища Магомета – то есть турецкого султана Махмеда II, получившего после покорения Константинополя прозвище Фатых (Завоеватель).

Измаильтяне – так называли арабов, считавших себя потомками Измаила, старшего сына ветхозаветного патриарха Авраама. Так же на Руси часто называли и мусульман вообще.

К рассказу «Падение Новгорода»

Ревель – ныне Таллинн.

К рассказу «София Палеолог»

Иван Васильевич в 1467 г. овдовел… – Первой женой Ивана III была тверская княжна Мария Борисовна.

Князь Морейский управлял последними владениями Византии в Греции – полуостровом Морея (Пелопоннес).

Фрязин – так на Руси называли всех итальянцев («фряжских немцев»). Прозвище это возникло от привычки итальянцев того времени называть друг друга «фра» (брат).

Латинский крыж – четырехконечный крест, принятый у «латинян»-католиков.

Легат – посланник папы римского. Органный игрец – музыкант-органист.

К рассказу «Конец татарского ига»

Трудно и поверить, чтобы хан мог требовать… – Автор справедливо сомневается в достоверности истории с ханской басмой. Уже с 1472 г., возможно не без влияния супруги, Иван III отказался платить дань Орде.

…удалось ему сжечь один только город – город Алексин на Оке.

…на Оке и Угре – в районе впадения Угры в Оку, в окрестностях Калуги.

Сыроядцами называли на Руси татар за употребление в пищу сырого мяса.

Агаряне – как и «измаильтяне» – одно из названий восточных народов, исповедующих ислам (в узком смысле – арабов). Происходит от имени Агари, матери Измаила, сына Авраама, считавшегося предком арабов.

Ахмат погиб в борьбе с враждебной ему ордой – в схватке с тюменскими татарами, напавшими на ослабевшую Большую Орду.

К рассказу «Уничтожение уделов»

Здесь и далее автор под уделами понимает не только владения удельных князей – ближайших родственников великого князя (например, Верею и Углич), но и фактически независимые от Москвы русские княжества, князья которых нередко именовали себя тоже «великими князьями» (например, в Твери и Рязани).

К рассказу «Борьба с Литвою»

Западные и юго-западные русские волости – области Древней Руси, перешедшие в XIII–XIV в. под власть Великого Княжества Литовского и Русского – Смоленская, Чернигово-Северская, Киевская, Волынская, Полоцкая и др. земли. В XV в. на этих землях началось формирование украинской и белорусской народностей.

…породнился с молдавским господарем Стефаном. – Старший сын Ивана III и Марии Тверской – Иван Иванович (Иван Молодой) женился на Елене Стефановне по прозванию Волошанка (волошанами или валахами на Руси называли румын и молдаван).

…против кипчацких ханов… – против ханов Большой Орды, кочевавшей в бывших половецких (кипчакских) степях – Дешт-и-кыпчак или Диком поле.

Мелкие пограничные князья (по большей части потомки черниговских)… – Князья так называемых Верховских княжеств, бывших ранее уделами Черниговской земли (в верховьях р. Оки). Центрами этих княжеств были небольшие города Одоев, Воротынск, Оболенск, Масальск, Трубчевск, Мценск, Белев, Волхов, Новосиль, Козельск и др.

Государь всея Руси – этот титул Иван III принял после присоединения Великого княжества Тверского в 1485 г.

Гетман – звание главнокомандующего в Польше, Литве, Чехии и Молдавии, а также у украинских казаков (от немецкого «хауптман» – «главный человек, начальник»).

Паны-рада (от польских слов «пан» – «господин» и «рада» – «совет») – Совет высшей знати Великого княжества Литовского, ограничивающий власть князя. Со второй половины XV в. в состав Рады допускались только паны-католики.

Бискуп – так называли на Руси католических епископов; бискуп виленский – главный епископ Литвы.

Чернецы-бернардины – монахи католического монашеского ордена св. Бернарда.

К рассказу «Церковные смуты»

…был по ремеслу стригольник – то есть занимался стрижкой.

Ересь жидовствующих – название дано Иосифом Волоцким в полемическом сочинении против еретиков, обвиняемых в переходе в «жидовство» (иудаизм). В современной литературе употребляются также термины «Новгородско-Московская ересь» или «анти-тринитарии» (противники почитания святой Троицы; сторонники аналогичных взглядов в то время были и в Польше, и в Литве).

Государев дьяк – начальник и письмоводитель канцелярии великого князя. Дьяками в XV-

XVII вв. называли чиновников высокого ранга. Термины «дьяк» и «диакон» (помощник священника) происходят от одного греческого слова, значившего «служитель».

Федор Курицын, а также его брат Иван Волк фактически возглавляли дипломатическую службу при Иване III, были переводчиками и авторами исторических и политических сочинений. Казнены в 1504 г. как еретики.

…указывал ему на пример Фердинанда, испанского короля, который лютыми казнями и кострами искоренял ересь в своих землях. – Король Арагона, а затем всей Испании Фердинанд Католик (1476–1516) для борьбы с иноверцами (евреями и мусульманами) и еретиками по совету римского папы в 1480 г. учредил в Испании инквизицию – суд по делам о преступлениях против веры. Жертвами инквизиции стали сотни тысяч человек.

Вечерня, заутреня, часы – ежедневные богослужения в церкви, проводимые соответственно вечером, утром и в течение дня (1-й час – в 7 часов утра, 3-й час – в 9 часов, 6-й час – в 12 часов и 9-й час – в 15 часов; в обычные дни часовые богослужения соединяются ради удобства с другими службами – 1 час с утренней, 3-й и 6-й с обедней (литургией), 9-й с вечерней).

К рассказу «Внутренние дела»

Наместники и волостели – должностные лица (обычно из числа бояр), назначенные великим князем управлять уездами (крупными округами с центром в большом городе) и волостями (областями меньшего размера или с меньшей численностью населения). Часто эти должности давались как бы в награду за военные и прочие заслуги, т. к. предоставляли их обладателям возможность несколько лет «кормиться» за счет поборов, пошлин и штрафов с местного населения.

Окольничий – второй (после боярина) придворный чин. Давался служилым людям, менее знатным, чем бояре, но выполнявшим важные поручения «около» государя.

…быть при них дьякам. – Дьяки (чиновники высокого разряда) приставлялись к судьям не только для контроля, но и для необходимой помощи, как люди образованные (грамотность бояр и окольничих была часто на очень низком уровне).

Бармы – оплечья, часть великокняжеского торжественного облачения. Украшались золотым шитьем и драгоценными камнями.

Нравы и порядки двора отзывались и на жизни бояр… – Это касалось их жизни в Москве, рядом с двором, а в собственных вотчинах бояре и боярыни могли вести себя с гораздо большей свободой.

К рассказу «Новые порядки в Москве»

…людям незнатным – дьякам. – Образованные чиновники выходили тогда в основном из сыновей священнослужителей.

Дворецкий – придворный чин, заведовавший дворцовым хозяйством и слугами.

Берсень – прозвище Ивана Никитича Беклемишева, члена Боярской думы, часто исполнявшего обязанности посла. За критику великого князя в 1525 г. он был обезглавлен.

К рассказу «Падение Пскова и других уделов»

Уделы – см. примечание к рассказу «Уничтожение уделов».

Рязанская область была присоединена к Москве (1517) – окончательно это произошло летом 1521 г.

Северская земля – область в верховьях рек Сейм, Псел, Северский Донец, территория бывшего племенного союза северян (IX в.) и Новгород-Северского княжества (XII в.).

К рассказу «Война с Литвою и Татарами»

Князь Михаил Глинский… – род князей Глинских происходил от сына Мамая, которому Ольгерд пожаловал удел за спасение своей жизни в битве при Ворскле.

«Пищали» – в данном случае – тяжелые фитильные ружья, заряжавшиеся с дула.

…своего подручника Шиг-Алея – Шах-Али, татарский царевич, подростком получил от Василия III в удел «Касимовское царство» на Оке, с 1519 по 1552 г. при поддержке России несколько раз занимал ханский престол в Казани, но изгонялся сторонниками крымско-турецкой партии. С 1552 г. и до смерти в 1566 г. «касимовский царь».

Еналей, брат Шиг-Алея – Джан-Али, в 1519 г. назначен Василием III «касимовским царем», в 1532–1535 г. хан Казани. Изгнан сторонниками крымского царевича Сафа-Гирея.

К рассказу «Церковные дела»

Белозерские старцы, последователи Нила Сорского. – Их назвали «нестяжателями», противниками корыстолюбия и накопительства.

Иероним Савонарола. – Джироламо Савонарола, итальянский священник и проповедник монах-доминиканец. Осуждал церковную роскошь и падение нравов, призвал к покаянию, критиковал за греховную жизнь богачей, правителей и даже римского папу. В 1494–1498 гг. духовный лидер Флорентийской республики. Казнен как лжепророк.

Его в оковах отправили в заточение. – Тем не менее наказание Максима Грека за вольномыслие в церковных делах было менее строгим, чем наказание Берсеня-Беклемишева; тот был собеседником Максима, и был им выдан во время допроса.

К рассказу «Семейные дела и смерть великого князя»

…второй сын – Юрий. – Юрий Васильевич родился глухонемым и остался неразвитым.

К рассказу «Московия пятнадцатого–шестнадцатого столетий по рассказам иноземцев»

Барбаро и Кантарини – итальянские купцы Иосафат Барбаро и Амброджо Кантарини, посещавшие в 1474–1477 гг. по торговым делам Россию, Крым, низовья Дона (город Тана), Большую Орду, Кавказ и Персию. Издали свои путевые заметки.

Барон Герберштейн – Херберштейн Зигмунд (Сигизмунд), немецкий дипломат и путешественник. В 1517 и 1526 гг. посещал Москву, сначала в качестве посла императора Священной Римской империи Максимилиана I, а затем как посол императора Карла V и его брата Фердинанда, австрийского эрцгерцога. По впечатлениям о посещении России выпустил в 1549 г. книгу «Записки о московитских делах» (или «Записки о Московии»),

Мальвазия – сладкое вино из Южной Греции.

…на южной украине около Дона и Оки. – «Украинами» на Руси называли приграничные районы, окраины. Современная Украина ведет свое название от одной из них.

Пенька – грубое волокно из стеблей конопли.

…фунтов восемь или десять – около 3,3 кг или чуть больше 4 кг.

Конские ристания – скачки.

К рассказу «Правление Елены и Бояр»

…от бесерменства и отлатынства – от ислама и от католичества.

…по приказу Елены он был заключен. – В декабре 1537 г. Андрей Старицкий умер в тюрьме.

К рассказу «Венчание на царство Ивана IV и первые годы его правления»

Венчание было совершено в Успенском соборе – 16 января 1547 г.

Митрополит Макарий… едва спасся через тайный, подземный ход – по другому рассказу, митрополита едва успели спустить на веревке с кремлевской стены (причем веревка все-таки оборвалась и Макарий сильно ушибся).

Избранная рада – так на польский манер называл позднее князь Андрей Курбский правительственный кружок, составивший в 1548–1560 гг. ближайшее окружение царя и направлявший его политику.

Земский собор – собрание представителей сословий (боярство, дворянство, духовенство, горожане, в исключительных случаях казачество и черносошные крестьяне) для совещания по важнейшим государственным вопросам. Первый был созван Иваном IV в 1549 г. Земские соборы не столько ограничивали царскую власть и защищали интересы населения, сколько способствовали объединению сословий вокруг самодержавной царской власти, помогали ее укреплению.

К рассказу «Суд и управление»

Посадские (мещане) – жители городов (посадов), не относящиеся ни к городским верхам (купцам), ни к низам (холопам) – ремесленники, подмастерья, мелкие торговцы и пр.

Подьячий – чиновник среднего и низового звена, подчиненный дьяка.

К рассказу «Стоглав»

Тафья – небольшая плоская шапочка наподобие тюбетейки.

Волхвование – колдовство.

…как греческие живописцы писали. – Стоглав постановил писать иконы «з древних образцов како греческие иконописцы писали и как писал Андрей Рублев».

К рассказу «Покорение Казани и Астрахани»

Два раза уже юный царь московский ходил под Казань. – В 1547–1548 и 1549–1550 гг.

Сияжск – крепость при впадении в Волгу р. Свияги, в 30 км западнее Казани. Была построена в мае-июне 1551 г. под руководством дьяка Ивана Выродкова.

Тогда царь решился покончить с Казанью. – В июне 1552 г.

Крест с частицею чудотворящего дерева. – По легенде, в него была вложена щепа из креста, на котором был распят Иисус Христос на Голгофе.

…его имя, к сожалению, не известно. – В источниках XVII в. строителями собора Покрова что на Рву (именуемого также Троицким и храмом Василия Блаженного) названы зодчие Барма и Постник. Есть версия, что под этими именами скрывается один человек – псковский зодчий Постник Яковлев по прозвищу Барма, который по приказу Ивана IV перестраивал Казанский кремль (примерно в то же время, когда возводился Покровский собор). По третьей версии, в сооружении собора, строившегося с 1555 по 1561 г., могли участвовать итальянские архитекторы. Легенда об ослеплении строителя Покровского собора никак не подтверждена.

Вотяки – удмурты.

Черемисы – марийцы.

Ногайские татары (ногаи) – кочевали между Яиком (Уралом) и нижней Волгой («ногаи большие») и на Северном Кавказе («ногаи малые»),

К рассказу «Книгопечатание в Москве»

7 марта 1564 г. было закончено печатание первой напечатанной в Москве книги. – Ранее «Апостола» были напечатаны в Москве и некоторые другие книги (видимо, пробные экземпляры), но они не были датированы и были хуже оформлены. Считается, что они были изданы в первой, «анонимной» типографии после 1553 г.

…бежали в Литву и здесь продолжали заниматься своим делом. – И. Федоров открыл в 1574 г. типографию во Львове, где выпустил «Азбуку» и новое издание «Деяний апостолов», а затем в имении князя Константина Острожского (о нем см. в Третьей книге, в рассказе «Состояние западнорусской церкви в конце XVI в.»). В Остроге в 1578–1581 гг. вышли в свет Азбука, Псалтырь, Новый Завет и Библия.

К рассказу «Войны со Швецией и Ливонией»

…начальник предприятия Вилогби. – Адмирал Хью Уиллоби руководил английской экспедицией по поиску Северо-Восточного прохода – морского пути в Индию и Китай в обход Азии с севера.

Капитан корабля Ченслер. – Ричард Ченслор был первый раз принят Иваном IV в марте 1554 г., затем в 1555 г. Хотя на обратном пути в Англию Ченслор утонул во время шторма (1656), русско-английская торговля через Белое море была установлена.

Свейский, Готский и Вендский король – то есть король Швеции, Готланда и Вендской земли (вендами германские народы называли славян; шведы претендовали на славянские земли по берегам Балтики).

Ливония не платила Москве установленной раньше дани. – Дань была установлена Иваном III за владение ливонцами городом Юрьевым (Дерптом), который был основан Ярославом Мудрым.

Сейм – в ряде стран Западной и Центральной Европы собрание представителей сословий для обсуждения важнейших вопросов государственной политики, позднее – название парламента.

Магистр Кеттлер – Готард Кеттлер, последний великий магистр Ливонского ордена (1559–1561), с 1561 г. герцог Курляндский.

К рассказу «Удаление Сильвестра и Адашева»

Царь сильно занемог. – В марте 1553 г.

…маленький сын его скончался. – Первенец Ивана IV Дмитрий в июне 1553 г. утонул в реке, куда его случайно уронила нянька во время посадки на корабль.

…царица Анастасия скончалась. – Исследование останков царицы подтвердило версию о ее отравлении.

Князь Вишневецкий, старшина днепровских казаков. – Князь Дмитрий Иванович Вишневецкий, по прозвищу Байда, один из организаторов запорожского казачьего войска (в 1550-е гг.), в 1558–1561 гг. был на службе у Ивана IV, участвовал в походах против Крымского ханства, а в союзе с донскими казаками – в набеге на турецкую крепость Азов. Основал городок Черкасск, ставший центром донского казачества. После возвращения в Литву в 1563 г. попал в плен к туркам и был казнен в Стамбуле (см. о нем также в рассказе «Казаки и их борьба с турками и татарами» в Третьей части).

К рассказу «Измена Курбского и переписка его с царем»

«За что, о царь, сильных во Израиле ты побил…»– Укоряя царя в ссылках и казнях лучших своих приближенных, Курбский использовал образы Библии. И он, и Иван в своей переписке постоянно ссылались на Священное Писание и цитировали его.

…первому в благочестии царю Константину Великому – Имеется в виду римский император Константин, который в 313 г. разрешил христианам свободно исповедовать свою веру, в 325 г. стал инициатором созыва первого церковного собора. Причислен к лику святых равноапостольных

К рассказу «Александровская слобода и опричники»

Малюта Скуратов – настоящее имя: Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский по прозвищу Малюта.

…«опричники», или «кромешники»… – Слова «опричь» и «кроме» синонимы. «Опричный» значило «отдельный», «особый», «исключительный».

Келарь – заведующий монастырским хозяйством.

Скуфейка – скуфья, головной убор духовенства в виде мягкой шапочки из темного бархата.

К рассказу «Митрополит Филипп»

Челяднин – боярин Иван Петрович Федоров-Челяднин, один из глав Земщины, был убит Иваном IV в 1567 г.

…здесь он и умер мученической смертью. – В декабре 1569 г.

К рассказу «Война с соседями»

Ягеллоны – династия потомков Ягайло (Владислава II).

Моровое поветрие – эпидемия.

Наскоро собранная русская рать… – Из трех полков опричного войска на берег Оки вовремя вышел только один.

Несколько сот тысяч жителей погибло… – Хотя эти данные преувеличены, но все же жертвы среди москвичей были огромными.

На берегу Лопасни настиг его воевода князь Михаил Иванович Воротынский с большим русским войском… – Воротынский был «земким» воеводой и при Лопасне командовал объединенным войском «земщины» и «опричнины». События 1571 г. доказали Ивану IV пагубность разделения страны и ее военных сил. В 1572 г. опричнина была отменена и было даже запрещено упоминать о ней. Но казни продолжились. Так, в 1574 г. М. И. Воротынский был казнен за мнимую «измену».

Генрих Валуа занимал польский престол в 1572–1574 гг., а затем правил Францией до 1588 г.

Трансильванский – из Трансильвании (Семиградья), области у Карпатских гор со смешанным румыно-венгро-немецким населением (ныне часть Румынии).

Земля Лифляндская – Лифляндия, часть Ливонии, включающая северо-западную часть Латвии и юг современной Эстонии.

26 августа польские войска взяли крепость Остров и подошли ко Пскову. – В 1581 г.

Луговая черемиса – часть марийского народа, проживавшая на левом («луговом») берегу Волги. После присоединения Казани народы Поволжья не раз восставали против притеснений царских воевод.

К рассказу «Антоний Поссевин»

Костел – католический храм.

Остяки – старинное название некоторых западносибирских народов, прежде всего хантов.

Сибирское царство представляло собой один из «осколков» распавшейся Золотой Орды.

Кучум – последний сибирский хан (царь), пришел к власти в 1563 г., убив хана Едигера, союзника московского царя. Кучум опирался на помощь бухарского хана; для населения Западной Сибири Кучум и приведенные им среднеазиатские воины были захватчиками.

Ермак. – Одна из летописей приводит сведения, что настоящее имя казачьего атамана было Василий, а «Ермак» – прозвище. Более распространена версия о том, что Ермак – сокращение от имени Ермолай (или Еремей, или Герман). Вопрос о происхождении Ермака Тимофеевича до сих пор не решен, а версий слишком много, чтобы отдать предпочтение одной из них. Но можно считать доказанным, что до перехода на службу к Строгановым атаман Ермак участвовал в Ливонской войне, а до этого входил в грабительский отряд на Волге.

Лето 1582 г. казаки провели в походах… – Явная ошибка автора. Имеется в виду, конечно же, лето 1583 г.

…но утонул от тяжести своих железных доспехов (5 августа 1584 г.). – Общепринятая дата гибели Ермака – 6 августа 1585 г.

Бусы-корабли… – Один из типов грузовых судов; название «бус» (бусс), вероятно, было заимствовано из Скандинавии, где оно было распространено.

К рассказу «Последние годы царствования Грозного»

Малюта Скуратов был убит при осаде Полоцка… – На самом деле он погиб 1 января 1573 г. при штурме ливонского замка Вайсенштайн (в Центральной Эстонии).

Он нарек «великим князем всея Руси» крещеного татарского царя Симеона Бекбулатовича (1574) – Симеон Бекбулатович (до крещения в 1573 г. звался Саин-Булат), правнук хана Большой Орды Ахмата, побежденного Иваном III.

В 1567–1573 гг. носил титул Касимовского «царя», был вассалом Ивана IV. В 1575 г. был неожиданно назначен Иваном IV «великим князем всея Руси» и именовался так в течение 11 месяцев. В 1576 г. Иван Грозный официально вернулся на великокняжеский престол, а Симеона провозгласил удельным князем Тверским. При Борисе Годунове, считавшем Симеона серьезным противником, тот был лишен удела и большинства вотчин. По той же причине Лжедмитрий I велел постричь Симеона в монахи, а Василий Шуйский сослал в Соловецкий монастырь. После воцарения Михаила Романова Симеон был возвращен из ссылки и умер в Симоновом монастыре под Москвой (1616).

Затея эта продолжалась недолго… – До сих пор не ясно, что заставило Ивана IV в течение 11 месяцев «разыгрывать комедию» с «царем Симеоном». По одной из версий суеверный Иван опасался предсказания, пророчившего смерть московскому царю, а потому временно отказался от царского титула. По другой версии, это было надо Ивану, чтобы облегчить выдвижение своей кандидатуру на польский престол, освободившийся после бегства Генриха Валуа во Францию. Есть версия, что таким образом Иван Грозный хотел восстановить опричные порядки, но без упоминания пугающего слова «опричнина».

…грозного царя не стало – 18 марта 1584 г. Есть не доказанная, но окончательно не опровергнутая версия об отравлении царя кем-то из приближенных (например, Богданом Вельским и Борисом Годуновым).

К рассказу «Войны и сношения с соседями»

…английская королева – Елизавета I из династии Тюдоров; правила с 1558 по 1603 г. При ней начались постоянные дипломатические и торговые отношения между Россией и Англией.

…постройкой городов (Тобольск, Пелым, Березов, Тюмень и др.). – Эти западносибирские города и остроги были основаны в 1587,1592,1593 и 1586 гг. соответственно.

К рассказу «Учреждение патриаршества»

Царьград– Константинополь, с 1453 г. Стамбул, столица турецкого султана.

Толмач – переводчик.

К рассказу «Убиение царевича Димитрия»

…в припадке падучей болезни… – то есть эпилепсии. По свидетельству современников, царевич и в самом деле страдал этим заболеванием.

К рассказу «Прикрепление крестьян к земле»

…по теперешнему счету от 1800 до 600 десятин – от 1962 до 654 гектаров.

Полоть мяса (или полть) – половина свиной или бараньей туши.

…около осеннего Юрьева дня. – Судебники 1497 и 1550 гг. определяли единый для всей России срок перехода крестьян от старых землевладельцев к новым – неделя до и неделя после осеннего Юрьева дня (26 ноября, день поминовения св. Георгия).

…около 1592 г., был издан от имени царя указ, по которому от крестьян отнималось право выхода. – Текст этого указа до сих пор не найден; само его существование основано на следующем расчете: в 1597 г. был издан указ об «урочных летах» (т. е. «отмеченных годах»), по которому был установлен срок в 5 лет для поиска и возвращения прежним землевладельцам ушедших или сбежавших от них крестьян. Такой срок дал повод полагать, что за пять лет до этого крестьянам было запрещено менять владельцев. Однако еще до этого, в 1581 г., Иван IV издал указ о «заповедных летах» («запретных годах»), в которые был запрещен переход крестьян в Юрьев день. Очевидно, царь видел в этом временную меру для приостановления оскудения помещиков. Заповедными объявлялись 1581-й, 1582-й, а затем и последующие годы. Так к 1590-м гг. временная мера приняла характер постоянной.

Одевался простой народ в ту пору почти также, как и теперь – то есть в конце XIX в.

К рассказу «Избрание Бориса Годунова на престол»

Излюбленные люди – т. е. избранные, выборные.

Тороватость – деловитость, расторопность (слово употреблялось также в значении «щедрость» или «бережливость»),

…более всего на него имел прав в глазах народа Федор Никитич Романов. – На самом деле права на престол Романова и Годунова были совершенно равны: оба были царскими свойственниками.

К рассказу «Царствование Царя Бориса»

Воевода Воейков… разбил окончательно Кучума, который… скоро погиб – в 1598 г.

Маржерет – Жак Маржере, французский наемник на русской службе в 1600–1606 гг. Служил в чине капитана, командовал отрядом иностранных солдат. В 1608 г. поступил на службу Лжедмитрию II, а в 1609–1611 г. был в составе польских войск, вторгшихся в Россию. В 1607 г. опубликовал во Франции свои записки «Состояние Российской державы и великого княжества Московского… в правление четырех государей, с 1590 по сентябрь 1606 г.».

Кахетинский князь – Александр II, царь Кахетии, области в Восточной Грузии.

Буссау – Конрад Буссов, немец, находившийся на шведской службе в Ливонии; пытался передать подвластный ему округ Борису Годунову в 1601 г., но, потерпев неудачу, переселился в Россию, где жил до 1612 г. Написал в Германии «Московитскую хронику от смерти Ивана Васильевича Грозного…», описывавшую события в России в 1584–1612 гг.

К рассказу «Русские нравы и обычаи по рассказам иностранцев»

Флетчер – Джильс Флетчер, английский дипломат, прибыл в Россию в 1588 г. в качестве посланника английской королевы Елисаветы к царю Федору Иоанновичу. В 1589 г., завершив неудачные переговоры, вернулся в Англию, где в 1591 г. издал книгу «О Русском государстве…»

К рассказу «Начало смут в царствование Бориса»

Проскурницы – просвирни, изготовительницы просфор – специальных хлебов для церковных таинств.

Пришлось выслать против разбойников целое войско – в 1603 г.

К рассказу «Лжедмитрий I»

…беглый инок Гришка Отрепьев, родом из мелких дворян – наиболее вероятный кандидат на отождествление с первым самозванцем (хотя их тождество окончательно не доказано). Юрий Богданович Отрепьев происходил из знатного, но обедневшего рода костромских дворян. Он был на год или два старше реального царевича Дмитрия Ивановича. Рано лишившись отца, еще в отрочестве был взят на службу Михаилом Никитичем Романовым, одним из братьев Федора Романова. По одной из версий именно Романовы или близкие к ним люди внушили Отрепьеву уверенность в его царском происхождении, готовя в лице самозванца орудие для борьбы с Борисом Годуновым (в пользу этого может свидетельствовать явное благоволение самозванца к Романовым, проявленное после прихода к власти). В 1600 г., когда Годунов расправился с Романовыми, Отрепьев, чтобы избежать казни, постригся в монахи под именем Григория, а будучи достаточно знатным, перешел в Чудов монастырь в Московском Кремле. Хотя перед ним открывалась духовная карьера, в начале 1602 г. он бежал за границу. А вскоре из Польши стали приходить достоверные известия (а не смутные слухи, как раньше) о появлении «царевича Дмитрия».

…заменяет смертную казнь ссылкою в Вятку – Суд над Шуйским и его сообщниками состоялся ближе к концу июля 1605 г., уже после свидания «царя Дмитрия» со Марией Нагой (инокиней Марфой). Но не успел

Василий Шуйский и его братья доехать до места ссылки, как их вернули в Москву – Дмитрий их прощал по случаю своего венчания на царство. Шуйские же расценили милость как проявление слабости царя и стали готовить новый заговор, на этот раз успешный.

18 июля происходила встреча царя с матерью… – в подмосковном селе Тайнинском (район Мытищ). Мать царевича Дмитрия точно знала, что ее сын умер (сохранились документы о заупокойных молитвах, которые она заказывала по Дмитрию). Признание самозванца сыном могло быть вызвано ее стремлением из простой монахини снова стать царицей.

К рассказу «Смерть Лжедмитрия I»

Ранним утром 17 мая… – 1606 г.

К рассказу «Восстания против Василия»

…беглый холоп Иван Болотников. – Возможно, происходил из обедневших детей боярских, служил боевым холопом у князя Андрея Телятевского. Бежал к казакам, затем попал в плен к крымским татарам, был продан в рабство туркам в качестве гребца на галере. Был освобожден после морского боя венецианцами, отправился в Россию через Австрию и Польшу. В Самборе встретился с Михаилом Молчановым, сподвижником Лжедмирия I, который представился Болотникову спасшимся царем. Болотников был отправлен новым самозванцем в Путивль к князю Григорию Шаховскому с полномочиями «большого воеводы царя Дмитрия».

Инородцы – так официально в XIX в. называли народы России нерусского происхождения.

Лжепетр – Илейка Муромец, из посадских людей. В 1605 г. бежал на Терек и объявился местным казакам как сын царя Федора Ивановича Петр (который не существовал в реальности). Весной 1606 г. с отрядом терских казаков «царевич Петр» двинулся вверх по Волге, в Самаре получил послание от Лжедмитрия, приглашавшего «племянника» в Москву. Но, миновав Казань, Лжепетр узнал о гибели «царя Дмитрия» и ушел на Дон. Там по него дошел призыв Г. Шаховского и Болотникова совместно выступить против Шуйского. Весной 1607 г. Шаховской и Лжепетр вышли из Путивля на помощь осажденному в Калуге Болотникову, с которым в конце концов соединились в Туле.

К рассказу «Тушинский вор»

Со всех сторон стекались к самозванцу военные силы… – Среди примкнувших к Лжедмитрию II польских шляхтичей было много участников «рокоша Зебжидойвского» – мятежа против польского короля Сигизмунда III, поднятого в 1606 г. В 1607 г. главные силы мятежников были разбиты, и многие участники бунта предпочли спасаться от наказания под знаменами Лжедмитрия II.

К рассказу «Осада Троицкой лавры»

Туры, турусы, тарасы – осадные приспособления в виде бревенчатых срубов или башен, передвигаемых по каткам или на колесах для безопасного приближения к стенам крепости.

К рассказу «Скопин–Шуйский»

Скопин-Шуйский, царский племянник – Михаил Васильевич Скопин-Шуйский и царь Василий находились в более дальнем родстве: отец Скопина-Шуйского и Василий IV имели общего прапрадеда.

На Русском Севере уже начиналось народное движение против «ляхов». – Хотя в рядах тушинцев было немало поляков (ляхов), но преобладали не они, а русские, украинцы и белорусы, а также казаки. Но так как многие из них были ранее подданными польского короля, их также могли назвать и «ляхами», и «ЛИТВОЙ».

К рассказу «Сведение с престола Василия Ивановича»

…в другие государства христианские, кроме басурманских, поганских – то есть кроме государств мусульман и язычников (лат. «паганус» – «язычник»),

К рассказу «Поляки в Москве»

Состояла она из семи знатнейших бояр… – Боярское правительство, возглавлявшее Россию в 1610–1612 гг., получило название «семибоярщины».

К рассказу «Минин и Пожарский»

Козьма Минин Сухорукий… – так ошибочно называли вождя 2-го земского ополчения в одном из летописных сводов. Настоящее имя – Кузьма Минич Анкундинов. Владел мясной лавкой в Нижнем Новгороде. В 1608–1610 гг. был в составе ополчения, оборонявшего нижегородский край от тушинцев. В 1611 г. избран земским старостой.

Ярославль был главным сборным местом. – В Ярославле в апреле 1612 г. было создано временное правительство – Совет всея земли, в который вошли Д. Пожарский, К. Минин и позже Д. Трубецкой. Чтобы подтвердить свои полномочия, Совет даже начал чеканить в Ярославле монету (на ней изображался последний из царей, в законности которого ни у кого в России не было сомнения – Федор Иванович).

К рассказу «Воцарение и венчание на царство»

Предание о доблестном подвиге Сусанина – в том виде, в каком его излагает автор, было записано более чем век спустя описанных в нем событий и содержит ряд легендарных подробностей. В частности, зять Сусанина не участвовал в подвиге (иначе о нем было бы сообщение в грамоте царя Михаила о награждении родственников Ивана, данной в 1619 г.); Михаил и его мать, посетив Домнино в ноябре 1612 г., уехали в Макарьево-Унженский монастырь, и их в селе не могло быть. Наиболее вероятно, что польский отряд был в Костромской земле в конце 1612 г., когда Михаил еще не был избран царем, но был лишь одним из наиболее вероятных кандидатов. Сусанина, бывшего вотчинным старостой, поляки пытались заставить указать местонахождение претендента на царство, но тот, несмотря на пытки, отказался это сделать, за что и был убит (либо взялся указать дорогу и завел поляков в болото у с. Исупово, где и погиб). Вероятно, о героической гибели И. Сусанина Михаил узнал лишь в 1619 г., когда вновь посетил Костромской край.

К рассказу «Очищение русской земли от внутренних врагов ее»

Ногаи – кочевой народ, в XV–XVI вв. входивший в состав Ногайской Орды. Ногаи, кочевавшие на Нижней Волге, в 1557 г. признали себя подданными московского царя. Ногаи, кочевавшие в Предкавказье (к северу от Кубани), подчинились Крымскому хану. Именно они, самостоятельно или вместе с крымцами, совершали набеги на русские земли.

К рассказу «Столбовский мир»

Джон Мерик – английский купец, представитель (а затем глава) Московской компании, созданной для торговли с Россией.

К рассказу «Азовское дело»

Кафа – Феодосия.

Черные сотни – объединения городского населения, платившего казенные подати (тягло).

К рассказу «Иноземцы в России»

Олеарий – Адам Олеарий, немецкий путешественник и ученый. В качестве секретаря и переводчика участвовал в посольстве, направленном герцогом Гольштинским Фридрихом в Россию и Персию в 1633–1639 гг. Повторно посетил Россию в 1643 г., приглашался остаться на русской службе. В 1647 г. издал книгу «Описание путешествия гольштинского посольства в Московию и Персию», хорошо иллюстрированную и полную интересных деталей и подробностей.

Ефимок– русское название распространенной в Западной Европе серебряной монеты – талера (первые талеры чеканились в г. Йоахим-сталь (Яхимов) в Чехии).

К рассказу «Последние годы царствования Михаила Феодоровича»

Ксендз – польский католический священник.

К рассказу «Петр Могила»

Основанная П. Могилой в 1632 г. братская коллегия в 1659 г. получила статус академии. Киево-Могилянская академия после присоединения Киева к России стала первым высшим учебным заведением в Московском государстве.

К рассказу «Казаки и борьба их с турками и татарами»

Боплан – Гийом Левассер де Боплан – французский военный инженер и картограф, в 1630–1648 гг. бывший на польской службе, в основном на землях Украины.

Составитель многих подробных карт, а также сочинения «Описание Украины», впервые изданного в 1651 г.

…после Иванова дня – после 23 июня, дня солнцеворота.

бумажная рубаха… – из хлопчатой материи.

К рассказу «Смуты в начале царствования»

Аршины – мерные линейки длиной 71 см. Служили для измерения тканей.

В 1648 г., 25 мая – бунт в Москве, получивший название Соляного (т. е. вызванного налогом на соль), начался 1 июня 1648 г. Волна бунтов в 1648–1650 гг. прокатилась по многим русским городам.

К рассказу «Соборное уложение и судебное дело»

Крестьяне Уложением еще более закрепощались… – Январь 1649 г., когда Уложение было утверждено на Земском соборе, считается временем окончательного оформления в России крепостного права.

Приказные – чиновники, служащие приказов (органов ведомственного управления).

Волынь, Подолия и Галиция – области Правобережной (Западной) Украины.

К рассказу «Малороссия»

Хотя Малороссией назвали Украину в целом, это название закрепилось более тесно за Левобережной (Восточной) частью Украины.

К рассказу «Денежные затруднения и смуты в Москве»

25 июля в Москве вспыхнуло народное волнение – так называемый Медный бунт, вызванный первым в истории России случаем инфляции.

К рассказу «Патриаршество Никона»

Иордань – место на водоеме, приспособленное для церемонии водосвятия (освящения воды) во время крупных церковных праздников.

Государева стопа – большой церемониальный сосуд цилиндрической формы.

Желавший быть блюстителем истины, Никон решился исполнить свой долг… – Есть обоснованные предположения, что одной из причин преобразований Никона было стремление, установив единообразные порядки с иноземными православными церквями, сделать Русскую церковь не национальной, а «вселенской» и тем самым объединить весь православный мир под властью Московского патриарха.

Проклятие двуперстного сложения было большой ошибкой с его стороны. – Оба варианта сложения перстов при крестном знамении опирались на древние традиции; двуперстие символизировало двойную, богочеловеческую природу Христа, троеперстие – св. Троицу.

Триодь постная, Ирмологий, Часослов, Требник – Богослужебные книги. Постная Триодь содержит молитвы на дни Великого поста и на недели подготовки к нему, Ирмологий – песнопения, избранные из различных канонов, Часослов – порядок всех повседневных молитв и церковных служб, кроме литургии (о ней рассказывается в Служебнике), Требник – инструкции для священника по выполнению церковных обрядов и треб (чины отпевания и погребения усопших, освящения воды, крещения младенцев, воцерковления и др.).

Трегубое (троекратное) аллилуйя – троекратное провозглашение молитвенного хвалебного слова «аллилуйя» («Хвалите Господа!»); его пением завершаются некоторые торжественные моменты в православном богослужении, а также пение псалмов во время суточных служб.

Ливреи – форменная одежда слуг.

К рассказу «Разлад между царем и Никоном»

Гаазский митрополит – из палестинского города Газа.

Княгиня Урусова и боярыня Морозова – дочери окольничего Соковнина Евдокия Прокопьевна и Феодосия Прокопьевна, верные последовательницы протопопа Аввакума, за приверженность «старой вере» в 1671 г. были арестованы, но не отказались от своих убеждений и продолжили переписку с сосланным Аввакумом. В конце 1674 г. были заточены в Пафнутьево-Боровском монастыре, где в 1675 г. умерли от голода. Почитаются старообрядцами как святые.

К рассказу «Борьба с расколом»

…нераскаянные (Аввакум, Лазарь, Федор) преданы анафеме и сосланы в ссылку. – Они были в 1667 г. отправлены в Пустозерский острог в низовьях р. Печеры. Аввакум просидел в пустозерской земляной тюрьме 14 лет, продолжая писать свое «Житие» (жизнеописание) и рассылая послания, критикующие новые обряды и поддерживающую их власть.

Стены, построенные еще Филиппом. – Стены Соловецкого монастыря начали еще в XVI в. при Филиппе Колычеве.

22 января 1676 г. удалось уже третьему воеводе взять монастырь приступом. – Предание называет виновником сдачи монастыря предателя инока Феоктиста, показавшего воеводе И. Мещеринову тайный ход в одну из башен.

К рассказу «Восстание Разина»

Стенька Разин. – Разин Степан Тимофеевич (ок. 1630–1671), донской казак, уроженец станицы Зимовейской. В 1667–1669 гг. атаман голутвенных казаков, предводитель похода «за зипунами» на Нижнюю Волгу, Яик (Урал) и берега Каспийского моря. В 1670–1671 гг. вождь одного из крупнейших казацко-крестьянских восстаний.

Полчище Разина 5 сентября явилось под Симбирском – 4 сентября 1670 г.

б июня 1670 г. совершилась лютая казнь. – Разин был схвачен 14 апреля 1671 г. и казнен в Москве на Красной площади возле Лобного места (а не на нем) 6 июня 1671 г.

27 ноября 1670 г. боярин торжественно вступил в город… – на самом деле последний оплот восстания сдался 27 ноября 1671 г.

К рассказу «Новые люди в Москве»

…в Москве уже выросла обширная Немецкая слобода – располагалась на правом берегу р. Яузы, у впадения в нее ручья Кукуй.

…«мушкетеры», «рейтары»… – имеются в виду иностранные наемники на русской военной службе, состоявшие сержантами и офицерами в «полках иноземного строя» – пехотных солдатских и конных рейтарских.

«Синопсис» (от греч. «сжатое изложение») или «Краткое описание о начале русского народа» был впервые издан в Киеве в 1674 г. Использовался как школьный учебник по истории до начала XIX в.

Симеон Полоцкий—до пострижения в монахи Самуил Гаврилович Петровский-Ситнянович (1629–1680), окончил Киево-Могилянскую и Виленскую иезуитскую коллегии. С 1664 г. преподавал в школе для подьячих в московском Спасском монастыре, в 1665 г. состоял переводчиком при Паисии Лигариде. В 1667 г. назначен придворным поэтом и воспитателем царских детей – сыновей Алексея (ум. подростком в 1670 г.) и Федора (будущего царя) и царевны Софьи (будущей правительницы).

Юрий Крижанич—родился в Хорватии, учился в Загребе, Вене, Болонье, был знатоком языков, права, богословия. Служил миссионером, был сторонником объединения всех направлений христианства в единую всемирную церковь. В 1659 г. прибыл в Москву, но как сторонник церковной унии был в 1661 г. сослан в Тобольск. Проведя в ссылке 14 лет, был освобожден после смерти Алексея Михайловича (1676) и вскоре покинул Россию. Погиб под Веной в 1683 г., в сражении с турками.

…родное ему племя – хорваты – было подавлено ими. – С 1526 г. Хорватия оказалась под властью австрийской династии Габсбургов.

Котошихин Григорий Карпович – писец, затем подьячий Посольского приказа. Участвовал в переговорах со шведами, закончившихся подписанием в 1661 г. Кардисского мира. В 1664 г. поссорился с воеводой князем Ю. А. Долгоруким, под началом которого он состоял на Украине, и бежал в Польшу, затем в Германию и, наконец, в Швецию. Там он принял лютеранство, принял имя Ивана-Александра Селицкого и поступил на шведскую службу. В Стокгольме Котошихин написал книгу «О России в царствование Алексея Михайловича», в которой давал подробное и точное описание жизни России и в то же время резко критиковал старые московские порядки. В 1667 г. Котошихин был казнен по обвинению в убийстве, совершенном в пьяной драке.

К рассказу «Последние годы царствования Алексея Михайловича»

…принять Украину в подданство на тех условиях, на каких подчинились ему Молдавия и Валахия. – Господари Молдавии и Валахии (Румынии) были вассалами турецкого султана, при этом княжества сохраняли внутреннее самоуправление.

В тот же год отправлен был посланник в Китай. – Это был выходец из Молдавии Николай Спафарий (Милеску). Первая же российская дипломатическая миссия достигла Пекина еще в 1618 г. (во главе с И. Петлиным).

…здесь возникли столкновения из-за берегов Амура. – Впервые достиг Амура отряд Василия Пояркова, вышедший из Якутска в 1643 г. Пройдя Амур до устья, Поярков завершил поход в 1646 г. В 1649–1651 гг. новый путь на Амур из Якутска проложил отряд Ерофея Хабарова, который в 1651 г. основал на берегах Амура первые русские остроги (Албазин и др.). Тогда же начались первые столкновения с маньчжурами, которые к тому времени захватили власть в Китае, а Приамурье, заселенное племенами дауров и дючеров, считали своим владением (хотя поселений и укреплений там не имели). Русским землепроходцам и казакам в Приамурье в 1650-х и 1680-х гг. пришлось выдержать несколько походов маньчжурско-китайской армии. Лишь в 1689 г. в Нерчинске был заключен договор о разграничении Приамурья между Россией и маньчжурско-китайской империей Цинь.

…до северных берегов Сибири, до Охотского моря, а на юге – до озера Байкал и до китайских границ. – В 1633–1637 гг. русские землепроходцы во главе с Иваном Ребровым достигли рек Яны и Индигирки и Восточно-Сибирского моря. В 1639 г. отряд Ивана Москвитина вышел к Охотскому морю. В 1643 г. отряд Курбата Иванова достиг берега Байкала (одно из первых описаний озера составил протопоп Аввакум, во время сибирской ссылки приписанный к отряду Афанасия Пашкова). В 1648 г. Семен Дежнев и Федор Попов обошли по морю «Чукотский нос», впервые пройдя проливом между Северным Ледовитым и Тихим океаном.

К рассказу «Внешние события»

Калмыки – народ западно-монгольского происхождения, в конце XVI-начале XVII в. переселившийся из Центральной Азии в степи

Нижней Волги, Прикаспийской низменности и Предкавказья. В 1608–1657 гг. постепенно приняли российское подданство. В XVII в. часто сталкивались из-за пастбищ с ногаями, казахами, кабардинцами и другими скотоводческими народами.

Киргизы – так часто называли вплоть до начала XX в. казахов.

Тунгусы – эвенки.

К рассказу «Уничтожение местничества»

Голицын Василий Васильевич (1643–1714) – князь, государственный деятель. При Федоре Алексеевиче был возведен в бояре, возглавлял Владимирский судный и Пушкарский приказы. При царевне Софья (1682–1689) фактический глава правительства, глава Посольского приказа. Подписал с Польшей «вечный мир» (1686), провел два неудачных похода против Крымского ханства (1687,1689). После отстранения Петром I царевны Софьи от власти Голицын был сослан до конца жизни в Пинегу (Архангельская обл.).

К рассказу «Церковные дела и просвещение»

Главные заводчики раскола – Аввакум, Феодор, Лазарь и Епифаний – погибли на кострах. 14 апреля 1682 г. протопоп Аввакум Петров и единомышленники – священник Лазарь, дьякон Федор и инок Епифаний – были сожжены в Пустозерске в деревянном срубе. С тех пор почитаются старообрядцами как святые мученики.

…разработка вопроса об этой школе была последним делом Симеона Полоцкого (ум. 1682). – Симеон Полоцкий (умерший в августе 1680 г.), возможно, участвовал в составлении первоначального проекта устройства в Москве академии. Проект устава академии был представлен на утверждение Федора Алексеевича в 1682 г. Сильвестром Медведевым, учеником Симеона, придворным поэтом и библиотекарем. В 1682 г. удалось открыть лишь школу, где изучалась латынь. Лишь в 1686 г., благодаря прибывшим в Москву греческим ученым-монахам братьям

С. и И. Лихудам, Славяно-греко-латинская академия начала свою работу.

Возвращение из ссылки этого боярина. – Артамон Матвеев, вернувшись из ссылки в Москву 11 мая 1682 г., 15 мая был убит восставшими стрельцами вместе с братьями царицы Натальи Иваном и Афанасием Нарышкиными и прочими сторонниками возведения на царский престол царевича Петра (будущего царя и императора).

К рассказу «Москва»

До 1611 г. в нем насчитывали до миллиона жителей… – Эта цифра явно завышена. С учетом убыли населения от войн, пожаров и эпидемий, в XVII в. население колебалось в пределах 100–200 тысяч человек.

К рассказу «Состав населения и государственный строй»

…ведших свое начало… от других западноевропейских выходцев. – В XVII в. многие боярские и дворянские фамилии нарочно измышляли себе родословные, выдумывая знатных предков – выходцев из иных земель.

…Югорский… Болгарский и иных… Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северные страны Повелитель, Государь Иверские земли, Карталинских и Грузинских царей… – В царский титул были включены не только русские земли и царства-«осколки» Золотой Орды, но и иные земли, присоединенные к России, или те, на которые русские цари только претендовали. Югрой называлась часть Западной Сибири, заселенная хантами (остяками) и манси (вогулами); «Болгарская земля» – земли бывшей Волжско-Камской Булгарии; Удорская земля – в бассейне р. Мезень (Коми), Обдорская земля – север Западной Сибири (Ямало-Ненецкий округ), Конда – бывшее мансийское княжество на левом берегу Иртыша. Иверская земля – Грузия; Карталания (Картлия, Картвелия) – Восточно-Грузинское царство. В конце XVI–XVII вв. грузинские правители неоднократно пытались заключить союз с Россией, в т. ч. приняв российское подданство; это дало царям московским именовать себя государями грузинских земель. В Москве в XVII в. по долгу проживали грузинские царевичи и цари, спасавшиеся от врагов и соперников в борьбе за власть(например, Ираклий I, будущий царь Картлии, Арчил II, царь Имеретии и Кахетии). …при Алексее Михайловиче всего четыре. – Последним полноценным земским собором считается собор 1653 г., постановивший принять Украину в российское подданство.

К рассказу «Войско»

Драгуны – кавалерийские части, обученные (в отличие от чистых конников – рейтар) действиям и в конном, и в пешем строю.

«Учение и хитрость ратного строения пехотных людей» – устав войск «нового строя», первый русский воинский устав и руководство по обучению солдат, был издан в 1647 г. по указу царя Алексея Михайловича (огромным по тем временам тиражом 1200 экземпляров). В основу «Учения…» был положен перевод с немецкого известного труда датского военного деятеля Иоганна Якоби фон Вальхаузена «Основание военного искусства», в котором был обобщен опыт организации войск по образцу нидерландской армии Морица Оранского (начало XVII в.).

Петрей – Петр Петрей де Ерзелунда (Пер Персон), шведский дипломат. В 1602–1606 гг. служил в России; посетил Россию в качестве посланника шведского короля Карла IX в 1608 г. (заключил договор с Василием Шуйским) и в 1611 г. (для обличения Лжедмитрия III, объявившегося в Ивангороде). В 1615 г. издал в Стокгольме (а в 1620 г. переиздал в Лейпциге с дополнениями) «Историю и сообщение о великом княжестве Московском».

К рассказу «Государственные доходы, промышленность и торговля»

Самой знаменитой ярмаркой была Макарьевская. – На берегу Волги, в 88 км ниже Нижнего Новгорода.

Родословные таблицы

Дом Рюрика

Дом Гедимина

Дом Романовых

Иллюстрации

В.М. Васнецов. «Крещение Руси». 1885–1896 гг.

1. М. В. Нестеров. «Святая княгиня Ольга». 1927 г.

2. Бармы. XVII в.

3. М. В. Нестеров. «Святой князь Александр Невский». 1894 г.

4. Золотая чарка, украшенная чернью, эмалью и жемчужиной. XVII в.

5. А.П. Рябушкин. «Воскресный день». 1889 г.

6. А.П. Рябушкин. «Княжеский суд». 1902 г.

1. В.И. Суриков. «Степан Разин». 1906 г.

2. К. Е.Маковский. «Свадебный пир в боярской семье». 1883 г.

3. В.М. Васнецов. «Царь Иван Васильевич Грозный». 1897 г.

4. Н. В. Неврев. «Бытовая сцена XVII века». Начало 1890-х гг.

5. Н. В. Неврев. «Василиса Мелентьевна и Иван Грозный». 1890-е гг.

1. И. Е. Репин. «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». 1880–1891 гг.

2. Н. В. Неврев. «Кончина митрополита Филиппа». 1898 г.

3. В.И.Суриков. «Боярыня Морозова». 1887 г.

4. В.И.Суриков. «Боярская дочь». 1884–1887 гг.

1. М.В. Нестеров. «Шутовской кафтан. Боярин Дружина Андреевич Морозов перед Иваном Грозным». 1885 г.

2. А.П. Рябушкин. «Иван Грозный с приближенными». 1901 г.

3. В.И.Суриков. «Покорение Сибири Ермаком». 1895 г.

4. Корчик. XVII в.

5. Братина с крышкой. XVII в.

6. Братина. Середина XVII в.

7. Серебряный ковш с позолотой. Конец XVI в.

1. С. В. Иванов. «Смутное время». 1908 г.

2. Венец. XVII в.

3. Серьги-«голубцы». XVII в.

4. Рукавица сокольничего. XVII в.

5. Волосник – женский головной убор. XVII в.

6. Серьги. Серебро, эмаль, жемчуг. XVII в.

7. Н. В. Неврев. «Дмитрий Самозванец». XVII в.

8. В.П. Верещагин. «Осада Троице-Сергиевой лавры». 1891 г.

1. Золотая тарелка с многоцветной эмалью по резьбе и рубинами. XVII в.

2. Серьги. Серебро, эмаль, жемчуг. XVII в.

3. Золотая тарелка с росписью. XVII в.

4. Флакон и подвески-ароматницы. XVII в.

5. Г.И. Угрюмов. «Призвание Михаила Федоровича Романова на царство 14 марта 1613 года». Около 1800 г.

1. А.П. Рябушкин. «Сидение царя Михаила Федоровича с боярами в его государевой комнате». 1893 г.

2. Ларец, украшенный эмалью. XVII в.

3. Нож и вилка. XVII в.

4. Ларец. XVII в.

5. Ларец-теремок. Конец XVII в.

6. Чаша, украшенная эмалью. Конец XVII в.

7. Стакан, украшенный эмалью. XVII в.

8. Царский рукомой. Конец XVII в.

9. Серьги. Серебро, эмаль, жемчуг, перламутр. Середина XVII в.

1. А.П. Рябушкин. «Московская улица XVII века в праздничный день». 1895 г.

2. Братина. XVII в.

3. Серебряная чарка с позолотой. XVII в.

Content

Василий Дмитриевич Сиповский
Родная старина

Василий Дмитриевич Сиповский и «Родная старина»

Из предисловия к первому изданию

Вступление

Откуда узнаем мы наше прошлое

Восточная Европа до начала Русского государства

Природа страны

Древнейшие обитатели Восточной Европы

Славяне

Соседи восточных славян

Предания о первых русских князьях

О Рюрике, Аскольде и Дире

Предания об Олеге

Предания об Игоре

Предания об Ольге

Предания о Святославе

Быт русских в девятом–десятом столетиях

Принятие христианства и распространение его на Руси

Владимир–язычник

Сказание об испытании вер

Крещение Владимира, киевлян и новгородцев

Первоучители славян – святые Кирилл и Мефодий

Владимир–христианин

Усобицы по смерти Владимира

Княжение Ярослава

Русская Правда

Сношения с иноземцами

Время удельных смут и усобиц

Усобицы при сыновьях Ярослава

Усобицы при внуках Ярослава

Ослепление Василька

Новые усобицы

Борьба с половцами

Владимир Мономах

Усобицы при сыновьях и внуках Владимира Мономаха

Сказание о походе Игоря

Монашество и просвещение на Руси в девятом–двенадцатом столетиях

Начало русского монашества

Святой Феодосий

Значение Киево–Печерского монастыря

Борьба с язычеством

Просвещение

Новгород и Владимир

Древний Новгород и его торговля

Новгородская община

Былины новгородские

Новгородские церкви и монастыри

Суздальская область

Андрей Боголюбский

Всеволод III

Борьба Суздаля с Новгородом

Государственный строй и быт русских одиннадцатого–тринадцатого столетий

Злые времена татарщины

Первая встреча русских с татарами

Татары

Нашествие татар на Северную Русь

Нашествие татар на Южную Русь

Поездки русских князей в Орду

Даниил Романович

Александр Невский

Смуты при сыновьях Александра Невского

Юрий и Иван Даниловичи

Состояние Русской земли в тринадцатом–четырнадцатом столетиях

Северные монастыри

Симеон Гордый, Иоанн II и Димитрий Донской

Куликовская битва

Нашествие Тохтамыша

Княжение Василия I (1389–1425)

Усиление Москвы

Нашествие Тамерлана и Едигея

Литва и Русь

Литва

Литовцы и крестоносцы

Гедимин

Ольгерд и Кейстут

Ягелло и Витовт

Княжение Василия II (1425–1462)

Усобицы между московскими князьями

Флорентийский собор

Падение Константинополя

Княжение Ивана III (1462–1505)

Падение Новгорода

София Палеолог

Конец татарского ига

Уничтожение уделов

Борьба с Литвою

Церковные смуты

Внутренние дела

Княжение Василия III (1505–1533)

Новые порядки в Москве

Падение Пскова и других уделов

Войны с Литвою и татарами

Церковные дела

Семейные дела и смерть великого князя

Московия пятнадцатого–шестнадцатого столетий по рассказам иноземцев

Страна

Прием послов

Власть государя

Военное дело

Нравы и обычаи

Город Москва

Промышленность и торговля

Царствование Иоанна IV (1533–1584)

Правление Елены и бояр

Детство царя Ивана

Венчание на царство Ивана IV и первые годы его правления

Суд и управление

Стоглав

Домострой

Покорение Казани и Астрахани

Книгопечатание в Москве

Войны со Швецией и Ливонией

Удаление Сильвестра и Адашева

Измена Курбского и переписка его с царем

Послание Курбского

Послание царя

Александровская слобода и опричники

Митрополит Филипп

Разгром Новгорода и московские казни

Война с соседями

Антоний Поссевин

Покорение Сибири

Последние годы царствования Грозного

Царствование Феодора Ивановича (1584–1598)

Боярские смуты

Домашняя жизнь царя

Войны и сношения с соседями

Учреждение патриаршества

Убиение царевича Димитрия

Прикрепление крестьян к земле

Избрание Бориса Годунова на престол

Царствование царя Бориса (1598–1604)

Русские нравы и обычаи по рассказам иностранцев

Начало смут в царствование Бориса

Лжедмитрий I

Смутное время

Измена Басманова и гибель Годунова

Царствование Лжедмитрия I (1605–1606) и Василия Шуйского (1606–1610)

Смерть Лжедмитрия I

Полуцарь

Восстания против Василия

Тушинский вор

Осада Троицкой лавры

Разорение земли тушинцами

Скопин–Шуйский

Сведение с престола Василия Ивановича

Междуцарствие (1610–1613)

Поляки в Москве

Московские послы под Смоленском

Патриарх Гермоген

Народное движение против поляков

Страстная неделя в Москве

Русское ополчение под Москвою

Взятие Смоленска поляками

Лихолетье

Минин и Пожарский

Освобождение Москвы и избрание царя

Царствование Михаила Феодоровича (1613–1645)

Воцарение и венчание на царство

Очищение Русской земли от внутренних врагов ее

Столбовский мир

Война с Польшей и Деулинское перемирие

Патриарх Филарет и его деятельность

Вторая война с Польшей

Азовское дело

Иноземцы в России

Последние годы царствования Михаила Феодоровича

Западная Русь в конце XVI и в начале XVII в.

Люблинская уния

Иезуиты в Литве и Западной Руси

Состояние западнорусской церкви в конце XVI в.

Церковная уния

Борьба православия с унией

Петр Могила

Казаки и борьба их с турками и татарами

Казацкие думы о турецкой неволе

Казацкие восстания против Польши

Угнетение крестьян

Новые восстания казаков

Запорожская Сечь

Царствование Алексея Михайловича (1645–1676)

Смуты в начале царствования

Соборное уложение и судебное дело

Присоединение Малороссии. Богдан Хмельницкий

Восстание на Украине

Борьба Польши с казаками

Вторая война Хмельницкого с Польшей

Переяславская рада

Малороссия

Война с Польшей и Швецией

Смерть Хмельницкого и смуты в Малороссии

Денежные затруднения и смуты в Москве

Царь Алексей Михайлович

Возвышение Никона

Патриаршество Никона

Исправление богослужебных книг и обрядов

Разлад между царем и Никоном

Суд над Никоном

Борьба с расколом

Восстание Разина

Новые люди в Москве

Ордин–Нащокин и Матвеев

Последние годы царствования Алексея Михаиловича

Царствование Феодора Алексеевича (1676–1682)

Придворные дела и падение А. С. Матвеева

Внешние события

Уничтожение местничества

Церковные дела и просвещение

Состояние русской земли к исходу XVII в.

Страна, деревни, села и города

Москва

Состав населения и государственный строй

Войско

Государственные доходы, промышленность и торговля

Домашний быт

Распорядок повседневной жизни

Семейный быт

Состояние образованности

Удовольствия и развлечения

Заключение

Комментарии

К предисловию к первому изданию

К вступлению

К рассказу «Природа страны»

К рассказу «Древнейшие обитатели Восточной Европы»

К рассказу «Славяне»

К рассказу «Соседи Восточных славян»

К рассказу «О Рюрике, Аскольде и Дире»

К рассказу «Предания об Олеге»

К рассказу «Предания об Игоре»

К рассказу «Предания о Святославе»

К рассказу «Сказание об испытании вер»

К рассказу «Крещение Владимира, киевлян и новгородцев»

К рассказу «Первоучители славян – святые Кирилл и Мефодий»

К рассказу «Княжение Ярослава»

К рассказу «Русская Правда»

К рассказу «Усобицы при сыновьях Ярослава»

К рассказу «Владимир Мономах»

К рассказу «Усобицы при сыновьях и внуках Владимира Мономаха»

К рассказу «Сказание о походе Игоря»

К рассказу «Святой Феодосий»

К рассказу «Значение Киево-Печерского монастыря»

К рассказу «Просвещение»

К рассказу «Древний Новгород и его торговля»

К рассказу «Новгородская община»

К рассказу «Былины новгородские»

К рассказу «Борьба Суздаля с Новгородом»

К рассказу «Первая встреча русских с татарами»

К рассказу «Татары»

К рассказу «Нашествие татар на Северную Русь»

К рассказу «Нашествие татар на Южную Русь»

К рассказу «Поездки русских князей в Орду»

К рассказу «Даниил Романович»

К рассказу «Александр Невский»

К рассказу «Смуты при сыновьях Александра Невского»

К рассказу «Юрий и Иван Даниловичи»

К рассказу «Состояние русской земли в тринадцатых– четырнадцатых столетиях»

К рассказу «Симеон Гордый, Иоанн II и Димитрий Донской»

К рассказу «Куликовская битва»

К рассказу «Нашествие Тохтамыша»

К рассказу «Нашествие Тамерлана и Едигея»

К рассказу «Литовцы и крестоносцы»

К рассказу «Ягелло и Витовт»

К рассказу «Усобицы между московскими князьями»

К рассказу «Флорентийский собор»

К рассказу «Падение Константинополя»

К рассказу «Падение Новгорода»

К рассказу «София Палеолог»

К рассказу «Конец татарского ига»

К рассказу «Уничтожение уделов»

К рассказу «Борьба с Литвою»

К рассказу «Церковные смуты»

К рассказу «Внутренние дела»

К рассказу «Новые порядки в Москве»

К рассказу «Падение Пскова и других уделов»

К рассказу «Война с Литвою и Татарами»

К рассказу «Церковные дела»

К рассказу «Семейные дела и смерть великого князя»

К рассказу «Московия пятнадцатого–шестнадцатого столетий по рассказам иноземцев»

К рассказу «Правление Елены и Бояр»

К рассказу «Венчание на царство Ивана IV и первые годы его правления»

К рассказу «Суд и управление»

К рассказу «Стоглав»

К рассказу «Покорение Казани и Астрахани»

К рассказу «Книгопечатание в Москве»

К рассказу «Войны со Швецией и Ливонией»

К рассказу «Удаление Сильвестра и Адашева»

К рассказу «Измена Курбского и переписка его с царем»

К рассказу «Александровская слобода и опричники»

К рассказу «Митрополит Филипп»

К рассказу «Война с соседями»

К рассказу «Антоний Поссевин»

К рассказу «Последние годы царствования Грозного»

К рассказу «Войны и сношения с соседями»

К рассказу «Учреждение патриаршества»

К рассказу «Убиение царевича Димитрия»

К рассказу «Прикрепление крестьян к земле»

К рассказу «Избрание Бориса Годунова на престол»

К рассказу «Царствование Царя Бориса»

К рассказу «Русские нравы и обычаи по рассказам иностранцев»

К рассказу «Начало смут в царствование Бориса»

К рассказу «Лжедмитрий I»

К рассказу «Смерть Лжедмитрия I»

К рассказу «Восстания против Василия»

К рассказу «Тушинский вор»

К рассказу «Осада Троицкой лавры»

К рассказу «Скопин–Шуйский»

К рассказу «Сведение с престола Василия Ивановича»

К рассказу «Поляки в Москве»

К рассказу «Минин и Пожарский»

К рассказу «Воцарение и венчание на царство»

К рассказу «Очищение русской земли от внутренних врагов ее»

К рассказу «Столбовский мир»

К рассказу «Азовское дело»

К рассказу «Иноземцы в России»

К рассказу «Последние годы царствования Михаила Феодоровича»

К рассказу «Петр Могила»

К рассказу «Казаки и борьба их с турками и татарами»

К рассказу «Смуты в начале царствования»

К рассказу «Соборное уложение и судебное дело»

К рассказу «Малороссия»

К рассказу «Денежные затруднения и смуты в Москве»

К рассказу «Патриаршество Никона»

К рассказу «Разлад между царем и Никоном»

К рассказу «Борьба с расколом»

К рассказу «Восстание Разина»

К рассказу «Новые люди в Москве»

К рассказу «Последние годы царствования Алексея Михайловича»

К рассказу «Внешние события»

К рассказу «Уничтожение местничества»

К рассказу «Церковные дела и просвещение»

К рассказу «Москва»

К рассказу «Состав населения и государственный строй»

К рассказу «Войско»

К рассказу «Государственные доходы, промышленность и торговля»

Родословные таблицы

Иллюстрации