Хэнд Синтия

Безграничная (ЛП)

Синтия Хэнд

«Безграничная»

Неземная — 3

Посвящается моему отцу, Роду.

Тот, кто пред тьмой направит

К пристанищу чрез бездну твой полет,—

Меня в пути суровом не оставит

И к цели приведет.

Уильям Каллен Брайант^1

ПРОЛОГ

Первое, что я узнала — темнота. Например, кто-то просто выключил свет. Я щурюсь в темноте небытия, напрягаясь, чтобы что-то увидеть, хотя бы что-нибудь, но мои глаза не могут сфокусироваться. Предварительно я убеждаюсь, что стою на полу, который, как ни странно раскосый и словно наклонен вниз. Я делаю шаг назад, и моя нога упирается во что-то твердое. Останавливаюсь. Стараюсь восстановить равновесие. Прислушиваюсь.

Раздаются голоса, слабые голоса, откуда-то сверху.

Я не знаю, что это за видение, где я, и что должна делать, не знаю от кого прячусь. Но я уверена в одном: я прячусь.

И происходит что-то ужасное.

Возможно, я плачу. Шмыгаю носом, но не пытаюсь вытереть его. Я не двигаюсь с места. Боюсь. Думаю, что я могла бы вызвать свое Сияние, но тогда они меня обязательно найдут. Вместо этого я стискиваю свои пальцы в кулаки, чтобы остановить дрожь, которая охватывает все мое тело. Темнота окутывает меня, и на мгновение я пересиливаю в себе желание вызвать Сияние, так сильно, что ногти впиваются в ладони, оставляя следы.

«Все в порядке, — говорю я себе. — Успокойся».

И я позволяю тьме полностью поглотить себя.

ГЛАВА 1. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА «ФЕРМУ»

Я резко прихожу в себя и обнаруживаю, что нахожусь посреди своей спальни. Груды старых журналов, которые я уронила, валялись у моих ног, когда меня застало видение. Мое дыхание все еще таилось в легких; мои мышцы напряглись, словно готовились к бегу. Свет, льющийся через окно, режет глаза. Я моргаю, глядя на Билли, подпирающую косяк двери моей спальни и понимающе улыбающуюся.

— В чем дело, малыш? — спрашивает она, когда я не отвечаю. — Видение?

Я тяжело вздохнула.

— Откуда ты знаешь?

— Я их тоже вижу. К тому же, я уже была среди людей, в жизни которых видения присутствуют большую часть моей жизни. Я узнаю их, стоит мне только взглянуть на их лицо. — Она приобнимает меня за плечи и садится рядом на край кровати. Мы ждем, пока мое дыхание успокоится. — Ты хочешь поговорить об этом? — спрашивает она.

— Пока не о чем говорить, — отвечаю я. — Может, это не только мое видение?

Билли качает головой.

— Если ты захочешь, то всегда можешь рассказать мне все, если это поможет тебе. Но видения, по-моему, твои и только твои.

Я вздохнула с облегчением от того, как она непринужденно об этом говорит.

— Как ты это делаешь? — Через минуту спрашиваю я. — Как ты можешь нормально жить, когда знаешь, что случится что-то плохое?

Она улыбается, но в ее улыбке кроется боль. Она кладет свою теплую смуглую руку поверх моей.

— Нужно научиться находить свое счастье, детка, — говорит она. — Выяснить, что является смыслом твоей жизни и держаться за это. Попытаться перестать беспокоиться о том, чего ты не в силах изменить.

— Легче сказать, чем сделать, — вздыхаю я.

— Это войдет в привычку. — Она похлопала меня рукой по плечу, после чего легонько его сжала. — Ты в порядке? Готова к великим свершениям?

Я выдавила слабую улыбку. — Да, мэм.

— Отлично, тогда приступай к работе, — игриво говорит она. Я снова начинаю заниматься тем, чем занималась до того, как меня настигло видение — упаковываю вещи. Билли же берет пистолет со скотчем и начинает заклеивать готовые коробки. — Ты знаешь, я помогала твоей маме упаковывать вещи в Стэнфорд еще в 1963 году. Тогда мы жили в одной комнате в Сан-Луис-Обиспо, в маленьком домике на пляже.

«Я буду скучать по Билли», — думаю я, в то время как она продолжает работать. Большую часть времени, когда я смотрю на нее, я не могу не видеть в ней маму. И это вовсе не из-за внешности, ведь они совсем не похожи, за исключением того, что обе высокие и красивые. Дело в том, что, как у лучшей подруги моей мамы примерно последние лет сто, у Билли миллион воспоминаний, как, например, это о Стэнфорде. Веселые и грустные истории, например, о том, как маме сделали плохую стрижку, или как она подожгла кухню, пытаясь приготовить бананы «фламбе»2, или как они были медсестрами во время Первой мировой войны, и мама спасла жизнь человека при помощи заколки и резинки. Быть с Билли это почти то же самое, что быть рядом с мамой. Те несколько минут, когда она рассказывает истории, мама как будто снова жива.

— Эй, ты в порядке? — спрашивает Билли

— Почти готово. — Я кашляю, чтобы скрыть хрипоту в голосе, складываю последний свитер, кладу его в коробку и оглядываюсь. Хоть я упаковала не все, а оставила на стенах плакаты и кое-что еще из моих вещей, моя комната выглядит опустевшей, словно я уже переехала из этого места.

— Не могу поверить, что послезавтра я буду жить не здесь.

— Ты можешь вернуться домой в любое время, — говорит Билли. — Помни об этом. Это твой дом. Только позвони и скажи мне, что ты уже в пути, и я прибегу, чтобы застелить кровать свежими простынями.

Она похлопала меня по руке и пошла вниз, чтобы поставить коробки в свой грузовик. Завтра она тоже отправится в Калифорнию, в то время как брат Анжелы уже начнет учебу в предпоследнем классе средней школы Джексон Хоул. Ему нравится играть в футбол, пить рано утром отвратительные протеиновые коктейли и бросать массу разнопарных вонючих носков в корзину для белья. Мне следует прямо сейчас пойти к нему, постучать в дверь и услышать, как он скажет «Уходи!», но в любом случае я войду, и тогда он посмотрит на меня из-за своего компьютера, и возможно, убавит свою ритмичную музыку на один-два тона, ухмыльнется и спросит «Ты еще здесь?», и может быть, я придумаю в ответ что-нибудь остроумное. Но, в конечном счёте, мы оба знаем, что он будет скучать по мне, а я буду скучать по нему.

Я уже скучаю по нему.

Внизу хлопает входная дверь.

— Ты ждешь кого-нибудь? — спрашивает Билли.

И я слышу, как на подъездной дорожке останавливается машина.

— Нет, — кричу я. — Кто это?

— Это к тебе, — говорит она.

Я спускаюсь по лестнице.

— О, хорошо, что ты еще здесь, — говорит Венди, когда я открываю дверь. — Я боялась, что не застану тебя дома.

Инстинктивно я осматриваюсь в поисках Такера, мое сердце бьется, как сумасшедшее.

— Его здесь нет, — тихо шепчет Венди. — Он...

Ох. Он не хочет видеть меня.

Я пытаюсь улыбаться, хотя в груди что-то сжалось от боли. «Ну и правильно, — думаю я. — Зачем ему хотеть меня видеть? Мы расстались. И он продолжает жить».

Я заставляю себя сосредоточиться на Венди. Она прижимает к груди картонную коробку, словно боится, что та может от нее улететь, и переминается с ноги на ногу.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— У меня осталось кое-что из твоих вещей, — отвечает она. — Завтра я еду в университет и я... я подумала, что ты, возможно, захочешь забрать их.

— Спасибо. Я тоже завтра уезжаю, — говорю я.

Однажды, когда ее брат и я впервые встретились, Венди сказала мне, что если я причиню боль Такеру, она похоронит меня в конном навозе. С тех пор, как мы расстались, какая-то часть меня ожидала, что она появится здесь с лопатой и врежет мне по голове. Какая-то часть меня думает, что, может быть, я заслуживаю этого. Но вот она здесь, вся такая хрупкая, а в глазах надежда, словно она скучала по мне этим летом. Словно она все еще хочет быть моей подругой.

— Спасибо, — повторяю я.

Я улыбаюсь и протягиваю руку к коробке. Она застенчиво улыбается в ответ и отдает ее мне. Внутри несколько DVD-дисков, журналов, моя потрепанная копия «Академии Вампиров» и несколько других книг, пара туфель, которую я одолжила ей для выпускного вечера.

— Как прошла поездка в Италию? — спрашивает она, когда я поставила коробку рядом с дверью. — Я получила твою открытку.

— Великолепно.

— Бьюсь об заклад, что так, — говорит она с завистливым вздохом. — Я всегда хотела посетить Европу. Увидеть Лондон, Париж, Вену... — Она улыбается. — Эй, а как насчет того, чтобы показать мне свои фотографии? Я хотела бы посмотреть. Если у тебя есть время.

— Конечно.

Я бегу наверх, беру ноутбук, затем мы садимся на диван в гостиной и смотрим мои фотографии, сделанные этим летом. Она прижимается своим плечом к моему, пока мы смотрим на фотографии Колизея, Триумфальных Арок, катакомб, Тосканы с ее виноградниками и холмами, Флоренции, и меня в глупой позе «я держу ее» возле Пизанской Башни.

А затем мелькает фото Анжелы и Пена наверху Собора Святого Петра.

— Подожди, вернись, — говорит Венди, когда я пролистываю ее.

Я неохотно нажимаю на кнопку возврата.

— Кто это? — замирает она.

Я понимаю, о чем она. Пен выглядит очень сексуально. Есть нечто магнетическое в его карих глазах, мужественном совершенстве его лица и все такое, но черт. Только не Венди.

— Просто парень, которого мы встретили в Риме, — говорю я Венди. Это довольно близко к истине, если не вдаваться в мельчайшие подробности об Анжеле и ее тайне, а–ля «поклянись, что никому не скажешь, Клара, об этом парне», который, по ее словам, всего лишь курортный роман. С тех пор, как мы вернулись в Вайоминг, она говорила: «Какой Пен?», — словно она никогда его не встречала.

— Я упоминала, что хочу поехать в Италию? — спрашивает Венди, подняв брови. — Вау!

— Да, там много горячих парней, — признаю я. — Конечно, потом они становятся мужиками среднего возраста с пивным брюхом в костюмах от Армани, с зачесанными назад волосами, которые смотрят на тебя типа «как дела?» — Я демонстрирую ей свою лучшую извращенную итальянскую усмешку, задираю подбородок вверх и посылаю ей воздушный поцелуй.

Она смеется.

— Фу.

Я закрываю ноутбук, довольная, что мы перестали говорить о Пене.

— Вот, как было в Италии. — Я похлопала себя по животу. — Я набрала пять фунтов, благодаря пасте.

— Ну, в любом случае, раньше ты была слишком тощей, — говорит Венди.

— Ну, спасибо.

— Ненавижу портить веселье, но я должна идти, — говорит она. — Мне еще нужно сделать кучу дел до завтра.

Мы стоим, и я поворачиваюсь к ней, мгновенно растерявшись при мысли о прощании.

— У тебя все будет просто потрясающе в штате Вашингтон, у тебя будут любые развлечения, и ты станешь самым лучшим ветеринаром на свете, но мне так будет тебя не хватать, — говорю я.

Ее глаза тоже полны слез.

— Мы будем видеться на каникулах, правда? И ты всегда можешь написать мне, ты же знаешь. Не пропадай.

— Не буду. Обещаю.

Она обнимает меня.

— Пока, Клара, — шепчет она. — Береги себя.

Когда она уходит, я беру коробку, несу ее в свою комнату и закрываю дверь, после чего вытряхиваю ее содержимое на кровать. Там, среди вещей, которые я одолжила Венди, я нахожу некоторые вещи Такера: рыболовную приманку, которую я купила ему в рыболовном магазине в Джексоне — его счастливую приманку «Морковку», как он ее называл — засушенный полевой цветок из венков, которые он когда-то плел мне на голову, смешанный диск, который я записала ему в прошлом году, с песнями о ковбоях, полетах и любви, который он слушал много раз, хотя, должно быть, думал, что это банально. Он вернул мне все это. Я ненавижу то, как сильно это ранит меня, и что я все еще цепляюсь за то, что было между нами, поэтому я аккуратно складываю все вещи обратно в коробку, заклеиваю ее скотчем, ставлю ее в дальний угол шкафа и говорю: «Прощай».

— «Клара».

Я слышу в голове голос, зовущий меня по имени прежде, чем слышу его в реальности. Я стою во дворе Стэнфордского университета, посреди более чем полторы тысячи первокурсников и их родителей, но я слышу его громко и ясно. Я пробираюсь сквозь толпу, ищу его волнистые темные волосы, ярко-зеленые глаза. И вдруг вокруг меня образуется брешь, и я вижу его, на расстоянии около двадцати футов, стоящего спиной ко мне. Как обычно. И, как обычно, это, как звон колоколов внутри меня, в своем роде, узнавание.

Я прижимаю ладони ко рту и кричу.

— Кристиан!

Он поворачивается. Мы пробираемся навстречу друг другу через толпу. В мгновение ока я рядом с ним, ухмыляюсь ему, почти смеюсь, потому это такое приятное чувство снова быть вместе после столь долгого времени.

— Эй, — говорит он. Ему приходится говорить громко, чтобы быть услышанным среди шума людей вокруг нас. — Так удивительно встретить тебя здесь.

— Да, кажется, так и есть.

До этой минуты мне никогда не приходило в голову, как сильно я за ним соскучилась. Я была так занята, скучая по другим людям — маме, Джеффри, Такеру, папе — захваченная этими чувствами, я упустила его. Но сейчас ... это похоже на то, как часть тебя перестает болеть, и вдруг ты снова чувствуешь себя здоровой и невредимой, и только тогда ты понимаешь, что тебе было больно. Я скучала по его голосу в своей голове и в реальности. Я скучала по его лицу. Его улыбке.

— Я тоже по тебе скучал, — говорит он смущенно, наклоняясь к моему уху, чтобы я могла услышать его сквозь шум.

Его теплое дыхание на моей шее заставляет меня задрожать. Я неуклюже делаю шаг назад, внезапно смутившись.

— Как прошло время в глуши? — все, что мне приходит в голову спросить.

Летом его дядя всегда берет его в горы, посвящая все время непрерывным тренировкам, вдали от интернета, телевидения и других развлечений, заставляя его тренироваться летать, вызывать сияние и развивать другие умения ангелов. Кристиан называет это «летней практикой», ведя себя так, словно его отделяет всего лишь шаг от военного учебного лагеря.

— Такая же скукотища, — сообщает он. — В этом году Уолтер был даже настойчивее, если ты можешь в это поверить. В большинстве случаев он заставлял меня вставать на рассвете. Гонял меня, как собаку.

— Почему? — Начинаю спрашивать я, но затем передумываю. — «Для чего он готовит тебя»?

Его глаза становятся серьезными.

— «Я тебе потом расскажу, ладно?»

— Как прошла поездка в Италию? — спрашивает он вслух, потому что людям покажется странным, если мы будем стоять здесь лицом друг к другу, не произнося ни слова, в то время как весь разговор происходит у нас в голове.

— Интересно, — говорю я. Должно быть это станет самым сдержанным высказыванием года.

В этот момент возле меня появляется Анжела.

— Привет, Крис, — говорит она, кивая в знак приветствия. — Как дела?

Он показывает на толпу возбужденных первокурсников, слоняющихся вокруг нас.

— Думаю, что реальность показывает, что я буду здесь жить.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — говорит она. — Мне пришлось ущипнуть себя, когда мы ехали по Палм Драйв. В каком ты общежитии?

— «Седро».

— Клара и я, мы обе, в «Робл». Думаю, это напротив твоего кампуса.

— Да, — говорит он. — Я проверял.

Глядя на него, я понимаю — он рад, что оказался в общежитии напротив нашего кампуса. Потому что он думает, что мне может не понравиться, если он всегда будет где-то рядом, схватывая случайные мысли в моей голове. Он не хочет беспокоить меня.

Я мысленно его обнимаю, и это удивляет его.

— «За что?» — спрашивает он.

— Нам нужны велосипеды, — говорит Анжела. — Этот кампус такой большой. Здесь у всех есть велосипед.

— «Потому что я рада, что ты здесь», — отвечаю я Кристиану.

— «Я рад находиться здесь».

— «А я рада, что ты рад».

Мы улыбаемся.

— Эй, вы двое, хватит обмениваться мыслями, — заявляет Анжела, а потом громко, как только может, она думает, — «Потому что это ужасно раздражает!»

Кристиан удивленно смеется. — «С каких это пор она телепат?»

— «С тех пор, как я научила ее. Надо было чем-то заняться в одиннадцати часовом перелете».

— «Неужели ты действительно думаешь, что это была хорошая идея? Она довольно таки громкая...»

Он шутит, но я вижу, что ему не нравится идея, что Анжела стала частью наших тайных разговоров. Это принадлежит нам двоим. Только нам.

Я говорю ему успокоиться, потому что она не может слышать мысли. Она лишь может посылать их.

— «А, так она может говорить, но не может услышать. Как удобно».

— «Раз-дра-жа-ет», — повторяет Анжела, скрестив руки на груди, и глядя на него.

Мы оба засмеялись.

— Извини, Анж, — я обнимаю ее рукой. — Нам с Кристианом надо еще столько обсудить.

На ее лице мелькает беспокойство, но исчезает так быстро, что я задаюсь вопросом, а не померещилось ли это мне.

— Ну, я думаю, что это невежливо, — говорит она.

— Ладно, ладно. Больше никакой телепатии. Я понял.

— По крайней мере, пока я тоже не научусь это делать. Что произойдет очень скоро. Я тренируюсь, — говорит она.

— Несомненно, — говорит он.

Я ловлю смех в его глазах, но сама воздерживаюсь от ответной улыбки.

— Ты уже познакомился с соседом по комнате? — спрашиваю я его.

Он кивает.

— Чарли. Хочет стать программистом. Женат на «Xbox». А ты?

— Ее зовут Ван Чэнь. Она — будущий медик и очень серьезно к этому относится, — сообщаю я. — Она показала мне свое расписание на сегодня, и это заставило меня почувствовать себя абсолютной лентяйкой.

— А ты и есть абсолютная лентяйка, — замечает Анжела.

— Верно.

— А кто твоя соседка по комнате? — спрашивает Кристиан Анжелу. — «Беззащитная бедняжка», мысленно добавляет он, и я хихикаю.

— У меня две соседки. Ох, и повезло мне, — отвечает Анжела. — Обе настоящие блондинки.

— Эй! — возражаю я против ее замечания насчет блондинок.

— И они какие-то непонятные. Одна — специалист по связям с общественностью, что бы это не значило, а другая еще не решила.

— Нет ничего плохого в том, что человек еще не определился. — Я смотрю на Кристиана, немного смущенная из-за своей нерешительности.

— Я еще не принял решение, — говорит он. Мы с Анжелой потрясенно смотрим на него. — Что, я не могу поразмышлять?

— Я предполагала, что ты будешь специалистом по бизнесу, — говорит Анжела.

— Почему?

— Потому что в костюме и галстуке ты выглядишь, как настоящая звезда, — с наигранным добродушием говорит она. — Ты — красавчик. Тебе следует извлечь из этого выгоду.

Он игнорирует эту лесть.

— Бизнес это для Уолтера. Не для меня.

— А что для тебя? — спрашивает Анжела.

— Как я уже сказал, я еще не решил. — Он пристально смотрит на меня, свет отражается в золотых крапинках его зеленых глаз, и я чувствую, как мои щеки начинают гореть.

— Кстати, а где Уолтер? — спрашиваю я, чтобы сменить тему.

— С Билли. — Он поворачивается и показывает на места для родителей во дворе, где, конечно же, Уолтер и Билли выглядят так, словно увлечены беседой.

— Они милая пара, — говорю я, наблюдая, как Билли смеется, положив ладонь на плечо Уолтера. — Конечно, я удивилась, когда этим летом Билли позвонила мне и сказала, что она и Уолтер женятся. Я этого не ожидала.

— Подожди, Билли и Уолтер женятся?! — восклицает Анжела. — Когда?

— Уже поженились, — поясняет Кристиан. — В июле. На лугу. Это было довольно неожиданно.

— Я даже не знала, что они нравятся друг другу, — сказала я, прежде чем Анжела выдаст шутку, которую я знала, она придумывает, насчет того, что теперь мы с Кристианом что-то вроде непонятных брата и сестры, раз уж наши законные опекуны поженились.

— О, они нравятся друг другу, — говорит Кристиан. — Они пытаются вести себя сдержанно, думаю, ради меня. Но Уолтер не может перестать думать о ней. Громко. И в различных обнаженных положениях, если вы понимаете, о чем я.

— Фу! Не надо рассказывать. Мне придется стереть из памяти то немногое, что я увидела в ее голове на этой неделе. В вашем доме лежит на полу медвежья шкура?

— Думаю, ты только что отбила у меня охоту появляться в гостиной, — говорит он со стоном, но на самом деле он так не думает. Ему нравится вся эта ситуация с Билли и Уолтером. Он считает, что это хорошо для Уолтера. Отвлекает его от дел.

— «Каких дел?» — спрашиваю я.

— «Позже», — говорит он. — «Я расскажу тебе об этом. Но позже».

Анжела раздраженно вздыхает.

— Боже мой, ребята. Неужели вы снова это делаете.

После речей о профориентации, нам говорят о том, как мы должны собой гордиться, какие большие надежды они питают насчет нашего будущего, какие удивительные возможности у нас будут на «Ферме» — так они называют Стэнфорд — и что мы все должны возвратиться в наши общежития и познакомиться друг с другом.

В этот момент они говорят родителям вернуться домой.

Мама Анжелы, Анна, которая вела себя очень тихо, сидя на заднем сиденье моей машины, читая Библию на протяжении всей поездки в тысячу миль, вдруг разражается слезами. Расстроенная, покрасневшая Анжела провожает рыдающую мать на стоянку, но, по-моему, это так мило. Мне бы хотелось, чтобы моя мама была здесь и поплакала из-за меня.

Билли еще раз ободряюще обнимает меня.

— Покажи им, малышка, — просто говорит она, а затем тоже уходит.

Я выбираю удобный диван в холле и делаю вид, что изучаю узоры на ковре, в то время, как остальные студенты слезно прощаются. Какое-то время спустя, входит парень с короткими, обесцвеченными волосами и садится напротив меня, положив на журнальный столик здоровенную стопку папок. Он улыбается и протягивает мне руку, для рукопожатия.

— Я — Пирс.

— Клара Гарднер.

Он кивает.

— Думаю, я видел твое имя в паре списков. Ты в крыле «Б», верно?

— Третий этаж.

— Я — СМ в «Робл», — говорит он.

Я тупо смотрю на него.

— «С-М» — объясняет он, — означает студент-медик. Вроде врача в общежитии. Я тот, к кому обращаются, когда нужен лейкопластырь.

— О-о, точно.

Он так смотрит на мое лицо, что это невольно заставляет меня задаться вопросом, осталась ли на нем еда.

— Что? У меня, что на лбу написано «невежественная первокурсница»? — спрашиваю я.

Он улыбается, качая головой.

— Ты просто не выглядишь напуганной.

— Прости?

— Первокурсникам, обычно довольно страшно находиться в первую неделю на территории кампуса. Они бродят вокруг, словно маленькие бездомные щенки. Однако, ты не похожа на них. Ты выглядишь так, будто у тебя все под контролем.

— О-о. Спасибо, — говорю я. — Но, скажу тебе честно, это лишь видимость. Глубоко внутри я с ума схожу от волнения.

На самом деле, это не так. Я думаю о падших ангелах, похоронах и лесных пожарах и понимаю, что в Стэнфорде я чувствую себя вполне безопасно. Здесь все такое знакомое: калифорнийские запахи выхлопных газов и аромат ухоженных роз в воздухе, шум вдали, эвкалиптовые деревья, пальмы и те же старые сорта растений, которые росли у меня за окнами.

Но есть вещи, которые меня пугают: темная, без окон комната из моего видения, и то, что произойдет там, будет ужасным. Перспектива того, что всю мою оставшуюся жизнь — а это примерно еще лет сто — меня будут преследовать одно за другим смутные и страшные видения, не радует. Вот это действительно страшно. Об этом я очень старалась не думать.

Пирс пишет пятизначный номер на салфетке и передает ее мне.

— Позвони мне, если тебе что-нибудь понадобится. Я мигом примчусь.

Думаю, он флиртует со мной. Я забираю салфетку.

— Хорошо.

В этот момент Анжела начинает суетиться, расположив свои руки вдоль бедер, обтянутых леггинсами, выплескивая свои эмоции. Она останавливается, когда видит Пирса. Анжела не выглядит испуганной. Похоже, она пришла, чтобы победить.

— Анжела Зербино, — говорит она, как само собой разумеющееся, когда Пирс открыл рот, чтобы поздороваться с ней. Она устремляет взгляд на папки, лежащие на столе. — У тебя в этой куче есть что-нибудь с моим именем?

— Да, конечно, — растерявшись говорит он и начинает копаться в папках до тех пор, пока не доходит до «З» и не находит пакет для Анжелы. Затем он достает пакет и для меня, после чего встает и проверяет свои часы.

— Что ж, приятно было познакомиться с вами, девчонки. Осваивайтесь.

— Что это? — указывает Анжела на мою салфетку, когда он уходит.

— Это от Пирса. — Я смотрю на его удаляющуюся спину. — Если мне что-нибудь понадобится, он мигом примчится.

Она смотрит на него через плечо, задумчиво улыбаясь.

— О-о, в самом деле? А он милый.

— Я догадываюсь.

— Верно, я и забыла. Для тебя по-прежнему самые прекрасные глаза — глаза Такера. Или это теперь глаза Кристиана? Я не успеваю следить.

— Эй, — говорю я. — Ты была ужасно груба сегодня.

Ее лицо смягчается.

— Извини. Я волнуюсь. Поэтому грубость проявляется у меня даже в хорошие времена.

— Проявляется? Да это происходит вообще всегда.

Она падает в кресло рядом с моим.

— Ты, кажется, расслабилась.

Я поднимаю руки над головой, зевая.

— Я решила остановиться, проведя грань. Собираюсь начать все с начала. Вот, посмотри. — Я роюсь в своей сумке, доставая мятый листок бумаги, и даю ей его прочитать. — Вот мой предварительный учебный график.

Ее глаза быстро сканируют листок.

— Вижу, ты приняла мой совет и поступила в гуманитарный класс вместе со мной. Поэты изменяют мир. Тебе понравится, обещаю, — говорит она. — Понимать поэзию легко, и если ты сможешь сделать это, то сможешь вообще все. Занятия в этом классе будут подобны легкой увлекательной прогулке.

Я сильно сомневаюсь в этом.

— Хм-м, — Анжела хмурится, когда читает дальше. — История искусства? — Она кривит брови на меня. — Наука, технология и современное общество? Современная киноиндустрия? Современный Танец? Это типа все начинается с «C».

— Я люблю искусство, — говорю я, защищаясь. — Это ты выбираешь предметы, исходя из того в чем ты хороша, например, берешь уроки истории, потому что прекрасно в ней разбираешься. Но я...

— Еще не определилась, — заканчивает она.

— Вот именно. Я не знала, что выбрать, поэтому доктор Дей посоветовал мне записаться в кучу разных классов, а затем убрать те, которые мне не понравятся. Но посмотри на это. — Я указываю на последний класс в списке.

— Легкая атлетика, — читает она над моим пальцем. — Группа Счастья.

— Именно, группа Счастья.

— Ты вступила в группу Счастья, — говорит она, словно это самый бесполезный предмет во вселенной.

— Моя мама сказала, что я буду счастлива в Стэнфорде, — объясняю я. — Так вот, именно это я и намерена сделать. Я собираюсь найти здесь свое счастье.

— Тем лучше для тебя. Взять все на себя. Это я про долбанные часовые занятия.

— Знаю, — говорю я, — и хочу стать счастливой. — Я готова перестать говорить «До свидания» и начать говорить «Привет».

ГЛАВА 2. ГРУППА РИСКА

Я проснулась в два часа ночи оттого, что кто-то забарабанил в мою дверь.

— Кто там? — осторожно спросила я. Снаружи доносился беспорядочный шум, в холле звучала музыка, людские крики и ужасный топот ног. Мы с Ван Чэнь, обе сели на кровати, обмениваясь тревожными взглядами, а затем я выскользнула из постели, чтобы открыть дверь.

— Проснитесь и пойте, дорогие новички, — говорит бодрым голосом Стэйси — наш куратор. На разноцветные клоунские волосы одет неоново-зеленый пластиковый обруч. Она усмехается. — Обувайтесь и выходите.

Снаружи перед нами предстает картина, казавшаяся галлюцинацией от приема ЛСД, которую можно увидеть в фильмах: марширующий ансамбль Стэнфорда выступал в том, что кажется, по большей части было их нижним бельем, в светящихся в темноте ожерельях, браслетах и прочем, покачиваясь в такт инструментов — ревущих труб, барабанного боя и грохота цимбал. Человек, изображающий символ школы, был в костюме большой зеленой сосны и дергался, как сумасшедший. Толпа полуодетых, немного светящихся студентов прыгала, гикала и смеялась.

Было невероятно темно, ведь они выключили весь свет, но я ищу Анжелу, и замечаю ее, рядом с которой стоят две раздраженные блондинки, и я полагаю, что это ее соседки по комнате. Направляюсь к ним.

— Привет! — кричит Анжела. — У тебя на голове черте что творится.

— Это безумие! — кричу я, усмехаясь и перебирая свои волосы пальцами.

— Что? — кричит она.

— Сумасшествие! — пытаюсь я снова. Это невероятно громко.

Одна из соседок Анжелы по комнате, разинув рот, показывает на кого-то позади меня. Я поворачиваюсь, чтобы увидеть на парне мексиканскую маску, которая закрывает все его лицо. Блестящая, золотая маска. И больше ничего.

— Мои глаза, мои глаза! — кричит Анжела, и мы все начинаем истерически хихикать. А потом песня закончилась, и мы снова слышим, как они говорят нам бежать.

— Бегите, новички, бегите! — Кричат они, и мы бежим, как стадо сбитого с толку, в панике бегущего в темноте скота. Когда мы, наконец, останавливаемся, то оказываемся возле следующего общежития, ансамбль начинает снова, и довольно скоро из дверей появляется новая волна сонных и недоумевающих первокурсников.

Я потеряла Анжелу. Я осмотрелась, но было слишком темно и людей было слишком много, чтобы найти ее среди них. Я заметила одну ее соседку по комнате, стоявшую в нескольких шагах от меня. Я помахала ей. Она улыбнулась и направилась ко мне так, будто она успокоилась, увидев знакомое лицо. Мы нерешительно качались под музыку несколько минут, прежде чем она наклонилась и прокричала мне на ухо.

— Я Эми. Ты подруга Анжелы из Вайоминга?

— Да. Клара. А ты откуда?

— Из Феникса! — Она закутывается в свою толстовку. — Мне холодно!

И вот мы снова двигаемся. На этот раз я решаю держаться рядом с Эми. Стараюсь не думать о том, что в некотором смысле это очень напоминает мое видение: бегу в темноте, не зная, куда я бегу и что в конечном итоге я сделаю. Это должно быть весело, осознаю я, но нахожу все это немного жутковатым.

— У тебя есть какие-нибудь мысли о том, где мы находимся? — выпалила я, когда мы остановились.

— Что? — Она меня не слышит.

— Где мы? — кричу я ей.

— О-о. — Она качает головой. — Даже не представляю. Я думаю, что они собираются заставить нас бежать через весь кампус.

— Я помню, как в туре, они сказали нам, что Стэнфорд имеет самый большой кампус, чем любой другой университет в мире, ну, кроме еще одного, который находится в России.

— Это может быть длинная ночь.

По-прежнему никаких признаков Анжелы и другой соседки по комнате, которую, по словам Эми зовут Робин, поэтому мы с Эми держимся вместе, танцуем и смеемся над «Голым Парнем» и изо всех сил кричим друг другу.

В следующие полчаса вот, что я узнаю об Эми: нас обеих воспитали матери-одиночки и младшие братья, нам обеим нравится, что каждое утро в столовой «Робл» на завтрак подается хрустящий, жаренный картофель, и мы обе в ужасе от того, какие крошечные и клаустрофобные душевые кабинки в ванных комнатах. Да и мы обе страдаем от раздражающе-непослушных волос.

Я осознала, что мы могли бы подружиться. У меня могла появиться первая новая подруга в Стэнфорде, вот так просто. Может быть, в этом беге что-то есть.

— Итак, какой у тебя основной предмет? — спрашивает она, пока мы бежим.

— Еще не решила, — отвечаю я.

Она светится.

— Я тоже!

Она мне нравится все больше и больше, но потом случается несчастье. Когда мы приближаемся к следующему общежитию, Эми спотыкается и падает. Она садится на тротуар, размахивая руками и ногами. Я делаю все возможное, чтобы убедиться, что ее не затопчет постоянно растущий поток несущихся первокурсников, а затем падаю на тротуар рядом с ней. Все плохо. Я могу сказать это, только глядя на ее белое лицо и то, как она сжимает лодыжку.

Я сделала неверный шаг. Она стонет. Боже, вот досада.

— Ты можешь встать? — спрашиваю я.

Она пытается встать, ее лицо становится еще белее, и она обессилено садится обратно.

— Ладно, походу, что нет. Никуда не уходи. Я сейчас вернусь.

Я брожу в поисках кого-нибудь, кто может оказаться хоть немного полезными, и чудом замечаю Пирса на краю толпы. Пора найти хорошее применение его мастерству врачевания. Я бегу к нему и прикасаюсь к его руке, чтобы привлечь внимание. Увидев меня, он улыбается.

— Ну что, у вас там весело? — кричит он.

— Мне нужна твоя помощь, — кричу я.

— Что? — кричит он.

В конце концов, я беру его за руку и тащу к Эми, показывая на ее лодыжку, которая начинает опухать. Несколько минут он стоит на коленях рядом с ней, аккуратно держа ее ногу в своих руках. Оказывается, он — слушатель подготовительных медицинских курсов.

— Вероятно, это растяжение связок, — заключает он. — Я позвоню кому-нибудь, чтобы отвезли вас в «Робл», надо положить ногу повыше и приложить лед. А утром вы должны пойти к Ваденте, школьному врачу, и сделать рентген. Держитесь там, ладно?

Он уходит, чтобы найти место тише и позвонить. Ансамбль заканчивает песню и движется дальше, уводя толпу от нас с шумом топающих ног. Наконец-то я могу подумать.

Эми начинает плакать.

— Мне так жаль, — говорю я, садясь рядом с ней.

— Это не так уж и больно, — шмыгает она, вытирая нос изнаночной стороной свитера. — Я имею в виду, на самом деле болит сильно, но я плачу не из-за этого. Я плачу, потому что я поступила так глупо, надев шлепанцы, а ведь они сказали нам нормально обуться, и это только первая неделя обучения. Я даже еще не начала учиться, а теперь я буду прыгать на костылях, и мне дадут прозвище «неуклюжая девчонка, которая ушиблась».

— Никто не станет думать о тебе хуже. Серьезно, — говорю я. — Могу поспорить, этой ночью будет много травм. Все это довольно ненормально.

Она качает головой, разбросав непослушные белокурые локоны по плечам. Ее губы дрожат.

— Не так я хотела начать учебу, — она задыхается, и прячет лицо в ладонях.

Я смотрю вокруг. Группа ушла достаточно далеко, и теперь мы едва слышим их. Пирс стоит рядом со зданием, спиной к нам, и разговаривает по телефону. Темно. Вокруг никого.

Я осторожно кладу руку на лодыжку Эми. Она напрягается, словно даже это легкое прикосновение причиняет ей боль, но голову не поднимает. При помощи эмпатии я чувствую ее боль, не только то, как она мысленно ругает себя за то, что уже погубила свою репутацию, но и физическую боль тоже, боль от разорванных связок в лодыжке, оторванных от костей. Я мгновенно понимаю, что это серьезная травма. Она может провести на костылях весь семестр.

Я могла бы помочь ей, я думаю.

Я уже исцеляла людей раньше. Мою маму после того, как на нее напал Семъйяза. А в прошлом году Такера, после того как мы попали в аварию после выпускного вечера. Но в те времена у меня был полный круг сияния, от этого волосы лучились светом, а тело сияло, как фонарь. Интересно, есть ли какой-нибудь способ направить Сияние только, скажем, в мои руки, и сделать это так быстро, чтобы никто не заметил.

Я очищаю голову от посторонних мыслей, радуясь относительному затишью, и направляю энергию в правую руку. Думаю, только в пальцы. Все, что мне нужно, так это Сияние в пальцах. Всего один раз. Я концентрируюсь на этом так сильно, что с головы стекают капельки пота и капают на бетон, а через несколько минут самые кончики пальцев начинают светиться, сначала слабо, а затем ярче.

Крепко прижимаю руку к лодыжке Эми. Затем посылаю Сияние, словно лучик света направляется от меня к ней, не слишком сильно или быстро, но надеюсь, достаточно, чтобы принести хоть какую-то пользу.

Эми вздыхает, и перестает плакать. Я сижу, наблюдая за ней. Не могу сказать, что вообще как-то помогала ей.

Пирс возвращается с виноватым видом.

— Я никого не могу найти, чтобы отвезти вас. Мне придется сбегать и взять свою машину, но она на другой стороне кампуса, так что это займет немного времени. Как ты себя чувствуешь?

— Уже лучше, — говорит она. — Не так больно, как раньше.

Он снова становится рядом с ней на колени и осматривает ее лодыжку.

— Она, на самом деле, выглядит лучше, и не опухшая. Может быть, ты просто подвернула ее. Можешь попробовать пройтись?

Она встает и осторожно переносит вес на ушибленную ногу. Мы с Пирсом наблюдаем, как хромая она делает несколько шагов, затем возвращается к нам.

— Сейчас уже лучше, — признает она. — Боже мой, у меня что, истерика? — Она смеется, и в ее голосе полно облегчения.

— Давай вернемся в твою комнату, — быстро бормочу я. — Тебе еще надо приложить лед, да, Пирс?

— Безусловно, — говорит он, и, встав по обе стороны от нее, мы медленно ведем ее в «Робл».

— Спасибо, что выручила меня сегодня, — говорит мне Эми, после того как она расположилась в своей комнате с плотно обернутой в эластичный бинт ногой, опираясь на стопку подушек, с мешочком льда на лодыжке. — Не знаю, что бы я без тебя делала. Ты — палочка-выручалочка.

— Не за что, — говорю я, и не могу удержаться от широкой улыбки.

Я действительно помогла ей, уже потом думаю я, вернувшись в свою комнату. Солнце почти взошло, но Ван Чэнь еще не вернулась. Я лежу на маленькой двуспальной кровати, уставившись на поврежденный водой потолок. Я хочу спать, но во мне по-прежнему слишком много адреналина из-за того, что я так открыто использовала свою силу. Но я сделала это. Сделала это, продолжаю я думать снова и снова. Я исцелила эту девушку. И это было потрясающее чувство. Я правильно поступила.

Это наводит меня на еще одну безумную идею.

Думаю, что возможно, я захотела бы стать слушателем подготовительных медицинских курсов.

Доктор Дей, академический советник в «Робл», отрывается от своего компьютера. Она достаточно воспитана, чтобы не выглядеть слишком удивленной, когда я ворвалась в ее кабинет и сообщила ей, что намерена стать врачом. Она просто кивает, и у нее уходит около минуты, чтобы просмотреть мое расписание.

— Если ты планируешь стать врачом, чей профилирующий предмет обычно биология или биология человека, мы должны зачислить тебя на химию 31x, — говорит она. — Это необходимое условие для большинства других курсов по биологии, и если ты не начнешь его этой осенью, тебе придется ждать до следующей осени, чтобы начать основные занятия.

— Хорошо, — говорю я. — Я люблю химию. Я проходила подготовительные курсы по химии в прошлом году.

Она смотрит на меня поверх очков.

— Этот курс может быть немного сложный, — предупреждает она меня. — Занятие три раза в неделю, потом раз в две недели проводится дискуссионное заседание во главе с аспирантом, плюс еще пару часа в неделю в лаборатории. Весь курс биологии может быть довольно высокой интенсивности. Вы готовы к этому?

— Я справлюсь, — говорю я, и через меня проходит дрожь возбуждения, потому что я чувствую себя странно уверенной в этом. Я думаю о том, как было хорошо, когда лодыжка Эми вылечилась под моей рукой. Будучи врачом, я могла быть с теми людьми, которые нуждаются в исцелении больше всего. Я могла бы помогать людям. Могла бы лечить все переломы в этом мире.

Я улыбаюсь доктору Дей, и она улыбается в ответ.

— Это то, чем я хочу заняться, — говорю я ей.

— Тогда хорошо, — говорит она. — Давай начнем.

Новость о том, что я буду врачом, все воспринимают по-разному. Ван Чэнь, например, которая сама учится на врача, реагирует так, как будто я вдруг стала ее соперницей. В течение нескольких дней она говорит мне не больше двух слов, маневрируя по нашей крошечной комнате в холодном молчании, пока не понимает, что мы вместе посещаем этот безумно трудный курс, и я довольно хорошо знаю химию.

И тогда она быстро добреет ко мне. Я слышу, как по телефону она говорит своей матери в Мандарине, что я хорошая девочка, и очень умная. Я стараюсь не улыбаться, когда слышу это.

Анжеле сразу понравилась идея, что я буду врачом. Ее точные слова — «это очень здорово».

— Знаешь, я считаю, что мы должны использовать наш дар в хороших целях, а не просто хранить его, до тех пор, пока от нас не потребуется выполнить какой-то ангельский долг. Если ты в состоянии перенести всю кровь и кишки, чего я абсолютно не могу сделать, то слава тебе, ты должна заняться этим.

А вот Кристиан не считает, что это хорошая идея.

— Доктор, — повторяет он, когда я рассказываю ему. — С чего бы это вдруг?

Я рассказываю о беге всей группой, о чудесном исцелении лодыжки Эми и моем последующем озарении. Я ожидаю, что это произведет на него впечатление. Что он будет рад за меня. Одобрит. Но он хмурится.

— Я вижу, тебе не нравится. Почему?

— Это слишком рискованно. — Похоже, он хочет сказать что-то еще, но мы стоим на переполненном тротуаре перед Стэнфордским книжным магазином, где я столкнулась с ним, выходя с охапкой поэтических сборников для занятий по гуманитарным наукам и гигантским десяти фунтовым учебником по химии «Теория Превращения», который и явился причиной этого разговора.

— «Тебя могут поймать, когда ты будешь использовать Сияние», — говорит он в моей голове.

— «Расслабься», — отвечаю я. — «Я не собираюсь начинать исцелять людей прямо сейчас. Я рассматриваю это, как вполне возможную карьеру, вот и все. Не велика важность».

Но кажется, что это важно. Такое чувство, что в моей жизни, наконец, за неимением лучшего слова, появилась цель, не просто быть ангелом, а приносить пользу. Это кажется таким правильным.

Он вздыхает.

«Я понимаю», — говорит он. — «Я тоже хочу помогать людям. Но мы должны скрывать наш дар, Клара. Тебе повезло, что эта девушка, которую ты исцелила, не видела, что ты сделала. Как бы ты ей объяснила это? Что бы ты делала, если бы она ходила по кампусу и рассказывала всем про твои волшебные светящиеся руки?»

У меня нет ответа. Я вздернула подбородок.

— «Но она не заметила. Я буду осторожной. Буду использовать Сияние только, когда это безопасно, а в остальных случаях буду пользоваться обычными медицинскими препаратами. Вот почему я хочу стать врачом. У меня есть дар исцелять людей, Кристиан. Как я могу не использовать его?»

Мы стоим так минуту, сцепившись в молчаливом споре о том, стоит ли рисковать или нет, пока не становится ясно, что ни один из нас не собирается изменить решение.

— Я должна идти, — наконец, говорю я, стараясь не дуться. — Мне надо решить ряд задач по квантовой механике, конечно если ты не думаешь, что это слишком опасно для меня.

— Клара, — начинает Кристиан. — Я думаю, что это здорово, что ты выбрала свой путь, но все это до первой ошибки, — говорит он. — Всего один раз тебя застукает не тот человек, и они выяснят, кто ты такая, и начнут преследовать тебя.

Я качаю головой.

— Я не могу провести всю жизнь, боясь чернокрылых призраков. Я должна прожить свою жизнь, Кристиан. Я не буду глупо рисковать Сиянием, но и не буду сидеть и ждать, когда сбудутся мои видения, чтобы применить ее.

При слове видения в нем зашевелилось новое беспокойство, и я вспоминаю, что он обещал что-то рассказать мне. Но я не хочу слышать об этом сейчас. Мне хочется злиться.

Я переместила книги в другую руку.

— Я должна бежать. Я найду тебя позже.

— Хорошо, — говорит он сухо. — Увидимся.

Мне не нравится, что возвращаясь к себе в общежитие, я испытываю ощущение нависшей надо мной тучи.

И совсем не имеет значения, что я говорила о нежелании бояться. Я всегда, в той или иной форме от чего-то убегаю.

ГЛАВА 3. БЕЛЫЙ ПАЛИСАДНИК

На этот раз во тьме я была не одна, где-то позади, слышалось чьё-то прерывистое дыхание.

Я всё ещё ничего вижу, не могу сообразить, где нахожусь, хотя это уже N-ный раз, когда меня посещает видение. Как всегда, вокруг темнота. Я стараюсь хранить молчание, не шевелюсь и даже не дышу, так что даже не могу определить, что меня окружает. Пол с наклоном. На полу ковёр. Лёгкий запах сэндвичей, свежей краски, и ещё один: отчётливая мужская нотка, типа дезодоранта или лосьона после бритья. И ещё дыхание. Думаю, близко. Если повернусь и протяну руку, то смогу его коснуться.

Над нашими головами слышатся шаги: гулкие и тяжёлые, будто люди спускаются вниз по ступенькам. Моё тело напрягается. Нас найдут. Каким-то образом я это знаю. В своих видениях я видела это сотни раз. Я вижу это прямо сейчас. Хочу покончить с этим, хочу вызвать Сияние, но не вызываю, надеюсь, что на этот раз этого не случится. Всё ещё надеюсь.

Позади меня раздаётся какой-то шум, странный и пронзительный, похожий на кошачий вопль или крик птицы. Я оборачиваюсь на звук.

Мгновенная тишина.

Затем в глаза бьёт вспышка света, ослепляя меня. Я дёргаюсь, резко отворачиваясь.

— Клара, вниз! — кричит чей-то голос, и в это безумное суматошное мгновение я вдруг понимаю, кто находится рядом, потому что я узнаю его голос везде, и вижу себя пригибающейся вперёд, вверх, потому что какая-то часть меня знает, что я должна бежать.

Я просыпаюсь от солнечного луча, упавшего на моё лицо. Мне требуется всего лишь мгновение, чтобы понять, где я нахожусь: спальня в кампусе «Робл». Комната залита солнечным светом. Вдалеке слышны колокола Мемориальной церкви. Пахнет стиральным порошком и свежезаточенными карандашами. Я в Стэнфорде уже больше недели, и эта комната домом пока не ощущается.

Мои простыни запутались в ногах. Наверное, я на самом деле пыталась бежать. Я лежала примерно минуту, глубоко дыша животом, стараясь успокоить бешено бьющееся сердце.

Кристиан там. В видении. Со мной.

«Разумеется, Кристиан там», — думаю я, хотя всё ещё на него злюсь. — «Он присутствовал в каждом моём видении, так почему бы ему не быть в этом?»

Но это меня каким-то образом успокаивает.

Я поднимаюсь и смотрю на Ван Чэнь, которая спит на кровати у противоположной стены, легонько похрапывая. Выпутавшись из простыней, я натягиваю какие-то джинсы, влезаю в худи, каким-то образом, мне удаётся собрать волосы в конский хвост, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить соседку.

Когда я выхожу наружу, то замечаю большую птицу, сидящую на фонарном столбе рядом со спальней, тёмный силуэт на фоне предрассветного неба. Она поворачивает голову и смотрит на меня. Я останавливаюсь.

У меня всегда были сложные отношения с птицами. Ещё до того, как я узнала, что во мне течёт ангельская кровь, я понимала, что в том, как затихают птицы, когда я прохожу мимо, было что-то неправильное, и когда они летели за мной, и иногда, когда я была вся-такая-счастливая, они пикировали на меня, но не враждебно, а в смысле хочу-посмотреть-на-тебя-поближе. Думаю, что одной из опасностей иметь личные крылья из перьев, даже если большую часть времени они скрыты, является то, что вы привлекаете внимание остальных крылатых созданий.

Однажды, когда мы с Такером были на пикнике в лесу, то в какой-то момент подняли головы и увидели, что нас окружают целые гроздья птиц, не только таких, как обычные грабители лагерей — сойки, которые так и норовят стащить вашу еду, но и жаворонков, ласточек, крапивников, и даже некоторых разновидностей поползней, которые, как сказал Такер, чрезвычайно редки, ими были увешаны все ветки окружающих наш стол деревьев.

— «Ты словно из диснеевского мультфильма, Морковка», — поддразнил меня Такер. — «Могла бы заставить их смастерить тебе платье или что-нибудь такое».

Но эта птица почему-то ощущается по-другому. Думаю, это ворон: чёрный, как смоль, с острым, слегка крючковатым клювом, расположился на верхушке столба, прямо как картинка из произведения Эдгара Аллана По. Смотрит на меня. Молча. Задумчиво. Неторопливо.

Билли как-то сказала, что Чёрные Крылья могут превращаться в птиц. Это единственный способ для них чтобы летать; иначе скорбь тянет их книзу. Так обычный ли это ворон?

Я смотрю на него искоса. Он наклоняет голову в мою сторону и снова пристально глядит на меня немигающими жёлтыми глазами.

Страх, подобно ледяной струйке, стекает вниз по спине.

— «Ну же, Клара», — говорю я себе. — «Это всего лишь птица».

Я смеюсь над собой и быстро прохожу мимо, обхватывая себя руками из-за холодного утреннего воздуха. Птица пронзительно кричит. Это резкое, неприятно диссонирующее предупреждение, которое отзывается покалыванием в затылке. Я продолжаю идти. Через несколько шагов я оглядываюсь через плечо на фонарный столб.

Птица исчезла.

Я вздыхаю. Говорю себе, что становлюсь параноиком, что просто напугалась из-за видения. Я стараюсь выбросить из головы мысли о птице и опять начинаю идти. Быстро. Прежде чем осознаю это, я пересекаю кампус и останавливаюсь под окном Кристиана, расхаживая по тротуару взад-вперёд, потому что точно не знаю, что я здесь делаю.

Прежде всего, я должна поговорить с ним о моём видении, но ещё была слишком расстроена, оттого что ему не понравилась моя идея быть врачом. Я должна была поговорить с ним ещё до этого. Мы были здесь уже две недели, и никто из нас ни разу не заговорил о видениях, целях и других около ангельских штучках. Мы играли в студентов-первокурсников, делая вид, что у нас нет никаких серьёзных дел, а только знакомясь и выясняя, в каких кабинетах проходят наши занятия, и стараясь не выглядеть законченными идиотами в этом колледже, где у всех такой вид, будто они гении.

Но я должна поговорить с ним сейчас. Мне нужно это сделать. Проверяю свой IPhone. 7.15 утра. Слишком рано для беседы на тему допустим-ты-в-моём-видении.

— «Клара?» — Его сонный голос звучит в голове.

— «О, чёрт, прости. Я не хотела тебя будить».

— «Где ты?»

— «Снаружи». — Я набираю его номер.

Он отвечает после первого гудка.

— Что случилось? С тобой всё в порядке?

— Хочешь прогуляться? — спрашиваю его я. — Знаю, сейчас слишком рано.

Я почти вижу, как он улыбается на том конце линии.

— Абсолютно точно. Давай прогуляемся.

— Хорошо.

— Но для начала дай мне натянуть какие-нибудь штаны.

— Давай, натягивай, — говорю я, радуясь, что он не видит, что я вся пунцовая от мысли увидеть его в боксерах. — Я буду здесь.

Он появляется пятью минутами позже, в джинсах и новенькой толстовке с эмблемой Стэнфорда. Его волосы в беспорядке. Он хочет обнять меня, но сдерживается. У него легче на душе оттого, что видит меня после нашего спора в книжном магазине неделю назад. Он хочет извиниться. Хочет сказать, что окажет мне чёртову поддержку во всём, на что я решусь.

Он не должен говорить мне об этом вслух.

— Спасибо, — бормочу я. — Это так много для меня значит.

— Так что происходит? — спрашивает он.

Я не знаю, с чего начать.

— Не хочешь на какое-то время покинуть кампус?

— Конечно, — отвечает он, я замечаю искорку любопытства в зелёных глазах. — У меня нет занятий до одиннадцати.

Я разворачиваюсь, чтобы вернуться к «Робл».

— Догоняй, — бросаю через плечо.

Он ускоряет шаг, чтобы идти рядом.

— Давай возьмём машину.

Двадцатью минутами спустя, мы уже едем в районе Маунтейн-Вью, моего прежнего места жительства.

— Улица Милосердия, — читает Кристиан, когда мы проезжаем пригород в поисках моего любимого кафе, где можно поесть пончики с кленовым сиропом, которые настолько хороши, что хочется кричать от восторга. — Церковная улица, улица Надежды. Думаю, здесь какая-то тематика.

— Кристиан, это же просто названия. Я думаю, кто-то просто посмеялся, поместив здание муниципалитета на Кастро^3 между Церковной и Милосердия. Вот и всё. — Я посмотрелась в зеркальце и выяснила, что не готова посмотреть в его переливчато-золотистые глаза, неотрывно и пристально глядящие на меня.

Я отвожу взгляд.

Не знаю, что он ждёт от меня теперь, когда я официально одна. Я не знаю, что я жду от себя. Я не знаю, что мне делать.

— Я ничего не жду, Клара, — произносит он, не глядя на меня. — Если ты хочешь встречаться со мной, замечательно. Если захочешь какого-то перерыва, то я тоже согласен.

На душе у меня становится легче. Мы сможем разобраться с этим «мы принадлежим друг другу» не торопясь, выяснить, что это на самом деле означает. Нам не надо спешить. Мы можем быть друзьями.

— Спасибо, — говорю я. — И имей в виду, я бы не стала просить тебя погулять со мной, если бы я не захотела прогуляться с тобой. «Ты мой лучший друг» хочу сказать я, но почему-то этого не делаю.

Он улыбается.

— Отвези меня к своему дому. Хочу посмотреть, где ты жила.

Неловкие слова официально закончились. Покорно еду прямиком к моему старому дому. Но это не мой дом. Теперь уже не мой. Это уже чей-то чужой дом, и от этой мысли мне становится грустно: кто-то другой спит в моей комнате, кто-то другой стоит у окна кухни, где раньше любила стоять мама, наблюдая, как колибри порхают с цветка на цветок на заднем дворе. Но это жизнь, убеждаю я себя. Это означает стать взрослым. Оставить за собой прежнюю жизнь. Двигаться вперёд.

Над рядами домов уже встаёт солнце, когда мы добрались до моей улицы. Водяные фонтанчики для поливки газона сплетают воздушные сети из белого тумана. Я опускаю боковое стекло и держу руль правой рукой, а через пальцы левой пропускаю поток прохладного утреннего воздуха. Он так чудесно пахнет мокрым цементом и свежескошенной травой, от домов доносятся вкусные запахи жарящегося бекона и блинчиков, аромат садовых роз и цветов магнолии, запахи моей прежней жизни. Было как-то нереально ехать по знакомым улицам с деревьями по сторонам, видя всё те же машины, припаркованные у дороги, тех же людей, направляющихся на работу, тех же детей, идущих в школу, только немного подросших с последнего раза, когда я их видела. Кажется, что время здесь замерло, и ни этих двух последних лет, и ни всего того сумасшествия, произошедшего в Вайоминге, никогда не было.

Я паркую машину на улице напротив моего прежнего дома.

— Красивый, — говорит Кристиан, внимательно рассматривая в открытое окно, зелёный с голубыми ставнями большой двухэтажный дом, который был мне родным первые шестнадцать лет жизни. Белый палисадник и всё такое.

— Да, моя мама придерживалась традиций.

Дом тоже выглядел по-прежнему. Я не могу оторвать взгляда от баскетбольного кольца, закреплённого над гаражом. Я почти слышу, как тренируется Джеффри, ритмичные удары мяча о цемент, слышу, как он бежит, резко вдыхает во время прыжка и кладёт мяч точно в корзину, звук удара о щит, свист сетки, слышу, как Джеффри шипяще выдыхает «мило» сквозь зубы. Сколько же раз я делала своё домашнее задание, сопровождаемая всеми этими звуками на заднем дворе?

— Чёрт, да повернись же, — произносит Кристиан.

Я поворачиваюсь к нему.

— Ему шестнадцать, Кристиан. У него должен быть дом. У него должен быть кто-то, заботящийся о нём.

— Джеффри сильный. Он сам со всем справится. Ты действительно хочешь, чтобы он вернулся домой, заперся там и так далее?

— Нет, — признаю я. — Я просто беспокоюсь.

— Ты хорошая сестра, — замечает он.

Я невесело усмехаюсь.

— От меня ему достаются одни неприятности.

— Ты любишь его. И помогла бы ему, если бы знала, через что ему предстояло бы пройти.

Я не встречаюсь с ним взглядом.

— Откуда тебе знать? Может, я рассорилась бы с ним и одержимо продолжала заниматься своими делами. У меня это хорошо получается.

Кристиан задерживает дыхание, затем твёрдо говорит.

— Ты не виновата, Клара.

Я так хочу ему верить.

Между нами снова молчание, на этот раз тяжёлое.

Я должна рассказать ему о видении. Я не должна больше тянуть. Я даже не понимаю, почему ему не рассказываю.

— Так расскажи, — говорит он, опираясь локтями на край окна.

Так что я отбарабаниваю ему все подробности, которые помню, заканчивая своим открытием, что это он там со мной, он, в тёмной комнате. Как он кричит на меня, чтобы я пригнулась.

После моих слов он какое-то время молчит.

— Хорошо. Это видение не очень реальное, верно?

— Да, в нём довольно много темноты и адреналина, на данный момент. Что ты о нём думаешь?

Он озадаченно качает головой.

— А что думает Анжела?

Я неловко ёрзаю на сиденье.

— По правде говоря, мы об этом не разговаривали.

Он смотрит на моё лицо, его глаза слегка прищурены.

— Ты кому-нибудь ещё рассказывала? — Он видит вину, написанную у меня на лице. — Почему нет?

Я вздыхаю.

— Я не знаю.

— Почему ты не рассказала Билли? Ведь ты понимаешь, что именно по этой причине она и стала твоим опекуном, чтобы помочь в преодолении таких ситуаций.

— Наверное, потому что она не моя мама.

— Билли недавно вышла замуж, — объясняю я. — И не хочу в её медовый месяц изливать ей свою депрессивную душу, а Анжела, ну, у неё своя личная жизнь в Италии.

— Что за личная жизнь? — спрашивает он, хмурясь.

Я прикусываю себе язык. Мне хочется, чтобы можно было рассказать ему про Пена.

— Кто такой Пен? — Чуть заметно улыбаясь, спрашивает Кристиан, довольный, что смог столько раскопать в моей голове. — Постой, разве это не тот ангел, который на протяжении всех этих лет рассказывал Анжеле о Чёрных Крыльях? — Он широко раскрывает глаза, встречаясь со мной взглядом. — Это он — таинственный итальянский бойфренд?

Его вопрос официален. Я — полный отстой в хранении секретов, особенно от него.

— Эй! Не надо лезть в мою голову! Я не могу просто рассказать это! — Бурчу я. — Я обещала.

— Тогда перестань об этом думать, — говорит он, как тот, кто говорит вам не думать о слонах, и, конечно, картинка слона тут же появляется в вашей голове. — Стоп. Анжела и ангел. Что там было о серых крыльях?

— Кристиан!

— Он ведь не Чёрное Крыло, правда? — На лице Кристиана искреннее беспокойство, которое появляется всякий раз, как только заходит речь о Чёрных Крыльях. Ведь они убили его мать.

— Нет, он не такой. — Останавливаю я себя. — Кристиан, мне надо было тебе это об этом рассказать.

— Прости, — тихо говорит он, только вид у него нисколько не виноватый. — Итак, гм, вернёмся к твоему видению. И зачем ты так долго держала это в себе. Потому что, я почти в этом уверен, тебе разрешили это сделать.

Я расслабилась, так как разговор ушёл от опасной темы под названием «Анжела», хотя говорить о видении не намного легче. Я вздыхаю.

— Я не хотела говорить о видении, потому что не хотела опять в него попасть, — признаюсь я. — Не сейчас.

Он понимающе кивает, но я чувствую в нём крохотную искру страдания.

— Извини, что не рассказала раньше, — говорю я. — Я должна была.

— Я тоже не рассказал тебе своё, — признаётся он. — Практически по той же самой причине. Я хотел быть обычным студентом колледжа, пусть и недолго. Вести себя так, будто живу нормальной жизнью..

В лобовое стекло он пристально изучает небо цвета персика. Клин уток разрезает небо, направляясь к горизонту, на юг. Мы наблюдаем за птицами, парящими в воздухе. Я жду, пока он снова заговорит.

— Какая ирония, — начинает он. — У тебя было видение темноты, а у меня было видение света.

— Что ты имеешь в виду?

— Всё, что я вижу — это свет. Я не знаю, где я. Не знаю, что я должен сделать. Только свет. Мне потребовалось несколько раз получить это видение, чтобы понять, что это оно.

Я даже не дышу.

— Что же это?

— Этот свет. — Он смотрит на меня. — Это меч.

Моя челюсть отпадает.

— Меч?

— Пылающий меч.

— Да ладно тебе, — потрясённо вырывается у меня.

Он издаёт нечто вроде смешка-выдоха.

— Первое, что мне пришло на ум было: «Насколько великолепной была эта картина? Я и пылающий меч в моей руке. Меч, созданный из огня. Не правда ли, устрашающее зрелище?» — Его улыбка исчезает. — Но потом я начал думать, что бы это значило, а когда этим летом рассказал о своём видении дяде, он совсем сбрендил. Заставил меня делать отжимания на полу.

— Но зачем?

— Разумеется, потому что мне предстоит сражаться. — Он переплетает пальцы в замок за своей шеей и вздыхает.

— Но зачем? — Спрашиваю и боюсь ответа.

— Понятия не имею. — Он опускает руки вниз, расцепляя пальцы, и страдальчески смотрит на меня. — Но Уолтер хочет быть уверенным, что я буду готов ко всему. — Тут он пожимает плечами

— Оу, — реагирую я. — Сочувствую.

— Да уж, похоже, мы занимаемся самообманом, если полагаем, что нам позволено жить обычной жизнью, верно? — размышляет он.

Молчание. Наконец, я решительно говорю:

— Кристиан, мы всё выясним.

Он кивает, но я вижу, что есть ещё что-то, что его тревожит, грусть, которую чувствую я, и которая заставляет меня поднять голову и встретиться с ним взглядом. Тогда я понимаю, что Уолтер умирает в отведённые ему сто двадцать один год.

–Ах, Кристиан. Когда? — шепчу я.

— Скоро. По его прикидкам, в лучшем случае — несколько месяцев. Он не хочет, чтобы я там был, — тихо отвечает Кристиан, потому что, чёрт возьми, он не хочет произносить этого вслух.

Его слишком ранит просьба Уолтера не присутствовать в момент смерти и мысль, что его больше никогда не будет рядом. Кристиан не хочет, чтобы я видела его таким.

Я понимаю. Перед смертью моя мама была настолько слаба, что без чужой помощи не могла даже дойти до ванной. Это было самой худшей частью, самой унизительной. Её тело лишается сил. Отказывается жить.

Я придвигаюсь поближе и вкладываю свою ладонь в его, и он от неожиданности вздрагивает. Привычное электричество проскальзывает между нами, заставляя меня чувствовать себя сильнее. Смелее. Я опускаю голову на его плечо. Я стараюсь поддержать его так же, как он всегда поддерживал меня.

— Я здесь, — говорю я ему. — И никуда не уйду. Чего бы это не стоило.

— Спасибо.

— Бросай свой пессимизм, — через некоторое время говорю я. — И просто понемногу живи дальше.

— Хорошо. Это похоже на план.

Я отодвигаюсь, гляжу на часы на приборной доске. 7.45. — Времени ещё полно, — думаю я. — Есть одна вещь, которая улучшит нам настроение.

— И куда мы направляемся? — спрашивает Кристиан.

— Тебе понравится, — отвечаю я, заводя машину. — Обещаю.

Часом спустя мы уже стоим на паркинге возле туристического центра помощи Государственного парка «Большой Каньон».

— Иди за мной, — говорю я и иду к высоким деревьям, растущим около трасс «Пайн Маунтин».

Для меня стало неожиданностью то, что я помню эту дорогу, но это действительно так и было. Как будто это было вчера. День обещает быть солнечным, но в тени гигантских секвой стоит прохлада. По дороге нам никто не встречается, и у меня возникает жуткое чувство, будто мы перенеслись в прошлое, ещё до появления первого человека, и в любой момент мохнатый мамонт выйдет из леса нам навстречу.

Мы идём — впереди я, сзади, на расстоянии пары шагов, за мной следует Кристиан, спокойное восприятие красоты этого места обволакивает его. Он не останавливается, когда мы, подойдя к «Базардс Руст», должны немного взобраться на скалы. Через несколько мгновений мы уже у цели нашего путешествия, смотрим поверх высоких деревьев, растущих в долине, вдалеке видны синие прибрежные горы, за ними сияет водная гладь океана.

— Вот это да, — он переводит дух, и его дыхание становится ровнее, пока он стоит, не в силах оторвать взгляда от открывшегося великолепия.

Именно это я и произнесла в свой первый раз. Я сижу на валуне, прислонясь к нему спиной и греясь на солнце. Именно сюда привела меня мама рассказать об ангелах, когда мне исполнилось четырнадцать лет. Она сказала, что это её любимое место для размышлений, и теперь, когда я снова вернулась в этот город, я решила, что оно может стать и моим тоже. Я подыскивала такое место для уроков счастья. Зону безопасности, как её называет профессор.

— Кстати, как продвигаются занятия, а-ля «как стать счастливой»?

— Пока нормально.

— Ты счастлива? — спрашивает он с намеком на ухмылку.

Я пожимаю плечами.

— Профессор говорит, что счастье — это, когда желаешь то, что у тебя уже есть.

Кристиан хмыкает.

— Понятно. Счастье — это, когда желаешь то, что у тебя уже есть. Вот, значит, в чем дело. И в чем же тогда проблема?

— Что ты имеешь в виду?

— Почему занятие просто нормальное?

— Ах. — Я прикусила губу, а потом признаюсь. "Каждый раз, когда я медитирую, то начинаю светиться.

Он разинул рот.

— Каждый раз?

— Ну, теперь не каждый раз, с тех пор как я поняла, как это работает. Каждый раз, когда я должна очистить разум, сосредоточиться на настоящем; просто быть, помнишь? Всякий раз, когда я на самом деле это делаю, то бац — и я свечусь.

Он выдавливает из себя недоверчивым смешком.

— И что же делать?

— Я провожу первые пять минут каждого занятия, стараясь не медитировать, в то время как другие студенты пытаются сделать это. — Я вздыхаю. — Что не способствует снятию напряжения.

Он смеется, во весь голос, с наслаждением, словно считает, что все это очень смешно. Это приятный звук, теплый. Я чувствую покалывание в позвоночнике, и мне тоже хочется смеяться, но я только улыбаюсь и печально качаю головой, типа: «А что еще я могу сделать?»

— Извини, — говорит он. — Но это слишком смешно. Весь прошлый год ты стояла на сцене «Розовой подвязки» и так усердно пыталась вызвать Сияние, но не могла, а теперь тебе приходится сдерживать ее изо всех сил.

— Вот что мы называем иронией. — Я приподнимаюсь, счищая грязь со своих джинс. — Все в порядке. Не то, что мне не нравится разговаривать с тобой, Кристиан, но не я привела тебя сюда, чтобы поговорить.

Он недоверчиво смотрит на меня.

— Что?

Я снимаю куртку и бросаю ее рядом с ним.

Теперь он выглядит на самом деле запутанным. Я повернулась к нему спиной и раскрыла крылья, поняв их над головой, сгибая. Когда я посмотрела на него еще раз, он стоял, глядя с каким-то тоскливым восхищением на мои перья, в которых поблескивают и белые на солнце.

Он хочет дотронуться до них.

— Клара, — говорит он, затаив дыхание, и делает еще один шаг вперед, протягивая руку.

Я спрыгнула со скалы. Ветер несет меня, холодный и жадный, но мои крылья открыть и несут меня все выше и выше. Я выметаюсь из «Буззардс Руст», скользя над деревьями и смеясь. Это было то вечное, после того, что я летала. Нет ничего на земле, что может заставить меня чувствовать себя счастливее, чем это.

Я пролетела по кругу и вернулась назад. Кристиан по-прежнему стоял на скале, наблюдая за мной. Он снял куртку, раскрывая свои великолепные белые с черной рябью крылья, шагая к краю скалы, и смотрит вниз.

— Ты идешь или как? — зову его я.

Он улыбается, затем падает с вершины скалы и в два мощных взмаха своих крыльев взлетает. Дыхание перехватывает. Мы никогда не летали вместе раньше, не так, не при свете дня, беспрепятственно, без страха. Мы никогда не летали ради удовольствия.

Он молниеносно примчался ко мне, так быстро, что я вижу полосу на фоне голубого неба. Он лучше летает, чем я, более способен на это и больше практикуется. Он едва махает крыльями, чтобы оставаться в воздухе. Он просто летит, словно Супермен, рассекая воздух.

— Давай же, глупышка, — говорит он. — Вперед.

Я смеюсь и пускаюсь следом за ним.

Сегодня только мы и ветер.

ГЛАВА 4. ЛАБИРИНТ

Этой ночью мне снится, что мы с Такером едем верхом на Мидасе по лесной тропинке. Я сижу позади него, мои ноги прижаты к его, конь под нами равномерно покачивается. Мои руки некрепко обхватывают грудь Такера. Мой нос наполнен запахами хвои, коня и Такера. Я абсолютно расслаблена, наслаждаясь солнцем на коже, ветром в волосах, ощущением его тела. Он просто воплощение тепла, силы и доброты. Он мой. Я прижимаюсь к нему и целую в плечо через голубую фланелевую рубашку.

Он поворачивается что-то сказать, и край его шляпы бьет меня по лицу. От неожиданности я теряю равновесие и едва не выпадаю из седла, но он ловит меня. Он снимает шляпу, смотрит на меня, его золотисто-коричневые волосы растрепаны, глаза невероятно голубые, он улыбается своей задорной улыбкой, вызывая у меня мурашки по всему телу.

— Так не получится. — Он с улыбкой перемещает шляпу мне на голову. — Вот. Так-то лучше. — Он поворачивает голову и целует меня. Его губы немного обветрены, но нежные и мягкие на моих. Его разум наполнен любовью.

В этот момент я осознаю, что это сон. Я осознаю, что это не по-настоящему. Я уже чувствую, что просыпаюсь. Но я не хочу, думаю я. Не сейчас.

Я открываю глаза. На улице еще темно, уличный фонарь бросает водянистый серебряный свет в наше открытое окно, полоска золотого света под дверью, мебель отбрасывает мягкие тени. Меня наполняет странной чувство, почти дежавю. В здании очень тихо, так, что даже не глядя на часы, я понимаю, что должно быть очень поздно или рано, это как посмотреть. Я смотрю на Ван Чэнь. Она вздыхает во сне и отворачивается.

Сны несправедливы, думаю я. Особенно после того, как мы с Кристианом так хорошо провели утром время. Я чувствовала с ним связь, словно я наконец-то там, где мне положено быть. Я чувствовала себя правильно.

Чертов сон. Мое глупое подсознание отказывается признать: мы с Такером порвали. Все.

Мой чертов мозг. Чертово сердце.

Раздается легкое постукивание, такое тихое, что мне кажется, что мне могло померещиться. Я сажусь и прислушиваюсь. Оно повторяется. И вдруг я понимаю, что именно этот стук и разбудил меня.

Я набрасываю на себя толстовку и шлепаю к двери. Я со скрипом приоткрываю ее и кошусь в освещенный коридор.

За дверью стоит мой брат. — Джеффри! — выдыхаю я.

Возможно, мне стоило бы держать себя в руках, но я не могу. Я обнимаю его. Он застывает от изумления, мускулы на его плечах напрягаются, когда я повисаю на нем, но затем он кладет руки мне на спину и расслабляется. Так приятно иметь возможность обнять его, знать, что он в целости и сохранности, в порядке, что я едва не смеюсь.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я через минуту. — Как ты меня нашел?

— Думаешь, я не смог бы тебя выследить, если бы захотел? — говорит он. — Я думал, что увижу тебя днем, но думаю, что прокараулил тебя.

Я отстраняюсь и смотрю на него. Он кажется как-то больше. Выше, но худее. Старше.

Я хватаю его за руку и тащу вниз по лестнице в прачечную, где можно разговаривать, не боясь никого разбудить. — Где ты был? — требовательно спрашиваю я, как только за нами закрывается дверь.

Конечно, он ожидал этого вопроса. — Поблизости. Ай! — говорит он, когда я бью его по плечу. — Эй!

— Ты, маленький идиот! — ору я, ударяя его снова, в этот раз сильнее. — Как ты мог просто так сбежать? Ты хоть представляешь себе, как мы волновались?

Когда я снова замахиваюсь на него, он хватает меня за запястье и держит. Я удивлена, как он силен, как легко он парирует удар.

— Кто «мы»? — спрашивает он, и поясняет, видя, что я не понимаю вопроса. — Кто волновался?

— Я, идиот! И Билли, и отец…

Он трясет головой. — Отец не волновался обо мне, — говорит он, в его глазах я вижу вспышку злости, про которую уже забыла, он в ярости на отца за то, что бросил нас в детстве. За то, что не был с нами. За то, что лгал. За то, что представляет в его жизни все, что кажется несправедливым.

Я кладу руки ему на предплечья. Его кожа холодная, липкая, словно он только что пришел с жары или летал в облаках. — Где ты был, Джеффри? — спрашиваю я, в этот раз спокойнее.

Он вертит ручку одной из стиральных машин. — Я занимался своими делами.

— Ты мог сказать мне, куда направляешься. Ты мог позвонить.

— Зачем? Чтобы ты убедила меня быть хорошим маленьким ангелочком? Даже если бы я кончил в тюрьме? — он отворачивается, сует руки в карманы и носком ботинка ковыряет пятно на ковре. — Здесь хорошо пахнет, — говорит он, меня так поражает эта странная попытка сменить тему, что я начинаю улыбаться.

— У тебя есть что постирать? Здесь свободно. Ты хоть знаешь, как это делается?

— Да, — говорит он, и я представляю его в какой-нибудь прачечной, забрасывающим вещи в стиральную машину, отделяя светлое от темного, чтобы начать первую самостоятельную стирку. Почему-то эта картина расстраивает.

Забавно, что все это время, эти месяцы я так сильно хотела поговорить с ним, что вела воображаемые диалоги, думала, что скажу, когда снова его увижу. Я хотела расспросить его. Поругать. Убедить вернуться домой. Посочувствовать из-за того, сколько ему пришлось вынести. Попробовать поговорить о той части истории, которую я не понимаю. Мне хотелось сказать ему, что я люблю его. И вот он здесь, а я не знаю, что сказать.

— Ты ходишь где-нибудь в школу? — спрашиваю я.

Он фыркает. — Зачем мне это?

— Так ты не планируешь заканчивать школу?

Его серебристые глаза холодны. — Зачем? Чтобы попасть в крутой колледж типа Стэнфорда? Закончить его, устроиться на работу с девяти до пяти, купить дом, завести собаку, состряпать парочку детей, которые будут, на тридцать семь с половиной процентов ангелы? И тогда сбудется моя ангельско-американская мечта, и я буду жить долго и счастливо?

— Если это то, чего ты хочешь.

— Это не то, чего я хочу, — говорит он. — Это то, что делают люди, Клара. А я не человек. — Я заставляю себя говорить нейтральным голосом. — Нет, ты — человек.

— Я человек лишь на треть. — Он смотрит на меня, словно пронизывая взглядом, изучая мою человечность. — А это довольно небольшой кусок пирога. Почему это должно определять меня?

Я скрещиваю руки на груди, дрожа, хотя в помещении тепло. — Джеффри, — тихо говорю я. — Мы не можем просто убегать от проблем.

Его передергивает, и он устремляется к двери. — Было ошибкой, прийти сюда, — ворчит он, а я думаю: «Зачем он пришел? Почему решил увидеться со мной?»

— Постой. — Я иду за ним, хватаю его за руку.

— Клара, отпусти. Мне надоели эти игры. Я покончил со всем этим. Я не хочу, чтобы еще кто-то снова указывал мне, что делать. Я буду делать то, что посчитаю нужным.

— Прости меня! — я останавливаюсь, делаю вдох. — Прости меня, — снова пытаюсь я, уже спокойнее. — Ты прав. Я не могу тобой командовать. Я не…

«Мама», — думаю я, но не мог это произнести. Я отпускаю его руку и делаю пару шагов назад. — Мама знала, — наконец говорит он. — Она знала, что я собирался сбежать. — Я удивленно смотрю на него. — Откуда?

Он усмехается. — Она сказала, птичка на хвосте принесла.

Это звучит точно так, как сказала бы мама. — Она была немного раздражающей, да?

— Да уж, этакая всезнайка. — Он улыбается, но в улыбке проскальзывает боль. Это разбивает мне сердце. — Джеффри… — мне хочется рассказать ему про небеса, что я видела маму, но он не дает.

— Суть в том, что она знала, — говорит он. — Она даже немного подготовила меня к этому.

— Но, может, я могла бы…

— Нет, мне не нужно, чтобы ты снова рушила мою жизнь. — Он выглядит смущенным, словно только что понял, как грубо это прозвучало. — То есть, я должен справиться сам, Клара. Ладно? Но я в порядке. Я пришел, чтобы сказать тебе это. Не стоит волноваться. Все хорошо.

— Окей, — бормочу я, голос становится глухим. Я прочищаю горло, беру себя в руки. — Джеффри…

— Мне пора возвращаться, — говорит он.

Я киваю, как будто это совершенно очевидно, что в пять утра ему куда-то нужно. — Тебе нужны деньги?

— Нет, — говорит он, но ждет, пока я бегу в комнату за кошельком и берет все, что я протягиваю.

— Звони, если тебе что-то понадобится, — говорю я командным тоном. — Я серьезно. Звони.

— Зачем? Чтобы ты могла мной командовать? — говорит он, но это звучит по-доброму.

Я провожаю его до входной двери. На улице свежо. Я беспокоюсь, что он без пальто. Я беспокоюсь, что сорока двух долларов, которые я ему дала, не хватит, чтобы обеспечить ему пищу и безопасность. Я беспокоюсь, что никогда больше его не увижу.

— Осталось только отпустить мою руку, — говорит он. Я разжимаю пальцы. — Джеффри, подожди, — говорю я ему вслед.

Он не останавливается и не оборачивается. — Клара, я позвоню тебе.

— Только попробуй не позвонить, — кричу я.

Он заворачивает за угол здания. Я жду всего три секунды прежде, чем побежать за ним, но, когда я сказываюсь на месте, он уже исчез.

Эта дурацкая ворона наблюдает за мной на уроке счастья, расположившись на ветке прямо напротив окна. Я сейчас должна медитировать, что значит мне приходится сидеть и выглядеть так, словно я расслабляюсь вместе с еще шестью десятками студентов, застывших на полу в различных позах, и избавляюсь ото всех мыслей, что не соответствует действительности, потому что в таком случае я начну светиться, как та штука в солярии.  Мои глаза должны быть закрыты, но я открываю их, чтобы убедиться, что птица все еще здесь, и каждый раз, когда я проверяю, она смотрит сквозь стекло прямо на меня своими насмешливыми желтыми глазами, словно спрашивая: Ну, и что ты теперь будешь делать?

«Это совпадение», — думаю я. Это не та же самая птица. Не может быть. Она выглядит в точности как та, но не все ли вороны одинаковы? Что ей надо?

Это определенно добавляет еще одну помеху на пути к моему душевному равновесию.

— Прекрасная работа, друзья, — говорит доктор Велч, поднимая руки над головой. — У вас есть несколько минут, чтобы оставить комментарии в наших журналах благодарности, а затем мы начнем обсуждение.

«Пошла прочь, — думаю я на птицу. — Окажись не Черным Крылом. Будь просто глупой птицей. Я не хочу сталкиваться с Черным Крылом прямо сейчас».

Она задирает на меня голову, каркает и улетает.

Я делаю глубокий вдох и выдыхаю. Это паранойя, повторяю я себе. Это всего лишь птица. Это всего лишь птица. Хватит себя накручивать.

«Я благодарна, что медитации закончились», — пишу я в своем журнале. Просто чтобы поворчать.

Парень рядом со мной заглядывает мне в тетрадь, видит, что я нацарапала и фыркает.

— Мне это тоже не очень удается, — говорит он. Знал бы он. Но я улыбаюсь и киваю.

— Ты Клара, да? — шепчет он. — Я помню тебя с той идиотской игры для знакомства, в которую мы играли в первый день.

Доктор Велч прочищает горло и многозначительно смотрит на нас, что значит, сейчас вы должны благодарить, а не болтать.

Парень ухмыляется и слегка разворачивает тетрадь, чтобы я могла прочесть, что он пишет. «Меня зовут Томас. Я благодарен, что это занятие прошло/провалилось».

Я улыбаюсь и снова киваю. Я уже знала, как его зовут. Про себя я назвала его Сомневающимся Томасом, потому что у него возникают вопросы по поводу всего, что говорит доктор Велч. Например, на прошлой неделе доктор Велч сказал, что мы должны перестать гоняться за материальным, а работать над тем, чтобы быть довольными собой, Томас поднял руку и сказал что-то вроде: — Но если мы удовлетворимся тем, что у нас есть сейчас, никто не будет стремиться к большему. Конечно, я хочу быть счастливым, но я пришел в Стэнфорд не за счастьем. Я пришел, потому что хочу стать лучшим.

Такой скромный парень.

Мой сотовый вибрирует и доктор Велч снова на меня смотрит. Я жду несколько минут и лезу в карман. Это смс от Анжелы, она просит меня прийти к Мемориальной Церкви.

После занятий я спешу к главной лестнице библиотеки Мейер, где проходят уроки счастья, Томас кричит мне вслед. — Эй, Клара, стой! — У меня нет на это времени, но я останавливаюсь. Я нервно сканирую небо на наличие загадочной вороны, но не нахожу ничего необычного.

— Эээ, ты не…, — теперь, когда мое внимание приковано к нему, Томас медлит, словно забыл, что хотел сказать. — Не хочешь перекусить? За Трессидером есть место, где готовят прекрасные куриные буритос. Они добавляют туда рис и picodegallo…

— Я не могу. Мне нужно кое с кем встретиться, — перебиваю я прежде, чем он начнет разглагольствовать о буритос, которые невероятно вкусные — это правда. Но мне нужно кое с кем встретиться, кроме того, мне ужасно не хочется никуда идти с Сомневающимся Томасом. Это точно.

Он мрачнеет. — Ну, тогда в другой раз, — говорит он и пожимает одним плечом, мол, не очень-то и хотелось, но я чувствую исходящие от него уколы задетого самолюбия и вибрации в духе «что она о себе возомнила», благодаря которым я уже не чувствую себя такой виноватой из-за отказа.

Смс Анжелы — «Встретимся в мем. Цер. В 5.30. Важно» — вынуждает меня бежать через арочные своды аркады, мои шаги эхом отражаются от каменного пола. Ее видение показывает Стэнфорд, в конце концов, это главная причина, почему мы все здесь, так что важно может быть невероятно значимо. Я смотрю на часы — пять тридцать пять — и несусь через двор, не замедляясь, чтобы по обыкновению посмотреть на церковь, переливающуюся золотой мозаикой на фронтоне и кельтский крест, венчающий купол. Плечом я толкаю тяжелую деревянную дверь и захожу внутрь, останавливаюсь в вестибюле, давая глазам привыкнуть к царящему внутри полумраку.

Я не сразу нахожу Анжелу в толпе студентов, большинство из которых медленно прохаживаются перед неприметным узором на передней части алтаря. Я прохожу вперед через неф, устланный красным ковром, мимо рядов коричневых скамей, кожу покалывает от изображенных повсюду ангелов: на каменно-стеклянных окнах, на мозаике по обе стороны от меня, в проемах между арками на потолке: отовсюду ангелы смотрят вниз, всегда с расправленными за спиной крыльями. Возможно, Майкл один из них, думаю я. Все, что мне нужно, чтобы увидеть отца — это пойти в церковь.

Я нахожу Анжелу. Она, как и другие, поднимается в круг наверху лестницы в передней части. На полу выложено что-то, напоминающее гигантский ковер глубокого синего цвета, украшенный белыми узорами, похожими на петляющую тропинку. Она не видит меня. Ее губы сосредоточенно сжаты и двигаются, словно она что-то говорит, но из-за звука шагов множества людей и шелеста их одежды, я не слышу ни слова. Она останавливается в центре круга, на мгновение наклоняет голову, ее волосы падают на лицо, затем поднимает глаза и начинает медленно идти, слегка покачивая руками.

Моя эмпатия оживает. Я чувствую их всех, каждого конкретного человека внутри круга. Девушка слева от меня тоскует по дому. Она скучает по большому городу, по дому ее семьи, в котором не было лифта, по двум сестрам. Парень, остановившийся в центре, страстно хочет сдать свой первый экзамен по математике. Другой парень размышляет о блондинке с занятий по искусству кино, кажется ли ей, что у него хороший вкус на фильмы, и чувство вины от того, что он думает об этом в церкви. Их эмоции и запутанные мысли бьют меня, как порывы ветра в тишине этого места — горечь и холодность, страх и одиночество, надежа и счастье — но мне кажется, что они пустеют, словно суматоху их мыслей медленно засасывает в круг, закручивая, как воду в раковине.

И поверх их остатков, я чувствую Анжелу. Она сосредоточена. Наполнена своим предназначением. Решительна. Она ищет правду с упорством наведенной ракеты.

Я занимаю переднюю скамью и жду, встав на колени и закрыв глаза. Внезапно я вспоминаю маленького Джеффри, однажды мы были в церкви, и он уснул в самый разгар церемонии. Нам с мамой пришлось туго, стараясь не смеяться над ним, но затем он начал храпеть и мама пихнула его под ребра, заставив встряхнуться.

— Что? — Прошептал он. — Я молился.

Меня душит смех от этих воспоминаний. Я молился. Классика.

Я открываю глаза. Кто-то сидит рядом со мной, надевая ботинки: черные, поношенные с тоненькими шнурками. Анжела. Я поднимаю на нее глаза. На ней черная мешковатая толстовка и фиолетовые легинсы, немного неряшливее, чем обычно, ни грамма косметики, нет даже привычной черной подводки вокруг глаз. У нее тот же взгляд, что и в прошлом году, когда она пыталась выяснить, в какой колледж поступать: смесь отчаяния и восторга.

— Привет, — начинаю я, но она шикает на меня, указывая на дверь. Я иду за ней на выход их церкви, приятно чувствовать на лице свежий воздух, неожиданное солнышко, видеть, как ветер шевелит листья пальм у края двора.

— Ты долго добиралась, — говорит Анжела. — Что это вообще такое было в церкви?

— Это лабиринт. Просто подделка. Он нарисован на виниле, так что они могут его просто свернуть и перенести. Он срисован с огромных каменных лабиринтов, которые есть в европейских церквях. Идея в том, что хождение по кругу помогает освободить разум перед молитвой.

Я поднимаю бровь.

— Я думала о своем предназначении, — говорит она.

— И как? Сработало? Освободила разум?

Она пожимает плечами. — Сначала это показалось мне бессмысленным, но в последнее время у меня проблемы с концентрацией. — Она прочищает горло. — Так что попробовала и через некоторое время увидела все очень ясно. Это странно. Оно просто пробирается через тебя. Затем я поняла, что могу вызывать видения.

— Вызывать видения? О предназначении?

Она усмехается. — Конечно, о предназначении.

Эта информация вызывает во мне желание немедленно вернуться внутрь и попробовать самой. Может, я увижу больше, чем маленький клочок темноты. Может, пойму, о чем мое видение. Но другая часть меня вздрагивает от перспективы оказаться в этой непроглядно-черной комнате по собственной воле.

— Вот. Поэтому я тебе написала, — говорит Анжела, ее плечи напряжены. — У меня есть слова. — Я удивленно смотрю на нее. Она вскидывает руки в раздраженном жесте.

— Слова! Слова! Все это время, Клара, годами, я вижу это место и знаю, что должна кому-то что-то сказать, но ни разу не слышала, что именно. Это сводило меня с ума, особенно теперь, когда я здесь, и знаю, что это должно произойти довольно скоро, думаю, в течение нескольких лет. Я должна стать посланником, как мне кажется, но до сих пор я не знала, чего. — Она делает вдох, затем выдыхает. Закрывает глаза. — Слова.

— И какие же?

Она распахивает глаза, ее радужка сияет золотом. — Наш — седьмой, — говорит она.

Окей. — И что это означает?

Ее лицо мрачнеет, словно она ожидала, что  буду знать ответ и поделюсь с ней. — Ну, я знаю, что число семь — самое значимое из всех чисел.

— Почему? Потому что в неделе семь дней?

— Да, — говорит она с непроницаемым лицом. — Семь дней в неделе. Семь нот. Семь цветов радуги.

Это действительно ее поглотило. Но, думаю, это не так уж неожиданно. Это же Анжела.

— Хм. Итак, твое видение показывает нам число семь, — шучу я. Почему-то это напоминает мне Улицу Сезам. Этот эпизод показывает нам номер двенадцать и букву З.

— Клар, это серьезно, — говорит она. — Семь — это число совершенства и божественной завершенности. Это божественное число.

— Божественное число, — повторяю я. — Но, Анжи, что это значит? «Наш — седьмой»?

— Не знаю, — хмуро признает она. — Я подумала, что это может быть какой-то объект. Или дата. Но… — она хватает меня за руку. — Иди за мной.

Она снова тащит меня через двор, повторяя маршрут, по которому я пришла, мы проходим под аркадой, к группе черных скульптур, репродукции роденовских Граждан Кале: шесть угрюмых мужчин с веревками вокруг шеи. Я не знаю историю того, какая и ожидает судьба, но ясно, что они идут на смерть. Мне всегда казалось странным ставить такую скульптуру посреди оживленного Стэнфордского кампуса. Нагоняет тоску.

— Я вижу их в видениях. — Анжела тащит меня мимо граждан, пока мы не оказываемся на вершине лестницы, глядя на овальную площадь и «Палм драйв» — длинную улицу, вдоль которой высятся огромные пальмы и где начинается официальный вход в университет. Солнце садится. Студенты играют на траве в фрисби, на большинстве надеты шорты, майки, солнечные очки и сланцы. Другие учат, растянувшись под деревьями. Поют птицы, проносятся велосипеды. Машина с серфингом на крыше пытается проехать через эту суматоху.

Дамы и господа, думаю я, Октябрь в Калифорнии.

— Все происходит здесь. — Анжела останавливается и топает ногой. — Прямо тут. — Я смотрю вниз. — Что, то есть где мы сейчас стоим?

Она кивает. — Я прихожу с той стороны. — Она указывает вправо. — Поднимаюсь по этим пяти ступеням, и меня здесь уже кто-то ждет.

— Человек в сером костюме. — Она мне уже рассказывала.

— Да. И я говорю ему «Наш — седьмой».

— Ты знаешь кто он?

Она издает сердитый горловой звук, будто я порчу ее историю «смотри, какая я крутая», спрашивая о том, чего она не знает.

— Я чувствую, что знаю его, но он стоит спиной ко мне. Я даже лица не вижу.

— Ааа, одно из таких. — Я вспоминаю то время, когда у меня было первое видение: лесной пожар, смотрящий на него парень, и то, что я не могла разглядеть его лицо ужасно разочаровывало. Понадобилось время, чтобы после всего привыкнуть смотреть на Кристиана спереди.

— Очевидно, скоро я это выясню, — говорит она, будто это не так уж важно.  — Но это случится. Прямо здесь. На этом самом месте.

— Очень впечатляюще, — говорю я, потому что это то, что она хочет слышать.

Она кивает, но лицо выражает беспокойство. Она кусает губу, затем вздыхает.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Она берет себя в руки. — Прямо здесь, — повторяет она, словно у этого места появились магические способности.

— Прямо здесь, — соглашаюсь я.

— Наш — седьмой, — шепчет она.

Возвращаясь в общежитие, мы срезаем путь через сад скульптур Папуа Новая Гвинея. Среди высоких деревьев расставлено множество скульптурных деревянных кольев и больших камней с резьбой в этническом стиле. Мои глаза останавливаются на примитивной версии «Мыслителя», согнувшийся мужчина, подпирающий руками голову, созерцающий мир. Прямо у него на голове примостился огромный черный ворон. Когда мы подходим, он поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Каркает.

Я останавливаюсь.

— Что такое? — спрашивает Анжела.

— Птица, — говорю я, голос подрагивает от смущения от того, как глупо это звучит. — С тех пор, как я здесь, я вижу ее уже в четвертый раз. Думаю, она следит за мной. — Она бросает взгляд на птицу через плечо.

— Откуда ты знаешь, что это одна и та же птица? — спрашивает она. — Клар, тут много птиц, а рядом с нами они начинают вести себя странно. Это уже данность.

— Не знаю. Думаю, это просто ощущения.

Ее глаза слегка расширяются. — «Думаешь, Семъйяза мог тебя выследить?» — молча спрашивает она, и это пугает меня. Я забыла, что она умеет мысленно разговаривать. –« Ты чувствуешь скорбь?»

И я тут же чувствую себя глупо, потому что даже не задумывалась об этом раньше. Обычно меня просто переполняет скорбь, доводя до изнеможения, если Сэм рядом. Я поднимаю глаза на птицу, медленно открываю дверцу в свой разум, ожидая почувствовать грусть, сладкое отчаяние. Но прежде чем я успеваю рассмотреть что-либо, кроме собственного страха, птица почти насмешливо вскрикивает и скрывается в гуще деревьев.

Мы с Анжелой провожаем ее взглядами.

— Наверное, это просто птица, — говорю я. Меня пробирает дрожь.

— Конечно, — говорит она голосом, доказывающим, что она не верит мне ни на миг. — Ладно, ничего не поделаешь. Уверена, если это Черное Крыло, ты скоро об этом узнаешь.

Думаю, так и будет.

— Надо сказать об этом Билли, — говорит Анжела. — Вдруг у нее есть, ну, не знаю, совет для тебя. Может, какое-нибудь средство от птиц.

Хочется рассмеяться ее выбору слов, но почему-то это не кажется мне смешным. Я киваю. — Да, я позвоню Билли, — говорю я. — Мы уже давно не созванивались.

Ненавижу это.

Я сижу на краю кровати с зажатым в руке сотовым. Не знаю, как Билли отреагирует на новость, что я могла видеть Черное Крыло, но с огромной вероятностью она скажет, что мне нужно бежать — это то, что делает каждый, когда видит Черное Крыло, нас постоянно этому учили. Ты убегаешь. Идешь в любое освященное место. Прячешься. С ними не сражаются. Они слишком сильны. Непобедимы. В прошлом году, когда Семъйяза начал появляться неподалеку от школы, взрослые стали охранять нас. Они испугались.

Это значит, что, возможно, мне придется покинуть Стэнфорд.

Я сжимаю челюсти. Мне надоело все время бояться. Черное Крыло, видения, неудачи. Тошнит от этого.

Это напоминает мне детство, когда мне было шесть или семь, у меня был период боязни темноты. Я лежала с одеялом, натянутым до подбородка, уверенная, что в каждой тени прячется монстр: инопланетяне пришли, чтобы похитить меня, вампир или приведение, готовое положит мне в руки свою отрезанную голову. Я сказала маме, что хочу спать со светом. Она позабавилась над этим и позволила мне спать в ее постели, свернувшись рядом с ее теплым телом, пахнущим ванилью, пока страх не проходил, но через какое-то время она сказала:

— Клара, пора перестать бояться.

— Не могу.

— Нет, можешь. — И вручила мне распылитель. — Это святая вода, — объяснила она. — Если что-то страшное войдет в комнату, скажи ему, чтобы уходило, а если не послушает, брызни вот этим.

Я серьезно сомневалась, что святая вода окажет какой-нибудь эффект на инопланетян. — Просто попробуй, — подбодрила она. — Увидишь, что выйдет.

Следующую ночь я провела, бормоча: — Пошли прочь, — и брызгая на тени, и она оказалась права. Чудовища исчезли. Я прогнала их, просто отказавшись их бояться. Я совладала со своими страхами. Я победила их.

Именно так я чувствую себя сейчас: если я откажусь бояться птицы, она просто исчезнет. Как бы хотелось позвонить маме, вместо Билли. Интересно, что бы она сказала, если бы я чудесным образом смогла пойти к ней, подняться к ней в комнату в Джексоне, и рассказать ей все, как я делала раньше? Думаю, что знаю. Она бы по обыкновению поцеловала меня в лоб и убрала волосы с моего лица. Она молча гладила бы меня по плечам. Сделала бы мне чаю, мы бы сели за кухонный стол, и я рассказала бы ей про ворона, про мое видение в темноте, как я себя там чувствовала, про свои страхи.

И вот что я хочу этим сказать: Пора перестать бояться, Клара. Опасности будут всегда. Живи своей жизнью.

Я выключаю телефон и кладу его на стол.

«Я не позволю тебе делать это со мной, — мысленно обращаюсь я к птице, хоть она меня и не слышит. — Я тебя не боюсь. И ты не заставишь меня уехать».

ГЛАВА 5. Я ОЧЕНЬ ХОЧУ ЧИЗБУРГЕР

Дни начинают проноситься мимолетно. Октябрь сменяется ноябрем. Я погрязла в учебе, словно у меня был этот знаменитый «Стэнфордский синдром», суть которого заключается в том, что ты спокойно плаваешь на поверхности, но стоит погрузиться под воду, как ты начинаешь яростно брыкаться. Я хожу в универ шесть дней в неделю по пять, а то и по шесть пар в день. Каждая пара длиться примерно по два часа.

Это примерно семьдесят часов в неделю, если ты, конечно, владеешь математикой. Если убрать то время, когда я сплю, ем, принимаю душ и вижу спорадические видения о себе и Кристиане, спрятавшихся в темной комнате, то у меня остается около двадцати часов, чтобы иногда ходить на вечеринки с другими девчонками из «Робл», а также послеобеденная суббота, когда можно пойти в кафе с Кристианом, пройтись по магазинам с Ван Чэнь или же пойти в кино, на пляж или научиться играть в фризби-гольф. Джеффри постоянно мне звонит, что является для меня большим облегчением. У нас есть почти вся неделя, которую проводим вместе, завтракая в кафе, в которое мама водила нас, когда мы были еще детьми.

Поэтому у меня остается не так уж и много времени, чтобы думать о чем-либо, кроме школы. И это меня очень устраивает.

Я продолжаю видеть ворона, кружащего вокруг кампуса, но я делаю все возможное, чтобы его игнорировать. И чем чаще я его вижу и осознаю, что ничего не происходит, то тем больше верю в те слова, что постоянно говорю себе: если я не буду накручивать себя, то все будет хорошо. Неважно, Семъйяза это или нет. Я стараюсь поступать, как все.

Но потом в один прекрасный день Ван Чэнь и я, выйдя из кабинета химии, слышим, как кто-то зовет меня по имени. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть высокого блондина в коричневом костюме и черной шляпе — думаю, примерно 1965 года — стоящего на лужайке. Ангел. Нет смысла отрицать это.

Он также оказался моим отцом.

— Э-э-э, привет, — говорю я, запинаясь. Я не видела и не слышала его уже несколько месяцев с той нашей последней встречи, которая состоялась через неделю после того, как умерла мама. И вот он снова появляется, как бы это странно не звучало, на велосипеде сине-серебристого цвета. Потратив не больше минуты, он подбегает туда, где стоим мы с Ван Чэнь, и прислоняется к стене здания.

Я беру себя в руки.

— Так ... гм, Ван Чэнь, это мой папа, Михаил. Папа, это моя соседка, Ван Чэнь.

— Приятно познакомиться, — говорит папа.

Лицо Ван Чэнь стало зеленоватым, после чего она говорит, что ей пора бежать на другую пару, и стремительно улетает.

Папа умеет воздействовать на людей.

Что касается меня, то я преисполнена чувством глубокого счастья, которое постоянно посещает меня, когда я нахожусь рядом с отцом, отражая его внутренний мир, его связь с небесами и его радость.

Мне не нравится ощущать его чувства, а не свои собственные, даже хорошие, поэтому я стараюсь блокировать его.

— Это твой велосипед? — спрашиваю я.

Он смеется.

— Нет. Он для тебя. Подарок на день рождения.

Я удивлена. И неважно, что мой день рождения был в июне, а не в ноябре. Я не могу вспомнить, получала ли я подарок на день рождения от папы лично. В прошлом он обычно посылал что-нибудь экстравагантное по почте: карты, чучела с деньгами, дорогой медальон или билеты на концерт. Деньги на машину. Все это, конечно, приятные вещи, но мне всегда казалось, будто он пытался купить меня, оправдать то, что нас покинул.

Он хмурит брови. Это выражение не свойственно ему.

— Твоя мать присылала подарки, — признается он. — Она знала, чего ты хочешь. И именно она была той, кто предложил подарить тебе этот велосипед. Она сказала, что ты в нем нуждаешься.

Я уставилась на него.

— Подожди, ты имеешь в виду, что это мама отправляла мне всю эту чепуху?

Он наполовину виновато кивает, когда признается в мошенничестве, совершаемом при сдаче теста на хорошего отца.

Отлично. Я получаю подарки от мамы, хотя всегда думала, что получаю подарки от своего отца. Все перепуталось.

— А что насчет тебя? У тебя ведь тоже есть день рождения? — спрашиваю я за неимением чего-то лучшего. — Просто я всегда думала, что твой день рождения был одиннадцатого июля.

Он улыбается.

— Это был первый полный день, который я пришел провести с твоей матерью. Первый день проведенный нами вместе. Одиннадцатое июля 1989 года.

— Оу. Так тебе двадцать три.

Он кивает.

— Да, мне двадцать три.

«Он похож на Джеффри», — думаю я, когда рассматриваю его лицо. У них одинаковые серебристые глаза, те же волосы, тот же золотистый оттенок кожи. Разница заключается только в том, что в то время, пока папа буквально стар и спокоен, как мир, Джеффри еще только исполнится шестнадцать, и мир для него — ничто. Он всего лишь делает свое дело, что бы это не значило.

— Ты видела Джеффри? — спрашивает отец.

— Не читай мои мысли — это грубо. И да, он приходил повидаться со мной. Джеффри звонил мне пару раз, в основном потому, как мне кажется, что не хочет, чтоб я его искала. Он живет где-то здесь. Завтра мы идем в кафе Джоанны. Это единственный способ увидеть его и провести с ним время, — Да, я предлагаю ему бесплатную еду, но, эй, это работает. Звездная идея. — Ты должен поехать с нами.

Папа даже не рассматривает мое предложение.

— Он не хочет говорить со мной.

— Ну и что? Он подросток. Ты — его отец, — говорю я, а потом следует фраза, которую я не произношу, но которую он скорее всего слышит: «Ты должен заставить его вернуться домой».

Папа качает головой.

— Я не могу ему помочь, Клара. Я видел все возможные версии того, что может произойти, и могу сказать, что он никогда не послушает меня. Мое вмешательство только ухудшит ситуацию для него. — Он прочищает горло. — В любом случае, я пришел сюда не зря. На меня была возложена задача подготовки новобранцев.

Мое сердце учащенно забилось.

— Мое обучение? Но почему?

Его челюсть напрягается. Он выглядит так, словно оценивает, сколько стоит мне рассказать.

— Не уверен, знаешь ли ты, но я солдат.

Или лидер Божьей армии, но, да ладно, не будем скромничать.

— Да, я вообще-то знаю это, пап.

— И фехтование — это часть моей профессии.

— Фехтование? — говорю слишком громко, и люди, проходящие мимо нас, начинают бросать встревоженные взгляды.

Я опускаю голос.

— Ты собираешься тренировать меня обращаться с мечом? Например... огненным мечом?

Я сразу вспоминаю о видении Кристиана. Не о своем. Не я сражалась.

Папа качает головой.

— Люди часто принимают его за огненный меч из-за легкой ряби, но он сделан из сияния, а не огня. «Сияющий меч».

Не могу поверить, что слышу это.

— «Сияющий меч»? Почему?

Он колеблется.

— Это часть плана.

— Я вижу, что есть определенный план с моим участием, — говорю я.

— Да.

— У тебя, случайно, нет бумажного варианта этого плана, чтоб я смогла туда заглянуть? Всего на минутку?

Уголок его рта приподнимается.

— Наша работа продолжается. Итак, ты готова? — спрашивает он.

— Что? Сейчас?

— Нет более подходящего времени, чем настоящее, — говорит он, и я могу сказать, что он полагает, что это прекрасная шутка. Он направляется к велосипеду, чтобы поднять его, после чего мы вместе медленно возвращаемся к «Робл».

— Как в университете обстоят дела? — спрашивает он, как и любой другой послушный папа.

— Прекрасно.

— Как твоя подруга?

Я нахожу странным, что он спрашивает о моих друзьях.

— Э-э — какая именно?

— Анжела, — говорит он. — Она причина того, что ты приехала в Стэнфорд, не так ли?

— О-о. Да. Думаю, именно она.

По правде говоря, я еще не общалась с Анжелой, с того дня в «MemChu», почти три недели назад. Я позвонила ей в прошлые выходные и спросила, не хочет ли она пойти на новый кровавый фильм ужасов, который вышел на Хэллоуин, а она от меня отделалась. «Я занята» — это все, что она сказала.

В последнее время я видела ее соседок по комнате чаще, чем её саму: с Робин мы встречаемся в классе истории искусства по понедельникам и средам, да и много раз мы вместе пили кофе; а вместе с Эмми мы всегда одновременно появляемся в столовой, чтобы позавтракать, садясь за один столик, где и возникает буря. Именно благодаря им я знаю, что Анжела либо болтается в церкви, либо отсиживается в своей комнате, приклеенная к своему ноутбуку или чтению толстенных книг. Происходит явно что-то более интенсивное, нежели то, что обычно с ней происходит. Думаю, причиной всему является ее навязчивая цель — ее одержимость числом семь, парнем в сером костюме и всем, что с этим связано.

— Я всегда любил Анжелу, — говорит папа, вздрагивая и обращая внимание на меня, потому что, насколько я знаю, он только познакомился с ней. — Она — очень страстная натура, в ней бурлит желание делать то, что правильно. Тебе следует присматривать за ней.

Я мысленно ставлю галочку возле пункта «позвонить Анжеле, как только появится минутка». Когда мы подошли к «Робл», папа встал, вглядываясь на здание с изображением плюща на фасаде, пока я ставила велосипед.

— Хочешь увидеть мою комнату? — спрашиваю я.

— Может быть, позднее, — говорит он. — Прямо сейчас мы должны найти место, где никто нас не потревожит.

Не думаю, что мы найдем место лучше, чем подвал общежития, в котором есть комната без окон. Люди используют её в основном для телефонных звонков, когда не хотят беспокоить своих соседей по комнате.

— Это лучшее, что я могу найти в столь короткие сроки, — говорю я, пока веду папу туда. Отперев дверь, я держу ее открытой, чтоб он мог оглядеть помещение.

— Прекрасно, — говорит он, заходя внутрь.

Я нервничаю.

— Мне стоит размяться? — Мой голос звучит немного странно в этой маленькой комнатке. Здесь пахнет грязными носками с примесью кислого молока.

— Сначала мы должны решить, где ты хотела бы тренироваться, — говорит он.

Я жестом указываю вокруг нас. — Здесь.

— Это отправная точка, — говорит он. — Необходимо определиться с конечной.

— Хорошо. Какие есть варианты?

— Любые, — отвечает он.

— Пустыня Сахара? Тадж-Махал? Эйфелева Башня?

— Думаю, мы создадим настоящее зрелище, практикуя фехтование на Эйфелевой Башне. — Он слегка усмехается, после чего снова становится серьезным. — Попробуем какое-нибудь место, которое ты хорошо знаешь. Место, где тебе будет комфортно и спокойно.

Это легко. Даже не задумываясь, я через пару секунд произношу:

— Окей, забери меня домой, в Джексон.

— Считай, что это и есть Джексон. — Папа продолжает стоять передо мной. — Мы сейчас на пересечении границ.

— А что такое пересечение границ? — спрашиваю я.

— Это... — Он подыскивает слова. — Изгиб во времени и пространстве, позволяющий перемещаться из одного места в другое очень быстро. Первый шаг, — добавляет он резко, — Сияние.

Я ждала, что прямо сейчас что-то случится, но ничего не произошло. Я смотрю на папу. Он выжидающе кивает головой на меня.

— Это то, что мне нужно сделать?

— Ты ведь делала это раньше, не так ли? Ты призвала свою мать вернуться из ада.

— Да, но я не знаю, что именно я тогда сделала.

— Всего понемногу, моя дорогая, — говорит он.

Я сглатываю.

— Такое ощущение, будто я сейчас похожа на одно из зданий Рима? Возможно, нам стоит начать с чего-то меньшего. — Я закрываю глаза, пытаясь сконцентрироваться, перестать думать, прекратить анализировать, при этом стараясь просто быть собой. Я слушаю свое дыхание, высвобождающееся из моего тела и стремящееся опустошить меня, уйти от меня потому, что только тогда я смогу достичь нужного спокойствия внутри себя, которое является частью света.

— Хорошо, — бормочет папа, и я открываю глаза, видя золотистое Сияние, омывающее нас.

— В этом состоянии, — говорит он, — у тебя есть доступ ко всему, что ты попросишь. Ты просто должна научиться спрашивать.

— И все? — скептически спрашиваю я.

— Если ты спросишь и поверишь в это, то, да. Больше ничего.

— Получается, если я действительно захочу чизбургер, как, например, сейчас...

Он смеется, и звук разносится эхом вокруг нас, словно хор колокольчиков. Его глаза цвета расплавленного серебра, и в этом свете его волосы блестят.

— Полагаю, что я просто не знаю, что сказать. — Он протягивает руку, и что-то золотисто-коричневого цвета появляется в ней. Я беру это. Оно похоже на хлеб, только выглядит, словно зажигалка.

— Что это? — спрашиваю я. Потому что это не выглядит как чизбургер.

— Попробуй.

Я слегка колеблюсь, но потом откусываю. Эта штука взрывается на моем языке точно так, как взрывается лучший маслянистый круассан, который я когда-либо пробовала, оставляя слабый привкус меда. Я съедаю остальное, и потом чувствую себя полностью удовлетворенной. Не наполненной, но уже и непустой.

— Эта штука невероятна, — говорю я, чувствуя позыв облизать пальцы. — И ты можешь сделать это из воздуха, в любое время, когда захочешь?

— Я прошу, и оно приходит, — говорит он. — Но теперь скажи, на чем мы остановились?

— Ты сказал, что благодаря сиянию, мы можем получить все, что угодно.

— Да. Именно с помощью него, я могу спускаться с небес на землю, и точно также могу перемещаться из одного места на земле в другое. Из одного времени в другое.

Я мгновенно становлюсь взволнованной.

— Ты собираешься научить меня, как надо продвигаться сквозь время?

Мне нравится идея о том, как получить лишний час на подготовку к экзаменам или выяснить, кто победит из Стэндфордского университета в играх Беркли прежде, чем это произойдет. Или — комок вскакивает в горле, — я могла бы вернуться к маме. В прошлое.

Папа хмурится.

— Нет.

— О-о, — я говорю, разочаровано. — Это часть плана, да?

Он кладет руку мне на плечо, нежно сжимая его.

— Ты увидишь свою маму снова, Клара.

— Когда? — спрашиваю я. Мой голос внезапно охрип. — Когда умру?

— Когда она больше всего будет нужна тебе, — говорит он, двусмысленно, как никогда.

Я прочищаю горло.

— Но сейчас, я могу попасть туда, куда я хочу?

Он берет мои руки в свои и смотрит мне прямо в глаза.

— Да. Можешь.

— Что ж, это может быть очень удобно, когда я опаздываю на урок.

— Клара. — Он хочет, чтобы я была серьезной. — Пересечение границ — это жизненно важный навык, научиться которому не так сложно, как может показаться, — говорит он. — Мы все связаны: все, что живет и дышит в этом мире, и Сияние-это именно то, что связывает нас.

Следующую вещь, которую он будет рассказывать об этой силе, я знаю.

— И в каждом месте есть частичка этой энергии. Думаю, ты понимаешь, о чем я. Для того, чтобы перейти отсюда туда, тебе необходимо сначала подключиться к этой энергии.

— Сияние. Связывает.

— И затем ты должна подумать о месте, где хотела бы оказаться. Не о расположении на карте, а реальном месте. О месте, каким оно выглядит в реальной жизни.

— ... Как большие осины на нашем переднем дворе в Джексоне?

— Это было бы идеально, — говорит он. — Доберись до этого дерева, до его мощи, которая генерируется от солнца, до его корней, которые распростерлись на земле, поглощая воду и всасывая жизнь....

На минуту я загипнотизирована звуком его голоса. Затем, я закрываю глаза и вижу это так ясно: мои осины, с которых уже начинают опадать листья; осенний ветер пробирается сквозь ветви, шепча и заставляя литья шевелиться. Представляя эту картину, я начинаю дрожать.

— Ты не представляешь... — Папа говорит, — …но мы уже здесь.

Я открываю глаза. Вздыхаю. Мы стоим на переднем дворе под осинами. Невероятно.

Папа отпускает мои руки.

— Хорошая работа.

— Это сделала я? Не ты?

— Ты.

— Это было ... легко. — Я поражена, насколько легко это было. Мы с легкостью пересекли почти тысячу миль.

— Ты очень сильная, Клара, — говорит папа. — Даже для Трипла. Ты замечательна. Твое соединение с миром сильное и устойчивое.

Во мне зарождается желание задать ему с десяток вопросов, например: если это правда, то почему я не чувствую себя более, ну, не знаю, религиознее что ли? Почему мои крылья не белее? Почему у меня так много сомнений? Вместо этого я говорю:

— Хорошо, давай сделаем это. Научи меня чему-нибудь еще.

— С удовольствием. — Он снимает шляпу, пиджак и кладет их на перила крыльца, после чего идет в дом и возвращается с маминым веником, который он быстро разламывает на две части, словно кучу сырых спагетти. Одну половину он протягивает мне.

— Оу, — говорю я. Знаю, это не должно быть большим делом, но я представляю маму, танцующую поистине театрально с веником вокруг кухни под песню «Whistle While You Work», и ее крик, когда она застает папу со словами: «Ты испортил мой веник!».

— Прошу прощения, — говорит он.

Я беру свою половину веника, прищуриваю глаза, подозрительно глядя на него. — Я думала, про «Сияющий меч».

— Давай не будем торопиться — снова говорит он, поднимая свою половину веника. Он бьет меня по рукам, и я подпрыгиваю. — Прежде всего, давай отрабатывать твою позицию.

Он учит меня балансировать, уворачиваться и предугадывать ходы соперника. Учит меня использовать свою силу, а не мышцы руки, что почувствовать клинок. Веник должен стать продолжением моего тела. Это похоже на танец, понимаю я очень быстро.

Он двигается, я двигаюсь в ответ, вместе с ним, опираясь легко и быстро на ступни ног, избегая его ударов, а не блокируя их.

— Хорошо, — говорит он, наконец. Думаю, он даже вспотел.

Я вздыхаю с облегчением, потому что эта борьба, вещь не слишком уж сложная. Мне казалось, что это может оказаться чем-то вроде полетов, где я полностью провалилась, но время от времени я нахожу их довольно быстрым способом перемещения, учитывая все обстоятельства.

Думаю, я папина дочка.

— Отлично, — говорит отец с гордостью в голосе.

С другой стороны, пока часть меня, вся грязная и потная, гордится тем, что это было здорово, другая часть думает, а не сумасшедший ли он? Я имею в виду, кто сейчас использует мечи? Я не могу себе представить что-то опасное. Я держу этот веник, словно меч, и большую часть времени мне хочется захохотать, ведь это так нелепо.

Но, несмотря на все это, мысль о том, что я, держащая в руках оружие, пытаюсь побороть кого-то, совершенно меня шокирует. Я не хочу никого ранить. Не хочу воевать. Пожалуйста, не дай Бог, чтоб мне когда-нибудь пришлось драться.

Эти мысли заставляют меня пропустить шаг, и папа ударяет меня веником прямо в подбородок.

Я смотрю ему в глаза.

— Достаточно на сегодня, — говорит он.

Я киваю и кидаю свой кусок веника на траву. Солнце садится. Становится темнее и холоднее. Я обнимаю себя руками, чтобы согреться.

— Ты все сделала правильно, — говорит папа.

— Да, ты уже говорил. — Я поворачиваюсь, пиная упавшую с дерева шишку.

Слышу, как он подошел ко мне сзади.

— Иногда трудно быть носителем меча, — говорит он мягко.

Отец известен как надежный парень, который появляется всякий раз, когда нужна помощь. Пен говорил о нем, как о плохом полицейском из дуэта «плохой полицейский/хороший полицейский», таком парне, который захватывает преступников всегда и везде. На старинных иллюстрациях Михаила не всегда изображают с лицом Ангела, иногда он предстает как дьявол с мечом. «Его прозвище -Сокрушитель», — сказал однажды Пен. Работа отца, безусловно, сокрушение. Но, когда я пытаюсь заглянуть внутрь разума отца, то все, что я могу испытать — радость. Определенность. Внутренняя тишина, как отражение на поверхности озера в Джексоне на восходе солнца.

Я посмотрела через плечо на папу.

— Ты, кажется, не слишком возражал против того, чтобы быть носителем меча.

Он нагибается и поднимает свою половину веника, соединяет куски вместе в течение нескольких секунд, а затем возвращает веник в целости и сохранности обратно мне. Мой рот открылся, как у ребенка, увидевшего магический фокус. Я провожу пальцами по тому месту, где были разломы, но понимаю, что веник абсолютно гладкий. Даже краска не исказилась. Словно ничего этого и не было.

— Я нахожусь в мире с собой, — говорит он.

Мы поворачиваем и идем обратно к дому. Где-то далеко в деревьях я слышу пение птиц. Яркий, простой вызов.

— Эй, мне интересно ... — я останавливаюсь и набираюсь храбрости, чтобы произнести то, что возникло в моей голове с тех самых пор, как он впервые упомянул слово «меч». — Думаю, было б здорово, если бы Кристиан тренировался с нами? — Его заинтересованный взгляд устремился ко мне, поэтому я продолжаю. — Его посещают видения с «Сияющим мечом». К тому же дядя обучал Кристиана на протяжении нескольких лет, поэтому мне кажется, что было бы неплохо, точнее, было бы полезнее для нас обоих, если бы ты тренировал нас вместе. Это может быть частью плана?

Он спокоен и молчалив. Тишина длится так долго, что мне начинается казаться, будто он собирается сказать «нет». Затем он быстро моргает несколько раз и смотрит на меня.

— Да. Возможно, когда ты вернешься домой на рождественские каникулы, я буду тренировать вас вместе.

— Отлично. Спасибо.

— Не за что, — просто говорит он.

— Ты хочешь войти? — Спрашиваю я, стоя на краю крыльца. — Думаю, я смогу раздобыть какао.

Он качает головой.

— Сейчас настало время для следующей части урока.

— Следующей части?

— Ты помнишь, как вызвать Сияние?

Я киваю.

— Чтобы вызвать Сияние, нужно найти подходяще место и щелкнуть каблуками три раза и сказать: «Нет места лучше, чем дом».

— Я видел этот фильм, — говорит он. — Когда мы были вместе с твоей матерью, то смотрели его каждый год.

Мы тоже. Воспоминание об этом заставляет внезапное стеснение подняться в горле. «ВИГ^4», так она его назвала. Она читала мне книгу вслух каждый вечер перед сном, когда мне было семь лет, и когда книга заканчивалась, мы смотрели ее экранизацию на DVD. Мы вместе пели песни и пытались сделать тоже самое, что и делали главные герои, когда шли по дороге из желтого кирпича.

Мы постоянно смотрели «ВИГ» с мамой.

— Так что же? — Я спрашиваю папу, отказываясь позволить себе начать задыхаться снова.

Он усмехается злой усмешкой. Да, да, такое возможно даже не смотря на то, что он ангел.

— Теперь ты пойдешь к себе домой.

И после этого он исчезает. Никакого сияния. Вообще ничего. Просто исчез. Ладно, проехали.

Неужели он надеется, что я вернусь обратно в Калифорнию самостоятельно?

— Папа? Не смешно, — говорю я.

В ответ ветер подхватывает и отправляет букет красных осиновых листьев прямо мне в волосы.

— Замечательно. Просто замечательно, — ворчу я.

Я поставила веник в коридоре возле двери, на случай, если нам придется взять его снова. Затем я вернулась во двор и вызвала Сияние. Проверив свои часы, я определяю, что Ван Чэнь будет в комнате только через час, так что я закрываю глаза и сосредоточиваюсь на лавандовом покрывале, небольшом письменном столе в углу комнаты, всегда грязному от бумаги и книг, и кондиционере установленном на окне.

Я могу представить все эти прекрасные вещи, но, стоит мне открыть глаза, как я понимаю, что все еще нахожусь в Джексоне.

Папа мне советовал сосредоточиться на чем-то живом, но у меня даже нет комнатных растений.

Похоже, это будет не так уж легко.

Я закрываю глаза снова. В воздухе ощущается запах горного снега. Я поежилась от холода. Эх, я принесла б пальто, если бы знала, что буду сегодня в Вайоминге.

«Ты мой Калифорнийский цветок», — вспоминаю я, как Такер сказал мне однажды. Мы сидели на заборе на ферме «Ленивая собака», наблюдая, как его папа собирает листья, упавшие с деревьев, такие же красные, как сегодня. Я начала дрожать так сильно, что мои зубы начали стучать, и Такер рассмеялся мне в лицо, назвав меня: «мой слабенький Калифорнийский цветок», — и укутал меня в свой плащ.

Внезапно я почувствовала запах конского навоза. Сено. Дизельное топливо.

О, нет.

Мои глаза открылись. Я на ферме «Ленивая собака». И я все еще не дома. Я пришла к Такеру.

Я так испугалась, что потеряла Сияние. И неудивительно, что через минуту Такер выходит, присвистывая, из сарая с ведром подков. Он видит меня и сразу замолкает. Ведро выскальзывает из его руки, падает ему на ногу, заставляя его прыгать на другой ноге, при этом не совсем цензурно выражаясь.

В течение минуты, показавшейся мне вечностью, мы просто сидели, уставившись друг на друга. Он прекратил прыгать и засунул руки в карманы своей синей фланелевой рубашки, одной из моих любимых, цвет которой делает его глаза такими красивыми. Я поворачиваюсь, чтобы в последний раз увидеть его, ведь прошло уже почти шесть месяцев с нашего поцелуя на краю водопада, который означал «Прощай». Он чувствует, будто это было целую жизнь назад, и в то же время, словно это случилось вчера. Я все еще могу вспомнить вкус его губ, прижатых к моим.

Он хмурится.

— Что ты здесь делаешь, Клара?

Клара. Не Морковка.

Не знаю, как ответить ему, так что просто пожимаю плечами.

— Я просто возвращалась домой.

Он фыркает.

— Разве твой дом не за тысячи миль к юго-западу отсюда?

Он похож на безумца. Что-то в моем животе переворачивается. Конечно, он имеет полное право злиться на меня. Я бы, наверное, тоже была в ярости, на его месте. Я утаила от него кое-то. Я оттолкнула его, когда он хотел всего лишь быть со мной рядом. Ах да, давайте не забывать, что я чуть не убила его. И поцеловала Кристиана. Это была веская улика против меня. Ну, а потом я разбила его сердце.

Он потирает затылок, все еще хмурясь.

— Нет, серьезно, что ты здесь делаешь? Чего ты хочешь?

— Ничего, — говорю я, запинаясь. — ... Я пришла сюда случайно. Мой папа учит меня перемещаться сквозь время и пространство. Он называет это пересечением границ, что-то типа телепортации в то место, где ты хочешь быть. Папа подумал, что было бы прикольно оставить меня, чтобы я добралась до дома самостоятельно, а когда я попыталась это сделать, то оказалась здесь.

Я могу сказать по его лицу, что он мне не верит.

— Ох, — говорит он с иронией. — И это все? Телепортировалась.

— Да. Именно телепортировалась. — Меня посещает чувство раздражения из-за того, что теперь я, наконец, увидела его снова. Есть кое-что в его выражении лица, некая настороженность, которая мгновенно направляет меня на неверный путь. В последний раз он так смотрел на меня после того, как мы впервые поцеловались прямо здесь, практически на этом самом месте, когда от счастья я начала в буквальном смысле святиться, и он понял, что я не человек. Он смотрит на меня так, будто я какое-нибудь странное, неземное существо. Он не прав.

Мне не нравится выражение на его лице.

— Ты можешь перемещаться во времени, да? — говорит он, потирая шею. — Думаю, ты могла бы вернуться около пяти минут назад и предупредить меня о том, чтобы я не бросал ведро с подковами? Я думаю, что тогда моя нога была бы сейчас цела.

— Я могу это исправить, — сказала я автоматически, делая шаг вперед.

Он быстро отступает назад, выдвигая вперед руку, чтобы остановить меня.

— С помощью твоего сияния? Нет уж, спасибо. От этого меня всегда тошнит.

Не буду скрывать, было больно услышать подобное. Такие слова заставили меня почувствовать себя уродиной, монстром.

Такер снова решил держаться от меня подальше. И то, что я супер-Трипл не значит, что я ненавижу все это. Знаю, он — не идиот, но это не мешает ему рывком надеть шляпу, лишь для того, чтобы скрыться от меня, потому что я причинила ему боль. Такер хочет держать меня на расстоянии. Он сердится, что я здесь.

— Значит, ты всего лишь пыталась вернуться домой в Калифорнию, — говорит он, ставя особый акцент на словах «домой» и «Калифорния». — И ты оказалась здесь. Как это случилось?

Я встречаю его взгляд, и возникает вопрос: что в них изменилось?

— Думаю, невезение, — отвечаю я.

Он кивает, наклоняясь, чтобы подобрать разбросанные подковы у его ног, а затем выпрямляется.

— Ты собираешься оставаться здесь всю ночь? — спрашивает он, вопросительно выгнув бровь. — Потому что у меня есть еще дела.

— О-о, как это невежливо с моей стороны. Не смею больше отвлекать тебя от дел, — резко отвечаю я.

— Конюшни не будут сами собой убираться. — Он хватает лопату и предлагает ее мне. — Думаю, работа на реальном ранчо заставила бы твое маленькое сердце биться чаще.

— Нет, спасибо, — говорю я, уязвленная тем, что он относиться ко мне так же, как и ко всем в этом городе. Я чувствую вспышку отчаяния. Затем гнев. Не так я себе представляла первую встречу с ним.

Такер делает все еще сложнее.

Хорошо, думаю я, если он так хочет.

— Я могу уйти прямо сейчас, — говорю я, — но для этого мне придется использовать Сияние, поэтому, думаю, тебе стоит выйти на минуту. Я не хотела бы, чтобы тебя стошнило на твои классные туфли.

— Ладно, — говорит он. — Не буду стоять на твоем пути.

— О-о, надеюсь, — говорю я, потому что не могу придумать чего-то остроумного в ответ. Я жду, пока он ускользает из амбара, чтобы вызвать Сияние и оказаться в любом другом месте, лишь бы не здесь.

ГЛАВА 6. НОВОЕ УВЛЕЧЕНИЕ

Одно осталось неизменным: мой брат любит поесть. Похоже, у него резиновый желудок, и туда помещается вся еда: четыре блина, три омлета, оладьи, пшеничные тосты, три полоски бекона, три ломтика колбасы и кувшин с апельсиновым соком.

Я чувствую, как меня начинает тошнить от одного взгляда на это.

— Что? — спрашивает он, когда ловит мой взгляд. — Я голоден.

— Оно и видно.

— Это вкусно. Все, что я ел за эти дни — это пицца.

Ах, Джеффри — обжора. Этот завтрак для него все. Мелочи, которые время от времени проскальзывают в разговоре — подсказки, из которых я склеиваю картину его жизни воедино.

— Пицца? — говорю я беспечно. — А что с пиццей?

— Я работаю в пиццерии. — Он наливает больше сиропа на свой последний блин. — Все пропитано этим запахом. — Он наклоняется вперед, когда хочет, чтобы я понюхала его. Я нюхаю, и, конечно, чувствую запах моцареллы и томатного соуса.

— Чем ты там занимаешься?

Он пожимает плечами.

— Стою за кассой. Слежу за автобусным расписанием. Принимаю заказы по телефону. Иногда делаю пиццу, если нам не хватает повара. Все, что нужно сделать. Это временно. До тех пор, пока я не пойму, чем действительно хочу заниматься.

— Ясно. Эта пиццерия где-то поблизости? — лукаво спрашиваю я. — Может быть, я как-нибудь заскочу и закажу что-нибудь. Дам тебе хорошие чаевые.

— Не-а, — отвечает он. — Ни в коем случае. Так. Что с тобой происходит?

Я опираюсь подбородком на руку и вздыхаю. Со мной много чего происходит. Я до сих пор в шоке от того, что встретила Такера. Еще меня до сих пор мучает мысль, что где-то в ближайшем будущем мне придется использовать меч, мне, никогда не представлявшей себя Баффи — Истребительницей Вампиров. Мне предстоит сражаться. Возможно, не на жизнь, а на смерть, если мои видения не лгут.

— Все же хорошо, да? — спрашивает Джеффри, изучая мое лицо.

— Все сложно. — Я раздумываю, не рассказать ли ему о своей вчерашней тренировке. Джеффри всегда испытывает боль, когда дело доходит до отца. Вместо этого я спрашиваю:

— У тебя до сих пор бывают видения?

Его улыбка исчезает.

— Я не хочу об этом говорить.

Мы смотрим друг на друга где-то с минуту, я, не желая, оставляю эту тему, он не хочет вдаваться в нее, потому что решил не обращать внимания на свои видения. Он больше не работает на Бога, вот что он решил. Игнорировать видения. Он все еще чувствует боль от глубокого чувства вины каждый раз, когда думает о своем последнем видении, из которого не вышло ничего хорошего.

Но в глубине души он также и хочет об этом поговорить.

Наконец, он отводит взгляд в сторону.

— Иногда, — говорит он. — Они бесполезны. Они никогда не имеют смысла. Они просто говорят тебе то, что ты не можешь понять.

— Например? — спрашиваю я. — Что ты видишь?

Он поправляет кепку. Его взгляд становится отстраненным, когда он воспроизводит свое видение, разворачивающееся прямо перед ним.

— Я вижу воду, много воды, вроде озера или что-то подобное. Я вижу, кто-то падает с неба. И я вижу ... — Его рот кривится. — Как я уже сказал, я не хочу об этом говорить. Видения только приводят тебя к неприятностям. В последний раз я видел себя, поджигающим лес. Скажи мне, что это за божественное послание?

— Но ты был храбр, Джеффри, — говорю я. — Ты проявил себя. Нужно было решиться довериться своим видениям, довериться плану, и ты это сделал. Ты доверился.

Он качает головой.

— И что я с этого получил? Кем я стал?

«Дезертиром, — думает он, — бросившим школу. Неудачником».

Я тянусь через стол и накрываю его руку своей.

— Мне жаль, Джеффри. Мне действительно, действительно, невероятно жаль, за все.

Он убирает руку из-под моей и кашляет.

— Все хорошо, Клара. Я не виню тебя.

Это новость, так как последний раз, он во всем винил меня.

— Я виню Бога, — говорит он. — Насколько это возможно. Иногда я чувствую, что все мы — дураки и делаем всякую ерунду из-за этих видений, просто потому, что кто-то сказал нам, что это «во имя Бога», с которым мы даже никогда не встречались. Возможно, эти видения не имеют ничего общего с Богом, и мы просто видим будущее. Возможно, все мы просто миф.

Слушая эти слова, идущие от моего брата, на минуту я чувствую, что сижу за столом с незнакомым человеком, озвучивающим чужие аргументы.

— Джеффри, перестань. Как ты можешь...

Он поднимает руку.

— Не читай мне нотации, ладно? Я доволен тем, как обстоят дела. В настоящее время я избегаю всех крупных водоемов, так что мое видение не будет проблемой. Теперь мы должны поговорить о тебе, помнишь?

Я кусаю губу.

— Ладно. Что ты хочешь знать?

— Ты встречаешься с Кристианом, теперь, когда ты... — он снова останавливается.

— Теперь, когда я рассталась с Такером? — заканчиваю за него я. — Нет. Мы просто друзья. И, кроме того, нам нужно понять кое-какие вещи.

Конечно, мы больше, чем просто друзья, но я не знаю, кем мы на самом деле приходимся друг другу.

— Ты должна встречаться с ним, — говорит Джеффри. — Он твоя вторая половинка. Чего тут понимать?

Я чуть не захлебываюсь апельсиновым соком.

— Моя вторая половинка?

— Да. Твоя вторая половинка, твоя судьба, человек, который предназначен тебе.

— Смотри, я целая, — говорю я со смехом. — Мне не нужно, чтобы Кристиан завершал меня.

— Но есть кое-что в вас двоих, когда вы вместе. Вы так подходите друг другу. — Он усмехается, затем пожимает плечами. — Он — твоя вторая половинка.

— Эй, ты должен перестать говорить об этом. — Я не могу поверить, что веду этот разговор с моим шестнадцатилетним братом. — Где ты вообще слышал этот термин — вторая половинка?

— Ой, да ладно... Ты знаешь, люди говорят о таких вещах.

Мои глаза расширяются, когда я чувствую неловкость в его словах, видя образ девушки с длинными, темными волосами и рубиново-красными губами, улыбаюсь.

— Боже мой. У тебя есть девушка.

Его лицо краснеет.

— Она не моя девушка...

— Это так, но она твоя вторая половинка, — промурлыкала я. — И, как же ты познакомился с ней?

— Вообще-то, я знал ее еще до того, как мы переехали в штат Вайоминг. Она ходила в школу вместе с нами.

Я открываю рот.

— Да ладно! Так что получается я тогда, возможно, тоже ее знаю. Как ее зовут?

Он смотрит на меня.

— Это не большое дело. Мы не встречаемся. И ты ее не знаешь.

— Как ее зовут? — продолжаю настаивать я. — Как ее зовут? Ну же, как ее зовут? Я могу повторять это весь день.

Он выглядит безумным, но хочет сказать мне.

— Люси. Люси Вик.

Он прав, я не знаю ее. Я откидываюсь на спинку стула.

— Люси. Она твоя вторая половинка.

Он предупреждающе указывает на меня пальцем.

— Клара, я клянусь, что...

— Это здорово, — говорю я. Возможно, это как-то развернет его, поможет думать о хорошем. — Я рада, что тебе кто-то нравится. Я плохо себя чувствовала, когда...

Теперь моя очередь остановиться. Я не хочу углубляться в воспоминания о его бывшей или ту ужасную сцену в кафе в прошлом году, когда он бросил ее на глазах у всей школы. Кимбер была явно не его второй половинкой. Она была милой девушкой, хотя... я всегда хорошо о ней думала.

— Я думаю, Кимбер была той, кто сказала милиции обо мне, — говорит он. — Я думаю, что мне не следовало говорить ей, что это я начал пожар. — Я открываю рот, чтобы завалить его вопросами, но он не позволяет мне сделать это. — Нет, я не говорил ей, кто я такой. Кто мы такие. Я только рассказал ей о пожаре. — Он усмехается. — Я надеялся, что она решит, что я негодяй.

— О да, она и решила. Она действительно решила.

Минуту мы сидим молча, а потом оба начинаем тихо смеяться.

— Я был таким идиотом, — признается он.

— Да, ну, когда дело доходит до противоположного пола, трудно не терять головы. Но, может быть, это только для меня.

Он кивает, делает еще один глоток апельсинового сока. Жестко смотрит на меня.

— Я много думал о Такере, — говорит Джеффри, это застает меня врасплох. — Это нечестно по отношению к нему, ну, то, что случилось. Я отложил деньги. Их будет не много. Но... Я, вообще-то надеялся, что ты отдашь ему их, как только я соберу всю сумму.

Я не совсем понимаю.

— Джеффри, я...

— Они должны помочь купить новую машину, или внести первоначальный платеж. Новый трейлер, седло, посадить деревья на своей земле. — Он пожимает плечами. — Я не знаю, что ему нужно. Я просто хочу дать ему что-нибудь. Чтобы компенсировать то, что я сделал.

— Ладно, — говорю я, хотя не знаю, будет ли это работать со мной, смогу ли я быть той, кто отдаст ему деньги. Наша встреча прошлым вечером прошла не совсем гладко. «Но Такер имеет право злиться на меня», — напоминаю я себе. И я даже не извинилась за то, что сделала. Я не попыталась сделать все правильно. — Я думаю, что это отличная идея, — говорю я Джеффри.

— Спасибо, — отвечает он, и я вижу в его глазах, что он знает, этого недостаточно, учитывая все то, что он отнял у Такера, все то, что мы отняли, но он старается загладить свою вину.

Может быть, в конце концов, у моего брата все будет хорошо.

После завтрака я возвращаюсь в Стэнфорд, сытая и задумчивая. Я собираюсь хорошо и расслабленно провести день, может, вздремну, начну писать то, что откладывала всю неделю. Но я сталкиваюсь с Эми, когда прохожу мимо гостиной в «Робл», и она тянет меня сыграть партию в «Настольный хоккей». Она рассказывает о том, что администрация боится распространения мононуклеоза^5 во всем кампусе, поэтому отменила «Полнолуние» на квадрациклах, в котором студенты встречаются около полуночи в ночь полной луны и целуются друг с другом, в то время как местная группа играет романтическую музыку, в основном, ритуализированную и в связи с этим социально-приемлемую.

— Я не понимаю, как они могут нас остановить, — говорит она. — Я имею в виду, полнолуние все равно наступит, квадрациклы тоже никуда не денутся, и у нас все еще будут губы.

Я киваю и соответственно жалуюсь на то, как это несправедливо, хотя мне плевать. Я все еще думаю о разговоре за завтраком: о Джеффри с его новым мнением, новой влюбленностью, и новым видением.

— Ну, я думаю, это немного отталкивающе, — говорит Эми. — А ты так не считаешь?

— Да.

— Он же намного старше ее.

Я понятия не имею, о чем она говорит.

— Подожди, кто старше?

— Ты знаешь. Парень, с которым встречается Анжела.

Я смотрю на нее. До меня начинает доходить смысл сказанного.

— Что? Какой парень?

— Я не могу вспомнить его имя, но он, безусловно, старше. Выпускник, наверное. Боже, как же его зовут, о, знаю! — Эми брезгливо усмехается. — Клянусь, мой мозг настолько переполнен случайными фактами моего экзамена по философии, который будет в понедельник, что он не может удерживать никакую дополнительную информацию. Нет, серьезно, оно прямо вертится на языке.

Я сразу же чувствую себя виноватой в том, что не позвонила Анжеле прошлым вечером после того, как отец сказал мне приглядывать за ней. Голова идет кругом. Почему Пен пришел сюда? Чего он хочет?

Что произошло с «мы просто друзья, и мы знаем, что не можем быть вместе», «это временно» и всем прочим бредом, который он нес Анжеле этим летом? Я знаю, что я, вероятно, не должна вмешиваться в любовь Анжелы, не опять, но все это очень плохо. Пен заявил, что он не на стороне зла, но я сама убедилась, что и не на стороне добра. Анжела заслуживает чего-то лучшего. Я всегда так думала.

— Пирс! — Эми, с облегчением, выскакивает наружу. — Вот оно.

Постойте.

— Пирс? Думаешь, он встречается с Анжелой?

— Это тот самый парень, — утверждает она. — Тот, что тогда помог мне с лодыжкой. Он ведь выпускник, верно?

Я не верю в это. Анжела полностью поглощена своим предназначением, кажется, даже больше чем обычно. Не для этого она взяла тайм-аут, чтобы возиться с каким-то случайным парнем. Я думаю, здесь что-то не так. Что-то странное происходит.

— Почему ты думаешь, что Анжела встречается с Пирсом? — допрашиваю я Эми.

— Ну, потому что она уходила почти каждую ночь. И две ночи на этой неделе она не спала в своей комнате, и Робин видела ее утром, выходившей из его комнаты, — поясняет Эми. — Ее волосы были спутаны. На ней не было туфель. А одежда, на ней была та же, что и прошлым вечером.

Моя голова кружится еще сильнее. Это как пятибалльный ураган у меня в голове.

— Пирс же врач кампуса, — говорю я через минуту. — Может быть, Анжела неважно себя чувствовала.

— О-о, — говорит Эми. — Я об этом не подумала. Она выглядела совершенно уставшей в последнее время. — Она пожимает плечами. — Я думаю, что она могла бы быть больна.

— Видишь, давайте не будем делать поспешных выводов. Этому может быть и другое объяснение, — говорю я, но думаю, что Эми не купилась на это.

Я и сама не купилась. Анжела не больна. Я знаю это лучше, чем кто-либо еще.

Ангелы не болеют.

— Чем ты так расстроена? — позже спрашивает Кристиан, когда я рассказываю ему о ситуации с Анжелой. Мы сидим в «СоХо» (Кафе Стэнфорда) и пьем кофе, это наш обычная субботняя традиция. — Что, Анжеле запрещено с кем-то встречаться?

Как бы мне хотелось рассказать ему о Пене.

— Я думаю, что это хорошо, если Анжела начнет встречаться с кем-то, — говорит Кристиан. — Может, это поможет ей немного выбраться из собственных мыслей.

Я делаю глоток своего «Латте».

— Это совсем не похоже на нее, вот и все. Она ведет себя странно последние несколько недель, но этот парень, она осталась там на всю ночь — это на нее не похоже.

А что, если похоже. Именно так и было в Италии. Когда она сошлась с Пеном и начала часто сбегать по ночам, возвращаясь домой к бабушке утром, пока никто не проснулся.

— Анжела раньше встречалась с парнями в Джексоне, — напоминает мне Кристиан.

Я отрицательно качаю головой.

— Не часто. Иногда она ходила на вечеринки. На выпускной вечер. Но она говорила, что никогда даже не целовалась. Она считала мальчиков пустой тратой времени и энергии.

Черные брови Кристиана хмурятся, и я чувствую, как в воспоминаниях он возвращается на ту вечеринку в восьмом классе, когда они играли в бутылочку, и они с Анжела вышли на заднее крыльцо и поцеловались. Затем наши глаза встречаются, и он краснеет, когда понимает, что я знаю, о чем он вспоминает.

— Это ничего не значило, — бормочет он. — Нам было тринадцать.

— Я знаю, — говорю я быстро. — Она сказала, что это было, как целоваться с братом.

Кристиан смотрит в свою чашку с кофе. Наконец, он говорит:

— Если ты хочешь узнать, что происходит с Анжелой, нужно спросить ее саму.

— Хорошая идея. — Я вытаскиваю свой мобильник и в двадцатый раз за сегодня набираю номер Анжелы, включая громкую связь, чтобы Кристиан слышал, что сразу включается автоответчик.

— Я сейчас занята, — звучит голос Анжелы в записи. — Я перезвоню вам, или не перезвоню. Зависит от того, насколько вы мне нравитесь.

Гудок.

— Ладно, ладно, — говорит Кристиан, когда я кладу трубку. — Я не знаю, что тебе сказать. Это загадочно.

Я издаю разочарованный вздох.

— Я увижу ее во вторник на занятиях, — говорю я. — Тогда мы и узнаем, что происходит.

— До вторника еще три дня — ты уверена, что сможешь ждать так долго? — спрашивает Кристиан.

— Да ну тебя. И в любом случае, это, вероятно, не так важно. Спорим на десять баксов, что это имеет отношение к ее предназначению, а не к какому-то парню. Что-то типа «наша седьмая».

— Наша седьмая?

— Это то, что говорит Анжела в своем видении. Она сходит с ума, пытаясь разобраться, что это значит. Она продолжает ходить к церкви, чтобы вызвать видение, но пока не продвинулась дальше того, что поняла, что все будет происходить на территории кампуса и фразы «седьмая наша», по крайней мере, это она говорила мне в последний раз.

— Как загадочно. — Взгляд Кристиана задумчив. — Подожди, — говорит он, наконец, понимая. — Что это за церковь? Анжела вызывает видение? Как?

Я рассказываю ему про лабиринт и теорию Анжелы, что при определенных условиях видение может прийти. Кристиан сидит в кресле и смотрит на меня так, будто я сказала ему, что луна сделана из сыра. Затем он прижимает пальцы к глазам, как если бы у него внезапно заболела голова.

— Что? — спрашиваю я его.

— Ты никогда мне ничего не рассказываешь, ты в курсе? — Он опускает руки и смотрит на меня осуждающе.

Я открываю рот.

— Это не правда. Я рассказываю тебе множество вещей. Я говорю тебе больше, чем кому-либо. Я имею в виду, я не проболталась тебе об этом случае с Анжелой, но это Анжела, и ты знаешь, какая она.

— А какая она? Что произошло с «у Ангельского клуба нет друг от друга секретов»?

— Ты никогда не соглашался на это, — замечаю я. — У тебя был самый большой секрет из всех нас, и ты не говорил ни слова.

— Может, я чего-то еще не знаю? — спрашивает он, игнорируя мое очень хорошее указание на его вопиющее лицемерие. — Помимо ситуации с этим парнем Пеном, о которой ты не можешь рассказать?

— Я видела своего отца, — говорю я. — Но это случилось только вчера, ладно? Я собиралась рассказать тебе сегодня. Прямо сейчас. Видишь, я говорю тебе.

Кристиан напрягается, удивление появляется на его лице, и он замирает в замешательстве, таким образом, заставляет меня чувствовать себя снова удивленной.

— Твой отец? Михаил?

— Нет, мой другой отец, Ларри. Да, мой отец — Михаил. Он говорил, что ему дали, — я пускаю в голос авторитетные и официальные нотки, — задачу обучить меня. Мы вернулись в мой дом и провели пару часов во дворе, ударяя друг друга метлами.

— Ты была в Джексоне вчера? — Кристиан растерянно смотрит на меня. Он на том этапе, когда он повторяет все, что я говорю, потому что не может обдумать все достаточно быстро. — Обучить, — говорит он. — Обучить тебя чему?

Я осознаю, что мы находимся в общественном месте и не стоит открыто обсуждать все это. Я перемещаюсь в свои мысли. Научить использовать меч.

Его глаза округляются. Я отвожу взгляд, выпиваю остатки своего холодного кофе. Масштаб того, что я только что сказала ему, — что я буду должна использовать меч, и драться, может быть, даже убивать кого-то — начинает действительно до меня доходить.

«Это та часть, где моя жизнь становится все апокалиптичнее», — думаю я.

Это отстойно, честно говоря. Я вспоминаю, как хорошо себя чувствовала, помогая Эми в тот вечер, используя свою силу, чтобы исцелить ее лодыжки даже на ту малость, что я сделала. Как я была счастлива от мысли, что я могла бы использовать свою силу, чтобы лечить болезни и исправлять ошибки. Сейчас это все выглядит, как глупая мечта. Я собираюсь бороться. Возможно, даже умереть.

«Ты был прав», — говорю я, — «Нам никогда не будет позволено жить нормальной жизнью».

«Я сожалею», — говорит Кристиан. Он хочет чего-то лучшего для меня, чего-то попроще.

Я пожимаю плечами. — «Это то, что нам нужно делать, верно? Может быть, это наше предназначение — стать бойцами. Это имеет смысл, когда думаешь об этом. Может быть, это то, для чего предназначены все триплы. Мы — воины».

«Может быть», — говорит Кристиан, хотя я чувствую, что он не больше моего хочет принять это.

«Ох. И я спросила отца, можешь ли ты тренироваться с нами, так как ты уже видишь себя, вооруженным мечом в своем видении (кстати, меч сделан из сияния, а не из пламени), и он сказал «Да», вероятно, на зимних каникулах. К твоему сведению».

Он недоверчиво смеется при мысли, что он мог бы брать уроки у Архангела Михаила.

— Ух ты, — говорит он вслух. — Спасибо тебе.

— По крайней мере, мы можем сделать это вместе, — говорю я, потянувшись через стол, и кладя руку на его, это посылает знакомые искры между нами.

Мы принадлежим друг другу. Слова приходят на ум сразу же, и на этот раз, вместо того, чтобы бороться или беспокоиться о том, что бы это могло значить, я принимаю это. Как бы ни сложилась наша судьба, мы встретим ее вместе.

«Что бы то ни случилось», — добавляет он.

Я улыбаюсь. «Желательно успешно, верно? У меня нет желания попасть в ад».

«Договорились». Он скользит пальцами вверх по моей руке, так что мы сплетаем пальцы. Что-то переворачивается у меня в желудке.

— Тем временем, — говорю я, возвращаясь к нашей теме, вспомнив, что мой отец говорил о наблюдение за Анжелой, — давай разберемся, что происходит с Анжелой. Может быть, мы сможем ей помочь.

— Если она позволит нам.

— Это правда, — Я смотрю на часы. — Я должна идти. Я получила задание написать о «Бесплодной Земле» ко вторнику. Это составит двадцать процентов итоговой оценки, поэтому никакого давления нет.

Он сжимает мою руку, прежде, чем отпустить ее.

— Спасибо, что провела со мной этот день. Я знаю, что ты занята.

— Кристиан, нет никого на земле, с кем я лучше провела бы время, нежели с тобой, серьезно, — говорю я ему, и это абсолютная правда. То, что мы — родственные души, друзья, или как там это называется.

Позже я осознала, что не рассказала ему о Такере. Но потом я подумала, что скорее всего, он бы не хотел об этом знать.

На обратном пути в общежитие я делаю крюк, чтобы зайти в Мемориальную церковь, надеясь найти там Анжелу. Церковь пуста. Я иду к центральному нефу в передней части храма, где перед алтарем начинается лабиринт. Там приклеена табличка: «ВО ВРЕМЯ ОСМОТРА ЦЕРКВИ СОБЛЮДАЙТЕ ТИШИНУ». В это время кто-то на улице шумно подрезает живые изгороди, но здесь по-прежнему тихо, словно в этом месте тишина поглощает шум.

Анжелы здесь нет, но мне не хочется уходить. Я стою, глядя на извилистые дорожки лабиринта.

О чем, черт возьми, я думаю. Я попробую.

Мне требуется немного времени, чтобы прочитать брошюру о тупике, которую я нахожу в небольшой плетеной корзине у передней скамьи.

«Имеет ли смысл бесцельно бродить кругами? — гласит она. — Отправьтесь в собственное путешествие, которое выдержало испытание временем на протяжении тысяч лет».

Я разуваюсь и встаю на начальную точку, затем начинаю идти. Края моих джинсов шаркаются об пол. Я пытаюсь заставить себя притормозить и сделать несколько глубоких вдохов, как нас учили на уроках счастья: очищающие вдохи животом.

«Как только вы входите в лабиринт, — говорится в брошюре, — отпустите подробности вашей жизни, отвлекающие мысли. Откройте свое сердце и успокойте свой разум».

Я делаю все возможное, но часть меня уже напряглась, готовясь к видению, к черноте комнаты, я чувствую ужас. Я продолжаю идти, пытаясь избавиться от мыслей, так, как я всегда это делаю, взывая к сиянию, которое так легко приходит в эти дни. Можно подумать, что это тоже будет легко, но по какой причине мне ничего не удается, может быть, потому, что видение — это как удар в лицо, совершенно не похоже на сияние.

Я добираюсь до центра узора. Предполагается, что я буду стоять здесь и молиться.

Я склоняю голову. Я так и не научилась говорить с Богом. Концепция, кажется, так же далека от меня, как персональный телефонный звонок президента Соединенных Штатов или беседа с Далай Ламой. Это парадоксально, я знаю. У меня течет кровь ангелов в венах, сила Всемогущего работает прямо в моих клетках, я — намерение Бога. Его план. Всякий раз, когда я вызываю сияние, я чувствую силу, что соединяет все то, что отец называет, теплом, радостью и красотой, и я знаю, что это и есть Бог. Но я не знаю, как общаться с ним словами. Я не могу.

Я смотрю вверх, на ангелов вокруг, и я чувствую их взгляды на себе, торжествующие и допрашивающие.

— Что ты делаешь? — спрашивают они. — Какова твоя цель?

— Какова моя цель? — шепчу им я. — Покажите мне.

Но видение не приходит.

Я жду пять минут, которые, кажется, длятся дольше, потом вздыхаю и отправляюсь назад через узор, через который я и попала сюда, правда, на этот раз быстрее. Брошюра рассказывала мне, что я должна выполнить третий этап: Возвращение. Объединиться с высшей силой, идя вместе с исцеляющей силой, действующей в этом мире.

Я не чувствую целительные силы.

Я беру свои туфли, неожиданно уставшая, разочарованная и раздраженная. «Лучше вернусь и посплю», думаю я. «Задания могут подождать. Нужно найти Анжелу. Столько выяснить о моем видении».

Столько неясного.

Видение обрушивается на меня, когда я на велосипеде еду домой. На улице пасмурно и зябко, а штат Вайоминг можно с натяжкой назвать холодным, но все же достаточно холодно, чтобы я захотела тепла и уюта под одеялом. Так что я на велосипеде еду довольно быстро, когда вдруг обнаруживаю, что сижу в темной комнате.

На этот раз видение прошло дальше, чем это когда-либо случалось раньше.

Шум, пронзительный звук, эхом раздававшийся вокруг нас, до сих пор звучит в моих ушах. Он нас выдаст, понимаю я. Это обращает их внимание.

Затем вспышка света, слепящая меня, как и всегда.

— Ложись! — кричит Кристиан, и я падаю на пол, откатываясь в сторону, когда он подходит ко мне, размахивая мечом: ослепительный, яркий, красивый клинок, который он поднимает над головой и тяжело опускает. Звук столкновения, которого я никогда не слышала раньше, хуже, чем звук ногтей по классной доске, а затем он ругается и смеется. Я карабкаюсь назад, пока моя спина не ударяется о что-то твердое и деревянное, и мое сердце начинает колотиться. Здесь все еще очень темно, но я вижу, как Кристиан борется, его свет разрубает воздух вокруг, пытаясь попасть в темные фигуры, надвигающиеся на него. Образы, понимаю я, и их много. Две темные фигуры. Он сражается с ними в одиночку.

«Встань, — говорю я себе. — Встань и помоги ему».

Я вскакиваю на ноги, колени позорно дрожат.

— Нет, — кричит Кристиан. — Уходи отсюда. Найти выход!

«Не уйду без тебя», — думаю я, но у меня нет времени, чтобы это сказать, потому что внезапно кто-то кричит:

— Берегись! — И я снова на тротуаре Стэнфордского университета, падаю с велосипеда.

Падение неизбежно. Я резко сворачиваю в сторону, и врезаюсь велосипедом в кирпичную стену. Велосипед останавливается. Я же перелетаю через раму, сильно ударяюсь о землю и, проехавшись спиной по тротуару, влетаю в куст можжевельника.

Ой.

Некоторое время я тихо лежу с закрытыми глазами, мысленно посылая небесам саркастические благодарности.

— Ты в порядке?

Я открываю глаза и вижу парня, стоящего около меня на коленях. Я видела его на занятиях, высокий парень в очках с каштановыми волосами и карими глазами. Я вспоминаю его имя.

Томас.

Отлично. Я свалилась с велосипеда перед Сомневающимся.

Он помогает мне выползти из куста можжевельника.

— Эй, ты, действительно, в порядке. Тебе нужно вызвать скорую? — спрашивает он.

— Нет, думаю, я в порядке.

— Надо смотреть, куда едешь, — говорит он.

Он такой хороший, даже слишком.

— Да, я постараюсь в следующий раз.

— Ты порезалась. — Он указывает на мою щеку. Я осторожно касаюсь щеки, размазывая кровь. Я, должно быть, сильно ударилась. Обычно у меня не идет кровь.

— Мне нужно идти, — быстро говорю я, поднимаясь на ноги. Мои джинсы превратились в тряпку, порванную на одном колене, откуда выглядывает ссадина, выглядящая довольно неприятно. Нужно немедленно уйти, пока мои раны не начали чудесным образом исцеляться прямо при этом парне, и мне не пришлось с ним объясняться.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? Я могу отвести тебя в «Вадэн», — предлагает он.

— Нет, я в порядке. Это, вероятно, выглядит хуже, чем есть на самом деле. Мне надо домой. — Я хватаю свой велосипед с того места, где он упал, переднее колесо продолжает вращаться. Когда я устанавливаю его в вертикальное положение, то обнаруживаю, что рама сильно согнута.

Дерьмо.

— Вот, давай я тебе помогу, — говорит Томас, и ничего из того, что я говорю, не помогает от него избавиться. Я хромаю, в основном, потому что знаю, что должна хромать, пока он идет рядом со мной, неся мой велосипед на одном плече, а мой рюкзак на другом. Так мы добираемся до «Робл», и к тому времени, когда мы приходим, я уверена, что порез на моем лице и царапина на колене зажили. Я надеюсь, что парень не очень наблюдательный.

— Ну, вот и пришли, — говорю я неубедительно. — Спасибо.

Я выхватываю свой рюкзак у него, придерживая велосипед, не утруждая себя пристегнуть его, и направляюсь к зданию.

— Эй, погоди, — Томас зовет меня. Я останавливаюсь. Поворачиваюсь назад.

— Хочешь... — смущенно говорит он.

— Нет, серьезно, мне не нужно в больницу, — говорю я.

Он качает головой.

— Я хочу сказать, ты хочешь пойти со мной сегодня вечером? В доме Kappы сегодня вечеринка. Если ты в порядке.

Пффф. Этого парня так просто не смутишь. Наверно, сейчас я выгляжу гораздо лучше, чем мне кажется.

Он засовывает руки в карманы, но поддерживает зрительный контакт.

— Я пытался пригласить тебя весь семестр. У меня есть шанс, а? Теперь, когда я официально спас тебя.

— Ой, ух ты. Нет, — выпаливаю я.

— О-о. У тебя есть парень? — спрашивает он. — Конечно, есть.

— Нет, нет ... я имею в виду, я ... Моя жизнь сейчас немного сложная... я не могу ... я уверена, что ты замечательный, но... — мне каким-то образом удается выкрутиться. — Прости.

— Ну ладно попытка — не пытка, верно? — Он лезет в карман, достает визитку и протягивает ее мне. Томас Э. Линч, написано на ней. Студент факультета физики Стэнфордского университета. Репетитор по математике и естественным наукам. Там же указан номер его сотового.

— Если ты изменишь свое мнение о вечеринке, позвони мне, или просто дай знать, — говорит он и, не прощаясь, уходит.

Ван Чэн играет в «Ферму» на Фейсбуке. Это ее большая слабость. Она поднимает глаза от своего ноутбука, когда я вхожу, ее брови хмуро сдвигаются, когда она вытаскивает веточку от куста можжевельника из моих волос и оглядывает мою грязную от крови куртку и рваные джинсы.

— Сегодня был трудный день, — говорю я, прежде чем она успевает задать вопрос. Я иду к раковине и начинаю смывать кровь и грязь со своего лица.

— Эй, ты слышала, что твоя подруга Анжела встречается с СМ? — окликает меня Ван Чэн.

Вздох. Я не могу ждать до вторника.

Как только заканчиваю приводить себя в порядок, я звоню Анжеле. Без ответа.

— Анжела Зербино, не заставляй меня выслеживать тебя, потому что я могу это сделать, — говорю я в трубку. — Перезвони. Мне.

«Я занята», пишет она мне через несколько минут. «Расслабься. Увидимся позже».

Я жду час, затем отправляюсь на второй этаж и стучу в дверь Анжелы.

Робин открывает.

— О, привет, Клара, — весело говорит она.

На ней сине-белый топ без бретелек, расцветкой под зебру и короткая белая юбка, ее волосы завиты в крупные локоны. Она выглядит так, будто одевалась еще в 1978 году или около того.

— Я ищу Анжелу, — говорю я ей.

Робин качает головой.

— Я не видела ее с самого утра. — Она оглядывается, затем наклоняется ко мне и заговорщицки шепчет. — Она провела ночь с Пирсом.

— Да, я слышала, — говорю я раздраженно. — Наверное, не стоит распускать слухи, потому что ты ничего не знаешь об Анжеле.

Робин немедленно краснеет.

— Извини, — говорит она, и, кажется, ей по-настоящему стыдно за себя, мне же становится неловко, что я выплеснула все на нее.

— Ты выглядишь, как Фарра Фосетт, — замечаю я. Она отвечает слабой улыбкой.

— Мы все идем на вечеринку семидесятых сегодня в доме Kappы, — объясняет она. — Ты тоже идешь?

На эту вечеринку меня приглашал Томас, он будет там, и если я появлюсь он, наверное, подумает, что я им заинтересована. Затем я взвешиваю варианты: (а) оставаться в своей комнате в субботу вечером и корпеть над заданием о Т. С. Элиоте «Бесплодная земля», что будет просто невозможно, потому что я буду отвлекаться, на мысли о папе, и о Такере, и о Джеффри, и о Анжеле, и о Пирсе, и о Кристиане, и о своем видение, и (б) ... кого я обманываю? Я не собираюсь этим заниматься. Мне нужно куда-нибудь выбраться.

— Конечно, — говорю я Робин. — Мне только нужно найти свои туфли.

ГЛАВА 7. РОМ С КОЛОЙ

Когда мы с Робин подъезжаем, вечеринка уже в самом разгаре, одна за другой из окон доносятся песни Би Джиз^6, лучи света пересекают гостиную туда и обратно, и я уверена, что обнаружу дискотечный шар над обеденным столом.

Это будет забавно. И громко. Это возможно именно то, что мне сейчас нужно.

— Привет, красотка! — говорит парень из братства, открывая дверь. — Где ты была всю мою жизнь?

Он заставляет нас положить ключи в большую коробку перед входной дверью и знакомит нас с парнем, одетым в стиле Лас-Вегаса — белый костюм Элвиса Пресли — который будет проверять, в состоянии ли мы вести машину, когда соберемся уезжать.

— Отличный прикид, — говорю я ему, хотя не уверена, как он относится к теме вечеринки, за исключением того, что мне кажется, что Элвис умер в семидесятых.

— Ну, спасибо. Большое спасибо, — он растягивает слова. Почему-то я знала, что он скажет именно это. Конечно, чуть ли не первый человек, которого я заметила, был Томас, покачивающийся под диско-шаром, одетый в атласную рубашку на пуговицах, демонстрирующую его слегка волосатую грудь. Его лицо озаряется, когда он замечает меня, и он машет мне. Поэтому я иду к нему.

— Ты передумала, — говорит он.

— Да. И вот я здесь, — отвечаю я. — Спасибо, что помог мне сегодня.

— Не похоже, чтобы ты нуждалась в моей помощи, — говорит он, ища глазами на моем лице царапины и следы падения, которые были там, когда он видел меня в последний раз пару часов назад.

Упс. Я забыла об этом.

— Я говорила тебе, что все не так плохо, — пытаюсь я объяснить. — У меня есть несколько ударов и ушибов на ногах и все. Ничего серьезного. Ничего, что не может скрыть капелька макияжа.

— Ты выглядишь великолепно, — говорит он, а его глаза путешествуют по моему телу, останавливаясь на ногах.

— Спасибо, — говорю я, смущаясь. Было сложно найти костюм в стиле семидесятых за такой короткий срок, но, к счастью, у Робин было ярко-оранжевое платье из полиэстера, на замену синему с расцветкой под зебру. От него все чешется.

— Хочешь потанцевать? — спрашивает Томас.

Вот когда я обнаруживаю, что на самом деле не знаю, как танцевать на дискотеке. Мы немного смеемся над этим, особенно пытаясь повторять движения Джона Траволты.

— Так какая у тебя специальность? — спрашивает он меня, в колледже это эквивалент фразе «какие у тебя оценки?»

— Биология, — отвечаю я. Я уже знаю, что у него физика.

— Ты хочешь быть биологом?

— Нет, — смеюсь я. — Я хочу стать врачом.

— Ага, — говорит он, как будто узнал что-то важное обо мне. — Ты знаешь, что больше половины первокурсников в этой школе считают себя будущими врачами? Но только примерно семь процентов из них в конечном итоге сдают вступительные экзамены.

— Я не знала этого, — должно быть я выгляжу напряженной, потому что Томас смеется.

— Прости, я не хотел расстроить тебя, — говорит он. — Позволь мне принести тебе выпить.

Я открываю рот, чтобы сказать ему, что мне нет двадцати одного, но, конечно, он и так это знает.

Единственный раз, когда я пила алкоголь, был на вечеринке в доме Авы Питерс, летом вместе с Такером... Он сделал мне ром с колой.

— Чего бы тебе хотелось? — спрашивает Томас. — У них есть почти все. Бьюсь об заклад, ты их тех девушек, что пьют мартини, я прав?

— Э-э, ром с колой, — говорю я, потому что знаю, что в состоянии справиться с этим, с этой ночью, оставаясь трезвой. Я хочу, чтобы у меня была возможность уехать домой.

— Ром с колой, — повторяет он и идет на кухню.

Я осматриваюсь. Мне слышно как в задней комнате люди скандируют чье-то имя. Еще несколько человек вокруг стола что-то бросают в горшочки для фондю, танцоры зажигают под диско-шаром, кто-то пытается разговаривать, перекрикивая музыку, парочки уединяются на лестнице и у стены. Я замечаю Эми на диване перед телевизором, с кучей людей, играющих в какую-то игру с алкоголем, которая включает в себя просмотр шоу семидесятых. Я машу, и она с энтузиазмом машет в ответ.

Томас возвращается с моим напитком.

— Ура, — он чокается своим пластиковым стаканчиком с моим. — За новые приключения с новыми людьми.

— За новые приключения. — Я делаю большой глоток, который сжигает все на своем пути и оседает в желудке словно лава. Я кашляю.

Томас похлопывает меня по спине.

— Ой-ой, слишком крепко?

— Это ром и Кола? Ничего больше? — спрашиваю я.

— Одна часть рома, две части Колы, — говорит он. — Честное слово.

Он совсем не похож на тот напиток, что я пила на вечеринке с Такером. И теперь, почти два года спустя, я понимаю почему. Такер не добавлял никакого рома в мой ром с Колой. Эта отвратительно. Этот гипер-заботливый, невыносимый, раздражающий, но ужасно милый засранец. В этот момент я скучаю по нему так сильно, что это вызывает боль в животе. Или это действие рома. В задней комнате слышатся громкие возгласы.

— Кристиан! Кристиан! Кристиан! — скандируют они.

Я пробираюсь через толпу, пока не оказываюсь у дверей задней комнаты, прибыв вовремя, чтобы увидеть, как Кристиан выпивает большой стакан темно-коричневой жидкости. Они снова кричат, когда он это делает, а он усмехается, вытирая рот рукавом своего белого костюма из полиэстера.

Девушка, сидящая рядом с ним, наклоняется чтобы что-то прошептать ему на ухо, и он смеется, кивая ей. Мой желудок сжимается. Кристиан смотрит вверх и видит меня. Он встает.

— Эй, ты куда? — говорит девушка, которая сидит с другой стороны от него, соблазнительно надув губы. — Кристиан! Вернись! Мы должны пройти еще один раунд.

— С меня хватит, — говорит он, немного неразборчиво каким-то чужим голосом. Я не должна касаться его разума, чтобы понять, что он пьян. Но под дымкой алкоголя я могу чувствовать, что он чем-то расстроен. Что-то произошло с тех пор, как я видела его сегодня днем.

Чем-то, что он хочет забыть.

Он убирает волосы с глаз и пересекает комнату, двигаясь ко мне в основном по прямой линии. Я отступаю, чтобы позволить ему пройти через дверь, но он кладет свою руку на мою и тянет меня в угол. Его глаза ненадолго закрываются, когда энергия проходит через нас, а потом он наклоняется ко мне, пока его нос почти не достает до моего, его дыхание на удивление сладкое, учитывая, что я видела как он пил. Я стараюсь делать вид, что это обычное дело — эта вечеринка, на которой он пил, и девушки в той комнате, заигрывающие с ним, да, он привлекательный и умный, и смешной, и вежливый.

И он не мой парень, напоминаю я себе. Мы фактически никогда не были на свидании. Мы не вместе.

Тем не менее, его прикосновение посылает в мой желудок стаю бешеных бабочек.

— Я только что думал о тебе, — говорит он, его голос грубый, его зрачки настолько большие, что заставляют его глаза выглядеть черными. — Мечта, а не девушка.

Мое лицо становится горячим от того, что он говорит и что он сейчас чувствует. Он

хочет поцеловать меня. Он хочет почувствовать снова мои губы, такие мягкие, идеально подходящие для него — он хочет увести меня из этого глупого шумного дома куда-то, где он сможет поцеловать меня.

Вау. Я не могу нормально дышать. Он наклоняется вперед.

— Кристиан, остановись, — шепчу я в тот момент, когда его губы почти касаются моих.

Он отстраняется, тяжело дыша. Я стараюсь немного отступить, создавая некоторое пространство между нами, но налетаю на стену. Он делает шаг вперед, сокращая расстояние между нами, и я кладу руку ему на грудь, чтобы удержать его на расстоянии, за что получаю еще один электрический разряд, словно фейерверк на темном небе.

— Давай выйдем на улицу, — предлагаю я, затаив дыхание.

— Веди, — говорит он и идет за мной, положив свою руку на мою поясницу, и даже через ткань моего платья я чувствую жар, пока иду в сторону двери. Мы проходим почти полпути, когда буквально врезаемся в Томаса, которого, осознаю я, я просто бросила, услышав имя Кристиана.

— Я искал тебя, — говорит Томас. Он смотрит на Кристиана и, что более важно, на

руку Кристиана, которая съехала на мое бедро.

— Эй, так ты и есть Фома Неверующий^7? — спрашивает Кристиан, вдруг развеселившись.

Томас обиженно смотрит на меня. — Так вот как ты меня называешь? Фома Неверующий?

— Как трогательно, — говорит Кристиан, и пока Томас смотрит на меня с сомнением и

болю, Кристиан хлопает его по плечу и идет мимо. — Хорошего вечера.

Что-то мне подсказывает, что Томас больше никуда меня не пригласит.

Я с облегчением ощущаю холодный воздух, который приветствует нас, когда мы выходим на улицу. На крыльце стоит скамейка, и мы с Кристианом идем к ней. Он садится, потом резко опускает лицо на руки. Стонет.

— Я пьян, — говорит он, его голос приглушен. — Мне очень жаль.

— Что с тобой случилось? — Я сажусь рядом с ним, пытаюсь положить свою руку на его плечо, но он садится.

— Не трогай меня, ладно? Не думаю, что смогу справиться с этим.

Я кладу руки на колени. — Что случилось? — спрашиваю я.

Он вздыхает, проводит ладонями по своим волосам. — Помнишь, ты говорила, что Анжела может вызвать видение, зайдя в ту церковь? Ну, я это сделал. Я пошел туда.

— Я тоже туда ходила. — Я задыхаюсь. — Мы, должно быть, просто разминулись.

— У тебя было видение?

— Да. Но не в церкви. Позже, но у меня оно было. — Я сглатываю. — Я видела тебя с

мечом.

— Я сражался? — спрашивает он.

— С двумя людьми.

Он мрачно кивает. — Думаю, у нас были одинаковые видения. Ты видела, с кем я дрался?

— Было слишком темно. Не могу сказать.

Нам нужно время, чтобы переварить это, что трудно, с Би Джиз, доносящимися из дома:

«Кто-нибудь, помогите мне, кто-нибудь, помогите мне, да^8»

— Это еще не все, — говорит Кристиан. — Я видел тебя.

Надеюсь, он не видел ту часть, где я съежилась у стены, стараясь, но не в состоянии проявить мужество, чтобы встать.

Он качает головой. — Нет, ты была ... — его голос резкий, словно в горле пересохло, и

скрипучий, словно ему снова нужно выпить.

Страх кипит во мне. — Что?

— Ты была ранена.

Он кладет руку на мое запястье и показывает мне, что он видел. Мое собственное лицо, слезы страха на моих щеках, мои распущенные волосы рассыпались по плечам. Бледные губы. Стеклянные глаза. Перед моей рубашки в крови.

— О, — это все, что я могу сказать.

Он думает, что я умру.

Он облизывает губы. — Я не знаю, что делать. Знаю только, что, когда я там, в той комнате, где происходит все это, у меня всего одна мысль. Я должен обеспечить твою безопасность.

Его горло сжимается. — Я бы пожертвовал жизнью, чтобы защитить тебя, Клара, — говорит он. — Это то, что я чувствую. Я умру, чтобы защитить тебя.

Мы молчим, пока я везу его домой. Я иду с ним наверх по лестнице в его комнату, мимо

Чарли, который растянулся на диване, играя на Xбокс. Я веду Кристиана к его кровати.

— Тебе не нужно ухаживать за мной, — протестует он, когда я откидываю одеяло и сажаю его на кровать. — Это было глупо. Я просто хотел забыться. Я думал...

— Заткнись, — мягко говорю я. Я стягиваю его рубашку через голову и бросаю ее в угол, а затем подхожу к мини-холодильнику и достаю бутылку воды.

— Пей. — Он качает головой. — Пей.

Он выпивает почти всю бутылку, затем передает ее мне.

— Ложись, — говорю я ему. Он растягивается на матрасе, и я снимаю его ботинки и носки. Он смотрит в потолок и стонет.

— Кажется, это первый раз, когда у меня настоящая головная боль. Я чувствую, что...

— Тсс. — Я бросила взгляд на Чарли через плечо. Он отвернулся от нас, его

пальцы страстно нажимают на кнопки контроллера Xбокс. Я обращаюсь к Кристиану.

— Ты должен поспать, — говорю я ему. Я глажу его по волосам, отводя их от лица, пальцы

задерживаются возле виска. Он закрывает глаза. Я двигаю руку ко лбу, и снова смотрю

на Чарли, который обращает на нас столько же внимания, как и всегда.

Тогда я вызываю сияние из моих пальцев и немного передаю его Кристиану.

Его глаза открыты. — Что ты только что сделала?

— Твоей голове лучше?

Он моргает несколько раз. — Боль ушла, — шепчет он. — Полностью ушла.

— Хорошо. Теперь спи, — говорю я ему.

— Знаешь, Клара, — вздыхает он сонно, когда я встаю, чтобы уйти. — Ты должна стать врачом.

Я закрываю за собой дверь, а затем на минутку прислоняюсь к стене, чтобы восстановить

дыхание. Забавно. Я видела эту темную комнату в течение нескольких месяцев, и знаю, что произошло что-то плохое прямо перед тем, как мы с Кристианом там спрятались, и знаю, что ничего хорошего не случится, что все это видение может быть вопросом жизни и смерти.

Те люди, кто бы они ни были, хотят нас убить. Я чувствовала это с самого начала.

Но я не думаю, что когда-либо действительно считала, что могу умереть.

«Ладно, Боже», обращаюсь я наверх за завтраком в воскресенье утром, грызя кусок тоста и слушая звон колоколов Мемориальной церкви на заднем плане. «Дай мне перерыв. Мне

восемнадцать лет. Зачем заставлять меня проходить через все это: лесной пожар и видения и обучение, если я собираюсь сдохнуть, так или иначе?»

Или, может быть, это наказание. За невыполнение своего предназначения в первый раз.

Или может быть, это какая-то окончательная проверка.

«Дорогой Бог», я пишу в своей записной книжке, сидя в понедельник на уроке химии и слушая лекцию по законам термодинамики. «Я не хочу умирать. Не сейчас. С уважением, Клара Гарднер.»

«Пожалуйста, Боже», умоляю я, когда просыпаюсь в три часа ночи во вторник утром, пытаясь быстро набросать задание по «Пустоши». «Пожалуйста. Я не хочу умирать. Я не готова. Я боюсь».

— О, да? — говорит Т. С. Элиот^9. — Я покажу вам страх в горстке пепла.

Анжела не появляется на занятиях по поэзии. Не сдает свою работу.

Это означает, в соответствии с правилами в учебной программе, что она не получит зачет.

От этой мысли мне становится холодно. Анжела Зербино: отличница, произнесшая прощальную речь, так тщательно выбиравшая колледж, любящая поэзию, собирается провалить свой первый курс поэтического мастерства. Конечно.

Я должна найти ее. Поговорить с ней. Прямо сейчас. Я сделаю все, что потребуется.

В ту минуту, когда пара заканчивается, я зову Эми. — Ты знаешь, где Анжела? — спрашиваю я.

— Она была в комнате, когда я в последний раз видела ее, — говорит она мне. — А что? Что-то случилось? — О да, еще как.

Я бегу обратно к общежитию, но останавливаюсь, достигнув здания. Потому что ворон снова сидит на велосипеде.

— Тебе что, больше нечем заняться? — спрашиваю я у него.

Никакого ответа, за исключением того, что он перелетел на другой велосипед. Естественно, на мой.

Я не хочу видеть птицу на своем велосипеде, разбитом или нет. Я делаю несколько шагов вперед, махая на нее руками. — Уходи. Убирайся отсюда.

Ворон наклоняет голову, но больше не двигается.

— Давай же.

Я сейчас прямо перед ним. Я могла бы прикоснуться к нему, если бы захотела, но он не сдвинется с места. Он спокойно смотрит на меня и сохраняет свою позицию. Теперь я знаю, — или, может быть, я всегда это знала, но не хотела себе признаваться — что это не обычный старый ворон.

Это вообще не птица.

Я открываю свой разум, словно дверь, готовая закрыть его в любой момент. Я чувствую его, этот особый вкус печали, который я так хорошо знаю. Я могу слышать эту грустную музыку, ту, которая звала меня в прошлом году за пределы территории школы, мелодия вот кем я был, когда я был намного больше; я один, один сейчас и навсегда, и я никогда не смогу вернуться, никогда не вернусь, никогда не вернусь.

Я не параноик. Это Семъйяза.

Я делаю шаг назад, так сильно хлопая дверью своего подсознаяния, что это вызывает у меня мгновенную головную боль, но головная боль лучше, чем печаль.

— Что ты здесь делаешь? — шепчу я. — Что тебя нужно?

Я знаю, что чувствовала жалость к нему в прошлом году, я знала, как сильно он заботился о моей маме, даже его странными способами, и я сжалилась над ним в тот день на кладбище.

Даже сейчас я не в полной мере поняла, что на меня нашло. Я просто пошла туда и дала

ему браслет своей матери, и он взял его, и не пытался навредить нам, и мы все вернулись домой в целости и сохранности. Но это не делает его менее опасным. Он — падший ангел,

связанный с темными силами. Уже два раза он чуть не прикончил меня.

Я заставляю себя встать прямо и посмотреть в его огромные желтые глаза.

— Если ты здесь для того, чтобы убить меня, то сделай это, — говорю я. — В противном случае у меня есть дела, которые нужно закончить.

Птица перемещается, а затем, без предупреждения, взлетает, прямо на меня. Я вскрикиваю и уворачиваюсь, чтобы подготовиться тому, что моя голова будет отделена от плеч или нечто подобному, но он проносится мимо моего плеча так близко, что задевает перьями мою щеку, взлетая вверх и в сторону, в небо с темными облаками.

Стоя возле ее комнаты в общежитии крыла «А», я снова пытаюсь позвонить Анжеле, и слышу, как внутри звонит ее телефон. Она дома. Это чудо.

Я стучу в дверь.

— Давай, Анж. Я знаю, что ты там.

Она открывает дверь. Я захожу в комнату, прежде чем она возразит. Беглый осмотр показывает, что соседки по комнате не здесь. И это хорошо, потому что сейчас будет что-то неприятное.

— Хорошо, что происходит с тобой? — требую я объяснений.

— Что ты имеешь в виду?

— Что значит, что я имею в виду? — ору я. — Совсем свихнулась? Все общежитие говорит о том, что ты спишь с Пирсом. Знаешь, врач в общежитии. Он живет на первом этаже. Блондинистый неряшливый коротышка…

Она дарит мне веселый взгляд и закрывает за собой дверь, запирая ее. — Я знаю, кто

он, — говорит она спиной ко мне. — И да, мы вместе. Спим вместе, если тебе так понятнее.

Мой рот раскрывается.

Я должна Кристиану десять баксов.

Анжела кладет руку на бедро. Я замечаю, что у нее через одно

плечо переброшена мокрая мочалка. Она одета в спортивные штаны, огромную футболку Йеллоустонского национального парка с форелью на груди, ее волосы заплетены в длинную косу, без обуви и носков, а ногти не покрыты лаком. В свете люминесцентных ламп нашей комнаты ее кожа отливает синевой, а под глазами залегли фиолетовые тени.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Я в порядке. Устала, и все. Я не спала всю ночь, работая над заданием по Элиоту.

— Но тебя не было на занятии...

— Я получила отсрочку, — объясняет она. — В последнее время все было немного сумасшедшим, и я была так завалена, что ничего не успела. Я провела все выходные, пытаясь все доделать.

Я искоса смотрю на нее. Она лжет, я смутно чувствую. Но почему?

— Ты сама в порядке? — спрашивает она. — У тебя глаза какие-то дикие.

— Ну, что ж, давай посмотрим: мой папа приехал, чтобы сказать, что он хочет обучать меня тому, как использовать сияющий меч. Потому что мне, по-видимому, придется сразиться за свою жизнь. И, о да, у меня видение, в котором кто-то пытается убить меня, что согласуется с папиной теорией, что я должна оттачивать свое владение сиянием. И если этого не достаточно, у Кристиана такое же видение, за исключением того, что в своем видении он не видит меня с мечом сияния. Он видит, что я слабая и вся в крови. Поэтому, возможно, я собираюсь умереть.

Она смотрит на меня с ужасом.

— Вот что происходит, когда ты не отвечаешь на мои телефонные звонки, — говорю я, плюхнувшись на ее кровать. — Так что я собрала все дерьмо. О, и я только что снова видела птицу, и в этот раз я чувствовала скорбь, и это определенно был Семъйяза. Ну как?

Она опирается на дверной проем, словно все плохие новости выбили из нее воздух.

— Семъйяза? Ты уверена?

— Да. Довольно точно.

На ее лбу выступает пот, кожа приобретает зеленоватый оттенок.

— Эй, я не хотела тебя напугать, — говорю я, садясь. — Я имею в виду, что это не хорошо, но...

— Клара... — она останавливается и прижимает мочалку ко рту, глубоко вдыхает, закрывает глаза на минуту. И становится еще зеленее.

Все мысли о Семъйязе вылетают у меня из головы.

— Тебе ... плохо?

Я никогда не болела, правда, ни разу в жизни. Никогда не была простужена, не болела гриппом, у меня никогда не было пищевого отравления, лихорадки, инфекции уха или боли в горле. Так же как и у Анжелы.

Ангелы не болеют.

Она качает головой, закрывая глаза.

— Анж, что происходит? Перестань говорить, что все в порядке. Колись.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но вдруг стонет, выбегает в холл и бежит до ванной, где я однозначно слышу звуки того, что ее вырвало.

Я подхожу к двери ванной. Она, дрожа, сидит на полу перед унитазом, обнимая себя руками с побледневшими костяшкам.

— Ты в порядке? — тихо спрашиваю я.

Она смеется, затем сплевывает в раковину, берет пачку туалетной бумаги, и сморкается.

— Нет. Я определенно не в порядке. О, Клара, разве не очевидно? — Она убирает волосы от

лица и впивается в меня свирепыми, блестящими глазами. — Я беременна.

— Ты...

— Беременна, — повторяет она, словно эхо от плитки. Она встает и, отталкивая меня, уходит, обратно в свою комнату.

— Ты ... — начинаю я, следуя за ней.

— Немножко беременна. Да. Булочка в духовке. Пузо. С ребенком. В ожидании. С прибавлением.

Она садится на кровати, растягивается на ней, и поднимает свою рубашку.

Я смотрю на ее живот. Он не огромен, не так, чтобы я заметила его, если бы она

не показала, но он слегка округлен. На ее животе черная линия, которая тянется от пупка вниз. Она смотрит на меня усталыми глазами, и я чувствую, что она собирается заплакать. Анжела Зербино на грани слез.

— Вот, — говорит она тихо. — Теперь ты знаешь.

— О, Анж... — я продолжаю качать головой, потому что это никак не может быть правдой. — Я уже разговаривала с доктором Дей, и с тремя или четырьмя людьми в администрации. Я собираюсь посмотреть, смогу ли я закончить этот семестр, так как он уже оплачен, а затем взять отпуск. Они говорят, что это не будет проблемой. Стэнфорд будет здесь, когда я решу вернуться; у них такая политика, когда дело доходит до таких ситуаций. — Она смотрит на меня, пытаясь показать, что ей не страшно. — Я собираюсь вернуться в Джексон и жить с мамой. Это сработает.

— Почему ты не сказал мне? — я задыхаюсь.

Она опускает голову и кладет руку на слегка округлившийся живот. — Думаю, я не хотела говорить об этом, потому что не хочу, чтобы ты смотрела на меня так, как смотришь прямо сейчас.

После того, как произносишь вслух, все становится реальным.

— Кто отец? — спрашиваю я.

Выражение ее лица снова становится спокойным. — Пирс. Пару месяцев назад мы провели вместе ночь, кое-что произошло, и с тех пор мы то встречались, то расставались.

Она лжет. Я чувствую это, словно над ней неоновый знак, который говорит ЛОЖЬ, мигая над ее головой.

— Думаешь, люди поверят в это? — спрашиваю я.

— Почему бы и нет? — резко спрашивает она. — Это правда.

Я вздыхаю.

— Анж, во-первых, тебе не стоит пытаться обмануть меня. Я — эмпат. А во-вторых, даже если бы я не была эмпатом, Пирс — врач.

— Какое это имеет отношение к делу? — она больше не смотрит на меня.

— Он парень, который выдавал брошюры про безопасный секс во время ориентации. Все общежитие берет презервативы у него в комнате. И ...

Она тянет свою рубашку вниз. — Убирайся, — говорит она почти шепотом.

— Анжела, подожди.

Она встает и идет к двери, держа ее открытой для меня.

— Мне не нужно это от тебя прямо сейчас.

— Анж, я просто хочу по...

— Похоже, у тебя есть свой собственные дела, с которыми нужно разобраться, — говорит она, все еще не глядя на меня. — Побеспокойся об этом.

— Но что насчет твоего предназначения? — говорю я. — А как насчет «седьмой наш» и парень

в сером костюме?

— Не говори о моем предназначении, — говорит она яростно сквозь стиснутые зубы.

Потом она закрывает дверь прямо у меня перед носом.

Я в оцепенении бреду к Старому Союзу, опускаюсь на скамейку рядом с фонтаном на белой площади. Я сижу там, глядя на падающую воду, пока солнце не опускается на небе. Люди вокруг меня приходят и уходят из «CoХo» за кофе. Я не слышу их. Я слышу только страх в голосе Анжелы.

Я беременна.

В таком положении меня и находит Кристиан, ошеломленную в молчании на скамейке запасных.

Он бросает на меня один взгляд и падает на колени передо мной, всматриваясь в мое лицо.

— Клара? Клара? Что не так?

Я моргаю и смотрю в его взволнованные зеленые глаза. Должна ли я сказать ему?

У меня нет выбора. Он может прочитать потрясенные мысли, словно я их кричу. Его рот

открывается.

— Она ... — Он даже не может закончить фразу.

Мои глаза горят. Что она будет делать? Я продолжаю думать. Что она будет делать?

Кристиан кладет свою руку на мою.

— Клара, — говорит он тихо. — Я думаю, пришло время рассказать мне о том, что произошло в Италии.

Так что я рассказываю ему. Я говорю ему о том, как однажды ночью в Риме, в метро

мы столкнулись с этим парнем, и Анжела просто сошла с ума, просто глядя на него. Как она тайком убежала в ту же ночь, чтобы увидеть его, и не пришла домой утром. Что он оказался Пеном -наставником ангелов, о котором она рассказала мне раньше, но он был явно больше, чем просто ее наставник. Я рассказываю Кристиану, как Анжела отчаянно хотела, чтобы мне понравился Пен, но я просто не смогла. Я видела Пена таким, каким он был — серая душа, не находящая мира. Как подумала, что он не может по-настоящему любить ее, но Анжела любила его, но претворялась, что не любит, чтобы иметь возможность встречаться с ним и называть это случайностью.

— Так что же ты думаешь? — спрашиваю я у Кристиана, когда заканчиваю с историей.

Он качает головой. — Я думаю, что это все меняет.

ГЛАВА 8. КОГДА Я ВСТРЕТИЛ ТВОЮ МАМУ

Несколько недель спустя, на зимних каникулах, я стояла рядом с Кристианом, держа его за руку, и мы смотрели, как гроб Уолтера опускался в землю. Падал снег, густой и тяжелый, окутывая кладбище Аспен-Хилл. Все люди, стоявшие вокруг, были знакомы друг с другом, все члены конгрегации^10: Стивен, пастор; Кэролайн, медсестра моей мамы; Джулия, если вам интересно мое мнение — была окружена людьми с болью на лицах, — но, в конце концов, она была здесь; и наконец-то я останавливаюсь на Корбетте Фибсе, старом Квортариусе, который был моим школьным учителем английского языка, он выгладит особенно мрачно, когда сложив руки, пристально смотрит на могилу. Очень скоро придет и его черед, подумала я. Но затем он посмотрел на меня и подмигнул.

— Аминь, — говорит Стивен. Толпа скорбящих начинает отступать, все отправляются по домам в случае бури (потому что уже декабрь в Вайоминге) начинается метель, но Кристиан остается, поэтому и я остаюсь.

Я уверена — снег, дело рук Билли. Она стоит по другую сторону от меня, одетая в белую куртку, что заставляет ее длинные черные волосы выглядеть пролитыми чернилами, стекающими вниз по ее плечам, и снег, кружась вокруг нее, падает вниз, тогда как она смотрит на яму рядом с нами, с такой тоской в глазах, что мне тут же захотелось ее обнять. Снег — это слезы Билли. Трудно видеть эту ее сторону, когда обычно она такая сильная и уверенная, всегда шутит, разряжая обстановку. Я помню, как она улыбалась каждый раз, когда встречалась со мной глазами на маминых похоронах, и это успокаивало меня, ведь если Билли улыбается, значит с моей мамой ничего плохого не случиться. Небольшая смерть, и только. Просто смена местонахождения.

Но это ее муж.

Они начинают засыпать могилу, и она отворачивается. Я протянула руку и коснулась ее плеча.

Резкая, ноющая пропасть горя открывается мне. Так мало времени, думает она. Для всех нас.

Она вздохнула. — Мне нужно выбраться отсюда.

— Ладно. Увидимся дома? — спрашиваю я. — Могу приготовить ужин.

Она кивает головой и обнимает меня, крепко обнимает.

— Билли...

— Я буду в порядке. Увидимся позже, малышка. — Она шагает прочь по снегу, оставляя позади себя темные следы, как только Билли уходит — снег ослабевает. Кристиан ничего не говорит, как и любой мужчина, стараясь заполнить пустоту. На щеках надуваются желваки. Я подхожу ближе, пока наши плечи не соприкасаются, и стараюсь передать ему свою силу точно так же, как это он сделал, когда хоронили мою маму.

Хотелось бы мне знать Уолтера лучше. Или вообще не знать. Я не знаю, говорили ли мы друг другу более пары слов. Он был жестким человеком, всегда закрытым и никогда тепло ко мне не относился, или не интересовался тем фактом, что я оказалась в видении Кристиана. Но, Кристиан любил его. Я чувствую любовь Кристиана, его боль от ухода Уолтера, переполняющее его чувство одиночества в мире.

— Ты не одинок, — шепчу я у него в голове.

Его рука крепче сжимаем мою.

— Я знаю, — говорит он вслух, и его голос был хриплым, наполненным сдерживаемыми слезами. Он улыбается и смотрит на меня, его глаза, темные и покрасневшие. Он стряхивает снег с моих волос.

— Спасибо, что приехала сюда со мной, — говорит он.

На ум приходит огромное количество банальных ответов: всегда пожалуйста, тут не о чем говорить, без проблем, это меньшее, что я могу сделать, — но, ни один из них не казался правильным, поэтому я просто сказала:

— Я хотела прийти.

Он кивает, на мгновение бросает взгляд на белую каменную скамью рядом с могилой дяди, которая служит надгробием, так же, как и у его матери. Он делает глубокий вдох и говорит:

— Мне тоже нужно уйти отсюда.

— Хочешь, чтобы я пошла с тобой? — спрашиваю я.

— Нет. Со мной все будет в порядке, — говорит он, и на мгновение в его глазах блестят слезы. Он отвернулся, затем остановился и опять повернулся. Кристиан печально улыбается и пристально смотрит мне в глаза. — Скорее всего, это покажется странным и неуместным, … но, ты пойдешь со мной, Клара?

— Куда? — тупо спрашиваю я.

— На свидание, — отвечает он.

— А? Что ты имеешь в виду?

От смущения он смеется.

— О, Боже, — говорит он, потом закрывает лицо руками.

— Я иду домой, — он открыл лицо и застенчиво улыбнулся мне. — Но, может быть, когда мы вернемся в школу. Я имею в виду. Официальное свидание.

Свидание. Я вернулась на два года назад, на выпускной, к тем чувствам, что испытывала, когда Кристиан обнимал меня во время танца, когда его запах обволакивал меня, тепло, когда я смотрела в его глаза и чувствовала, что наконец-то преодолела барьер между нами, что он, наконец-то, увидел меня настоящую.

Конечно, это было до проблем с Кей, и до решения Кристиана отвести ее домой, вместо меня.

Он вздыхает.

— У меня никогда не будет нормальной жизни, не так ли?

— Скорее всего, нет.

— Так вот нет, да?

— Нет.

— Нет?

— Я имею в виду нет, это не нет. Это значит да. Я пойду с тобой, — мне даже не нужно думать об этом. Единственное, что с нами происходит, это лесные пожары, формальные танцы и похороны. Разве мы не заслуживаем чего-то нормального в этот раз? И я рассталась с Такером более шести месяцев назад. И думаю, что пришло время дать Кристиану шанс.

— Я подумываю об ужине и кино, — говорит он.

— Ужин и кино — с удовольствием.

И мы не знаем, что еще сказать друг другу, мое сердце так быстро бьется, а мужчины засыпают последний слой земли на могилу Уолтера Прескотта.

— Мне бы хотелось…, — я указываю вверх по холму, на могилу моей собственной матери, на простое мраморное надгробие под осинами.

Кристиан кивает, засовывает руки в карманы и идет вниз к своему грузовику. Я смотрю, как он уезжает. Когда Кристиан исчезает с поля зрения, я поднимаюсь на холм, останавливаюсь на бетонной лестнице, которую так часто видела в моих видениях в прошлом году. В снегу кладбище выглядит по-другому: уродливее, холоднее, такое серое, пустынное место.

Я стою в течение нескольких минут, глядя на могилу моей мамы. Там пятна грязи в верхнем углу надгробия, которые я пытаюсь вытереть перчаткой, но у меня не получается их полностью стереть.

Некоторые люди приходят на кладбище, чтобы поговорить с человеком, который умер. Мне бы тоже хотелось это сделать, но как только я говорю «Привет, мама», чувствую себя так глупо. Она не здесь. Ее тело — возможно, но мне действительно не хочется думать о ее теле здесь, под землей и снегом. Я знаю, где она сейчас. Я видела ее в том месте, идущую в солнечном свете своей дорогой от внешнего края неба. Она не здесь, не в этой коробке, не под землей.

Интересно, когда я умру, меня тоже здесь похоронят.

Я иду к сетчатому забору на краю кладбища, сквозь него смотрю на заполненный снегом лес. И я чувствую, что что-то изменилось, знакомая грусть, и я знаю, кто присоединился ко мне.

— Выходи, — говорю я, — Я знаю, что ты там.

Некоторое время стоит тишина, прежде чем я слышу шаги по снегу. Семъйяза выходит из-за деревьев. Он останавливается в нескольких шагах от забора, и я чувствую дежавю. Я ставлю ментальную стену между нами, чтобы он не мог забраться ко мне в голову. Мы уставились друг на друга.

— Что ты здесь делаешь, Сэм? — спрашиваю я. — Чего ты хочешь?

Он негромко откашлялся. Держит руку в кармане длинного кожаного плаща, и я задаюсь вопросом, не теребит ли он браслет, который я дала ему, браслет моей матери, единственное, что у него осталось от нее.

— Зачем ты отдала мне его? — после долгой паузы спрашивает он. — Она тебя попросила?

— Она просила одеть их на похороны.

Он наклонил голову. — Впервые это было во Франции, — сказал он. — Она когда-нибудь рассказывала тебе? — Он улыбнулся, посмотрел вверх, и что-то живое было в его взгляде. — Она работала в больнице. В тот момент, когда я увидел ее, то уже знал, что она нечто особенное. Она была божественна во всем.

Что ж, вот оно. Он хочет рассказать мне о моей маме. Я должна была бы остановить его, сказать, что мне не интересно, но это не так. Мне любопытно узнать, что тогда произошло.

Он приблизился к забору, и я услышала слабое потрескивание его серого электричества, проходящего через метал. — Однажды, она с другими медсестрами пошла к пруду на краю города, чтобы можно было поплавать в нижнем белье. Она смеялась над чем-то, что сказала одна из девушек, но почувствовав мой взгляд — посмотрела на меня. Увидев меня, другие девушки кинулись к своей одежде, но она осталась на месте. В то время, у нее были каштановые волосы, потому что она их перекрасила, а длина была короткой, как для женщины, волосы касались подбородка, но мне нравилось, так как я мог любоваться ее шеей. Она подошла ко мне. Я помню, что от нее шел аромат небес и роз. Я не мог пошевелиться, веришь, так странно себя чувствовал, а она ухмыльнулась и полезла в мой передний карман, где у меня всегда была пачка сигарет, для виду, она взяла одну и вернула пачку на место, сказав: «Эй, мистер, можешь быть полезным и дать мне огоньку?» Мне потребовалось какое-то время, чтобы понять, что она хочет, чтобы я помог поджечь сигарету, но у меня, конечно же, не было зажигалки, о чем я ей и сказал, на что она ответила: «Ну, тогда всего тебе хорошего, не так ли?» Развернулась и оставила меня одного.

Похоже, он был очарован воспоминаниями о ней, но мне это не нравилось. Это не была мама, которую я знаю, это была дерзкая брюнетка, курившая сигареты, и которой он был так увлечен.

— Это было задолго до того, как она опять со мной заговорила. И еще спустя какое-то время, прежде чем она позволила себя поцеловать….

— Почему ты вдруг решил, что мне интересно все это слушать, — прервала я его.

Уголок его рта приподнялся в хитрой улыбке. — Я думаю, что ты очень на нее похожа.

Холодный воздух скользнул вверх по моему рукаву, прошелся вдоль моей руки, и я плотнее закуталась в свое пальто. По эту сторону забора я в безопасности. На освященной земле. Но когда-то мне придется уйти отсюда.

— Расскажи мне историю о ней, — говорит он. — Что-то небольшое. — Он спокойно смотрит на меня своими золотыми глазами. — Что-то новое.

Я нервно вздыхаю. — Вот почему ты преследуешь меня? Из-за историй?

— Расскажи мне, — говорит он.

Мои мысли мечутся, пытаясь определить, что же ему предложить. Конечно, у меня много воспоминаний о моей маме, случайных и глупых: временами, когда я была сердита на нее, за то, что она резко переставала быть моим лучшим другом и становилась моей матерью, устанавливала границы, наказывала меня, когда я их нарушала, были и нежные моменты, когда я знала, что она меня любит больше всего на свете. Но ни одним из них я не хотела делиться с ним. Наши истории не принадлежат ему.

Я качаю головой: — Ничего не приходит в голову.

Его взгляд темнеет.

Он не может тронуть меня здесь, говорю я себе. Он не может тронуть меня. Но, я все еще дрожу.

— Все в порядке, — говорит он, как будто я поступаю эгоистично, но это ничего не меняет; в конце концов, я всего лишь человек. Его тон меняется, становится небрежным. — Может быть, у тебя появится желание пообщаться в другой раз.

Я серьезно сомневаюсь в этом.

— Ты узнала о тайне? Чтобы это ни было, твоя мама хранила ее от тебя? — спросил Сэм, как будто мы говорили о погоде.

Я старалась, чтобы мое лицо ничего не выражало, чтобы мои мысли остались неизвестными, мой тон же был таким же небрежным, как и его, когда я говорила:

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

Он улыбнулся. — Ты знаешь, — сказал Сэм, — В противном случае, ты бы так не старалась держать меня на расстоянии.

Значит, он знал, что я его блокирую. И все же, мне интересно, может ли он узнать, о чем я думаю, в любом случае, Сэм может слышать бешеный ритм моего сердца, мое учащенное дыхание, мой страх, который как кислый запах сочиться из моей кожи.

Я беспомощно качаю головой. Начать с ним разговор было плохой идеей. Почему я вдруг решила, что могу с ним справиться?

Я повернулась, чтобы уйти.

— Подожди, — говорит он прежде, чем я делаю пару шагов. — Тебе не нужно меня бояться, пташка, — сказал он, подходя настолько близко, насколько позволяла решетка. — Я не причиню тебе вреда.

Я стояла спиной к нему. — Ты же лидер Смотрителей, да? Разве это не входит в твои обязанности — причинять мне боль?

— Больше нет, — отвечает он. — Если тебе так интересно, то я был… понижен, если это можно так назвать.

— Почему? — спрашиваю я.

— Мы с братом разошлись во мнениях, — говорит он осторожно, — относительно твоей матери.

— Твой брат?

— Он тот, кого ты действительно должна бояться.

— Кто он? — спрашиваю я.

— Азаэль.

Имя звучит знакомо. Кажется, Билли как-то его упоминала.

— Азаэль ищет Триплов, — продолжает Семъйяза. — Он всегда воображал себя коллекционером красивых женщин и сильных мужчин с ангельской кровью, особенно тех, у кого была особо высокая концентрация этой крови. Он считает, что тот, кто сможет контролировать Триплов, получит больше шансов победить в грядущей войне, и таким образом — он хочет владеть ими всеми. Если он узнает, кто ты на самом деле, то он не успокоится, пока не подчинит тебя своей воле, или же он просто тебя уничтожит.

Я поворачиваюсь, слова, если он узнает, кто ты на самом деле резонируют в моей голове. — Это все очень занимательно, Сэм, но я понятия не имею, о чем ты говоришь. Секрет моей матери, — я заставила себя посмотреть ему в глаза, — был в том, что она умирает. И это уже не новость.

При слове умирает, даже через эмоциональную стену, что я воздвигла между нами, я почувствовала исходящий от него импульс отчаяния, но его поведение при этом не изменилось. Вообще-то, он улыбался.

— Ох, какую запутанную паутину мы ткем, когда только начинаем практиковаться в искусстве лжи, — говорит Сэм. — В любом случае….

Я понимаю, что нахожусь в безысходном положении сейчас. Я не могу уехать. Приехав сюда с Билли, я намеревалась улететь отсюда, но он всегда может превратиться в птицу и последовать за мной.

— Конечно, у меня с самого начала возникли подозрения по поводу тебя, — спокойно продолжал он, словно я не пыталась его блокировать. — Я никак не мог понять, что же тогда произошло в лесу. Ты сопротивлялась мне дольше, чем была на то способна. Непонятно как, но ты выпрыгнула из ада на землю. Ты вызвала сияние. Превзошла меня. — Он качает головой, как будто я дерзкая, но очаровательная маленькая девочка.

— Это сделала моя мама, — отвечаю я, надеясь, что он поверит.

— Твоя мама могла делать многие вещи, — говорит он. — Она была красива, сильна, она была полна огня и жизни, но при всем этом, она была простым Димидиусом. Она не могла пересекать миры. Только Трипл способен на это.

— Ты ошибаешься, — я пыталась, но так и не смогла избавиться от дрожи в моем голосе.

— Я не ошибаюсь, — говорит он тихо, — Майкл твой отец, не так ли? Счастливый ублюдок.

Он просто продолжал говорить, и чем больше он лепетал, тем больше я рисковала все ему рассказать.

— Ладно, хорошо, это было действительно замечательно, но я замерзла и у меня еще есть дела, — опять отворачиваюсь от него, и иду вглубь кладбища.

— Где сейчас твой брат, Клара? — зовет он меня. — Знает ли он, что у него настолько хорошая родословная?

— Не смей говорить о моем брате. Оставь его в покое. Клянусь …

— Тебе не нужно клясться, дорогая. Я не интересуюсь парнем. Но, как я сказал, есть другие, которых может заинтересовать его увлекательное происхождение.

Мне кажется, что он пытается меня шантажировать. Я останавливаюсь.

— Что ты имеешь в виду? — я бросаю на него взгляд через плечо.

— Я хочу, чтобы ты рассказала мне историю.

Он сумасшедший. Я разочарованно вскидываю руки, и пробираюсь дальше сквозь снег.

— Все в порядке, — говорит он, посмеиваясь, — В другой раз.

Мне даже не нужно было оборачиваться, я и так знала, что он превратился в птицу.

— Кар, — говорит он мне, насмешливо, проверяя.

Сумасшедшие долбанные ангелы! Чувствую, как я расстроена, сейчас расплачусь. Я пинаю снег под ногами, отбрасывая клочок мокрой, черной земли, хвои, гнилых листьев, сухой травы, кусочков щебня. Я наклоняюсь и поднимаю небольшой камень, гладкий и темный, как будто он лежал где-то на дне реки. Я верчу его в руках.

— Кар, — говорит Семъйяза в облике ворона.

Я швыряю камень в него.

И это хороший бросок, из тех, за которые берут в женскую сборную по софтболу в Стэнфорде. Этот бросок не был человеческим. Он рассекает воздух, как пуля, летит над забором, прямо в назойливое Черное Крыло. Моя цель достигнута.

Но бросок не навредил ему.

Камень попал в ветку, которая сейчас была пуста, и тихо упал в снег на травяном покрове. Я снова одна.

Пока.

Я с нетерпением жду, когда смогу разжечь огромный огонь в камине, приготовить что-нибудь поесть для меня и Билли, и, может быть, повесить некоторые рождественские украшения, позвонить Венди, узнать, может быть, она хочет пойти в кино или что-то в этом роде. Мне нужно немного нормальности. Но, сначала я останавливаюсь в продуктовом магазине.

Именно там, посреди стеллажей с выпечкой, я сталкиваюсь с Такером.

— Привет, — выдохнула я. Я проклинаю свое глупое сердце, за то, что оно так стучит, когда я вижу его, стоящего там в белой футболке и дырявых джинсах, держащего в руках корзину с зелеными яблоками, лимоном, упаковкой масла и пакетом сахара. Его мама будет печь пирог.

Он с минуту смотрит на меня, как бы решая, стоит ли говорить со мной, или нет.

— Ты ужасно одета, — в конце концов, говорит он, осматривая мое пальто и черное платье, высокие черные ботинки, то, как мои волосы собраны в аккуратный шиньон^11 на моей макушке. На его лице появляется насмешливая улыбка. — Дай-ка угадаю: ты магически телепортировалась с некой причудливой Стэнфордской вечеринки и не можешь вернуться обратно?

— Я вернулась с похорон, — отвечаю я жестко, — С Аспен-Хилл.

Он сразу же берет себя в руки. — Чьих?

— Уолтера Прескотта.

Он кивает. — Я слышал об этом. Инсульт, ведь так?

Я не отвечаю.

— Или не инсульт, — предполагает он, — Он был одним из твоих людей.

Моих людей. Мило. Я начинаю уходить, потому что это мудрый поступок — просто уйти, не цепляться к нему, — но потом я останавливаюсь, оборачиваюсь. Ничего не могу с собой поделать.

— Не делай этого, — говорю я.

— Не делать чего?

— Я знаю, ты злишься на меня, я понимаю, почему все именно так, я понимаю, правда, но тебе не обязательно быть таким. Ты был добрейшим, самым милым и порядочным человеком, которого я когда-либо знала. Не будь придурком из-за меня.

Он смотрит в пол, тяжело сглатывает. — Клара…

— Прости, Так, я знаю, мне не стоило этого говорить, но мне правда жаль. За все, — я развернулась, чтобы уйти. — Буду держаться от тебя подальше.

— Ты не позвонила, — говорит он прежде, чем я успела убежать.

Пораженная, смотрю на него. — О чем ты?

— Этим летом. Когда ты вернулась из Италии, перед поездкой в Калифорнию. Ты была дома в течение двух недель, не так ли? И ты не позвонила. Ни разу, — с осуждением в голосе говорил он.

Из-за этого он расстроен?

— Я хотела, — говорю я, потому что это правда. — Я была занята, — добавляю я, так как это ложь.

Он улыбается, гнев исчезает с его лица, становится своего рода разочарованным.

— Мы могли бы поболтать, прежде чем ты уехала.

— Прости, — бормочу я снова, так как не знаю, что еще сказать.

— Это просто… Я подумал, может быть, мы бы могли быть…., — он прочищает горло, прежде чем говорит это слово, — Друзьями.

Такер Эйвери хочет быть моим другом.

Сейчас он выглядит таким уязвимым, глядя на свои ботинки, из-за загара его уши слегка покраснели, а плечи напряжены. Я хочу подойти и положить руку ему на плечо. Хочу улыбнуться и сказать: Конечно. Давай будем друзьями. Я хочу быть твоим другом.

Но, я должна быть сильной. В первую очередь, я должна помнить, почему мы расстались: чтобы у него была жизнь, в которой он бы не подвергался нападению падших ангелов в конце свидания, где бы он мог целовать свою девушку без ее буквального зажжения, как бенгальского огня на четвертое июля^12, где бы он оставался в неведении. Ему нужен кто-то нормальный. Кто-то, кто будет вместе с ним стареть. Кто-то, кого бы он мог защитить так, как мужчина защищает женщину, а не наоборот. Кто-то, но не я.

В смысле, еще пять минут назад меня шантажировало Черное Крыло, Ради Бога. На меня охотится падший ангел, который хочет добавить меня в «коллекцию». Я собираюсь сражаться. Возможно, умру.

Делаю глубокий вдох. — Не думаю, что это хорошая идея.

Он смотрит на меня. — Ты не хочешь быть друзьями?

Я стараюсь не встречаться с ним взглядом. — Нет. Не хочу.

На этот раз, я рада, что он не может прочитать мои мысли, как это делает Кристиан. Он не знает, как много я думаю о нем, как мечтаю о нем, даже несмотря на все это время — мое сердце все еще болит при виде него, как хочу коснуться его, услышать голос. Он не видит, что мы не можем быть друзьями. Он не видит, что каждую минуту, которую я провожу с ним, мне бы хотелось, чтобы он меня обнимал. Я помню его губы на моих.

Я никогда, никогда не смогу относиться к нему, как к другу.

Я все делаю правильно, говорю я себе. Я все делаю правильно. Я все делаю правильно. Он должен жить своей жизнью, а я своей.

Его челюсть сжимается. — Все в порядке, — говорит он, — я понял. Между нами все кончено. Ты движешься дальше.

«Да» — так я должна ответить ему. Но я не могу заставить себя выговорить это слово.

Он кивает, сжимает руки так, как будто в них ковбойская шляпа, которой у него сейчас нет. — Я должен идти, — говорит он. — У меня еще осталась работа на ранчо.

Он идет к концу прохода, потом останавливается. Есть что-то еще, что он хочет мне сказать. Я задерживаю дыхание.

— Пусть у тебя будет прекрасная жизнь, Клара, — говорит он. — Ты этого заслуживаешь.

Мои руки сжимаются в кулаки, и я смотрю, как он уходит.

Как и ты, думаю я. Как и ты.

ГЛАВА 9. БЕГИ, БЕГИ, ТЫ — ДЕМОН

— Ты отвлекаешься, Клара, — говорит папа. — Тебе нужно сосредоточиться.

Я опускаю свою часть метлы, тяжело дыша. Мое плечо болит в том месте, куда меня только что ударил Кристиан. Мы тренировались на моем заднем дворе в Джексоне по щиколотку в снегу последние полчаса, и до сих пор это было неплохо. Я ударила его, он ударил меня. Хотя его последний удар был ошеломляющим.

Кристиан посмотрел на меня с чувством вины, которое засело в его золотых в крапинку глазах.

— Ты в порядке? — тихо спросил он. — Мне очень жаль.

— Все хорошо. Мы договорились, что не будем буксировать наши удары, я оставила себя открытой, так что ты должен был этим воспользоваться, — я подвигала рукой, поморщившись, а затем повернула голову вправо-влево, растягивая.

— Мы можем прерваться на минуту? Мне нужна передышка.

Папа нахмурился. — У нас нет на это времени. Ты должна тренироваться.

Это уже пятый раз, когда мы занимаемся вместе — я, папа и Кристиан — и с каждым разом папа становится все напряженней, словно у нас нет никакого прогресса. Он работал с нами как сумасшедший всю неделю, но зимние каникулы почти закончились, и у нас не будет столько свободного времени на тренировки, когда мы вернемся в школу. Для начала, мы должны перестать работать с метлами и швабрами. Пришло время заняться чем-то стоящим.

— Я думала, для тебя не существует такого понятия как время. — Я старалась не ныть. — Пойдем. Мне нужен горячий шоколад. Мои ноги замерзли.

Папа вздыхает и пересекает двор, становясь между мной и Кристианом. Он положил руки мне на затылок, прямо под волосами, затем, проделал тоже самое с Кристианом. У меня даже не было возможности спросить, что он делает, прежде, чем я почувствовала толчок в животе и мир растворился в ярко-белом свете, а когда он исчезает, мы оказываемся на пляже. Он выглядит, как какой-нибудь необитаемый остров из фильма: идеальный белый песок и голубая вода, никого вокруг, только несколько любопытных чаек.

— Святое дерьмо, папа, — я с трудом дышала. — В следующий раз попробуй сначала предупредить.

— А сейчас, — говорит он, хлопая в ладоши. — Снова.

Мы снимает ботинки и носки, скидывает наши куртки, и бросаем их на песок. Папа стоит на краю воды и наблюдает за нами, скрестив руки. Я поднимаю свою метлу и подхожу к Кристиану, который принял оборонительную позицию. Мои ноги зарываются в песок.

— Итак, — говорит Кристиан, словно у нас непринужденный разговор, а не тренировка, на которой мы избиваем друг друга до полусмерти. — Как Анжела?

— С ней все хорошо. По крайней мере, она опять со мной разговаривает, — я делаю выпад. Он блокирует его. — Я ужинала у нее пару дней назад, и мы немного поговорили. Она рассказала мне ту версию истории, в которую ей хочется, чтобы все поверили. — Он замахивается, я блокирую. — Я тебе рассказывала, что она собирается в мой литературный класс в этом семестре? Мы читаем Данте. Это должно быть забавно.

— Я видел ее вчера на площади, поедающей огромное мороженое, при 20 градусах (-6 по Цельсию), — сказал Кристиан. — Она болтала со мной ни о чем, как в старые добрые времена. Только… стала немного больше.

— О, да ладно, не такая уж она и толстая. С трудом в это верится.

— Что она такая же, как и шесть месяцев назад?

Я вижу, что он открыт и сильно бью его по ноге, но он движется слишком быстро. Я спотыкаюсь, не достав его, и быстро поворачиваюсь, как раз вовремя, чтобы блокировать удар, предназначенный моему бедру. Я отталкиваю его.

— Это зависит от того, в какую историю ты веришь, — я убираю прядь волос, которая закрывает мне обзор. — Если Пирс отец, то максимум это произошло с ней четыре месяца назад. Но она сказала, что ей рожать в марте, значит она уже на шестом месяце. Расчеты не сходятся. Шесть месяцев означают, что она забеременела в Италии. Таким образом, ребенок Пена.

— Но она не признается, что отец Пен, даже тебе, не так ли? — спрашивает Кристиан.

— Ни в коем случае, она говорит, что это Пирс. Она даже рассказала ему, что он отец, что значит, что Пирс в полнейшем шоке. Он предложил свою поддержку, но Анжела не позволяет ему ничего делать для нее. Пирс порядочный парень. Жаль, что не он отец.

Кристиан хмурится. — Значит, Анжела собирается придерживаться этой версии после зимних каникул?

Я дотягиваюсь до его ребер метлой, но он отпрыгивает. — Да. Но потом она уйдет в отпуск или что-то в этом роде, — говорю я ему. — На неопределенный срок.

— А как же ее предназначение? Оно в Стэнфорде, не так ли?

— Она не хочет говорить о своем предназначении. Словно перестала верить в него, или решила, что ей все равно, или она слишком сфокусирована на всем том, что связано с ребенком. — Я спотыкаюсь, и Кристиан сильно ударяет меня по бедру. — Оу! Эй, не так сильно!

Он останавливается, опуская метлу. — Но я думал, мы согласились…

Я атакую его, используя его опущенное оружие. — Беги, беги, демон! — кричу я, и он смеется, когда я его обезоруживаю, отправив метлу в воду. Кристиан опускается на колени, моя метла упирается в его горло. Он усмехается и поднимает руки в воздух.

Приятно видеть его улыбающимся. Последние пару недель были тяжелыми для него, находится в пустом доме, постоянно напоминающем об Уолтере и тех вещах, которые они привыкли делать вместе.

— Сдавайся, — серьезно говорю я.

— Сначала смерть, — кричит он, затем быстро кидается на меня, поймав за талию, и тащит меня в песок.

— Нет, остановись, — кричу я, отбиваясь, когда он перекидывает свою ногу через мои. — Нет, щекотно! Никакой щекотки на тренировках. Кристиан! — беспомощно смеюсь я.

— Достаточно, — внезапно говорит папа.

Кристиан и я останавливаемся, чтобы посмотреть на него. Думаю, мы оба забыли, что он здесь. Ему не смешно. Кристиан поднимается сам и помогает мне встать на ноги, отряхивая песок со своей рубашки.

Папа отдает ему его метлу.

— Снова, — говорит он.

— Ох, ты прям сержант по строевой подготовке, — хихикаю я. — Расслабься.

Папины глаза заискрились. — Это не спортивный зал, — сказал он.

— Я никогда особо не любила зал, — шучу я.

Чего, конечно, не следовало говорить. — Это жизнь и смерть, Клара. Я ожидал большего от тебя. Я ожидал, что ты отнесешься к этому серьезно.

Я смотрю на песок. Я старалась не зацикливаться на виде себя такой, покрытой кровью, с помутневшими глазами, такой, какой я видела себя в голове Кристиана, наряду с волнами беспокойства.

— У нее небольшие проблемы с юмором, — спокойно говорит Кристиан. — Она понимает, как это серьезно.

Огоньки исчезают из папиных глаз. Он выдыхает. — Мне жаль, — говорит он, что чертовски меня потрясает. — Давайте сделаем перерыв.

Мы садимся рядом на берегу, наблюдая за волнами. Я смотрю на Кристиана и улыбаюсь, посылая ментальные объятия, чтобы заверить его, что я в порядке, потому что в данный момент его мысли занимает архангел Михаил.

— Что-то в этом роде, — говорит папа Кристиану, — просто я ее отец.

— Вот чего я не могу понять, — говорит Кристиан через минуту. — Всю свою жизнь, с тех пор как мне дядя рассказал о Черном Крыле, он говорил мне бежать. Что для моего же блага, мне не стоит даже пытаться бороться с ним — они слишком могущественные, слишком быстрые, слишком сильные. Вы не сможете убить их. Беги, так он всегда говорил.

— Мама говорила тоже самое, — присоединяюсь я к разговору.

— Так и есть, — говорит папа. — В битве один на один с ангелом, у тебя не будет преимущества. И дело не только в могуществе, скорости или силе. Это опыт. Мы боролись друг с другом на протяжении очень долгого времени. — Кажется, ему стало грустно при этой мысли. — А вы только начали сражаться.

— Так какой в этом смысл? — спрашивает Кристиан. — Если мы не может бороться с Черным Крылом, не имея шанса на успех, зачем тогда мой дядя пытался научить меня? Почему ты учишь нас использовать сияние как оружие? — он качает головой. — Знаю, я видел себя в видении, использующего сияние как меч. Но зачем? Зачем, если я не смогу выиграть?

— Черное Крыло вряд ли непосредственно навредит вам, — говорит папа. — В конце концов, они все еще ангелы, и причинение боли кому-нибудь, кто на стороне добра, это как идти против нашей сущности. Это вызывает у Черного Крыла еще больше боли. Вот почему они предпочитаю использовать пособников, что причинять физический вред.

— Пособников? — повторяю я.

— Полукровки, — говорит он. — Черные Крылья выполняют свою грязную работу через Нефилимов. И Триплы самые сильные из всех Нефилимов.

— Так в видении мы боремся с другими полукровками, — заключает Кристиан.

Папа кивает.

Я связываю эту информацию с той, что Семъйяза сказал мне на кладбище об Азаэле.

— Да, — говорит отец. — Азаэль очень опасен. Пожалуй, самый опасный и злой из всех Черных Крыльев, кроме самого сатаны. Безжалостный. Неколеблющийся. Он берет то, что хочет, и если он увидит тебя, если он узнает кто ты такая, он заберет тебя. Он убил или поработил многих, если не большинство, Триплов.

— Большинство Триплов? — спрашиваю я дрожащим голосом.

— Нет, — говорит папа. — Вас очень немного. На самом деле в одно и тоже время на земле может быть не более семи Триплов. И на данный момент, Азаэль имеет в своем распоряжении, по крайней мере, троих.

— Семь, — говорит Кристиан, словно самому себе. — Таким образом, ты, я и Джеффри… остается еще один.

Семь Триплов. Семь.

Я встретилась с Кристианом взглядом. У нас была одна и та же мысль.

Седьмой будет одним из нас.

— Ребенок Анжелы, — понимаю я. — Потому что Пен его отец.

Папа хмурится. — Пен. — Он говорит его имя словно ругательство. — Отвратительное, трусливое существо, двуличный. Во многих отношениях, хуже падших. — Его глаза настолько ожесточились, что становится немного страшно. — У них вообще нет чувства вины.

* * *

— Я кажу ей, когда будем возвращаться в Калифорнию, — говорю я Кристиану, когда мы вернулись в мой дом в Джексоне, сидели на диване в гостиной перед огнем, и пили чай с малиной, который заставляет меня скучать по маме. — Чем раньше она узнает, тем лучше.

Он смотрит на огонь. — Хорошо. Хочешь встретиться в «CoХo» во вторник вечером, раз мы собираемся пропустить субботу?

— Конечно, — я кусаю губы. — И я подумала, может, если ты хочешь, мы могли бы начать бегать по утрам. Знаю, нам нужно учиться управлять сиянием как оружием, но, может, мы могли бы поупражняться в беге, на всякий случай.

— На всякий случай, — эхом отзывается он. — Да, почему бы и нет. Каждое утро?

— Да. Скажем в шесть тридцать. — Я содрогаюсь только от мысли о таком раннем подъеме, но это для хорошего дела. Словно это увеличит мою продолжительность жизни.

— Хорошо, — говорит он с улыбкой. — Только помни, что это твоя идея.

— Ок, буду. Кстати, какое у тебя расписание в этом семестре.

— Ничего интересного. Мой сумасшедший класс будет проектировать здания и сооружения.

Я поворачиваю голову и смотрю на него. — Проектирование зданий и сооружений? Звучит серьезно. — Я подозрительно сузила глаза. — Ты выбрал специальность?

Он делает свой любимый смешок на выдохе. — Я подумываю об архитектуре.

— Ты хочешь стать архитектором? Когда это произошло?

— Я люблю строительство. В детстве я поглощал журналы Линкольн. — Он пожимает плечами. — Это было вполне логично, так что я подумал попробовать себя в этом, попытаться, позаниматься математикой, физикой и рисованием, и посмотреть, будет ли мне после всего этого все еще нравиться эта идея.

Кристиан не смотрит прямо на меня, но я уверена, что он наблюдает за моей реакцией.

Не смотря на то, что я думаю, что это глупо, заниматься чем-то таким тяжелым как архитектура, буду ли я смеяться, представив его в костюме и каске, с чертежами подмышкой.

Думаю, это горячо. Я толкаю его своим плечом. — Это удивительно. Это звучит… идеально.

— А как насчет тебя? — спрашивает он. — Все еще имеешь сильное желание заняться медициной?

— Да. Я посещаю занятия по биохимии, которые называются геномика и медицина, которые, я уверена, сведут меня с ума.

— Что еще? — спрашивает он. — Больше никакого счастья не привалило?

Я делаю вдох. — Больше нет. Просто стандартные, базовые и другие предметы, которые нужно пройти до того, как поступать в медицинский колледж и, хм, физкультура.

Он ловит меня на попытке ускользнуть от ответа. — Клара, что за занятия по физкультуре? — Он выуживает информацию из моих мыслей. — Ты ведь ограничиваешь свои способности? Это не честно.

— Эй, никто никогда не говорил, что мы не можем тренироваться в свободное время.

Он садится рядом, смотрит на меня так, словно я та еще плутовка^13, чем он думал. — Я собираюсь тоже записаться на эти занятия. Когда они?

— В понедельник и среду, с часу до двух.

Он кивает головой, словно все решено. — Таким образом, мы будем бегать по утрам, и боксировать после полудня.

— Хорошо.

— И не строй планы на следующие выходные, — добавляет он.

Я смотрю на него. — Почему нет?

Уголок его рта поднимается. Кристиан смотрит на меня взглядом, который бы заставил ноги любой девушки подкашиваться. — Я приглашаю тебя. На свидание. Прежде чем все станет еще более странным.

Мое сердце бьется быстрее. — Ужин и кино, — я помню.

— В пятницу вечером, — говорит он. — Я заберу тебя в семь.

— В семь, — повторяю я, с каким-то глупым трепетанием в моем голосе. — Пятница.

Он идет к двери и одевает пальто.

— Куда ты идешь?

— Домой. Я должен подготовиться, — говорит он.

— К пятнице?

— Ко всему, — отвечает он. — Увидимся на «Ферме».

* * *

— Ты превышаешь скорость, — говорит Анжела.

Мне не нужно смотреть на спидометр, чтобы понять, что она права. Я нервничаю о том, как она воспримет то обстоятельство, что «возможно седьмой — твой ребенок^14». Мы ехали весь день и теперь искали гостиницу на ночь, и я все еще не успокоила свои нервы, чтобы поговорить о главном.

— Не знала, что у тебя проблемы с превышением скорости, — замечает она. — Обычно ты аккуратный водитель, когда не сбиваешь ангелов. Ты придерживаешься правил.

Что, конечно, из ее уст прозвучало как оскорбление. — Супер, спасибо.

Она возвращается к журналу по воспитанию детей, который до этого читала. Анжела занимается всем, что связано с ребенком с такой же страстью, с которой обычно занималась делами ангелов. В последнее время она прячет под подушкой копию «Что ожидать, когда ждешь ребенка» с загнутыми уголками. И трехсотлетний том о женщине, подарившей жизнь Нефелиму. Просто немного легкого чтения.

— Итак, как прошли твои каникулы? — спрашивает она, с намеком на улыбку. — Выпустила немного пара с Кристианом?

Я игнорирую ее очевидный подтекст. — Мы провели немного времени на пляже.

Она задумчиво смотрит в окно, где небо на горизонте потемнело до глубокого соблазнительного синего цвета; ее руки лежат на животе. Интересно, когда в последний раз она испытывала хоть что-нибудь кроме беспокойства.

— Анж, нам нужно поговорить.

— Мы можем поговорить о том, почему ты не с Кристианом, — предлагает она.

— Как насчет того, что мы не будем говорить о том, что мы делали?

— В чем загвоздка, К?— продолжает она, словно и не слышала меня. — Он горяч, горяч даже по твоим меркам, он доступен, и ждет, подожди-ка … — Ее золотые глаза театрально расширяются. — А ты свободна сейчас?

Ненавижу тот факт, что после этих слов я покраснела.

— И давай не будем забывать, что он твоя судьба. Твое предназначение или чтобы это ни было. Твой парень. Так выясни с ним отношения, в конце-то концов. Просто будь с ним. В горизонтальном положении, как ты любишь говорить.

— Спасибо, Анжела, — говорю я, иронично. — За такое освещение событий.

— Прости, — говорит она, хотя понятно, что ей совершенно не жаль. — Меня бесит то, что вы двое так мучаете друг друга.

Именно здесь, я поняла, что полна решимости поговорить о ней, но сейчас мы говорим обо мне. Я позволила ей сменить тему, но я была серьезно настроена вернуться ко всей этой ситуации с ребенком.

— Мы не… — я вздыхаю. — Это сложно. Мы не хотим быть вместе, только потому, что кто-то сказал, что мы должны.

— И под «кто-то» ты подразумеваешь Бога, да?

Конечно, это звучит слишком высокомерно для меня, настаивать на отношениях, на своих собственных условиях, когда она смотрит на ситуацию с этой стороны.

— Это не так сложно, — говорит она. — Вы хотите быть вместе так, как вам этого хочется. Это очевидно, особенно для него. Не говори мне, что не замечаешь, как он смотрит на тебя, словно он готов целовать землю, по которой ты ходишь, если бы он только знал, что этим тебя покорить.

— Я знаю, — мягко признаю я. — Но…

— Но ты все еще одержима ковбоем.

Я проверяю зеркала. — Я не хочу прыгать из одних отношений сразу в другие. У меня и Кристиана есть время, чтобы стать всем тем, для чего мы предназначены — теми, кем мы решим стать.

— Ты не хочешь, чтобы он был твоей заменой, — задумчиво говорит она. — Очень по-взрослому.

— Спасибо. Я стараюсь. — Я перестроилась в другой ряд, чтобы обогнать дом на колесах, который плелся вдоль шоссе.

— Но, может, у вас нет этого времени, — говорит она, в первый раз осознав, что именно я говорила о своем видении. — И уже прошла пара месяцев, как ты рассталась с Такером, не так ли? — замечает Анжела.

Хорошо, вот и все. Достаточно обсуждать меня. — Так, как так получилось, что мы говорили о твоей личной жизни, а затем резко перешли к моей? Вряд ли это справедливо, — говорю я.

Все ее тело напряглось. — Мне нечего сказать о Пирсе. Он — милый парень.

— Уверена, что так оно и есть. Но ты не влюблена в него. И он не отец твоего ребенка, да?

Она глумится. — Да ладно, К. Мы уже через это проходили.

— Я понимаю, почему ты говоришь, что это он, — говорю я ей. — Я понимаю, действительно понимаю. Я не знаю, будет ли так лучше для Пирса, но я понимаю. Ты защищаешь своего ребенка. Также как моя мама пыталась защитить меня и Джеффри, позволяя нам думать, что папа был обычным бездельником.

Она уставилась на свои колени. Ей не хватает решимости признаться в этом. Никому. Она дала себе обещание, что будет придерживаться идеи об отцовстве Пирса, и она не собирается нарушать его ни для кого либо. Даже для меня. Так безопаснее.

— Ладно, хорошо, пусть будет по-твоему, — говорю я.

Я должна позволить ей разобраться в себе. Но нет ничего плохого, если это случится с моей помощью.

Я включаю радио, и мы его слушаем в тишине, погруженные каждая в свои мысли. Я придумываю новый подход. — Эй, помнишь, как я видела ту птицу около кампуса, и мне казалось, что это Семъйяза?

— Да, — с облегчением говорит она, потому что думает, что я сменила тему. — И что произошло с ним, в конце концов? Он все еще преследует тебя?

— Я бросила в него камень пару недель назад, и с тех пор его не видела.

— Ты бросила камень в Черное Крыло? — говорит она, впечатленная. — Вау, К.

— Я была расстроена. Это было, вероятно, ошибкой. Он знает, что я — Трипл, и, возможно, я довела его до такой степени, что он решит рассказать Азаэлю обо мне.

Анжела замирает. — Азаэль. Кто он такой?

— По-видимому, большой плохой Наблюдатель. Он собирает Триплов. По все видимости, одновременно нас может быть всего семь, и он хочет собрать всех, — быстро произношу я, словно это общеизвестный факт.

— Семеро из вас… — повторяет она.

Она, наконец, понимает. — Мой папа сказал, что никогда не бывает больше семи Триплов на земле одновременно, и Азаэль хочет их всех. Кристиан тоже сказал об том однажды — семь Триплов, что-то об этом рассказывал Уолтер, — я смотрю на нее.

— Что-то связанное с числом семь, так? Но как ты говоришь, это число Бога.

— Седьмой, — шепчет Анжела. Она смотрит вниз, на свой живот. — Седьмой наш.

— Сейчас мы все в ступоре, — говорю я и увеличиваю скорость.

* * *

Когда я возвращаюсь в Стэнфорд, первое, что я делаю, это пытаюсь найти своего брата. Что Семъйяза говорил о Джеффри—где твой брат, Клара?— раздражая меня, и я не хочу ждать его звонка, чтобы поболтать. Часть меня просто хочет увидеть его. К тому же, он должен знать об всей этой чертовщине с семью Триплами. Поэтому я беру дело в свои руки и начинаю искать пиццерии в округе Маунтин-Вью — давайте назовем интуицией тот факт, что Джеффри болтается рядом с нашим родным городком. В конце концов, в первый раз, когда он появился в моей комнате в общежитии он сказал, что видел меня, и это было на следующий день после того, как я брала Кристиана в Маунтин-Вью, где мы ходили в «Баззардс Руст».

Оказывается, в Маунтин-Вью есть три пиццерии, и Джеффри работает в третьей—в непосредственной близости от вокзала, на улице Кастро.

Он не в восторге, когда я вновь появляюсь в его жизни. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, когда я подхожу к прилавку и мило спрашиваю диетическую колу.

— Эй, разве девушка не может скучать по своему брату? — спрашиваю я. — Мне нужно поговорить с тобой. У тебя есть минутка?

— Ладно, хорошо. Эй, Джейк, это моя сестра, — сообщает он огромному латиноамериканцу, стоящему за прилавком, и который напоминает пехотинца, он кивает нам. — Я собираюсь на перерыв. — Джеффри ведет меня к столику в дальнем углу, под окном и садится напротив меня. — Хочешь пиццу? — спрашивает он и протягивает меню. — Я получаю одну бесплатно каждый день.

— Работа мечты, ха? — Я рассматриваю огромные фрески различных овощей, нарисованных на оранжевой стене позади головы Джеффри: огромное авокадо, четыре больших томата, огромный зеленый перец. Это не совсем то, что я представляла, когда Джеффри сказал, что работает в пиццерии. Это место небольшое, узкое, но уютное, с плиткой теплого персикового цвета на полу, простые столики выстроены по обе стороны комнаты, за прилавком видно кухню, чистую и сияющую нержавеющей сталью. Более высококлассная и систематизированная, чем средняя пиццерия.

Джеффри выглядит уставшим. Он продолжает мигать и потирать глаза.

— Ты живой? — спрашиваю я.

Он устало улыбается. — Прости. Поздняя ночь.

— Работал?

— Играл, — говорит он, и его улыбка напоминает гримасу.

Звучит не очень. — Во что играл? — спрашиваю я, предполагая, что ответом не будет «Xbox».

— Я ходил в клуб.

Клуб. Мой шестнадцатилетний брат устал, потому что был допоздна в клубе.

Невероятно. — Итак, покажи мне свое поддельное удостоверение, — говорю я, стараясь казаться крутой. — Хочу посмотреть, насколько оно хорошо.

— Ни в коем случае. — Он забирает у меня меню и показывает на веганскую^15 пиццу «Берклей».

— Вот эта отвратительна.

— Тогда не будем ее заказывать, — я опускаю взгляд на меню. — Как насчет вот этой? — говорю я, показывая на пиццу под названием «Касабланка».

Он пожимает плечами. — Нормально. Мне они все уже вроде как приелись. Выбери ту, которая тебе нравится.

— Хорошо, а теперь показывай свое удостоверение.

Он протягивает руки через стол. — У меня нет поддельного удостоверения, Клара. Честно.

— О, да. Ты ходишь в один из таких суперкрутых клубов, в которых не требуют удостоверения, — говорю я с сарказмом. — Где такой находится, я тоже туда пойду.

— Отец моей девушки владелец клуба. Он пускает меня. Не волнуйся. Я не пью… много.

О, как удобно, думаю я. На самом деле мне приходится закусить губу, чтобы удержаться от нытья-старшей-сестры.

— Так ты сейчас называешь ее своей девушкой, ха? — говорю я. — Как ее зовут?

— Люси, — ему требуется минута, чтобы сходить и сделать заказ. — Да, сейчас мы как бы вместе.

— И что же она из себя представляет, кроме того, что она дочь владельца клуба?

— Я не знаю, как описать ее, — говорит он, пожимая плечами. — Она горячая. И классная.

Типичные разговоры парней, настолько туманны, насколько это возможно.

Он улыбается, думая о ней. — У нее плохое чувство юмора.

— Я хочу с ней познакомиться.

Он ухмыляется, качая головой. — Не думаю, что это хорошая идея.

— Почему нет? Что, ты думаешь, что я буду тебя смущать?

— Я знаю, что ты будешь смущать меня, — говорит он.

— Ой, да ладно. Обещаю. Я буду вести себя хорошо. Приведи ее как-нибудь познакомиться со мной.

— Я подумаю об этом. — Он смотрит в окно, где группа подростков идет по тротуару, намеренно натыкаясь друг на друга и смеясь. Джеффри смотрит на них, когда ребята проходят мимо, и я чувствую его печальные эмоции, словно он смотрит на жизнь, которая у него была.

Сам того не заметив, он вырос. Повзрослел. Сам о себе заботится.

И ходит в клубы.

Джеффри прочищает горло. — Итак, о чем ты пришла поговорить со мной? — спрашивает он. — Тебе снова нужен совет по поводу твоей личной жизни? Ты еще не с Кристианом?

Я закатываю глаза. — Черт. Почему все спрашивают меня об этом? И ты мой младший брат. Предполагается, что такие вещи тебе отвратительны.

Он пожимает плечами. — Это так. На самом деле мне противно. Ну, так как?

— Нет! Но мы собираемся в пятницу на свидание, — с неохотой признаю я. — Ужин и кино.

— А, так может в пятницу… — дразнит он.

Я хочу ударить его. — За кого ты меня принимаешь?

Еще раз пожимает плечами. — Я был там в то утро, когда ты пробралась домой после ночевки у Такера. Только вот не нужно изображать передо мной невинность.

— Ничего не было! — восклицаю я. — Я заснула, и все. Шшш, ты хуже, чем мама. Не то чтобы моя невинность или ее отсутствие было твоим делом, — быстро продолжаю я. — но, Такер и я, мы не …ну, ты знаешь.

Он в замешательстве поморщил лоб. — Вы не что?

Джеффри никогда не отличался особым умом и сообразительностью. — Ты знаешь, — снова говорю я с ударением.

Понимание отразилось на его лице. — Ох. Почему?

— Когда я становилась слишком… счастливой, я начинала светиться, что не очень-то было по душе Такеру. Вся эта ситуация с ужасающим-людей-сиянием. Итак. — Я начинаю переставлять перечницы на столе. — Думаю, это то, что ты должен ждать с нетерпением в скором времени.

Теперь он действительно выглядит запутанным. — Хо-хорошо.

— Вот почему иметь отношения с людьми сложно, — говорю я. — В любом случае, это не то, что нам нужно обсудить. — Я глотаю, внезапно забеспокоившись, как он воспримет мою идею. — Я тренируюсь с отцом.

Его глаза сужаются, становясь сразу настороженными. — Что ты имеешь в виду под «тренируюсь»?

— Он учит меня использовать сияние в качестве оружия. На самом деле, нас с Кристианом, обоих. И я думаю, в следующий раз ты должен присоединиться к нам.

С минуту Джеффри смотрит на меня настороженными глазами. Затем он смотрит на свои руки.

Я продолжаю болтать. — Звучит весело, да? Бьюсь об заклад, ты был бы великолепен.

Он скалится. — Почему мне бы хотелось научиться использовать сияние как оружие?

— Чтобы защитить себя.

— От кого, ангелов-самураев? Сейчас двадцать первый век. У нас есть кое-что, что называется пистолетом.

Подходит Джейк и ставит дымящуюся пиццу на стол. Он выглядит ворчливо. Джеффри и я молча ждем, когда он поставит перед нами тарелки.

— Есть еще что-нибудь, что я могу для вас сделать? — спрашивает Джейк с сарказмом.

— Нет, спасибо, — говорю я, и он уходит, а я наклоняюсь через стол, чтобы прошептать: — Чтобы защитить себя от Черного Крыла. — Я рассказываю Джеффри о своем разговоре с Семъйязой на кладбище, включая тот факт, что Семъйяза специально спросил о нем, о том, что я все время вижу Сэма около кампуса в образе ворона, о тех вещах, что рассказал папа о семи Т-людях, и о том, что если нам придется с кем-то драться, то, вероятнее всего, с ними. — Итак, папа тренирует меня. И я знаю, он хотел бы и тебя научить тоже.

— Т-люди?

Я многозначительно смотрю на него, пока он не говорит: — О.

-Так, и что ты думаешь? Придешь? Это могло быть похожим на наш ангельский клуб, за исключением Анжелы, потому что она… занята.

Он качает головой: — Нет, спасибо.

— Почему нет?

— Я не собираюсь учиться драться. Это просто игра. Это не для меня.

— Джеффри, ты был бойцом-чемпионом. Ты полузащитник. Ты победитель районных соревнований по реслингу. Ты…

— Больше нет. — Он встает, смотрит на меня так, что становится ясно — разговор окончен. — Наслаждайся пиццей. Я должен вернуться к работе.

ГЛАВА 10. УЖИН И КИНО

— Одень черное, — говорит Анжела.

Я вздрагиваю от неожиданности и поворачиваюсь к зеркалу, глядя на Анжелу, стоящую у меня за спиной. Она показывает на платье, которое я сжимаю в левой руке.

— Черное, — снова говорит она.

— Спасибо. — Я вешаю в шкаф платье. — Почему меня не удивляет твое пристрастие к черному? — язвлю я. — Готическая девочка.

Она скованно идет к кровати Ван Чень, садится, беря бутылочку с мятным лосьоном для тела, стоящую рядом с кроватью моей соседки по комнате и принимается натирать им ноги. Я стараюсь не пялиться на ее животик. За последние несколько дней Анж заметно разнесло. При желании ей пока удается скрывать беременность темной мешковатой одеждой и привычкой сутулить плечи. Но это ненадолго. Довольно скоро ребенок появится на свет.

Ребенок. Сама мысль об этом кажется слишком дикой, чтобы быть правдой.

Я иду в ванную и переодеваюсь в платье, полностью подходящее под определение «маленькое черное»: приталенное, без рукавов, доходящее до колен. Анжела была права. Оно идеально для свидания. Затем я иду к зеркалу, висящему на дверце шкафа, решая, собрать ли волосы или оставить распущенными.

— Распусти, — говорит Анжела. — Ему нравятся твои волосы. Если ты оставишь их распущенными, ему наверняка захочется к ним прикоснуться.

То, как она это говорит, звучит так, словно я готовлюсь, как блюдо, чтобы быть сервированной специально для Кристиана, и это только усиливает волнение, которое я чувствую по поводу всей этой ситуации. Все, что я делаю, готовясь к свиданию, сводится к одному: Понравится ли это Кристиану? Понравятся ли ему мои духи? Мои туфли? Моя прическа? Ожерелье, которое я выбрала: крошечное крылышко, поблескивающее в ямочке на шее? Понравится ли ему? Спрашиваю я себя каждый раз, и каждый раз задаюсь вопросом, хочу ли я, чтобы ему это нравилось.

Распускаю волосы и позволяю им свободно рассыпаться по спине. В дверь стучат, и я иду открывать. В коридоре стоит Кристиан в свободных брюках и голубой рубашке с закатанными до локтя рукавами. От него пахнет мылом и лосьоном после бритья.

Он протягивает мне букет белых маргариток. — Это тебе.

— Спасибо, — говорю я писклявым голосом. Прочищаю горло. — Я поставлю их в воду.

Он заходит со мной в комнату. Я оглядываюсь вокруг, чтобы найти что-то, что можно было бы использовать в качестве вазы, но лучшее, что попадается мне на глаза — это чайная чашка. Наполняю ее водой и ставлю цветы на свой стол.

Кристиан переводит взгляд на Анжелу, все еще сидящую на кровати Ван Чень и царапающую что-то в своем черно-белом блокноте. — Привет, Анжела, — говорит он.

— Привет, Крис, — отвечает она, не прекращая писать. — Клара разрешила мне побыть здесь, пока вы гуляете. Мне необходимо отделаться от соседок по комнате. Они относятся ко мне так, как будто это эпизод «Беременна в 16»16. Итак. Ты принес цветы. Как мило.

— Да уж, я старался, — с ухмылкой говорит он. Переводит взгляд на меня. — Готова?

— Да. — Я борюсь с желанием заправить волосы за уши. — Пока, — говорю я Анжеле. — Ван Чень вернется с занятия по астрономии около полуночи. Может, ты захочешь освободить ее кровать к этому времени.

Анжела пренебрежительно отмахивается. — Идите, — говорит она. — Выметайтесь уже.

Когда мы оказываемся в его грузовике, Кристиан вставляет ключ в замок зажигания, но не поворачивает его. Вместо этого он поворачивается ко мне.

— Это свидание, — говорит он.

— О, хорошо, — отвечаю я, — потому что я как раз задалась вопросом, в честь чего были цветы и все прочее.

— А на свидании есть некоторые основные правила, которые нужно соблюдать.

О, господи. — Ладно, — я издаю нервный смешок.

— Этим вечером за все плачу я, — начинает он.

— Но…

Он поднимает руку. — Я знаю, что ты современная, свободная от предрассудков, независимая девушка. И уважаю это, а еще я понимаю, что ты и сама в состоянии оплатить свой ужин, но я все равно заплачу за кино, ужин и все остальное, хорошо?

— Но…

— И, несмотря на то, что плачу я, это не значит, что я ожидаю от тебя чего-то взамен. Я просто хочу, чтобы мы хорошо провели вечер. Вот и все.

Он так мило смущается.

— Хорошо, — фальшиво ворчу я. — Ты платишь. Еще что-нибудь?

— Да. Если ты не возражаешь, мне бы не хотелось сегодня говорить на ангельские темы. Я не хочу слышать слова «ангел», «предназначение», «видение» и прочие специальные термины. Сегодня я бы хотел, чтобы мы были просто Кристианом и Кларой, двумя обычными студентами на свидании. Как тебе?

— Звучит отлично, — говорю я. Даже более того. Это звучит идеально.

Теоретически это была и впрямь прекрасная идея, не говорить об ангелах, но в действительности оказалось, что спустя час, сидя в тускло освещенном зале изумительного маленького инди-кинотеатра в Капитоле, нам больше не о чем стало разговаривать. Мы уже обсудили, как прошла первая неделя зимних занятий, какие сплетни ходят по Стэнфорду и наши любимые фильмы. Кристиан предпочитает «Зомбилэнд», что меня удивляет — я думала, он любит что-то поострее, наподобие «Побег из Шоушенка».

— «…Шоушенк» тоже хорош, — говорит он, — но ничто не сравнится с Вуди Харельсоном, убивающим зомби. Это доставляет ему столько удовольствия.

— Ага, — говорю я, гримасничая. — Всегда считала зомби самыми скучными из страшных монстров. Они медленные. Их мозг умер. Они не воплощение зла и даже не пытаются захватить мир. Они просто… — я вытягиваю руки перед собой и издаю свой лучший зомби-рык. Затем трясу головой. — Это не страшно.

— Но они просто. Продолжают. Идти, — говорит Кристиан. — Ты можешь убегать, можешь убивать их, но их становится еще больше, и они никогда не останавливаются. — Он содрогается. — И они пытаются сожрать тебя, а если тебя укусят, все — ты заражен. Сам становишься зомби. Конец истории.

— Ладно, — уступаю я, — они немного страшные, — и теперь я немного разочарована, что мы пришли не на фильм о зомби.

— В другой раз, — говорит Кристиан.

— Эй, у меня есть еще одно правило для нашего свидания, — предлагаю я с радостной улыбкой. — Никакого чтения мыслей.

— Прости, — быстро говорит он. — Больше не повторится. — Он говорит это так серьезно, внезапно смутившись, будто я поймала его заглядывающим ко мне в декольте, так что мне не остается ничего лучше, чем бросить в него попкорном.

— Уж постарайся, — говорю я. Он улыбается. Я улыбаюсь.

Затем мы сидим в тишине, хрустя попкорном, пока свет не гаснет и не оживает экран.

После кино он везет меня на пляж. Мы ужинаем в «Гриле» на Райском Пляже, потрясающем месте на берегу, а после ужина гуляем босиком по пляжу. Солнце село несколько часов назад, и свет луны серебрит воду. Океан деликатно заставляет нас замолчать, плещась у наших ног, и мы смеемся, потому что мне пришлось признать, что мой любимый фильм — «История Вечной Любви», старый, и совершенно отвратительный пересказ истории Золушки, в котором Дрю Берримор безнадежно проваливается в попытках изобразить английский акцент. Это стыдно, но это правда.

— Итак, как я справляюсь? — спрашивает он меня через некоторое время.

— Это мое лучшее свидание, — отвечаю я. — Отличное кино, отличная еда, отличная компания.

Он берет меня за руку. Его сила встречается с моей, знакомый жар искрится вокруг нас. Прохладный ветер развивает мои волосы, и я отбрасываю их за плечи. Он искоса наблюдает за мной, затем отводит взгляд от воды, что позволяет мне посмотреть на него.

Странно называть парня красивым, но это про него. Он стройный, но сильный, его движения полны грации — как у танцора, думаю я, хотя никогда не сказала бы ему этого. Иногда я забываю, насколько он красив. Его чудесные глаза с золотыми крапинками. Его густые черные ресницы, любая девушка могла бы пойти на убийство ради того, чтобы иметь такие. Его точеные скулы и пухлые выразительные губы.

Я вздрагиваю.

— Замерзла? — спрашивает он, и прежде чем я успеваю ответить, снимает кофту, черную флисовую кофту, и набрасывает мне на плечи. Меня мгновенно окутывает его запах: мыло и туалетная вода, дуновение облаков, словно он недавно летал. Я мысленно возвращаюсь в тот первый раз, когда надевала его кофту, в ночь пожара, когда он накинул ее мне на плечи. С того дня прошло уже больше года, но видение все еще ярко отражалось в моей памяти: горящий холм, то, как Кристиан сказал: «Это ты», то чувство, когда он взял меня за руку. Этого так и не произошло, но это кажется воспоминанием.

«Это ты», сказал он.

— Спасибо, — нерешительно говорю я.

— Всегда пожалуйста, — отвечает он и вновь берет меня за руку.

Он не знает, что сказать. Ему хочется рассказать мне, какой красивой я кажусь ему, что рядом со мной он становится более сильным, лучшей версией самого себя, как ему хочется заправить мне за уши выбившиеся пряди волос и поцеловать, и, возможно, на этот раз я поцелую его в ответ.

Теперь жульничаю я.

Отпускаю его руку.

«Это не важно», — говорит он у меня в голове. — «Я не против показать тебе, что у меня внутри».

У меня перехватывает дыхание. Пора перестать быть такой трусихой, думаю я. Не то чтобы я боялась его, потому что если в этом мире и есть человек, рядом с которым я чувствовала бы себя в безопасности, то это Кристиан, но мне страшно отпустить ситуацию, позволить чему-то произойти между нами. Мне страшно потерять себя.

— Ты не потеряешь себя, — шепчет он.

Теперь мы оба жульничаем.

«Думаешь?» — молча спрашиваю я.

«Не со мной», — отвечает он. — «Ты знаешь, кем ты являешься. Ты никому не позволишь отнять это».

Он любит это во мне. Он любит…

Кристиан прижимает меня к себе и заглядывает мне в глаза. Мое сердце готово разорвать грудную клетку. Я закрываю глаза и чувствую его губы на моей щеке, рядом с ухом.

— Клара, — он произносит только мое имя, но оно отзывается во мне дрожью.

Он отстраняется, и я знаю, что он собирается поцеловать меня в любую секунду, я хочу этого, но в тот момент, когда наши губы оказываются в нескольких дюймах друг от друга, передо мной неожиданно всплывает лицо Такера. Его голубые глаза. Его губы на моих губах.

Кристиан останавливается, его тело напрягается. Он видел то же, что и я. Отстраняется. Я открываю глаза.

— Я…

— Не надо. — Он пробегает пальцами по волосам, опустив взгляд на воду. — Просто… не надо. — Он ненавидит меня. На его месте я бы тоже возненавидела себя.

— Я не ненавижу тебя, — резко говорит он. Вздох. — Но мне бы хотелось, чтобы ты им переболела.

— Я пытаюсь.

— Значит, не достаточно хорошо. — Его взгляд становится жестким, когда он снова смотрит на меня. Он не привык бегать за девушками; скорее, это они все время бегали за ним. И, конечно же, он не привык быть запасным вариантом. Эта мысль заставляет его сжать челюсти.

— Прости, — говорю я. Он заслуживает лучшего.

Он качает головой и направляется в сторону дороги. Я бреду позади него, пытаясь одновременно надеть туфли.

— Подожди, — говорю я. — Останься еще ненадолго. Еще рано. Может, мы сможем…

— Какой смысл? — перебивает он меня. — Думаешь, мы могли бы отмахнуться от этого и сделать вид, что ничего не случилось? Это не в моем стиле. — Он снова вздыхает. — Давай просто уйдем.

Меня не прельщает перспектива ехать до Стэнфорда в напряженном молчании. — Я сама доберусь до дома, — говорю я, делая пару шагов назад. — Езжай один. Прости меня.

Он пристально смотрит на меня, руки в карманах. — Нет, я должен…

Качаю головой.

— Спокойной ночи, Кристиан, — говорю я, затем закрываю глаза и вызываю сияние, которое унесет меня отсюда.

Мне хочется отправиться в Биззард Руст — тихое место, где могла бы все спокойно обдумать, но когда сияние меркнет, а глаза привыкают к темноте, я понимаю, что нахожусь в замкнутом пространстве, в кромешной темноте. Нахожусь уже на грани панической атаки, когда понимаю, что это не может быть моим видением, потому что я не с Кристианом. Бреду вперед с вытянутыми вперед руками, ощупывая ногами пол, облегченно вздыхая, когда понимаю, что пол не наклонный. Я врезаюсь в стену из грубого дерева и пытаюсь идти вдоль нее медленными шаркающими шажками. Натыкаюсь на что-то, похожее на грабли, прислоненные к стене, которые с громким грохотом валятся на пол. Я поспешно ставлю их на место, затем понимаю: «Вот дерьмо», и вызываю сияние, чтобы осветить свой путь.

Поднимаю руку и концентрируюсь на том, чтобы свечение оставалось внутри, вспоминая уроки отца по созданию сияющего меча, но результат больше похож на фонарь, а не на клинок. Я впечатлена, когда мне удается зажать шар в ладони, он кажется таким теплым и живым, что пальцы начинает покалывать. Да, думаю я, сияние очень полезно — сила Всемогущего, когда тебе нужно оружие и, несомненно, удобная замена фонарику.

Осматриваюсь. Это сарай. Очень знакомый сарай. Вот черт.

Я направляюсь к двери, минуя стойла. Мидас приветственно ржет, завидев меня, он поднимает уши, смотрит на меня и на сияющий шар у меня в руке, совершенно не пугаясь этого света. Может, ему кажется, что он уже где-то его видел.

— Привет, красавчик, — обращаюсь я к нему, вытягивая свободную руку и касаясь его вельветового носа. — Как ты, мальчик? Соскучился по мне?

Он наклоняется и щекочет мне шею влажным дыханием с запахом сена, затем осторожно кусает за плечо.

— Эй, откусишь же, — смеюсь я.

Внезапно сарай наполняется светом. Мидас пятится от меня и негромко настороженно ржет. Поворачиваюсь и обнаруживаю нацеленное на меня дуло ружья. Я взвизгиваю и немедленно поднимаю руки, шар из сияния тут же исчезает.

Это Такер.

Он издает сердитый вздох. — Чтоб тебя, Клара! Ты меня напугала!

«Я напугала тебя?»

Он опускает ружье. — Вот что случается, когда лазаешь среди ночи по чужим сараям. Тебе повезло, что это я услышал тебя, а не отец; в этом случае ты бы могла не досчитаться головы.

— Прости, — выдавливаю я. — Я не хотела здесь оказаться.

На нем надето огромное по размеру рабочее пальто, а под ним все та же фланелевая пижама на пуговицах. Он ставит ружье к стене и подходит к Мидасу, который откидывает голову назад и пинает дверь.

— Лошади не любят сюрпризы, — говорит он. — Как видишь.

— Все хорошо, приятель, — сказал Так, засовывает руку в карман пальто и вытаскивает полную пригоршню чего-то похожего на конфеты. Мидас тут же с сопением подается вперед, и Такер скармливает ему их.

— Ты всегда носишь с собой конфеты на всякий случай? — спрашиваю я.

— Ему нравятся желейные бобы, — говорит он, пожимая плечами. — Мы позволяем ему есть столько, сколько хочет. Он становится толстячком. — Такер гладит Мидаса по шее, затем переводит взгляд на меня. — Хочешь покормить его?

— Конечно, — говорю я, и он делится со мной сладостями.

— Держи ладонь плоской, — инструктирует Такер. — Иначе можешь остаться без пальцев.

Мидас трясет головой и нетерпеливо дергается вперед, когда я делаю к нему шаг. Затем он утыкается носом мне в ладонь и одним махом заглатывает все желейные бобы, шумно чавкая.

— Щекотно, — смеюсь я.

Такер улыбается, я лезу к нему в карман за очередной порцией сладостей, и на мгновение кажется, будто у нас все нормально, будто и не было подколов и неловкости между нами, будто мы никогда не прощались.

— Отлично выглядишь, — говорит он, оценивающе разглядывая меня: мои завитые волосы и макияж, его взгляд скользит по подолу моего черного платья, красивым сандалиям и накрашенным ногтям и поднимается к флисовой кофте, все еще накинутой мне на плечи. — В этот раз были не похороны.

— Нет. — Я не знаю, что еще сказать. — Свидание.

Мне хотелось солгать, сказать, что я гуляла с целой толпой народу, ничего такого, ничего особенного, но лгуньей я была неважной, а Такер прекрасно распознает ложь. — Да. Свидание.

— С Прескоттом, — заканчивает он за меня.

— Какая разница?

— Наверное, никакой. — Он похлопывает Мидаса по носу, затем отворачивается и отходит на несколько шагов. Выражение его лица меня буквально убивает, как будто он отчаянно пытается делать вид, что ему все равно, но я слишком хорошо его знаю.

— Такер …

— Нет, все нормально, — говорит он. — Думаю, было вполне ожидаемо, что он это сделает теперь, когда между нами все кончено. Так как все прошло?

Я смотрю на него, не находя слов.

— Ну, если бы все прошло очень хорошо, ты бы не оказалась здесь посреди ночи.

— Это, — осторожно говорю я, — не твоего ума дело, Такер Эвери.

— Что ж, ты права, — говорит он. — Нужно двигаться дальше, да? Но, по-моему, есть кое-что, что не дает нам это сделать.

У меня перехватывает дыхание. — Правда что ли? И что же?

Он холодно смотрит на меня. — Ты продолжаешь здесь появляться.

Такер прав.

— Давай … — одновременно говорим мы. Он вздыхает.

— Продолжай, — говорю я.

Он чешет заднюю сторону шеи. — Я хотел извиниться, что был так не сдержан с тобой. Ты была права. Я был дураком.

— Ты не ожидал этого. И ты прав. Я вторглась на твою территорию.

Он кивает. — Это все равно не оправдание. Ты — не самое плохое, что может неожиданно вторгнуться в мою жизнь.

— Ооо, прекрасно. Я не самое плохое.

— Нет.

Мы смеемся, и мне так нравится с ним смеяться. Как в старые добрые времена. А затем закрадывается мысль: может быть я и есть самое плохое, что могло вторгнуться в его жизнь. Он смотрит на меня с мерцающим желанием в глазах, которое я слишком хорошо знаю, и это посылает сквозь меня разряд страха за него. Не могу позволить себе быть с ним. Я недостаточно хороша для него. Плюс, я даже не уверена, что переживу этот год.

— Твоя очередь, — говорит он.

— О, — я понимаю, что не могу рассказать ему то, о чем думаю. Показываю большим пальцем себе за спину на открытую дверь сарая. — Я собиралась сказать, что мне пора.

— Хорошо.

Он выглядит озадаченным, когда я не двигаюсь с места. Затем догадывается. — А, ясно. Ты хочешь, чтобы я ушел.

— Можешь остаться. Только вот сияние…

— Все в порядке. — Он улыбается, демонстрируя ямочки, затем проходит мимо меня в сторону двери. — Что ж, увидимся, Морковка.

Нет, не увидимся, решительно думаю я. Я должна это прекратить. Нельзя и дальше приходить сюда. Нужно держаться от него подальше.

Он назвал меня Морковкой.

Анжела сидит на кровати Ван Чень в том же положении, в котором я ее оставила, продолжая что-то царапать. Когда я материализуюсь в комнате, она некоторое время пялится на меня.

— Вау, — говорит она. — Ты была права, когда говорила, что это похоже на разложение себя на лучи, как в «Звездном пути». Это было довольно круто.

— Совершенствуюсь, — соглашаюсь я.

— Как твое свидание…— начинает она, но затем смотрит мне в лицо. — Ой. Кажется, не очень.

— Да. Не очень, — говорю я, сбрасывая туфли и падая на спину, на кровать. Она пожимает плечами. — Мужчины.

— Мужчины.

— Раз уж нам удалось отправить на Луну одного из них, почему бы не отправить туда и всех остальных? — говорит она. Я устала, но не могу ничего с собой поделать и смеюсь над ее шуткой.

— Вот почему меня не волнуют парни, — говорит она. — У меня нет столько терпения. — Точно. Она имеет в виду, что ее не волнуют смертные.

— Это Пен, — вдруг говорит Анжела.

— Ты об отце ребенка?

Кажется, что мой ответ удивил ее, затем она немного медлит, прежде чем спокойно сказать: — Да, но ты ведь уже догадалась.

— Ну да.

— Но в видении я тоже вижу Пена, — начинает она. — Парень в сером костюме. Это Пен.

Шок волной проходит по мне. — Ты уверена?

Она энергично кивает. — Не могу поверить, что не узнала его раньше. Все это время, когда у меня было видение, я не думала, что оно про меня.

— Да уж, видения могут быть запутанными.

— Я потратила столько времени, жалея себя, — говорит она. — Думала, с момента, как это произошло, — она кивает на свой живот, — что я все испортила. Но это не так. Это должно было произойти. Так и должно было быть.

Пытаюсь переварить информацию. — Так что ты должна сделать?

— Я должна рассказать ему о ребенке, — говорит она. — Наш седьмой.

Это кажется мне очень плохой идеей, с учетом того, что я знаю о Пене. Он просто не заслуживает доверия, несмотря на все свое обаяние. Но Анжела не захочет услышать это сейчас. Она не прислушивается к голосу рассудка, когда речь заходит о Пене.

— Ладно, предположим, ты права… — медленно начинаю я.

— Конечно, я права, — говорит она.

— Конечно, ты права, — соглашаюсь я. — Но откуда Пен узнает, что должен прийти? Откуда он узнает, что должен встретиться с тобой на том самом месте?

— Все просто. Я отправила ему е-мейл.

Я пытаюсь свыкнуться с мыслью в моей голове об ангеле, с почтовым ящиком на Gmail. — Но Анже…

— Он придет, и я расскажу ему, — уверенно говорит она. — Клара, неужели ты не понимаешь, что это означает?

Нет.

— Это означает, — безмятежно говорит она, обхватывая свой живот, — что все будет хорошо.

Очень в этом сомневаюсь. Но на этот раз я надеюсь, что она права.

ГЛАВА 11. ШАГ ВПЕРЕД, ДВА НАЗАД

Снова в темноте. Прячусь.

Я плачу. Теперь это уже точно. Мое лицо мокрое. Пряди волос прилипли к щекам. Слезы скатываются по подбородку и падают вниз. Случилось что-то, что я не могу выбросить из головы, но я понимаю это только из звуков: сдавленный стон, всхлипывание, несколько слов, сказанных шепотом.

Господи, помоги.

Я прижимаю руку ко рту, чтобы сдержать крик. Та Клара, которой я являюсь в будущем, совершенно беспомощна. Бесполезна. Растерянна. Клара, которой я являюсь сейчас, понятия не имеет, где находится. Я вижу только темноту. Страх. Звук приближающихся голосов. Запах крови.

Прятаться бесполезно. Они найдут меня. Моя судьба уже решена. Мне остается только ждать, пока все свершится. Нужно быть храброй, думаю я, и встретиться с ними лицом к лицу.

Господи, помоги, думаю я, но я практически не надеюсь, что он меня услышит.

Возвращаюсь под дерево. Что-то твердое упирается мне в спину, и я ощупываю предмет: это книга, которую я читала, прежде чем оказаться в видении. Оглядываюсь, чтобы понять, видел ли кто-нибудь, как я без чувств лежала на траве, но, похоже, никто на меня не смотрит. Вытираю глаза. Снова плачу. Я напугана, мое сердце колотится, ладони потеют, а в желудке появилось что-то, похожее на огромный узел.

Нужно выяснить, о чем это видение прежде, чем я сойду с ума.

Вытаскиваю телефон и долго смотрю на имя Кристиана в своем списке контактов, прежде чем со вздохом возвращаю телефон назад в рюкзак. Больше чем за месяц Кристиан не сказал мне и двух слов, даже на уроках французского. Его гордость задета. Я понимаю. Я бы тоже злилась, если бы собиралась поцеловать его, открыть ему свое сердце, а он в это время думал бы о другой.

Поднимаю книгу и открываю на том месте, где я была прежде, чем мои мозги начали путешествие в будущее. Это роман, один из тех мрачных и эпичных, что сейчас так популярны. Мне они тоже нравятся… то, под каким углом они все рассматривают. Конечно, у меня случаются жуткие, загадочные, сокрушительные видения о смерти, но я хотя бы не брожу по постапокалипстической стране в поисках укрытия, с единственным другом — трехглазой собакой-мутантом, которую позже мне предстоит съесть, чтобы пережить ядерную зиму.

Конечно, собака-мутант сейчас скрасила бы мою ситуацию с друзьями. Кристиан со мной не разговаривает, Джеффри не звонит, а Анжела так занята попытками управлять своим предназначением, и встречей с Пеном, которая должна все наладить, что даже не интересуется, жива ли я. Эми и Робин так впечатлены новостью о беременности Анжелы, что каждый раз, когда мы собираемся вместе, только и говорят о том, как это трагично и удивительно, что Анжела оказалась в таком положении, и что она вообще собирается с этим делать? Даже Ван Чень начала вести себя отстраненно, когда узнала об Анжеле, словно беременность может быть заразна.

Я снова вздыхаю, пытаясь вспомнить, что бы написала в свой журнал благодарностей, который, надо сказать, я не брала в руки с конца четверти.

Я напоминаю себе, что у меня хорошая жизнь. Меня многие любят. Просто сейчас их нет рядом.

Я слышу карканье прямо у себя над головой. Я вглядываюсь сквозь ветки дерева, и, вполне уверена, что сверху на меня смотрит Семъйяза.

Каждый раз, когда я вижу его, неважно, насколько я стараюсь быть храброй, или безразличной, мне словно плескают в лицо холодной водой. Потому что каждый раз я думаю, не собрался ли он убить меня. Он мог бы это сделать одним легким движением руки. Сэм мог бы.

— Тебе что, больше нечем заняться, кроме как следить за мной? — спрашиваю я, пытаясь выглядеть дерзко.

Птица хохлится, затем слетает с ветки и приземляется на траву рядом со мной. Печальная мелодия его скорби обвивает мой разум, наполняя грудь тяжестью раскаяния, которое он чувствует.

«Мег», думает он — только имя моей матери и ничего больше, но в этом слове заключен целый мир памяти и боли. Желания. Вины. «Мег».

Прерываю его. — Убирайся, — шепчу я.

Внезапно передо мной появляется человек, выросший из тела птицы, вытянувшийся в одно мгновение.

— Черт побери! — я отскакиваю назад, упираясь о ствол дерева. — Не делай так больше!

— Никто же не смотрит, — говорит он, словно в этот момент меня волнует, что кто-то мог увидеть меня разговаривающей с птицей, и это могло навредить моей репутации.

Я разрываюсь между желанием убежать — нестись во весь опор к Мемориальной Церкви –ближайшему месту с освященной землей, которое мне удается вспомнить, или остаться здесь и послушать, что он собирается сказать на этот раз.

Я смотрю на церковь, которую отделяет от меня целая площадь. Она лишком далеко.

— Чем могу помочь, Сэм? — вместо этого спрашиваю я.

— Однажды мы с твоей мамой ходили на танцы, — говорит он, снова начиная рассказывать свои истории. — На ней было красное платье, а группа играла «Пока мы не встретимся снова», а она положила голову мне на грудь, чтобы послушать, как бьется мое сердце.

— А у тебя вообще есть сердце? — спрашиваю я, что, конечно, глупо и, возможно, даже немного подло с моей стороны, но я не могу унять любопытства. Мне не нравится представлять его вместе с моей мамой в этом смысле. Во всех смыслах, вообще-то.

Он оскорблен: — Конечно, у меня есть сердце. Меня можно ранить так же, как и простого человека. В тот вечер она пела мне, когда мы танцевали «Улыбнись, когда поцелуешь меня и скажешь «прощай». И когда облака будут клубиться, я вернусь к тебе», — поет он, и его голос совсем неплох.

Я сразу же узнаю песню. Мама пела ее, когда занималась рутинными делами: забрасывала вещи в стирку или мыла посуду. Это первый раз, когда в той загадочной Мег я узнаю свою маму.

— Она пахла розами, — говорит он. Да, пахла.

Он достает из кармана серебряный браслет с подвесками и держит его на ладони. — Я подарил его ей на ее крыльце, прямо перед тем, как пожелать спокойной ночи. Все лето я оставлял для нее подвески в разных местах. Вот эту, — он показывает на подвеску в форме рыбы, — за первый раз, когда я увидел ее у пруда. — Он касается лошади. — Вот эту на память о том, как мы скакали по сельской местности во Франции, после того, как госпиталь, в котором она работала, был взорван.

Сэм гладит крошечное сердечко с маленьким камушком в центре, но ничего о нем не рассказывает. Но я знаю, что оно означает.

Думаю, это причина всего. Он любил ее. Он все еще любит ее.

Сэм сжимает браслет в ладонях и возвращает его к себе в карман.

— В каком году это было? — спрашиваю я его. — Когда вы танцевали?

— 1918, — говорит он.

— Ты же можешь вернуться туда, да? Ангелы ведь могут путешествовать во времени.

Сэм обиженно смотрит мне в глаза. — Некоторые ангелы, — отвечает он.

Семъйяза имеет в виду хороших. Тех, кто может вызывать сияние. Кто все еще на стороне Бога.

— Теперь ты расскажешь мне историю? — мягко спрашивает он. — Про твою маму?

Я медлю. Почему мне его жалко?

Может, предлагает мой назойливый внутренний голос, потому что он любит того, с кем не может быть. Тебе это знакомо.

Я прошу свой внутренний голос заткнуться.

— У меня нет для тебя никаких историй. — Я встаю, отряхивая джинсы от травы, и собираю вещи. Он тоже встает, и я в ужасе, когда вижу, что трава на том месте, где он сидел коричневая и сухая. Мертвая.

Он и, правда, монстр.

— Мне пора.

— Тогда в другой раз, — говорит он, когда я поворачиваюсь, чтобы уйти.

Я останавливаюсь. — Сэм, я не хочу другого раза. Я не знаю, почему ты это делаешь и чего от меня хочешь, но я больше ничего не хочу слышать.

— Я хочу, чтобы ты знала, — говорит он.

— Зачем? Чтобы утереть мне нос тем, что у тебя была внезапная страстная любовная связь с моей мамой?

Он качает головой, и две его оболочки, душа и тело, оформленная и бесформенная, размываются от движения. И я понимаю: он хочет рассказать мне, потому что ему больше не с кем поделиться. Всем все равно.

— Прощай, Сэм.

— До следующего раза, — слышу я вслед.

Ухожу, не оглядываясь, но изображение моей мамы в красном платье и с серебряным браслетом, позвякивающем на запястье, четко стоит у меня перед глазами.

— Это случится завтра, — информирует меня Анжела. Мы занимаемся стиркой в прачечной, я помогаю ей с тех пор, как ей самой стало тяжело наклоняться, а шум переполненных машинок и сушек — идеальная маскировка для секретных разговоров о судьбе. Которая, очевидно, свершится завтра.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я ее.

— Потому что я ему написала встретиться со мной завтра, — говорит она. — По электронной почте.

— Откуда ты знаешь, что он получил сообщение?

— Он ответил и написал, что придет. И потому что это должно случиться. Он придет, потому что я видела, что он приходит.

Это замкнутый круг, но я все понимаю. — И ты собираешься просто подойти к нему и сказать «Наш — седьмой». — Это беспокоит меня. Очень. Я несколько раз прокручивала весь сценарий в голове, и так и не могу себе представить, что все кончится хорошо. У Пена не только серые крылья, но и душа — вся его сущность. И Анжела становится немного чокнутой, когда дело касается его. Он — это плохие новости.

Анжела покусывает нижнюю губу — первый признак нервозности, который я вижу с тех пор, как она собрала свое видение воедино.

— Что-то вроде того, — говорит она.

Я, правда, верю ей, когда она говорит, что это — ее видение. Так что этому суждено случиться, так ведь? Я не знаю. Я так и не поняла, почему у Джеффри было видение, что он начинает лесной пожар, а затем спасает кого-то из этого же пожара. Или почему мне нужно было встретить Кристиана в тот день в лесу. Или что я делала на похоронах мамы.

Полагаю, наше дело не спрашивать. Наше дело — исполнять или, ладно, портить. — И что потом? — спрашиваю я. — Ты говоришь ему и…

— Мы вместе будем с этим справляться, — она легко опускает руки на свой живот, — вместе.

Я обдумываю это. Она серьезно думает, что скажет ему и они — девятнадцатилетняя студентка, тысячелетний двуличный ангел с серой душой  и маленький новорожденный трипл — станут счастливой семьей? Наверное, случались вещи и более необычные, но…

Сомнение отражается на моем лице.

— Слушай, Клар, я не ожидаю, что все будет как в сказке. Но это — мое предназначение, как ты не понимаешь? Это то, ради чего я была послана на землю. Я должна сказать ему. Он… — она делает торопливый вдох, будто следующее, что она скажет, требует всего ее мужества. — Он отец моего ребенка. Он имеет право знать.

Мне знаком этот блеск уверенности в ее глазах. Ее вера в видение, и то, что она чувствует в видении, убеждает, что все именно так и получится. Не так давно я чувствовала то же самое.

— Если это своего рода тест, момент моего духовного решения, — говорит она, — тогда я выбираю сказать ему правду.

— Итак, завтра важный день, — говорю я, как будто понимаю. Я понимаю.

Она улыбается. — Чертовски важный день. Клара, ты пойдешь со мной?

— На встречу с Пеном? Не знаю, Энжи. Может, это должно остаться между вами двумя. — Последний раз, когда мы виделись с Пеном с глазу на глаз, я сказала ему оставить Анжелу в покое, что она заслуживает лучшего, чем он может ей предложить. А он назвал меня лицемеркой и ребенком. Пен и я — мы не самые лучшие друзья.

Анжела опирается о сушилку. — Ты пойдешь со мной, — говорит она непреклонным тоном. — Ты всегда там, в моем видении.

Я совсем об этом забыла. Или, может, я думала, что она немного приукрасила свое видение, чтобы заставить меня поехать с ней в Стэнфорд. — Точно. И где конкретно я нахожусь в твоем видении?

— Где-то пару шагов за мной, всю дорогу. Думаю, в качестве моральной поддержки. — Она хлопает глазами и надувает губы.

Внезапно все это кажется мне и моей проверкой тоже. Как ангелорожденная я должна верить видениям. И как ее подруга.

— Хорошо, хорошо. Я буду там, пару шагов позади тебя, — обещаю я.

— Я знала, что ты согласишься, — радостно говорит она.

— Не испытывай судьбу.

Она лезет в задний карман, достает оттуда смятый лист бумаги и разворачивает его, чтобы мне было видно. Это ультразвук.

— Ты была у врача? — спрашиваю я. — Если бы я знала, то пошла бы с тобой.

Она пожимает плечами. — Я была там много раз. Хотела убедиться, что с ней все в порядке. — Она поправляется: — С ним. Это мальчик.

Я задерживаю взгляд на фотографии, часть меня ошеломлена, что внутри моей подруги действительно растет крошечный человечек. Снимок нечеткий, но я различаю профиль, миниатюрный носик и подбородок, кости, из которых состоит ручка малыша. — Это точно? Что это — мальчик?

— Довольно точно, — говорит она с усмешкой. — Думаю, я назову его Вебстер.

— Вебстер, как автор словаря? Хм, мне нравится. — Я возвращаю ей снимок. Она долго смотрит на него. — Он сосал свой палец. — Она сворачивает лист и убирает его в карман. Сушилка пищит, и Анжела начинает перекладывать одежду в корзину.

— Я понесу, — предлагаю я, и она толкает корзину ко мне.

Когда мы возвращаемся к ней в комнату, чтобы сложить вещи, она говорит: — Я не знаю, как быть матерью. У меня не очень…развит материнский инстинкт.

Я сворачиваю рубашку и кладу ее на кровать. — Думаю, никто не знает, как быть матерью до тех пор, пока не появляется ребенок.

— Он будет таким особенным, — мягко говорит она.

— Я знаю.

— Пен будет знать, что делать, — говорит она, и это напоминает мантру, которую она себе повторяет. — Он будет знать, как защитить его.

— Уверена, так и будет, — говорю я, чтобы поддержать ее, но у меня есть определенные сомнения по его поводу. Я заглядывала ему в душу, и совсем не уверена, что он мог бы стать хорошим отцом.

Я стучу в дверь Кристиана. Он открывает, потный, одетый лишь в белую майку и тренировочные штаны, с полотенцем, висящем вокруг шеи. Он не ожидал увидеть меня. Ему бы хотелось, чтобы я сначала позвонила.

— Ты же не перезванивал, — говорю я. Его желваки напрягаются. — Ты еще злишься на меня, и думаю, не без причины, учитывая то, что произошло. Но нам нужно поговорить.

Он открывает передо мной дверь, и я прохожу в комнату. Я тут же смотрю в сторону телевизора, стараюсь догадаться здесь ли Чарли, но его нет.

— Надо поговорить об Анжеле, — говорю я.

Он не отвечает. Его взгляд невольно перемещается на фотографию в рамке на комоде — черно-белый снимок женщины, подбрасывающей в воздух темноволосого мальчика. Фотография немного размыта оттого, что они движутся, но в мальчике безошибочно угадывается Кристиан, Кристиан лет четырех, может, пяти. Кристиан со своей мамой. Вместе. Счастливые. Они оба смеются. Глядя на них, я почти слышу этот смех. Почти чувствую это. Радость. И мне становится грустно от осознания того, что он потерял ее в таком нежном возрасте. А теперь еще и Уолтера.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него. Он стоит со скрещенными на груди руками, закрытый во всех смыслах. — Знаешь, если мы собираемся вести беседу, тебе придется разговаривать со мной. Словами, — говорю я.

— Что ты хочешь от меня услышать? Клара, ты бросила меня.

— Я бросила тебя? — недоверчиво повторяю я. — Ты поэтому злишься? Вообще-то это ты хотел уйти.

— Я не хочу злиться на тебя из-за остального, — говорит он, отказываясь смотреть на меня. — Ты не можешь это контролировать.

Временами он такой понимающий, что это нервирует.

— Но потом ты просто исчезла, — говорит он, и я чувствую боль в его голосе. — Ты ушла.

— Прости, — говорю я, и действительно имею это в виду.

— Куда ты подевалась? — спрашивает он. — Позднее я заходил в твою спальню, чтобы извиниться за сказанное, или за то, как я это сказал, но Анжела сказала, что ты еще не вернулась.

Я смотрю на него, не зная, что ответить.

Он закрывает глаза и морщится, словно я причиняю ему физическую боль. — Я так и знал.

Интересно, он бы почувствовал себя лучше, если бы знал, что моя встреча с Такером прошла не намного лучше, чем с ним.

Он открывает глаза. — Возможно.

Вот черт. Блин.

Ладно, дальше. — Как бы это ни было интересно, я пришла сюда не для этого, — говорю я ему. — Я пришла поговорить об Анжеле.

— У нее появился ребенок? — заинтересованно спрашивает он. — Что она собирается с этим делать?

— Пока нет, — говорю я. — Пока. Но завтра она собирается поговорить об этом с Пеном.

Кристиан замирает. — Она хочет сказать ему о ребенке?

— Ну, она хочет сказать ему, что он отец ребенка. В этом и заключается ее план.

— Не очень хорошая идея, — говорит он, качая головой, как будто это самая плохая идея в мире. — Ей не стоит никому говорить о седьмом. Особенно Пену.

— Это не станет хорошей новостью, — соглашаюсь я. — Он не будет…счастлив. Ладно, посмотрим. Анжела помешана на этом. Я позвоню тебе завтра, когда вернусь.

Его брови сходятся на переносице. — Стой. Ты идешь с ней?

— Она просила меня пойти. То есть, она сказала, что я там, в видении, поэтому пойду.

Его рот кривится в неодобрении. — Тебе надо держаться подальше от этого.

— Это ее предназначение. Кроме того, мы уже встречались с Пеном, так что ничего нового он обо мне не узнает. Я пойду, чтобы морально ее поддержать.

— Ни за что. — Его зеленые глаза становятся ледяными. — Это слишком рискованно. Он — ангел. Он может понять, кто ты на самом деле.

— Он же не на стороне зла, чисто технически…

Кристиан усмехается. — Ты слышала, что твой отец сказал про ангелов, работающих на обе стороны. Пен хуже, чем Черные Крылья, так он сказал. Они никому не преданны. — Кристиан хватает меня за плечи, будто хочет втряхнуть в меня здравый смысл, но все, что он говорит, это: — Мы не можем просто так расхаживать перед  двуличным ангелам.

— Работающим на обе стороны, — поправляю я его. — И я подумаю о костюме мажоретки^171 и жезле.

— Не надо над этим шутить, — говорит он. — Я серьезно.

Я пытаюсь отойти от него, но он крепко меня держит.

— Не ходи, — говорит он. — Хоть раз в жизни будь осторожной.

— Не надо мной командовать, — говорю я, стряхивая с себя его руки.

— Не будь дурой.

— Не надо меня оскорблять, — я иду к двери.

— Клара, прошу тебя, — защищается он, его злость исчезает. Я останавливаюсь.

— Всю жизнь… ну, всю жизнь с того момента, как умерла мама, дядя предостерегал меня именно перед такими ситуациями. Не выдавай себя, никому. Не доверяй никому.

— Да, да, не разговаривай с незнакомыми ангелами. — Это был бы не самый подходящий момент рассказывать ему о том, что как раз сегодня я болтала с Семъйязой. Поэтому я не буду. — Я присутствую в ее видении.

— Кому как не тебе знать, что то, что случается в жизни не всегда совпадает с видением, — говорит он.

Это удар ниже пояса.

— Клара, — начинает он — я тоже видел тебя в своем видении. Что если это и есть то, что должно…

Я поднимаю руку. — Думаю, разговор окончен.

Завтра я пойду с Анжелой. Я буду там, где должна быть. Два шага позади нее. Не важно, что из этого выйдет.

И когда до полудня остается всего пятнадцать минут, 13 февраля, день, который Анжела выбрала, чтобы решить свою судьбу, мы выходим из общежития, чтобы встретиться с двуличным ангелом. Для этого случая она приоделась: на ней бардовая рубашка для беременных, обтягивающие джинсы с лентой вокруг живота, заменяющей молнию, вязаный свитер кремового цвета, оттеняющий ее сияющую кожу и синий оттенок черных волос. Она слегка подкрасилась, отказавшись от привычных подводки для глаз и темных губ, заменив их несколькими мазками тушью и розовым бальзамом для губ. На улице слишком тепло для февраля, и Анжела раскраснелась и вспотела под слоями одежды, но она стремительно идет, что удивительно для девушки в ее положении. Выглядит она здоровой, энергичной, прекрасной.

— Я никогда не обращала внимания на эту часть, — пыхтит Анж, пока мы идем. — В видении я никогда не задумывалась о том, как себя чувствую — физически, я имею в виду. Не могу поверить, что я этого не замечала. — Она указывает на свой круглый животик. — То, что мой центр гравитации резко переместился к низу. Или то, что мне нужно попИсать.

— Хочешь остановиться? — спрашиваю я. — Найти туалет?

Она качает головой. — Нельзя опаздывать.

Чем ближе мы к ступеням из ее видения, тем больше она начинает светиться, практически сиять от возбуждения, ее кожа переливается, а глаза озарены предназначением.

— А вот и он, — внезапно шепчет она, вцепившись в мою руку.

А вот и он. Стоит на внутреннем дворе, спиной к нам в сером костюме, который описывала мне Анжела. Какой парень наденет костюм на встречу со своей бывшей девушкой? — думаю я. Он рассматривает горожан, чьи подавленные печальные лица кажутся еще более контрастными в этот яркий солнечный день, с цветущими повсюду цветами, слепящим солнцем, поющими птицами.

Птицы. Я нервно оглядываюсь вокруг. Об этом я не подумала. Анжела отдает мне свою сумочку. — Ну, я пошла, — говорит она.

— Я буду прямо за тобой, — обещаю я, и следую за ней к подножью лестницы.

Она неспешно идет к Пену. Полы ее свитера расходятся в центре, открывая круглый животик, который топорщится из-под рубашки, как будто она проглотила баскетбольный мяч, хотя он не такой уж и большой. Я вижу, как на последней ступеньке она быстро вздыхает, и не могу понять, откуда эта внезапная нервозность: моя ли она, или я чувствую Анжелу.

Она касается его плеча, и он оборачивается.

Это точно Пен. Она была права насчет этого.

— Привет, — запыхавшись, говорит она.

— Привет, Анжела, — говорит он с очаровательной улыбкой. — Рад тебя видеть. — Он наклоняется и целует ее в губы. Я стараюсь не думать о том существе с серой душой, которое прячется в этом привлекательном теле.

— Как дела? — спрашивает она, как будто за этим она его и позвала.

— Лучше, с тех пор, как увидел тебя, — говорит он.

Ой, не смеши меня.

— Ты прекрасна, — говорит он. — Я мог бы нарисовать тебя, прямо сейчас.

Вот оно. Ее руки мгновенно сжимаются в кулаки, затем расслабляются. — Мне тоже лучше от того, что я увидела тебя, — говорит она и отходит от него, опускает глаза и отбрасывает края свитера назад, проводя рукой по животу. Его улыбка тает, когда он обводит глазами ее фигуру. Готова поклясться, что даже отсюда вижу, как краски исчезают с его лица. Я напрягаюсь, чтобы расслышать его голос.

— Анжела, — шепчет он, — что с тобой случилось?

— Ты со мной случился, — говорит она с усмешкой в голосе, затем становится серьезной. — Он твой, Пен.

— Мой, — выдыхает он. — Невозможно.

— Наш, — говорит она. Я не вижу отсюда ее лица, но думаю, что она улыбается той безмятежной, полной надежды улыбкой, которая так нехарактерна Анжеле — такой открытой, такой ранимой. Она снова кладет руку на его плечо, в этот раз не убирает ее, смотрит в его шокированные темные глаза, и четко произносит: — Наш — седьмой.

По мне пробегает дрожь. Мне кажется, что уголком глаза я улавливаю мелькание черных крыльев, но, оглянувшись, ничего не обнаруживаю. Мое внимание снова приковано к Пену. Он наклоняется вперед и кладет руку Анжеле на живот, его глаза все еще недоверчивы, и на какое-то мгновение мне кажется, что Анжела была права и у них все будет хорошо. Он позаботится о ней. Защитит их обоих.

Но затем он теряет контроль над своей человеческой формой, и я снова вижу вспышку его серой души. Он испуганно оглядывается по сторонам, словно не хочет, чтобы его кто-то с ней видел. Его взгляд скользит по мне, и я вижу отблеск узнавания. Не нужно быть эмпатом, чтобы увидеть неприкрытый страх в его глазах, чистый и откровенный. Он в ужасе.

— Пен, скажи что-нибудь, — настойчиво просит Анжела.

Он смотрит на нее. — Ты не должна была мне говорить, — шепчет он без тени эмоции. — Меня не должно здесь быть.

— Пен, — встревожено говорит она, впиваясь пальцами в его пиджак. — Я знаю, ты шокирован. Это было шоком и для меня, поверь. Но это должно было случиться, понимаешь? Это — мое видение, мое предназначение. Я видела этот момент с тех пор, как мне исполнилось восемь. Это ты, Пен. Мы можем быть вместе. Мы должны быть вместе.

— Нет, — говорит он. — Это не так.

— Но я люблю тебя, — ее голос ломается на слове люблю. — Мое сердце принадлежит тебе с тех пор, как я впервые увидела тебя в церкви. Ты тоже меня любишь. Я знаю, что любишь.

— Я не могу любить тебя, — говорит он, и она вздрагивает. — Анжела, я не смогу защитить тебя. Ты не должна была говорить мне. Ты не должна вообще никому рассказывать.

— Пен, — просит она. Анжела достает из кармана снимок ультразвука, фотографию ребенка, которая может заставить его передумать, но он хватает ее за руку и смыкает свои пальцы на ее, не давая развернуть лист. Он смотрит ей в глаза, другую руку поднимает к ее лицу, поглаживая пальцами ее щеку, и на какой-то момент боль отражается на его лице.

Затем он исчезает. Не прощаясь. Без «Извини, детка, но решай свои проблемы сама». Он просто исчез.

Я спешу к лестнице, когда Анжела опускается на колени.

— Все хорошо, — снова и снова повторяю я, будто это что-то изменит.

Она смотрит на меня, ее глаза полны непролитых слез. Ее руки дрожат, когда я помогаю ей подняться на ноги, но она не хочет, чтобы я ее поддерживала. Анжела внезапно осознает, что студенты пялятся на нас, поэтому поднимает голову и уверенно идет назад по той же дороге, по которой мы пришли сюда. Я пытаюсь обнять ее одной рукой, чтобы принять на себя часть веса, но она стряхивает ее.

— Я в порядке, — говорит она почти без эмоций. — Пошли.

Она движется по спальне, как зомби, стягивая с себя одежду и бросая ее на пол, пока на ней не остаются лишь рубашка и брюки.

Входит Эми, неся целую стопку книг. Я хватаю ее за руку и разворачиваю, выталкивая в коридор. — Не могла бы ты зайти попозже, — говорю я ей.

— Но мне надо…

— Возможно, завтра. Иди отсюда.

Эми выглядит ужасно обиженной. Я закрываю дверь и поворачиваюсь к Анжеле.

Внезапно она разражается хохотом, будто все это ужасно смешно, будто Пен сыграл с ней ужасно забавную шутку. Она смахивает челку со лба, улыбаясь жуткой, разрывающей сердце, улыбкой. — Ну, все прошло не так, как я думала.

— Ох, Анжи.

— Давай не будем об этом. Все нормально.

Она забирается в кровать и натягивает одеяло до подбородка. На улице все еще поют птицы, но я чувствую, как все внутри нее застилает тьма. Я сажусь в ногах ее кровати. Ничего не говорю, потому что все, что я могу придумать, звучит ужасно глупо.

— С самого начала мы договорились, что не будем говорить о любви. — Она поворачивается к стене, показывая мне спину. — Я должна была помнить об этом, — добавляет она тонким голосом, натянутым от усилия сделать вид, что это не убивает ее.

— Все нормально. У меня все нормально. Я понимаю.

Если она еще раз скажет слово нормально, думаю, моя голова взорвется. Я смотрю на ее спину, на напряженные плечи.

— Нет. Не нормально, — говорю я. — Это и его ответственность тоже. Он должен быть здесь с тобой. Он должен был что-то сделать.

— Он — ангел, — говорит она, уже придумывая для него оправдания. — То же самое случилось и с твоим отцом. Теперь я понимаю. Он не может все время находиться с тобой. Не может защитить тебя. Это — то же самое.

Это не то же самое, думаю я. Мой отец женился на маме. Он был рядом, когда я родилась, сделала первые шаги, сказала первые слова. Он заботился о нас, даже если это длилось недолго. Но я не произношу этого вслух.

— Анжи, — я кладу руку ей на плечо.

— Не трогай меня, — резко говорит она. — Пожалуйста… Я не хочу, чтобы ты сейчас меня читала.

Она начинает плакать. Я не могу закрыться. Ее унижение бьет меня, будто кулаком в живот. Ее замешательство. Ее страх. Ее страдание. «Конечно, он не любит меня», — думает она. — «Конечно, нет».

Я ложусь рядом с ней и неловко обнимаю ее, когда она всхлипывает. Слезы текут по моему лицу, когда я чувствую все это вместе с ней. В какой-то момент я не могу дышать, не могу думать — я зависаю.

— Все будет хорошо, — говорю я трясущимся голосом то, что на самом деле думаю. Сейчас ей больно, но это к лучшему, думаю я. — Тебе будет лучше без него.

Она садится, отстраняясь от меня, и делает глубокий, неровный вдох, затем вытирает глаза простыней. Она собирается так же быстро, как потеряла над собой контроль.

— Знаю, — говорит она. — Все будет нормально.

Спустя некоторое время она снова ложится. У меня болит за нее сердце, но я не осмеливаюсь вновь до нее дотронуться. Я слушаю, как ее дыхание выравнивается, становится глубже, пока она не кажется уснувшей. И вдруг она произносит:

— Я не хочу здесь больше оставаться, — говорит она. — Я хочу домой.

ГЛАВА 12. ПОТЕРЯННЫЙ ПРАВИЛЬНЫЙ ПУТЬ

На следующий день Анжела Зербино официально покинула Стэнфордский университет. Через два дня появилась ее мама и упаковала все вещи в коробки, которые я помогла загрузить в машину, и вот я уже стою на тротуаре и смотрю, как она уезжает. Анжела упирается головой в стекло, закрывает глаза и покидает нас. Она даже не обернулась.

После этого видения стали появляться чаще, и это продолжалось весь февраль и в начале марта, по крайней мере, один или два раза в неделю. Я делю свое время на учебу в школе и попытки подготовиться к тому, что ждет меня в темной комнате, чтобы справиться с тем, что судьба уготовила для меня. Я покупаю тетрадь и записываю туда каждое видение, которое вижу, пытаясь получить подробную информацию, но не получаю ничего, кроме шока и ужаса, сопоставляя темное и светлое, силуэт Кристиана, пылающий сиянием, стреляющего в меня, «Ложись!» и его дерущегося с черными фигурами, которые хотят убить нас, и почти каждый раз я вижу момент, когда знаю, что должна помочь ему, я должна извлечь свой собственный меч и начать свой собственный бой. Это мой момент истины, мое предназначение, но я никогда не задерживалась в видении достаточно долго, чтобы узнать, как с этим справиться.

Думаю, это все еще впереди.

Отношения между мной и Кристианом очень напряжены, но мы вернулись к встречам каждое утро на тропе от озера Лагунита и совершаем пробежку до Диш — огромного радиотелескопа, который выделяется на предгорье. Это хорошая трасса, через небольшие заросли деревьев и зеленые холмы, вверх к месту, где в ясные дни можно увидеть весь путь до залива Сан-Франциско. Мы понимает, что произойдет что-то, что гораздо большее, чем мы, и говорим, сначала обо всем происходящем, об Анжеле и наших видениях, но все же разговоры медленно уступают место нашим мыслям об всякой ерунде первокурсников или статьях в университетской газете, моей медицине и его строительных конструкциях. И между нами все становится лучше.

Однажды утром на тропе мы наткнулись на горного льва. Он остановился и уставился на нас огромными золотистыми глазами, глубокое рычание вырвалось откуда-то изнутри, мне удается почувствовать удивление и гнев, стоя в десяти футах от него.

— Уходи, — говорю я строгим голос на языке ангелов, словно Шу! Он поворачивается направо и исчезает в высокой траве.

— Откуда ты узнала, что делать? — спрашивает Кристиан у меня, удивляясь и смеясь, и я рассказываю ему, как однажды наткнулась на медведя гризли с двумя медвежатами, и все что потребовалась это немного сияния и ангельской мысли, чтобы отогнать его. Я не говорю ему, что в тот раз была с Такером, и что именно это убедило его, что во мне действительно есть что-то сверхъестественное. Что это привело к тому моменту в сарае, когда мы впервые поцеловались.

— Ты мне нравишься, Клара, — сказал Такер. Нравишься по-настоящему…. Я просто хотел, чтобы ты знала…. Я не думаю, что ты хочешь быть с Кристианом Прескоттом…. Он не подходит тебе.

— О, и я думаю, мне подходишь ты, да?

— Думаю, да.

Я подавляю воспоминание, слова и то, как он их сказал, так грубо и дерзко, что это завлекает меня словно рыбу на рыбалке. Я закрываюсь так, чтобы Кристиан не мог залезть в мою голову и увидеть Такера. Я выталкиваю его из своих мыслей.

— Это удивительно, — говорит Кристиан. — Ты заклинатель животных.

Я киваю улыбаясь. Могу сказать, глядя на его лицо, что он не заметил, что я думала о Такере.

Это словно маленькая победа в войне между мной и мной.

В марте еду повидаться с братом. Я не видела его с первого дня зимних каникул. Я скучаю по нему. Стою пять минут, тайком заглядывая в окно пиццерии Кастро. Он выглядит несчастным, решаю я, наблюдая, как он передвигается между столиками, собирая грязные тарелки, и протирая их кухонным полотенцем, и заново сервирует. Он едва ли проснулся, шаркая от одного стола к другому, не отрываясь, просто собирает посуду, кладет ее в коробку, относит ее на кухню, вытирает стол, сервирует.

Я, возможно, вернулась бы обратно в Пало-Альто прямо тогда, ограничившись тем, что знаю, где он находится и, по крайней мере, не в тисках Черного Крыла, когда девушка с темными длинными волосами проскользнула мимо меня на улице и зашла в ресторан, и что-то в ней заставило меня задержаться. Она зовет Джеффри, он смотрит на нее и улыбается — святое дерьмо, действительно улыбается, чего я не видела с тех пор, как мама призналась, что умирает.

Это должно быть Люси, девушка, которая украла израненное сердце моего младшего брата.

Конечно, теперь я должна остаться и понаблюдать за ними.

Она скользит к пустой кабине в дальнем углу, садясь спиной ко мне, и подтягивает под себя ноги, словно это именно ее место. Она милая, с примесью Азии или Полинезии, с прямыми черными волосами, которые падают на ее спину блестящей волной, тонкие брови, и темные, сильно подведенные глаза. Джеффри сразу набирает обороты и заканчивает с оставшимися столами. Затем он на минуту исчезает на кухне и возвращается с высоким стаканом чего-то темного, похожим на чай со льдом. Она улыбается ему. Он вытирает руку о белый фартук и садится в кабинку напротив нее.

Мне бы хотелось услышать, что они говорят. Но я не могу, так что придумываю.

— О, Джеффри, — говорю я вслух за Люси, смотря на их разговор. — Ты выглядишь таким сильным, когда поднимаешь коробку с грузной посудой. Твои мускулы такие захватывающие.

— Ну, спасибо, маленькая леди. У меня действительно фантастические мускулы.

Она тянется через стол и касается его руки. — Могу я почувствовать твой бицепс? О. Так мужественно.

— Я также думаю, что ты горячий. И крутой. Ты ходячее противоречие, малыш, — говорю я ему. Человек проходит позади меня по тротуару, я прочищаю горло и отхожу от окна. Когда я снова смотрю на них, они держаться за руки.

Джеффри смеется, действительно смеется, его лицо покраснело, а серебряные глаза посветлели.

Оу. Она делает его счастливым. Работа может сделать его несчастным, но эта девушка вызывает у него улыбку.

Он будет в порядке. Мне пора идти.

Но как назло, прямо в тот самый момент семья собирается покинуть ресторан, и Джеффри оглядывается, и мимо них эти яркие глаза замечают меня, прежде чем я успеваю скрыться. Его рот открывается, и тогда Люси тоже поворачивается посмотреть на меня, и через стекло я улавливаю слово сестра и слово раздражающая, и он вскакивает на ноги.

Я отступают назад по тротуару к своей машине.

— Привет, Клара! — зовет меня Джеффри прежде чем я добираюсь до нее. — Что ты делаешь?

Я оборачиваюсь. — Я хотела убедиться, что ты в порядке. Ты не звонил месяцами.

Он останавливается в нескольких футах от меня и скрещивает руки на груди, словно ему холодно.

— Говорю тебе, я в порядке. — Что-то мелькает в его глазах: решение, но принятое не охотно. — Хочешь вернуться со мной? Я могу достать для тебя немного бесплатной пиццы.

— Ну, ты знаешь, я не могу сказать нет пицце.

— Моя девушка там, — говорит он, когда мы вместе возвращаемся в ресторан.

— Девушка? Я и не заметила, — говорю я с притворной невинностью.

Он закатывает глаза. — Не унижай меня, ладно? Никак моих детских историй. Обещай.

— Ладно, — говорю я, слегка надувшись. — Никаких историй о том, как в три ты накакал на лужайке соседа.

— Клара!

— Я буду паинькой.

Он открывает дверь передо мной. Люси сидит все там же, ее глаза серьезны. Она улыбается, когда мы приближаемся к столу.

— Люси, это моя сестра Клара, — Джеффри бормочет, что означает официальное знакомство.

— Клара, это Люси.

— Привет, — говорю я и слегка махаю ей рукой, из-за чего Джеффри смотрит на меня предупреждающе, словно я уже выставляю его в плохом свете.

— Джеффри много о тебе рассказывал, — говорит Люси, когда я сажусь в кабинку, а брат — рядом со мной.

— Я, надеюсь, хорошее.

Она поднимает идеальную бровь и ее улыбка становится более дерзкой. — По большей части, — говорит она.

— Эй, я должен работать, — говорит Джеффри, поднимаясь. — Марокканская пицца? — обращается он к Люси.

— Ты знаешь, что мне нравится, — говорит она.

Он робко улыбается и уходит на кухню. Остались только я и его новая подружка.

— Джеффри говорил, что ты посещаешь Стэнфорд, — говорит она.

— Да. Виновна по всем пунктам.

— Это мощно, — говорит она. — Я никогда не любила школу. Я была так счастлива, когда выпустилась.

— Выпустилась? — я не смогла скрыть удивление в своем голосе. — Когда ты выпустилась?

— Два года назад, — небрежно отвечает Люси. Она вздрагивает. — Я была так рада покинуть этот ад.

Это получается что ей сколько, двадцать?

— Так, ты живешь здесь? — спрашиваю я, пока размышляю как странно осознавать, что девушка моего брата старше меня.

— И да, и нет, — говорит она. — Мой папа владелец салона на Эль Камино, и мне нравится зависать там, и парни, которые там работают, зациклены на пицце, так что я довольно часто сюда прихожу.

— Подожди, мне казалось, Джеффри сказал, что твой отец владеет клубом.

— И это тоже, — она улыбается. — Он наложил руки на несколько кусков пирога.

Я никогда не понимала это выражение. Мне всегда казалось это отвратительным.

— Так получается, что в Маунтин-Вью есть тату салон? Не припоминаю, чтобы он был здесь, когда я жила в этих краях, — отвечаю я.

— Он открыл его пару лет назад, — говорит она. — Бизнес идет хорошо. Люди проще относятся к тому, что чернила — это способ самовыражения.

Я осматриваю ее на предмет татуировок. На ней серебристая рубашка-платье и черные легинсы, черные ботинки, серебристые шарики в ушах. И все же никаких тату. У нее очень интересное кольцо, серебряная змея с рубиновыми глазами, которая свернулась вокруг ее указательного пальца. В ней есть что-то, что смутно напоминает мне Анжелу — возможно подводка для глаз или темный лак для ногтей.

Джеффри возвращается к столу и садится рядом с ней, внимательно осмотрев наши лица, прежде чем спросить:

— Ну и о чем вы говорили?

— Я рассказывала ей о тату салоне моего папы, — говорит Люси.

Он смотрит на нее с обожание. — Это место потрясающее.

Она подталкивает его плечом. — Покажи ей, что ты сделал.

Он качает головой. — Нет.

— У тебя есть татуировка? — говорю я громче чем следовало бы.

— Покажи ей, — призывает Люси.

Он ворчит, закатывая рукав рубашки, чтобы показать линию санскритских символов, окружавших его предплечье.

— Это так горячо, — говорит Люси, и Джеффри сияет. — Здесь говорится…

— Я сам создаю свою судьбу, — читаю я с его кожи, затем мгновенно закрываю глаза. Упс.

Она, вероятно, будет думать, что это странно, что я могу читать санскрит.

— Эти слова были ее идеей, — говорит Джеффри. — Я коплю на реальное искусство на следующий раз.

— Следующий раз? — я пытаюсь сохранять спокойствие. Нет диплома об окончании школы и уже куча чернил. Мило.

— Да, я думаю о птице на плече. Ястреб и что-то подобное.

— Может быть, ворона, — предлагает она.

Я делаю вид, что проверяю часы. Время уйти и взять реванш, но сначала выяснить, как справится с этим.

— Знаете, на самом деле мне пора. Итоговые экзамены приближаются, и я должна серьезно подготовиться.

Я выскальзываю из кабинки и протягиваю руку Люси. — Было здорово познакомиться с тобой

— Как и мне, — говорит она. Ее рука прохладная и мягкая, с идеальным маникюром, и ее ум несерьезный, полный в каком-то роде ликующего озорства. Она наслаждается, что вывела меня из равновесия.

Я забираю руку. — Проводишь до машины? — спрашиваю у Джеффри.

— Мне не стоит…

— Это займет две минуты, — настаиваю я.

Мы идем в тишине вниз по улице, пока не доходим до моей машины. Я поворачиваюсь к нему лицом.

«Сохраняй спокойствие, — говорю я себе. — Не кипятись. Не психуй».

Он смотрит на мое лицо. — Клара, не злись.

— У тебя есть тату?

— Все в порядке.

— Боже, я ненавижу это слово. Все что угодно, но не в порядке. Ты ходишь в клуб, набиваешь тату, пьешь и зависаешь с девушкой, которая старше тебя.

— Не намного старше, — протестует он.

— Это незаконно! — Я в световых годах от состояния покоя. Я закрываю глаза, потира лоб, делаю несколько глубоких вдохов и снова открываю глаза. — Хорошо, Джеффри, пора и честь знать. Ты должен сейчас же вернуться домой.

— Ты не слушала меня, не так ли? — говорит он. — Я никогда не вернусь домой в Вайоминг. Никогда.

Я молча смотрю на него, в ужасе от мысли, что дом не там, где мы были. Где я была. — Я дома, — говорит он. — Здесь.

Меня поражает чувство, что я потеряла его, и что нет никакого способа вернуть его назад. Только не без мамы...

— Ты сказал Люси, что ты… — мой голос колеблется. — Т-человек?

Он задирает подбородок. — Я рассказал ей все. Это нормально. Я могу доверять ей.

Я снова начала на него кричать — другой эпический провал в отделе по поддержанию спокойствия.

— Разве ты ничему не научился у Кимберли?

Он качает головой. — Люси не такая. У нее все в порядке с паранормальными вещами. Она принимает меня таким, какой я есть. Мы даже иногда говорим о религии. Она такая умная, и она прочитала все эти книги… если ты повременишь с решением, ты увидишь, что она идеальная для меня девушка.

— Так вот где ты получаешь все это дерьмо о том, что Бога нет и…

— Это не дерь…

— Ты такой глупец! Это безрассудно, даже для тебя. Ты подвергаешь нас всех опасности.

Разве ты не понимаешь этого? Ты не понимаешь, что люди могут пострадать, может даже погибнуть, если не держать в секрете то, кто ты?

Его глаза горят, и это напоминает мне о папе.

— Ты мне не мать, — говорит он.

— Думаешь, я не знаю этого? Мама была бы в ужа…

— Так перестань вести себя как она, — замечает он. — Я должен вернуться.

Он поворачивается, чтобы уйти.

— Эй! Мы не закончили наш разговор!

— Это моя жизнь, — рычит он на меня. — В последний раз, держись подальше от этого, черт возьми!

Он топает по улице и исчезает в ресторане. Я сажусь в машину и резко опускаю руки на руль.

Я так сильно хочу, чтобы мама была рядом, что не могу дышать. Перед глазами все расплывается.

Ничего в моей жизни не будет даже отдаленно нормальным.

Дрожа, я хватаю телефон. Делаю вдох и нажимаю кнопку два на быстром наборе.

— Это я, — говорю, когда Кристин поднимает трубку. — Ты мне нужен.

Он сидит на полу, прислонившись к двери моей комнаты в общаге, когда я приезжаю. Мы не говорим, пока не заходим в комнату, но как только дверь закрывается позади нас, он обхватывает меня руками, за миллисекунду до того, как я начинаю рыдать...

— Все в порядке, — пробормотал он мне в волосы.

Ван Чэнь прочищает горло из-за стола, где она сидела...

— Думаю, мне пора пойти что-то перекусить, — говорит она, проходя мимо, стараясь не встречаться с нами взглядом.

Я ищу салфетку, чтобы высморкаться. — Мне жаль. Я не знаю, почему так эмоциональна.

Может, просто слегка слишком остро отреагировала.

— Расскажи мне, — говорит он.

— Это Джеффри, — я снова начинаю плакать. Но между рыданиями мне удалось все ему рассказать.

— Я не знаю, что делать! — вскрикиваю я. — Он не послушает меня, и у меня плохое предчувствие из-за его новой девушки. Может быть, я несправедлива, что осуждаю, как он и говорит, но ты бы видел, как она его окрутила вокруг своего маленького пальца. «Ты знаешь, что мне нравится…» Убейте меня. И она вся такая супер самодовольная, «Ты учишься в колледже? Фу, ненавижу школу». Откуда она взялась? И алло, ей примерно двадцать, а ему шестнадцать, черт возьми.

— И она заполнила его голову ерундой, можно сказать, — я, наконец, осталась без дыхания. — Прозвучало, как будто я сошла с ума, не так ли?

Он не улыбается. — Как будто напугана.

Я опускаюсь в свое кресло. — Что мне нужно сделать?

Он подходит и смотрит в окно, задумавшись. — Не так много можно сделать. Если только…

Я жду, но он не заканчивает фразу. — Если только что?

— Ты могла бы позвонить в полицию.

— Заявить на нее?

— На него. По поводу пожара. Ты могла бы предупредить всех на его работе.

Я ошеломлено на него уставилась.

— Его арестуют, но это разлучило бы их. Он был бы в безопасности, — говорит он.

— В безопасности.

— Даже более, чем. Он мог бы вернуться в Джексон. В колонию на некоторое время, может быть. Но это могло бы исправить его.

— Не думаю, что могу так с ним поступить, — говорю через минуту. Я не могу предать его таким образом.

Он бы возненавидел меня на целую вечность. — Я не могу.

— Я знаю, — говорит Кристиан. — Я просто предложил.

Джеффри не звонил мне после этого, но чего я ожидала? Думала о возвращении в пиццерию, чтобы извиниться, но что-то мне подсказывало (а именно Кристиан), что я в конечном итоге сделаю все только хуже. Пусть он остынет, говорил Кристин. Пусть ты остынешь.

Кристин и я чудом вернулись к нормальной жизни, к глубоким разговорам за кофе, к состязаниям друг с другом на утренних пробежках, к смеху на занятиях по фехтованию, когда мы пикировали, все было, словно мы вернулись ко времени до нашего свидания. Ну, почти. В конце проведенного вместе времени всегда был момент, во время прощания, когда я знала, что он хочет снова пригласить меня. Чтобы попробовать еще раз. Чтобы добиться меня. Потому что он думает, что это часть его предназначения.

Но в этот раз он решил позволить мне сделать первый шаг. Мяч на моем поле. И я не знаю, готова ли.

Что приводит нас к концу марта, и окончанию зимнего семестра, за несколько дней до весенних каникул. Я собираюсь занять свое место в классе на итоговом экзамене по литературе, когда получаю следующее сообщение:

Отошли воды. НЕ приходи в больницу. Позвоню позже.

Анжела рожает.

Мне сложно сосредоточиться на своем тесте. Я продолжаю думать о выражении ее лица, когда она сказала, Я не знаю, как быть мамой, и после исчезновения Пена, когда он оставил ее стоять во дворе и ее внутренний огонь погас прямо на моих глазах. Когда я разговаривала с ней в последний раз, ее голос звучал сонливо, и она всегда говорит, что в порядке, скармливая мне небольшие подробности того, как она готовиться к появлению ребенка — взяла курсы для будущих мам, купила кроватку, обзавелась подгузниками — но в ней нет ее внутренней силы.

Она думает, что ее жизнь разрушена. Ее предназначение провалено и ничего не имеет значения. Все потеряно.

Я проверяю телефон после экзамена, но там никаких изменений.

Он уже родился? — пишу я. Я стараюсь не думать слишком много о том, к чему это все приведет.

Она не отвечает.

Примерно через час я хожу по своей комнате, грызя ногти, когда Кристин стучит в дверь:

— Привет. Я закончил свой последний экзамен. Не хочешь составить мне компанию на в каком-то роде праздничном ужине? — спрашивает он.

— Анжела рожает! — выпалила я.

Я почти смеюсь над выражением ужаса на его лице.

— Она написала мне несколько часов назад, и я не знаю, она уже родила или нет. Она сказала не приходить в больницу, пока не позвонит, но…

— Ты пойдешь в любом случае, не так ли?

— Я останусь в комнате ожидания или где-то в этом роде... да. Я хочу пойти.

Одеваю пальто, потому что это март в Вайоминге и возможны заморозки. — Хочешь пойти со мной?

— Ты имеешь в виду взять нас обоих в Вайоминг? Ты сможешь сделать это?

— Да, знаю. Я никогда раньше не пыталась переносить кого-нибудь с собой. — Я протягиваю ему руку. — Хотя папа так делает. Хочешь попытаться?

Он колеблется.

— Зал ожидания. Не родильный зал, — подчеркиваю я.

— Хорошо, — он берет меня за руку, и моя кровь закипает от объединения наших сил, и я чувствую нетерпение. Наше перемещение не должно вообще быть проблемой.

— Хорошо, дай мне другую руку, — я смотрю на него, обе наших руки соединены. Он задыхается, когда я вызываю вокруг нас сияние.

— Это так просто для тебя, не так ли?

— Сияние? У меня стало лучше получаться. А что насчет тебя?

Он смотрит под ноги, смущенно улыбаясь. — Для меня это не так просто. Я могу сделать это, но обычно у меня на это уходит немного больше времени. И я не могу перемещаться. Это все еще выше моего понимания.

— Ну, вызывать сияние легче, когда я с тобой, — говорю я, и получаю в награду блеск в его глазах. — Пошли, — закрываю глаза, думая о своем заднем дворе в Джексоне, об осинах, о звуке журчащего ручейка. Свет, кажущийся красным под моими веками, вокруг нас усиливается.

Затем исчезает.

Я больше не держу Кристиана за руки.

Я открываю глаза.

Сарай Такера.

Тупица, может и хорошо, что у меня не получилось перенести Кристиана. Я хватаю свой телефон.

Извини, — я пишу ему. Хочешь попробовать еще раз? Я могу вернуться.

Все в порядке Я вернусь домой традиционным способом. Увидимся через пару дней. Передай привет Анжеле.

Я поднимаю глаза, чтобы увидеть, как Такер смотрит на меня с сеновала.

Я исчезаю, прежде чем он успевает сформулировать приветствие.

Я нахожу Анжелу в палате в крыле для рожениц, одетую в выцветшее бело-голубое больничное платье, глядящую в окно. Ребенок лежит в нескольких футах от нее в пластиковой кроватке на колесиках, так плотно завернутый в одеяло, что выглядит как маленький спящий буррито, крошечная синяя шапочка на голове не совсем прикрывает густые, черные волосы.. ВЕБСТЕР написано на карточке, прикрепленной к кроватке. Его лицо фиолетовое и в пятнах, опухшее вокруг глаз. Он выглядит, словно принимал участие в боксерском поединке. И проиграл.

— Он очарователен, — шепчу я Анжеле. — Почему ты не написала мне?

— Я была занята, — говорит она, и ее сонный голос вызывает у меня тяжесть на сердце, в ее глазах ужасная серость.

Я сажусь на стул рядом с кроватью. — Так все было довольно плохо, да?

Она пожимает плечами, приподнимая только одно плечо, словно слишком устала, чтобы использовать оба. — Это было унизительно, страшно и больно. Но я выжила. Они сказали, я могу завтра пойти домой. Мы, я имею в виду. Мы можем пойти домой.

Она снова смотрит в окно. Сегодня хороший день, небо голубое, пушистые облака проплывают за стеклом

— Хорошо, — говорю я, за неимением чего-то получше. — Я тебе нужна…

— Моя мама справится со всем этим. Прямо сейчас она ушла, чтобы получить материальную помощь. Она поможет мне.

— Я тоже тебе помогу, — говорю я. — Серьезно. Я сдала все экзамены. У меня почти две недели отдыха. — Я наклоняюсь вперед и кладу свою руку на ее.

Она чувствует такое отчаяние, что это вызывает в моей груди боль.

— Я ничего не знаю о детях, но я здесь для тебя, хорошо? — Я задыхаюсь от боли. Она убирает свою руку, но ее взгляд смягчается. — Спасибо, К.

— Не думаю, что когда-либо говорила тебе, как сильно восхищаюсь тобой из-за всего этого, того, как ты справляешься со всем, — говорю я.

Она усмехается. — С какой частью? С той, в которой я всем лгала о том, кто отец? Или с той, в которой я отказалась от всех надежд этого глупого видения? С той, в которой я была так глупа, что это произошло?

— Хм, ничего из этого. За то, что прошла через все это, не смотря на то, что тебе было страшно.

Ее губы сжались. — Я не смогла бы отдать его какому-то незнакомцу, никогда не узнав, что будет с ним.

— Это смело, Анж.

Она качает головой. Может и нет, говорит она в моей голове. Может для него безопасней вдали от меня. С человеческой семьей. Может быть, так для него было бы лучше. Может быть, я поступила эгоистично.

Ребенок начинает шуметь, крутясь в одеяле, в которое его завернули. Он открывает глаза, такие же золотые, как и у нее, и начинает плакать, тонко и пронзительно. От этого звука по спине бегут мурашки. Я вскакиваю на ноги.

— Хочешь я тебе его подам? — спрашиваю я.

Она колеблется. — Я позову медсестру. — Она нажимает кнопку на раме кровати.

Я подхожу к кроватке и смотрю внутрь. Он такой крошечный. Не думаю, что я когда-либо видела нечто такое маленькое и новое. Я никогда раньше не держала ребенка, кроме Джеффри, как мне кажется, и я не помню этого.

— Я не хочу его сломать, — признаюсь Анжеле.

— Я тоже, — говорит она.

Но мы спасены Анной, которая заходит в палату, опережая медсестру на несколько шагов.

Она направляется прямиком к ребенку, поднимает его, воркуя, устраивает на руке, но он не перестает плакать. Она проверяет его пеленки, которые, по-видимому, в порядке. Для Анжелы это явное облегчение.

— Он голоден, — сообщает Анна.

Анжела выглядит напряженной. — Снова? Его кормили примерно час назад.

— Хотите снова попытаться взять его? — спрашивает медсестра.

— Думаю, да, — она протягивает руки, и Анна дает ей ребенка; затем Анжела смотрит на меня, словно говоря, Извини за грубость, но я собираюсь обнажить здесь свою грудь.

— Я буду… снаружи, — говорю я и ухожу в коридор. С опущенной головой я иду в магазин сувениров и покупаю ей желтые цветы в вазе в форме детского сапога. Надеюсь, она подумает, что это забавно.

Когда я возвращаюсь, Анна снова держит ребенка, и он спокоен. Анжела лежит с закрытыми глазами, ее дыхание ровное. Я ставлю цветы на подоконник и делаю жест Анне, сообщая, что я ухожу.

Она кивает, но идет со мной до двери.

— Хочешь подержать его? — шепчет она.

— Нет, мне достаточно просто посмотреть, не прикасаясь. Хотя он красивый, — говорю я, даже если думаю, что он такой с большой натяжкой.

Она смотрит на него с обожанием в глазах.

— Он просто чудо, — говорит Анна. Она переводит взгляд на Анжелу. — Сейчас ей страшно. Со мной было также. Но очень скоро она все поймет. Что он подарок. Она поймет, что была благословлена.

Ребенок зевает, и она улыбается, поправляя синий чепчик на его голове. Я делаю шаг в сторону двери.

— Спасибо, что ты здесь, — говорит она после. — Ты хороший друг. Анжеле повезло иметь какого-то, как ты.

— Скажите ей, чтобы позвонила мне, — говорю я, как обычно встревоженная из-за темноты в глазах Анжелы, лишившихся блеска. — Я буду поблизости.

Когда я захожу в лифт, то придерживаю двери для пары с ребенком, который одет в то, что похоже на розовый комбинезон с вышитыми божьими коровками на штанинах. Они оба — мать в инвалидной коляске с ребенком на руках, отец, стоящий позади нее —

сосредоточены исключительно на ребенке, их тела повернуты к нему, их глаза не покидают ее крошечного лица.

— Мы забирает ее домой, — говорит мне отец с гордостью.

— Поздравляю. Это потрясающе.

Санитар, который толкает коляску, смотрит на меня с подозрением. Мать, кажется, даже не слышит меня. Ребенок, со своей стороны, считает, что лифт самая увлекательная вещь на свете. Она решает выразить соответствующую реакцию на эту замечательную магическую коробку, которая как-то переносит тебя из одного места в другое, чиханием.

Чиханием.

Можно подумать, что она читает алфавит, из-за того волнения, которые вызывает это действие у ее родителей.

— Боже мой, — говорит мать своим высоким и мягким голосом, прижимая к себе ребенка. — Что это было?

Ребенок смущенно моргает. И затем снова чихает.

Все смеются: мама, папа, санитар, и я, в придачу. Но я смотрю, как отец нежно кладет свою руку на плечо жены,

И как она касается ее, и любовь так просто проходит между ними, и я думаю о том, что Анжела не получит этого. Она не покинет так больницу.

Это заставляет меня вспомнить цитату из сегодняшнего экзамена. Из Данте.

«Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Я знаю, что он имеет в виду».

ГЛАВА 13. УРОК ВОСКРЕСНОЙ ШКОЛЫ

— Сияющий меч — это нечто большее, чем просто оружие, — говорит папа, — Я рассказывал о том, что меч — это продолжение вашей руки, представьте, что он с вами — единое целое. Но также сияющий меч — это нечто большее, чем просто метафора. Сияние — это часть вас, оно рождается из света, что внутри вас, это энергия, которая связанна с силой, которая управляет самой жизнью.

Мы находимся на пустынном пляже, опять же только потому, что он решил: это место меньше отвлекает нас от тренировок, нежели мой двор в Джексоне. Уже смеркается. Кристиан и я сидим у линии воды, наши пальцы на ногах зарылись в песок, в то время как папа проводит нам мини-лекцию о структуре сияния и многочисленных способах его применения. И здесь я провожу свои весенние каникулы. Мы тренируемся каждый день, с тех пор как смогли вернуться в Джексон. По крайней мере, сегодня мы находимся на пляже. Папа продолжает:

— Нет ничего, ни на небе, ни в аду, что могло бы преодолеть этот свет. Если вы верите в это, то сияние само будет превращаться в то, что вам нужно.

— Как фонарик, — говорю я.

— Да. Или как стрела, как вы уже видели. Но наиболее эффективной формой является меч. Он быстрый и мощный, гораздо острее любого обоюдоострого клинка. Он подходит для рассоединения души и духа, суставов и самой сущности. Меч различает мысли и намерения в сердце.

Теперь он ушел в сторону поэзии. Я помню, как Джеффри отреагировал на идею о сияющем мече.

— А как насчет сияющего пистолета? — спрашиваю я, — Я имею в виду, что сейчас двадцать первый век. Может быть, нам следует попытаться придать сиянию форму чего-то полуавтоматического.

— Который потребовал от вас создания сияющего ствола, спускового механизма, сияющего пороха, гильз и сияющих пуль? — спросил папа, в его глазах читалось веселье.

— Что ж, да, это звучит глупо, если ставить вопрос таким боком. Мне кажется, что меч не так уж и плох.

Папа гримасничает.

— Я думаю, что вы найдете меч более полезным, чем все остальное. И изящным.

— Элегантное оружие для более цивилизованного поколения, — шучу я.

Он ничего не понял, но моя шутка вызывает у Кристиана улыбку, которая что-то означает.

— Почему? — неожиданно спрашивает Кристиан, — Я имею в виду, почему меч более полезный?

— Потому что противник тоже использует лезвие, — говорит папа, его глаза смотрят серьезно, — Изготавливают из печали.

Я сажусь прямо.

— Меч, созданный горем? — я стараюсь не думать о видении Кристиана, о крови на моей рубашке, о том, как мне было страшно каждую минуту от того, что он видит мою смерть. Но я до сих пор не набралась смелости, чтобы спросить о его интерпретации будущего.

— Как правило, они более короткие, как кинжал. Но острые. Проникающие. И болезненные. Эти мечи ранят душу так же, как и тело. Трудно исцелить, — говорит папа.

— Ну, что ж…здорово, — удается мне ответить, — У нас есть сияющий меч, а у них кинжал печали.

— Ура.

— Итак, теперь вы понимаете, почему так важно то, что вы узнаете, — говорит он.

Я встаю и стряхиваю песок со своих шорт.

— Хватит разговоров, — говорю я, — Давайте попробуем.

Примерно через час я упала обратно на песок, тяжело дыша. Кристиан стоит рядом со мной, в его руке самое красивое лезвие сияния, совершенное и сверкающее.

Я, с другой стороны, вызвала сияние несколько раз, получив своего рода стрелу сияния (больше похожую на копье сияния, но я, по крайней мере, добилась хоть этого, думаю, что это уже что-то, что можно показать), но это не сияющий меч.

Папа хмурился большую часть времени.

— Тебе следует сконцентрироваться на конкретных вещах, — говорит он. — Ты должна думать, что меч — это нечто большее, чем физическое тело, которое ты можешь держать в своей руке.

— Я думала, что ты сказал, что это не метафора.

— Я сказал, что это больше, чем метафора. Давай попробуем еще раз, — предлагает он.

Солнце полностью исчезает за горизонтом, тени окутали землю.

— Подумай о том, что ты знаешь наверняка. Абсолютная правда.

Я говорю первое, что приходит на ум.

— Я знаю, что я твоя дочь.

Он выглядит довольным.

— Хорошо. Давай начнем с этого. Подумай о той части себя, которая знает этот факт. Это чувство в твоем животе. Чувствуешь это?

Я киваю.

— Да. Как внутреннее чутье.

— Закрой глаза.

Я подчиняюсь. Он подходит ко мне и берет меня за запястье, вытягивает мою руку передо мной. Я чувствую, что он окружает нас сиянием. Не спрашивая, я вызываю собственное сияние, чтобы встретить его. Наши сияния сливаются воедино. И становятся чем-то большим, чем-то более ярким. Чем-то мощным и хорошим.

— Ты моя дочь, — говорит он.

— Я знаю.

— Но откуда ты знаешь, что ты моя дочь? Потому что твоя мать так сказала?

— Нет, потому что… потому что я чувствую связь между нами, что… — у меня не подходящего слова, чтобы описать это, — Что-то внутри меня, это как моя кровь или что-то в этом роде.

— Плоть от плоти моей, — говорит он, — Кровь от моей крови.

— Теперь ты выглядишь странным.

Он смеется.

— Сосредоточься на этом ощущении. Поверь, что это простая истина. Ты моя дочь.

Я концентрируюсь. Я верю. Я знаю, что это правда.

— Открой глаза, — говорит папа.

Я открываю глаза, и у меня перехватывает дыхание.

Прямо на моих глазах появляется вертикальная полоса света. Это, безусловно, сияние. Свет струится, сочетая в себе золотое тепло и прохладное серебро. Сочетание Луны и Солнца.

Я могу чувствовать свою силу, струящуюся во мне. Я смотрю вниз, на свою вытянутую руку, и вижу, как сияние вьется вокруг моего локтя, сходит с моего предплечья туда, где я схватила свет, как будто у него была какая-то ручка. Затем я поднимаю свой взгляд выше, к кончику, у которого, кажется, есть режущая кромка. Наконечник. Ух ты. Это меч. Я смотрю на Кристиана, который улыбается и поднимает большой палец вверх. Папа отпускает мое запястье и отходит на шаг назад, любуясь нашей работой.

— Красиво, не правда ли? — говорит он.

— Очень. Что теперь мне с ним делать?

— Все, что ты хочешь, — говорит он.

— Мне необходимо соблюдать осторожность с ним? Я могу порезаться?

Папа отвечает на это образованием сияющего меча и направляет его в сторону Кристиана, так быстро, что он не успел даже дернуться, не говоря уже о том, чтобы уйти в сторону, прежде чем меч смог бы порезать его. Я еле сдерживаю рвущийся наружу крик. Я была уверена, что собираюсь увидеть, как моего лучшего друга разрезают пополам. Но клинок проходит сквозь него. Как луч солнца рассекает облака. Кристиан стоит там совершенно потрясенный. Его сияющий меч внезапно исчезает из его рук. Затем он смотрит вниз на живот. Длинный кусок его футболки, аккуратно отрезанный, падает на землю. Но на его теле нет даже царапины.

— Святые… — Кристиан шумно выдыхает, — Вы могли бы предупредить парня, прежде чем нападать на него. Мне нравилась эта футболка.

— Если бы ты был Триплом, — говорит папа, как ни в чем не бывало, — Ты был бы мертв.

Я хмурюсь.

— Он-Трипл.

— Один из них, я имею в виду, — разъясняет папа, — с темными крыльями.

— Поэтому мы не можем ранить друг друга? — спрашиваю я, — Я имею в виду, если мы будем тренироваться друг с другом на этих мечах, то они просто пройдут через нас, как этот?

— Пока вы на стороне света, сияние не сможет навредить вам, — отвечает папа. — В конце концов, это ведь часть вас.

Кристиан закусывает нижнюю губу. Этот жест не характерен ему.

— Мои крылья не совсем белые, — признается он, встречаясь с глазами отца, — У них есть черные точки. Что это значит?

— Это происходит тогда, когда ребенок рождается от матери с белыми крыльями и одного из Печальных, — говорит папа задумчиво, — Это отметка, которую Черные Крылья оставляют, чтобы идентифицировать своих детей Триплов.

— Но наши крылья — это отражение нашей души, не так ли? — спрашиваю я, совершенно запутавшись. — Но ты говоришь, что отец Кристиана отметил его душу.

Папа не отвечает. Но по его мрачному взгляду и так все понятно. Кристиан выглядит так, будто у него проблемы с желудком. Пришло время для снятия стресса, думаю я. Я медленно шевелю рукой назад и вперед, наблюдая за тем, как свет проводит линию в воздухе, подчиняясь моим движениям. Уже почти стемнело, небо темно-синего цвета. И свечение меча на его фоне напоминает мне о бенгальских огнях на День Независимости. Подчиняясь импульсу, я пишу свое имя. К. Л. А. Р. А.

— Ну же, — говорю я Кристиану, — Попробуй.

Он приходит в себя и сосредотачивается, пока яркое лезвие не материализуется в его руке. Затем он начинает выводить собственные слова в воздухе. Мы начинаем дурачиться, создаем круги и рисуем узоры. А затем мы сильно ударяем друг друга по незащищенным рукам и ногам. Как папа и сказал, мечи проходят сквозь нас. Тепло и сила сияния делают меня слегка легкомысленной. И я продолжаю смеяться, когда маневрирую мечом. На минуту я забываю о видениях. Нет ничего, что может оказать на меня воздействие здесь. Бояться нечего.

— Я рад, что теперь вы все понимаете, — говорит папа, и облегчение слышится в его голосе, — Потому что это наше последнее занятие.

Кристиан и я опускаем руки и пораженно смотрим на него.

— Последнее занятие? — повторяю я.

— Вашего обучения, — говорит он.

— О, — я поднимаю меч снова.

Мое сердце внезапно наливается тяжестью, и меч тускнеет в моей руке, вспыхивая.

— Мы будем… Я смогу встретиться с тобой?

— Нет, в течение длительного времени, — говорит он.

Меч гаснет. Я поворачиваюсь к нему, пораженная, опасаясь, что знаю еще недостаточно. Я узнала так много за этот маленький промежуток времени: как лучше летать, как бороться, как перемещаться и перемещать других. И это мне уже пригодилось, когда мне необходимо было добраться с Кристианом на пляж самостоятельно. Когда я почти мгновенно вызвала сияние и сформировала его так, чтобы наиболее эффективно использовать его для исцеления. Также нас научили как говорить друг с другом в наших мыслях. Так что мы можем общаться бесшумно. Никто нас не сможет услышать, даже ангел, который время от времени, я уверена, сожалеет, что не может услышать, о чем мы с Кристианом говорим у него за спиной. Это обучение было гораздо сложнее, чем все мои курсы в Стэнфорде. Но я люблю учиться, по правде говоря, я так напугана, что это заставляет меня воспринимать все очень остро. И это обучение сблизило нас с папой, к большей части его жизни. Это заставило меня чувствовать себя ближе к Кристиану. Но я не чувствую, что я готова хоть к какой-то битве с Триплом Черное крыло. Он даже не учил нас как на практике использовать сияющие мечи до сегодняшнего дня.

— Как долго?

Он кладет руку на мое плечо.

— Для вас впереди есть некоторые испытания. Боюсь, я не могу вам помочь. Я не могу вмешиваться так, как мне бы хотелось.

Это звучит не очень хорошо.

— Следуй за своим видением, — говорит он. — Следуй за своим сердцем. И я буду с тобой в ближайшее время.

— Но я думала, ты сказал, что это надолго.

Он улыбается почти смущенно.

— Это зависит от точки зрения.

Он поворачивается к Кристиану.

— Что касается тебя, молодой человек, то мне было приятно познакомиться с тобой. У тебя есть хорошее духовное начало. Позаботься о моей дочери.

Кристиан сглатывает.

— Да, сэр, — говорит он.

Папа поворачивается ко мне спиной.

— Теперь попробуй снова вызвать меч, самостоятельно на сей раз.

Я закрываю глаза и пробую вновь. Тщательно выполняя все этапы, и это срабатывает. Меч появляется в моей руке. Папа создает свой собственный. И мы проводим там немного больше времени, чем обычно. Немного больше времени вместе, на пляже, где Кристиан, папа и я пишем наши сверкающие имена в воздухе.

— Я слышала об Анжеле, — говорит Венди, когда мы вы выходим из театра «Тетон» в Джексон несколько дней спустя.

Я позвонила ей, как и обещала, предложила ей встретиться, и позже я забрала ее, это было как в старые добрые времена, мы шутили, болтали ни о чем. И я, должна признаться, проделала замечательную работу, не показывая, что я думаю о Такере каждый раз, когда я вижу, что какое-то из выражений, присущих ему, появляется у Венди на лице. Иногда, это действительно отстойно, то, что они близнецы.

— Что ты слышала? — спрашиваю я.

— То, что она родила ребенка.

— Ага, действительно. У нее мальчик, — говорю я осторожно.

Я всегда как бы защищаюсь, когда речь заходит об Анжеле и ее ребенке. Может быть, потому что я чувствую, что у них нет никого, кто бы мог о них позаботиться. Ведь существует так много в этом мире от чего их необходимо защитить. Начиная с отвратительных слухов, которые, конечно же, уже ходят по Джексону. Сплетни тут распространяются быстро.

— Это тяжело, — говорит Венди.

Я киваю. В прошлый раз, когда я звонила Анжеле, я слышала постоянный плач Веба на заднем плане, и она сказала:

— Что ты хочешь, Клара?

Я ответила:

— Я звоню, чтобы узнать, как ты.

А она ответила:

— Я бестолковая мама-подросток, чей ребенок никогда не прекращает капризно плакать. Я вся в молоке и рвоте. И, вот дерьмо, я не сплю больше двух часов в неделю. Как ты думаешь, как я?

А затем она повесила трубку.

Анжела, очевидно, еще не может понять, как благословлена.

— Она сможет пройти через это, — говорю я Венди, — Она умная. Она с этим разберется.

— Я никогда бы не подумала, что она может быть такой, чтобы… — Венди замолкает, — Ну, ты знаешь. Она не совсем относится к материнскому типу.

— У нее есть мама, которая поможет ей, — говорю я.

Мы направляемся в сторону площади, здесь дуги арок по четырем сторонам приветствуют нас. И я думаю о том, как много времени прошло с тех пор, как я впервые приехала сюда. Я стояла под одной из этих арок, тогда мои волосы впервые начали светиться, и моя мама решила, что их нужно покрасить, а я засмеялась и сказала что-то вроде: Я научусь управлять своими волосами? И это походило на безумие, когда я это говорила. Теперь я могу управлять этим. Если бы мои волосы сейчас начали бы светиться, я вполне уверена, что смогла бы прекратить это прежде, чем кто-либо заметил бы. Я повзрослела, думаю я.

Мы идем в парк и садимся на скамейку. На одном из деревьев сидит небольшая темная птица, которая смотрит на нас, но я отказываюсь рассматривать ее, что бы понять: птица это или особо надоедливый ангел. Я уже очень долго не видела Сэма в эти дни, только дважды с февраля. И он ни разу не заговорил со мной с тех пор, хотя я не совсем уверена из— за чего. Мне интересно, обидела ли я его в нашу последнюю встречу. Я делаю глоток содовой, которую купила для кино. Вздох.

— Приятно вернуться назад, — говорю я.

— Я знаю, — говорит Венди, — Ты не говорила много о том, что происходит. Как Стэнфорд?

— Хорошо. Стэнфорд — это здорово.

— Классно, — говорит она.

— Стэнфорд просто великолепный, на самом деле.

Она кивает.

— Ты встречаешься с Кристианом Прескоттом?

Я чуть ли не выплюнула свою содовую.

— Венди!

— Что? Я не имею права спрашивать тебя о твоей личной жизни?

— А как насчет твоей личной жизни? — парирую я. — Ты ничего не рассказывала об этом.

Она улыбается.

— Я встречаюсь с парнем по имени Дэниел. Спасибо, что спросила. Он изучает бизнес-коммуникации. И мы были в одном классе по английскому языку в прошлом году. И я помогала с некоторыми его работами. Он милый. Он мне нравится.

— Бьюсь об заклад, что это не все, в чем ты ему помогала, — дразню я.

Она не глотает наживку.

— Так что происходит между тобой и Кристианом?

Я бы лучше вырвала себе зубы, чем разговаривала на эту тему. Она выжидающе смотрит на меня, с ее версией туманно синих глаз Такера.

— Мы друзья, — заикаюсь я, — Я имею в виду, мы ходили на свидание. Но…

Она вопросительно изгибает бровь.

— Но что? Тебе он всегда нравился.

— Мне он нравится. Он всегда заставляет меня смеяться. Он всегда находится рядом со мной, когда я нуждаюсь в нем. Он понимает меня. Он замечательный.

— Звучит как брак, заключенный на небесах, — говорит она, — Так в чем же проблема?

— Ни в чем. Он мне нравится.

— И ты нравишься ему?

Мои щеки заливает краска.

— Да.

— Понятно, — вздыхает она, — Это похоже на то, как всегда говорит мой папа. Вы можете привести лошадь к воде. Но вы не можете заставить ее пить.

Я не знаю, что она имеет в виду, но у меня возникает такое ощущение, что это как-то связано с Такером. Я смеюсь, будто поняла. И смотрю на другую сторону улицы, которая внезапно стала оживленной и наполнилась множеством голосов. Начинается какое-то шоу. Они перекрыли участок дороги, и несколько костюмированных ребят стоят посреди нее, крича что-то о том, что пресловутая банда Джексон ограбила банк в городе Игл.

— Что это? — спрашиваю я Венди.

— Ты никогда не видела этого раньше? — спрашивает она недоверчиво, — Ковбойская мелодрама. Одна из самых классных вещей в этом городе. Где еще на земле ты сможешь стать свидетелем старой доброй перестрелки в стиле Дикого Запада? Пойдем, давай посмотрим.

Я следую за ней по улице к месту событий. Актеры ковбои быстро собрали вокруг себя толпу туристов на променаде. Я не слышу, что они говорят. Но я замечаю, что у всех актеров есть винтовки или пистолеты. Венди поворачивается ко мне.

— Интересно, правда?

— Считай, что меня это позабавило.

Я, зажатая между людьми вокруг меня, поворачиваюсь, смеясь. И вдруг я замечаю Такера дальше по тротуару. Он, кажется, выходил из музея Риппли «Хотите — верьте, хотите — нет». Места, где я ни разу не была, хотя считала Джексон своим домом больше двух лет.

Он улыбается, и на его щеках появляются ямочки. Его белые зубы резко выделяются на его загорелом лице. Я слышу тихий звук его смеха. И я ничего не могу с собой поделать. Мне доставляет радость слышать его смех. Я люблю его смех.

Но он не один. Еще секунда и Эллисон Лоуэлл, девушка с родео, девушка, одной из которых он назначил свидание, когда я ушла с Кристианом, девушка, которая была в него влюблена всю свою жизнь, следует за Такером из здания. И она тоже смеется. Ее длинные красивые волосы заплетенный в косичку «рыбий хвост» через плечо. Она смотрела на него именно так, как я привыкла смотреть на него. Она кладет руку ему на плечо и говорит что-то, что вызывает у него улыбку. Он берет ее под руку, как будто сопровождает ее куда-то. Как всегда — джентльмен.

Выстрелы звенят в воздухе. Толпа смеется, когда один из злодеев начинает театрально шататься, затем он умирает и лежит подергиваясь. Я знаю, как он себя чувствует. Я должна уходить.

Они направляются к нам. И в любую секунду он может увидеть меня. И у меня даже нет слов, чтобы описать, как неловко это будет. Я должна уйти. Сейчас. Но мои ноги словно приросли к земле. Я стою, словно замороженная. Глядя на них, как они гуляют вместе, непринужденно беседуя, как хорошие знакомые. Эллисон смотрит на него из-под ресниц. Она одета в западном стиле. Рубашку с подплечниками и обтягивающие джинсы. Девушка из Вайоминга. Его тип вайомингской девушки, определенно.

Но я так хочу вырвать ей волосы.

Они уже близко. Я чувствую запах ее духов, легкий, фруктовый и женственный.

— Ой-ой, — слышу я, как Венди говорит у меня за спиной, замечая их, наконец, — Мы должны… — убраться отсюда, собиралась сказать она. Но затем она бросает взгляд на Такера.

Улыбка исчезает с его лица. Он останавливается. В течение долгих десяти секунд мы стоим посреди толпы туристов и смотрим друг на друга.

Я не могу дышать. Вот черт. Пожалуйста, не позволяйте мне заплакать, — думаю я.

Потом Венди тянет меня за руку, и мои ноги волшебным образом снова начинают двигаться. Я разворачиваюсь и убегаю — о да, я заслуживаю внимания — и через три квартала я замедляюсь и прислоняюсь к стене. Я жду Венди, чтобы она догнала меня.

— Хорошо, — говорит она, задыхаясь. — Это было захватывающе.

Но говорит она не о перестрелке.

Мы выбираем длинную дорогу, чтобы вернуться к моей машине.

Когда мы обе забираемся на сидение и пристегиваемся, готовые ехать, она вдруг накланяется и достает ключи из замка зажигания.

— Значит, ты все еще любишь моего брата, — говорит она. И, когда я пытаюсь схватить ключи, она добавляет, — О, нет, мы поговорим об этом.

Тишина. Я борюсь с унизительным желанием заплакать снова.

— Это нормально, — говорит она, — Давай начистоту. Ты все еще любишь его.

Я закусываю губу, затем отпускаю.

— Это не имеет значения. Я двигаюсь дальше. Он тоже двигается дальше. Ясно же, что сейчас он с Эллисон.

Венди фыркает.

— Такер не влюблен в Эллисон Лоуэлл. Не надо делать из мухи слона.

— Но…

— Это ты, Клара. Ты единственная, с того самого момента, как он впервые увидел тебя. Он смотрит на тебя точно так же, как и мой папа смотрит на маму.

— Но я не достаточно хороша для него, — говорю я несчастно. — Я должна отпустить его. Мы не можем быть вместе,— бормочу я.

Это вызывает новое фырканье.

— Это, — говорит она, — Зависит от точки зрения.

-О, так это твое мнение, что Такер и я, что мы…

— Я не знаю, — пожимает она плечами, — Но я знаю, что он любит тебя. А ты любишь его.

— Я в Стэнфорде. Он здесь. Ты сама сказала, что отношения на расстоянии — не выход. Ты и Джейсон…

— Я не люблю Джейсона, — говорит она, — К тому же, я сама не знала, что говорю, — она тяжело вздыхает, — Я знаю, мне не следует тебе этого говорить, на самом деле. Он меня убьет. Но Такер подал заявление в колледж в этом году. И он собирается туда осенью.

— Что? Где?

— Калифорнийский университет в Сант-Кларе. Теперь ты видишь, почему это так важно, не так ли?

Калифорнийский университет в Сант-Кларе, так уж случилось, именно в том районе Калифорнии, где учусь я.

Мое сердце стучит где-то в районе горла. Я пытаюсь вернуть его на место.

— Ты отстой.

Венди кладет свою руку на мою.

— Я знаю. Частично, это моя вина. Я ведь отчасти свела вас двоих вместе тем летом, как ботинки.

— Да. Ты действительно сделала это.

— Ты моя подруга, и я хочу, чтобы ты была счастлива. Но он мой брат, и я хочу, чтобы он был счастлив тоже. И я думаю, вы могли бы сделать друг друга счастливыми, если ты дашь ему реальный шанс.

Если бы это было так просто.

— Я думаю, что ты должна поговорить с ним еще раз. Вот и все, — говорит она.

— Да ну? И что я должна сказать?

— Правду, — говорит она торжественно,— Скажи ему, что ты чувствуешь.

Потрясающе, думаю я. Я оплакиваю Такера. Не очень характерно для феминистского движения, я знаю. Это идет вразрез со всем тем, что я думала о себе, всем, чему моя мама учила меня — что я сильная, что я способная, что я не нуждаюсь в парне, который может сделать меня счастливой — но я здесь. Свернулась калачиком на диване в позе эмбриона. На полу в моих ногах стоит миска с недоеденным попкорном в карамели, приготовленного в микроволновке. Рыдаю в подушку, потому что единственное, что я хотела — посмотреть глупый фильм, чтобы немного отвлечься от происходящего. Вот только в Netflix^18 выстроился список из романтических комедий.

Я вспоминаю этот момент на пешеходной дорожке снова и снова. Эллисон Лоуэлл смотрит на Такера, своими карими, как у лани, и такими соблазнительными глазами. И дерьмо, она прикасалась к нему точно так же, как к нему прикасалась я. Как она улыбалась. А он улыбнулся ей в ответ. Но он также, по-видимому, собирается в колледж, который находится в двадцати милях от меня. Но от мысли о том, что Такер будет рядом, усиливается боль. А мои, и так уже спутанные мысли, приходят в еще больший беспорядок.

Он, возможно, хочет, чтобы мы были вместе.

Я, возможно, хочу, чтобы мы были вместе.

Но ничего не изменилось, не так ли? Я до сих пор Т-человек. По-прежнему маленькая мисс Светлячок. У меня все еще бывают невероятные видения, которые я не могла бы пережить. Но если я действительно выживаю — это означает, что я предназначена для кого-то еще. Я по-прежнему предназначена для кого-то другого.

Он — все тот же. Веселый, теплый, красивый, добрый, совершенно нормальный. Но в тоже время он настолько необычен. И тогда, когда я целую его слишком настойчиво, я делаю ему больно.

Потому что он человек. А я, в основном, нет. Когда ему будет 80, я буду выглядеть на тридцать. Это не правильно.

Но папа сказал мне следовать своему сердцу.

Он это имел в виду?

Я прочищаю нос. Я хочу, чтобы Анжела была здесь. Чтобы сказала мне принять успокоительные, заставила бы меня вновь почувствовать себя нормально. Но эта часть нашей дружбы, кажется, уже давно прошла.

Она не будет в настроении обсуждать вопросы, связанные с мальчиками. Она, вероятно, убила бы меня за мои маленькие проблемы прямо сейчас. Так, у тебя все еще есть два ковбоя, я могу представить, как она говорит мне это. Громкий возглас.

Это вызывает новый приступ рыданий. Потому что это не только мое сердце. Все снова перепутано и сломано. И я бесспорно совсем одна.

Мой сотовый начинает звонить. Я всхлипываю и отвечаю на звонок.

— Эй, ты, — говорит Кристиан тихо.

— Привет.

Он слышит, что что-то не так с моим голосом.

— Я тебя разбудил?

Я сажусь, вытирая глаза.

— Нет, я собиралась посмотреть фильм.

— Тебе составить компанию? — спрашивает он, — Я мог бы зайти.

— Конечно, — говорю я, — Приходи. Мы сможем понаблюдать за зомби.

Зомби было бы отлично. Я прокручиваю меню, в поисках чего-нибудь про зомби. И я чувствую себя немного менее опустошенной и подавленной.

Раздается стук в дверь. И я думаю: Хорошо, что я быстрая. Но потом я замираю на месте. Пять синкопированных ударов. Такер стучит в дверь.

Дерьмо.

Он стучит снова. А я стою в гостиной и спокойно рассуждаю, как я могла бы проскользнуть к задней двери и улететь. Но я не уверенна, что смогу улететь в таком состоянии. К тому же Кристиан может появиться здесь с минуты на минуту.

— Я знаю, что ты там, Морковка, — зовет он через дверь.

Дважды дерьмо.

Я подхожу к двери и открываю ее. Я ненавижу то, что выгляжу заплаканной. Мои веки опухли, а кожа покрыта пятнами. Я заставляю себя встретится с ним взглядом.

— Что ты хочешь, Такер?

— Я хочу поговорить с тобой.

Я должна была позаботиться о небрежном пожатии плеч, но я совсем не умею делать это убедительно. Однако, я должна попытаться заработать очки хотя бы за попытку.

-Нам не о чем говорить. Мне жаль, что я прервала твое свидание. На самом деле, сейчас не очень подходящее время. Я жду…

Он кладет руку на дверь, когда я пытаюсь закрыть ее.

— Я видел твое лицо, — говорит он.

Он имеет в виду ранее. Я смотрю на него.

— Я была удивлена, вот и все.

Он качает головой.

— Нет. Ты все еще любишь меня.

Особенность Такера — он просто подходит и говорит. Без увиливаний.

— Нет, — говорю я.

Уголок его рта приподнимается.

— Из тебя получилась очень плохая лгунья.

Я отступаю на несколько шагов назад и поднимаю подбородок.

— Тебе действительно надо уйти.

— Я не собираюсь этого делать.

— Почему ты настолько упрям? — восклицаю я, вскидывая руки, — Хорошо, — я отворачиваюсь и позволяю ему следовать за собой внутрь.

Он смеется.

— О тебе могу сказать тоже самое.

-Такер! Я клянусь!

Он успокаивается. Он снимает свою шляпу и вешает ее на крючок у двери.

— Дело в том, что я пытался перестать думать о тебе. Поверь мне. Я пытался. Но каждый раз, когда я думаю, что разобрался со своими чувствами, ты появляешься снова.

— Я буду работать над этим. Я постараюсь держаться подальше от твоего сарая, — обещаю я.

— Нет, — говорит он, — Я не хочу, чтобы ты держалась подальше от моего сарая.

— Это безумие,— говорю я, — Я не могу. Я попытаюсь сделать…

— То, что будет правильным, — заканчивает он за меня. — Ты всегда стараешься поступать правильно. Мне нравится это в тебе.

Он подходит ближе, слишком близко. Смотрит на меня сверху вниз. С таким знакомым теплом в его глазах.

Затем он произносит это.

— Я люблю тебя. Это ничто не изменит.

Мое сердце взлетает, как птица на крыльях. Но я пытаюсь вернуть его обратно.

— Я не могу быть с тобой, — удается вымолвить мне.

— Почему? Из-за твоего предназначения? Потому что Бог так сказал? Я хочу посмотреть, что это записано где-нибудь. Я хочу увидеть, как кто-то распорядился, что ты, Клара Гарднер, не можешь любить меня, потому что в тебе есть ангельская кровь. Скажи мне, где он говорит это, — Он тянется к поясу его джинсов и, к моему удивлению, достает оттуда Библию, — Потому что я хочу прочитать об этом.

Он открывает ее и листает, чтобы найти нужный отрывок.

— Кто не любит, тот не познает Бога, потому что Бог и есть любовь. Видишь, здесь написано, черным по белому.

— Спасибо за урок воскресной школы, — говорю я, — А тебе не кажется это несколько глупым, что ты цитируешь Библию, когда кто-то вроде меня, получает божественные указания прямо от источника? Такер, перестань. Ты знаешь, что все это гораздо сложнее.

— Нет. Это не так, — говорит он, — Так не должно быть. То, что у нас есть — это божественно. Это прекрасно, хорошо и правильно. Я чувствую, что… — он прижимает руку к груди, над сердцем, — Я чувствую, что ты все время здесь. Ты — часть меня. Ты та, о ком я думаю, когда ложусь спать и просыпаюсь утром.

Слезы начинают струиться по моему лицу.

Он издает гортанный звук и направляется ко мне. Но я отступаю назад.

— Так, я не могу, — говорю я тихо.

— Мне нравится, когда ты называешь меня Так, — говорит он, улыбаясь.

— Я не хочу, чтобы ты пострадал.

Внезапно понимание вспыхивает в его глазах.

— Так вот из-за чего ты рассталась со мной. Ты думала, что можешь причинить мне боль, не так ли? Ты оттолкнула меня, чтобы защитить. И ты продолжаешь отталкивать, — он качает головой, — Потерять тебя — вот это действительно может причинить мне боль.

Он протягивает руку и касается пряди моих волос. Заправляет ее за ухо, а затем он немного отступает назад. Пытается найти иной подход.

— Эй. А как насчет этого? Ты пробудешь дома еще пару дней, не так ли? Я буду дома, как обычно. — Я вижу, что новость о колледже вертится у него на уме. Но он почему-то не говорит мне об этом, — Давай пойдем на рыбалку. Давай поднимемся в горы. Давай попробуем еще раз.

Я никогда не хотела ничего сильнее. Он видит неуверенность на моем лице.

— Я должен был бороться за тебя, Клара. Я не должен был отпускать тебя.

Я закрываю глаза. Знаю, что в любую минуту он может поцеловать меня, и тогда мое сопротивление растворится полностью.

— Это была не твоя вина, — шепчу я.

И затем, больше из-за самозащиты, нежели чего-то еще, я вызываю сияние. Я не предупреждаю его. И я не гашу сияние. Я просто вызываю его. Комната наполняется светом.

— Это то, что я есть, — говорю я, мои волосы сверкают на моей голове. Он недоверчиво смотрит на меня. Его челюсть упрямо выдвигается немного. Он стоит на своем.

— Я знаю, — говорит он.

Я делаю шаг к нему навстречу. Уничтожая пространство между нами. И кладу свои светящиеся ладони на его бледные щеки. Он начинает дрожать.

— Это то, что я есть, — снова произношу я и мои крылья тотчас появляются. Его колени подгибаются. Но он продолжает бороться. Он кладет свою руку на мою талию, разворачивает меня и притягивает ближе. Это удивляет меня.

— Я могу принять это, — шепчет он и, затаив дыхание, наклоняется, чтобы поцеловать меня.

Его губы прикасаются к моим на мгновение, и ощущение победы проходит сквозь него. Но затем он отстраняется и смотрит в сторону входной двери. Тяжелый вздох. Кристиан стоит в дверях.

— Ничего себе, — говорит Такер, пытаясь улыбнуться, — Ты действительно знаешь, как довести до дрожи стильного парня.

Его ноги ослабевают. Он падает на колени. Мое свечение угасает.

Кристиан сжимает копию DVD «Зомбилэнд» в одной руке, вторая рука сжата в кулак.

Выражение его лица невозможно прочесть.

— Я думаю, я вернусь позже, — говорит он, — Или нет.

Такер все еще пытается отдышаться на полу. Я иду за Кристианом к двери.

— Он просто пришел ко мне. Я не хотела, чтобы ты…

— Увидел это? — заканчивает он за меня, — Превосходно. Спасибо, что пыталась пощадить мои чувства.

— Я пыталась доказать ему свою точку зрения.

— Точно, — говорит он, — Ну, дай мне знать, если это у тебя получится.

Он разворачивается к двери, затем замирает. Мышцы на его спине напряглись. Он собирается сказать мне что-то действительно жестокое, и, я думаю, он не сможет вернуть слова обратно.

-Не надо, — говорю я.

У меня начинает кружиться голова. Я слышу странный свистящий звук, как будто ветер гудит в ушах. Все это сопровождается отчетливым запахом дыма. Кристиан отворачивается. Его лицо морщится. Он в замешательстве оттого, что видит в моей голове. Внезапно он выглядит взволнованным. А затем я падаю в обморок. Черная комната наполняется дымом.

Я трясусь в будущем Клары, в тот самый момент, когда тьму разрезает свет, и в этот момент я понимаю: Это свет не сияния. Это огонь. Огненный шар проносится около моего плеча и ударяется в стену, где-то в стороне, позади меня. Затем Кристиан кричит:

— Ложись!

И я падаю, как раз во время, чтобы дать ему возможность перепрыгнуть через меня. Его сияющий меч, яркий и смертоносный, ослепляет меня. Вся эта мешанина черного и белого освещает: Кристиана и фигуры, окружившие его, быстрое движение его клинка против темноты. Я отползаю назад до тех пор, пока моя спина не врезается во что-то твердое. Я оборачиваюсь через плечо, чтобы увидеть, что происходит с огнем.

Языки пламени по всей комнате. Они сжигают бархатные шторы, как папиросную бумагу. Это место превратится в ад через каких-то пять минут. Мое сердце гулко стучит. Я сглатываю, встаю на колени, а затем и на ноги. Я должна помочь Кристиану. Я должна сражаться.

— Нет, — говорит он у меня в голове, — Ты должна найти его. Иди.

Громкий шум слышится снова, тонкий и пронзительный, испуганный. Дым заставляет меня задыхаться. Воздух горячий и тяжелый заполняет мои легкие. Я отворачиваюсь от Кристиана и направляюсь туда, где, я думаю, должен быть выход, но спотыкаюсь из-за огня, кашляю, мои глаза слезятся. Я ударяюсь об край чего-то твердого и деревянного на уровне груди, достаточно сильно, чтобы выбить из меня весь воздух, если бы во мне было достаточно воздуха с самого начала. Я думаю, что это какой-то барьер. Но мои глаза, наконец, приспосабливаются. Это сцена.

Я озираюсь по сторонам, чтобы подтвердить то, что я уже знаю. Это настолько очевидно, что я не могу поверить, что не поняла этого раньше. Все это встает на свои места: наклонный пол, зрительный зал, белые скатерти вдоль фасада, ряды сидений с металлическим покрытием. Бархатные шторы и запах опилок и краски. Мы находимся в «Розовой подвязке». И в этот момент я понимаю, что это за шум. Это плачет ребенок.

— Клара!

Я открываю глаза. Каким-то образом я оказалась в своей гостиной на полу. И я не совсем понимаю, как это произошло. Две пары глаз обеспокоено смотрят на меня, синие и зеленые.

— Что случилось? — спрашивает Такер.

— Это была черная комната, — говорит, не спрашивая, Кристиан.

— Это была «Подвязка», — я изо всех сил стараюсь сесть. — Мне нужен мой телефон. Где мой телефон?

Такер находит его на журнальном столике и приносит мне. В то время как Кристиан помогает мне подняться на диван. Я все еще чувствую удушье.

— Там будет пожар, — говорю я Кристиану.

Такер издает недоверчивый возглас.

— О, великолепно.

Я набираю номер Анжелы. Он звонит и звонит, и каждая секунда, которая утекает, пока она не берет трубку, усиливает чувство страха в моем животе. Но вот, наконец, щелчок и слабое приветствие на том конце.

— Анжела, — говорю я.

— Клара?

Кажется, что она спала.

— У меня было видение снова. Там была черная комната «… Подвязки», Анжела, и шум, который я слышу. — Ты помнишь, я говорила тебе? — этот шум вдалеке, это ребенок. Это должен быть Вебстер. Вам нужно уходить. Сейчас.

— Сейчас? — говорит она все еще в полусне, — Сейчас девять часов вечера. Я только что легла спать с Вебом.

— Анж, они идут, — я не могу справиться с истерическими нотками в своем голосе.

— Хорошо, помедленнее, К, — говорит Анжела, — Кто идет?

— Я не знаю. Черные Крылья.

— Они знают о Вебе? — спрашивает она. Она начинает понимать смысл сказанных мной слов, — Они идут за ним? Как они бы узнали?

— Я не знаю, — говорю я снова.

— Ладно, что ты знаешь?

— Я знаю, что что-то ужасное произойдет. Вы должны уходить.

— Куда? — спрашивает она, еще не полностью осознавая серьезность ситуации, — Нет, я не могу никуда уйти сегодня вечером.

— Но Анж…

— Как давно сбылось твое видение? Почти через год? Нет никакой необходимости убегать куда-то в панике и растерянности. Мы все обдумаем до конца.

— Сегодняшнее видение было другим. Это скоро произойдет.

Ее голос твердеет.

— Хорошо. Иногда видения подобны этому, не так ли? И ты думаешь, что знаешь, что они означают. Но это не так, — она вздыхает, когда понимает, что вымещает свои проблемы на мне, и она сожалеет, — Я не могу убегать посреди ночи ни с того ни с сего, К. У меня Веб, о котором я должна думать сейчас. Приезжай в Подвязку утром, и мы поговорим о твоем видении, хорошо? Тогда я решу, куда нам идти.

На заднем плане доносится пронзительный вопль. Звук, от которого мои волосы на затылке встали дыбом.

— О, отлично. Ты разбудила его, — говорит она раздраженно, — Я должна идти. Увидимся утром.

Она повесила трубку. Я смотрю на телефон в течение минуты.

— Что это было? — спрашивает Такер у меня за спиной, — Что происходит?

Я встречаюсь с Кристианом глазами, и он знает, о чем я думаю.

— Мы можем взять мой грузовик, — говорит он.

Мы идем в сторону двери.

— Мы пойдем туда, и я смогу положить свою руку на ее, и показать ей, что я вижу. Может быть, тогда она будет в состоянии принять это. Мы заставим ее понять. Тогда мы сможем собрать ее ребенка и отвезти их в гостиницу.

Я накидываю свое пальто на плечи.

— Подожди. Что? — Такер следует за нами на крыльцо. — Погоди, Морковка. Объясни мне. Что происходит?

— У нас нет времени, — я смотрю на Такера через плечо, и отхожу от него. Я говорю:

— Я должна идти. Прости.

А затем я залезаю в пикап Кристиана, и мы срываемся с места, рассыпая гравий по дороге, к Джексону. И у меня есть дурное предчувствие, что испытание, о котором говорил мой папа, действительно скоро начнется.

ГЛАВА 14. ОСТАВЬ ВСЯКУЮ НАДЕЖДУ

Прежде чем мы добираемся до города, я получаю смс от Анжелы, в котором говорится «trp dr»19. Я не знаю, что это означает, но это заставляет меня чувствовать себя еще хуже. Затем, когда мы подходим к « … Подвязке», то находим переднюю дверь открытой. Кристиан и я застываем на месте. Мы знаем, что Анна Зебрино всегда обязательно запирает свой театр в нерабочее время, особенно после инцидента, произошедшего в прошлом году, когда группа пьяных туристов ворвалась и украла кучу костюмов из раздевалки, после чего прошлась в них по всему городу. Руки Кристиана приоткрыли дверь настолько, чтобы мы смогли пройти через нее в парадный вестибюль. В комнате пусто. Кристиан находит время, чтобы осмотреть дверь, но не находит никаких следов взлома. Замок цел.

Я пересекаю холл и отодвигаю красный бархатный занавес, отделяющий сцену от зрительного зала. Свет выключен. Театральная сцена — это черная яма из моих худших кошмаров, и я не могу смотреть на нее дольше нескольких секунд, после чего отворачиваюсь.

Наверху раздается приглушенный голос и звук перетаскивания, словно по полу тащат стул.

Я неуверенно смотрю на Кристиана, — Что нам делать?

Он указывает головой в сторону заднего угла, туда, где располагается лестница, которая ведет на второй этаж. Мы поднимаемся по лестнице медленно, стараясь не шуметь. На вершине мы останавливаемся и прислушиваемся. Эта дверь закрыта, и из-под нее выглядывает полоска яркого света.

Я испытываю нелепое желание постучать. Мне кажется, что если я буду вести себя нормально, то все так и будет. Я постучу, и Анна серьезно спросит, что мы делаем здесь в столь поздний час, а потом она впустит нас в комнату Анжелы, где та будет смотреть на нас, растянувшись на постели, читая, и скажет: «Это, правда, вы, ребята? Вы действительно параноики, раз не смогли подождать до утра!»

Я могла бы постучать, и тогда по ту сторону двери не произошло бы ничего плохого.

Кристиан слегка качает головой. — Что ты чувствуешь? — спрашивает он.

Я открываю сознание. Опускаю защиту, которую я даже не знала, что использовала, и почувствовала печаль, моментально нашедшую на меня, и глубоко проникающую боль, настолько ожесточенную, что от этого мне становится жарко. Я стою, опираясь на стену, и пробую покопаться внутри страданий, чтобы определить их источник, но все, что я получаю — изображение женского тела плавающего лицом вниз в воде. Ее темные волосы разбросаны вокруг головы. Ангел — да, безусловно, ангел — но не Семъйяза, это я точно знаю. Ее печаль отличается от печали Сэма. Она злее, яростнее. Эта печаль, пробывшая в агонии веками, по-прежнему огненно-красная и даже более контролируемая, чем у Сэма. В ней меньше жалости, и лишь стремление уничтожить.

— Там Черное Крыло, — мысленно говорю я Кристиану, чтобы сохранить сказанное только между нами, используя способ, которому научил нас мой папа. — Грусть. Все, что я могу почувствовать — это грусть, превосходящая все остальное. А что насчет тебя? Можешь ли ты сказать, что там есть кто-нибудь еще?

— В этой комнате, по меньшей мере, семь человек, — говорит он, закрывая глаза. — Сложно сказать точнее.

— Я говорила, что вам здесь не рады, — низкий голос внезапно пугает нас. — Я хочу, чтобы вы ушли.

— Ну же, Анна, — отвечает другой голос, принадлежащий пожилому мужчине. Голос, который напоминает мне речь отца. — Неужели ты не можешь вылечить старого друга?

— Ты никогда не был моим другом, — говорит Анна. — Ты был ошибкой. Грехом.

— Ох, значит грехом, — говорит он. — Что ж, я польщен.

— Я осуждаю тебя, — говорит Анна. — Во имя Иисуса Христа. Уходи.

Это раздражает его.

— О-о, не будь столь драматична. Это не в твоем стиле.

— Тогда что здесь происходит? — звучит голос Анжелы, наполненный твердостью и сумасшедшим спокойствием, учитывая, что Черное Крыло прямо сейчас стоит в ее гостиной. — Чего ты хочешь?

— Мы приехали, чтобы увидеть ребенка, — говорит он.

Кристиан и я обмениваемся беспокойными взглядами. — Где Вебстер?

— Моего ребенка? — переспрашивает Анжела, почти глупо. — Зачем?

— Пенами хочет увидеть своего ребенка, как и я. В конце концов, я его дед.

— Святое дерьмо, — думаю я. — Пен здесь... Значит ли это, что другой ангел — отец Анжелы?

— Ты для него ничего не значишь, Азаэль, — выплевывает Анна. — Ничего.

Услышав имя Aзаэль, мой мозг наполняется каждым фрагментом информации, которые я собрала об этом парне за прошедший год: коллекционер, плохой парень, который не остановится ни перед чем ради того, чтобы привлечь или уничтожить всех Tриплов из этого мира; брат, который сверг Семйъязу с поста лидеров Смотрителей. — Очень опасный, — я практически могу слышать слова моего отца. — Безжалостный. Решительный.. Он берет то, что хочет, и если он не видит тебя, но знает, что это ты, он придет за тобой. — Мне хочется убежать. Мой первый инстинкт — беги, беги вниз по лестнице, выскочи из комнаты и беги, не оглядываясь назад, но я сжимаю зубы и остаюсь на месте.

— Его здесь нет, — говорит Анжела, словно она раздражена только этим вторжением без приглашения. — Ты мог бы просто позвонить, Пен, и я сказала бы тебе, что тебе не стоит проделывать весь этот путь.

Азаэль смеется. Звук его голоса заставляет мою кожу покрыться мурашками.

— Мы могли бы позвонить, — повторяет он с усмешкой. — Где же тогда сейчас находится ребенок, если не здесь?

— Я отдала его.

— Ты отдала его? И кому же?

— Очень хорошей паре, о которой я узнала в агентстве по усыновлению. Они отчаянно хотели ребенка. Он — музыкант, она — повар-кондитер. Мне понравилась идея о том, что у него всегда будет музыка и хорошая еда.

— Хм, — Aзаэль говорит задумчиво. — Мне казалось, Пенами, ты говорил, что она собирается оставить ребенка. Разве это не так?

— Да, — отвечает голос, который я бы не признала в качестве голоса Пена, если не знала бы, что говорю с ним. Похоже, он сильно простудился. — Она сказала мне, что хочет оставить это существо.

— Его, — исправляет Анжела. — Я передумала после того, как мне стало понятно, что ты собирался выдать меня.

Она не может сдержать горечь в своем голосе.

— Послушай, во мне нет материнского инстинкта. Мне девятнадцать лет. Я поеду в Стэнфорд. У меня своя жизнь. Быть связанной с ребенком, последнее, чего я сейчас хочу. Поэтому я отдала его другим людям, которые будут заботиться о нем, как о своем.

Я не могу увидеть, но я могу представить себе Анжелу, стоящую там, с пустым выражением на лице, которое всегда появляется на нем, когда она что-то скрывает. Уверена, ее голова наклонена в сторону, словно она не может поверить, что еще ведет этот скучный разговор.

— Похоже, что ты впустую тратишь свое время, — добавляет она. — И мое.

Минута молчания. Затем Азаэль медленно аплодирует, так громко, что я вздрагиваю, каждый раз, когда его руки соприкасаются друг с другом.

— Какой замечательный спектакль, — говорит он. — Ты просто прекрасная актриса, моя дорогая.

— Хотите — верьте, хотите — нет, — говорит она. — Мне все равно.

— Обыщите здание, — говорит Азаэль, безмятежно и спокойно. Его голос, словно вода на озере, которое не показывает рябь над поверхностью. — Загляните во все уголки и закоулки. Думаю, что ребенок находится где-то здесь.

Я слышу, как люди уходят от нас вниз, в холл, после чего раздается шум. Они бросают мебель и бьют стекла. Анна начинает мягко и отчаянно шептать что-то про себя. Я смутно узнаю в ее словах «Отче наш».

— Мы должны что-нибудь сделать, — мысленно говорю я Кристиану.

Он опять качает головой. — Мы в меньшинстве. Здесь два ангела, Клара, а твой папа сказал, что мы не сможем победить даже одного из них, если начнем бороться. К тому же я Трипл. И у нас нет ни малейшего шанса в сражении с ними.

Я кусаю губу. — Но мы должны помочь Анжеле.

Он качает головой. — Мы должны выяснить, где сейчас находится Веб. Вот что Анжела бы от нас хотела, — говорит он. Я могу почувствовать его желание убежать. Я чувствую его почти панический страх, растущий в нем в этот момент все сильнее и сильнее. Он не боится за себя. Он боится за меня. Он хочет посадить меня в свой грузовик и уехать далеко отсюда. Он знает, что если мы останемся, все будет точно так, как в его видении, которое заканчивается на том, что я лежу вся в крови и смотрю на него стеклянными глазами. Он не может позволить, чтобы это случилось.

Теперь моя очередь отрицательно качать головой. — Мы не можем просто взять и оставить Анжелу.

— Его здесь нет. Я же сказала вам, — говорит Анжела.

— Ты моя, — говорит Азаэль твердым голосом, начиная терять терпение. Пол скрипит под его весом, когда он делает шаг в ее сторону. — Ты кровь от моей крови, плоть от моей плоти, и этот ребенок принадлежит мне. Оно мое. И я найду это.

— Его, — она снова мягко поправляет.

Другие возвращаются.

— Ребенка нет, — докладывает женский голос. — Но мы нашли кроватку в одной из задних комнат. — Затем они начинают громить кухню, выдвигая ящики и бросая вещи на пол.

Анна начинает молиться громче.

— Достаточно, — говорит Азаэль, его голос снова звучит спокойно. — Скажите нам, где он.

— Его здесь нет, — говорит Анжела, срывающимся голосом. — Я отослала его подальше отсюда.

— Куда? — спрашивает Азаэль снова, на этот раз менее терпеливо. — Куда ты его отослала?

Она не отвечает.

— Анжела, — просит Пен. — Пожалуйста, скажи ему. Просто скажи ему, и он отпустит вас.

Азаэль удивленно спрашивает:

— О-о, Пенами, ты действительно заботишься о ней, не так ли? Как забавно. Я не мог себе представить, когда отправлял тебя проверить сведения о моей давно потерянной дочери в Италии, что ты потеряешь свое маленькое серое сердечко. Но, полагаю, я тебя понимаю. Действительно понимаю. Она так молода, не правда ли? И свежа, словно нежный зеленый росток, пробивающийся из земли.

Я снова вижу образ женщины. Он несет ее и его лицо прижимается к ее белой, пульсирующей шее.

— Итак, — продолжает Азаэль, — делай так, как велит тебе твой любовник. Скажи нам, куда ты дела ребенка.

— Нет.

Он вздыхает.

— Очень хорошо. Мне не нравится использовать особую тактику, но ... Дезмонд, можешь задержать ее мать на минуту?

Слышны чьи-то шаги. Анна перестает молиться, когда ее отрывают от Анжелы. Затем она начинает произносить вслух:

— Да приидет Царствие Твое, да прибудет воля Твоя, яко на небеси и на земли́...

— Аминь. Надеюсь, что Он слушает все это, — говорит Азаэль. — Так вот, скажи мне, что я хочу знать, или твоя мама умрет.

Я слышу вздох Анжелы. Я бросаю отчаянный взгляд на Кристиана, в моей голове все смешалось. — Что мы можем сделать?

— Это очень просто, — говорит Азаэль. — Твоя мать или твой сын. Но подумай, если ты расскажешь нам, где найти младенца, я обещаю тебе, что он будет в безопасности от зла. Я буду воспитывать его как своего собственного ребенка.

— Да, прекрасно. Я твой ребенок, — говорит Анжела, — и признаюсь, ты никудышный отец.

Он удивленно смеется у нее за спиной, говоря:

— Тогда, будь моей дочерью, как и эти две милые девушки — твои сестры, ну, ты знаешь. Я дам тебе комнату в своем доме, место за моим столом… Место на моей стороне.

— В аду, ты хотел сказать, — говорит она.

— Ад не так уж и плох. Мы свободны. Ангелы — цари, и ты могла бы быть принцессой. Ты могла бы остаться со своим ребенком.

— Я не сделаю этого, — говорит Анна.

— Пойдем со мной, и мы оставим твою маму в покое на всю оставшуюся жизнь, — обещает Азаэль.

— Нет. Помни, чему я тебя учила, — шепчет Анна. — Не беспокойся обо мне. Они могут убить мое тело, но они никогда не смогут навредить моей душе.

— Ты так в этом уверена? — спрашивает Азаэль. — Оливия, иди сюда, дорогая. Возможно, мы должны просветить ее. Это, — он делает короткую паузу, — очень особенный тип кинжала. Я называю его «Дубайум-Альта». Его лезвие способно нанести тяжелые увечья, причем, как телу, так и душе. Если я прикажу, девочка моя, то Оливия разорвет твою душу в клочья. Думаю, что это доставит ей огромное наслаждение.

— Не введи нас в искушение...

— Оливия, — говорит он.

Я не слышу движения той, кого зовут Оливия, но вдруг Анна издает долгий, мучительный крик.

— Мама, — шепчет Анжела, когда Анна растворяется в рваных рыдания.

Я чувствую вкус крови, сильно прикусая свои губы. Рука Кристиана спускается вниз по моей руке, достаточно сильно, чтобы причинить боль.

— Нет, — говорит он.

— Я вызову сияние, — говорю я, — и уничтожим их, прежде чем они еще что-нибудь сделают..

Я чувствую, что он обдумывает возможные сценарии, но никакой из них не сработает, ни один из них не закончится так, как мы хотим, чтобы все были вместе и в безопасности.

— Его нельзя использовать, — говорит он. — Они слишком быстры. Даже с эффектом неожиданности, который, безусловно, будет на нашей стороне, там их слишком много. Они слишком сильны.

— … И избави нас от лукавого, — произносит конец молитвы Анна.

— Она повторяет ее, как заезженная пластинка, не так ли? Оливия, милая ...

Анна снова кричит.

— Остановись, — говорит Анжела. — Стой, не причиняй ей вред! — Она делает глубокий вдох. — Я отведу вас к Вебу.

— Отлично, — почти мурлычет Азаэль.

— Нет, Анжела, — слабо умоляет Анна, словно говоря слишком многое.

— Ты должен пообещать мне, что о нем будут заботиться, что он будет в безопасности, — говорит Анжела.

— Даю тебе слово, — говорит Азаэль. — Ни один волос с его головы не упадет.

— Хорошо, тогда пошли, — говорит она.

Кристиан начинает тянуть меня вниз по лестнице.

Но Азаэль вздыхает.

— Я хотел бы верить тебе, моя дорогая…

— Что? — недоумевает Анжела.

— У тебя нет намерения привести нас к своему сыну. Ненавижу мысль о том, что ты предашь нас, поведя к нему по ложному пути.

— Нет, клянусь...

— Ты дашь мне то, чего я хочу, — говорит он почти весело. — В конце концов. Уверен, несколько часов в аду, и ты сделаешь мне чертеж пути, следуя по которому я найду ребенка. — Голос его твердеет. — Все в порядке, Оливия. Я устал играть в игры.

— Подожди! — Говорит Анджела отчаянно. — Я сказала бы...

Кто-то затыкает рот — приглушенный кашель, удушье.

— Мама! — Анжела плачет, борясь против чьих-то рук. — Мама! Мама!

Анна хрипло шепчет:

— Господи, помоги мне, — и падает на пол.

Я чувствую запах ее крови.

Господи, помоги мне.

— Мама, — шепчет Анжела. — Нет…

Реальность того, что произошло, накатывает на меня, словно волна. Мы слишком долго ждали. Мы слишком напуганы, чтобы действовать. Мы позволили этому случиться. Мы позволили им убить ее.

— Поехали, — говорит Азаэль.

Они стремительно двигаются в сторону двери, давая Кристиану всего лишь несколько секунд, чтобы стащить меня вниз по лестнице, до того как мы увидели их. Времени не хватит, чтобы пробежать через вестибюль и выйти на улицу. Он тянет меня внутрь зала, двигаясь вслепую в темноте.

Несколько минут я стою в темноте, дрожа, и мои глаза никак не могут сфокусироваться. У меня появляются спазмы желудка, но в то же время я чувствую, как ни странно, что отдаляюсь от своего тела. Такое ощущение, словно я вижу себя издалека. Прям как в видении. В моем видении.

Анна мертва. Анжела отправляется в ад. И я ничего не могу с этим поделать.

Группа спускается по лестнице, и из того немногого, что я могу видеть сквозь двойную щель в бархатных шторах, так это то, что Пен идет первый, затем Анжела, которая находится в окружении двух одинаково одетых темноволосых девочек. Я не вижу их лиц, но в них кое-что меня поражает — они молоды, примерно моего возраста, может быть, даже моложе. Я вижу лицо Анжелы, когда она проходит мимо шокированная. Слезы поблескивают на ее щеках. Она опускает свои глаза вниз. Затем идет парень, которого я никогда прежде не видела. Он не спеша подходит к одному, которого, как я полагаю, зовут Дезмонд. И, наконец, позади всех идет человек в черном костюме, который выглядит как Семъйяза, но находясь на таком расстоянии, я сомневаюсь, что я могу различить их. Он поднимает руку, и все останавливаются в середине вестибюля.

— Вы, — говорит он. — Я хочу, чтобы вы остались и прибрались здесь.

— Прибрались? — повторяет одна из девушек, почти со стоном. — Но, Отец ...

— Сожгите это место, — говорит он.

— Но как мы должны будем вернуться? — спрашивает другая.

— Просто сделайте это, — говорит он раздраженно.

Дезмонд отвернулся, и одна из девушек начала колотить его изо всех сил в грудь. Он поднимает кулак, чтобы ответить ей, но Aзаэль останавливает его, положив руку ему на плечо в отцовской манере, после чего поворачивается к Анжеле и осторожно берет ее за волосы на затылке. Он улыбается, наклоняется близко к ее уху и шепчет:

— Это, дитя мое, то самое место, где ты должна оставить всякую надежду.

Они исчезают.

Первая девушка издает звук отвращения. Она заваливается на пол с оглушительным грохотом.

— Почему нам всегда достается самая дерьмовая работа?

Я ожидаю, что Пен тоже исчезнет прямо сейчас, когда всю его грязную работу уже сделали, но он остается. Он заходит в театр и дергает занавеску, заставляя Кристиана и меня красться еще дальше в центр аудитории, еще глубже в тень, укрывшись среди мест.

— Весь мир — театр, — рассеянно говорит Пен, словно разговаривая сам с собой, — … в нём женщины, мужчины — все актеры. 20

— О чем ты говоришь? — одна из девушек спрашивает его. Их голоса похожи, словно они близнецы или что-то типа того, хотя одна из них одета в кучу поблескивающих серебряных браслетов, которые соединяются вместе, когда она движется. С этим звуком, они разрушают кассовый аппарат на прилавке прохладительных напитков и вытаскивают все мелкие деньги.

— Я думала, ты ушел вместе с отцом, — говорит она Пену. — Ты можешь вернуться к своей маленькой подружке в Риме. Ты дашь нам уехать домой? Позволишь? Это было бы так мило с твоей стороны.

— Весь мир — театр, — шепчет он, словно не слышит ее. — Сцена.

Он крутится, открывая занавес, и мы вновь проваливаемся в полную тьму.

— Ну, — девушка мурлычет, — мы можем сделать то, что заслужит твоего внимания.

Нет ответа. Он ушел.

— Быстрее, — бормочет одна из близняшек. — Где следующий железнодорожный вокзал? Бьюсь об заклад, в пяти сотнях миль отсюда. Тупой провинциальный город.

— Однако, ты должна признать, Пен сексуальный, — дразнит ее вторая близняшка. — Я не возражала бы сделать ему одолжение.

— Просто потому, что у него молодое и горячее тело, еще не означает, что он не старичок внутри, — констатирует первая близняшка.

— Это верно, я и забыла, — говорит вторая девушка, очевидно, жуя что-то, скорее всего, конфеты из-под прилавка. — Ты ухлестываешь только за мелкими ребятами.

— Заткнись. Давай, уже покончим с этим, — говорит одна близняшка другой.

Они затихают на минуту. Мое сердце барабанит в ушах, жестко и быстро. Затем я улавливаю запах дыма в воздухе.

Это оно.

Я знаю, как это произойдет. Я видела это уже слишком много раз. Но, даже не смотря на то, что я знаю, как все это произойдет, в реальной жизни, я все еще сохраняю надежду на то, что они просто сейчас уйдут. Я слышу их громкие голоса в стороне двери, и мне хочется, чтобы на этот раз они ушли, и тогда мы сможем выбраться из этой черной дыры, окружающей нас. Я сбегаю наверх, найду все еще живую Анну и исцелю ее. Мы найдем Веба. Все будет хорошо.

Но затем, как это всегда и бывает, раздается высокий пронзительный крик, приглушенный и испуганный.

И я возвращаюсь в реальность.

Веб здесь, с нами. Он где-то в темноте.

Я чувствую, как позади меня, словно сжатая пружина, напрягся Кристиан.

— Что это было? — спрашивает одна из близнецов. — Тсссс, помолчи.

Словно по команде, плач резко останавливается. Тишина. Я задерживаю дыхание.

Затем часть занавеса отодвигается, посылая луч света на середину зала.

— Там что-то есть. Смотри, свет. — Они двигаются вдоль стены.

— Я не могу найти этот глупый переключатель.

Первая смеется.

— Посмотри сюда.

Огненный шар пролетает над моей головой и ударяется задней стороной о стену, которая мгновенно воспламеняется. Я ослеплена светом.

Кристиан не дожидается, пока они увидят нас.

— Ложись! — кричит он, его меч, словно факел, сияет в его руке. Я ныряю в проход, который какой-то косой и неудобный. Я лежу, пока Кристиан перепрыгивает через меня, занося свой клинок над черным кинжалом злой близняшки. Лезвие потрескивает и раскалывается, но у девушки появляется еще один в ее руке, прежде чем первый полностью распадается. Она бросается на Кристиана сверху вниз, скользя на ногах, но он отодвигается в сторону. Другая девушка, шипит, пытаясь зайти со своего фланга.

— Кто ты такой? — Она кидает в него кинжалом, и он легко отклоняет ее удар.

Они даже не заметили меня.

Я отползаю назад, пока моя спина не натыкается на стул. Я смотрю, как Кристиан получает очередной удар от второй близняшки, двигаясь так быстро, что я раньше никогда подобного не видела. Вдруг он меняет направление в сторону одной из них, поворачивается и бросает ее во вторую. Они шатаются, но быстро восстанавливаются, выступая вперед. Первая прыгает через ряд сидений, а другая, старается уцепиться за него, но он отступает, держа их перед собой. Они напоминают мне змей, которые движутся плавно, целенаправленно, синхронно.

Теперь огонь распространился на тяжелые занавесы, весящие по краям сцены, наполняя комнату густым черным дымом, ползущим над головой. Ребенок снова начинает плакать, на этот раз громче и яростнее. Близняшки разворачиваются в сторону звука.

Кристиан поворачивается, чтобы встать между ними и ребенком. Он достает меч, кружа и разрезая пространство, пытаясь удержать их на расстоянии, почти танцуя. Я никогда не видела подобного на наших тренировках. В нем столько ярости, что аж дух захватывает. Но он утомлен. И это я тоже вижу.

Мне нужно встать, думаю я. Мне нужно достать свой собственный меч, и помочь ему.

Я сгибаю свои ноги под собой и поднимаюсь на ноги.

— Нет, не подходи, — отвечает Кристиан на мой взгляд. — Я задержу их. Найди малыша.

Веб. Мой мозг пытается сосредоточиться. Мне нужно найти Веба.

Я спотыкаюсь на сцене и падаю за занавес, в одну из крошечных раздевалок. Там везде ткань, валяющаяся рулонами, костюмы… Я обступаю их, пытаясь думать, как младенец. Я стараюсь прислушиваться к его плачу, но он снова прекращается.

— Веб! — зову я, хотя он, очевидно, не может мне ответить. — Веб, где ты?

Я иду к гардеробной с другой стороны сцены, но там пусто. Огонь заполонил эту сторону, и я, буквально, чувствую его жар. Что-то щелкает надо мной, и одна из лампочек осыпается осколками на пол, заставляя меня кричать. Здесь темно, сзади тоже чертовски темно и ничего не видно.

— Плач, Веб, плач, — ору я. Я слышу, как Кристиан кричит от боли где-то впереди, возле двери в вестибюль. Я должна что-то сделать.

Я иду к центру сцены. Я больше не вижу яркие всплески меча Кристиана или тени близнецов. Зал полностью охвачен огнем. Пройдет не так много времени, прежде чем я не смогу дышать, не смогу видеть, не смогу выбраться отсюда.

Но я не могу выбраться отсюда без Веба.

И потом я вспоминаю, что позади меня должен быть люк. Анжела показала его однажды, когда нам было скучно во время наших посиделок в «Ангельском клубе». Пространство под сценой достаточно большое, чтобы там мог поместиться человек, в те моменты спектакля, когда человек должен был исчезнуть.

«trp dr»

Анжела пыталась сказать мне про этот люк.

Я останавливаюсь на месте и начинаю крушить половицы, после чего опускаюсь глубоко вниз, в темные глубины, кашляя от растущего дыма, и мои пальцы касаются чего-то мягкого и теплого. Чего-то живого.

Я вытаскиваю сверток, завернутый в одеяло.

Веб.

Мне не нужно много времени, чтобы заново познакомиться. Я поворачиваю голову прямо к задней двери, которая ведет в переулок позади здания. Кристиан, думаю я. Я иду к нему. Я вылезаю.

Но не успела я сделать и трех шагов, как вижу близнецов, загородивших мне выход.

Спотыкаясь, я отступаю назад.

Они подруги моего брата. По крайней мере, одна из них.

— Люси, — сказала я, посмотрев на них в замешательстве.

— Клара Гарднер, — говорит она, звеня браслетами. Ее темные глаза широко раскрыты от удивления. — Боже мой, — она улыбается. — Какое совпадение, что из всех мест на земле мы встретились с тобой здесь. Клара, я бы хотела представить тебе мою сестру, Оливию, — говорит она.

Уверена, именно она убила Анну. Эта девушка, просто убила мать моей подруги.

— Ты очаровательна, я в этом уверена, — говорит Оливия, хотя я ей явно не нравлюсь. — Отдай нам ребенка, — говорит она. — Все кончено.

Я взглянула через плечо, назад, в зал. Где Кристиан?

— О-о, мы позаботились о твоем друге, хотя он все-таки очень старался победить. Это была хорошая драка, — говорит Люси небрежно. — Теперь отдай нам ребенка. Если ты отдашь его сейчас, я обещаю, что убью тебя быстро и безболезненно.

Мое горло отчаянно першит в при мысли, что сейчас Кристиан лежит в темноте где-то под нами, мертвый или умирает, и его душа была обнажена. Я прижимаю Веба еще крепче к груди. Он такой тихий, слишком тихий, думаю я, но я могу беспокоиться об этом, не в данный момент.

— Дай мне ребенка, — говорит Люси.

Я отрицательно качаю головой.

Она вздыхает, будто я на самом деле разрушаю ее планы на день.

— Я собираюсь насладиться процессом, когда буду убивать тебя. — Черный кинжал появляется в ее руке. Я чувствую своего рода шум от вибрации, которая резонирует через меня. Она подходит ко мне ближе. — Я просто обожаю твоего брата, ты же знаешь, — она смеется. — Он самый лучший друг, какой у меня когда-либо был. Такой внимательный. Такой сексуальный. Ему будет очень плохо, когда он узнает, что его сестра умерла. Несчастный случай при пожаре. Ему понадобится столько сил, чтобы пройти через это.

Она пытается подстрекать меня, и я это прекрасно понимаю, но во мне ничего не пробуждается, чтобы бороться с ней. Я долго не выдержу. Краем глаза я вижу, как Оливия начинает двигаться на меня со стороны. Они заставляют меня отступать к краю сцены. Даже если бы я была в силах бороться с ними, то все равно я никогда не смогу удержать их обеих. Не с Вебом на руках.

Они окружают меня, чтобы прикончить.

Мне нужно вызвать сияние, думаю я. Не знаю, заставит ли оно их отступить, как в случае с Черными Крыльями, но я должна попробовать. Это мой единственный шанс.

Я закрываю глаза.

Я пытаюсь освободить разум.

Сфокусироваться.

Каждый раз, когда я призывала его, то сияние приходило ко мне: в тот день в лесу с мамой, когда я дралась с Семъйязой; в ночь автомобильной аварии, после выпускного вечера; в любой момент, когда я действительно в нем нуждалась, оно было со мной. И тогда я, буквально, начинала сиять. Но прямо сейчас во мне не было никакого сияния, если даже оно и есть, то я не могу почувствовать его. Я не могу получить к нему доступ.

Все, что я чувствую сейчас — это тьма. Кажется, я собираюсь проиграть эту битву. Кристиан предвидел это.

Я собираюсь умереть.

— Нет, — голос Кристиана возникает в моей голове. — Нет, ты не умрешь.

Слезы счастья у меня на глазах.

— Ты не умер, — говорю я.

— Мне нужно, чтобы ты сделала то, что я тебе скажу, когда я скажу тебе это сделать. Хорошо?

— Хорошо.

Я слышу звук сирен вдали.

— Отдай. Нам. Ребенка. — Оливия подошла достаточно близко, теперь она может с легкостью ударить меня. Она поднимает кинжал.

— Катись... к черту, — говорю я сквозь зубы. Может быть, какой-то огонь остался во мне, в конце концов.

— Подними Веба над головой! Сейчас! — кричит Кристиан в моей голове, и я, не раздумывая, просто делаю то, что он просит. Я поднимаю ребенка, а Кристиан выскакивает из оркестровой ямы на сцену, и сияние его меча испускает ослепительные брызги света, проходящего через меня от плеча до бедра. Я чувствую, как оно проходит сквозь мою одежду, но когда оно касается моей кожи, возникает тепло.

— Нееет! — кричит кто-то.

Ошеломленная, я опускаю Веба обратно на руки, прижимая к себе, и вот именно тогда я вижу Люси, которая стоит со своими браслетами в нескольких футах от него, и ее лицо представляет собой маску гнева и неверия. Она кричит словно животное в агонии.

А Оливия падает у моих ног, мертвая.

Сократив расстояние почти в два раза, сияние меча Кристиана убивает ее.

— Я убью тебя! — кричит Люси, глядя на меня, выпученными от злости глазами, сжимая черный кинжал в кулаке.

Но Кристиан сейчас стоит рядом со мной, держа меч в руке. Звуки сирен все громче. В любую минуту на этом месте будут пожарные.

Люси смотрит в сторону выхода.

— Клянусь, я убью тебя, Клара Гарднер, — слеза катится вниз по ее лицу, свисая с ее подбородка в течение нескольких секунд, прежде чем падет с него на пол. — Я сделаю так, что ты будешь страдать, –говорит она, а потом поворачивается и бежит по проходу театра, проскальзывая сквозь дым и пламя, и выбегает на улицу.

Я слышу, как она плачет, когда убегает.

Я не смотрю на Оливию. Не могу. Я поворачиваюсь, желчь поднимается в горле, когда я осознаю, что я вся в ее крови, моя рубашка пропитана ею, плечи и руки забрызганы кровью.

Раньше я считала, что это место безопасное. Место, где все мы можем говорить друг с другом обо всем и быть самими собой. Волшебное место.

Теперь же все потеряно. Все вокруг нас сгорело. Исчезло.

Анжела пропала.

Постепенно я стала осознавать, что Кристиан стоит передо мной, задыхаясь и прижимая рубашку к своему ребру.

— С тобой все в порядке? — спрашивает он, сжимая мое плечо. — Я не причинил тебе боль?

— Нет, — отвечаю на оба вопроса, а потом вижу, что у него идет кровь. — Ты ранен.

— Я выживу, — говорит он. И в этот же момент мы услышали, как закричали голоса в холле. — Мы должны выбраться отсюда. Сейчас же.

Мы спешим к выходу в переулок позади театра. Прохладный ночной воздух холодит мою кожу, мои легкие, и я снова могу дышать.

— Нужно взлететь, — говорит Кристиан. Он раскрывает свои крылья. Черные пятнышки выделяются на его белых перьях, словно чернила разлившиеся по бумаге.

Мое сердце сейчас такое тяжелое от ужаса и шока, из-за жалости к Анне, из-за страха за Анжелу, из-за смерти Оливии. И я понимаю, что полет не представляется возможным сейчас. Я качаю головой.

— Я не могу.

Он смотрит вниз, на землю, в течение минуты, размышляя, а затем согласно кивает и убирает свои крылья.

— Хорошо. Мы обойдем вокруг и уедем на моем грузовике. Думаю, это наилучший вариант. Все в порядке?

Я киваю.

— Ты его нашла? — спрашивает Кристиан.

Я смотрю вниз на круглое личико Веба. Он смотрит на меня широкими янтарными глазами.

Глаза Анжелы. Он кашляет. Я притягиваю его ближе и крепко обнимаю.

— Я держу его, — говорю я, а затем мы бежим, бежим сквозь задымленные улицы Джексона.

Руки Кристиана дрожат, когда он заводит машину. Его челюсть сжимается, и когда грузовик заводится мы отъезжаем подальше от обочины. Ни один из нас не говорит ничего на протяжении довольно долгого времени, и единственным звуком в машине был звук рычащего двигателя. Мне хочется сказать ему, что он едет слишком быстро, и что последнее, что нам сейчас нужно, это разбиться с ребенком на переднем сиденье, но у меня нет сил. Он делает все, что может.

— Куда мы едем? — спрашиваю я, когда он сворачивает на дорогу, которая выведет нас из города.

— Не знаю, — говорит он. — Девушка, которую я не ... — Он перестает говорить на минуту и поверхностно дышит, словно он старается сдержать рвотный порыв. — Она, вероятно, вызовет подкрепление. Не знаю, как много времени займет, чтобы спуститься в ад и обратно.

— Люси, — шепчу я.

Он пристально смотрит на меня.

— Откуда ты знаешь ее имя?

— Она подруга Джеффри.

Если это вообще возможно.

— А она знает, кто ты? Она знает твое имя?

— Да.

— Тогда мы не можем вернуться домой, — говорит он, как будто это все решает.

Мне охватывает паника.

— Почему? Это священная земля для нас обоих. Оно будет безопасным.

Он качает головой.

— Священная земля работает в случае с Черными Крыльями, но не в случае с Триплами. — Он делает глубокий вдох. — Нам нужно уйти, — говорит он медленно, не спеша, потому что знает, что это расстроило меня. — Они будут охотиться за тобой. Они будут охотиться и за ребенком. Мы должны убраться подальше отсюда.

— Но Анжела...

— Анжела хотела бы, чтобы мы держали Веба в безопасности, — говорит он.

Я прекрасно понимаю, что он прав, но на данный момент я ощущаю, что если мы уйдем отсюда сейчас, если я покину это место, то мы никогда сюда больше не вернемся. Мы будем всегда убегать. Нам всегда будет страшно.

— Клара, пожалуйста, — негромко говорит он. — Мы что-нибудь придумаем. Но сейчас мне нужно, чтобы ты мне доверяла. Я хочу, чтобы ты была в безопасности.

Я сглатываю и киваю. Кристиан на секунду с облегчением опускает голову, затем просовывает руку под свое сиденье и вытаскивает выцветший атлас автомобильных дорог. Он открывает карту США и укладывает ее поперек приборной панели.

— Закрой глаза и положи палец на карту, — говорит он. — Куда укажешь, туда мы и пойдем.

Я зажмурилась и прикоснулась пальцем к странице.

Интересно, увижу ли я когда-нибудь Такера снова.

Мы ехали всю ночь. Утром мы задержались, чтобы помыться, а потом Кристиан решил заехать в «Walmart»21 за новой одеждой, детским автомобильным креслом и другими детскими принадлежностями. Он удивляет меня, когда раскрывает серебряную шкатулку на сиденье своего грузовика, чтобы показать боевой комплект для побега: кучу документов, свидетельств о рождении, поддельные водительские удостоверения, нечто, что выглядит как страховые документы, и самую большую кучу денег, которую я когда-либо видела.

— Мой дядя, — говорит он, объясняя. — Он мог видеть будущее, и порой не только свое, но и окружающих. Он всегда говорил, что когда-нибудь мне надо будет сбежать.

Его дядя был немного экстремальным. Но потом, мы же все-таки здесь. Убегаем.

Я стараюсь накормить Веба из бутылочки, но он ничего не ест. Он просто смотрит на меня сейчас и начинает плакать. Сильно. Я ничего не делаю, и, кажется, это помогает. Я не его мать. — Где моя мама? — Я могу почувствовать, как он хочет знать ответы на все свои вопросы. — Моя бабушка? Что ты сделала с ними?

— Тебе нужно попытаться отдохнуть, — говорит Кристиан, после того, как мы свернули обратно на шоссе и Веб, убаюканный вибраций от дороги, в конце концов, уснул.

Нет никакой возможности. Всякий раз, когда я закрываю глаза, то возвращаюсь в театр, слушая, как кто-то убивает мать моей подруги. Я нахожусь в темной комнате в ожидании смертного приговора для себя. Смотрю, как кто-то умирает прямо передо мной. Вместо этого я залезаю в карман и достаю сотовый, после чего звоню Билли, уже в десятый раз с тех пор, как мы бежали из Джексона.

Она не отвечает, и это заставляет меня беспокоиться о том, что Люси уже наверняка вернулась обратно в ад и теперь сплотилась с какой-то злой армией нежити, и сейчас они уже на полпути к моему дому в поисках меня, возможно, натыкаясь на ничего не подозревающую Билли.

Я продолжаю представлять это, словно сцену из фильма ужасов, где Люси, стоит перед автоответчиком, смеясь, и слушает мой голос, пытающийся предупредить Билли.

— Привет, Билли, это Клара, — говорю я в трубку. Мой голос дрожит. — Позвони мне. Это очень важно.

— Я уверен, что с ней все в порядке, — говорит Кристиан после того, как я повесила трубку. –Билли может позаботиться о себе.

Я думаю о крови. Звук замертво падающего тела Оливии.

— Все хорошо, Клара, — бормочет Кристиан. — Мы в безопасности.

Я оборачиваюсь, чтобы выглянуть в окно. Мы проезжаем хребет полный ветряных мельниц: высокие белые ветряные мельницы, их пропеллеры кружащиеся вокруг и разрезающие воздух. Облака отбрасывают тени, когда перемещаются между солнцем и землей, словно темные твари, шатающиеся по земле. Интересно, будем ли мы когда-нибудь в безопасности?

Кристиан убирает одну руку с руля и тянется ко мне. Он проводит большим пальцем поперек моего кулака, пытаясь утешить меня, как и всегда. Он наполняет меня своей силой.

Но все, что я чувствую сейчас — слабость.

ГЛАВА 15. РАЗЫГРЫВАЯ СПЕКТАКЛЬ

Местом, которое я указала на карте, был Линкольн, штат Небраска. Когда мы прибыли туда, то нашли гостиницу. Администратор — стоящая за стойкой регистрации круглая женщина на вид лет пятидесяти — улыбается нам, словно мы молодожены, и наклоняется над стойкой, чтобы взглянуть на Веба.

— Ой, он такой крошечный, — говорит она. — Сколько ему?

— Девять дней, — отвечаю я, внезапно занервничав, и выражение ее лица четко отражает, что она думает, будто девять дней — слишком рано для того, чтобы путешествовать с ребенком, но это уже не ее дело.

— Мы навещаем родственников, — говорит Кристиан, обнимая меня за талию и притягивая к себе, так, словно он не может выдержать, когда мы стоим в шести дюймах друг от друга. — Конечно, оставаться в гостинице — не лучший из вариантов, но что мы можем сделать? Она не ладит с моей матерью.

Как легко он включился в свою роль: преданный муж, лишенный сна отец.

— Поверьте мне, я вас понимаю, — говорит леди, почти лукаво. — У нас есть переносные кроватки. Вам нужна одна?

— Да, спасибо. Вы просто наш спаситель, — отвечает Кристиан, и я клянусь, она краснеет, когда он поворачивается демонстрируя свою лучшую улыбку. Он приобнимает меня, пока мы идем по коридору, но когда мы начинаем ждать лифт, его лицо снова становится мрачным.

Мы кладем Веба в переносную детскую люльку, стоящую рядом с кроватью, и он сразу погружается в сон. Полагаю, что дети в его возрасте много спят. Я набираю номер пиццерии в Маунтин-Вью, надеясь поговорить с Джефри, хотя, кто знает, что я должна сказать ему. Как вы сообщите своему брату, что его девушка смертоносное Черное Крыло, являющееся Триплом, и она только что поклялась убить меня?

— Его здесь нет, — говорит Джейк, когда я спрашиваю о Джефри. — Сегодня у него выходной.

— Ну, можешь передать ему, чтобы он перезвонил мне? — прошу я, и он издает неопределенный звук и кладет трубку.

Я не знаю, что еще сделать.

Кристиан настаивает, чтобы я первая заняла душ. Я стою под обжигающей струей и тру свою кожу, пока она не начинает болеть, смывая последние пятна крови Оливии. Когда после я стою перед запотевшим зеркалом, расчесывая волосы, кажется, мое собственное лицо обвиняет меня.

Слабая.

Ты не пыталась спасти Анну или остановить их от похищения Анжелы, ты даже не попробовала.

Трусливая.

Ты потратила столько часов, учась использовать сияющий меч, потому что твой отец говорил, что тебе необходимо научиться этому, но когда настал момент, ты даже не смогла его вызвать.

Слабая.

Я сжимаю расческу так сильно, что мои костяшки становятся белыми. Я больше не встречаюсь со своими глазами в зеркале, пока не заканчиваю с волосами.

Когда я открываю дверь, Кристиан сидит, скрестив ноги, на односпальной кровати королевского размера, уставившись на рисунок, висящий на стене, на котором изображена огромная белая птица с длинными лапами и красными полосами на верхней части головы, расправляющая свои крылья. Ее когти касаются воды, и я не уверена, что это означает — взлет или приземление.

Неудачница, думаю я, вспоминая свою неспособность вызвать крылья в « …. Подвязке». Даже в таком элементарном деле, как полет, я провалилась.

Кристиан смотрит на меня. Я прочищаю горло и показываю жестом, что его очередь использовать ванную. Он кивает, поднимается и проходит мимо меня. Его движения негибкие и вялые, словно его мышцы только сейчас почувствовали на себе весь ад, через который он прошел в последние двадцать четыре часа.

Я сижу на кровати и слушаю, как работает душ, как дышит Веб, как тикают часы на тумбочке и ворчит мой желудок. Через пять минут вода резко останавливается, занавеска душа отодвигается в сторону, слышатся торопливые шаги по полу ванной, бег, а затем стук крышки унитаза. Кристиана тошнит. Я вскакиваю на ноги и иду к двери, но я боюсь открыть ее. Он не захочет, чтобы я видела это. Я кладу руку на гладко окрашенный костяк двери и закрываю глаза, когда слышу, что его снова рвет. Стон.

Я мягко стучу.

— Я в порядке, — мысленно говорит он, но я понимаю, что он не в порядке. Я никогда не чувствовала его таким.

— Я вхожу, — говорю я.

— Дай мне минуту. — Слышится как сливает унитаз.

Когда я захожу, он уже стоит у раковины, обернув полотенце вокруг талии, и чистит зубы. Он снимает обертку со стакана на стойке и наполняет его водой, после чего делает большой глоток, полощет рот и сплевывает.

Его глаза наполнены стыдом, когда они встречают мои в зеркале.

Неудачник. Он тоже это чувствует.

Я отвожу взгляд, невольно глядя вниз по его телу, и вот тогда-то я и замечаю неровную рану на его боку.

— Все не так плохо, как выглядит, — говорит он, когда я ахаю. — Но я, возможно, не должен был пропускать тебя в душ первой, потому что она снова открылась.

Не имеет значение, что он говорит. Ведь это глубокая девятидюймовая рана от верхушки левого ребра до его бедра. Она черная по краям. Такое ощущение словно печаль кинжала сжигала его, когда вырезала это.

— Мы должны доставить тебя в госпиталь, — говорю я.

Он качает головой. — И что мы скажем? Что меня атаковали дьявольские близнецы, которые порезали меня ножом, сделанным из печали? — Он морщится, когда я заставляю его склониться над стойкой, чтобы лучше рассмотреть. — Она заживет. Она должна уже затянуться. Я обычно исцеляюсь быстрее, чем в этот раз.

— Это необычный порез, — я поднимаю глаза на него. –— Могу я попытаться привести ее в порядок?

— Я надеялся, что ты это сделаешь.

Я говорю ему сесть на край стойки и встаю перед ним. Мой рот пересох от внезапной нервозности, и я облизываю свои губы, пытаясь сконцентрироваться.

Сосредоточенность.

Отбрасываю все: все мысли, чувства и тихие обвинения, зарывая все в моей душе. Забыть, что произошло. Все то, что я не смогла сделать. Просто начать существовать.

Вызвать сияние.

Несколько минут спустя, я сконфуженно смотрю на Кристиана. Пот блестит на моем лбу. Он кладет руку на мое плечо, чтобы помочь, добавляя свою силу к моей, и я снова пытаюсь вызвать сияние.

И я снова провалилась.

Веб просыпается и начинает плакать, словно кто-то бьет его.

— Мне жаль, — говорю я Кристиану.

— Оно вернется к тебе, — говорит он.

Я бы хотела иметь его уверенность.

— Мы не можем просто оставить рану, вроде этой. Она нуждается в профессиональном уходе.

Он снова качает головой. — Если ты не можешь вылечить ее помощью сияния, мы сделаем это старомодным способом. Я уверен, что где-нибудь здесь у них есть набор для шитья.

Теперь я та, кто испытывает тошноту. — Нет. Ты должен обратиться к врачу.

— Ты вроде как хочешь быть врачом, Клара, — говорит он. — Как насчет того, чтобы начать сейчас?

После того, как вся тяжела часть работы была завершена, он погрузился в глубокий сон, отчасти благодаря маленькой бутылочке гостиничного виски, которую он выпил, перед тем, как я начала зашивать его. Я понимаю, что ничем не могу помочь, но при этом чувствую, что мир движется к своему концу, и все это только первая часть чего-то ужасного, что обязательно наступит. С этой мыслью я сворачиваюсь калачиком рядом с ним.

Я наблюдаю за Вебом, спящим в своей кроватке. Его дыхание кажется затрудненным и неравномерным, и это пугает меня. Я лежу на кровати на животе, мои ноги, свисают через край, и, слежу, как его крошечная грудная клетка движется вверх и вниз, боясь, что она внезапно остановится, но этого не происходит. Он сохраняет свое дыхание, и довольно скоро, обессиленная, я засыпаю.

Я просыпаюсь от звона своего телефона. В течение минуты, я совершенно дезориентирована. Где я? Что я здесь делаю? Что происходит? Веб начинает плакать, а Кристиан бормочет что-то, поворачивается на кровати, стонет и хватается за бок, как будто он забыл, что ранен, но поднимается, чтобы подхватить Веба.

Я нахожу телефон. Это Билли.

— Ох, Билли. Я так волновалась. Ты в порядке?

— Я в порядке?! — восклицает она. — Что случилось с тобой?

Я рассказываю ей. После того как я заканчиваю, она остается тихой на несколько минут. Затем она говорит: — Это плохо, малышка. «… Подвязка» во всех новостях. Они сообщили, что Анна и Анжела Зербино мертвы. Сказали, что они стали жертвами поджога.

— Подожди, — перебиваю я. — Они думают, что Анжела мертва?

Но за тем я понимаю это. Должно быть, пожарные нашли два тела в «… Подвязке»: Анны и Оливии. Оливия примерно такого же роста и веса, что и Анжела. Они сестры, если верить Азаэлю, но мне кажется, что он все-таки говорил правду. Это естественное предположение для властей, которое они могут сделать. Мне интересно, как много времени займет у них, чтобы понять допущенную ошибку.

— Собрание сообщило о том, что было замечено несколько подозрительных фигур, скрывающихся в Джексоне и его окрестностях, и рыщущих там, где их не должно быть, — продолжила Билли. — Корбетт даже заметил несколько из них, прячущихся возле дома. Они определенно ищут тебя. Где ты?

— В Небраске.

— О, Господи.

— Мы не знали, куда нам отправиться, поэтому мы выбрали случайное место, — говорю я беззащитно. Возможно, это и не самое очаровательное место на земле, но оно и не из тех мест, где кому-нибудь пришло бы в голову искать нас.

— Вы все в порядке? — спрашивает Билли. — Никто не ранен?

Я смотрю на Кристиана. Он стоит у окна, держа Веба прижатым к груди, и говорит с ним низким шепотом. Он поворачивается и встречает мои глаза.

— Мы живы, — отвечаю я. — Думаю, это довольно хорошо, учитывая сложившиеся обстоятельства.

— Отлично, слушай, — говорит Билли. — Я хочу, чтобы вы двое отсиделись в течение нескольких дней. Я созову экстренное заседание собрания, и мы увидим, сможем ли мы придумать какой-нибудь план. Потом я позвоню тебе.

— Да. Отсидеться. Думаю, мы сможем сделать это.

— Вы правильно сделали, сбежав отсюда, — говорит она. — Я хочу, чтобы вы были чрезвычайно осторожны. Не звони больше никому. Вообще никому. Не общайся ни с кем. Я буду чувствовать себя намного лучше, будучи уверена, что я единственная, кто знаю, где ты. Я позвоню тебе, как только у нас появится план действий.

План действий звучит так здорово, что я хочу заплакать.

— Позаботьтесь об этом ребенке, — говорит она. — И не забудьте позаботиться о себе. — Она тяжело вздыхает, а затем добавляет:

— Иногда он бывал таким невыносимым.

— Кто? — спрашиваю я.

— Уолтер. Он говорил, что нечто подобное должно случиться. Меня приводит в бешенство тот факт, что этот человек всегда был прав.

Мы затаились на несколько дней. Мы переехали в более приличную гостиницу, где у нас была полностью оборудованная кухня, столовая и гостиная, две спальные комнаты, благодаря чему мы могли закрывать дверь и смотреть телевизор, пока Веб спит. Мы впали в какую-то рутину: Веб просыпается и начинает плакать. Мы играем в камень-ножницы-бумага, чтобы определить, кто будет менять его пеленки. Пытаемся убедить его взять бутылочку с детским питанием. Мы стараемся давать питание различных марок и бутылочки разных форм, но он давится и сплевывает, выглядя взбешенным тем, что нигде не видит Анжелу, и в конечном итоге, он пьет около двух унций^22 детского питания. Мы беспокоимся, что этого недостаточно. После того как он поест, его тошнит, и он начинает снова плакать. Мы умываем его. Мы качаем его, говорим с ним, поем, ездим на лифте вверх и вниз, берем его на длительные прогулки в грузовике, покачиваем, успокаиваем и умоляем, но он плачет часами, и как правило, посреди ночи.

Я уверена, что другие постояльцы гостиницы, невероятно «любят» нас.

В определенный момент он снова засыпает.

Тогда мы уходим на цыпочках, приводим себя в порядок, чистим зубы, съедаем все остатки еды, которые находим в холодильнике. Мы уже помним меню на вынос всех местных ресторанов, в которых в Небраске очень много мясных блюд. Я меняю перевязку на ране Кристиана, которая отказывается заживать. Я пытаюсь вызвать сияние. И снова терплю неудачу. Мы говорим обо всем, кроме того, что произошло в «… Подвязке» той ночью, хотя мы оба знаем, что все, о чем мы можем думать, так только об этом. Мы, словно зомби, сидим на диване, смотря случайные телешоу. А потом, рано утром, всегда слишком рано, Веб просыпается, и мы начинаем все заново.

Я начинаю понимать, почему Анжела была раздраженной.

Тем не менее, хорошие моменты тоже есть. Забавные вещи иногда тоже случаются. Например, однажды, когда Веб пописал на футболку Кристина во время смены пеленок, проявив свой музыкальный вкус на логотип «Coldplay»23, Кристиан просто спокойно кивнул и сказал:

— Так вот как ты к ним относишься, Веб? — И мы смеялись, пока наши бока не заболели. Смеяться так здорово. Это облегчает напряжение.

На четвертую ночь мы расселись на диване после того, как я провела последний час, расхаживая с Вебом. Кристиан потягивается и привлекает мои ноги к себе на колени и начинает массировать их. Я падаю назад со смехом, потому что, то мне щекотно, то я стону от того, как хорошо это ощущается. Так здорово чувствовать, что мы друг с другом, что мы партнеры, которые собираются пройти через все это вместе.

— Думаю, я оглохла, — говорю я, шутя каждый раз, когда Веб перестает плакать и засыпает.

— Когда Билли сказала, что снова позвонит? — отвечает Кристиан, подшучивая надо мной, и я опять смеюсь.

Но что-то внутри меня неприятно извивается, потому что все это напоминает декорации, где мы разыгрываем чужую жизнь, нянчась с чужим ребенком, и все, что мы делаем здесь делаем, так это разыгрываем спектакль.

Пальцы Кристина все еще движутся по моей лодыжке. Он вздыхает.

— Я побежден, — Кристиан встает и направляется в спальню, где спит Веб. — Я возьму первую смену. Спокойной ночи, Клара.

— Спокойной ночи.

Он идет в его комнату и закрывает дверь. Некоторое время я переключаю каналы, но не нахожу ничего интересного. Я выключаю телевизор. Еще рано, всего лишь девять часов, но я умываюсь и переодеваюсь для сна. Я проверяю Веба последний раз и ложусь.

Мне снится Такер. Мы в его лодке плывем по озеру Джексон, растянувшись на одеяле. Запутавшись в объятиях друг друга, мы греемся на солнце. Я полностью умиротворена, практически сплю. Я прижимаюсь лицом к плечу Такера и вдыхаю. Он играет с короткими, мелкими завитками у основания моей шеи — «детскими волосками», как он их называет. Другая его рука поднимается от моего бедра к нежному месту ниже моей руки.

— Не щекочи меня, — предупреждаю я, улыбаясь напротив его кожи.

Он улыбается, словно я посмела дерзить ему, и медленно движется пальцами по задней части моей руки, слегка касаясь и посылая импульсы вниз по всему моему телу.

Я шутливо кусаю его плеча, что вызывает у него еще один смешок. Я поднимаю голову и вглядываюсь в его теплые голубые глаза. Мы оба пытаемся выглядеть серьезно, но терпим неудачу.

— Я думаю, мы должны остаться здесь, Морковка, — говорит он. — Навсегда.

— Я абсолютно с тобой согласна, — бормочу я, целуя его. — «Навсегда» звучит так здорово.

Тень проходит над нами. Такер и я смотрим вверх. Птица парит над нашими головами. Огромная ворона. Она гораздо больше орла, да и вообще она больше чем любая другая птица, которую я когда-либо видела. Медленным кругом она разворачивается высоко над нами, становясь пятном на голубом небе.

Такер поворачивается ко мне с беспокойством в глазах. — Это ведь просто птица, верно?

Я не отвечаю. Страх движется, словно замороженный лед, по моим венам, когда еще птица присоединяется к первой, покачиваясь в воздухе высоко над нами. Затем присоединяется еще одна, и еще одна, и так до тех пор, пока я не сбиваюсь со счета. Воздух становится холоднее. Кажется, словно озеро под нами вот-вот замерзнет. Я могу почувствовать, что глаза птиц устремлены на нас, когда они поворачиваются, уплотняя круг.

— Клара? — говорит Такер. Его дыхание выходит паром.

Я смотрю вверх, мое сердце колотится. Они ждут подходящего момента, чтобы пикировать и разодрать нас своими острыми клювами и когтями. Чтобы оторвать нас друг от друга.

Они ждут.

Стервятники кружат подобным образом, когда кто-то мертв или умирает. Вот и эти птицы смотрят на нас, как стервятники.

— Эх, ну… — говорит Такер, пожимая плечами, — … мы всегда знали, что все это было слишком здорово, чтобы долго продолжаться.

Следующим утром мы с Кристианом моем посуду. Стоя плечом к плечу у раковины, я мою посуду, а он ее вытирает. И вдруг совершенно неожиданно, он говорит:

— Есть кое-что, что я должен сказать тебе.

— Хорошо, — говорю я осторожно.

Он выходит из комнаты на минуту, и когда возвращается назад, то держит черно-белый блокнот.

Дневник Анжелы.

— Ты возвращался назад, — говорю я пораженно.

Он кивает. — Прошлой ночью. Я полетел назад в «…. Подвязку» и нашел его в сундуке, в ее спальни, которая не сгорела.

— Зачем? — задыхаюсь я. — Это так опасно! Билли сказала, что там повсюду рыскают Черные Крылья, пытаясь найти нас. Тебя могли ….

Схватить. Убить. Похить в ад. И я могла бы никогда не узнать, что с ним случилось.

— Мне жаль, — говорит он. — Я не хотел, чтобы ее дневник попал в плохие руки. Ведь кто знает, что здесь написано о нас? Или о собрании? И я просто хотел… сделать что-нибудь. У меня так много вопросов. Я думал, может быть, он даст нам некоторые ответы. Я не спал всю ночь, читая его.

— Так ты нашел то, что искал? — спрашиваю я мягко, неуверенная что делать: быть ли мне в ярости из-за того, что он пошел на такой риск, или же испытывать облегчение от того, что он вернулся целым и невредимым.

Его рот слегка скривился. — В нем много всего. Исследования. Стихи. Подробный отчет обо всех грязных подгузниках Веба. Список песен, которые Анна пела ему, чтобы уложить его спать. И мысли Анжелы рассказывающие о том, как она чувствует себя во всем этом. Она была уставшая, злая и напуганная, но она хотела делать то, что будет лучше для Веба. Она строила планы.

И сейчас у нее не получится довести до конца любой из них, думаю я. Я точно не знаю, где Анжела, но я знаю кое-что об аде. Там холодно и бесцветно. Уныло. Полное отчаяние. Моя грудная клетка сжимается, когда я представляю Анжелу в этом месте. Безнадежность. Боль.

— И есть последняя запись, написанная очень быстро, — говорит Кристиан. — Она получила записку от Пена в ту ночь. Он предупреждал ее, что Черные Крылья близко. У нее появилась минута, чтобы спрятать Веба, и Пен дал ей эту минуту.

Так Пен, оказывается, не такой уж плохой. Но мысли о нем не заставляют меня чувствовать себя лучше. Потому что, прежде всего, он был тем, кто доставил ей этот беспорядок.

— В любом случае, — говорит Кристиан, — мне хотелось рассказать тебе об этом.

Он протягивает дневник мне, как бы предлагая, но я не беру его. Я не знаю, как буду чувствовать себя, читая ее дневник, когда она ушла. Это ее личная дневник.

— Я положу его на тумбочку, — говорит он. — Вдруг ты захочешь прочитать его.

— Нет, спасибо, — отвечаю я. Хотя, мне и любопытно.

Мы возвращаемся к мытью посуды. Сейчас тихо, и каждый из нас пребывает в своих мыслях. Кристиан думает о дневнике, о том, что Анжела должна была написать о Вебе или о семье. Через некоторое время, он говорит:

— Ты никогда не думала о том дне на кладбище?

Он имеет в виду, что я никогда не задумывалась о поцелуе. Думала ли я когда-нибудь о нас.

Я не думаю, что я могу выдержать этот разговор. Не прямо сейчас. — Ты — телепат. Так скажи мне, — слабо шучу я.

Но, правда, в том, что да, я думаю об этом. Когда мы прогуливаемся вместе, и он свободно держит меня за руку. Когда он смотрит на меня через обеденный стол, смеясь над шуткой, которую я сказала, своими зелено-золотистые блестящими глазами. Когда мы пересекаемся на пути в ванную, и я вижу его волосы мокрые от душа, вижу, как его майка облегает его влажную кожу, слышу запах его геля для душа, который доносится от него. Думаю о том, как легко было бы принять эту жизнь. Как легко было бы быть с ним.

Я думаю о том, какого это будет, если мы зайдем в одну и ту же комнату в конце дня. Да, я думаю об этом. Даже если это и заставляет меня чувствовать себя плохим человеком, ведь он не единственный парень, о ком я думаю подобным образом.

— Оно чистое, — замечает он, и осторожно берет блюдо, которое я энергично очищаю. — Я думаю об этом, — говорит он через минуту.

Он не собирается позволить этому разговору закончится.

— Ты думаешь, что ты мог бы сделать это все сам? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня, удивленный моим вопросом. — Сам?

— Ну, поцеловать меня было частью твоего видения, так что ты знал, что это должно произойти. Ты сказал: «Ты не собираешься уходить», когда я хотела уйти. Потому что ты знал, что я останусь. Ты знал, что ты поцелуешь меня, и я позволю тебе.

Что-то слышится в его горле. Он опускает голову, пряди волос падают ему на глаза, и он смотрит в раковину, будто какой-то таинственный ответ можно найти в этой мыльной пене.

— Да, я целовал тебя в видении, — говорит он, наконец. — Но это оказалось не так, как я думал, это будет.

— Что ты имеешь в виду?

— Я думал…— Я чувствую его разочарование, затем смущение и уязвленное самолюбие.

— Ты думал, что, если мы поцелуемся, то будем вместе, — говорю я за него.

— Да. Я думал, что мы будем вместе. — Он пожимает плечами. — Полагаю, мой час еще не настал.

Он ждет. Он все еще ждет. Он отказался от всего ради меня. От всей его жизни. Его будущего. От всего, и лишь потому, что он хотел, чтобы я была в безопасности. Потому что он верит, в глубине сердца, что он — мое предназначение, а я — его.

— И для записи, это было, потому что я сам этого хотел. — Он просовывает кухонное полотенце через ручку холодильника, и затем подходит ближе ко мне. — Я хотел поцеловать тебя, — шепчет он. — Не из-за какого-то видения, которое увидел. А из-за тебя. Из-за того, что я чувствую по отношению к тебе.

Мир на секунду замер, а затем он наклоняется и гладит меня по щеке тыльной стороной ладони, после чего целует, мягко и без давления. Он держит свои губы на моих довольно долгое время, слегка касаясь. Между нами возникает тепло. Время замедляется. Я вижу будущее, которое он представляет — всегда вместе, всегда друг за друга. Мы — партнеры. Лучшие друзья. Влюбленные. Мы вместе путешествуем по миру. Мы строим жизнь друг с другом, минуту за минутой, час за часом, день за днем. Мы растим Веба, как нашего собственного ребенка, и если вдруг случится беда, то мы разбираемся с ней. Вместе.

Мы принадлежим друг другу.

Он отстраняется. Его глаза ищут мои. Частицы золота, словно искры, которые задают мне вопрос.

— Я… — начинаю я, но понятия не имею, что ответить. Я хочу сказать «да», но что-то останавливает меня.

Мой телефон начинает звенеть.

Он вздыхает. — Ответь, — говорит он. — Давай же.

Я отвечаю на звонок.

— Ладно, малышка, — говорит Билли, даже не потрудившись поздороваться. — Настало время выйти из укрытия. — Вы можете добраться до поляны в пятницу ночью?

Я смотрю на Кристиана. Должны ли мы вернуться в Вайоминг? Здесь безопасно. Никто не знает, где нас найти. Веб здесь в безопасности. Мы можем остаться.

— Конечно, почему нет, — говорит он, слишком легко. — Что мы можем потерять?

Много всего. У нас еще есть так много всего, что мы можем потерять.

ГЛАВА 16. КЛАРА — ЯРКИЙ СВЕТ В ТЕМНОТЕ

Насколько я могу судить, каждый член совета собрался вокруг костра, к тому времени, как мы прибываем на луг в пятницу вечером, и когда мы вступаем в круг, я бережно держу в руках Веба. Вокруг становится тихо.

Я никогда не видела так много обеспокоенных лиц.

— Хорошо, — говорит Стефан через минуту. Видимо, он ведущий сегодняшнего события. –Займите места, вы, оба.

Великолепно. Никаких светских бесед, никакого «рады видеть вас целыми» — сразу к допросу.

Люди суетятся, чтобы освободить место для нас в передней части круга, и мы садимся на корточках в траву. Я оборачиваю Веба одеялом более плотно, будто это защитит его от всех любопытных взглядов. Он вытягивает крошечную ручку в направлении огня, его золотые глаза отражают свет.

— Прежде, чем мы откроем тему для обсуждения, — говорит Корбетт Фибс, выступая вперед, — мы бы хотели услышать о том, что произошло из ваших уст. Таким образом, мы все будем проинформированы и сможем понять, что происходит.

Я позволяю Кристиану рассказать. Я изо всех сил стараюсь сохранить свое лицо беспристрастным пока слушаю, как он без прикрас рассказывает о событиях, прям как мы и договорились, подъезжая сюда, не вдаваясь слишком сильно в грязные подробности. Кристиан рассказал все просто: Нас разоблачили. Азаэль хотел ребенка Анжелы. И именно он и приказал одному из своих приспешников убить Анну Зербино, а затем ушел, забрав Анжелу, и оставив остальных, чтобы они сожгли театр. Мы нашли, где Анжела спрятала Веба, забрали его и, сражаясь за выход из «…Подвязки», убежали. Голые факты того, что произошло.

После этого совет засыпал нас вопросами. Кристиан не знал, как отвечать: «Как Азаэль узнал о ребенке?» и «Как Анжела узнала, что надо спрятать ребенка, прежде чем появились Черные Крылья?», и, наконец, «Как мы их побороли?»

— Сияющим мечом, — отвечает Кристиан, вызывая коллективное аханье. Я полагаю, владение сияющим мечом не является общеизвестным знанием среди них. — Мой дядя обучил меня.

Первая ложь, которую мы планировали рассказать сегодня.

Плохо, что мы не можем быть полностью честными с советом, но если что-то и укоренили в нас с Кристианом родители так это то, что мы никогда не должны признаваться, что являемся Триплами. Никому. Мы даже не хотим давать им знать, что Триплы существуют. Поэтому, когда Корбетт попросил нас рассказать историю, нам пришлось закрутить ее так, как нужно нам, не раскрывая себя или Веба. Только Корбетт и Билли знают правду.

— Значит тело девушки, которое они нашли в «…Подвязке» не принадлежало Анжеле, –утверждает кто-то. Я нахожу источник голоса — Джулия. Голос несогласия на каждой встрече, что мы проводили в прошлом году. Не самый любимый для меня человек.

— Нет, Азаэль забрал Анжелу, — отвечает Кристиан.

— Почему? Чего он от нее хочет? — спрашивает Стефан.

— Она его дочь, — отвечает Кристиан. — По крайней мере, это то, что он говорил. Ярлык, который он повесил на нее.

Мое горло сжимается. Азаэль использовал Пена, чтобы следить за Анжелой. Все это время, все, что она чувствовала к Пену, все, что она думала, что знала о нем, было ложью. Он выполнял приказы. Казалось, он не наслаждался ими, но это не меняет правды. Она была для него работой.

Если я думала, что выражение лица Стэфана было серьезным раньше, то сейчас оно апокалиптически серьезно.

— Я понимаю, — говорит он. — И кто отец ребенка Анжелы?

— Какой-то парень из школы, — отвечаю я быстро. Ложь номер два.

Стэфан хмурится. — Какой-то парень?

— Его имя Пирс. Он живет в нашем общежитии. Не важно, кто отец ребенка, — добавляю я, мой голос звучит громче, чем обычно. — Мы должны найти Анжелу. Мы должны вернуть ее. Веб нуждается в ней. Так что я, действительно, надеюсь, что у Вас есть какой-то потрясающий план.

Тишина. Даже Корбетт на мгновение выглядит неуверенным.

— У нас есть план, — говорит он мягко. — Но он включает в себя ребенка, а не Анжелу.

— Что Вы имееете в виду? Как он может включать в себя ребенка, но не Анжелу? — Я прижимаю Веба ближе к себе.

— Мы считаем, что будет лучше, если вы отдадите ребенка Билли. Она согласилась заботить о нем, ухаживать за ним и защищать его до того, как станет ясно, как дальше будут развиваться события.

— Как дальше будут развиваться события? — восклицаю я. — Что это значит?

— Клара, — бормочет Кристиан. — Успокойся. Они делают все возможное.

— Что, тебя это не заботит? — бросаю я ему вызов. — Анжела — одна из нас. Она была похищена. Разве мы даже не попытаемся вернуть ее назад?

— Не то, чтобы мы не заботимся, — отвечает Билли. До этого момента она молчала, сидя перед огнем, помешивая угли палкой. — У нас нет сил, чтобы спасти ее. Из того, что вы нам рассказали, — ее глаза встречаются с моими через огонь, означая «из того, что вы рассказали мне», — звучит так, будто они забрали ее в ад.

Я знала это. Они забрали ее в ад, и я не сделала ничего, чтобы остановить их.

Я прочищаю горло. — Ну, тогда, мы должны вытащить ее оттуда.

Корбетт печально качает головой. — Мы не можем отправиться в ад. Даже если бы мы имели возможность перемещаться между измерениями, будет невозможно найти ее. Ад велик так же, как и земля, по крайней мере мы так думаем. Ты не можешь надеяться на то, что сможешь найти Анжелу без проводника и мыслей насчет того, куда идти.

— Проводника? Такого как ангел? — спрашиваю я.

Корбетт почесывает свою бороду. — Настоящий, чистокровный ангел мог бы это сделать. Но никто из нас такого не знает.

Мой отец может нам помочь, думаю я, но он сказал, что собирается уехать на некоторое время. Он сказал, что я должна сделать это самостоятельно. Он сказал, что не может мне помочь.

Мы должны найти другой способ.

— Мы думаем, что вы двое были очень храбрыми и столкнулись много с чем, — говорит Билли, в то время как мой мозг бурлит от новой информации, и все члены совета бормочут свое согласие. — Вы сделали все, что смогли, и теперь мы сделаем все, что сможем, чтобы помочь вам. Я вызвалась забрать Веба, потому что думала, что это уберет с вас часть бремени.

— Но что нам делать? Если мы отдадим тебе Веба, куда нам идти? — спрашивает Кристиан.

Билли кивает, будто ожидала вопроса. — У нас были некоторые разногласия по этому поводу, но большинство из нас думает, что вы должны оставаться в подполье. Мы могли бы отправить вас во одно из наших сестринских поселений в любой точке мира. — Она вздыхает, будто идея полностью угнетает ее.

Моя надежда превращается в свинцовый шар страха в моем желудке. — Вы говорите, что мы не можем вернуться? К нашим прежним жизням. Никогда.

Она сочувственно улыбается. — Мы не можем принять это решение за вас. Но да, это то, что о чем я говорю. Общее мнение собрания состоит в том, что вам не безопасно возвращаться в Калифорнию.

Так вот оно что. Никакого Стэнфорда. Никаких фантазий о том, чтобы стать врачом. Больше никакой нормальной жизни. Мы собираемся начать все с начала.

— Я думаю, ребенок должен остаться с нами, — говорит Кристиан. — Мы прекрасно с ним справляемся.

— Разве Черные Крылья не будут искать пару с ребенком? — спрашивает из круга Джулия.

Заткнись, Джулия.

— Меня это не волнует, — яростно говорит Кристиан. — Веб остается с нами.

Потому что мы уже семья, и он чувствует это. Потому что мы ответственны за него. Потому что это меньшее, что мы можем сделать для Анжелы.

После этого говорить было нечего, и заседание закрылось. Билли, Кристиан и я идем через высокую траву к тропе, которая ведет нас обратно к грузовику. Спящий Веб прижимается к груди Кристиана, расположившись в сумке — кенгуру, которую нам одолжил кто-то из собрания. Здесь всегда лето, независимо от того, какое сейчас время года, и я стараюсь поймать момент, чтобы насладиться сладким воздухом, запахом травы, свежей воды и летними полевыми цветами. Небом, незапятнанным облаками. Звезды ярко парят над нашими головами.

Я в буквальном смысле волочу свои ноги. Что-то внутри меня не хочет покидать это место. Будто я жду, пока что-то еще произойдет.

Я перестаю идти.

— Что? — спрашивает Кристиан. — Что случилось?

Я не могу заставить себя идти дальше. Я плачу. Все это время, с той ночи, как сгорела «….Подвязка», с тех самых пор, как все развалилось, часть меня онемела. Тихая. Парализованная. Но сейчас слезы льются ручьем.

— Ох, малышка, — говорит Билли, обнимая меня руками и покачивая. — Просто дыши. Все будет хорошо, вот увидишь.

Я не вижу. Как все может быть хорошо, если мы собираемся оставить Анжелу в аду? Я отстраняюсь и вытираю глаза, после чего снова начинаю рыдать. Я думала, мы найдем решение нашей проблемы здесь. Думала, что смогу, наконец, сделать что-то с тем, что произошло той ночью в «….Подвязке». Спасти Анжелу. Но вот она я, сдаюсь. Возвращаюсь в подполье. Убегаю.

Я трусиха. Неудачница. Слабачка.

— Клара, — говорит Кристиан. — Ты самый сильный человек, которого я знаю.

— Ты не должна брать все это на себя, — говорит Билли. — Я здесь ради тебя, малышка. И этот парень тоже здесь ради тебя. — Она дергает подбородком в сторону Кристиана. — Мы все в команде Клары, все на этом лугу, каждый из нас на твоей стороне, даже Джулия. — Она строит гримасу, и я подавляю смех, который выходит, словно рыдание. — Конечно, сейчас все мрачно. Поставь нас один на один с Черными Крыльями, мы все слабы. Нам страшно. Нас легко победить. Но вместе мы сила, с которой нельзя не считаться.

Я киваю, вытирая глаза футболкой, и стараюсь улыбнуться. Это не справедливо с моей стороны ожидать слишком многого от собрания. Они всегда пытались помочь нам. Они даже предложили отправить пару разведчиков на этой неделе, чтобы найти Джеффри и предупредить его, но не думаю, что он к кому-то из них прислушается.

— Мы должны опираться друг на друга, — говорит Билли, сжимая меня.

— Спасибо, — я перемещаю вес, тяжело облокотившись на нее, и она смеется.

— Вот это моя девочка, а теперь идем. Давайте, выведем вас к дороге. — Она продолжает обнимать меня рукой, пока мы идем к краю луга. — Звони мне, — говорит она на том моменте, где мы должны попрощаться. — В любое время, днем или ночью. Я тебя прикрою.

— Подожди, — говорю я. — Я поворачиваюсь к Кристиану. — «Я хочу присоединиться к собранию», — говорю я. Не знаю почему, но мне стыдно сказать ему об этом. Но это так. — «Официально, я имею в виду», — уточняю я, так как кажется, что в каком-то смысле я была членом этой группы на протяжении всего этого времени.

Я думала об этом все четырнадцать часов поездки из Небраски. Хотя, даже дольше. Я думала о том, чтобы стать частью собрания с тех пор, как впервые оказалась на лугу. Мы с мамой это обсуждали. Я спросила ее: — Возможно ли сейчас мое присоединение к совету? — она улыбнулась и сказала, что я должна все решить для себя сама.

— Это не то, что будет легко сделать, — сказала она. — Это огромное обязательство, ты понимаешь, связать себя с этими людьми на всю жизнь.

— Обязательство? — повторила я. — Ну, когда ты так об этом говоришь, может быть, я подожду.

Она рассмеялась. — Ты узнаешь, когда придет время, — ответила она.

Сейчас я чувствую, что время пришло.

— «Ты не возражаешь»? — спрашиваю я Кристиана.

— «Нет, конечно, нет», — отвечает он. Он понимает. Он присоединился к собранию в прошлом году, но он не говорит почему.

— «Я сделал это, потому что хотел быть их частью», — говорит он. — «Знаю, с виду они могут выглядеть как спорящая, придирчивая, полу разобщённая семья, но под всем этим, они стараются делать правильные вещи. Они сражаются на хорошей стороне. Просто делают это так, как умеют».

Он вспомнил, как они пришли, когда его мать убили. Защитили его. Утешили его. Приходили с едой, чтобы он не голодал, пока его дядя учился готовить десятилетнему вегетарианцу. Они тоже стали его семьей.

Я поворачиваюсь к Билли, которая терпеливо ждет, пока я что-то скажу вслух. — Я не знаю правил, должна ли я быть приглашена и выполнить специальные задания, но я хочу присоединиться к собранию. Я хочу бороться на стороне добра. — Мой голос дрожит на слове «бороться», потому что я не умею бороться. Я уже это доказала. Но это не борьба с сияющим мечом, о которой они говорят. Кристиан прав — это семья, единственная семья, которая у меня осталась. Мне надо что-то сделать. Я должна отстаивать что-то ощутимое и хорошее, как делала моя мама. Я должна попытаться. — Могу я сделать это, прежде чем уйду?

— Еще бы! — говорит она, и идет со мной искать Стефана. Мы находим его, откинувшимся на один из этих складных стульев для кемпинга, стоящих рядом с его тентом, читая большую книгу в кожаном переплете.

— Клара хотела бы присоединиться к нам, — говорит ему Билли.

В течение двух секунд Стефан думает, что она имеет в виду то, что я хочу присоединиться к ним для поджаривания зефира, но затем он видит взгляд на моем лице. — Ах, — говорит он. — Вижу. Я позвоню остальным.

В течение десяти минут я стою во внутреннем кольце беспорядочно распростертого круга ангельских кровей, весь совет снова собрался в центре луга, и каждый из них смотрит прямо на меня. Я стараюсь не ежиться. Стефан задает мне единственный вопрос: — Ты обещаешь служить свету, бороться на стороне добра, любить и защищать других, кто служит вместе с тобой?

Я говорю, что обещаю. В каком-то смысле, это напоминает свадебную церемонию.

Собрание раскрывает свои крылья. Я видела, как они делали это раньше с моей мамой, когда прощались с ней в последний раз, в то время, пока я была здесь. Но теперь я в центре круга. Сейчас ночь, поэтому, когда они вызвали вокруг меня сияние, то это ощущается, как восход солнца в моей душе. Я не чувствовала сияния со времен «…Подвязки», и что-то высвобождается внутри, когда поток света хлынул на меня. Я чувствую тепло впервые за неделю. Я чувствую безопасность. Чувствую себя любимой. Их свет заполняет луг, и это отличается от сияния, которое я вызываю в себе, оно полнее, словно бьющееся сердце каждого человека в круге — это мое сердце, их дыхание — мое дыхание, их голоса — мой голос.

— «Бог с нами», — говорят они на латинском (я полагаю, что это девиз команды), их слова нарастают вокруг меня. Клара — яркий свет в темноте. Яркий свет в темноте.

— Я подумываю о Чикаго, — говорит Кристиан на следующий день после того, как мы возвращаемся в Линкольн. Он сидит за обеденным столом в нашем гостиничном номере, просматривая что-то в интернете на своем ноутбуке.

Я смотрю с того места, где готовлю утреннюю бутылочку для Веба. — И что ты думаешь о нем?

— Мы должны переехать туда, — говорит он. — Я нашел для нас прекрасный маленький домик.

Я быстро теряю счет тому, сколько ложек порошкообразного детского питания насыпала в бутылку. — Ох, дом. — Он просматривает дома. Для нас. Хоть мне и стало легче после благословения на лугу в ту ночь, идея прятаться с Кристианом и Вебом, создавая совершенно новую личность для себя, до сих пор не казалась правильной.

Но Кристиан был этим взволнован. Строил планы.

Он видит шокированное выражение на моем лице или просто чувствует это. — Клара, не переживай. Мы можем делать все очень медленно. Один шаг за раз, во всем. Давай останемся здесь на пару недель, если хочешь. Я знаю, это тяжело.

Знает ли он? Сомневаюсь. «Уолтер умер», думаю я. «Кристиан единственный ребенок. Он ничего не оставляет позади».

— Это не справедливо, — говорит он тихо. — У меня есть друзья в Стэнфорде. У меня тоже там жизнь.

— Перестань читать мои мысли! — восклицаю я. Затем сухо добавляю, — Я должна покормить Веба, — и покидаю комнату.

Думаю, я веду себя по-детски. Кристиан не виноват, что мы в бегах.

После того, как Веб накормлен и переодет, я крадусь обратно на кухню. Кристиан закрыл свой ноутбук. Он смотрит телевизор. И с опаской поднимает на меня взгляд.

— Извини, — говорю я. — Я не хотела кричать.

— Все в порядке, — отвечает он. — Мы были взаперти.

— Присмотришь немного за Вебом? Мне надо прогуляться. Проветрить голову.

Он кивает, и я передаю ему Веба.

— Эй, хочешь потусить, маленький парень? — спрашивает его Кристиан, и Веб счастливо воркует в ответ.

Я иду прямиком к двери.

Снаружи идет дождь, но мне все равно. Прохладный воздух хорошо ощущается на моем лице. Я убираю руки в карманы свитера, поднимаю капюшон, чтобы прикрыть голову, и направляюсь в парк в нескольких кварталах от отеля. Тут пустынно. Я сажусь на скамейку и включаю свой телефон.

Я должна сделать еще кое-что, то, чего избегала, надеясь, может быть, что все это разрешится само собой. Но само собой это не разрешится.

Я должна позвонить Такеру.

— Ох, Клара, Слава Богу, — говорит он, когда я здороваюсь. Он спал, и я разбудила его, его голос хриплый. — Ты в порядке? — выдыхает он.

Я не в порядке. Его голос вызывает слезы у меня на глазах, зная, что я собираюсь сделать. — Я в порядке, — говорю я. — Извини, что не позвонила раньше.

— Я с ума сходил, беспокоясь, — отвечает он. — Ты сорвалась с места, неподготовленная и безумная, и всякое такое, и затем «….Подвязка» была во всех новостях. Мне так жаль, Клара. Я знаю, Анжела была твоей лучшей подругой. — Он выдыхает. — По крайней мере, ты в безопасности. Я думал, ты была…. я думал, ты могла быть….

Мертва. Он думал, что я могла быть мертва.

— Где ты? — спрашивает он. — Я могу приехать и встретиться с тобой где-нибудь. Я должен увидеть тебя.

— Нет. Я не могу. — Просто сделай это, говорила я себе. Разберись с этим раньше, чем все выйдет из-под контроля. — Слушай, Такер, я звоню, потому что ты должен кое-что понять. У нас с тобой нет будущего. Я даже не знаю, какое будущее у меня, на данный момент. Но я не могу быть с тобой. –Одинокая слеза скатывается по моему лицу, и я нетерпеливо ее вытираю. — Я должна отпустить тебя.

Он раздраженно вздыхает. — Это не имеет значения, не так ли? — говорит он, его голос наполнен гневом. — Все, что я сказал тебе раньше, о нас, о том, что я чувствую, это не имеет значения. Ты делаешь выбор за нас обоих.

Он прав, но так и должно быть. Я продолжаю. — Я хотела сказать тебе, где бы я ни была, что бы ни случилось, я всегда буду думать о тебе, и то время, что мы провели вместе, это было самое счастливое время. Я бы сделала это снова, если бы у меня был выбор. Никаких сожалений.

Он замолкает на минуту. — На этот раз ты действительно прощаешься, — говорит он, и я не могу сказать, спрашивает ли он меня или просто пытается осознать это.

— Я, действительно, прощаюсь.

— Нет, — говорит он напротив моего уха. — Нет. Я не принимаю это. Клара…

— Мне жаль, Так. Я должна идти, — отвечаю я и вешаю трубку. И плачу. И плачу.

Я долгое время сижу на качелях, под дождем, думая и пытаясь взять себя в руки. Пытаюсь представить Чикаго, как это будет, но все, что я могу вообразить в своей голове — это гигантский серебряный боб^24 и кучу высоких зданий. И Опра^25. И «The Bears»26.

Я смотрю на серые, движущиеся облака.

«Это моя судьба? — спрашиваю я их. — Быть с Кристианом? Уехать с ним? Защищать Веба, потому что его мать не может быть здесь? Это мое предназначение?»

У облаков немного ответов.

Впервые в своей жизни я мечтаю, чтобы ко мне вернулись видения. Я почти скучаю по ним, что иронично, я знаю. В последнее время каждую ночь, когда я проваливаюсь в недолгий сон, я думаю, вернутся ли они? Будет ли это та ночь, когда таинственные сцены будут проигрываться, словно кино за моими веками, и весь процесс начнется заново: разборка фрагментов, деталей, чувств, попытки понять, что они означают? В этот момент, прежде чем я закрываю глаза и отдаюсь ночной темноте, засыпая, мое тело напрягается под простынями. Мое дыхание ускоряется. Ожидая.

Надеясь, что видение все еще овладеет мною, и что Бог захочет, чтобы я что-то сделала. Что угодно.

Надеюсь на направление. Путь, по которому мне следует пойти. Знак.

Но видение не приходит.

Позади меня колокола на возвышающейся церкви из красного кирпича в нескольких кварталах от отеля начинают отбивать время. Я считаю удары — десять из них — и встаю. Я должна вернуться к Кристиану.

Но потом, как только затихает последний удар часов, ко мне приходит идея, словно гром среди ясного неба.

Я могу заставить себя увидеть видение. Или, по крайней мере, могу попытаться.

Я оглядываюсь. В парке больше никого нет, и это мне на руку. Вы должны быть сумасшедшими, чтобы выйти наружу в такой ливень. Я одна.

Я улыбаюсь и закрываю глаза. Фокусируюсь.

И сияние приходит, словно никогда меня и не покидало. Оно пришло. Во многом благодаря совету, думаю я.

Я представляю солнечный свет. Пальмы. Ряд из красных цветов вдоль дорожки из фиолетовых и коричневых камней, расположенных в клеточку.

Я думаю о Стэнфорде.

Я перемещаюсь.

Двор в значительной степени опустел, когда я захожу в «MemChu»27. Следующие несколько шагов я практически бегу в церковь. Я не могу уйти надолго, думаю я. Кристиан будет беспокоиться.

Еще рано, и лишь один человек гуляет по лабиринту, когда я подхожу к лицевой стороне нефа^28. Парень в красном свитере что-то тихо себе бормочет, проходя по рисунку на полу. Я сбрасываю с себя влажные ботинки, захожу в круг и начинаю идти, медленно следуя поворотам и перипетиям узора, стараясь прочистить свою голову от всего, чем она забита.

Время медитировать. Некоторое время я волнуюсь, что могу начать светиться перед парнем в красном свитере, но кажется, он потерялся в собственных мыслях, и я не могу ждать.

Какое-то время я хожу по кругу, не думая и автоматически передвигая ноги, следуя за узором передо мной, а затем останавливаюсь и проверяю часы.

Я здесь 10 минут и даже близко не подошла к тому, чтобы увидеть видение.

Может это несбыточная мечта. Раньше я не могла заставить себя увидеть видение. Почему сейчас это сработает?

— Ты не получишь результат, который хочешь, если продолжишь смотреть на часы, — говорит голос. Я оборачиваюсь. На противоположной стороне круга в красном свитере стоит Томас.

Старый добрый Сомневающийся Томас.

— Спасибо, — отвечаю я сухо. — Бьюсь об заклад, ты не получишь результаты, которых хочешь, если продолжишь останавливаться, чтобы посмотреть, как дела у всех остальных.

— Извини. Я лишь старался помочь. — Его брови сходятся на переносице. — Как ты намокла?

— Ты часто сюда приходишь? — спрашиваю я вместо того, чтобы объяснить, так как это, не совсем то место, где я ожидаю найти парня, который, казалось, не мог оставаться достаточно долго в «счастливом» классе.

Он кивает. — С тех пор, как окончил тот класс. Это помогло мне спасти свой мозг от моей сумасшедшей жизни.

Его сумасшедшей жизни, думаю я. Насколько сумасшедшей она может быть?

— Я не очень хороша во всем этом, — признаюсь я, указывая на синий виниловый круг. Этим утром солнце, проходя через витражи, проливает буйство цвета на узор под нашими ногами. — Я не знаю, что делаю. Этого просто не происходит.

— Вот, — он снимает что-то с шеи и подходит с наушниками от айпода, которые он протягивает мне. — Попробуй это.

Ради опыта я вставляю наушники в уши. Он нажимает на плэй, и меня наполняет хор мужских голосов, поющих на латинском. Григорианский хорал^29.

Снова Томас удивляет меня. Я бы отметила его как любителя рэпа.

— Мило, — говорю я ему.

— Я не знаю, что они говорят, но мне это нравится, — отвечает он. — Это помогает.

Я слушаю.

Panis angelicus fit panis hominum … Хлеб ангелов становится хлебом мужчин…

Иногда не так уж и отстойно понимать любой язык на земле.

— Теперь пройдись, — говорит Томас. — Просто ходи и слушай, пусть твой разум очистится.

Я делаю то, что он говорит. Я не думаю о том, чего хочу. Я не думаю об Анжеле, Вебе или Кристиане. Я хожу. Монахи поют у меня в ушах, и я слышу их, словно стою среди них, и на мгновения я останавливаюсь в центре круга и закрываю глаза.

Пожалуйста, — думаю я. — Пожалуйста. Покажи мне путь.

Вот когда видение поразило меня, будто грузовик Мак^30.

И я уношусь прочь.

ГЛАВА 17. ДВЕ МИНУТЫ ДО ПОЛУНОЧИ

В видении я кого-то жду. Я стою рядом с длинной металлической скамейкой — стою, потому что слишком нервничаю, чтобы сесть. Я делаю несколько шагов в одном направлении. Останавливаюсь. Иду в другую сторону. Оглядываюсь. Проверяю часы.

Две минуты до полуночи.

Облака дрейфуют перед полной луной, окруженной неясным сероватым кольцом. Я сильнее запахиваю жакет, хотя мне даже не холодно. Моя голова наполнена страхом, моя грудь сжимается от этого, сердце быстро бьется. Я думаю, это сумасшествие. Безрассудство, как назвала бы это мама. Безумство. В любом случае, я здесь.

Здравомыслие переоценили.

Что-то шипит позади меня, громко и механически, и я оборачиваюсь, чтобы посмотреть. И вижу поезд. Гладкая, серебряная полоса вагонов растянулась вдоль железнодорожных путей. Он медленно двигается прямо ко мне.

Наверное, я должна была куда-то уйти.

Поезд проезжает, тяжело стуча, как и мое сердце. Тормоза визжат, когда он плавно останавливается, и пассажирские двери, скользя, раскрываются. Я делаю шаг вперед, затем осматриваю пустую платформу. После того, как двери закрываются, двигатель урчит, и поезд продолжает свой путь, встряхивая землю своим весом, скрипя и лязгая, пока не проезжает последний вагон. Он уплывает в темноту без меня.

Я проверяю свои часы. Минута до полуночи.

Когда я снова поднимаю голову, то вижу, как птица пикирует с железнодорожного депо, темная, словно тень. Она приземляется на фонарный столб по ту сторону путей, поворачивается головой в мою сторону и каркает. Это ворон. Мое сердце начинает биться еще сильнее.

— Кар, — издает звук ворон, проверяя меня и дразня, призывая меня присоединиться к нему на той стороне путей.

Я иду к нему, не оглядываясь назад.

Потому что знаю эту птицу.

Он будет моим проводником.

Я постепенно возвращаюсь в церковь. Я остановилась в центре круга, мое лицо поднято вверх, монахи поют, поют, поют, их голоса прогоняют тьму.

— Выглядит так, будто это сработало, — говорит Томас, улыбаясь, когда я протягиваю ему айпод, дрожащими руками.

— Ты в порядке?

Я киваю. — Сейчас я должна идти.

Я иду к полю и сажусь под дерево, где всегда занималась. Я думаю об имени Семъйязы снова и снова, призывая его единственным способом, о котором знаю, надеясь, что он не отказался от своего жуткого преследования сейчас, когда я действительно на него рассчитываю. И я жду.

Я ощущаю его присутствие раньше, чем вижу. Он выходит из деревьев, растущих на краю кампуса, его янтарные глаза озадачены, но наполнены любопытством.

— Ты звала меня, — говорит он.

— Да, звала. — Хотя я, как и он, удивлена тем, что это сработало.

— Я не ожидал снова увидеть тебя здесь, — говорит он. — У тебя проблемы с Большим Братом.

Значит, он уже знает. Конечно, знает. Уверена, слухи действительно быстро расходятся в аду. –Ты можешь попросить меня, рассказать тебе историю. Я готова сейчас ее тебе рассказать, — говорю я. — Но я хочу кое-что взамен.

Он улыбается, удивленный и довольный, и сейчас даже еще более любопытный. Он раскрывает руки, ладонями вверх, и шагает назад в подобие официального поклона.

Этот парень весельчак до глубины души.

— Что я могу сделать для тебя, маленькая птичка? — спрашивает он.

Вот оно. Не струсь прямо сейчас, говорю я себе. Я встречаюсь с его глазами.

— Черные Крылья забрали мою подругу, Анжелу. Ты знаешь, где она?

— Да. Она у Азаэля.

— В аду?

— Естественно.

Я сглатываю. — Ты видел ее?

Он кивает.

— Она в порядке?

Его рот безжалостно искривляется. — Никто не будет в порядке, находясь в этом месте.

— Она… жива?

— Говоря физически — да, ее сердце билось, когда я видел ее в последний раз.

— И когда это было? — спрашиваю я.

Он находит вопрос забавным. — Некоторое время назад, — отвечает он со смешком.

Я кусаю губу. Это безумная часть: рассказывать ему свой импровизированный план. Раскрыть все. Позволить фишкам упасть там, где они могут. Ветер поднимается и посылает деревьям краткий шепот, как предупреждение. «Не доверяй ему», — говорят они.

Но я доверяю видению, а видение говорит мне, что я доверяю ему.

Семъйяза становится нетерпеливым. — Я сказал тебе, что знаю о твоей подруге. Теперь расскажи мне историю.

— Еще нет. Мне нужно кое— что еще, — я делаю глубокий вдох.

«Будь храброй, моя дорогая, — сказала мне однажды мама. — Ты сильнее, чем ты думаешь».

«Я могу быть храброй», — говорю я себе.

— Мне надо, чтобы ты отвел меня к Анжеле, — говорю я. — В ад.

Он недоверчиво смеется. — Зачем?

— Чтобы я могла вытащить ее.

Его глаза расширяются. — Ты серьезно.

— Я серьезна, как сердечный приступ, — говорю я вполне уместно, потому что чувствую, что у меня будет он.

— Невозможно, — говорит он, хотя его глаза наполнены возбужденным блеском.

— Почему это невозможно? — спрашиваю я, скрещивая руки на груди. — Разве у тебя нет сил, чтобы сделать это? Раньше ты отводил меня туда.

Я провоцирую его, и он это знает. Тем не менее, он улыбается. — Я могу достаточно легко доставить тебя туда. Вытащить тебя оттуда будет гораздо труднее. Скорее всего, ты потеряешь себя в течение нескольких секунд, и станешь такой же заточенной, как и твоя подруга.

— Я сильна, — говорю я ему. — Ты сам так сказал.

— Да, и почему так? — спрашивает он. — Почему ты так сильна, маленькая Квортариус?

Я слабо улыбаюсь.

— Ты будешь вальсировать прямо под носом Азаэля и заберешь нечто, что принадлежит ему, — говорит он, будто идея ему не совсем приятна. Он не слишком любит Азаэля. Что мне на руку.

— Да. Ты поможешь мне?

— Все это за простую историю? Ты держишь меня за идиота?

— Тогда, я думаю, это бессмысленный разговор. — Я пожимаю плечами и встаю, встряхивая траву со своих джинсов. — Ну что ж, хорошо, попытаться стоило.

— Подожди, — говорит он, сейчас весь юмор пропал из его голоса. — Я не сказал «нет».

Надежда и ужас одновременно расцветают в моей груди. — Тогда ты возьмешь меня?

Он колеблется. — Это очень опасно, для нас обоих, но особенно для тебя. Вероятность того, что тебя поймают…

— Пожалуйста, — отвечаю я. — Я должна попытаться.

Он качает головой. — Ты не понимаешь природу ада. Он поглотит тебя. Если только… — Он начинает ходить. У него есть идея, что-то хорошее — могу сказать по тому, как он становится прямее, по дьявольским подскокам в его шагах. Я жду, пока он расскажет мне.

— Хорошо, — говорит он, наконец. — Если тебя невозможно отговорить, я отведу тебя.

— Как скоро мы можем отправиться? — спрашиваю я.

— Сегодня. Это даст тебе достаточно времени, чтобы пересмотреть решение. — Он наклоняется ко мне. — Это бесполезная попытка, маленькая птичка, не важно, насколько сильной ты себя считаешь.

— Когда я должна встретиться с тобой? Где? — спрашиваю я.

— Где ближайший железнодорожный вокзал?

— В нескольких кварталах отсюда. Пало Альто.

— Тогда встречаемся у Пало Альто, — отвечает он. — В полночь.

Я чувствую головокружение. Я уже знаю место и время, благодаря видению, но слышать, как он это говорит, точно знать, о чем было это видение, шокирует меня. Это и то, что он скоро будет готов забрать меня. Сегодня вечером. Сегодня я отправляюсь в ад.

— Уже передумала? — спрашивает он с намеком на улыбку.

— Нет. Я буду там.

— Оденься в серое или черное, ничего заметного или кричащего, и прикрой волосы, — говорит он. — Кроме того, ты должна взять друга, другого Нефилима, или я не смогу взять тебя.

Он отворачивается, будто собирается уходить.

— Друга? Ты это не серьезно, — выдыхаю я.

— Если ты собираешься добиться успеха в этой маленькой экскурсии, тебе нужен кто-то, кто прикроет тебя. Кто-то, кто поможет тебе удержать печати проклятых. В противном случае, твой дар чувствовать то, что чувствуют другие, погубит тебя. Ты не продержишься и двух минут.

— Ладно, — отвечаю я хрипло.

Он превращается в птицу. Мое зрение не достаточно быстрое, чтобы увидеть трансформацию, но в одну секунду он мужчина, в другую же — ворон. Он каркает на меня.

— «Полночь, — произносит он в моей голове, его голос как всплеск холодной воды. — И не забудь, ты должна мне историю».

Я не забуду.

Кристиан больше, чем немного удивлен, когда я пересекаю порог нашего номера и говорю ему, что, в конце концов, мы должны отдать Веба Билли. Я позабочусь о нем позже. — Доверься мне, –говорю я, и его челюсть напрягается, но он не спорит, когда я хожу вокруг, собирая вещи Веба, и отвозит нас в дом Билли, находящийся в горах, где она, очевидно, уже ожидает нас.

Он думает, что я напугана материнством. Что я не хочу нести ответственность за Веба. Он разочарован, потому что думал, что мы можем справиться с этим, но он понимает.

Или, по крайней мере, думает, что понимает.

Меня убивает факт передачи Веба Билли, но я стараюсь улыбаться, когда делаю это. Ему будет безопаснее с Билли, напоминаю я себе. Но он капризничает в ее руках, хныкает, и мое сердце болезненно сжимается от того, как он продолжает смотреть на меня.

— Все в порядке, маленький паренек. Тетя Билли собирается хорошо о тебе позаботиться, –говорю я и проверяю его вещи в последний раз: какую молочную смесь он ест, какая заставляет его срыгивать, как экзорциста^31, в какое одеяло пеленать его ночью, какая соска его любимая….

— Я поняла, малышка, — отвечает Билли, хлопая меня по руке. Она тоже эмоциональна. Глубоко внутри она всегда хотела ребенка. Она бы завела ребенка с Уолтером, если бы могла их иметь. Но у нее осталось лишь семь лет жизни.

— Я позвоню вечером и спою ему песенку, — обещаю я, и выхожу оттуда, едва не разрыдавшись.

Все это время Кристиан стоял рядом со мной, ожидая, пока я скажу ему, что происходит.

Он сильно удивлен, когда я веду нас в кабинет в подвале общежития, а не обратно в Линкольн.

— Хорошо, Клара, — говорит он, пытаясь скрыть тревогу. — Где мы? Что происходит?

И я рассказываю ему.

У него была следующая реакция:

— Ты сделала что?

Ага, он немного расстроен. Понятно.

— Я согласилась встретиться с Семъйязой на вокзале в Пало Альто, в полночь, — говорю я снова.

— Как ты могла это сделать? — Он проводит руками в волосах. — Ты хочешь умереть?

— Нет, — отвечаю я хладнокровно. — У меня было видение, и оно показало мне, что я собираюсь встретиться с ним.

— Ты говоришь о том, чтобы совершить поездку на поезде в ад.

— Я знаю.

Он начинает качать головой. — Нет. Ни в коем случае. Нет.

— Я покажу тебе, — отвечаю я, отказываясь принять «нет» за ответ. — Давай же.

Не говоря ни слова, я направляюсь вверх по лестнице из подвала, быстро проходя через кампус, и у него нет выбора, кроме как следовать за мной. Он еще не научился перемещаться — не так потрясающе, как он может делать это в полете и с сияющим мечом. Я все еще в световом году впереди него, когда дело доходит до вызова или использования сияния. Он не может вернуться без меня.

Когда он видит церковь, то сразу понимает, куда я направляюсь, и не хочет идти. Я беру его за руку и начинаю тянуть через двор. Мы достигаем дверей «MemChu». Я поворачиваюсь к нему. — Просто пошли внутрь со мной. Пройдемся по лабиринту. Посмотрим, будет ли у тебя там видение. Ставлю 10 долларов, что ты тоже увидишь вокзал.

Нерешительность светится в его глазах. Это искушает его.

— Последний раз, когда я пошел туда, то вышел, думая, что ты умрешь, — говорит он хрипло.

— Но я не умерла. И ты сделал то, что должен был. Ты спас меня. Ты спас Веба.

— Я убил человека, — шепчет он.

— Знаю. Но это именно то, что мы должны сделать сейчас. Разве ты не видишь? Это наша цель. Может быть все это, все вместе, было нашей целью. Спасти Анжелу. Вытащить ее из ада, — я чувствую, как кто-то зажег подо мной огонь. Я с трудом могу стоять, я наполнена ожиданием.

Кристиан морщит лоб. — Все это время? — спрашивает он. — Что ты имеешь в виду?

— А что, если Анжеле было предначертано родить Веба? Я имею в виду, Азаэль послал Пена, чтобы он нашел ее, и возможно, они должны были влюбиться друг в друга, и она должна была забеременеть. Семерка — идеальное число Бога.

— Как это связано с нами?

— У меня было первое видение, в котором говорилось, что я должна отправляться в Вайоминг. Так я и сделала. И встретила тебя, и Анжелу. И потом у меня было второе видение — и это, своего рода, головоломка, потому что я никогда не могла понять, почему я продолжала видеть кладбище, почему Бог хотел, чтобы я знала о том моменте заранее, но теперь я думаю, мне демонстрировали две вещи, о которых я должна была знать. Мне показали, что Семъйяза был там, поэтому я знала, что он будет там в тот день, когда я пошла отдать ему браслет своей матери. Я была добра с ним, что изменило его отношение ко мне. Поэтому он наблюдал за мной, разговаривал со мной, и в итоге я смогла пойти к нему и попросить об этом.

— Какая вторая вещь? — спрашивает Кристиан.

— Ты. Мое видение кладбища показало мне, что ты делаешь меня сильнее. Ты и я вместе, мы можем пройти через все. Мы можем быть якорем друг друга. Мы можем быть силой друг друга.

— Ты говоришь как Анжела прямо сейчас, ты понимаешь это? — спрашивает он.

Я смеюсь и продолжаю говорить. — А третье видение показало мне, что с ней произошло. Если бы у меня не было этого видения, я бы никогда не узнала, что мы должны были оказаться в «….Подвязке» в ту ночь. Анжела бы просто исчезла, близнецы сожгли театр, а Веб вероятнее всего умер, или они бы просто забрали его.

— Клара, я не знаю, — говорит он с сомнением.

— Это все не только обо мне, — отвечаю я. — Это об Анжеле. Все это время, все это было из-за нее. Давай же, — я начинаю тянуть его в приветственную прохладу церкви. — Пройдись еще раз по лабиринту, со мной.

Десять минут спустя мы вдвоем сидим на передней скамье церкви, восстанавливая дыхание. В церкви больше никого нет, но когда мы говорим, у меня ощущение, что все ангелы, изображенные на мозаиках, слушают.

— Я снова это видела, — говорю я Кристиану, тихо и немного торжественно. — Две минуты до полуночи. На поезде даже был логотип «Caltrain»32. Приходит один, отправляется на север, через несколько минут приходит другой, направляется на юг. Именно на нем мы и собираемся ехать.

— Я этого не видел, — говорит он, его лицо белее, чем обычно.

Мое волнение немного утихает. — Ты не видел поезд?

Он качает головой. — Я видел Азаэля, — бормочет он.

Мое дыхание замерзает в легких. — Ты видел его.

— Я видел его лицо. Он разговаривал со мной. Я не знаю, что он говорил, но он был менее, чем в десяти футах от меня.

Это плохие новости. Я размышляю над этим минуту. — Но я так ясно видела поезд. И я жду тебя. Продолжаю смотреть на часы. Я жду, когда ты появишься.

— Что, если я не появлюсь? — отвечает он. — Значит, ты не можешь идти. Семъйяза не возьмет тебя без меня, верно?

— Но Кристиан, мы должны пойти. Это может быть единственным шансом для Анжелы.

— Анжелы больше нет, — говорит он. — Она может, и не умерла, но она ушла туда, где мертвые.

Я встаю. — Когда ты стал таким трусом?

Он тоже поднимается. На его шее выделяется вена, которую я раньше не видела. — Не хотеть делать что-то безумное — это не трусость.

— Да, это безумие, — признаю я. — Я знаю это. Даже в видении все, о чем я думаю: «это безумие», и это действительно безумие. Но я все равно сделаю это.

— Мы не должны этого делать, даже если видели это, — противится он. — Мы с тобой оба знаем, что видения никогда не оказываются такими, какими мы ожидаем.

— Я не могу оставить Анжелу в аду, — отвечаю я, глядя на него снизу вверх. — Я не хочу.

— Мы придумаем другой способ.

— Какой?

— Может быть совет….

— Совет уже сказал, что они не могут помочь.

— Мы можем попросить твоего отца.

Я качаю головой. — Ты же помнишь, что он сказал? Он сказал, я должна быть готова встретиться с чем угодно без него. Помощь мне — не является частью плана.

Он злобно смотрит на ангелов. — Тогда в чем он хорош? Для чего все это было, тренировки, разговоры, все это, что в этом хорошего дня нас? — Он вздыхает. — Я думал, мы были напарниками, — говорит он мягко. — Я думал, что мы решили все вместе. И вот ты, заключаешь сделки с падшими ангелами, даже не говоря мне.

Я опускаюсь на колени рядом с ним. — Ты прав. Я должна была сначала поговорить с тобой. Мы напарники. Вообще-то, я рассчитываю на это. Ты нужен мне.

— Потому что Семъйяза сказал тебе, что ты должна привести с собой друга.

— Потому что я не могу сделать это без тебя. Мне нужна наша сила, Кристиан.

Он смотрит в угол. Я понимаю, что его худший кошмар оживает. — И что ты думаешь, произойдет, если мы сделаем это, если вытащим оттуда Анжелу? Думаешь, они будут сидеть, сложа руки? После этого они придут за нами с удвоенной силой.

Я не задумывалась о том, что произойдет, после того, как мы выберемся оттуда. Я была слишком занята, представляя слезы благодарности Анжелы, радостные объятия и «фух, мы выбрались из ада» чувство.

Но он прав. Они придут за нами. Мы будем не в состоянии вернуться к нормальной жизни. Это не изменит нашу судьбу, не этот путь. Это сделает все только хуже.

Кристиан видит осознание на моем лице. — Мы здесь, Клара. Мы в безопасности, по крайне мере временно.

Я кусаю губу. — Но Анжела в аду.

Его глаза грустные, смирившиеся. — Ты не можешь спасти всех, Клара. Некоторые вещи мы не способны изменить.

Как Джеффри. Или смерть моей мамы. Или быть с Такером.

— Нет, — шепчу я. — Что насчет видения?

Он горько усмехается. — Когда ты вдруг стала такой верующей?

Это ранит, когда он это говорит, но я принимаю это. И в этот момент я понимаю, что это и его судьба тоже. Это его выбор. Я не могу делать его за него.

— Я понимаю, если ты не хочешь этого делать, — говорю я тогда. На импульсе я тянусь к нему и обвиваю его рукой за шею, утонув в его объятия. Я позволяю его теплу наполнить меня, и моему теплу наполнить его.

Когда я отстраняюсь, его глаза сияют.

— Если я не пойду, ты тоже не сможешь, — говорит он. — Он не возьмет тебя.

О, Кристиан, думаю я. Всегда пытается вытащить меня из неприятностей.

— Увидимся в полночь на железнодорожной станции, — говорю я. — Или нет. Но я, правда, надеюсь, что увидимся.

Я целую его щеку, и затем оставляю одного с витражными ангелами.

Позже я проверяю свой список прежде–чем–отправлюсь–в–ад в уме: убедиться, что Веб в безопасности — проверено. Рассказать Кристиану свой план, надеясь, что он слишком сильно не испугается — кажется, проверено. И теперь я должна попытаться найти своего брата. Идея о том, что Люси знает о нем и поклялась отомстить мне, почти доводит меня до паники каждый раз, когда я думаю об этом.

Обычно, я начинаю с пиццерии. После той ночи в «…Подвязке» я звонила как сумасшедшая, пытаясь найти его, но его никогда не было.

— Он ушел, — сообщает мне менеджер, очевидно отделываясь от меня. — Не предупреждал, просто престал появляться около недели назад.

— Ты не знаешь, где он живет? — спрашиваю я.

Менеджер пожимает плечами. — Он всегда приезжал на работу на велосипеде, даже в плохую погоду. Если увидишь его, скажи, что нам нужна назад наша униформа.

— Я скажу ему, — говорю я, но в моем животе болезненное ощущение, что у меня не скоро появится для этого шанс.

Я брожу вокруг моего старого района, пытаясь придумать, где дальше искать его. Это как дежавю — искать своего брата, как я искала его прошлым летом в первые недели, когда он пропал. Я начала со своего старого дома, пробираясь туда. Я звоню Билли.

— Как Веб? — спрашиваю я, не в состоянии помочь себе.

— Он в порядке. Улыбается мне. Отправлю тебе фотографию.

Мое сердце сжимается. Анжела скучает по нему.

— Эй, ты спрашивала людей, которые переехали в наш старый дом, может они видели поблизости Джеффри? В прошлом июне? — спрашиваю я.

— Первое место, что я проверила, — отвечает она. — Там живет очень красивая девушка. Длинные, черные волосы. Она сказала, что знает Джеффри, когда-то они вместе ходили в школу, но она не видела его.

— Она назвала тебе свое имя? — спрашиваю я, мое сердце начинает биться быстрее. Красивая девушка. Длинные, черные волосы. Ходила в школу с Джеффри.

— Что — то на Л, — говорит Билли. — Дай подумать.

— Люси? — удается мне выговорить.

— Точно, — отвечает Билли. — Боже мой, — отвечает она, понимая, что я имею в виду.

Ответ, который смотрел мне в лицо все это время, теперь ударяет меня по голове. Люси была связана с Джеффри все это время, и мы этого не знали. Кто знает, как она справляется со всеми проблемами, что крутятся в его голове.

— Он живет в нашем старом доме. Мама никогда не продавала его, — бормочу я себе.

Мама знала, что я собирался убежать, — говорил он мне. Она даже приготовила меня к этому.

Окна темные, когда я добираюсь туда, на парковке нет машин, велосипед не прислонен к гаражу. Мы держали запасной ключ под плитками на заднем дворике. Я перепрыгиваю через забор и в наш старый дворик. Мои старые качели мягко качаются, когда я прохожу мимо.

Ох, умно, коварная мама.

Не то, чтобы она не заботилась о видениях Джеффри или не была заинтересована в них, пока была вовлечена в мои. Просто она уже знала, как все будет разыграно. Она знала, что ему потребуется. Меня не могло это не раздражать. Будто она позволила ему сбежать.

Запасной ключ прямо там, где я и думала. Мои руки дрожат, когда я открываю дверь и пробираюсь внутрь.

— Джеффри? — зову я.

Молчание.

Я молюсь, чтобы не столкнуться с Люси. Потому что это будет неловко.

Я копошусь на кухне. В раковине куча грязной посуды. Я открываю холодильник и нахожу там лишь галлон шоколадного молока недельной давности, и, как я думаю, завернутый в фольгу кусок старой пиццы. Тяжело сказать из-за плесени.

Я снова зову его по имени, бегу по лестнице в его комнату. Его там нет, но его простыни на кровати помяты в нижнем углу. Ящики его старого комода, как сказала мама, от которого она избавится прежде, чем мы переедем в Вайоминг — на самом деле, я жаловалась, потому что она купила Джеффри новый спальный набор для переезда, ох, умно, хитрая мама — были заполнены его одеждой. Тут пахло им.

Я просматриваю ящики, ищу подсказки, но ничего не нахожу.

Он точно живет здесь. Или жил. Но казалось, что он не возвращался сюда некоторое время. Добавим то, что менеджер в пиццерии сказал, что он не появлялся на работе неделю, и это официально заставило меня волноваться.

Прямо сейчас Люси может держать его. Азаэль может держать его. Или он может быть…

Я не позволяю себе думать о слове мертв, не позволяю себе представлять Джеффри с кинжалом печали в сердце. Я должна верить, что он где-то там.

Я сажусь на его кровать, вырываю клочок бумаги из своей сумочки и достаю ручку. На задней части квитанции из продуктового магазина Небраски, я пишу следующую записку:

Джеффри,

Я знаю, что ты зол на меня. Но мне, правда, надо поговорить с тобой. Позвони мне. Пожалуйста, помни, я всегда на твоей стороне.

Клара.

Надеюсь, он получит сообщение. Оказавшись снаружи, я прячу ключ под плиткой и окидываю долгим, последним взглядом дом, где я выросла, и думаю, увижу ли я его когда-нибудь, после сегодняшнего вечера, или поговорю ли еще со своим младшим братом.

Очень скоро, я должна буду сесть в поезд.

ГЛАВА 18. ТЫ УВИДИШЬ МЕНЯ СНОВА

В какой-то момент во второй половине дня мне кажется, что мне нечего делать, кроме того, как ждать ночи. Я смотрю на часы. У меня есть несколько часов, прежде чем я отправлюсь в путешествие на железнодорожную станцию.

Прежде, чем я отправлюсь в ад.

Думаю, мне нужно сделать что-то легкомысленное. Веселое. Прокатиться на американских горках. Съесть тонну мороженого. Купить в кредит что-то смехотворное. Это могут быть мои последние часы на земле.

Что я должна сделать? Чего мне будет больше всего не хватать, когда все изменится?

Ответ пришел ко мне, как песня на ветру.

Я должна полетать.

В Биг-Бейсин^33 не спокойно. Я поднимаюсь быстро и легко, мои нервы придают мне больше скорости, чем обычно, и я занимаю свое место на вершине скалы «Биззардс Руст», ноги свешены с края, смотрю сквозь сине-черные клубы облаков, которые тяжело лежат над долиной.

Не лучшие летные условия. Я кратко рассматриваю варианты, куда отправиться дальше, может быть на Титон, чтобы пересечь его. Это наше место для размышлений — мое и мамино, так что я сижу здесь и думаю. Я пытаюсь быть в мире со всем, что происходит.

Я возвращаюсь в день, когда мама впервые привела меня сюда, когда она ошеломила меня новостью, что во мне текла ангельская кровь. Ты особенная, продолжала говорить она, и когда я посмеялась над ней и назвала сумасшедшей, отрицая, что я была быстрее, сильнее или умнее, чем любая другая совершенно нормальная девушка, которую я знала, она сказала: «Часто мы делаем лишь то, чего от нас ожидают, когда мы способны на гораздо большее».

Одобрила бы она то, что я собираюсь сделать — прыжок, который я собираюсь совершить? Сказала бы она, что я сошла с ума, думая, что могу сделать невозможное? Или, если бы она была здесь, сказала бы, чтобы я была храброй? Будь храброй, моя дорогая. Ты сильнее, чем думаешь.

Мне надо придумать историю, которую я расскажу Семъйязе, напоминаю я себе. Это моя оплата. История о маме.

Но какую историю?

Я думаю ту, что покажет мою маму с лучшей стороны: живую, красивую и веселую, то, что Семъйяза больше всего любил в ней. Это должно быть хорошо.

Я закрываю глаза. Я думаю о домашних фильмах, которые мы смотрели до того, как она умерла, все эти моменты связались вместе как лоскутное одеяло воспоминаний: мама носит шапку Санты рождественским утром, мама вопит на трибунах во время первой футбольной игры Джеффри, мама наклоняется, чтобы найти круглого, идеального морского ежа на пляже Санта Крус, или когда на Хэллоуин мы отправились в Таинственный Дом Винчестеров^34, в конечном итоге, она была более напугана, чем мы, и мы дразнили ее — о, боже, мы дразнили ее — а, она смеялась, вцепившись в наши руки, в руку Джеффри с одной стороны, а в мою — с другой, и повторяла: «Давайте пойдем домой. Я хочу забраться в кровать и натянуть одеяло на голову и притвориться, что в этом мире нет ничего страшного».

Миллион воспоминаний. Бесчисленные улыбки, смех и поцелуи, то, как она все время говорила, что любит меня, каждую ночь перед тем, как я забиралась в кровать. То, как она всегда верила в меня, будь это тест по математике, балетное выступление или выяснение своего предназначения на этой земле.

Но это ведь не та история, которую захочет Семъйяза? Может то, что я расскажу ему, будет не достаточно хорошо. Может быть, я расскажу ему, а он все время будет смеяться и, в конце концов, не возьмет меня в ад.

Я могу провалиться, даже не начав.

Я чувствую головокружение и открываю глаза, неустойчиво шатаясь на краю скалы. Впервые в своей жизни, я чувствую, что тут слишком высоко. Я могу упасть.

Я отползаю от края, сердце колотится в груди.

Вау. Думаю, слишком много давления. Я тру глаза. Этого слишком много.

Порыв ветра ударяет меня, теплый и настойчивый у моего лица; мои волосы выбрали этот момент, чтобы выбиться из хвостика и кружиться вокруг меня, в моих глазах. Я кашляю и убираю их. Целые две секунды, я мечтаю о том, чтобы у меня были ножницы. Я бы все отрезала. Может так и сделаю, если или когда вернусь из ада. Новой мне понадобится радикальная смена внешности.

Я с тоской смотрю в небо, затем задерживаю дыхание, когда по-настоящему вглядываюсь в него. Облака рассеиваются, только несколько клочков белого висят в отдалении. Небо чистое. Солнце медленно снижается над океаном, выглядывая из-за верхушек деревьев золотым пламенем.

Что случилось? Подумала я с изумлением. Это сделала я? Я как-то разогнала шторм? Я знаю, что Билли может контролировать погоду, и иногда погодные условия становятся искаженными, когда она слишком эмоциональна, но я никогда не думала, что смогу сделать это сама.

Я встаю. Независимо от причины, это хорошо. Сейчас я могу летать, даже если это на несколько минут. Это как подарок. Я снимаю толстовку, вытянув руки над головой и приготавливаюсь, чтобы призвать свои крылья.

Именно тогда я слышу шуршание позади себя, затем безошибочный звук кроссовок по скале, маленькое ворчание, когда кто-то поднимается в горку. Кто-то идет.

Облом. Раньше я здесь никого не встречала. Это общественная тропа и каждый может ходить здесь, предполагаю я, но, как правило, здесь пустынно. Это трудный подъем. Я всегда рассчитывала на то, что у меня будет место, где я могу побыть одна.

Ну, думаю, полет отменяется.

Думаю, это кто-то глупый. Найдите собственное место для размышлений.

Но затем чьи-то глупые ладони появляются на краю скалы, после чего виднеются руки, затем лицо, и это не кто-то глупый.

Это моя мама.

— О, привет, — говорит она. — Не знала, что здесь кто-то есть.

Она не знает меня. Ее голубые глаза распахиваются, когда она видит меня, но это не узнавание. Удивление. Она тоже никогда здесь ни с кем не сталкивалась.

Моя первая мысль: она красивая и моложе, чем я когда-либо видела ее. Ее волосы завиты в локоны и пушатся, и я бы дразнила ее, если бы увидела такой на фотографии. На ней светлые джинсы и голубая рубашка, которая собирается на плечах, что напоминает мне о том случае, когда она заставила меня смотреть «Танец-вспышка»35 по кабельному. Она девушка с постера из восьмидесятых, и она выглядит такой здоровой, такой взволнованной жизнью. В горле образовывается ком. Я хочу обнять ее и никогда не отпускать.

Она неловко смотрит в сторону. Я пялюсь.

Я закрываю рот.

— Привет, — выдавливаю я. — Как ты? Прекрасный день, не так ли?

Сейчас она смотрит на мою одежду: на мои узкие джинсы и черную майку, на мои болтающиеся, развивающиеся волосы. Ее глаза настороженные, но любопытные, она поворачивается и смотрит со мной на долину.

— Да. Прекрасная погода.

Я протягиваю руку.

— Я Клара, — говорю я, как образец дружелюбия.

— Мэгги, — отвечает она, принимая мою руку, качая ее, но, не сжимая, и я получаю представление о том, что происходит внутри ее. Она раздражена. Это ее место. Она хотела побыть одна.

Я улыбаюсь.

— Часто сюда приходишь?

— Это мое место для того, чтобы подумать, — отвечает она, таким тоном, который тонко сообщает мне, что сейчас ее очередь, и я должна уходить.

Я никуда не собираюсь.

— Мое тоже. — Я сажусь на свой валун, это не то, чего она хотела, и я почти смеюсь вслух.

Она решает подождать, пока я уйду. Она садится на другую сторону от валуна и вытягивает перед собой ноги, капаясь в сумке, чтобы найти пару солнцезащитных очков полицейского образца, и надевает их, откидывая голову назад, будто загорает. Она сидит в этой позе несколько мгновений, ее глаза закрыты, пока я больше не могу терпеть. Я должна с ней поговорить.

— Так ты живешь поблизости? — спрашиваю я.

Она хмурится. Ее глаза открыты, и я чувствую, как ее раздражение уступает место настороженности. Она не любит людей, которые задают слишком много вопросов, которые появляются из ниоткуда в неожиданных местах и которые слишком дружелюбны. Раньше у нее были попытки общения с такими людьми, и ни одна из них хорошо не закончилась.

— Я заканчиваю первый курс в Стэнфорде, — болтаю я. — Я до сих пор новенькая в здешних местах, так что всегда травлю местных жителей вопросами о том, где лучше поесть, куда сходить и так далее.

Выражение ее лица смягчается.

— Я окончила Стэнфорд, — говорит она. — Какая у тебя специальность?

— Биология, — отвечаю я, нервно ожидая увидеть, что она подумает об этом. — Программа обучения на подготовительных медицинских курсах.

— У меня степень по медсестринскому делу, — отвечает она. — Иногда это трудный путь: делать людей лучше, восстанавливать их, но так же это награждает.

Я почти забыла об этой ее стороне. Медсестра.

Мы немного разговариваем: о соперничестве Стэнфорда-Беркли^36, о Калифорнии, о том какие пляжи лучше для сёрфинга и о программе подготовительных курсов. Через пять минут она стала намного дружелюбнее, отчасти все еще желая, чтобы я ушла, чтобы она смогла сосредоточиться и принять решение, за которым пришла сюда, но так же позабавлена моими шутками, ей любопытно, она очарована. Могу сказать, что я ей нравлюсь. Мама любила меня, даже если не знает, что должна любить меня. Я рада.

— Ты когда-нибудь была в Стэнфордской Мемориальной Церкви?— спрашиваю я ее, когда в разговоре образуется затишье.

Она качает головой.

— Как правило, я не хожу в церковь.

Интересно. Не то, чтобы мама фанатела от церкви, но пока я росла у меня всегда было впечатление, что ей там нравилось. Мы перестали ходить туда только тогда, когда я стала подростком, может потому что она думала, что я сделаю в церкви что-то, что разоблачит нашу семью.

— Почему нет? — спрашиваю я. — Что не так с церковью?

— Они всегда говорят вам, что надо делать, — отвечает она. — А я не люблю выполнять приказы.

— Даже от Бога?

Она рассматривает меня, один уголок ее глаза приподнимается в улыбке.

— Особенно от Бога.

Очень интересно. Может, мне слишком нравится этот разговор. Может, я должна рассказать ей, кто я напрямую, но как можно вывалить на кого-то, что ее еще-даже-не-зачатый-ребенок, пришел навестить ее из будущего? Я не хочу свести ее с ума.

— И так, — говорит она через минуту. — О чем ты пришла сюда подумать?

Как это сказать?

— Я собираюсь отправиться в… поездку, помочь подруге, которая оказалась в плохом месте.

Она кивает:

— И ты не хочешь ехать.

— Я хочу. Она нуждается во мне. Но у меня такое чувство, что если я поеду, то у меня не будет возможности вернуться. Все изменится. Ты понимаешь?

— Ох, — она всматривается в мое лицо, что-то замечая там. — И ты оставляешь парня позади.

Поверьте, она ничего не упускает, даже сейчас.

— Что-то типа того.

— Любовь — это великолепная вещь… — отвечает она, — … и заноза в заднице.

Я удивленно смеюсь. Она ругается. Я никогда раньше не слышала, чтобы она ругалась. Молодые девушки, всегда говорила она мне, никогда не ругаются. Это не солидно.

— Звучит как голос опыта, — дразню я ее. — Об этом ты пришла сюда подумать? О мужчине?

Я наблюдаю, как она тщательно формулирует слова, прежде чем произносит их. — Предложение.

— Вау! — восклицаю я, и она хихикает. — Это серьезно.

— Да, — бормочет она. — Это так.

— Значит, он спросил тебя? — Святое дерьмо. Должно быть, она говорит о папе. Она поднялась сюда, чтобы решить, выходить за него или нет.

Она кивает, ее глаза затуманены, будто она вспоминает что-то горькое.

— Прошлой ночью.

— И ты сказала…

— Сказала, что должна подумать об этом. Он сказал, что если я хочу выйти за него, должна встретиться с ним сегодня. На закате.

Я присвистываю, и она страдальчески улыбается. Не могу ничего поделать. — Так ты склоняешься больше к «да» или «нет»?

— Думаю, к «нет».

— Ты не… любишь парня? — спрашиваю я, задыхаясь. Мы здесь говорим о моем будущем, вся моя жизнь на кону, и она склоняется к «нет»?

Она смотрит на свои руки, на безымянный палец, где нет очень заметного шикарного обручального кольца.

— Не то, что я не люблю его. Но не думаю, что он сделал мне предложение по обоснованным причинам.

— Дай угадаю. Ты при деньгах, и он хочет жениться на тебе ради денег.

Она фыркает:

— Нет. Он хочет жениться на мне, потому что хочет, чтобы я родила ему ребенка.

Ребенка, в единственном числе. Потому что она не знает, что в плане есть и Джеффри.

— Ты не хочешь детей? — спрашиваю я, мой голос немного выше, чем обычно.

Она качает головой:

— Я люблю детей, но не думаю, что хочу собственных. Я слишком сильно беспокоюсь. Не хочу любить кого-то так сильно, чтобы потом его отобрали. — Она осматривает долину, смущенная тем, как много рассказала о себе. — Не знаю, смогу ли я быть счастливой в этой жизни. Домохозяйкой. Матерью. Это не для меня.

Тишина окутывает нас на минуту, пока я стараюсь придумать что-то умное, чтобы ответить, и чудесным образом, я придумываю.

— Может быть, ты не должна смотреть на это с такой точки зрения, будешь ты или нет счастлива, когда станешь женой этого парня, но подумаешь о том, если ты будешь его женой, станешь ли ты тем человеком, которым хочешь быть. Мы думаем о счастье и о том, сможем ли принять его. Но обычно, это происходит от того, что мы довольствуемся тем, что имеем и принимаем сами себя.

В конце концов, класс «счастья» пригодился.

Она внимательно смотрит на меня:

— Скажи снова, сколько тебе лет?

— Восемнадцать. Вроде. Сколько тебе? — спрашиваю я с усмешкой, потому что уже знаю ответ. Я подсчитала. Когда папа попросил ее выйти за него замуж, ей было девяносто девять.

Она краснеет.

— Старше, — вздыхает она. — Я не хочу стать кем-то другим лишь потому, что этого ожидают от меня.

— Так не меняйся. Будь выше этого, — отвечаю я.

— Что ты сказала? — спрашивает она.

— Будь выше того, чего от тебя ожидают. Смотри выше. Выбери собственные цели.

На слове цели, ее глаза сужаются на моем лице.

— Кто ты?

— Клара, — отвечаю я. — Я говорила тебе.

— Нет.— Она встает, подходя к краю скалы. — Кто ты на самом деле?

Я встаю и смотрю на нее, встречаясь с ней взглядом. Я сглатываю.

— Я твоя дочь, — говорю я. — Да, и это странно, видеть тебя, — продолжаю я, пока ее лицо становится белым как полотно. — В любом случае, какая сегодня дата? Я умираю, как хочу узнать об этом с тех самых пор, как увидела твою одежду.

— Десятое июля, — отвечает она с изумлением. — Тысяча девятьсот восемьдесят девятого. Во что ты играешь? Кто послал тебя?

— Никто. Думаю, я скучала по тебе и затем случайно прошла сквозь время. Папа сказал, что я снова увижу тебя, когда это будет нужно мне больше всего. Думаю, это то, что он имел в виду. — Я делаю шаг назад. — Я, правда, твоя дочь.

Она качает головой:

— Перестань говорить это. Это невозможно.

Я поднимаю руки, пожимая плечами.

— И все же я здесь.

— Нет, — говорит она, но я вижу, как она совершенно по-другому и внимательно рассматривает мое лицо: видит мой нос, как свой нос, форму моего лица, мои брови, мои уши. Неопределенность мерцает в ее глазах. Затем паника. Я начинаю беспокоиться, что она может спрыгнуть со скалы и улететь от меня.

— Это трюк, — говорит она.

— О да? И как я пытаюсь тебя обмануть?

— Ты хочешь, чтобы я…

— Вышла за папу? — продолжаю я. — Ты думаешь, что он — Майкл, мой отец, ангел Господень хочет заманить тебя в брак, в котором ты не хочешь быть? — я вздыхаю. — Слушай, я знаю, это нереально. Для меня это странно, будто в любую минуту я могу исчезнуть, будто никогда и не рождалась, и это будет полным обломом, если ты понимаешь, что я имею в виду. Но, правда, мне все равно. Я так рада видеть тебя. Я скучала по тебе. Так сильно. Мы не можем просто… поговорить об этом? Я появлюсь на свет двадцатого июня тысяча девятьсот девяносто четвертого года. — Я делаю маленький шаг к ней.

— Не надо, — резко отвечает она.

— Я не знаю, как убедить тебя. — Я останавливаюсь и говорю об этом. Затем я поднимаю руки. — У нас одинаковые руки, — говорю я. — Смотри. Одинаковые. Видишь, как твой безымянный палец немного длиннее, чем указательный? Мой тоже. Ты всегда шутила, что это отличительный знак огромного интеллигента. И у меня есть большая вена, которая проходит горизонтально правой, я думаю, это странно, но у тебя то же самое. Так что думаю, мы странные вместе.

Она уставилась на свои руки.

— Думаю, я должна сесть? — говорит она и тяжело опускается на камень.

Я приседаю рядом с ней.

— Клара, — шепчет она. — Какая у тебя фамилия?

— Гарднер. Думаю, это был выбор папы — земная фамилия, но вообще-то, я не уверена. Клара, между прочим, было самым популярным женским именем в тысяча девятьсот десятом, но с тех пор не очень. Спасибо за это.

Она вымучивает улыбку.

— Мне нравится имя Клара.

— Хочешь, чтобы я сказала тебе свое второе имя, или ты придумаешь его сама?

Она прикладывает пальцы к губам и недоверчиво качает головой.

— И так, — говорю я, потому что солнце сейчас движется к горизонту, и скоро ей надо будет уходить.— Я не хочу давить на тебя, но думаю, ты должна выйти за него.

Она слабо смеется.

— Он любит тебя. Не из-за меня. Или потому что Бог сказал ему. Из-за тебя.

— Но я не знаю, как быть мамой, — бормочет она. — Ты знаешь, я выросла в детском доме. У меня никогда не было матери. Я хороша в этом?

— Ты лучшая. Серьезно, и я не просто пытаюсь здесь сделать свое дело, но ты лучшая мама. Все мои друзья супер завидуют тому, какая ты потрясающая. Ты всех мам заставляла стыдиться.

Выражение ее лица все еще затуманено.

— Но я умерла раньше, чем ты выросла.

— Да. И это отстойно. Но я бы не променяла тебя ни на кого, кто жил бы тысячу лет.

— Меня не будет там для тебя.

Я кладу свою руку на ее.

— Ты сейчас здесь.

Она слегка кивает головой, сглатывая. Она переворачивает мою руку в своей и рассматривает ее.

— Потрясающе, — выдыхает она.

— Я знаю, верно?

Мы сидим некоторое время. Затем она говорит:

— Расскажи мне о своей жизни. Расскажи об этом путешествие, в которое ты собираешься.

Я прикусываю губу. Беспокоюсь, если расскажу ей слишком много о будущем, это нарушит пространственно-временной континуум или нечто подобное, и уничтожит вселенную. Когда я ей об этом рассказываю, она смеется.

— Я видела будущее всю свою жизнь, — говорит она. — Это, как правило, работает как парадокс, по моему опыту. Ты узнаешь, что что-то должно произойти, затем ты делаешь это, потому что знаешь, что произойдет. Это сценарий в стиле курица-или-яйцо.

Достаточно хорошо для меня. Я рассказываю ей все, на что у меня есть время. Рассказываю о своих видениях, о Кристиане и пожаре, кладбище и поцелуе. Рассказываю ей о Джеффри, что шокирует ее, потому что она никогда не считала, что у нее может быть больше одного ребенка.

— Сын, — выдыхает она. — Какой он?

— Очень сильно похож на папу. Высокий и сильный, одержим спортом. И очень напоминает тебя. Упрямый. И упрямый.

Она улыбается, и я чувствую в ней проблеск счастья от идеи о Джеффри, о сыне, который выглядит как папа. Я болтаю о том, как видение Джеффри все перепутало и как он сбежал, жил в нашем старом доме, как встречался с плохим Триплом, и что сейчас я не могу найти его, и это приводит ее в чувства.

И, наконец, я рассказываю ей об Анжеле и Пене, и Вебе, о том, что случилось в «….Подвязке», и как я начала верить, что Анжела была моей настоящей целью.

— Так что же тебе надо делать,— спрашивает она, — чтобы спасти ее?

— Я заключила сделку с дьяволом, так сказать.

— Каким дьяволом?

— Семъйязой.

Она вздрагивает, будто я ударила ее.

— Ты знаешь Семъйязу?

— Он считает себя членом семьи.

— Чего он хочет? — спрашивает она мрачно.

— Историю. О тебе. Правда, я не знаю, зачем. Он одержим тобой.

Она слегка прикусывает свой большой палец, созерцая.

— Какую историю?

— Воспоминание. Что-то, где он сможет представить тебя живой, как новая подвеска на твоем браслете. — Она выглядит удивленной. — Которую ты отдала мне, и я передала ему, в день твоих похорон. Это запутанно. Мне нужна история. Но я не могу припомнить ничего достаточно хорошего.

Ее глаза задумчивы.

— Я дам тебе историю, — говорит она. — То, что он захочет услышать.

Она делает глубокий вдох и смотрит на деревья расположенные ниже нас.

— Как я и сказала раньше, однажды я была медсестрой, во время первой мировой войны, работала в госпитале во Франции, и однажды встретила журналиста.

— В пруду, — добавила я. — В твоем нижнем белье.

Она удивленно поднимает голову.

— Он тоже рассказывал мне эту историю.

Она оскорблена от этой мысли, но продолжает.

— Мы стали друзьями. Больше чем друзьями. Сначала я думала, для него это лишь игра, увидеть, сможет ли он покорить меня, но с течением времени все стало… больше. Для нас двоих.

Она замолкает, ее глаза сканируют горизонт, будто ищет что-то, но не находят.

— В одну ночь госпиталь бомбили. — Ее губы сжимаются. — Все было в огне. Все были… — Она закрывает глаза на мгновение, и снова открывает их. — Мертвы. Я пробивала себе путь наружу, и был лишь огонь, огонь везде, затем Сэм въехал на коне и кричал мое имя, протянув мне руку, и я приняла ее, он усадил меня позади себя. Он вытащил меня оттуда. Мы провели ночь в старом каменном сарае рядом с «Saint-Céré». Он накачал немного воды и заставил меня сесть, смыв сажу и кровь с моего лица. И он поцеловал меня.

Поцелуй в сарае. Должно быть, это что-то генетическое.

Но я понимаю, эта история не обрывается на этом. Семъйяза уже знает ее.

— Он целовал меня раньше, — продолжает мама. — Но после той ночи все было как-то по-другому. Вещи изменились. Мы разговаривали до тех пор, пока не поднялось солнце. Наконец, он признался мне, кем он был. Я уже догадалась, что он был ангелом. Я почувствовала это, когда впервые встретила его. В то время я не хотела иметь ничего общего с ангелами, так что я пыталась игнорировать его.

— Верно, — улыбнулась я. — Ангелы могут быть занозой в заднице.

Ее губы искривляются в улыбку, а глаза мгновение мерцают, прежде чем она снова становится серьезной.

— Но он не был лишь ангелом. Он рассказал мне, как пал и почему. Показал мне свои черные крылья. И он признался, что пытался соблазнить меня, потому что Наблюдатели хотят потомство ангельской крови.

— Вау. Он просто признался в этом?

— Я была в ярости, — отвечает она. — Я всю свою жизнь бежала именно от этого. Я ударила его. Он поймал мою кисть и просил простить его. Сказал, что любит меня. Спросил, смоги ли я полюбить его в ответ.

Она снова замолкает. Я ошеломлена ее историей. Я могу видеть это, образы изливаются с ее чувствами в мой мозг. Его глаза, искренние, полные печали и любви, мольбы. Его голос, мягкий, когда он говорит с ней, я знаю, я подлая: «Возможно ли, что ты когда-нибудь меня полюбишь?»

Я задыхаюсь:

— Ты солгала.

— Я солгала. Сказала, что никогда не заботилась о нем. Сказала, что больше никогда не хочу его видеть. Он долго смотрел на меня, а затем пропал. Просто так. Я никому не рассказывала об этом ночи. Я думаю, Майкл знает, кажется, он знает все. Но до сих пор я никогда не говорила об этом. — Она выдыхает через губы, будто только что высказала что-то тяжелое. — Вот твоя история. Я солгала.

— Ты заботилась о нем, — сказала я осторожно.

— Я любила его, — шепчет она. — Он был моим солнцем и луной. Я с ума сходила по нему.

Думаю, теперь он сходит с ума по тебе. Акцент на «с ума».

Она прочищает горло:

— Это было очень давно.

И все же мы обе знаем, что время — хитрая штука.

— Тебе, наверное, неудобно слышать, — говорит она, заметив, что я хмурюсь. — Я говорю, что любила мужчину, который не является твоим отцом.

— Но я знаю, ты любишь папу. — Я помню маму и папу вместе в ее последние дни, какой очевидно была между ними любовь, какой чистой. Я улыбнулась ей, ударила плечом по ее плечу. — Ты люююююбишь его. Это точно.

Она смеется, отодвигаясь от меня.

— Хорошо, хорошо, я выйду за него. Сейчас я не могу ему отказать, ведь так?

Вдруг она вздыхает:

— Я должна идти, — говорит она, подскакивая как Золушка, опаздывающая на бал. — Я должна встретиться с ним.

— На пляже Санта-Круз, — говорю я.

— Я рассказала тебе об этом? — спрашивает она. — Что я ему сказала?

— Ты просто поцеловала его, — отвечаю я. — Теперь иди, прежде чем ты опоздаешь, и я перестану существовать.

Она подходит к краю скалы и распускает крылья. Я поражена тем, какие они серые, когда обычно, когда я знала ее лучше, они были пронзительно белые. Они все еще прекрасные, но серые. Нерешительность. Сомнения. Она колеблется.

— Иди, — говорю я.

В ее глазах слезы. — «Я не хочу покидать тебя», — говорит она в моей голове.

— «Не переживай, мам», — отвечаю я, называя ее мамой впервые с тех пор, как пришла сюда. — «Ты увидишь меня снова».

Она улыбается и ласкает мою щеку, затем поворачивается и улетает. Ветер от ее крыльев раздувает мои волосы, и скользит в сторону океана. В сторону пляжа, где ждет мой отец.

Я вытираю глаза. И когда снова осматриваюсь, я возвращаюсь в настоящее, будто весь этот день был прекрасной мечтой.

ГЛАВА 19. ПОЕЗД, ИДУЩИЙ НА ЮГ

Две минуты до полуночи.

На этот раз, в действительности.

Видение не подготовило меня к чистой чудовищности этого момента. Я чувствую, что собираюсь выпрыгнуть из своей кожи. Я чувствую, что каждый тик моих часов из секонд-хенда, как электрический заряд пульсирует сквозь меня снова и снова.

Я могу это сделать, говорю я себе, возясь с застежкой-молнией моей черной толстовки.

Тик, тик.

Тик, тик.

Поезд северного направления приехал и уехал. Семъйяза прибывает, приземляется на фонарный столб, каркает на меня.

Но Кристиана здесь нет.

Я медленно оборачиваюсь, ища его, мои глаза задерживаются на каждом пустом место, каждой тени, надеясь найти его, но его здесь нет.

Он не придет.

Секунду мне кажется, что страх съест меня изнутри.

— Кар, — нетерпеливо каркает ворона.

Полночь.

Я должна идти. С ним или без него.

Я всматриваюсь в тротуар, перед рельсами. Один шаг, в то время как мое сердце скачет как у кролика, мое дыхание вырывается мелкими вздохами, я пересекаю рельсы.

На другой стороне Семъйяза превращается в человека. Он выглядит довольным собой и взволнованным: волнение в стиле лисы-в-курятнике, в его глазах злой блеск. Мою кожу покалывает от взгляда на него.

— Хорошая ночь для путешествия, — он осматривается вокруг.— Я сказал тебе привести друга.

— У тебя есть друзья, которые отправятся ради тебя в ад? — спрашиваю я, пытаясь удержать свою нижнюю губу от дрожи.

Его взгляд просверливает меня.

— Нет.

У него нет друзей. У него никого нет.

Он цокает языком, будто разочарован во мне.

— Это не сработает без кого-то, кто бы смог поддерживать тебя.

— Ты можешь поддерживать меня, — говорю я, поднимая подбородок

Уголок его рта приподнимается. Он наклоняется вперед, не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы захватить меня в кокон печали, который всегда окружает его. Это глубокая, мучительная агония, будто все прекрасное и светлое в его мире медленно высохло и умерло — рассыпалось в пепел в моих руках. Я не могу дышать, не могу думать.

Как маме удалось подобраться близко к этому созданию? Но тогда, она не чувствовала того же, что и я. Она не могла знать, насколько он на самом деле темный и устрашающе-холодный внутри, какой разрушенный.

— Это то, с чем ты хочешь связаться? — спрашивает он грохочущим голосом.

Я делаю шаг назад и ловлю ртом воздух, когда снова могу дышать, словно до этого он душил меня.

— Нет, — содрогаюсь я.

— Я так не думаю, — отвечает он. — Ох, хорошо. — Он смотрит на рельсы, на расстоянии я слышу слабый свист приближающегося поезда. — Вероятно, это к лучшему, — произносит он.

Я собираюсь упустить свой шанс.

— Стойте!

Я оборачиваюсь, чтобы увидеть Кристиана, спешащего к нам через пути; на нем черный шерстяной пиджак и серые джинсы; глаза расширены, а голос нервный, когда он кричит:

— Я здесь!

Мое дыхание в спешке покидает меня. Я не могу не улыбнуться. Он достигает меня, и мы обнимаемся, сжимая друг друга в руках в течение минуты, бормоча:

— «Мне жаль», и — «Я так рада, что ты здесь», и — «Я не мог этого пропустить», и — «Ты не должен этого делать», туда-сюда между нами, иногда вслух, иногда в наших мыслях.

Семъйяза прочищает горло, и мы отходим друг от друга и поворачиваемся к нему. Он указывает головой на Кристиана:

— Кто это? — спрашивает он. — Я видел, как он крутится около тебя, как какой-то влюбленный щенок. Он один из Нефилимов?

Кристиан резко вдыхает. Раньше он никогда не видел Семъйязу, никогда не был так близко к Черному Крылу. Мгновение я гадаю, не подумает ли он, что видит Азаэля. Азаэль и Семъйяза выглядят довольно похоже. И их можно перепутать. Это все еще может быть его видение, я думаю.

— Он друг, — справляюсь я, хватая руку Кристиана. Сразу же чувствую себя сильнее, более сбалансированной, более сфокусированной. Мы можем это сделать. — Ты сказал, мне нужен друг, и вот он. Так что теперь ты можешь отвести нас к Анжеле.

— Мы кое-что забыли, а? — произносит Семъйяза. — Твоя плата?

«Какая плата?» — требует Кристиан в моей голове. «Клара, какая плата? Что ты ему пообещала?»

— Я не забыла.

Поезд приближается, тусклый красный свет на его верхушке, продвигается по рельсам. Я должна сделать это быстро.

— У меня есть история, — отвечаю я ему. — Но я покажу тебе.

Свободной рукой я тянусь и касаюсь гладкой и холодной, бесчеловечной щеки Семъйяза. Его печаль заполняет меня, заставляя Кристиана вздохнуть, когда она отражается через меня в него, но я пробиваюсь сквозь нее, сильнее сжимая руку Кистиана, и фокусируюсь на сегодняшнем дне, часе с мамой на вершине горы. Я вливаю все это в шокированный и непредвзятый разум Семъйязы: ее голос, рассказывающий историю; ветер, раздувающий ее длинные, каштановые волосы; как она ощущалась, когда касалась меня; теплый, мягкий захват ее руки, держащий мою; и, наконец, слова.

«Я солгала. Я любила его».

Семъйяза вздрагивает. Это больше, чем он ожидал. Я чувствую, как он начинает дрожать под моей рукой. Я отхожу и позволяю ему идти. Мы ждем, чтобы увидеть, что он будет делать. Поезд приближается к станции. Он отличается от идущего на север; этот запачкан грязью или сажей, или чем-то черным и противным, так что я не могу прочитать слова на его боку. Окна заполняют черные фигуры.

Серые люди, понимаю я. По пути в преисподнюю.

Глаза Сэма закрыты, его тело полностью застыло, будто я превратила его в камень.

— Сэм… — подсказала я. — Мы должны идти.

Его глаза раскрываются. Брови сходятся вместе, пространство между ними сморщенное, словно ему больно. Он рассматривает меня и Кристиана, будто больше не знает, что с нами делать. Будто передумал.

— Вы абсолютно уверены, что хотите это сделать? — спрашивает он, его голос хриплый. — Как только вы сядете на этот поезд, пути назад не будет.

— Почему мы должны ехать на поезде? — импульсивно спрашивает Кристиан. — Разве ты не можешь отвезти нас туда, как делал раньше с Кларой и ее мамой?

Кажется, к Семъйязе возвращается назад доля его уравновешенности.

— Для меня, так расходовать энергию привлечет внимание к тому, что я делаю, и путь можно проследить. Нет, вы должны идти, как общие обречённые этого мира, в глубины на пароме, переправе, или поезде.

— Хорошо, — натянуто говорит Кристиан. — Тогда поезд.

«Ты уверен?» — спрашиваю я молча, смотря в его глаза.

«Я пойду туда, куда и ты», — отвечает он.

Я поворачиваюсь к Сэму.

— Мы готовы.

Он кивает:

— Слушайте меня внимательно. Я отведу вас к вашей подруге, где я устроил ее на данный момент времени, и вы должны убедить ее пойти с вами.

— Убедить ее? — снова вставляет Кристиан. — Разве она не будет стремиться выбраться оттуда?

Семъйяза игнорирует его, фокусируясь на мне.

— Ни с кем не говорите, кроме девушки.

Он что, думает, что я остановлюсь поболтать с первым человеком, с которым столкнусь?

— Без проблем.

— Ни с кем больше, — резко повторяет он, говоря громко, чтобы его услышали за гулом двигателя поезда, когда он замедляется до полной остановки перед нами. — Головы держите опущенными вниз. Никому не смотрите в глаза. — Он смотрит на Кристиана. — Старайся поддерживать физический контакт с твоей подругой, но любой внешний признак привязанности между вами будет замечен, а вы не хотите быть замеченными. Оставайтесь близко ко мне, но не прикасайтесь. Не смотрите прямо на меня. Не говорите со мной на публике. Если я стою рядом с вами, вы должны делать то, что я говорю, когда я говорю, без вопросов. Вы поняли?

Я молча киваю.

Поезд вздрагивает до полной остановки. Семъйяза достает две золотые монеты из кармана и бросает их в мою руку.

— Для прохождения.

Я передаю одну Кристиану.

— Твоя волосы, — говорит он, и я натягиваю капюшон на голову.

Дверь с шипением открывается.

Я встаю ближе к Кристиану, так, что наши плечи соприкасаются, делаю глубокий вдох этого маслянистого, спертого воздуха, и отпускаю его руку. Вместе мы следуем за Семъйязой в ожидающий транспорт. Дверь за нами закрывается. Пути назад нет. Вот оно. Мы отправляемся в ад.

В кабине темно. Я тотчас подавлена чувством клаустрофобии, будто грязные стены сужаются, окружают нас, заманивают в ловушку. Не помогает и то, что люди окружают нас, как тени, несущественные и призрачные, иногда достаточно безразличные, что я могу видеть прямо сквозь них, или они, кажется, накладываются друг на друга, занимая одно и то же место. Один из них издает случайный стон, звук человека, который ужасно кашляет; женщина плачет. Красные и мигающие огни над нашими головами, гудят как сердитые насекомые. За окном все черно, будто мы проезжаем через бесконечный тоннель.

Я напугана. Хочу схватиться за руку Кристиана, но не могу. Люди заметят. Мы не хотим, чтобы нас заметили. Мы не можем быть замечены. Так что я сижу: голова опущена, глаза в пол; мое сердце стучит, стучит, стучит. Моя нога то и дело трется о его. Чувства смешиваются с моими собственными, и пока я не могу сказать, чьи именно это чувства.

Поезд вздрагивает и качается, воздух внутри тяжелый, душный и холодный, будто мы под водой, и медленно замерзаем в твердый блок небытия. Я борюсь с тем, чтобы не задрожать. Я напугана, да, но так же решительна. Мы собираемся это сделать, эту невыполнимую задачу, которая сейчас стоит перед нами.

Мы собираемся спасти Анжелу. И я благодарна, в данный момент, до краев заполнена благодарностью, что Кристиан со мной. Он здесь. Мой партнер. Мой лучший друг. Я не должна делать это одна. Если бы у меня сейчас был мой журнал благодарностей, вот что я бы написала. Мы останавливаемся, и заходит еще больше людей. Мужчина в черной униформе проходит по вагону и собирает золотые монеты. Я гадаю, где люди в сером взяли их, есть ли где-то в мире автомат по размену монет, или им кто-то их дал, будто монеты это метафора для того, что люди хотят взять с собой из одной жизни в другую, только сейчас они должны отдать их мужчине в черной форме. Некоторые из них, казалось, неохотно отдают их. Один парень утверждает, что у него нет монеты, и на следующей остановке мужчина в черной форме поднимает парня за плечи и выкидывает из поезда.

Я задумалась, куда он отправится? Если ли место хуже, чем ад? Мужчина в черной форме уступает Семъйязе просторное место, как я заметила, не задавая вопросов.

На третьей остановке Семъйяза двигается в сторону двери. Он смотрит на меня — это сигнал — и выходит наружу. Мы с Кристианом поднимаемся и протискиваемся мимо серых людей, и каждый раз, касаюсь их достаточно сильно, чтобы получаю толчок примитивных и страшных чувств: ненависть, потерянная любовь, негодование, неверность, убийство. Затем мы стоим на платформе, и я снова могу дышать. Пытаюсь осторожно посмотреть на Семъйязу и обнаруживаю, что он в нескольких футах от нас. Здесь он уже выглядит по-другому; его человечность исчезает. Он больше и более угрожающий к моменту, когда чернота его пальто резко контрастирует с серостью вокруг нас.

— «Где мы», — спрашивает Кристиан в моей голове. — «Место выглядит знакомо».

Я осматриваюсь.

Это Маунтин-Вью, сразу понимаю я. Структура строений в значительной степени та же самая, только они холодные; густой туман клубится между зданиями; не видно никаких цветов, будто мы вступили в ужастик черного-белого телевизора.

— «Посмотри на них», — говорит Кристиан с внутренним содроганием отвращения. Серые люди ходят вокруг нас, головы опущены, у некоторых по их лицам текут черные слезы, некоторые жестоко себя царапают, их руки и шеи покрыты отметками от их же ногтей, кто-то бормочет, будто с кем-то разговаривает, но никто не делает этого на самом деле. Они дрейфуют в океанах собственного одиночества, все время прижаты со всех сторон другими, такими как они, но никогда не поднимают взгляд.

— «Он уходит», — говорю я Кристиану, когда Семъйяза начинает идти. Мы ждем несколько секунд, прежде чем последовать за ним. Я скольжу своей рукой в руку Кристиана, под край его куртки, благодарная за тепло его пальцев, за аромат его одеколона, который только я могу обнаружить в этой перегруженной смеси, которую определяю как выхлопы машин, сгоревшего огня и неприятный запах плесени.

Ад воняет.

Улица заполнена машинами, за рулем никого нет, но масса людей на тротуаре не рискует выходить на дорогу. Они расступаются перед Семъйязой, когда он проходит между ними, иногда стонут, когда он идет мимо. Черный седан бездействует на углу. По мере приближения, водитель выходит из машины и отходит, чтобы открыть дверь для Семъйяза. Он кто-то другой, но не серый человек, он носит своего рода форму: соответствующий черный костюм и шоферскую шляпу с изогнутым, блестящим краем.

— «Не смотри», — предупреждает меня Кристиан. — «Держи голову опущенной».

Я прикусываю губу, когда обнаруживаю, что у водителя нет глаз и рта, просто гладкое пространство кожи от носа до шеи, пара небольших углублений в его лице, где должны быть глазницы. Несмотря на это, казалось, он посмотрел на меня, когда мы остановились позади Семъйязы, и без слов, казалось, он задает вопрос:

— «Куда?»

— Я веду этих двоих к Азаэлю, — отвечает Семъйяза.

Он подносит палец к своим губам, и это ясное послание для нас: — «Этот мужчина не может говорить, но может слышать. Будьте тихими».

Водитель кивает один раз.

Я чувствую волну тревоги от Кристиана на имя Азаэля, как будто новый всплеск адреналина поражает мою систему.

— «Это может быть ловушка. Мы идем прямо в нее».

— «Технически, мы едем прямо в нее»,— говорю я, пытаясь облегчить момент, но у него нет времени ответить, прежде чем Семъйяза кладет руку на его спину и толкает его на заднее сидение, а я следую за ним.

Семъйяза скользит рядом со мной, теперь его плечи касаются моих, и ему нравится это: этот легкий, дразнящий контакт, мой человеческий аромат, то, как мои губы слегка приоткрываются в ужасе. Ему нравится, как прядь моих волос вылезла из хвостика, ускользая из-под моего капюшона, как в этом бесцветном мире она сияет чисто-белым.

Я пожимаюсь ближе к Кристиану, который ждет, пока Семъйяза закроет дверь машины, прежде чем обнять меня рукой, притянуть мою голову к его плечу, подальше от Сэма.

— «Ох, такой защитник», — говорит Семъйяза в наших головах. — «Кто вы теперь? Я думал, она влюблена в кого-то еще».

Кристиан сжимает зубы, но не отвечает.

Мы быстро проезжаем мимо адской версии центра Маунтин-Вью, мимо церкви, ратуши, где снаружи ожидает очередь серых людей; мимо магазинов и ресторанов, некоторые из которых заколочены, но другие открыты; люди, ссутулились над столами с мисками неотличимой пищи. Мы доезжаем до того, что должно быть главной улицей, которая соединяет все эти маленькие городки между Сан-Франциско и Сан-Хосе, и поворачиваем на юг. На дороге все еще нет других машин.

— «Ад удивляет тебя?» — молча спрашивает Семъйяза.

В его внутреннем голосе чувствуется укус, ожог или что-то более горькое.

— «Думаю, я не ждала, что здесь будут рестораны и магазины».

— «Это отражение мира», — отвечает он. — «Что является правдой на земле, то более или менее правдиво в этом месте».

— «Так что, все эти люди заперты здесь?» — я жестом указываю на окно, на толпы серых людей, которые пытаются пройти по улицам, всегда в пути, кажется, но в то же время бесцельные, без истинного направления.

— «Не заперты, но удерживаются. Большинство из них не понимают, что они в аду. Они умерли и устремились к этому месту, потому что это то, куда они пожелали сами отправиться. Они могут уйти в любое время, когда захотят, но они никогда не захотят».

— «Почему нет?»

— «Потому что они никогда не смогут отпустить то, что привело их сюда».

Мы выезжаем на парковку, и машина со скрипом останавливается

— «Помни, что я говорил тебе», — говорит Семъйяза. — «Ни с кем не говори, кроме своего друга, и только тогда, когда я скажу тебе это сделать».

Водитель открывает дверь, и мы выбираемся наружу. Я втягиваю воздух, когда вижу, где мы.

Тату салон.

Семъйяза толкает нас в сторону здания, затем открывает и придерживает дверь, когда мы заходим внутрь. Все черно-белое, кожаные диваны глубокого темно-серого цвета; большое неоновое слово «ТАТУ» светится резким белым; рисунки на стенах хлопают как испуганные птицы от внезапного порыва ветра, который мы впустили. Пол грязный; липкость и песок под нашими ногами. Мгновение мы стоим в комнате приема, ожидая. Пузырь поднимается кулере с водой: серая вода в сером контейнере. Затем: приглушенный крик где-то в здании. Человек выходит из задней двери: маленький, тонкий, черный человек с бритой головой. Ангел, думаю я, хотя не такой, каких я видела раньше.

Его несуществующие брови приподнимаются в удивлении, когда он видит нас.

— Семъйяза, — произносит он, склонив голову в поклоне.

— Кокабел, — Семъйяза приветствует так, как король может признать придворного шута.

— С чего такая честь?

— Я привел этих двоих к своему брату. Они падшие.

Это занимает каждую унцию самоконтроля Кристиана не убежать к двери и утащить меня с ним. Я подхожу ближе и пытаюсь поддержать его.

«Оставайся спокойным», — хочу ему прошептать, но не решаюсь, вдруг этот новый ангел сможет услышать нашу связь.

— Живые Демидиусы? — снова спрашивает Кокабел удивленно.

Глаза Семъйяза вспыхивают, когда он смотрит на меня.

— Квортариус. Но подходящая пара, и я думаю, он найдет их забавными.

— Зачем оставаться здесь? Почему не отвезти их прямо к мастеру?

— Думаю, ему бы понравилось отметить их первым, — отвечает Семъйяза. — Можешь подобрать их на сегодня? Я надеялся представить их Азаэлю, если это возможно.

— Что, сегодня? — спрашивает Кокабел, ухмыляясь. Он качает головой в сторону коридора. — Нам надо будет удерживать их? — он выглядит так, будто может наслаждаться заданием.

— Нет, — отвечает Семъйяза. — Я полностью сломал их. Они не должны оказывать никакого сопротивления.

Мы следуем за Кокабел по узкому коридору в маленькую комнату, похожую на смотровую комнату в кабинете доктора. На большом кожаном кресле восседает Анжела, с мужчиной — Десмондом, узнаю я — склонившимся над ней, в его руке пистолет для тату. С этого места я не могу видеть ее лицо, только ее руки, когда они сжимают ручки кресла. Лак на ее ногтях темно-серого цвета, но думаю на земле, они были бы фиолетовыми.

Кристиан и я вдыхаем в одно то же время. Кокабел заталкивает нас дальше в комнату, будто мы скот, и я желаю держать руку Кристиана, когда отчаяние Анжелы накрывает меня. Десмонд татуирует что-то на ее шее. На ней надет бесцветный топик, почти того же цвета, что и ее бледная кожа, и грязные, рваные джинсы, без обуви.

Подошвы ее ног черные. Волосы собраны в крысиный узел у основания ее черепа, ее челка отросла так, что почти закрыла глаза, несколько длинных прядей торчат как солома у пугала. Вся ее правая рука покрыта словами, некоторые легко прочитать, некоторые частично перекрыты и неразборчивы.

«Ревность», — читаю я вдоль ее предплечья. «Невыносимая всезнайка. Плохая подруга. Небрежная. Эгоистка», — читаю на сгибе ее локтя.

«Шлюха», — промежуток, где ее рука встречается с плечом.

И другие вещи, более конкретные грехи, как я лгала своей матери, я лгала своим друзьям, я пустила слух, я скрыла правду, крошечным, небрежным шрифтом по всему ее бицепсу, слово ЛГУНЬЯ, написано по всей длине.

— Садитесь, — повелевает нам Семъйяза, и мы послушно опускаемся на пару складных стульев у дальней стены. Я пыталась держать взгляд опущенным, но какая-то часть меня не может отвести взгляд от Анжелы.

— Десмонд, мы привели тебе новых клиентов, — говорит Кокабел.

— Я уже заканчиваю здесь. — Десмонд хлюпает носом, будто простуженный, вытирая нос тыльной стороной ладони. Его глаза перемещаются на Семъйязу, затем он быстро отводит их. Я перевожу взгляд на шею Анжелы, место, где Десмонд как раз оставляет линию характеристик. Он пальцами растягивает там кожу, касаясь пистолетом местечка под ее ухом, вытирая мазок черной краски грязной одеждой. Буквы черные и ужасающие напротив белизны ее плоти.

«Плохая мать».

— Плохая мать, — замечает Семъйяза. — От кого ее невезучий отпрыск?

Кокабел качает головой:

— Я верю, что от Пенами. Думаю, в нем не было сил зачать ребенка, но они говорят, что он отец. Она причиняет затруднения. Азаэль отправляет ее к нам каждый раз, когда она вызывает его недовольство, что случается часто.

Анжела делает внезапный вдох, испускает сдавленный всхлип, цепи на ее шее выделяются, стирая прогресс, которого добился Десмонд. Не моргнув глазом, он поднимается и сильно бьет ее по лицу.

Мне приходится закусить губу, чтобы не закричать. Она скользит вниз по креслу, глаза закрыты. Серые слезы скользят по ее щекам, когда он заканчивает слова.

Семъйяза поворачивается к Кокабел.

— Я хочу выбрать дизайн для девушки, — говорит он. — Покажешь мне книгу?

— Да. Вон там, — отвечает Кокабел. — Я вернусь за девушкой, — указывает он на Десмонда, и уходит в коридор.

Семъйяза выжидает немного дольше, потянувшись, чтобы передать какой-то пластиковый пакет в руку Десмонда, затем следует за Кокабел для обсуждения моих чернил.

Думаю, это будет не милая бабочка на моем бедре.

Десмонд убирает пакет в карман и выглядит так, будто это животное или еще что. Он передвигает свой стул к моему. Я опускаю свои глаза вниз, когда он берет мой подбородок и поворачивает мою голову из стороны в сторону.

— Прекрасная кожа, — произносит он, его дыхание как кислые сигареты и джин. — Не могу дождаться, чтобы поработать над тобой.

Тело Кристина напрягается как тетива.

— «Нет», — я посылаю ему взглядом, не решаясь говорить здесь даже мысленно.

Десмонд поднимается, снимая свои перчатки, бросает их на стойку в углу и тянется, снова вытереть нос.

— Мне нужно освежиться, — говорит он, щелкнув пальцами в своего рода нервном жесте. Затем, хлюпая носом, он выходит, и роется в пакете, что дал ему Семъйяза, а потом закрывает за собой дверь.

— «Вероятно, у вас есть пять минут, чтобы осуществить свой побег», — звучит бестелесный голос Семъйязы в моей голове, когда мы остаемся с Анжелой одни. — «Отправляйтесь назад на станцию и садитесь на поезд, отправляющийся на север. Он скоро прибудет. Торопитесь. Через пару минут за вами придет весь ад, включая меня. И помните, что я вам говорил. Ни с кем не разговаривайте. Просто идите. Сейчас».

Кристиан и я торопимся к Анжеле.

— Анжи, Анжи, вставай!

Она открывает глаза, темные дорожки слез все еще на ее щеках.

Она хмурится, когда смотрит на меня, будто мое имя не доходит до нее.

— Клара, — произношу я. — Я Клара. Ты Анжела. Это Кристиан. Мы должны идти.

— Ох, Клара, — говорит она устало. — Ты всегда была такой красивой.

Рассеяно она трет руку, в том месте, где написано «ревность».

— Ты знаешь, я была наказана.

— Больше нет. Пошли.

Я тяну ее за руку, но она сопротивляется.

— Я потеряла их, — шепчет она.

— Анжи, пожалуйста…

— Пен не любит меня. Мама любила, но теперь она тоже пропала.

— Веб любит тебя, — говорит Кристиан рядом со мной.

Она смотрит на него с тоской в глазах.

— Я оставила его, чтобы вы нашли его. Вы сделали это?

— Да, — отвечает он. — Мы нашли его. Он в безопасности. Ему лучше, — произносит он.

Ее пальцы тянутся, чтобы потереть свежие слова на ее шее. «Плохая мать».

Я хватаю ее руку. Ее ненависть к себе будоражит меня. Я чувствую острый вкус желчи в горле. Никто ее не любит. Она может никогда не вернуться назад.

— «Да, ты можешь», — шепчу я в ее мыслях. — «Пошли с нами». — Но не знаю, может ли она меня слышать.

Она так и не научилась слышать.

— Какой смысл? Все кончено. Разрушено, — говорит она. — Потеряно.

В тот момент я знаю, что ее душа ранена. Она никогда не проснется от этого транса, не так. Никогда не согласится пойти с нами.

Мы зря пришли сюда.

— «Никто не любит меня», — думает она.

Нет. Я не позволю этому случиться, не на этот раз. Я хватаю ее за плечи, заставив посмотреть на меня.

— Анжела. Ради всего святого, я люблю тебя. Думаешь, я прошла бы весь этот путь, в чертов ад, чтобы спасти тебя, если бы не любила? Я люблю тебя. Веб любит тебя, и скажу больше, он нуждается в тебе, Анжи, он нуждается в своей матери, и мы не можем больше терять время с тобой, жалеющей себя. Сейчас же поднимайся! — командую я, и в этот момент направляю маленький луч сияния прямо в ее тело.

Анжела дергается, затем шокировано моргает, будто я выплеснула ей в лицо стакан воды.

Она переводит взгляд с Кристиана на меня и обратно, ее глаза расширяются.

— Анжела, — шепчу я. — Ты в порядке? Скажи что-нибудь.

Её губы медленно растягиваются в улыбку.

— Боже, — произносит она. — Он умер и сделал тебя босом?

Мы смотрим на нее. Она поднимается на ноги.

— Пойдемте.

Нет времени радоваться. Мы выбегаем в коридор, назад в пустынный зал ожидания. У нас занимает всего две секунды, чтобы выйти за дверь и пройти по улице, оставаясь близко друг к другу. Кристиан ведет нас на север, в сторону вокзала, и держит меня близко позади себя, пытаясь идти в шаге, чтобы сохранить тонкий физический контакт между нами, Анжелой замыкает нашу троицу. Такой цепочкой мы идем мимо ряда темных, обрушенных квартир и на улицу Пало Альто, которая на земле обладает очарованием, но в аду это как что-то, вышедшее из фильма Хичкока: заполненная витыми, голыми черными деревьями, которые, кажется, разрывают нас; когда мы проходит мимо, дома распадаются; окна сломаны или заколочены; краска отслаивается серыми хлопьями. Мы проходим мимо женщины, которая стоит в центре двора и держит шланг, поливая участок протоптанной травы, грязную землю, бормоча что-то о ее цветах. Мы видим мужчину, избивающего собаку. Но мы не останавливаемся. Мы не можем остановиться. Захудалый район сменяется более открытым городом, коммерческими зданиями, ресторанами, и офисами. Анжела осматривается вокруг, будто раньше никогда не видела этого места, что я нахожу странным, учитывая, что она та, кто пробыл здесь почти две недели. Мы выскочили на Мерси Стрит около библиотеки, мэрия нависает над нами: огромное гранитное здание с большим количеством затемненных окон, и неожиданно улица снова заполняется серыми людьми, которые стонут, плачут, и разрывают свою кожу. Становится тяжело идти, так как потерянные души на тротуаре, в основном двигаются на юг, в обратном от нужного нам направления. Нам сложно, но, по крайней мере, мы добираемся туда, медленными шагами. Кажется, будто мы идем часами, но мы не могли идти дольше пяти или десяти минут.

Очень, очень скоро, они заметят, что мы пропали.

— «Мы просто уйдем отсюда?» — недоверчиво думает Анжела.

Таков план. Я посылаю ей крошечный кивок, не уверенная, что она может слышать меня.

— «В этом мире нет замков. Это не тюрьма. Все они могут уйти», — говорю я ей, осматривая проходящих людей.

Я преодолеваю неожиданное стремление схватить одного из серых людей за плечи и сказать:

— «Пойдем с нами», — и вывести их всех. Но не могу. Это разрушит правило, которое Семъйяза доходчиво нам изложил — ни с кем не говорить.

Наконец мы сворачиваем на Кастро — главную улицу. Мы находимся в самом сердце Маунтин-Вью, улицы заполнены ресторанами, кофейными магазинами и суши-барами.

Мой взгляд перескакивает на здание, которое на земле было моим любимым книжным магазином, местом, куда мы с мамой ходили, чтобы просто провести время, попить кофе и посидеть в уютных креслах.

Но здесь кто-то выцарапал слово «Книги» с входной двери, оставив глубокие выбоины в камне, будто на здание напал огромный зверь. Черный навес оборван и висит клочьями, дым валит из разбитых окон, в задней части пожар. Мы тащимся еще около двух кварталов, держа головы опущенными столько, сколько можем, будто мы идем по ветру, пока черная, железная, кованая арка, которая обозначает вход на вокзал, не оказывается в поле нашего зрения. От этого вида мое сердцебиение учащается.

— «Почти добрались», — говорит Кристиан. — «Надеюсь, нам не нужна монета или еще что-то, чтобы выбраться отсюда, потому что Сэм ничего не дал нам для обратной поездки».

Мы начинаем идти быстрее. Остается один квартал. Один квартал, и мы дома. Конечно, я знаю, это не конец. Выбраться отсюда, это лишь первый шаг, и потом мы должны бежать, прятаться, оставаться в тени, навсегда оставить все позади. Но, по крайней мере, мы живы. Не знаю, если, глубоко внутри, я правда ожидала выжить в этом путешествии. Это казалось таким простым. Почти — я осмелилась это сказать? — легко.

Но потом я вижу пиццерию.

Я останавливаюсь так неожиданно, что Анжела врезается в меня сзади.

Кристиан что-то бормочет, когда я дергаю его за руку. Серые души толкаются в нас, стонут, кричат, но минуту я стою, прикованная к месту, и смотрю на другую сторону улицы: на маленькое, как коробка здание, где должен был работать мой брат.

— «Не говори, что в такой момент ты хочешь пиццу», — говорит Анжела.

Кристиан мысленно шикает на нее.

— «Клара?»

Я схожу с обочины на пустую улицу.

— «Клара, там нет Джеффри», — быстро говорит Кристиан. «Вернись на обочину».

— «Откуда ты знаешь?» — у меня ужасное, ноющее чувство под ложечкой.

— «Потому что он не умер. Он не принадлежит этому месту».

— «Мы не умерли. Анжела не мертва», — произношу я, и делаю еще один шаг, утягивая их за собой на улицу.

— «Мы должны идти», — говорит Кристиан, смотря с диким взглядом на черную арку. — «Мы не можем сейчас сойти с курса».

— «Я должна проверить», — произношу я в то же время, затем отпускаю и отталкиваюсь от их рук.

— «Клара, нет!»

Но я иду. Эмоции душ набрасываются на меня все сразу, сейчас, когда со мной нет дополнительной силы Кристиана, чтобы помочь мне блокировать их, но я сжимаю зубы и быстро двигаюсь через улицу, на другую сторону. К пиццерии. Каждый шаг приближает меня ближе к окну, у которого длинная, горизонтальная трещина на стекле, будто в любой момент оно может разлететься на тысячи осколков, но через туманную панель я вижу Джеффри, его голова опущена, в руках грязное кухонное полотенце. Он водит по столу рассеянными кругами.

Это хуже, чем я думала.

Мой брат в аду.

ГЛАВА 20. ЗОМБИЛЭНД

У меня не было времени, чтобы думать. Я врываюсь в дверь и иду к нему, зная, что в любую секунду Кокабел, Семъйяза и черт знает кто еще может следовать за нами и болезненно осознавая, что я пообещала Семъйязе, что не буду говорить с кем-то кроме Анжелы, но мне плевать.

Он мой брат. В этот момент мне пришло в голову, что может быть моя цель отправиться в ад была, в конце концов, не из-за Анжелы.

Может, я должна была спасти Джеффри.

Он смотрит на меня, когда я подхожу, затем хмурится.

— Клара, что ты здесь делаешь?

Думаю, не стоило ожидать, что он будет рад видеть меня.

Нет времени даже для короткого разговора, нет времени для объяснений. Я замечаю Анжелу и Кристиана на тротуаре, прямо за окном, их рты в ужасе открыты, в осознании того, что я была права.

— Ты должен хоть раз сделать то, что я скажу, — говорю я тихо, осматривая серых людей в ресторане, один человек у стола, но никто не смотрит вверх. Пока. Я хватаю его руку и тяну в сторону двери. — Пошли со мной, Джеффри. Сейчас же.

Он отдергивает руку.

— Ты не можешь показаться здесь и приказывать мне. Это моя работа, Клара. Мой билет на еду. Это отстой, но суть работы в том, что я не могу приходить и уходить, когда захочу. Боссы, как правило, это не одобряют.

Он не знает, где он. Он думает, что это нормальная жизнь. У меня нет времени, чтобы размышлять о том, как удручает то, что мой брат не видит разницы между нормальностью и вечным проклятьем.

— Это не твоя работа, — говорю я, пытаясь сохранить терпение. — Давай же. Пожалуйста.

— Нет, — отвечает он. — Почему я должен тебя слушать? В прошлый раз ты была чертовски груба со мной, и ты кричала на меня, и за все это время ты не вернулась назад, и теперь ты ожидаешь, что я …

— Я не знала, что ты был здесь, — прерываю я. — Если бы знала, пришла бы быстрее.

— О чем ты говоришь? — он бросает кухонное полотенце на соседний столик и смотрит на меня. — Ты сошла с ума?

Ох, я собираюсь.

Барьер, который я создала между мной и эмоциями этих людей разъедается, и тихий шепот проникает внутрь.

«Это не ее дело».

«Я ненавижу его. Я заслуживаю лучшего».

«Изменил. Он изменил мне».

Я яростно моргаю и стараюсь очистить голову, сконцентрироваться на Джеффри, как вдруг —

«Что она здесь делает?»

Ох, дерьмо. Я смотрю за плечо Джеффри, и вижу Люси, стоящую в дверном проеме; выражение ее лица шокированное от того, что она видит меня.

— Ты… Что ты здесь делаешь? — спрашивает она, когда подходит; ее глаза полны ярости, но она контролирует голос. Она скользит своей рукой в руку Джеффри. Видеть ее снова, заставляет воспоминания той ночи в «Розовой Подвеске» мчатся назад: огненный шар, который она запустила в нас, ее пронзительный вопль, когда Кристиан сразил Оливию, то, что она пообещала после. «Клянусь, я убью тебя, Клара Гарднер. И проверю, чтобы сначала ты страдала».

— Отпусти его, — говорю я вполголоса.

Неожиданно Кристиан уже около меня, смотрит на Люси свирепым взглядом, который умоляет ее атаковать нас, будто он напоминает ей, что он убил ее сестру, и что у него может быть сияющий меч с ее именем. Что заставляет меня задуматься, работает ли в аду сияющий меч.

Я очень-очень надеюсь, что они работают.

Люси молча смотрит на меня, ее хватка на руке моего брата усиливается, я чувствую ее ненависть ко мне, но так же и ее страх. Она хочет сделать мне больно, разорвать меня на две части своим лезвием, отомстить за сестру, чтобы заслужить уважение своего отца, но она боится меня. Боится Кристиана. Глубоко внутри, она трусиха.

— Мы уходим, — говорит Кристиан. — Сейчас.

— Я не собираюсь идти с вами, — отвечает Джеффри.

— Заткнись, — огрызаюсь я. — Я вытащу тебя отсюда.

— Нет, — говорит Люси, ее голос намного спокойнее, чем я могу чувствовать то, что таится в ней.

— Ты не вытащишь его. — Она сладко улыбается Джеффри. — Я могу все это объяснить, малыш, обещаю, но сначала, я должна кое с чем разобраться. Ты останешься здесь, ладно? Я должна отойти на минуту, но я вернусь. Хорошо?

— Хорошо… — соглашается Джеффри, хмурясь. Он запутался, но он доверяет ей.

Она наклоняется и мягко целует его в губы, и он расслабляется. Затем она отпускает его, что шокирует меня, ведь она освобождает его без боя. Я готовлю себя к внезапной атаке в грудь, но она проходит мимо меня, не смотря в мою сторону. Потом я чувствую, что она намерена делать. Она идет в клуб, в трех кварталах отсюда. Чтобы найти своего отца. Обрушить на наши головы целый мир боли. Она надеется, что Азаэль разорвет нас всех: меня, Кристиана и Анжелу на крошечные груды золы. Когда она вне поля зрения, я поворачиваюсь к Джеффри, который вернулся к протиранию стола.

— Джеффри. Джеффри! Посмотри на меня. Слушай. Мы в аду. Мы должны идти, сейчас, так что мы сможем сесть на поезд, чтобы выбраться отсюда.

Он качает головой.

— Я сказал тебе, я должен работать. Я не могу уйти.

Он переходит к другому пустому столу и начинает складывать тарелки.

— Это не место, где ты работаешь, — говорю я, стараясь сдерживать свой голос. — Это ад. Преисподняя. Подземный мир. Он выглядит как пиццерия, но это не она. Это лишь отражение земли. Это ненастоящая пицца, видишь? — я пересекаю стол и хватаю кусок пиццы с тарелки, держа его перед лицом Джеффри. Она как кусок сырого картона: серая и аморфная, растворяется в моей руке. — Она ненастоящая. Здесь нет ничего настоящего. Ничего твердого. Это ад.

— Нет такого понятия, как ад, — бормочет он, его взгляд на пицце, смутно обеспокоенный. — Это то, что придумали церковные люди, чтобы пугать нас.

— Это тебе сказала Люси?

Он не отвечает, но я вижу по его глазам, что он начинает сомневаться.

— Я не помню.

— Пошли со мной, и мы сядем на поезд, и все снова станет ясным. Обещаю.

Он сопротивляется, когда я тяну его за руку.

— Люси сказала, что скоро вернется. Она сказала, что все объяснит.

— Нечего объяснять, — говорю я Джеффри. — Все просто. Мы в аду. Нам надо выбираться. Люси — Черное крыло, Джеффри. Она привела тебя сюда.

Он качает головой, его челюсть сжата.

— Нет. Это невозможно.

Кристиан расхаживает у двери, не желая больше ждать. — «Ты должна уйти сейчас».

Я поворачиваюсь к Джеффри.

— Пошли, Джеффри. Поверь мне. Я твоя сестра. Я единственная семья, что у тебя есть. Мы должны держаться вместе. Это то, что говорила нам мама, помнишь? Сделай это сейчас ради меня.

Его серебристые глаза мрачные, и я чувствую за своей разрушающейся стеной, как больно ему от того, что произошло: необъяснимое ведение, его отказ принять его; то, что все всегда касалось меня, и никогда его; папа нас бросил; мама умерла, и оставила его с вопросами без ответов; все превратилось в пепел прямо у него на глазах. Все ушли и никого с ним не осталось, кроме Люси, и он знает, что в ней отсутствует что-то важное, он не знает, его ли это вина, тот ли он человек, которым должен быть, но он не хочет потерять и ее. «Кто я?» — думает он. «Почему я здесь? Почему мне всегда должно быть так больно? Почему никогда, никогда не становится легче?»

И он хочет, чтобы это просто прекратилось.

Он хочет быть мертвым.

— Ох, Джеффри, — выдыхаю я. — Не думай так, — я обнимаю его руками. — Я люблю тебя, я люблю тебя, — повторяю я снова и снова. — И мама любит тебя, и папа любит тебя; мы все безумно тебя любим. Не думай так.

— Мама умерла. Отец ушел. Ты занята, — отвечает он, не меняя интонацию.

— Нет. — Я отстраняюсь и смотрю в его глаза; слезы текут по моему лицу. Я касаюсь рукой его щеки, то, как сделала раньше с Семъйязой, и наполняю его воспоминаниями о маме на горе этим днем, надеясь, что он сможет получить их, фокусируясь на моменте, когда я только сказала ей о Джеффри, как счастлива она была от мысли о нем. Затем я показала ему рай. Мама идет в далеком свете. Его тепло. Покой. Протяженный след любви от нее.

— Разве ты не видишь? Это настоящее, — шепчу я.

Он смотрит на меня, в его глазах блеск слез.

— Пошли домой, — произношу я.

— Хорошо, — он кивает. — Хорошо.

Вздох облегчения покидает меня. Мы идем к двери. Кристиан практически подпрыгивает на ногах, осматриваясь вокруг, будто каждая тень собирается прыгнуть на нас.

— «Там», — произносит он, смотря на запад, на угасающий свет. — «Что-то приближается».

Я хватаю Кристиана за руку, все еще удерживая Джеффри.

— Пошли.

Отчетливый свист поезда, высокий и приятный. Я никогда не слышала более желанного звука в своей жизни. Люди на улице поворачиваются на звук. Он приближается. Он почти здесь. Но теперь мы привлекли внимание проклятых. Раньше я была сконцентрирована на Джеффри, не смотрела на другие потерянные души в пиццерии, но все они смотрели на меня. Даже серые люди на улице медленно поворачиваются к нам, их лица подняты, вместо того, чтобы клонится к земле. Они смотрят прямо на нас, и там, где должны быть их глаза — черные, пустые дыры. Они открывают свои рты, внутри все черное: их зубы черные, их языки, и я осознаю другой шум, как жужжание мух. Смерть.

Кристиан читает молитву себе под нос. Анжела хватает Джеффри за руку.

Один из серых людей поднимает костлявый палец и указывает на нас. Затем еще один и еще.

Потом они начинают двигаться в нашем направлении.

— Бежим! — кричит Анжела, и мы несемся к железнодорожной станции по центру улицы; наши руки ударяются и дрожат, пока мы боремся за то, чтобы держаться друг за друга. Мы можем это сделать. На нужно пройти лишь половину квартала. Мы так близко. Несколько минут до безопасности. Мы можем это сделать. Можем добраться туда. Но мы не сделали и десяти шагов, прежде чем серые люди начали выскакивать на асфальт, чтобы блокировать нам путь. Они легче, чем настоящие люди, их проще отталкивать, быстро протискиваться, но скоро их уже становится больше, сейчас их так много, армия проклятых между нами и станцией. Их пальцы холодные и сырые, как у зомби, их руки рвут мой свитер и затем мои волосы. Анжела пинается, кричит и плачет; Джеффри вырывается из моего захвата. Они вокруг нас, на каждой стороне, стонут, выкрикивают что-то на разных языках, которые я не понимаю, молитва низких, гортанных звуков, крики. Нас разорвут на кусочки, думаю я. Мы умрем прямо здесь.

Но потом они останавливаются, так же неожиданно, как и повернулись к нам. Они отворачиваются, затем снова опускают лица, оставив нас четверых задыхающихся и сгруппировавшихся в маленький пустой круг в центре дороги. Мы в ловушке.

— «Я предупреждал тебя ни с кем не разговаривать», — появляется голос Семъйязы в моей голове, и я чувствую его нетерпение. Страх. Волнение. Он ожидал этого. Он знал, что Джеффри был в аду, и знал, что я заговорю с ним. Знал, что я подведу всех нас.

Я начинаю думать, что он обманул нас.

— «Пожалуйста», — говорю я отчаянно. — «Помоги нам».

— «Сейчас я не могу вам помочь. Вы принадлежите Азаэлю», — и затем Семъйяза пропадает так же быстро, как и появился. Он покинул нас.

Толпа серых людей расступилась, позволяя кому-то пройти. Я еще не могла его видеть, но чувствовала его. Я знаю его. Моя кровь превращается в лед от волны недоброжелательного восторга, которая исходит от этого мужчины, этого ангела, который преодолевает свое чувство печали до того, что охлаждает мои кости, чтобы думать, будто это все, на что он способен. Он могущественный. Он — это ненависть. И он несет образ утопленной женщины, как татуировку на своем сердце.

— Азаэль, — шепчу я.

Я поворачиваюсь к Кристиану. Он грустно мне улыбается, подносит мою руку к своим губам и целует костяшки пальцев. Анжела опускает свою татуированную руку мне на плечо и сжимает его.

— Спасибо за попытку, — произносит она. — То, что ты пыталась, много значит.

— Что случилось? — спрашивает Джеффри.

— С нами покончено, — отвечаю я. — Отсюда нет выхода.

— Ты можешь перенести нас. — Глаза Кристиана встречаются с моими, прожигая надеждой. — Вызови сияние, Клара. Вот оно. Ты была права. Это твоя цель, сейчас. Вызови сияние. Вытащи нас отсюда.

Я тянусь к сиянию, но печаль слишком давит.

— Я не могу, — отвечаю я беспомощно. — Их так много, слишком много печали. Я могу их чувствовать…

— Забудь о них, — он берет мое лицо в ладони. — Забудь Азаэля. Просто будь со мной.

Я смотрю в его теплые зеленые глаза, так близко, что я могу видеть крапинки золота.

— Я люблю тебя, — бормочет он. — Ты можешь это чувствовать? Тебя. Не какую-то судьбу, которая я думал, призвала меня. Тебя. Я с тобой. Моя сила. Моя душа. Мое сердце. Почувствуй это.

И я чувствую. Чувствую его силу, и что более важно, чувствую свою.

Он прав. Я могу сделать это.

Я должно это сделать.

Мой свет взрывается вокруг нас. И я уношу нас прочь.

Свету требуется время, чтобы угаснуть. Я отхожу от Кристиана, мое дыхание неровное. Он мягко убирает прядь волос с моего лица; тыльная сторона его руки задерживается на моей щеке. Он хочет меня поцеловать.

— Вы двое, снимите комнату, — говорит Анжела, убираю руку с моего плеча. Другой рукой она держит Джеффри за ухо. Он почти рассеяно отталкивает ее руку.

Мы выбрались.

Кристиан осматривается.

— Где мы?

Нервное мычание коровы раздается из темноты, и все кроме меня поворачиваются, чтобы посмотреть. Я поднимаю руку и призываю в нее сияние, так они могут увидеть то, что я знаю здесь есть: с одной стороны набор стойл, седла и снаряжение, сельскохозяйственная техника, старый ржавый трактор в дальнем конце, сеновал над нами.

— Мило, — говорит Анжела, уставившись на мой фонарь из сияния. — Я хочу один.

Спотыкаясь, я иду к стене, чтобы включить свет. Мои колени подгибаются, когда я позволяю сиянию погаснуть. Я израсходовала много энергии за последние несколько минут. Я устала.

— Что это? — спрашивает Кристиан, все еще звуча ошеломлённо. — Сарай?

— «Ленивая Собака», — отвечаю я, глядя в грязь, чтобы избежать внезапного понимание в его глазах. — Сарай Эвери.

Анжела разражается смехом.

— Ты перенесла нас в сарай Такера, — произносит она, ее глаза загораются.

— Извини, — шепчу я Кристиану.

— Извини? — повторяет Анжела. — Ты извиняешься? Ты вытащила нас из ада. Ты вернула нас домой. — Она поднимает свою татуированную руку над головой и глубоко вдыхает, будто у этого пахнущего навозом места, где мы приземлились, самый свежий, свободный воздух, который она когда-либо вдыхала.

Джеффри садится на тюк сена, его лицо бледное, он хватается за живот, будто его сейчас вырвет.

— Ты вытащила нас из ада.

— Ты вытащила нас из ада, — повторяет Кристиан с таким гордым убеждением в голосе, что слезы наворачиваются на глаза.

— Я был в аду, — шепчет Джеффри, будто только сейчас это понял. — Вы видели глаза этих людей? Я был в чертовом аду. Как я закончил в аду?

— Где Веб? — вдруг спрашивает Анджела. — Где он?

— Он с Билли. Он в безопасности.

— Я хочу его увидеть. Мы можем пойти увидеть его? Уверена, он даже не узнает меня. Он, вероятно, сейчас выше меня. Где он, ты сказала? Где Веб?

Кристиан и я обмениваемся обеспокоенными взглядами.

— Он с Билли, — снова повторяю я, медленно. — Он все еще малыш, Анжи. Ему не больше трех недель.

Она смотрит на меня, затем на Кристиана.

— Три недели?

— Мы хорошо о нем заботились. С ним все превосходно, Анжи. Я имею в виду, он плачет. Много. Но за исключением этого, он лучший ребенок.

— Но, — она закрывает глаза, поднося дрожащую руку ко рту. Она снова смеется, дико. — Значит, я не пропустила это. Каждый день я думала, что пропустила. Пропустила его жизнь. Все эти годы я думала, — она переводит глаза на меня. — Но ты вернула меня назад.

Я знала, в аду время работает по-другому, но этого не ожидала. Анжелы не было десять дней, когда мы решили отправиться искать ее, но с ее стороны звучит так, что ее не было дольше. Намного дольше.

Она спотыкается, мы с Кристианом ловим ее между нами, отводим к тюку сена, и усаживаем там. Неожиданно она хватает мое запястье, и меня наполняет клубок ее эмоций: изумление, облегчение, гнев, глубокое желание увидеть Веба, держать его и вдыхать это место между его ушками, страх, что оно не будет пахнуть, так как раньше, или что она не будет прежней. Сейчас она сломана, думает, что она сломанная кукла со стеклянными глазами.

— Анджи, все в порядке, — говорю я.

— Спасибо, что пришла, — бормочет она, затем качает головой, откидывая челку с глаз, и серьезно смотрит на меня. — Спасибо тебе, — снова пытается она. — Что пришла за мной. Как вы нашли меня?

— Да, как вы нашли ее? — рокочет голос позади нас. — Это часть, которую я не могу понять.

Анжела поднимает голову. Затем опускает голову на колени и стонет, издавая умирающий, безнадежный звук.

Я оборачиваюсь. Там, в конце сарая, в тени стоит Азаэль. Он выглядит как Семъйяза. Они оба высокие, но это, своего рода, привилегия ангелов, с угольно-черными, блестящими волосами. У этого мужчины они подстрижены, заканчиваются прямо у ушей и немного волнистые, когда у Семъйязы они прямые, но у них те же глубоко посаженные глаза. Также я вижу Анжелу в его лице: римский нос с небольшой горбинкой на переносице и полная нижняя губа. И есть в нем что-то еще, что кажется мне знакомым, но я никак не могу этого понять.

Люси стоит рядом с ним: руки скрещены, выглядит надутой.

Джеффри встаёт.

— Люси? Мистер Уик?

Мистер Уик. Отец Люси. Мужчина, который владеет клубом и тату салоном.

— Привет Джеффри, — говорит Азаэль. Он делает шаг вперед.

Я противостою, вызываю круг сияния вокруг нас. Я так устала. Оно сразу начинает колебаться, но прежде чем пропадает, Кристиан заменяет его своим собственным сиянием. Я вздыхаю с облегчением. По крайней мере, на мгновение, мы в безопасности.

Азаэль останавливается, на его лице раздражение, будто мы совершили нечто невероятно грубое. Сначала он смотрит на Джеффри, который смотрит на него в шоке, то, как вы будете смотреть, если когда-либо столкнетесь с тем, что отец вашей девушки в случайном сарае в другом штате; затем на Анжелу, которая не двигается и не поднимает головы; затем на Кристиана. Затем на меня.

— Не могу поверить, что мы встретились, — произносит он, задержавшись на мне. — Я мистер Уик.

— Ты Азаэль, — отвечаю я. — Ты лидер Наблюдателей, — произношу я ради Джеффри.

— Черное Крыло.

Азаэль поднимает руки в умоляющем жесте.

— Почему надо настаивать на таких ярлыках? Черное, белое, серое, какое это имеет значение? Джеффри, ты меня знаешь. Я был когда-то недобр к тебе?

— Нет, — произносит Джеффри, но он стал выглядеть слабым, запутавшимся.

— Это не имеет значение, — говорю я своему брату. — Добро и зло существует, Джеффри. Они реальны. Этот парень такое же зло, какое они приносят. Ты этого не чувствуешь?

Азаэль смеется, будто идея абсурдна, и Люси присоединяется.

— Давай же, Джеффри, — говорит она. — Возвращайся с нами. Ты не принадлежишь этим людям. Ты принадлежишь мне.

— В аду? — спрашивает он.

Ее глаза сверкают.

— Это был не ад. Это наш альтернативный мир, да, но это не ад. Ты видел кипящую яму с лавой или парня в красном костюме с хвостом и вилами? Это миф, малыш. Что важно, это то, что мы сможем быть вместе. Мы должны быть вместе, верно?

На одну ужасную секунду я думаю, что он собирается сказать «верно», и уйти к ним, и я снова потеряю его, на этот раз навсегда, но потом его челюсть сжимается.

— Нет, — говорит он тихо. — Я не принадлежу тебе.

— Что? — она звучит на самом деле шокированной. — Что ты такое говоришь?

— Он говорит, что думает, что вы двое должны найти других людей, — я насмехаюсь.

— «Достаточно маленьких бесед», — говорю я мысленно Кристиану. — «Давай выбираться отсюда. Я буду чувствовать себя намного лучше, когда мы будем на освященной земле».

— «Ты можешь сделать это?» — спрашивает Кристиан. — «Ты не устала?»

Я устала. Но я достаточно замотивирована, чтобы попробовать черт-возьми-выбраться-отсюда план.

— «Я в порядке».

Кристиан берет меня за руку, и я сразу чувствую себя сильнее. Думаю, я могу это сделать. Кристиан наклоняется и шепчет что-то на ухо Анжеле. Она встает, стараясь не смотреть на Азаэля или Люси, и берет его за руку. Я протягиваю свою руку Джеффри.

— «Пойдемте домой», — говорю я.

— Джеффри, послушай меня, — произносит Люси.

Я начала представлять наш дом в Джексоне: осина на переднем дворе, ветер в соснах, чувство благополучия и тепла, которые я всегда ассоциировала с нашим домом, белки застолбили свою территорию в деревьях, птицы порхают с ветки на ветку. Вот куда я унесу нас. Там мы будем в безопасности. Мы сможем разобраться со всем.

Джеффри берет мою руку, и это заставляет меня чувствовать себя сильнее.

— Пошли, — говорит он.

Из горла Азаэля вырывается злобный звук, но он не может меня остановить, не может коснуться меня, и я закрываю глаза.

Я в двух секундах от того, чтобы выбраться оттуда. В двух секундах. Но затем дверь сарая открывается и заходит Такер. Я знаю, что в минуту, когда я увидела его, мы пропали.

ГЛАВА 21. ЦЕЛЫЕ И НЕВРЕДИМЫЕ

Такер не сразу заметил Азаэля или других. Его глаза были направлены лишь на меня.

— Ты вернулась, — произносит он, в его голосе столько облегчения, что я хочу плакать, и затем, прежде чем я смогла его предупредить, Азаэль оказывается около него, двигаясь быстрее, чем может воспринимать человеческий глаз и блокируя выход.

— И кто это присоединился к вечеринке? — спрашивает Азаэль.

Мгновение никто не говорит. Такер выпрямляется, и я знаю, он желает, чтобы на этот раз он взял с собой дробовик. Не то чтобы ружье принесет пользу.

Люси приближается со спины.

— Это должно быть Такер, — произносит она, вставая с другой стороны от него. — Джеффри все мне о нем рассказал. Он парень Клары.

— Ах. И при этом хрупкий человек, — говорит Азаэль. — Интересно.

Ко мне возвращается способность говорить.

— Он не мой парень.

— О, нет? — Азаэль поворачивается ко мне с веселым выражением на лице, будто не может дождаться, чтобы услышать, что я собираюсь сказать. Он наслаждается этим, то, как он заставляет нас все еще стоять здесь, бояться. Он подпитывается от этого.

— Мы расстались. Как ты и сказал — он человек. Он не понимал меня. Это не сработало. — Рука Кристиана сжимается в моей, когда он понимает что, даже если я технически говорю правду, это так же ложь, и он чувствует, как отчаянно я хочу быть убедительной в этой лжи. Потому что, если Такер ничего для меня не значит, его нельзя использовать как рычаг.

Но также если Такер ничего для меня не значит, он может быть отброшен как пустой, использованный бумажный стаканчик. Я должна быть осторожна.

— Сейчас она со мной, — произносит Кристиан. Он врет намного лучше, чем я. В его голосе нет предательской дрожи.

— Это, правда, вы двое выглядите ужасно любящими друг друга, — задумчиво произносит Азаэль. — Но тогда напрашивается вопрос: зачем ты прибыла сюда? Почему из всех мест на земле, куда ты могла отправиться, ты послала себя сюда, к этому мальчику?

Я встречаю взгляд Такера и сглатываю. Это ложь, в которой я не преуспею.

Потому что он — мой дом.

— Люси, будь умницей и забери человека с собой, — говорит Азаэль, и теперь у горла Такера черное лезвие. Люси берет его руку и отталкивает его на несколько шагов от Азаэля, ее собственные глаза сверкают волнением от всего этого. Я слышу печаль, которую вызывает шипение лезвия, слегка коснувшегося шеи Такера, и он вздрагивает.

Азаэль становится счастливым, будто его день улучшается.

— Сейчас, — говорит он, неожиданно весь такой деловой. — Давайте договариваться. Думаю, торг будет уместен. Жизнь за жизнь.

— Я пойду, — сразу же вызывается Анжела. Она прочищает горло и повторяет снова, громко. — Я пойду обратно с тобой, отец, — её голос колеблется на этом слове.

Азаэль ухмыляется.

— Я не хочу тебя. Ты была ничем кроме разочарования с тех пор, как я нашел тебя. Посмотри на себя, — его глаза перемещаются вверх и вниз по ее телу, задерживаясь на отметках на ее руках. «Плохая дочь».

Она не отвечает, но какая-то часть нее, кажется, сжимается внутри. «Никто не любит меня», — проносится в ее голове.

— Я хочу Джеффри, — говорит Люси, как ребенок, требующий любимую игрушку. Она смотрит на него, улыбаясь. — Пойдем со мной, малыш.

Джеффри делает глубокий вдох и начинает идти вперед, и я хватаю его руку и тяну назад.

— Дорогая, милая Люси, — говорит Азаэль, когда мы с Джеффри минуту спорим без слов. — Я знаю, ты влюблена в мальчика, и знаю, ты вложила в него много труда, но думаю, что возьму эту.

Он указывает на меня.

— Нет, — произносят одновременно Кристиан и Такер.

Азаэль лукаво улыбается.

— Ох, видишь? Она ценна, — его взгляд как будто прикасается ко мне, и я дрожу, сжимаю руки на груди.

— Я с нетерпением ожидаю услышать, как тебе удалось выбраться из ада. Ты же расскажешь мне? Кто научил тебя?

— Возьми меня, — говорит Кристиан.

Азаэль машет рукой.

— Я даже не знаю, кто ты. Зачем мне брать тебя?

— Он тот, кто убил Лив, — обвиняет его Люси.

Глаза Азаэля вспыхивают.

— Это правда? Ты убил мою дочь?

Я понимаю намерения Кристиана слишком поздно.

— Кристиан, нет…

— Да, — произносит Кристиан. — Но я твой сын.

Его сын.

О, парень. Я не видела, что это произойдет. Но я поняла, что Кристиан видел этот момент. Это его видение, встретиться лицом к лицу с мужчиной, который убил его мать. Его отцом.

Люси вздыхает, ее лицо снова поднимается, глаза расширены. Если Кристиан сын Азаэля, он также и ее брат. Ее брат и брат Анжелы. У нас здесь воссоединение семьи. Как давно он знает это? Почему он не сказал мне? Глаза Азаэля расширяются.

— Мой сын? С чего ты решил, что ты мой сын?

— Ты коллекционер, верно? — Кристиан смотрит на свои ноги. — Ты забрал мою маму. Ее звали Бонни. Демидиус. Ты встретил ее в Нью-Йорк Сити в тысяча девятьсот девяносто третьем году.

— Ах, я помню, — говорит Азаэль. — Зеленые глаза. Длинные, светлые волосы.

Челюсть Кристиана сжимается.

— Позор то, что с ней случилось, — продолжает Азаэль. — Я ненавижу разрушать прекрасные вещи. Просто она не говорила мне, где я могу тебя найти. Скажи, у тебя на крыльях есть черные пятна?

— Заткнись, — бормочет Кристиан. Я никогда не чувствовала в нем такой ярости раньше, и это страшно. Он бы убил Азаэль, если бы мог.

Азаэль косится на него задумчиво, не обращая внимания на его злость.

— Это все меняет. Возможно, я хочу тебя. Но даже при этом, ты должен быть наказан за то, что убил Оливию.

— Нет, — твердо говорю я, качая головой. — Я пойду с тобой. Такер — моя ответственность, больше ничья. Я пойду.

— «Клара», — рычит Кристиан в моей голове. — «Перестань говорить и позволь мне сделать это».

— «Ты мне не босс», — посылаю я яростно в ответ. — «Подумай об этом. То, что ты сейчас сделал, рассказал ему, было невероятно храбро и самоотверженно, и я знаю, ты сделал это ради меня, но это было… глупо. Мне плевать, что твое видение тебе показало. Мы должны быть умнее. Из всех нас, у меня больше возможностей самостоятельно выбраться из ада. У меня получится».

— «Не без меня», — говорит он. — «Ты сойдешь там с ума без кого-то, удерживающего тебя».

В его словах есть смысл, но я стараюсь это игнорировать.

— «Найди моего отца», — говорю я. — «Может быть он сможет прийти за мной».

Я помню точно слова отца, когда мы говорили в последний раз. Я не могу вмешиваться, сказал он. Он не сможет меня спасти. Тем не менее, это то, что я должна сделать. И я начинаю формировать начало плана.

— «Я иду. Больше никаких споров», — говорю я Кристиану. — «Кроме того, ты тот, кто держит сияние», — говорю я, и затем, прежде чем он может ответить, я делаю шаг вперед.

Такер стонет, когда я иду к ним.

— Отпусти его, — произношу я, мой голос предательски хриплый. — Жизнь за жизнь, как ты сказал.

Азаэль кивает Люси, чей кинжал исчез, но она все еще держится за пальто Такера.

— Позволь ему отойти к сиянию, — говорю я.

— Сначала, ты подойди ко мне, — настаивает Азаэль.

— Как насчет того, чтобы сделать это одновременно?

Он улыбается.

— Хорошо. Давай.

Я шагаю в сторону Азаэля, и Люси идет к кругу сияния с Такером.

— «Не позволяй ему коснуться себя», — пылко шепчет Анжела. — «Он отравит тебя».

В том то и проблема, я не знаю, как я собираюсь избежать этого. Азаэль вытягивает руки, будто приглашая меня домой. Я не могу ничего поделать, но позволяю ему коснуться меня, и в течение нескольких секунд его руки на моих плечах, затем его руки вокруг меня, будто он обнимает меня, и Анжела права — мой разум заполняет сожаление. Все неудачи, каждый неверный шаг, который я когда-либо делала, каждое сомнение, которое я испытывала о себе, все они разом поднимаются во мне. Я была эгоистичной девочкой, испорченной, дерзкой с людьми вокруг меня. Я была неблагодарной, непослушной дочерью. Плохой сестрой. Ужасной подругой.

Слабая. Трусливая. Неудачница.

Азаэль что-то бормочет себе под нос, и появляются его крылья: черный как смоль плащ, что он растягивает вокруг меня. Мир исчезает в темноте и холоде, и я знаю, мгновение, и мы снова будем в аду, и на этот раз не будет способа, чтобы бороться с горем. Оно поглотит меня целиком. Я поворачиваю голову, чтобы бросить последний взгляд на Такера сквозь черные перья Азаэля. Я солгала ему. Разбила его сердце. Относилась к нему, как к ребенку. Я не была преданной. Я причинила ему боль.

— Да, — говорит Азаэль, змеиное шипение у меня в ухе. Он гладит мои волосы. — Да.

— Но это не все, — маленький, яркий голос звенит в моей голове. Мой собственный голос. — Ты стремилась защитить его. Ты пожертвовала собой, собственной душой, чтобы он мог жить. Ты поставила его благополучие выше собственного. Ты любишь его.

Я люблю его. Я спрячу эту мысль внутри меня, где никто не сможет ее коснуться. Так или иначе, я сохраню ее. Я сформирую ее во что-то, что смогу использовать, чтобы защитить себя, когда меня заберут в ад.

Азаэль издает удушающий звук. Я отодвигаюсь от него, вес его тяжелых крыльев вокруг меня, и борюсь, чтобы увидеть что-то, но нет ничего, кроме тьмы. Его рот открыт, задыхаясь, будто ему не хватает воздуха, и по-прежнему хриплый звук выходит из его горла.

— Отец? — неуверенно спрашивает Люси.

Он шатается, утаскивая меня с собой. Его крылья опадают вокруг меня, и вот когда мы все видим сияющий меч, торчащий в его груди. Я поразила его в сердце. Лезвие осветляется, когда я поправляю захват на ручке. Вся плоть вокруг его раны шипит, она нагревается и жжет, как в лесу с Семъйязой, когда я испортила его ухо сиянием, но эта рана гораздо большего масштаба.

Рот Азаэля открывается и закрывается, но не выходит и звука. Свет моего меча вливается в него. Он смотрит на меня, будто не узнает, его руки хватаются за мои плечи, но вдруг он неожиданно ослаб, и я сильна, очень, очень сильна.

Я вонзаю меч глубже.

Он кричит, затем звук агонии, который сотрясает стены сарая и заставляет всех, кроме меня прикрыть уши. Лампочка над нашими головами взрывается и осколки осыпаются на нас. От Азаэля исходит дым, когда он наклоняется ко мне, и я хочу отстраниться. Мои зубы сжимаются, когда я прижимаю руку к его ключице и вытаскиваю яркий меч из его тела. Отхожу назад. Он падает на колени, и моя рука движется самостоятельно, чтобы отрезать огромный кусок черного крыла с его плеча. Он разрывается на куски перьев и дыма. Но Азаэль, кажется, даже не чувствует этого. Его рука все еще у его сердца, и вдруг он поднимает руки к небу с молчаливой виной.

— Прости меня, — хрипит он, и затем падает лицом на грязный пол сарая и исчезает.

Все молчат. На минуту я склоняю голову, волосы в беспорядке ниспадают на лицо, жар сияющего меча все еще струится сквозь меня, вверх по моей руке, складываясь вокруг моего локтя в яркие завитки. Затем я смотрю на Люси. Она все еще держит Такера за руку, ее лицо перекашивается от ужаса и тревоги.

— Отпусти его, — говорю я.

Она притягивает его ближе. Кинжал печали снова появляется в ее руке, колеблется, но все еще там, достаточно существенный, чтобы принести вред, и она держит его, указывая на всех нас.

— Отойдите, — произносит она, ее темные глаза расширяются от паники.

У нее сейчас преимущество, превосходство без ее большого плохого отца, указывающего, что она хочет, но она все еще опасна. Она легко может убить Такера. Она хочет этого.

— Дай ему уйти, — говорю я снова более твердо.

— Люс, — мягко говорит Джеффри, шагая вперед. Кристиан опускает свой круг сияния, и сарай погружается во тьму. Я даже не знаю, который сейчас час, день или ночь, бледный свет снаружи окна это восход или заход. Поскольку время здесь ненадежное, не знаю, сколько мы были в аду.

— Нет, — говорит Люси. Она смотрит на меня, смахивая слезы с глаз рукавом. — Ты. Ты все у меня забрала.

— Люс, — просит ее Джеффри. — Опусти нож.

— Нет! — кричит она. — Отойди!

Я поднимаю меч, угрожая, и она вопит. Ее крылья разлетаются шквалом черных перьев, как у Кристиана, но наоборот, обсидиан чистого белого струится из них, и она с усилием поднимает Такера, ухватив его за одну руку и переднюю часть его пальто; ее крылья яростно бьются, неся их вверх, врезавшись в высокое окно на сеновале.

Второй раз за ночь стекло обрушивается на нас, и я прикрываю лицо рукой, чтобы защитить глаза, и когда я снова смотрю, она исчезла.

Мое сияние выдохлось.

Она забрала Такера.

Без слова я следую за ними. Я лечу, прежде чем мои крылья полностью раскрываются. Застываю в воздухе над фермой, поворачиваясь, ища, куда она делась, и на востоке я замечаю небольшое черное пятно напротив света восходящего солнца. Значит сейчас утро.

Я слышу голос Кристиана где-то позади меня, его крик:

— Подожди! Мы пойдем за ней вместе!

Но я не могу ждать. Я несусь за ней, летя сильнее, быстрее, чем когда-либо раньше. Я лечу и лечу, следуя за ней, над горами, выше, где воздух становится холоднее. Я следую за ней, когда она поворачивает на север и затем снова на восток, и мне становится ясно, что она не знает, куда направляется. У нее нет места назначения. Она просто улетает. Она напугана.

— «Куда бы ты ни направилась, я буду следовать за тобой», — молча обещаю ей я. Она сильна, с кинжалом печали и пестрыми крыльями, ребенок Азаэля и несчастного кровного ангела, как и мать Кристиана. Она быстра и сильна.

Но она не может летать вечно.

В течение нескольких минут мы уже в глубине Великого Национального парка Титона. Озеро Джексон появляется ниже, как длинная блестящее лужа в земле. Люси поднимается выше, двигаясь дальше вверх, и я думаю о том, что она планирует. Становится сложнее дышать: моим легким не хватает кислорода.

— «Остановись!» — кричу я ей.

Она замедляется и парит, ее крылья молотят в воздухе почти с мягкостью. Она устала.

— Довольно, — задыхается она, когда я в двадцати пяти футах от нее. В воздухе она поворачивается ко мне. Такер рядом с ней, слабый: его руки и ноги болтаются, его голова откинута назад. Мы так высоко, казалось бы, на одном уровне с вершинами Великого Титона. Я беспокоюсь, может ли он дышать на такой высоте. Беспокоюсь, что она ударит его черным кинжалом. Я беспокоюсь из-за полусумасшедшего взгляда в ее глазах.

— Отдай его мне, — говорю я.

Она слегка улыбается, иронично, и я вижу выражение Анжелы «о, да, я плету интриги» на ее лице. Думаю, смогу ли я снова увидеть такую Анжелу, самой по себе или не связанной с этими людьми.

— Тогда подойди и забери его, — выплевывает она.

Кинжал печали пролетает в воздухе, застав меня врасплох.

Это плохой бросок, но он задевает мое плеча и часть левого крыла. Боль интенсивная, острая, боль, которая замедляет разум, и мне понадобилось больше чем обычно, чтобы понять, что она делает.

Она снова улетает.

И Такер падает. Вниз, вниз, он падает.

В озеро, там далеко между нами.

Я забываю о Люси. Есть только Такер, и когда я несусь за ним, я знаю, что не успею его поймать.

Я пытаюсь, наклоняю тело, бросаюсь за ним сквозь воздух, но он все еще слишком далеко, чтобы остановить его.

Это ужасно, эти несколько секунд, то, как он переворачивается в воздухе снова и снова, пока падает, мягко, изящно, почти как танец, его глаза закрыты, его губы сжаты, его волосы, которые стали длиннее за те месяцы, что я его не видела, ласкают его лицо. Мир открывается перед нами в спешке синего и зеленого. И затем он ударяется о воду.

Я буду слышать этот звук в своих ночных кошмарах всю свою оставшуюся жизнь. Он падает на спину, ударяется о поверхность так сильно, что, возможно, мог бы сломать бетон.

Огромные всплески заслоняют все вокруг. Я ударяюсь о воду через несколько мгновений, думая о том, чтобы втянуть крылья назад лишь в последнюю секунду. Вода смыкается вокруг меня, надо мной, холодная, будто закалывает меня ножом, выбивает воздух из моих легких. Я толкаюсь вверх, разрываю поверхность, вдыхая воздух. Нет признаков Такера. Я отчаянно вращаюсь в воде, ищу, молюсь о знаке, пузырьки, о чем-нибудь, что дало бы мне идею о том, куда смотреть, но ничего.

Я ныряю. Вода темная и глубока. Я погружаюсь вниз, мои глаза широко раскрыты, мои пальцы шарят вокруг.

Я должна его найти.

— «Почувствуй его», — говорит голос в моей голове. — «Почувствуй его чем-то большим, чем своими руками».

Я ныряю глубже, поворачиваю в другую сторону. Моя грудь требует больше воздуха, но я отказываю. Ныряю еще глубже, тянусь к нему своим разумом, крошечным огоньком того, что может быть им, и затем я собираюсь отказаться от надежды и отправиться за воздухом, когда мои пальцы ловят его ботинок.

У меня уходит мучительно много времени, чтобы вытащить его на поверхность, затем к берегу, затем из воды. Я перетаскиваю его на скалистый берег, зову на помощь во всю силу своих легких, затем падаю на колени рядом с ним и прижимаю ухо к его груди. Его сердце не бьется. Он не дышит. Я никогда не училась технике искусственного дыхания, но видела это по телевизору. Плачу, стараясь дышать в его рот. Давлю на его грудь и слышу треск костей, из-за чего плачу сильнее, но я продолжаю, желая, чтобы его сердце забилось. Когда я касаюсь его, то чувствую, что он уже так сильно поврежден: так много сломанных костей, органы внутри него ранены, может быть, не подлежать восстановлению. Кровоточат внутри.

— Помогите! — снова кричу я, и затем глупо вспоминаю, что в этой ситуации я больше, чем человеческая девушка, что у меня есть сила исцелять, но я так трясусь, что мне требуется несколько попыток, чтобы вызвать сияние. Я склоняюсь над ним, сияние сверкает сквозь меня, как маяк на берегу озера Джексона, где любой прогуливающийся ранним утром может увидеть меня сейчас, но это не важно. Я забочусь лишь о Такере. Опускаю пылающие руки на его тело и плоть, чтобы исцелить. Я вытягиваю тело вдоль его, моя щека к его щеке, мои руки вокруг него, покрывая его своим теплом, своей энергией, своим светом. Но он не делает вдоха. Мое сияние исчезает вместе с надеждой. Я слышу крылья позади себя. Голос.

— Теперь ты знаешь как это, — произносит она, и я поднимаю руку, чтобы заблокировать ее кинжал, но я не достаточно быстра. Она собирается и меня убить, думаю я изумленно.

Но она этого не делает. Странный шум, что-то доносится рядом. Затем сияющая стрела торчит из груди Люси. Джеффри стоит рядом с ней, его лицо решительное, но также шокированное, будто он даже не знал, что сделал, до этого момента. Он опускает руки.

Кинжал Люси падает. Она опускается на землю, задыхаясь, как рыба, выброшенная на берег.

— Джеффри, — говорит она, потянувшись к нему. — Малыш.

Он качает головой.

Она переворачивается на живот, будто собирается уползти от нас. Затем, без предупреждения, она катится в озеро, и пропадает. Я поворачиваюсь к Такеру и снова вызываю сияние.

Кристиан появляется на берегу после Джеффри.

— Что случилось? — спрашивает он.

Я смотрю на него.

— Ты можешь мне помочь? — шепчу я. — Пожалуйста. Я не могу заставить его дышать.

Джеффри и Кристиан обмениваются взглядами. Кристиан опускается на колени рядом с нами и кладет руки на лоб Такера, будто он проверяет, нет ли у него жара. Он вздыхает. Мягко опускает свою руку на мою.

— Клара…

— Нет, — я отстраняюсь, еще сильнее сжимая Такера. — Он не умер.

Глаза Кристиана темные от печали.

— Нет, — повторяю я, с трудом вставая на колени. Я приподнимаю футболку Такера, кладу руки на сильную, загорелую грудь над сердцем, которое я так много раз слышала, когда оно билось под моим ухом, и вливаю свою сияние в него как воду, используя все, каждую частичку жизни и света внутри меня, каждую искру или мерцание, которые могу найти.

— Я не позволю ему умереть.

— Клара, нет, — умоляет Кристиан. — Ты причиняешь себе боль. Ты уже отдала слишком много.

— Мне это не важно! — рыдаю я, утирая глаза и отталкивая руки Кристиана, когда он пытается оттянуть меня.

— Он уже ушел, — говорит Кристиан. — Ты исцелила его тело, но его душа ушла. Она ускользнула.

— Нет. — Я наклоняюсь и прикасаюсь рукой к бледной щеке Такера.

Я кусаю губу, подавляя рыдание, которое хочет вырваться из меня, и пробую кровь. Земля смещается подо мной. Я чувствую головокружение, обморок. Вбираю в себя тело Такера, держу его около себя, мои руки сжимают и разжимают его пальто. Я лежу так долгое время, позволяя слезам капать на его плечо. Солнце становится теплее и теплее, высушивая мои волосы, мою одежду, высушивая нас.

Наконец, я поднимаю голову.

Кристиан и Джеффри ушли. Озеро такое чистое, что в воде идеально отражается Титон, за ним небо с оттенком розового и скрученные широкохвойные сосны вдоль противоположного берега. Ни единого звука кроме моего дыхания. Ни животных. Ни людей. Лишь я. Будто я остановила время.

И Такер стоит рядом со мной, его руки засунуты в карманы его джинсов; он смотрит на меня. Его тело таинственным способом пропало с моих колен.

— Уф, — говорит он ошеломленно. — У меня чувство, будто ты в моем раю.

— Такер, — выдыхаю я.

— Морковка.

— Это рай, — произношу я, затаив дыхание, осматриваясь вокруг, сразу замечая, насколько яркие цвета, воздух теплее, земля подо мной более твердая, чем на земле.

— Кажется так, — Он помогает мне подняться, держит мою руку в своей, пока ведет меня вдоль берега. Я спотыкаюсь, скалы на берегу слишком тяжелые для моих ног. У Такера меньше проблем, но для него это тоже трудно. Наконец, мы доходим до песчаного места и садимся, плечом к плечу, смотрим на воду, смотрим друг на друга. Я упиваюсь его видом: несломленного и здорового, идеального в своей красоте, теплого, улыбающегося и живого, его голубые глаза сверкают здесь даже еще насыщенней.

— Не думаю, что эта вещь со смертью и на половину так плоха, как должна была быть, — говорит он.

Я пытаюсь улыбнуться, но мое сердце разбивается снова. Потому что знаю, я не могу остаться здесь.

— Как ты думаешь, что я должен теперь делать? — спрашивает он.

Я смотрю через плечо на горы. На земле, когда солнце взойдет, будет на другой стороне от них, на востоке, но здесь оно за ними. В раю всегда восход, в аду вечный закат.

— Иди на свет, — произношу я, усмехаясь над тем, что это звучит как клише.

Он фыркает.

— Вон из города.

— Нет, серьезно. Ты должен идти этим путем.

— И ты знаешь это, потому что…?

— Я была здесь раньше, — отвечаю я.

— О, — он этого не знал. — Значит, ты можешь приходить и уходить? Ты можешь вернуться?

— Нет, Такер. Я так не думаю. Не туда, куда отправляешься ты. Я не принадлежу этому месту.

— Хммм. — Он снова смотрит на озеро. — Я рад, что в этот раз ты нашла путь.

— Да. Я тоже.

Он тянется за моей рукой, берет ее в свои, гладит мою ладонь.

— Я люблю тебя, ты знаешь.

— Я тоже тебя люблю, — отвечаю я. Я бы заплакала, но не думаю, что во мне остались слезы. — Мне так жаль, что это случилось. Перед тобой была эта прекрасная жизнь, и теперь она исчезла. — Так хорошо быть здесь с ним, видеть его целого и невредимого, но мое сердце болит, когда я думаю о Венди и его родителях, как его смерть откроет большую черную зияющую дыру в их жизнях: рана, которая никогда полностью не излечится. Мне больно, когда я думаю, что проведу всю свою длинную жизнь на земле, не видя его снова.

Он поднимает мой подбородок.

— Эй, все в порядке.

— Если бы я только оставила тебя…

— Не делай этого, — говорит он. — Не сожалей о нас. Я не сожалею. И никогда не буду.

Не знаю как долго, но мы сидим там, вместе, наши руки переплетены, моя голова у него на плече. Он рассказывает мне обо всех вещах, которые я пропустила в этом году: как он одержал верх над быком на родео, ради адреналина, говорит он, потому что он хотел чего-то, чтобы почувствовать себя живым, когда он, в противном случае, чувствовал себя ужасно.

— Ты счастливчик, что не сломал шею, — говорю я.

Он смеется. Пожимает плечами.

— Хорошо, не такой уж и счастливчик.

— Я скучал по тебе каждую минуту. Хотел поехать в Калифорнию, схватить тебя за эти волосы и утащить обратно в Вайоминг, чтобы заставить тебя увидеть смысл. Потом я подумал, ну, если я не могу забрать ее к себе, я поеду к ней.

— Так что ты подал заявление в Калифорнийский Университет в Санта-Кларе.

— Тебе Венди рассказала об этом? — спрашивает он, удивленно. Я киваю. — Что за болтушка, — вздыхает он, думая о ней. Приходит в себя. — Ты уверена, что мы не можем остаться здесь навсегда? — спрашивает он с тоской.

— Нет. Ты должен двигаться дальше.

— Ты тоже, я полагаю. Ты не можешь зависать с мертвым парнем всю свою жизнь.

— Я желаю, чтобы могла.

— Прескотт хороший парень, — говорит он, его голос напряжен. — Он позаботится о тебе.

Я не знаю, что сказать. Он встает, в силу привычки стряхивает со штанов несуществующую в раю грязь. — Ну, думаю, я должен отпустить тебя. У меня впереди поход.

Он притягивает меня в свои объятия. У нас были прощания, у Такера и у меня, от случая к случаю, но ничего подобного не было. Я цепляюсь за него, вдыхаю его запах, его одеколон, лошадиный пот и сено, намек на печенье «Орео», чувствую твердость его рук, зная, это в последний раз, когда я их чувствую, и я смотрю на него со всем отчаянием и разбитым сердцем, и затем мы целуемся. Я повисаю на нем изо всех сил, целуя его, будто мир, собирается исчезнуть, и думаю, что в каком-то смысле это так. Целую его так, как вероятно, должна была бы постесняться делать в таком месте, как на небесах — это как церковь, место, где Бог смотрит прямо на тебя, но я не останавливаюсь. Я отдаю ему все свое сердце через свои губы. Я люблю его. Я открываю свой разум и показываю ему, как сильно я люблю его. Он издает испуганный, мучительный смешок, и отстраняется, тяжело дыша.

— Я не могу оставить тебя, — говорит он хрипло.

— Я тоже не могу оставить тебя, — отвечаю я, качая головой. — Не могу.

— Тогда не оставляй, — произносит он, хватает меня за шею и снова целует, и мир вращается, вращается и затем темнеет.

ГЛАВА 22. ПРОРОК

Я проснулась в своей комнате в Джексоне. Минуту я обдумывала, было ли это все плохим сном. Оно кажется таким. Но затем реальность обрушивается на меня. Я издаю стон и переворачиваюсь на бок, сворачиваюсь в позу эмбриона, давлю руками на лоб, пока он не начинает болеть, раскачиваюсь, раскачиваюсь, потому что знаю, что Такер ушел.

— Ох, сейчас, — говорит голос. — Не плачь.

На краю моей кровати сидит ангел. Я чувствую, что он любит меня. Он благодарен, что я в порядке. Дома. Я чувствую его облегчение от того, что я в безопасности.

Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Папа?

Это не отец. Это мужчина с рыжеватыми волосами, глазами цвета неба после захода солнца, когда свет почти покидает его. Он улыбается.

— Боюсь, в этот раз Майкл не смог прийти, но он передает свою любовь, — произносит он. — Я Уриэль.

Уриэль. Я видела его раньше. Где-то в моем сознании я храню его образ, стоящего рядом с отцом, выглядящим сильным и царственным, но я не знаю, откуда это пришло. Я сажусь, и почти сразу меня наполняет слабость, пустота в желудке, будто я не спала несколько дней. Уриэль сочувственно кивает, когда я падаю обратно на подушки.

— У тебя было интересное приключение, не так ли? — произносит он. — Ты хорошо справилась. Ты сделала то, что должна была сделать. И, вероятно, даже больше.

Но недостаточно хорошо, думаю я, потому что Такер мертв. Я больше никогда его не увижу.

Уриэль качает головой.

— Мальчик в порядке. Собственно говоря, он больше, чем в порядке. Поэтому я пришел, чтобы поговорить с тобой.

Кажется, что мое тело становится вялым от облегчение.

— Он жив?

— Он жив.

— Значит, у меня проблемы? — спрашиваю я. — Я не должна была спасать его?

Уриэль посылает мне маленькую улыбку.

— У тебя нет проблем. Но то, что ты сделала для него, то, как ты влила себя в него — спасло его, да, но также и изменило. Ты должна понять.

— Это изменило его? — повторяю я, чувство ужаса поселяется в моих внутренностях. — Как?

Он вздыхает.

— В старые времена мы называли человека с таким большим количеством сияния, с огромной божественной силой внутри — пророком.

— Что это значит, пророк?

— Он будем немного больше, чем человек. В прошлом пророки имели возможность исцелять больных, вызывать огонь или шторм или видеть будущее. Это влияет на мелочи: их чувствительность к части мира, которую обычно люди не видят, их осознание добра и зла, их силу: в теле и духе. Иногда это также влияет на их долголетие.

Мне понадобилась минута, чтобы переварить информацию. И подумать, что на самом деле слово долголетие означает в данном случае.

Выражение Уриэля почти шаловливое.

— Ты должна присматривать за ним. Убедиться, что он не попадет в неприятности.

Я уставилась на него. Пытаясь сглотнуть.

— Что насчет Азаэля? Он собирается прийти за нами?

— Ты достаточно продуктивно разобралась с Азаэлем, — говорит он, в его голосе чувствуется гордость.

— Я… убила его?

— Нет, — отвечает он. — Азаэль вернулся в рай. Его крылья снова белые.

— Я не понимаю.

— Сияющий меч не только оружие. Это сила Бога, и ты всадила его прямо в центр плоти и крови Азаэля. Ты наполнила его светом, победила его истиной.

Может, я что-то типа Баффи.

— Все, что я сделала — это использовала меч, — отвечаю я, смущенная от этой мысли.

— О, это все? — спрашивает он легко, будто подшучивает надо мной, но я не могу быть уверена.

— Что насчет других Наблюдателей? Они придут?

— Когда Азаэль пал, лидерство над Наблюдателями вернулась обратно к Семъйязе. И по каким-то таинственным причинам, я не верю, что он собирается нападать на тебя.

Думаю, все сложилось хорошо. Все это кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, если быть честной. Я должна присматривать за Такером. Я в безопасности от Черных Крыльев. Впервые, я не в беде. Я жду, что остальное обрушится на меня в любую минуту.

— Ты не в безопасности от Черных Крыльев, — говорит Уриэль немного грустно. — Наблюдатели — это лишь небольшая фракция падших, которые по-прежнему будут искать Нефилимов и преследовать свои тайные планы по всему миру.

— И в чем заключаются их тайные планы?

— Выиграть войну, моя дорогая. Мы должны быть бдительными в нашей работе против них, все мы, от могущественных ангелов до кровных ангелов. Предстоит еще много работы. Много битв.

— В этом моя цель? Сражаться? — спрашиваю я. В конце концов, я дочь убийцы.

Уриэль садится.

— Вот что ты думаешь об этом?

Это лучший трюк моей матери: отвечать вопросом на вопрос. Что, честно говоря, мне надоело. Я думаю о шипящем звуке, который издавал сияющий меч, когда я втолкнула его в грудь Азаэля, крик его страдания, его серое лицо. Рябь отвращения проходит сквозь меня.

— Нет. Не думаю, что я боец. Но, тогда, кто я? В чем моя цель? — я поднимаю глаза на Уриэля, и он посылает мне сочувствующую улыбку, сжимая губы. Я вздыхаю.

— Ох, правильно. Вы не собираетесь мне говорить.

— Я не могу сказать тебе, — отвечает он, что поражает меня. — Ты единственная, кто может решить, в чем твоя цель, Клара.

Я решаю? Теперь он говорит, что я решаю? Привет, неожиданный поворот.

— Но видения…

— Видения показывают тебе развилки на пути, чтобы ты стала той, кем должна быть.

Я качаю головой.

— Погодите. Так какую развилку на пути я должна была выбрать? Я имею в виду, какую из них: я принимаю решения сама или пусть все идет своим чередом?

— Обе, — отвечает он.

Хорошо, этот ответ приводит в ярость.

— В чем твоя цель, Клара? — мягко спрашивает меня Уриэль.

Кристиан, сразу думаю я. В каждом видении был Кристиан. Он присутствует на каждой развилке моего пути. Но значит ли это, что он моя цель? Может ли человек быть целью?

Однажды мама мне сказала: ты моя цель. Но что она имела в виду? Была ли она буквальна? Или она, тоже, говорила о выборе?

Каждый ответ приводит меня еще к пяти вопросам. Это не честно.

— Я не знаю, — признаю я. — Я хочу быть хорошей. Делать хорошие вещи. Хочу помогать.

Он кивает.

— Тогда ты должна решить, что позволяет тебе это делать.

— Будут еще видения? — почему-то, прежде чем он отвечает, я думаю, ответ «да».

— Думаешь, на твоем пути будет больше развилок? — спрашивает Уриэль, другим вопросом на вопрос. У него были знакомые глаза, знающие, голубые с крошечными искрами в них. Я знаю эти глаза.

— Ты…? — я снова начинаю садиться, чтобы лучше рассмотреть его лицо.

Его руки мягко подталкивают мои плечи обратно. Натягивают на меня одеяло.

— Нет, — отвечает он. — Спи, моя дорогая. Этого достаточно для тебя. Ты должна отдохнуть.

И прежде, чем я могу поспорить, прежде чем могу спросить, кто он на самом деле, он кладет свою руку мне на висок, и я погружаюсь в глубокий сон без сновидений.

Я открываю глаза, лицо Кристиана склоняется надо мной.

— Привет, — шепчет он. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. — Я ищу Уриэля, но здесь нет его признаков. Кристиан помогает мне сесть. Я прижимаю руку ко лбу. Я чувствую себя лучше. Возможно это потому, что Кристиан здесь. — Как долго я была в отключке?

— Ох, ты знаешь. Несколько дней, — отвечает он весело. — Около трех.

Вау, три дня?

— Ну, девушка нуждается в дневном сне, — отвечаю я.

Он смеется.

— Я шучу. Может часов восемь. Не так долго.

— Где Такер? — сразу спрашиваю я. — Он в порядке?

В его улыбке тень потери, обреченность, которая что-то переворачивает во мне.

— Он в порядке. Внизу, в комнате твоей мамы. Он тоже спрашивает о тебе.

— Что случилось? Я имею в виду на озере.

— Ты исцелила его, — отвечает он. — Ты исцелила его, пока не отключилась, пока не перестала дышать на несколько секунд, и затем Джеффри стукнул его по груди несколько раз, сделал ему искусственное дыхание, о чем, я уверен, никто из них никогда снова не захочет говорить, и он вернулся. Он выплюнул около галлона озерной воды, но он вернулся.

Кристиан смотрит мне в глаза.

— Ты спасла его.

— Ох.

— Ага, — отвечает он с усмешкой. — Ты произвела впечатление. Сначала ты вытаскиваешь нас из ада. Затем ты побеждаешь огромного, ужасного Наблюдателя, потом летишь на высокой скорости во время погони, и затем реанимируешь мертвого. Ты закончила? Потому что серьезно, я не знаю, смогу ли выдержать еще больше волнений.

Я смотрю в сторону, сжимая губы, чтобы удержать улыбку.

— Думаю так, — затем рассказываю ему о визите Уриэля.

— Почему Уриэль? — спрашивает Кристиан, когда я заканчиваю. — Зачем посылать его?

— Думаю, он мой дедушка, — медленно отвечаю я. — Он мне этого не сказал, но у меня сложилось впечатление, будто он думает обо мне как о семье.

— Отец твоей мамы?

— Да, — я рассказываю, что Уриэль сказал об Азаэле и Семъйязе, и Кристиан выглядит еще более расслабленным, и как ни странно встревоженным, как будто для него все это не хорошие новости.

— Так что, может, мы можем вернуться в Стэнфорд? — предлагаю я. — На некоторое время мы свободны жить нормальной жизнью. Никакой защитной программы для ангельской крови. Хорошо, правда?

Он кусает губу.

— Думаю, я собираюсь немного отдохнуть от школы.

— Почему? — спрашиваю я.

Он откидывает волосы с глаз и выглядит немного застенчиво.

— Не думаю, что поступил в Стэнфорд по правильной причине. Не знаю, принадлежу ли я ему.

Он не хочет быть рядом со мной, вот что я поняла из его ответа.

— Значит, ты берешь перерыв.

— Возможно поеду в путешествие с Анжелой и Вебом, чтобы найти место и затаиться на некоторое время. Анжеле нужен отдых.

— Почему ты никогда не говорил мне, что она твоя сестра? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Я все еще осмысливал эту идею. Я прочитал в ее дневнике, что ее отец был коллекционером, она так называла его, и я соединил все детали. Но не чувствовал, что это реально, пока….

Пока он не увидел Азаэля лицом к лицу.

— Значит В-б твой племянник, — говорю я.

Он кивает, счастливый от этой мысли.

— Да. Это так.

Они семья. Я чувствую вспышку чего-то вроде зависти, смешанной с потерей. Больше не будет дней с Кристианом, Вебом и мной. Но это к лучшему. Я представляю их, гуляющих по песку на каком-то пустынном пляже, как в том месте, куда любил брать нас отец; Веб сжимает песок между своими пухлыми пальчиками, смеясь над прибоем.

— Мне всегда нравились пляжи, — произносит он.

— Когда? — спрашиваю я.

— В любую минуту. Я лишь хотел попрощаться. — Он видит мое пораженное выражение лица. — Не беспокойся. Я буду на связи.

Он поднимается. Улыбается, будто все замечательно, но я чувствую, что это убивает его. Покинуть меня идет вразрез со всеми его инстинктами, все это говорит ему его сердце.

— Я имел в виду то, что сказал в аду, — произносит он.— Ты мой сияющий меч, ты знаешь это? Моя истина.

— Кристиан….

Он поднимает руку, чтобы я позволила ему закончить:

— Я видел взгляд на твоем лице, когда он умер. Видел, что было в твоем сердце, и это правда. Все это время я продолжал говорить себе, что это увлечение, и ты переживешь это, и потом ты будешь свободна, чтобы быть со мной. Но это не мимолетный этап или упорное нежелание принять то, что ты думала, твоя судьба. Ты не собираешься переступать через это. Я знаю. Ты принадлежишь ему, — он сглатывает. — Я был не прав, когда поцеловал тебя в тот день на кладбище.

В моих глазах слезы. Я смахиваю их.

— Ты мой лучший друг, — шепчу я.

Он смотрит вниз.

— Ты знаешь, я всегда буду хотеть больше, чем это.

— Я знаю.

Неловкая тишина растягивается между нами. Затем он пожимает плечами и посылает мне дьявольскую улыбку, запуская руку в свои волнистые каштановые волосы.

— Ну, ты знаешь, этот парень, Такер, не всегда будет рядом. Может, я перехвачу тебя через сто лет или около того.

Мое дыхание прерывается. Он это и имеет в виду, или он такой легкомысленный, чтобы сохранить лицо? Я свешиваю ноги с края кровати и аккуратно встаю, на случай, если я все еще слаба. Но, на удивление, я в порядке, даже с большим количеством сил. Я смотрю на него серьезно. Думая о слове «долголетие».

— Не жди меня, Кристиан. Это не то, чего я хочу. Я не могу обещать тебе….

Он ухмыляется.

— Я не называю это ожиданием, — отвечает он. — Я должен идти.

— Подожди. Не уходи еще.

Он останавливается, что-то в выражении его лица, что не совсем осмеливается быть надеждой. Я пересекаю комнату и притягиваю за рубашку. На секунду он выглядит полностью смущенный, но затем я кладу руку на длинный парез на его боку, который еще не зажил. Я очищаю голову, настолько, насколько могу, затем вызываю сияние к своим пальцам. И оно приходит.

Он издает болезненный вздох, когда его плоть заживляется. Когда порез полностью исцелен, я убираю руку, но на его ребрах остается длинный, серебристый шрам.

— Извини за шрам, — говорю я.

— Вау, — смеется он. — Спасибо.

— Это самое малое, что я могу сделать.

Он подходит к моему окну и открывает его, наклоняясь, чтобы выйти на карниз. Затем поворачивается ко мне, ветер раздувает его волосы, его зеленые глаза полны печали и света, и он поднимает свою руку, чтобы махнуть мне. Я поднимаю свою.

— «Увидимся позже», — произносит он в моей голове, затем призывает крылья и улетает.

Я принимаю ванну. Тру каждую часть своего тела, брею ноги, вычищаю грязь из-под ногтей, пока, наконец, после длительного времени, не чувствую себя чистой. Затем сажусь за стол в банном халате и решаю трудную задачу по расчесыванию клубков своих волос. Наношу на лицо увлажняющий крем, на губы бальзам. Стою некоторое время перед шкафом, уставившись на желтый сарафан, который когда-то мама подарила мне на день рождения, который был на мне, когда Такер впервые отвел меня в «Bubba’s» на наше первое свидание. Я надеваю его, вместе с белыми сандалиями на ремешках, и спускаюсь вниз.

Моя черная куртка, в которую я была одета всё это испытание, аккуратно лежит на спинке дивана. Я поднимаю ее. Она пахнет как озерная вода и кровью. Иду к прачечной, чтобы бросить ее туда, но сначала проверяю карманы. В левом серебряный браслет. Я держу его в ладони, проверяя подвески.

Лошадь, когда они взлетели в сельской местности. Рыба, когда они встретились. Сердце. И теперь новая подвеска. Крошечный серебряный воробей.

Я надеваю его. Он звякает о кости моего запястья, когда я иду по коридору в старую мамину комнату. Сердце начинает биться быстрее, дыхание учащается, но я не колеблюсь. Я хочу увидеть его. Открываю дверь.

Кровать пуста, простыни свернуты в беспорядке, будто кто-то пытался в спешке убрать беспорядок. Здесь никого. Я хмурюсь.

Может я слишком долго собиралась, что найти его. Может, он ушел.

Чувствую, что что-то горит.

Нахожу Такера на кухне, он пытается и впечатляюще проваливает жарку яиц. Он толкает почерневшую массу лопаткой, пытается перевернуть ее, ошпаривается сам, покрывает все проклятиями, и начинает трясти руку, будто может стряхнуть боль. Я смеюсь, и он испуганно разворачивается. Его голубые глаза расширяются.

— Клара! — говорит он.

Мое сердце бешено колотится, когда я смотрю на него. Я подхожу к нему и забираю лопатку из его рук.

— Я думал, ты будешь голодна, — произносит он.

— Не для этого, — я улыбаюсь и хватаю кухонное полотенце, поднимаю сковородку, подхожу к мусорному ведру и выкидываю туда яйца. Затем иду к раковине, чтобы сполоснуть ее. — Позволь мне, — говорю я.

Он кивает и садится на один из кухонных стульев. На нем нет рубашки, только пара старых пижамных штанов моего брата. Даже так он выглядит как воскресное утро, думаю, это выражение подходит. Я стараюсь открыто не пялиться, когда подхожу к холодильнику и вытаскиваю упаковку яиц, разбиваю их в чашку, добавляю молоко, взбиваю все вместе.

— Как ты? — спрашивает он. — Джеффри сказал мне, что ты спишь.

— Ты видел Джеффри?

— Да, он был здесь некоторое время. Он казался сбитым с толку. Попытался всучить мне конверт, полный денег.

— Эм, извини? — спрашиваю я.

— Твои калифорнийские зазнайки думают, что ты можешь что-нибудь купить, — шутит Такер.

И он шутит. Он начинает любить калифорнийских зазнаек.

— Я в порядке, — отвечаю я на первый вопрос. — Как ты?

— Никогда не чувствовал себя лучше, — отвечает он.

Я перестаю взбивать и смотрю на него. Кажется, он не изменился. Он не выглядит как пророк, о котором я слышала.

— Что? — спрашивает он. — У меня яйцо на лице?

— Я не очень голодна, — говорю я, убирая яйца в сторону. — Я должна поговорить с тобой.

Он сглатывает.

— Пожалуйста, пусть это будет не та часть, когда ты снова говоришь, что для меня лучше.

Я качаю головой, смеясь.

— Почему бы тебе не надеть что-нибудь?

— Это великолепная идея, — отвечает он. — Но, кажется, все пропало. Предполагаю, что они выкинули все во время ремонта. Может, ты очень быстро доставишь меня домой.

— Конечно. — Я подхожу к нему и беру за руку, поднимая со стула. Он неуверенно смотрит на меня.

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

— Ты мне веришь?

— Конечно.

Я радуюсь его быстрому вдоху, когда тянусь и прикрываю его глаза обеими руками. Вызываю сияние, тепло, пульсирующий круг света вокруг нас. Закрываю глаза, улыбаюсь, и переношу нас обоих в «Ленивую Собаку». В сарай. Нарочно.

— Хорошо, теперь можешь смотреть, — говорю я, и убираю руки, свет медленно угасает вокруг нас, он выдыхает.

— Как ты это сделала?

Пожимаю плечами.

— Стукнула каблуками три раза и произнесла: нет места лучше, чем дом.

— Эм… хм. Значит… ты думаешь, что это твой дом? Мой сарай?

Его тон игривый, но взгляд, который он мне посылает, смертельно серьёзный. Вопрос.

— Ты еще не понял? — произношу я, мое сердце колотится. — Ты мой дом.

На его лице улыбчивое недоверие. Он прочищает горло:

— И мне не стало плохо от сияния на этот раз. Почему так?

— Я все расскажу тебе об этом, — обещаю я. — Позже.

— И так, — произносит он. — Протыкание того парня мечом в сердце означает, что ты больше не должна бежать?

— Я больше не бегу.

Он ухмыляется.

— Это лучшие новости, которые я когда-либо слышал, — он опускает руки на мою талию, притягивая ближе. Он собирается поцеловать меня. — Значит, ты правда имела в виду все эти вещи, что говорила, когда я был мертвым человеком?

— Каждое слово.

— Можешь сказать это снова? — просит он. — Я смутно помню.

— Какую часть? Ту, где я сказал, что хочу остаться с тобой навсегда?

— Ага, — бормочет он, его лицо близко ко мне, а горячее дыхание на моей щеке.

— Когда сказала, что люблю тебя?

Он немного отстраняется назад, ищет мои глаза своими.

— Да. Скажи это.

— Я люблю тебя.

Он делает глубокий, счастливый вздох.

— Я люблю тебя, — отвечает он. — Я люблю тебя, Клара.

Затем его взгляд снова падает на мои губы, он наклоняется, и остальной мир просто исчезает.

ЭПИЛОГ

— Смотри на меня, смотри на меня, — кричит Веб со спины Мидаса, когда Такер водит его по пастбищу.

Я поднимаю руку и машу с крыльца, где мы сидим с Анжелой и пьем лимонад. Каждый раз, когда я вижу его, он на фут выше, этот ребенок, хоть и маленький для девятилетнего, но всегда забалтывает вас (это он в маму пошел), всегда ухмыляется вам этими озорными золотистыми глазами из-под копны непокорных черных волос. Пока мы наблюдаем, он немного ударяет Мидаса, чтобы тот пошел быстрее, и Такер должен бегать рядом, чтобы не отставать.

— Будьте там аккуратнее! — кричит Анжела, больше Такеру, чем ее сыну.

Такер кивает, закатывая глаза, похлопывает Мидаса по шее и замедляет его. Будто падение с лошади сделает что-то большее, чем просто испугает этого несокрушимого маленького мальчика.

— Ты гиперопекающий родитель, ты знаешь это? — шучу я.

Она посмеивается и поднимает руки над головой, потягиваясь. Если я присмотрюсь лучше, я смогу увидеть тусклые надписи на ее правой руке, сейчас их осталось лишь несколько. Татуировки начали исчезать в тот момент, когда она снова взяла на руки Веба, будто его любовь очищает ее, как она всегда говорит. Но я все еще думаю, исчезнут ли когда-нибудь слова полностью.

— Думаю, я более привязанный родитель, — спорит она.

— Конечно, ты такая.

Через несколько часов вся наша большая компания соберется за большим столом в доме Эвери на ужин: родители Такера, Венди и Дэн, и маленькая Грейси, Анжела и Веб и, если я правильно разыграю карты, Джеффри. Мы все будем есть и смеяться, разговаривать о новостях и работах, и почти наверняка услышим жалобы, особенно от Анжелы, за то, что я отправляюсь в Стэнфорд, чтобы получить свою медицинскую степень, намереваясь вернуться сюда, как старый добрый семейный врач. Я буду шутить о хорошей погоде в Вайоминге и что я не могу уйти. Такер сожмет мое колено под столом. И я получу краткое чувство единения, все так, как и должно быть, но я также буду чувствовать отсутствие, будто за столом есть пустой стул. Тема разговора будет неизбежно обращаться к Кристиану, будто то, что я думаю о нем, заставляет всех остальных делать то же самое, и Анжела расскажет нам о строении, над которым он работает, а Веб будет рассказывать взахлеб о последних путешествиях, которые они вдвоем совершили: зоопарк Линкольна или детский музей Чикаго или обсерватория на девяносто четвертом этаже центра Джона Хэнкока. И затем разговор перейдет на другие темы, и я снова почувствую себя нормально. Почувствую себя правильно.

Анжела все еще говорит о стилях материнства. Она предлагает одолжить мне ее книги об этом, и я улыбаюсь и говорю, что посмотрю на них. Ставлю лимонад и встаю, схожу с крыльца и иду к пастбищу, прохожу мимо тени большого красного сарая; небо над головой чистое и голубое.

— Посмотри на меня, посмотри на меня, Клара, — снова говорит Веб, когда замечает меня. После обеда я возьму его полетать, думаю я, если Анжела позволит мне. Звук его смеха, когда Такер ведет лошадь вдоль забора, заставляет меня улыбаться.

Я пользуюсь моментом, чтобы насладиться видом Такера со спины, то, как он ходит в смешной ковбойской манере, как на нем сидят джинсы.

— Я вижу тебя! Привет, красавчик, — говорю я Такеру.

Он наклоняется через забор, чтобы поцеловать меня, держит мое лицо в своих руках; простой золотой ободок на его пальце дарит прохладное ощущение у моей щеки. Затем он отходит назад и на минуту опускает голову, его глаза закрыты таким образом, который я наблюдаю на протяжении многих лет. Я кладу руку ему на плечо.

— Ты в порядке? Другое видение? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня, улыбается.

— Да, у меня было видение, — говорит он со смехом в голосе. — У меня было видение, которое я знаю, что сбудется.

— И что это? — спрашиваю я его.

— Мы будем счастливы, Морковка, — отвечает он, убирая прядь моих волос за ухо. — Вот и все.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ КНИГИ

Notes

[

←1

]

Уильям Каллен Брайант (англ. William Cullen Bryant; 3 ноября 1794 - 12 июня 1878) - американский поэт, журналист и редактор «New York Post». На русском языке произведения Брайанта печатались в переводах А. Плещеева и М. Зенкевича.

Здесь в качестве эпиграфа используется отрывок из произведения «К перелетной птице» («To a Waterfowl») в переводе М. Зенкевича.

[

←2

]

Фламбе (фр. flamber - пылать, пламенеть) в кулинарии - приготовление пищи в условиях естественного огня. Приём кулинарной обработки, при котором блюдо поливают коньяком, водкой или другим крепким алкогольным напитком и поджигают, при этом спирт выгорает, а у блюда появляются своеобразные вкус и аромат.

[

←3

]

в переводе «военный лагерь»

[

←4

]

Имеется виду «Волшебник Изумрудного города».

[

←5

]

Прим.пер.: мононуклеоз  - острое инфекционное заболевание

[

←6

]

Bee Gees («Би Джиз») – британская музыкальная группа. Состояла из трёх братьев: лидер-вокалиста Барри Гибба, второго лидер-вокалиста Робина Гибба и клавишника-гитариста Мориса Гибба. Мировые продажи пластинок группы превышают сто миллионов копий, что делает их одним из самых успешных коллективов в истории музыкальной индустрии.

[

←7

]

Фома Неверующий (англ. Doubting Thomas) - Фома́ (лат.Thomas) - один из апостолов Иисуса Христа. Согласно Евангелию от Иоанна, Фома отсутствовал при первом явлении Иисуса Христа другим апостолам и, узнав от них, что Иисус воскрес из мертвых и приходил к ним, сказал: «Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю»  (Ин. 20:25). Явившись апостолам вновь, Иисус предложил Фоме вложить палец (перст) в раны, после чего Фома уверовал и произнёс: «Господь мой и Бог мой!»  (Ин. 20:28).

Выражение «Фома неверующий» (или «неверный») стало нарицательным и обозначает недоверчивого слушателя.

[

←8

]

Somebody help me, somebody help me, yeah (Кто-нибудь, помогите мне, кто-нибудь, помогите мне, да) – слова песни «Stayin' Alive» группы Bee Gees.

[

←9

]

Томас Стернз Элиот (англ. Thomas Stearns Eliot; более известный под сокращённым именем Т. С. Элиот (англ. T. S. Eliot) - американо-английский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии.

[

←10

]

Конгрегация в католицизме - совокупность, союз или организация монастырей, следующих одному и тому же уставу; нередко - синоним слова «орден».

[

←11

]

Шиньон - популярная женская причёска с использованием волос, собранных на затылке.

[

←12

]

День независимости США - день подписания Декларации независимости США в 1776 году, которая провозглашает независимость США от Королевства Великобритании; празднуется в Соединенных Штатах Америки 4 июля.

[

←13

]

Плутовка - хитрая, лукавая женщина.

[

←14

]

Имеется ввиду, седьмой Трипл.

[

←15

]

Веганство (вегани́зм, англ. veganism) - наиболее строгая форма вегетарианства, максимально исключающая использование продуктов, связанных с эксплуатацией и убийством животных.

[

←16

]

Популярный сериал по MTV

[

←17

]

Мажоретки или маржоретки - девушки в военной или подобной форме, участницы парадов. Наиболее часто это девушки в коротких юбках, в костюме, напоминающем военную форму с галунами и украшениями, в сапожках. Мажоретки носят на голове кивер со страусиными перьями, в руках жезлы или барабаны. Они обычно идут с военным оркестром и отбивают ритм.

[

←18

]

Netflix - американская компания, поставщик технологий для работы с потоковым мультимедиа. Основана в 1997 году. Штаб-квартира находится в Лос-Гатос, штат Калифорния. Изначально Netflix занималась прокатом фильмов на DVD-дисках, используя модель бизнеса DVD по почте исключительно на территории США (этот бизнес компания развивает до сих пор) В 1999 году был создан интернет-сервис видео по запросу, который впоследствии стал приносить большую прибыль.

[

←19

]

Шифровка, исключающая гласные в слове «Trapdoor», которое переводится как люк.

[

←20

]

монолог Жака из комедии Уильяма Шекспира «Как вам это понравится»

[

←21

]

Walmart – сеть супермаркетов.

[

←22

]

2 унции - приблизительно 57 грамм.

[

←23

]

«Coldplay» — британская рок-группа. Начав играть осенью 1996 года, настоящего успеха в мире Coldplay добились только в 2000 году

[

←24

]

Серебряный боб – скульптура в виде, замерзшей падающей гигантской капли ртути — Облачные ворота, находящаяся в"Millennium Park" в Чикаго.

[

←25

]

Опра Гэйл Уинфри - американская телеведущая, актриса, продюсер, общественный деятель, ведущая ток-шоу «Шоу Опры Уинфри» (1986—2011).

[

←26

]

The Bears – профессиональная чикагская футбольная команда.

[

←27

]

Главный вход в кампус соседствует с Мемориальной церковью, которую студенты неформально называют «MemChu».

[

←28

]

Неф (фр. nef, от лат. navis - корабль) - вытянутое помещение, часть интерьера (обычно в зданиях типа базилики), ограниченное с одной или с обеих продольных сторон рядом колонн или столбов, отделяющих его от соседних нефов.

[

←29

]

Григорианский хорал, общее наименование песнопений церковной католической музыки. Г. х. сложился в результате отбора и переработки католической церковью местных христианской песнопений.

[

←30

]

Грузовики Мак – известная фирма американских грузовиков.

[

←31

]

Скорее всего, имеется в виду, что Веб срыгивает, будто из него изгоняют дьявола, как в фильме «Изгнание дьявола».

[

←32

]

Caltrain (Калтре́йн) - система пригородных поездов в Калифорнии. Единственная линия проходит по полуострову Сан-Франциско и Кремниевой долине.

[

←33

]

Биг-Бейсин — один из национальных парков США, расположенных в Калифорнии.

[

←34

]

Таинственный дом Винчестера — дом № 525 на Винчестер-бульваре в городе Сан-Хосе, штат Калифорния, США, в настоящее время экстравагантный туристический аттракцион.

[

←35

]

Танец-вспышка (англ. «Flashdance») — кинофильм. Молодая девушка Александра «Алекс» Оуэнс (исполняет Дженнифер Билз) подрабатывает танцовщицей экзотических танцев, но мечтает стать балериной.

[

←36

]

Соперничество Стэнфорд-Беркли — сейчас эта конкуренция между студентами университетов носит характер спортивных баталий, а раньше — в XIX и в начале XX века доходило даже до драк и битв «стенка на стенку».

Content

Хэнд Синтия Безграничная (ЛП)

Синтия Хэнд «Безграничная»

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА «ФЕРМУ»

ГЛАВА 2. ГРУППА РИСКА

ГЛАВА 3. БЕЛЫЙ ПАЛИСАДНИК

ГЛАВА 4. ЛАБИРИНТ

ГЛАВА 5. Я ОЧЕНЬ ХОЧУ ЧИЗБУРГЕР

ГЛАВА 6. НОВОЕ УВЛЕЧЕНИЕ

ГЛАВА 7. РОМ С КОЛОЙ

ГЛАВА 8. КОГДА Я ВСТРЕТИЛ ТВОЮ МАМУ

ГЛАВА 9. БЕГИ, БЕГИ, ТЫ — ДЕМОН

ГЛАВА 10. УЖИН И КИНО

ГЛАВА 11. ШАГ ВПЕРЕД, ДВА НАЗАД

ГЛАВА 12. ПОТЕРЯННЫЙ ПРАВИЛЬНЫЙ ПУТЬ

ГЛАВА 13. УРОК ВОСКРЕСНОЙ ШКОЛЫ

ГЛАВА 14. ОСТАВЬ ВСЯКУЮ НАДЕЖДУ

ГЛАВА 15. РАЗЫГРЫВАЯ СПЕКТАКЛЬ

ГЛАВА 16. КЛАРА — ЯРКИЙ СВЕТ В ТЕМНОТЕ

ГЛАВА 17. ДВЕ МИНУТЫ ДО ПОЛУНОЧИ

ГЛАВА 18. ТЫ УВИДИШЬ МЕНЯ СНОВА

ГЛАВА 19. ПОЕЗД, ИДУЩИЙ НА ЮГ

ГЛАВА 20. ЗОМБИЛЭНД

ГЛАВА 21. ЦЕЛЫЕ И НЕВРЕДИМЫЕ

ГЛАВА 22. ПРОРОК

ЭПИЛОГ

Notes