Джером К. Джером

ДОСУЖИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ ДОСУЖЕГО ЧЕЛОВЕКА

Этот скромный труд с благодарностью и любовью посвящается дорогому и возлюбленному другу, который делил со мной удачи и несчастья,

другу, который стал моим самым верным товарищем, хотя в начале нашего знакомства нередко имел со мной разногласия,

другу, который никогда не доставляет мне беспокойства в отместку, хотя я частенько заставляю его вспыхивать,

другу, к которому женская половина моего семейства подчеркнуто равнодушна, а моя собака относится с подозрением, но который тем не менее день за днем становится мне все ближе и в ответ окружает меня все более плотной атмосферой дружеской любви,

другу, который никогда не напоминает мне о моих недостатках, никогда не просит в долг и никогда не говорит о себе,

собеседнику в часы досуга, утешителю в горестях, наперснику радостей и надежд —

моей старой испытанной трубке.

Предисловие

Поскольку двое друзей, которым я показал эту книгу в рукописи, отметили, что она не так уж плоха, а некоторые из родственников пообещали ее купить, если она когда-нибудь увидит свет, я чувствую себя не вправе долее тянуть с публикацией. Если бы не, так сказать, желание публики, я, возможно, не решился бы предложить скромные плоды моих «праздных размышлений» в качестве пищи для ума всего англоговорящего мира. В наше время читатели хотят, чтобы книга делала их лучше, наставляла и облагораживала. Эта книга не облагородит даже корову. По чести, я не могу рекомендовать этот труд для какой бы то ни было полезной цели. Единственное, что я могу предложить: когда устанете читать лучшие шедевры, откройте ее на полчасика — и вы увидите разницу.

Досужие размышления досужего человека

О праздности

Вот уж этот предмет, могу сказать без преувеличения, я знаю до тонкостей. Джентльмен, купавший меня в младые годы в фонтане премудрости за девять гиней в семестр — ничего сверху! — говаривал, что никогда не видел мальчика, способного сделать так мало за столь большой срок; и помнится, моя бедная бабушка, наставляя меня в использовании молитвенника, как-то заметила, что вряд ли я когда-либо сделаю что-то, чего мне делать не следовало бы, поскольку нисколько не сомневалась, что я оставлю недоделанным все, что мне следовало бы сделать.

Боюсь, я наполовину не оправдал пророчество славной старушки. Господи спаси! Несмотря на леность, я сделал так много из того, что не должен был делать. Однако я полностью оправдал ее предсказание в той части, которая касалась небрежения тем, чем пренебрегать не следовало. Праздность всегда была моей сильной стороной, что, впрочем, нельзя поставить мне в заслугу — таков мой дар, которым обладают немногие. На свете хватает лентяев и лодырей, но настоящий бездельник встречается редко. Бездельник не тот, кто слоняется, держа руки в карманах. Напротив, его самая удивительная особенность в том, что он всегда безумно занят.

Невозможно от души наслаждаться бездельем, если не обременен делами. Какая радость от ничегонеделания, если и заняться нечем? В таком случае потеря времени становится всего лишь работой, причем самой утомительной из всех возможных. Праздность, как и поцелуи, сладка, лишь когда предаешься ей украдкой.

Много лет назад, во времена моей молодости, я сильно захворал, хотя мне самому казалось, что я всего лишь жутко простудился. Однако, надо полагать, дело было худо, ибо, по словам доктора, мне следовало бы обратиться к нему месяц назад, и если бы хворь (в чем бы она ни заключалась) продлилась еще неделю, то он бы не ручался за последствия. Невероятно, но сколько я знаю докторов, по какому поводу к ним ни обратись, всегда выходит, что еще бы один день промедления, и больному уже ничем не помочь. Наш знаток медицины, философ и друг, словно герой мелодрамы, всегда появляется на сцене в самый последний момент — не иначе как по воле провидения.

Словом, я сильно занемог и был отправлен в Бакстон на месяц со строгим наказом все это время совсем ничего не делать. «Вам нужен отдых, — сказал мне доктор. — Полный покой».

Я предвкушал восхитительно проведенное время. Доктор верно распознал мой недуг, думал я, а воображение уже рисовало заманчивую картину: четыре недели сладкого ничегонеделания, лишь слегка приправленного нездоровьем — не болезнь, а так, недомогание, позволяющее немного пострадать и придающее жизни поэтичность. Я буду просыпаться поздно, потягивать горячий шоколад и выходить к завтраку в тапочках и халате. Буду полеживать в гамаке в саду и читать сентиментальные романы с печальным концом, пока книга не выпадет из ослабевшей руки, а я откинусь на спину, мечтательно глядя в глубокую синеву небосвода, где плывут белые паруса растрепанных облаков, и слушая радостное щебетанье птиц и тихий шелест деревьев. А если не будет сил выходить из дома, то буду сидеть, обложенный подушками, у открытого окна на первом этаже, и хорошенькие девушки, проходя мимо, будут вздыхать, завидев меня, такого изможденного и привлекательного.

А два раза в день меня будут возить на коляске к водам. Ах, эти воды! Тогда я о них ничего не знал, и сама идея выглядела чрезвычайно заманчиво. «На воды» звучало весьма фешенебельно, напоминало о старых добрых временах, и я думал, что мне это понравится. О, как жестоко я ошибался! Мое мнение резко изменилось после трех или четырех утренних поездок. По словам Сэма Уэллера, воды Бакстона пахнут горячим утюгом, что едва ли передает их тошнотворность. Если и есть средство, способное быстро поставить на ноги больного, так это необходимость пить по стакану воды каждый день до успешного излечения. Я пил ее шесть дней подряд и чуть не умер, а потом догадался запивать воду стаканом крепкого бренди, и мне полегчало. В дальнейшем различные медицинские светила поставили меня в известность, что алкоголь наверняка полностью нейтрализовал действие содержащегося в воде железа, и я очень рад, что мне повезло найти нужное средство.

Впрочем, «воды» были лишь маленькой частью пытки, которой я подвергался в тот незабываемый месяц, без сомнения, худший месяц в моей жизни. Большую часть его я провел в точности, как предписал доктор: ничего не делал, только слонялся по дому и саду да выезжал на два часа в день в инвалидном кресле. Поездка вносила некоторое разнообразие в монотонность режима, ибо вызывает куда больше эмоций (особенно если вы не привыкли к этому захватывающему занятию), чем кажется со стороны. Стороннему наблюдателю не понять ощущения опасности, не отпускающего седока ни на минуту: ему все время кажется, что его средство передвижения вот-вот опрокинется, и этот страх вспыхивает с новой силой при виде канавы или свежевымощенного участка дороги. Несчастному мнится, будто любая встречная повозка грозит его переехать, а на каждом спуске или подъеме чудится, что слабые руки повелителя его судьбы вдруг выпустят коляску.

Впрочем, через некоторое время даже это развлечение потеряло остроту, и совершенно невыносимая скука овладела мной, сводя с ума. Умом я не слишком крепок и решил не подвергать его излишним испытаниям. Таким образом, примерно на двадцатое утро, я встал рано, плотно позавтракал и направился прямиком в Хейфилд — оживленный и приятный городок, раскинувшийся в прелестной долине у подножия горы Киндер-Скаут. По дороге мне встретились две хорошенькие женщины. Во всяком случае, в те времена они были хорошенькими: одна прошла мимо меня на мосту и, кажется, улыбнулась, а другая стояла на пороге дома, осыпая бесчисленными и безответными поцелуями лицо краснощекого младенца. Теперь-то уж много лет миновало, и красотки наверняка потеряли тонкость талии и мягкость характера.

На обратном пути мне попался старик, дробящий камни, и от этого зрелища так нестерпимо захотелось поработать руками, что я предложил стаканчик за право занять его место. Участливый старик позволил мне поразвлечься. Я набросился на камни со всей силой, скопившейся за три недели, и за полчаса сделал больше, чем тот успел бы за целый день, но он был на меня не в обиде.

Сорвавшись однажды, я с головой ушел в разгульный образ жизни, совершая по утрам долгие прогулки, а по вечерам слушая музыку в павильоне. Однако дни все равно тянулись слишком медленно, и я искренне обрадовался, когда последний из них подошел к концу и карета помчала меня из пораженного подагрой и чахоткой Бакстона в Лондон, где жизнь сурова и приходится работать. Вечером мы проезжали через Хендон, и при виде яркого зарева над громадным городом потеплело на душе. Когда наконец мой кеб выехал с вокзала Сент-Панкрас на улицы Лондона, знакомый шум и гам, нахлынувший со всех сторон неудержимым потоком, звучал в ушах сладкой музыкой, по которой я давно соскучился.

Этот месяц ничегонеделания пришелся мне не по душе. Я люблю бездельничать, вместо того чтобы заниматься делом, а не тогда, когда и заняться больше нечем. Такой уж у меня скверный характер. Лучшее время постоять у камина, подсчитывая в уме долги, — это когда конторка завалена письмами, требующими немедленного ответа. Дольше всего я наслаждаюсь ужином, когда меня ждет трудная работа. А если по какой-то причине нужно встать утром пораньше, то именно в этот день я люблю понежиться в постели еще полчасика.

Ах, как восхитительно перевернуться на другой бок и закрыть глаза «всего на пять минут»! Интересно, есть ли на свете хоть один человек, который добровольно встает по утрам? Не считая героев нравоучительных рассказов для детей, разумеется.

Некоторые совершенно не в силах подняться с постели вовремя. Если им нужно вставать в восемь, они непременно будут лежать до половины девятого. А если обстоятельства изменятся и можно будет встать в полдевятого, они проспят до девяти. Эти люди подобны тому государственному мужу, о котором говорили, что он всегда приходит ровно на полчаса позже. Они всячески пытаются с этим бороться: покупают будильники (искусные приспособления, которые срабатывают не в тот момент, когда нужно, и будят не того, кого нужно); просят служанку постучать в дверь и разбудить их, а когда служанка стучит в дверь, они ворчат в ответ: «Встаю!» — и вновь сладко засыпают. Я знал одного господина, который принимал по утрам холодную ванну, но это не помогало, поскольку после ванны он поскорее ложился обратно в постель, чтобы согреться.

Лично я мог бы спокойно не ложиться в кровать, если бы мне удалось с нее встать. Для меня самый трудный момент — оторвать голову от подушки, и никакие благие намерения накануне вечером не в силах облегчить задачу. Даром потратив весь вечер, я говорю себе, что сегодня работать уже не буду, зато завтра утром встану пораньше, и я полон решимости так и сделать — в тот момент. Утром, однако, решимость моя оказывается значительно поколеблена, и я думаю, что лучше бы мне было не ложиться вовсе. А кроме того, поднявшись с постели, надо ведь еще и одеться, и чем дольше думаешь об этом испытании, тем больше хочется отложить его.

Кровать — такая странная вещь: мы распрямляем усталые конечности и тихо погружаемся в покой и тишину, точно в могиле. Как пел старина Гуд[1]: «О ты, кровать, в желанном сне ты рай земной даруешь мне!» Ты словно добрая нянюшка для нас, капризных мальчиков и девочек. Умных и глупых, послушных и озорных, ты всех нас обнимаешь материнским объятием, унимая наши слезы. И сильный муж, обремененный заботами, и страждущий больной, и девушка, рыдающая по неверному возлюбленному, — все мы точно дети склоняем голову на ее белую грудь, и она ласково убаюкивает нас.

А уж если ты отворачиваешься, не желая нас утешить, вот тогда наша участь незавидна. Как долго тянутся минуты, когда не спится! О, как ужасны ночи, когда мы ворочаемся с боку на бок, страдая от лихорадки и боли, будто живые в мире мертвых, и вперяем взор в темные часы, медлительно текущие между нами и светом дня. Но еще более ужасны ночи, когда мы сидим у постели больного, временами вздрагивая от треска поленьев в камине, и тиканье часов кажется стуком молота, разбивающего порученную нашему попечению жизнь.

Впрочем, довольно о кроватях и спальнях. Я провел в них слишком много времени даже для бездельника. Лучше пойдем покурим. Курение точно такая же напрасная трата времени, но выглядит не столь предосудительно. Для нас, бездельников, табак — настоящий дар небес. Невозможно себе представить, что делали на службе государственные чиновники до того, как сэр Уолтер[2] нашел им занятие. На мой взгляд, воинственность молодых людей в Средние века целиком объясняется отсутствием успокоительной травы. Работать им не приходилось, а курить они не могли и в результате вечно ссорились и воевали. Если по какой-то невероятной случайности везде царил мир, то молодые люди развязывали смертоносные междоусобицы с соседями, а если и это оставляло им слишком много свободного времени, то его занимали спорами о том, чья возлюбленная прекраснее, и обе стороны выставляли такие железные аргументы, как секиры, булавы и прочее. В те времена вопросы вкуса решались быстро. В XII веке охваченный любовью юноша не отшатывался назад, глядя в глаза своей возлюбленной, и не говорил ей, что ее красота разит наповал. Нет, он выходил на улицу и доказывал это на деле. Если ему встречался прохожий и он проламывал ему голову — я имею в виду, что голову проломили прохожему, — то красота девушки считалась доказанной. А если прохожий проламывал голову — не свою, разумеется, а того первого юноши, который был прохожим для второго юноши, — то есть если он проломил ему голову, то его девушка — не та, которую любил тот юноша, а девушка того юноши, который… В общем, если А проломил голову Б, то возлюбленная А — красавица; а если Б проломил голову А, тогда возлюбленная А не красавица, а красавица — возлюбленная Б. Вот такой у них был способ художественной критики.

В наши дни мы раскуриваем трубочку и позволяем девушкам применять тот же способ самостоятельно.

И они с этим отлично справляются. Теперь девушки получили возможность делать за нас все: работать врачами, адвокатами, художниками; управлять театрами, заниматься мошенничеством и редактировать газеты. Я уже предвкушаю то время, когда нам, мужчинам, не придется делать ничего, кроме как нежиться в постели до полудня, читать два романа в день и наслаждаться послеобеденным чаепитием в исключительно мужской компании, не утруждая свой ум более сложными предметами, чем последний фасон брюк, или спорами о том, из чего сшито пальто мистера Джонса и подходит ли оно ему. Ах, какие восхитительные перспективы для бездельников!

© Перевод О. Василенко

О влюбленности

Разумеется, вам знакомо это чувство! А если нет, то вы с ним еще познакомитесь. Любовь подобна кори: все мы должны ею переболеть. И, подобно кори, мы подхватываем ее лишь однажды, о втором разе можно не беспокоиться. Тот, кто переболел этой болезнью, может отправляться в самые опасные места и вытворять самые безумные глупости без всяких последствий для себя. Он может устроить пикник в тенистом лесу, бродить по заросшим лесным коридорам и долго сидеть на мшистых камнях, наблюдая закат. Тихий домик в деревне пугает его ничуть не более, чем шумное общество в клубе. Он может присоединиться к семейному путешествию вниз по Рейну. Он даже способен проводить в последний путь к алтарю навсегда уходящего друга. Он не теряет голову, кружась в завораживающем вальсе, а от последующей передышки в темноте зимнего сада не схватит ничего тяжелее насморка. Он не боится гулять по цветущим аллеям, залитым лунным светом, или выкурить трубочку в тростнике на закате. Он может ловко перелезть через забор, незаметно пробраться сквозь живую изгородь и пройти по скользкой тропинке, не упав. Лучистые глаза не ослепят его, и, слушая голоса сирен, он невозмутимо продолжает свой путь. Он сжимает в ладонях белые пальчики, но их деликатное прикосновение не пронзает его током.

Нет, этот недуг не поражает нас дважды. Купидон не тратит вторую стрелу на единожды пронзенное сердце. Служанки любви остаются нашими подругами навсегда: наши двери всегда открыты для уважения, восхищения и привязанности, а вот их повелительница, совершая свое путешествие, наносит всего один визит и удаляется навечно. Мы испытываем нежные чувства, обожаем, питаем слабость, но никогда уже больше не любим. Сердце подобно фейерверку, что взмывает ввысь лишь один раз. Как метеор, оно вспыхивает на мгновение и озаряет сиянием весь мир, а затем мрак обыденности поглощает пламя и сгоревшие останки падают обратно, где тихо дотлевают, никем не замеченные и никому не нужные. Лишь однажды, вырвавшись на волю, мы осмеливаемся повторить подвиг могучего Прометея, который взобрался на Олимп и похитил божественный огонь с колесницы Феба. Счастливы те, кто успевает вернуться на землю, пока огонь не погас, и разжечь от него земные алтари. Чистейшее пламя любви не может долго гореть в той зловонной атмосфере, которой мы дышим, но прежде чем оно задохнется, мы можем разжечь этим факелом уютный очаг привязанности.

В конце концов, в холодном закутке нашего мира тепло привязанности гораздо нужнее, чем горящий дух любви. Любовь должна быть священным огнем в каком-нибудь величественном храме, где в полумраке обширного зала звучит орган небесных сфер. А привязанность будет ярко гореть, когда белое пламя любви уже угасло. Огонек привязанности можно подпитывать каждый день и разжигать сильнее при приближении зимних холодов. В старости мужчины и женщины могут сидеть возле него, взявшись за руки, в окружении детей; другу и соседу найдется место в уголке у очага, и даже четвероногие любимцы могут погреть лохматые хвосты и когтистые лапки у огня.

Так давайте же щедро подсыпать угли доброты в этот огонь. Бросайте в него нежные слова, ободряющие прикосновения, внимание и участие. Раздувайте его шутками, терпением и снисходительностью. И тогда даже в самую сильную бурю и проливной дождь ваш очаг будет ярко гореть, согревая вас теплом, а лица собравшихся вокруг него будут сиять, несмотря на тучи за окном.

Дорогие мои Эдвин и Анжелина[3], боюсь, вы слишком многого ждете от любви. Вы думаете, что ваши сердечки способны питать ее пылкую, всепоглощающую страсть всю вашу долгую жизнь. Ах, юность! Не стоит слишком полагаться на мерцающий огонек. Он будет потихоньку гаснуть день ото дня, и его невозможно разжечь вновь. Полные гнева и разочарования, будете вы наблюдать, как он умирает у вас на глазах, и каждому из вас будет казаться, что это другой охладел. Эдвин с горечью заметит, что Анжелина больше не выбегает встречать его у ворот, улыбаясь и смущенно краснея; его простуда больше не заставляет ее плакать, бросаться ему на шею и говорить, что не сможет жить без него. В лучшем случае Анжелина посоветует принять микстуру, причем в ее тоне ясно слышится не столько участие, сколько раздражение от его непрекращающегося кашля.

А бедная Анжелина, в свою очередь, молча проливает горькие слезы оттого, что Эдвин перестал носить ее старый платочек в нагрудном кармане жилета.

Оба поражаются охлаждению друг в друге и не видят, как переменился каждый из них. Ведь если бы видели, то не страдали бы так, а узрели бы истинную причину — несовершенство человеческой натуры, — и совместными усилиями принялись бы заново строить общий дом на более земном и долговечном фундаменте. Однако мы видим только недостатки других и слепы к своим собственным. Во всем, что случается с нами, мы виним других. Анжелина любила бы Эдвина до скончания веков, если бы только не странные перемены в самом Эдвине. Эдвин обожал бы Анжелину веки вечные, если бы только она оставалась той самой Анжелиной, которую он полюбил вначале.

Час, когда пламя любви потухло, а очаг привязанности еще не зажжен, безрадостен для обоих, и придется вам на ощупь разжигать его в стылом мраке рассвета жизни. Дай вам Бог справиться с этим до того, как день начал клониться к вечеру: многие дрожат у потухших углей, пока не наступит ночь.

А впрочем, что толку читать проповеди? Тот, в чьих жилах пылает юная любовь, не поверит, что его горячая кровь когда-нибудь охладеет и замедлит ток. В двадцать лет юноша абсолютно уверен, что будет любить так же пылко и в шестьдесят. Он не может припомнить ни одного знакомого средних лет или преклонного возраста, кто проявлял бы симптомы столь же безумной влюбленности, но это не мешает ему верить в себя. Что бы там ни было у других, его любовь никогда не умрет. Никто никогда не любил так, как любит он, поэтому опыт всего человечества лично к нему никакого отношения не имеет. Увы, увы! Годам к тридцати и он тоже пополняет ряды скептиков, и в этом нет его вины. Наши страсти, как добродетельные, так и предосудительные, исчезают вместе со стыдливым румянцем. В тридцать лет мы не испытываем ни ненависти, ни горя, ни радости, ни отчаяния в той мере, в какой они охватывали нас в отрочестве. Разочарование не наводит на мысль о самоубийстве, и мы жадно пьем успех не пьянея.

С возрастом мы ко всему относимся спокойнее. В последних актах оперы жизни мало грандиозных пассажей. Честолюбие подбирает менее амбициозные цели. Честь становится более здравомыслящей и удачно приспосабливается к обстоятельствам. А любовь — любовь умирает. «Насмешка над мечтами юных дней» незаметно охватывает сердца, словно убийственные заморозки. Нежные побеги и распускающиеся цветы срезаны и увяли, а от лозы, что когда-то стремилась обвить весь мир, остался лишь засохший пенек.

Я знаю, мои юные друзья, вам все это покажется дикой ересью. К словам человека, оставившего позади любовный пыл юности, начинают прислушиваться не прежде, чем в его волосах появится достаточно седины. Девушки представляют себе сильный пол по романам, написанным слабым полом, и по сравнению с чудовищами, которые притворяются мужчинами на страницах этих жутких произведений, ощипанная птичка Пифагора и демон Франкенштейна вполне сойдут за человеческое существо.

В этих так называемых книгах главного героя восторженно сравнивают с греческим богом, при этом не уточняя, с каким из греческих богов имеет сходство вышеупомянутый джентльмен: то ли с горбатым Вулканом, то ли с двуликим Янусом, а может, с пускающим слюни Силеном, божеством загадочных мистерий. Впрочем, подлостью натуры герой похож на них всех одновременно, и, возможно, именно это и имеется в виду. Однако в отличие от своих классических прототипов этот джентльмен (апатичный женоподобный кретин в возрасте далеко за сорок) лишен каких бы то ни было зачатков мужественности. Зато какие страстные и неистовые чувства питает он к ничем не примечательной девице! О вы, юные Ромео и Леандры, куда вам до умудренного жизнью красавца не первой свежести, который пылает таким огнем, для описания которого каждое существительное требует не менее четырех прилагательных!

Милые дамы, как хорошо для нас, старых греховодников, что вы изучаете только книги. Если бы вы умели читать в душах, то знали бы, что в застенчивом лепете юнца больше правды, чем в нашем уверенном красноречии. Любовь юноши проистекает от полноты сердца, тогда как любовь мужчины — чаще результат полного желудка. Разве можно сравнить медлительное течение в зрелом мужчине с мощным фонтаном, бьющим из юного сердца, пробитого небесной стрелой? Если вы хотите отведать любви, пейте из чистой струи, которую льет к вашим ногам юность. Склонитесь к ее волнам, прежде чем она превратится в мутный поток.

Или на самом деле вам нравится эта горечь? Может, свежие, прозрачные воды слишком пресны для вас и вы предпочитаете привкус грязи? Должны ли мы поверить тем, кто говорит, будто лишь ласки рук, испачканных постыдной жизнью, приятны девам?

Именно этому учат нас каждый день желтые страницы. Интересно, задумываются ли дьявольские прислужники хоть на мгновение о том, какое зло они несут, ползая по райскому саду и нашептывая легкомысленным Евам и глупым Адамам, что грех сладок, а пристойность смешна и пошла? Скольких невинных дев превратили они в злобных мегер! Скольким слабым юнцам указали грязную тропку, выдав ее за кратчайший путь к девичьему сердцу! И ведь пишут они вовсе не о том, что бывает в жизни. Говорите правду, и добро само о себе позаботится. Но нет, они рисуют грубыми мазками уродливые картины, увиденные в собственном больном воображении.

Мы хотим видеть женщин не такими, какими они сами рисуют себя в дамских романах: нам нужна не Лорелея, манящая нас к гибели, а добрый ангел, указующий путь к совершенству. Женщины и представить себе не могут, какой они обладают властью творить как добро, так и зло. Мужчина теряет голову от любви в том самом возрасте, когда формируется его характер, и девушка, которую он полюбил, держит в руках его судьбу, направляя ее либо в лучшую, либо в худшую сторону. Мужчина неосознанно становится таким, каким женщина хочет его видеть. Простите мне столь нелюбезные слова, но я должен сказать, что далеко не всегда влияние женщины идет на пользу. Слишком часто ее мир жестко ограничен рамками обыденности. Ее идеальный герой — принц Ничтожество, и, втискивая себя в эти рамки, не один могучий ум, ослепленный любовью, был потерян для жизни, свершений и славы.

А ведь вы, милые дамы, могли бы сделать нас гораздо лучше, если бы только захотели. Именно вы, а не проповедники, способны подтолкнуть этот мир чуть ближе к небесам. Рыцарство не умерло — оно уснуло, не найдя себе применения. Лишь вы можете разбудить его и направить на благородные подвиги. Вы должны быть достойны рыцарского преклонения.

Вы должны быть выше нас. Рыцарь Красного Креста сражался ради Уны[4]: невозможно убить дракона ради напудренной придворной жеманницы. О, прекрасные девы, пусть ваши умы и души будут так же прекрасны, как ваши лица, чтобы рыцари могли заслужить славу подвигами во имя вас!

О женщина, сбрось обманчивую накидку себялюбия, бесстыдства и жеманности! Вновь предстань перед нами королевой в царском одеянии безыскусной чистоты. Тысяча мечей, ныне ржавеющих в постыдном бездействии, вылетят из ножен, чтобы сражаться за твою честь с силами зла. Тысяча сэров Роландов отложат копья, а Страх, Алчность, Сладострастие и Честолюбие падут перед тобой ниц.

В дни, когда любовь наполняла наши сердца, мы были готовы на любой благородный подвиг. Ради нее мы стали бы образцом добродетели. Любовь была нашей религией, за которую мы готовы были умереть. Предмет обожания представлялся нам не обычным человеческим существом, подобным нам, нет, мы преклонялись перед ней, как вассалы перед королевой, мы боготворили ее.

О, как безумно мы ее боготворили! Как сладко было поклоняться ей! Ах, юноши, наслаждайтесь грезами любви, пока длится этот сладкий сон. Вы слишком рано постигнете истину слов Тома Мура, который сказал, что нет в жизни ничего слаще. Даже когда любовь заставляет вас страдать, эти терзания безумны и романтичны в отличие от скучных мучений обыденного мира. Когда вы потеряли ее и светоч вашей жизни угас, а вселенная полна темного, бесконечного ужаса, даже тогда к вашему отчаянию примешивается капля волшебного очарования.

Ради восторгов любви каждый согласен ступить на этот опасный путь. Ах, как упоительна любовь! Одно воспоминание приводит нас в трепет. Как восхитительно признаться в любви предмету своего обожания, сказать, что вы живете для нее и ради нее готовы умереть! О, как вы бредили в любовной горячке, какой вздор изливался из ваших уст, и, Боже, как жестоко было с ее стороны притворяться, что она не верит вам! А вы так благоговели перед ней! Как вы страдали, обидев ее! И в то же время как сладко выносить ее упреки и молить о прощении, не имея ни малейшего понятия, в чем же состоял ваш проступок. Мир погружался во тьму, когда возлюбленная пренебрегала вами (а маленькая негодница частенько вела себя так, просто чтобы насладиться вашими страданиями), но стоило ей улыбнуться, и солнце вновь сияло с небес. Как вы ревновали всех, кто оказывался рядом с ней! Вы ненавидели любого мужчину, которому она пожала руку, и любую женщину, которой она подарила поцелуй; служанку, что расчесывала ее волосы, мальчишку, чистившего ее туфельки, собачку, которую она носила на руках, — с этим существом приходилось обходиться с особым почтением! Как безумно вам хотелось ее видеть, а когда мечты сбывались, вы стояли столбом, взирая на нее, не в силах вымолвить ни слова. Любой ваш путь в любое время дня и ночи неизменно оканчивался под ее окнами. Вам не хватало храбрости войти, но вы слонялись на углу, поглядывая на окна. Ах, если бы дом охватило пламя! Он застрахован, так что переживать не стоит, зато вы получили бы шанс ворваться внутрь, спасти ее, рискуя жизнью, и получить ужасные ожоги и увечья. Все, что угодно, ради нее! Даже в мелочах служить ей было так сладко. Вы следили за ней преданным собачьим взглядом, предвосхищая ее малейшее желание. С какой гордостью вы бросались исполнить ее поручение! Как восхитительно было ей подчиняться! Что может быть проще, чем посвятить ей всю жизнь и ни на миг не вспомнить о себе! Вы работали без выходных, чтобы поднести скромный дар на ее алтарь, и если она благоволила принять его, то лучшей награды и быть не могло. Как вы дорожили любой вещицей, освященной ее прикосновением, — ее перчаткой, ленточкой, розой, украшавшей ее волосы… Увядшие лепестки той розы и поныне вложены в томик стихов, который вы давным-давно не открывали.

А как прекрасна была ваша богиня, восхитительно прекрасна! Будто ангел небесный, она входила в комнату, и все вокруг меркло, казалось слишком земным и обыденным. Прикосновение к ней было бы святотатством, даже просто смотреть на нее граничило с бесстыдством. Мысль о поцелуе так же невозможна, как распевание насмешливых песенок в соборе. Довольно и того, что вы преклонили колени и робко поднесли к губам изящную ручку.

Ах, эти безумные дни, сумасбродные дни, когда мы были бескорыстны и чисты в помыслах! Наивные дни, когда наши бесхитростные сердца были полны истиной, верой и благоговением! Нас переполняли благородные стремления и благие желания! А теперь мы поумнели и помудрели, мы знаем, что единственное, к чему следует стремиться, — это деньги, мы не верим ни во что, кроме подлости и лжи, и нам нет дела ни до кого, кроме самих себя!

© Перевод О. Василенко

О хандре

Меланхолия бывает мне приятна, и беспросветная тоска таит в себе немало удовольствия, но никому не нравится приступ хандры. Тем не менее время от времени уныние охватывает каждого, и никто не знает почему. Приступ хандры объяснению не поддается. Вы с равной вероятностью можете захандрить как на следующий день после получения большого наследства, так и после потери нового роскошного зонтика. Упадок духа действует примерно как зубная боль, несварение желудка и насморк, вместе взятые. Вы теряете ясность рассудка, не можете найти себе места и вспыхиваете по малейшему поводу и без; вы грубите незнакомцам и агрессивно бросаетесь на друзей; вы неуклюжи, плаксивы и вздорны; вы сплошная неприятность для себя и всех окружающих.

Пока длится приступ хандры, вы не в состоянии что-либо делать и о чем-либо думать, хотя убеждены, что от вас непременно требуются какие-то действия. Вы не можете усидеть на месте, поэтому надеваете шляпу и идете гулять, однако, едва сделав несколько шагов по улице, уже жалеете, что не остались дома, и поворачиваете обратно. Вы открываете книгу в надежде что-нибудь почитать, но Шекспир кажется вам банальным и пошлым, Диккенс — скучным и затянутым, Теккерей — занудным, а Карлейль — слишком сентиментальным. Отбросив книгу, вы высказываете все, что думаете об авторе, затем выгоняете кошку из комнаты и захлопываете дверь. Решив посвятить время написанию писем, вы начинаете: «Дорогая тетушка, у меня нашлось немного свободного времени, и я поспешил взяться за перо», — проводите четверть часа, тщетно пытаясь придумать следующую фразу, в конце концов запихиваете бумагу в стол, бросаете перо, брызгая чернилами на скатерть, и встаете с намерением нанести визит Томпсонам. Уже надевая перчатки, вы вспоминаете, что Томпсоны полные идиоты и никогда не ужинают и что вам придется развлекать их младенца. Призвав проклятия на головы Томпсонов, вы решаете никуда не ходить.

Теперь тоска становится беспросветной. Закрыв лицо руками, вы думаете, как сладко было бы умереть и отправиться на небеса. В своем воображении вы видите, как лежите на смертном одре, а вокруг, заливаясь слезами, стоят друзья и родственники. Вы благословляете их всех, особенно молодых и симпатичных. Теперь-то они оценят вас по достоинству и слишком поздно поймут, что́ утратили с вашей смертью. Вы с горечью сравниваете будущее почтение с полным отсутствием оного в настоящем.

От этих мыслей вам становится немного легче, но ненадолго, ибо в следующее мгновение вам приходит в голову, что вы просто кретин, если думаете, будто кому-то есть до вас дело. Кто испытает хотя бы два грана сочувствия (не важно, сколько именно сочувствия вмещается в один гран), если вас повесят или разорвут на кусочки, или если вы женитесь или утонете? Да никто и глазом не моргнет. Вас никогда не ценили по достоинству, вам никогда не воздавали должного. Вы вспоминаете всю свою жизнь, и горькая правда становится очевидной: с вами дурно обращались с самой колыбели.

Полчаса, проведенных за подобными размышлениями, приводят вас в дикую ярость, и вы готовы наброситься на всё и вся, в первую очередь на самого себя, и лишь, так сказать, анатомические особенности не позволяют вам дать себе хорошего пинка. В конце концов приходит время ложиться спать, что спасает вас от необдуманных поступков, и вы сломя голову несетесь вверх по лестнице, стягиваете одежду, разбрасывая ее по комнате, задуваете свечу и прыгаете в постель — все это с такой скоростью, точно заключили пари со временем на огромную сумму. Пару часов вы проводите, беспокойно ворочаясь с боку на бок, то снимая с себя одежду, то вновь надевая. Мало-помалу вы проваливаетесь в тревожный сон, полный кошмаров, и на следующее утро просыпаетесь поздно.

Во всяком случае, это все, чем мы, несчастные холостяки, можем заняться в приступе хандры. Семейные мужчины тиранят жен, ворчат за ужином и отправляют детей спать. Все перечисленное, непременно создавая кутерьму в доме, значительно облегчает самочувствие хандрящего, ибо ссоры — единственное развлечение, которое вызывает у него интерес.

Симптомы этого заболевания у всех примерно одинаковы, но сам недуг называется по-разному. Поэт скажет, что «печаль овладела его душой». Простой парень Гарри, испытывая непонятные сердечные муки, признается приятелю Джимми, что его «тоска заела». Ваша сестра не знает, что это на нее нашло. Ей как-то совсем не по себе, и она надеется, что ничего дурного не случится. Обычный юноша встретит вас словами «ужасно рад тебя видеть, старина», потому что ему «как-то жутко тоскливо сегодня вечером». Лично я, как правило, говорю, что «мне сегодня почему-то не по себе» и «пожалуй, я прогуляюсь вечерком».

Кстати, приступ хандры всегда начинается только по вечерам. Когда солнце сияет в небе и весь мир тянется к жизни, мы не в состоянии вздыхать и дуться. Шум и гам трудового дня заглушают голоса проказливых эльфов, которые без устали напевают нам на ухо тоскливые песенки. Днем мы бываем разгневаны, разочарованы или возмущены, но никогда не впадаем в тоску и меланхолию. Когда неприятность случается в десять утра, мы, точнее, вы, бранимся и ломаем мебель; но если беда приходит в десять вечера, мы читаем стихи или сидим в темноте, предаваясь размышлениям о тщете этого мира.

Как правило, вовсе не горести вызывают приступ хандры. Суровая реальность не терпит сантиментов. Мы проливаем слезы над картиной, но поскорее отводим взгляд от натуры. В истинном страдании нет пафоса, в настоящем горе нет наслаждения. Мы не играем с острыми мечами и не прижимаем к груди зубастого лисенка по доброй воле. Когда мужчина или женщина охотно предаются печальным воспоминаниям, не давая им увянуть, можете быть уверены, что эти воспоминания безболезненны. Какие бы страдания ни причинило само событие, память о нем доставляет удовольствие. Многие милые дамы преклонных лет, ежедневно любующиеся на крохотные башмачки, которые бережно хранятся в ящиках комода, и рыдающие при мысли, что крохотные ножки их больше не наденут, а также прелестные юные девы, каждую ночь кладущие под подушку локон с головы юноши, канувшего в объятия соленой пучины, назовут меня отвратительным жестоким циником и скажут, что все это чушь; тем не менее я уверен, что если они положа руку на сердце спросят себя, причиняют ли им боль лелеемые ими воспоминания о горе, то будут вынуждены ответить «нет». Для некоторых слезы так же сладки, как смех. Типичный англичанин, согласно хроникам месье Фруассара, опечален своими радостями, а англичанка идет еще дальше и находит радость в самой печали.

Не примите это за насмешку. Я бы ни в коем случае не стал осмеивать то, что помогает сердцам оставаться чуткими в нашем заскорузлом мире. В нас, мужчинах, хватит холодности и здравомыслия на весь род человеческий; мы бы не хотели, чтобы женщины стали такими же. Нет-нет, милые дамы, оставайтесь по-прежнему чувствительными и отзывчивыми, будьте мягким маслом на нашем черством сухом хлебе. Кроме того, для женщин сентиментальность играет ту же роль, что веселье для нас. Им скучен наш юмор, так что было бы несправедливо отнять у них печаль. И кто осмелится заявить, будто их способ получения удовольствия менее разумен, чем наш! Почему мы полагаем, что скрюченное тело, искаженная и налитая кровью физиономия, широко раскрытый рот, издающий оглушительные звуки, указывают на более осмысленное счастье, чем задумчивое лицо, покоящееся на белой ручке, и томный взор, сквозь слезы вглядывающийся в глубины темной аллеи Времени, где растворяется прошлое?

Я рад видеть Сожаление в качестве спутника, рад, поскольку знаю, что соль вымыта из слез и жало наверняка вырвано из прекрасного лика Печали, прежде чем мы рискнем прижать ее бледные губы к своим. Время уже приложило исцеляющую руку к ране, если мы можем оглянуться на когда-то невыносимую боль и не почувствовать ни горечи, ни отчаяния. Это бремя не тяготит нас более, если от былых печалей осталась лишь сладкая смесь удовольствия и жалости, которую мы ощущаем, когда великодушный полковник Ньюком[5] отвечает: «Я здесь!» — на последней перекличке или когда Том и Мэгги Талливер[6], которые шли, взявшись за руки, сквозь разделяющие их туманы, завершают свой путь в разбухших водах Флосса, крепко сжимая друг друга в объятиях.

Бедные Том и Мэгги Талливер напомнили мне фразу Джордж Элиот по поводу меланхолии: где-то, не помню, где именно, автор говорит о «грусти летнего вечера». Какие точные слова! Это наблюдение, подобно всему остальному, что вышло из-под ее пера, удивительно верно. Кто не испытывал печального очарования долгих летних закатов! В это время мир принадлежит Меланхолии, задумчивой деве с бездонным взглядом, избегающей яркого света дня. Она тихонько появляется из чащи, не прежде чем «меркнет свет, летит к лесной опушке ворон». Ее дворец в стране сумрака, там она и встречает нас у туманных ворот и, взяв за руку, ведет по своим тайным владениям. Ее облик невидим для наших глаз, но слух, кажется, улавливает шелест ее крыльев.

Даже в неустанной сутолоке города ее дух посещает нас. По каждой длинной, унылой улице бродит некая мрачная тень; темная река бесшумным призраком втекает под черные арки, точно прячет в мутных водах какой-то секрет.

В этой безмолвной стране, когда деревья и изгороди высятся размытыми силуэтами на фоне опускающейся ночи, когда крылья летучих мышей щекочут наши лица и где-то вдали раздается заунывный плач коростеля, колдовские чары глубже проникают в наши сердца. В такой час нам чудится, будто мы стоим у невидимого смертного одра, и в колышущейся листве вязов слышится последний вздох умирающего дня.

Повсюду царит торжественная печаль, мир погружен в глубокий покой. В этом свете насущные заботы дня кажутся мелкими и пошлыми, а хлеб с маслом, и даже поцелуи, не единственным, ради чего стоит жить. Мысли, невыразимые словами и лишь слышимые внутренним слухом, заполняют нас, и, стоя в тишине под темнеющим куполом неба, мы чувствуем, что способны на большее, чем каждодневная суета. Когда завеса сумрака скрывает мир, он предстает перед нами не грязной мастерской, а величественным храмом, местом поклонения, где иногда протянутая в слепом поиске рука нащупывает Бога.

© Перевод О. Василенко

О тощем кармане

Надо же, я сел за письменный стол с твердым намерением написать нечто умное и оригинальное, но совершенно не в силах придумать хоть что-нибудь умное и оригинальное, по крайней мере сию секунду. Единственное, что занимает мои мысли, — это тощий карман. Видимо, из-за привычки держать руки в карманах — за исключением тех случаев, когда поблизости обретаются мои сестры, кузины или тетушки. Они поднимают ужасный шум и так красноречиво меня увещевают, что я вынужден сдаться и поднять руки — вынуть их из карманов, я имею в виду. Дамы дружно твердят, что это неприлично. Хоть убейте, не могу взять в толк почему. Я могу понять, что неприлично засовывать руки в чужие карманы (и еще хуже, когда кто-то сует руки в мои), но объясните же мне, блюстители пристойности и благообразия, почему засовывание рук в собственные карманы неприлично для приличного человека? Впрочем, возможно, вы правы. Теперь я припоминаю, как зверски рычат некоторые, занимаясь этим, в основном джентльмены преклонных лет. Мы, молодые, чувствуем себя неловко, пока не засунем руки в карманы. Мы ерзаем, не находим себе места и выглядим как пародист, который вышел на сцену, забыв свой цилиндр (если такое можно вообразить). Однако позвольте нам сунуть руки в карманы брюк и обнаружить в правом несколько монет, а в левом — связку ключей, и мы готовы к чему угодно, даже к встрече со служительницей почтамта.

А вот если в карманах пусто, то непонятно, чем занять руки. Давным-давно бывали времена, когда весь мой капитал равнялся одной серебряной монетке, и я безрассудно тратил его двенадцатую часть только ради того, чтобы в кармане позвякивали полученные на сдачу медяки: с одиннадцатью пенсами чувствуешь себя гораздо богаче, чем с одним шиллингом. Будь я одним из тех заносчивых юношей без гроша за душой, над которыми мы, люди высшего сословия, так любим посмеяться, я бы разменял те пенни на два полпенса каждый.

О жизни без гроша в кармане я могу говорить со знанием дела: я был провинциальным актером. А если требуются дальнейшие доказательства, что маловероятно, могу добавить, что я также «сотрудничал с прессой». Я жил на пятнадцать шиллингов в неделю. Приходилось жить и на десять шиллингов в неделю, взяв в долг недостающие пять; а однажды я жил две недели на улице.

Стесненные обстоятельства позволяют совершить поразительные открытия в ведении домашнего хозяйства. Если хотите узнать истинную ценность денег, поживите на пятнадцать шиллингов в неделю и посмотрите, сколько вы сможете выделить на одежду и развлечения. Вы обнаружите, что стоит потратить время, дожидаясь самой мелкой сдачи; что лучше пройти милю пешком ради сэкономленного пенса; что кружка пива — это роскошь, доступная лишь изредка, а воротничок можно не менять четыре дня подряд.

Попробуйте такой образ жизни накануне свадьбы — это станет отличной подготовкой. Пусть ваш сын и наследник попытается пожить на пятнадцать шиллингов в неделю, прежде чем вы пошлете его в колледж, тогда он не будет ворчать, получая сто фунтов в год на карманные расходы. Некоторым такой опыт принес бы неизмеримую пользу. Время от времени встречаются столь хрупкие цветы жизни, что не могут пить кларет дешевле девяноста четырех фунтов за бутылку, а обычное жаркое из баранины вызывает у них не больше аппетита, чем кошатина. К чести человечества, эти бедняги в основном обретаются в ужасном и восхитительном обществе, известном только сочинительницам женских романов. Я никогда не слышал, как одно из подобных созданий обсуждает меню, но мне нестерпимо хочется вытащить его в любой обычный бар Ист-Энда и запихнуть ему в глотку шестипенсовый ужин — мясной пирог (четыре пенса), картошку (один пенс) и полпинты портера (один пенс). Воспоминания о таком ужине (а смесь ароматов пива, табака и жареной свинины обычно производит неотразимое впечатление) могут побудить это тепличное растение в дальнейшем пореже воротить нос от того, что ставят перед ним на стол. Кроме того, бывают еще и щедрые души — любимцы попрошаек, которые свободно разбрасываются мелочью, но никогда не думают о том, чтобы расплатиться с долгами. Тощий кошелек мог бы научить таких здоровому благоразумию. «Я всегда даю официанту шиллинг на чай. Вы же понимаете, меньше дать просто невозможно», — сказал мне юный правительственный чиновник, с которым мне как-то довелось обедать на Риджент-стрит. Я согласился, что совершенно невозможно дать вместо шиллинга одиннадцать пенсов с половиной, но про себя решил однажды заманить его в известную мне закусочную на Ковент-Гарден, где официант, дабы лучше исполнять свои обязанности, ходит в одной рубашке, причем к концу месяца рубашка эта уже далеко не первой свежести. Я знаком с этим официантом и уверен, что если мой друг даст ему больше пенни на чай, тот непременно захочет пожать ему руку в знак глубочайшего уважения.

О стесненных обстоятельствах написано много забавного, но в действительности в них нет ничего смешного. Совсем не смешно торговаться за каждый пенс. Не смешно, когда окружающие считают вас скупым и прижимистым. Не смешно ходить в поношенной одежде и стыдиться своего адреса. Нет, в бедности нет ничего забавного — для самих бедняков. Для чувствительных душ это ад на земле; не один храбрец, готовый совершить подвиги Геракла, сломался под тяжестью этих мелких невзгод.

Невзгоды сами по себе не так уж тяжки, и если бы дело было только в них, то что за беда! Разве переживал Робинзон Крузо из-за заплаты на штанах? Я не припомню, он вообще-то носил штаны или ходил в таком виде, в каком его изображают в пантомимах? Если даже его ботинки прохудились насквозь — что из того? Не суть важно, если его зонтик был не из шелка, лишь бы дождь не пропускал! Робинзон Крузо не огорчался своим потрепанным видом, ведь вокруг не было друзей, которые посмеялись бы над ним.

Бедность сама по себе пустяк; беда в том, что окружающие знают о твоем тощем кошельке. Вовсе не холод заставляет человека без пальто ускорять шаг; рассказывая вам, что считает теплую одежду вредной для здоровья и не пользуется зонтиком из принципа, он краснеет не только от стыда за ложь (которой, как он знает, все равно никто не поверит). Легко сказать, что бедность — не порок. Будь она пороком, ее бы не стыдились. Нет, бедность — это промах, и наказывается соответственно. Все вокруг презирают бедняка: к нему относятся с равным презрением христианин и аристократ, политик и лакей, и никакие нравоучения, переписанные школярами в заляпанные кляксами тетради, не способны внушить уважение к этому парии. Общество встречает по одежке, и тот, кто гуляет по Пиккадилли под ручку с самым отъявленным мошенником в Лондоне (при условии, что тот прилично одет), прокрадется в темный проулок, если нужно перекинуться парой слов с джентльменом в потрепанном сюртуке. И джентльмен в потрепанном сюртуке об этом знает, причем лучше всех остальных, — и готов сделать любой крюк, лишь бы не столкнуться с приятелями. Тем, кто знавал его в лучшие времена, нет нужды отводить взгляд: их бывший знакомец гораздо больше их опасается этой случайной встречи и больше всего на свете боится предложения помощи. Он желает только одного — быть преданным забвению, и, к счастью, его желание, как правило, сбывается.

К пустому карману люди привыкают точно так же, как и ко всему остальному, благодаря помощи замечательного гомеопата по имени Время. Разница между закаленным борцом и новичком видна невооруженным глазом: один давно привык перебиваться и терпеть лишения, а другой изо всех сил пытается скрыть нужду и непрестанно дрожит при мысли, что его положение станет известно. Разница между ними становится особенно заметна, когда они закладывают часы. Как сказал поэт, «истинная непринужденность в посещении ломбарда дается практикой, а не случайностью». Первый входит к «дядюшке» с таким невозмутимым видом, словно пришел к портному, пожалуй, даже более хладнокровно. Его обслуживают вежливо и незамедлительно, к величайшему негодованию дамы в соседней кабинке, которая тем не менее саркастически замечает, что может и подождать, «если это постоянный клиент». Причем сделка проводится так учтиво и деловито, что можно подумать, будто речь идет о покупке на крупную сумму под три процента. Зато первый визит в ломбард заканчивается для новичка катастрофой: по сравнению с ним юнец, впервые в жизни задающий тот самый вопрос, предстает воплощением уверенности в себе. Дебютант ходит вокруг лавки кругами, привлекая внимание всех бродяг в округе и вызывая подозрения у местного стража порядка. В конце концов, внимательно изучив витрину, дабы очевидцы решили, что целью посещения является покупка безделушки вроде бриллиантового браслета, он открывает дверь и вваливается внутрь с видом жулика из высшего общества. Он говорит едва слышно, так что приходится повторять. Когда в его путаном рассказе о некоем «друге» наконец упоминается слово «взаймы», ему немедля предлагают пройти через двор направо, в первую дверь за углом. Уверенный, что за ним пристально наблюдает население всего квартала, он выходит на улицу с пылающими щеками, от которых можно прикурить сигарету. Добравшись до нужного места, он забывает собственное имя и адрес и вообще не в состоянии связать два слова. Заданный суровым тоном вопрос о том, как «это» попало в его руки, заставляет беднягу заикаться и противоречить самому себе — еще немного, и он признался бы, что украл эту вещицу пять минут назад. В результате ему сообщают, что с такими, как он, здесь никаких дел иметь не желают и лучше бы ему удалиться отсюда побыстрее. Именно так он и поступает, приходя в себя в другом конце города и не имея ни малейшего понятия, как он там очутился.

Кстати, очень неловко зависеть от пабов и церквей в вопросе определения времени. В первых часы обычно идут слишком быстро, а во вторых — слишком медленно. Кроме того, ваши попытки увидеть циферблат снаружи требуют значительных усилий. Если вы застенчиво просунете голову в дверь паба, то заслужите презрительный взгляд бармена, который мгновенно запишет вас в разряд местных воришек и попрошаек, а также вызовете смятение среди женатых посетителей. Часов вы не увидите, потому что они висят над дверью, и, пытаясь незаметно удалиться, прищемите себе голову. Единственное, что остается, — прыгать под окном в надежде разглядеть циферблат. Однако если после этого вы не вытащите банджо и не начнете петь, то молодежь со всей округи, уже собравшаяся вокруг вас в предвкушении, будет разочарована.

Мне бы также хотелось знать, что за таинственный закон природы непременно заставляет какого-нибудь прохожего на глазах у всех спросить у вас время через полчаса после того, как вы оставили часы «на ремонт в мастерской». Почему-то никому и в голову не приходит обращаться к вам с этим вопросом, когда часы при вас.

Почтенные леди и джентльмены преклонных лет, не имеющие понятия о стесненных обстоятельствах, — надеюсь, им никогда не придется узнать, что это такое, храни Господь их седые головы, — смотрят на ломбард как на последнюю ступень деградации. Однако те, кто лучше знаком с предметом нашего разговора (и мои читатели наверняка сами это заметили), подобно мальчику, мечтавшему отправиться на небеса, часто удивлены, встречая там многих людей, которых никогда не ожидали там увидеть. Лично я считаю, что человек, идущий в ломбард, более независим, чем тот, кто просит взаймы у друзей, и стараюсь привить эту мысль тем из моих знакомых, кто склонен «одолжить пару фунтов до послезавтра». Однако не все со мной соглашаются. Один из моих знакомых как-то заметил, что в принципе против ссуд. Я думаю, что он был бы ближе к истине, если бы сказал, что он против взимания процента: двадцать пять процентов и в самом деле немалая сумма.

Кошелек бывает тощим в разной степени. Все мы живем в более или менее стесненных обстоятельствах — большинство из нас в более. Кому-то не хватает тысячи фунтов, а кому-то — шиллинга. В данный момент лично мне не хватает пятерки. Она нужна мне на день-другой, и я наверняка верну ее не позднее чем через неделю; если некая леди или джентльмен среди моих читателей великодушно одолжат мне требуемую сумму, то моя благодарность будет безмерна. Вы могли бы послать мне банкноту на адрес господ Фильда и Тьюера, только не забудьте как следует заклеить конверт. В качестве гарантии я предоставлю вам долговую расписку.

© Перевод О. Василенко

О суете и тщеславии

Все суета, все люди суетны и тщеславны. Ужасно тщеславны женщины. Мужчины — тоже, даже больше, если это возможно. Тщеславны и дети. Да, да, дети особенно тщеславны.

В эту самую минуту одна маленькая девочка изо всех сил колотит меня по ногам. Она хочет знать мое мнение о ее новых туфельках. Говоря чистосердечно, я от них не в восторге. Им недостает симметрии, изящества, они на редкость неуклюжи (кроме того, мне кажется, что на правую ножку ей надели левую туфельку, и наоборот).

Но обо всем этом я умалчиваю. Она ждет от меня не критики, а лести, и вот я начинаю расхваливать ее обновку с прямо-таки унизительным многословием. Иначе этот избалованный ангелочек не успокоится.

Однажды я попробовал поговорить с ней искренне, напрямик, но попытка кончилась провалом. Ее заинтересовало, что я вообще думаю о ней и о ее поведении. Вопрос был поставлен следующим образом:

— Я холосая девоцка, дядя? Ты меня любис?

Я счел это подходящим случаем, чтобы сделать несколько назидательных замечаний по поводу ее нравственных достижений последнего времени, и сказал, что я ею недоволен. Я напомнил ей события, которые произошли не далее как этим утром, и предоставил ей самой решить, может ли мне, доброму, но рассудительному дяде, нравиться девочка, которая в пять часов подняла на ноги весь дом, в семь часов опрокинула кувшин с водой и сама покатилась вслед за ним по лестнице, в восемь часов сунула кошку в ванну, а в девять часов тридцать пять минут уселась на шляпу своего родного отца.

Как, по-вашему, она ответила мне? Поблагодарила меня за откровенность? Задумалась над моими словами, решив отныне запечатлеть их в своем сердце и вести более достойный и благородный образ жизни?

Ничего подобного — она разревелась.

Более того, она перешла в наступление:

— Злой дядя, бяка, гадкий! Скажу на тебя маме!

И она в самом деле пожаловалась своей маме.

С тех пор, когда она интересуется моим мнением, я не выдаю своих истинных чувств, предпочитая выражать безграничное восхищение всеми поступками этой молодой особы, какой бы оценки они ни заслуживали. Тогда она одобрительно кивает головой и семенит прочь, чтобы похвастать моим отзывом о ней перед всеми остальными членами семьи.

По-видимому, этот отзыв служит ей юридическим основанием для корыстных притязаний; по крайней мере до меня неоднократно доносились заявления вроде:

— Дядя сказал, я холосая девоцка, мне надо два пеценья.

И вот она расхаживает, восторженно разглядывая носки своих туфель и бормоча, что они «холосенькие». Посмотрите на нее — всего два фута и десять дюймов, а сколько в ней тщеславия и чванства, не говоря об остальных недостатках!

Все дети на один лад. Помню, как однажды, в солнечный день, я сидел в лондонском пригороде, в садике возле дома. Вдруг откуда-то сверху, из соседнего дома, до меня донесся пронзительный, пискливый голосок. Обращаясь к какому-то невидимому существу, находившемуся где-то поблизости, голосок утверждал:

— Бабушка, смотри, какой я хорошенький! Я надел штаны Боба, слышишь, бабушка!

Да что люди! Животные и те тщеславны. На днях я видел большого ньюфаундлендского пса. Он сидел перед зеркалом у входа в магазин на Риджентс-серкус и разглядывал себя с таким блаженным самодовольством, какое мне случалось наблюдать только на собраниях приходского совета.

Однажды я присутствовал на сельском празднике. Не помню, по какому случаю происходило это торжество. Был не то праздник весны, не то день уплаты земельной ренты. Всюду пестрели цветы, и даже голову одной из коров украсили пышным венком. Нелепое четвероногое целый день разгуливало с необычайно важным видом, будто школьница, нарядившаяся в новое платье. А когда венок сняли, у коровы испортилось настроение, и чтобы она успокоилась и позволила себя доить, пришлось его снова надеть ей на рога. Это не анекдот, а достоверный факт.

Что касается кошек, то тщеславия у них почти столько же, сколько у любого представителя рода человеческого. Я знал кошку, которая при первом же язвительном замечании по адресу ее родичей поднималась с места и с оскорбленным видом покидала комнату. Зато после тонкого комплимента всякая кошка способна мурлыкать от удовольствия чуть не целый час.

Я большой любитель кошек. Они уморительны, сами того не сознавая. Как забавно выражается в них чувство собственного достоинства. Всем своим видом они как будто говорят: «Как вы смеете! Отойдите! Не прикасайтесь ко мне!»

Вот собаки, те ничуточки не надменны. Каждого встречного и поперечного приветствуют они запанибрата: «Здорово, дружище! Рад тебя видеть!»

Когда я встречаю знакомого пса, я хлопаю его по голове, наделяю разными малоприятными прозвищами, опрокидываю на спину, и вот он лежит, широко раскрыв пасть, и вовсе не думает сердиться.

Но попробуйте так обращаться с кошкой! Да после этого она и словом не перемолвится с вами до конца вашей жизни! Нет, если вы хотите заручиться расположением какой-нибудь кошечки, извольте помнить, с кем вы имеете дело, и ведите себя осмотрительно. Если же вы с ней встречаетесь впервые, то советую вам прежде всего сказать: «Бедная кисонька». А потом полезно добавить: «Кто тебя обидел?» И чтобы в тоне слышались ласка и сочувствие. Пусть даже вы сами понятия не имеете, обидел ее кто-нибудь или нет, но если ваши слова прозвучат достаточно искренне, она сможет проникнуться к вам доверием. А если к тому же у вас хорошие манеры и сносная наружность, она, выгнув дугой спинку, начнет тереться о вас мордочкой. При подобных обстоятельствах вы можете осмелиться почесать ей шейку или пощекотать за ухом, и тогда в знак особой дружбы и любви это чуткое существо запустит вам когти в руку или ногу. Точь-в-точь как в детском стишке:

Не трогаю хвостик у кошки моей:

Боюсь ее крепких и острых когтей;

Но если ее повкусней накормлю,

Без страха ласкаю я кошку мою.

Последние две строчки дают нам довольно точное представление о том, как кошки понимают человеческую доброту. Совершенно очевидно, что, по мнению кошки, добрый человек должен ласкать ее, гладить и получше кормить. Боюсь только, что столь узкая мерка для определения добродетели свойственна не одним кошкам. Все мы склонны руководствоваться этой же меркой, определяя достоинства и недостатки ближних. Хорош тот, кто хорошо относится к нам, и плох тот, кто не делает для нас всего, что нам хочется. Воистину каждому из нас присуще убеждение, будто все мироздание, со всем, что в нем обретается, создано лишь как необходимый привесок к нам самим. Окружающие нас мужчины и женщины рождены на свет только для того, чтобы восторгаться нами и откликаться на наши разнообразные требования и нужды.

И вы, дорогой читатель, и я — мы оба являемся в собственных глазах центром вселенной. Вы, как я себе представляю, были созданы предусмотрительным провидением, чтобы обеспечить меня читателями, между тем как я — с вашей точки зрения — являюсь предметом, посланным в мир с единственной целью сочинять книги, которые вы могли бы читать. Звезды — так мы называем мириады других миров, несущихся мимо нас в вечном безмолвии, — существуют лишь для того, чтобы небо по ночам казалось нам более таинственным. А грустная и загадочная луна, постоянно прячущая свое чело в облака, является всего-навсего поэтической декорацией для любовных сцен.

Боюсь, что большинство из нас рассуждает как бентамский петух миссис Пойзер, который воображал, что солнце всходит каждое утро единственно для того, чтобы послушать, как он кукарекает. «Тщеславие вращает шар земной». Я не верю, чтобы со дня сотворения мира существовал человек, лишенный тщеславия, а если бы такой где-нибудь и нашелся — каким бы он был неуютным членом общества! Он был бы, конечно, очень хорошим человеком, заслуживающим всяческого уважения. Он был бы удивительным человеком, достойным стоять под стеклянным колпаком для всеобщего обозрения или на пьедестале как образец для всеобщего подражания. Одним словом, он был бы человеком, перед которым все благоговеют, но отнюдь не таким, которого любят, как родного брата, и чью руку хочется сердечно пожать.

Ангелы в своем роде превосходные существа, но мы, бедные смертные, таковы, что их общество показалось бы нам невыносимо скучным. Просто хорошие люди и то действуют несколько угнетающе на всех окружающих. Ведь именно в наших промахах и недостатках, а не в наших добродетелях мы находим точки сближения и источники взаимопонимания. Значительно отличаясь один от другого присущими нам положительными качествами, мы как две капли воды похожи друг на друга своими теневыми сторонами. Некоторые из нас благочестивы, другие щедры. Некоторые относительно честны, и совсем немногие могут быть условно названы правдивыми. Но что касается тщеславия и тому подобных человеческих слабостей, то все мы вылеплены из одного теста.

Тщеславие — вот дарованная природой черта, которая роднит весь мир. Охотник-индеец гордится поясом, увешанным скальпами, а европейский генерал пыжится от спеси, выставляя напоказ свои звезды и медали. Китаец любовно отращивает косичку, а светская кокетка ценой невыносимых мучений затягивает талию в рюмочку. Маленькая замарашка Полли Стиггинс с важностью прохаживается по Севен-Дайалс с рваным зонтиком над головой, а княгиня скользит по гостиной, волоча за собой шлейф в четыре ярда. Какой-нибудь Арри из Ист-Энда радуется, когда своими грубыми прибаутками заставляет приятелей надрывать животики от смеха, а государственный деятель наслаждается возгласами одобрения, которые раздаются после его возвышенных тирад. Чернокожий африканец меняет драгоценные пахучие масла и слоновую кость на стеклянные бусы, а девушка-христианка продает себя, свое белоснежное тело за десяток блестящих камушков и никчемный титул, который она присоединяет к своей фамилии. Все, все они двигаются, сражаются, истекают кровью и умирают под мишурным знаменем тщеславия.

Как это ни печально, но тщеславие — вот истинная сила, движущая колесницу человечества, и не что иное, как лесть, смазывает бегущие колеса.

Если вы хотите завоевать любовь и уважение в этом мире — льстите людям. Льстите высшим и низшим, богатым и бедным, глупым и умным, и тогда у вас все пойдет как по маслу. Хвалите у одного человека добродетели, у другого — пороки. Восхваляйте каждого за все качества, какие у него есть, но в особенности за те, которых у него нет и в помине. Восторгайтесь красотой урода, остроумием дурака, воспитанностью грубияна, и вас будут превозносить до небес за светлый ум и тонкий вкус.

Лестью можно покорить всех без исключения. Даже препоясанный граф… — кажется, есть такое звание «препоясанный граф». Я не совсем понимаю, что оно обозначает, если только оно не относится к графу, который вместо подтяжек носит пояс. Так делают некоторые мужчины, но мне лично это не нравится, потому что пояс только тогда имеет смысл, когда он туго затянут, а это не очень приятно.

Во всяком случае, кто бы он ни был, этот «препоясанный граф», я утверждаю, что и его можно приручить лестью, точно так же, как любого человека, от герцогини до продавца мясных обрезков, от пахаря до поэта. При этом поэта подкупить лестью, пожалуй, даже легче, чем крестьянина: ведь масло лучше впитывается в городской пшеничный хлеб, чем в овсяную лепешку.

Что касается любви, то без лести она просто немыслима. Беспрерывно накачивайте человека самообожанием, и то, что перельется через край, достанется на вашу долю, — утверждает один остроумный и наблюдательный французский писатель, имени которого я, хоть убейте, не могу вспомнить. (Проклятие, именно когда мне нужно вспомнить какое-нибудь имя, оно никогда не приходит на память!)

Скажите любимой девушке, что она — настоящий ангел, более настоящий, чем любой ангел в раю; что она — богиня, но только более изящная, величественная и божественная, чем обыкновенная богиня; что она больше напоминает фею, чем сама Титания, что она красивее Венеры, обольстительнее Парфенопеи, короче говоря, более достойна любви, более привлекательна и блистательна, чем любая другая женщина, которая когда-либо жила, живет или будет жить на этом свете, — и этим вы произведете самое благоприятное впечатление на ее доверчивое сердечко. Милая наивная девушка! Она поверит каждому вашему слову. Нет ничего легче, чем обмануть женщину… этим путем.

Нежные, скромные души, они ненавидят лесть — так они заявляют вам, а вы должны ответить: «Ах, сокровище мое, разве я стал бы тебе льстить? Ведь по отношению к тебе это очевидная и неприкрашенная истина. Ты в самом деле и без всякого преувеличения самое прекрасное, самое доброе, самое очаровательное, самое божественное, самое совершенное существо, которое когда-либо ступало на нашей грешной земле». И тогда каждая из них одобрительно улыбнется, прильнет к вашему мужественному плечу и пролепечет, что вы, в общем, славный малый.

Теперь представьте себе человека, который, объясняясь в любви, принципиально ни на шаг не отступает от правды, не говорит ни одного комплимента, не позволяет себе никакого преувеличения и щепетильно придерживается фактов. Представьте себе, что он восхищенно смотрит в глаза своей возлюбленной и тихо шепчет ей, что она далеко не безобразна, не хуже многих других девушек. Представьте себе дальше, как он, разглядывая ее маленькую ручку, приговаривает, что она какого-то буроватого цвета и покрыта красными жилками. Прижимая девушку к своему сердцу, он объясняет ей, что носик у нее хотя и пуговкой, но симпатичный и что ее глаза, — насколько он может судить, — кажутся ему соответствующими среднему стандарту, установленному для органов зрения.

Может ли подобный поклонник выдержать сравнение с человеком, который скажет той же девушке, что лицо ее подобно только что распустившейся пунцовой розе, что волосы ее сотканы из залетного солнечного луча, плененного ее улыбкой, и что глаза ее — две вечерние звезды?

Есть много разных способов льстить, и, конечно, надо умеючи пользоваться ими, в зависимости от лица, с которым вы имеете дело. Встречаются люди, которые любят, чтобы им льстили грубо, напрямик, — это не требует большого искусства. С умными людьми, наоборот, надо соблюдать деликатность и обходиться намеками, не произнося льстивых слов. Многим нравится лесть, поданная как оскорбление, например: «Послушай, нельзя же быть таким непроходимым дураком. Ведь ты способен отдать последние шесть пенсов любому голодному нищему!»

Некоторые проглатывают лесть, только если она преподносится им через третье лицо. Если, например, В. желает подъехать путем лести к А., он должен сообщить по секрету Б., близкому другу А., что он, В., считает А. светлой личностью, но только пусть Б., Бога ради, не проговорится об этом никому, а в особенности А. При этом надо очень тщательно выбрать этого Б., а то он еще вздумает вообще не передать А. то, что требуется.

Очень легко водить за нос наших хваленых стойких Джонов Булей, которые постоянно твердят: «Я ненавижу лесть, сэр» или «меня лестью никто не проведет», — и так далее, и тому подобное. Льстите им без удержу, уверяя, что они совершенно лишены тщеславия, и вы сможете сделать с ними все, что захотите.

И все-таки тщеславие в такой же степени добродетель, как и порок. Нет ничего легче, чем повторять азбучные истины о греховности тщеславия, но нельзя забывать, что это страсть, которая может увлечь нас не только к дурной, но и к хорошей цели. Всякое честолюбие не что иное, как облагороженное тщеславие. Нам хочется снискать похвалу и восхищение, как мы говорим — славу, и вот мы пишем умные книги, рисуем красивые картины, поем трогательные песни и вдохновенно работаем за письменным столом, у станка или в лаборатории.

Мы стремимся к богатству вовсе не для того, чтобы создать себе удобства и уют. Эти блага могут быть в полном объеме приобретены каждым за двести фунтов стерлингов в год. Нет, мы хотим, чтобы наши особняки были больше и обстановка в них богаче, чем у наших соседей. И чтобы у нас было больше лошадей и прислуги, чем у них. Чтобы мы могли одевать наших жен и дочерей в нелепые, но дорогие наряды. Чтобы мы могли устраивать дорогостоящие званые обеды, за которыми нам лично перепадет еды разве что на шиллинг. Но чтобы достичь всего этого, мы отдаем свой ум и свое время работе, имеющей всеобщее значение, развиваем торговлю с разными народами, содействуем продвижению цивилизации в самые отдаленные уголки земного шара.

Вот почему не стоит огульно осуждать тщеславие. Лучше употребить его на благо общества. Ведь и честь — не что иное, как высшая форма тщеславия. Не только у франтов и щеголих встречаем мы инстинкт самолюбования. Есть тщеславие павлина, и есть тщеславие орла. Снобы тщеславны. Но ведь тщеславны и герои.

Придите ко мне, мои друзья и однокашники, объединимся в нашем общем стремлении к тщеславию. Пойдем вперед сомкнутыми рядами и будем помогать друг другу растить свое тщеславие. Но будем хвалиться не модными брюками и прическами, а честными сердцами, умелыми руками, правдивостью, нравственной чистотой и благородством.

Будем настолько тщеславны, чтобы никогда не унизиться до мелкого, подлого поступка. Настолько тщеславны, чтобы вытравить в себе мещанский эгоизм и тупую зависть. Настолько тщеславны, чтобы никогда не произнести жестокого слова, никогда не совершить жестокого поступка. Пусть гордится каждый, кто сохранит стойкость и прямоту благородного человека даже в окружении негодяев. И да заслужим мы право гордиться чистыми мыслями, великими свершениями и жизнью, полной высокого смысла!

© Перевод М. Колпакчи

Об успехе в обществе

Зачем бездельнику размышлять на эту тему, скажете вы. Так ведь хорошо известно, что со стороны удобнее наблюдать за игрой: сидя в беседке на обочине, покуривая кальян и вкушая сладость безделья, я задумчиво созерцаю шумный поток, несущийся мимо меня по главной дороге жизни.

Эта необузданная процессия не имеет конца. Днем и ночью доносятся шаги мириад ног: кто-то бежит, кто-то идет, кто-то едва хромает, но все спешат, всем не терпится выиграть лихорадочную гонку, все готовы до капли выжать жизнь, тело, сердце и душу, лишь бы ухватить вечно ускользающий успех на горизонте.

Посмотрите, как они плотной толпой проходят мимо вас: мужчины и женщины, старые и молодые, знатные и простолюдины, честные и подлые, богатые и бедные, веселые и грустные — все они торопятся, толкаются, протискиваются вперед. Сильные оттесняют слабых; хитрые обходят глупых; отстающие толкают ушедших вперед, а те, что впереди, на бегу пинают отставших. Вглядитесь внимательнее, и вашим глазам откроется множество мимолетных сцен: вот запыхавшийся старик выбивается из сил, а там спешит застенчивая девица, подгоняемая суровой матроной с острым носом; тут едва плетется прилежный юноша, которого все оставляют позади, в то время как он целиком погружен в книгу «Как добиться успеха»; вот идет со скучающим видом мужчина, а модно одетая женщина теребит его за локоть; юнец с тоской оглядывается на залитую солнцем деревню, куда он никогда не вернется; упруго и легко шагает широкоплечий здоровяк; рядом, шаркая ногами, украдкой пробирается сутулый заморыш; уставившись в землю, ловкий жулик осторожно ходит через дорогу туда-сюда, убежденный, что продвигается вперед; а вот юноша благородного вида терзается сомнениями, переводя взгляд с далекой цели на грязь под ногами и обратно.

Посмотрите-ка, вон идет прелестная девушка, и с каждым шагом ее нежное личико все больше покрывается морщинами; нашему взгляду предстает то измученный заботами муж, то полный надежд юнец.

Ах, какая разношерстная толпа! Принц и нищий; грешник и святой; плотник и пекарь, и тощий аптекарь; портной и приказчик; моряк и извозчик — все расталкивают друг друга локтями. Вот адвокат в парике и мантии, а вот дряхлый еврей-старьевщик в замызганной ермолке; вот солдат в красном мундире, а вот наемный плакальщик с развевающимися лентами на шляпе и в поношенных дешевых перчатках; вот покрытый плесенью книжный червь, листающий выцветшие фолианты, а вот надушенный актер, выставляющий себя напоказ. Вот бойкий политик, во всеуслышание предлагающий свои рецепты исцеления общества, а вот бродячий торговец с шарлатанскими снадобьями от любой хвори. Вот холеный капиталист, а вот жилистый рабочий; вот ученый муж, а вот чистильщик обуви; вот поэт, а вот сборщик налогов; вот министр правительства, а вот артист балета. Вот красноносый трактирщик, нахваливающий содержимое своих бочек, а вот сторонник умеренности, получающий пятьдесят фунтов за лекцию; вот судья, а вот мошенник; вот картежник, а вот священник. Вот увешанная драгоценностями герцогиня с любезной улыбкой на лице, а вот тощая экономка в меблированных комнатах, недовольная кормежкой; а вот ярко накрашенное и безвкусно разряженное существо, вышагивающее, спотыкаясь, на высоких каблуках.

Плечом к плечу все они рвутся вперед. С криками, проклятиями и молитвами, со смехом, с песнями и стонами, они проносятся мимо, локоть к локтю, никогда не замедляя шага в этой бесконечной гонке. Они не присядут на обочине, не задержатся у прохладных фонтанов, не прилягут в тени деревьев. Вперед и вперед — по жаре, по пыли и сквозь толпу — вперед, или их затопчут, — вперед, несмотря на шум в голове, дрожащие руки и подгибающиеся ноги, — вперед, пока не прихватит сердце, пока мир не расплывется перед глазами, пока хриплый стон не возвестит отстающим, что место впереди освободилось.

И все же, несмотря на убийственную скорость и каменистую тропу, кто, кроме бездельника и тупицы, может удержаться от этой гонки? Кто способен глядеть на безумную суматоху, оставаясь в стороне от нее, подобно запоздалому путнику, который недвижно наблюдает за пиршеством эльфов ради удобного случая выхватить и осушить волшебную чашу и вступить в головокружительный хоровод? Лично я — нет. Должен признать, что беседка на обочине, кальян и сладость безделья в данном случае неподходящие метафоры. Они звучат очень приятно и выглядят философски, но, боюсь, я не из тех, кто сидит в беседках, покуривая кальян, когда снаружи происходит нечто интересное. Я больше похож на того ирландца, который, завидев собирающуюся толпу, отправил дочку узнать, не начинается ли драка, «потому что в таком случае папа хотел бы в ней поучаствовать».

Я люблю ожесточенную борьбу, мне нравится за ней наблюдать, нравится слышать о людях, которые в ней преуспели — но только путем честным и храбрым, а не благодаря везению или уловкам. Такие истории будоражат горячую саксонскую кровь, словно захватывающие рассказы наших школьных дней о «рыцарях, которые совершали невероятные подвиги».

Ведь жизненная схватка — тоже невероятный подвиг. И в девятнадцатом веке есть великаны и драконы, а охраняемый ими сундук с золотом вовсе не так легко заполучить, как описывается в книгах. Там Алджернон в последний раз бросает взгляд на отеческий дом, проливает скупую слезу и отправляется в поход — чтобы вернуться через три года с богатой добычей. Авторы не сообщают нам, «каким образом это случилось», что, право, очень жаль: история наверняка была бы увлекательная.

С другой стороны, ни один автор никогда не раскрывает нам истинную историю своего героя. Повествователи расписывают какое-нибудь чаепитие на десяти страницах, а историю жизни вмещают в одну фразу: «он стал одним из самых богатых купцов» или «теперь он был великим художником, получившим всемирное признание». Да в одной арии-речитативе Гилберта больше жизни, чем в половине когда-либо написанных биографических романов! Гилберт подробно излагает историю восхождения мелкого клерка к должности «повелителя королевского флота» и объясняет, как адвокат без практики сумел стать знаменитым судьей, «готовым судить это нарушение обещания заключить брак». В жизни нам интересны мельчайшие подробности, а вовсе не великие свершения.

В книге нам хочется увидеть все подводные течения в карьере честолюбца: его борьбу, его неудачи и надежды, его разочарования и победы. Такой роман побил бы все рекорды популярности. Я убежден, что история покорения Фортуны будет не менее интересна, чем рассказ о покорении девичьего сердца, и, кстати, сходства найдется немало, ведь Фортуна, как известно с античных времен, в самом деле похожа на женщину: не столь взбалмошна и непостоянна, но разница невелика, и путь к покорению обеих в основном одинаков. Строки Бена Джонсона отлично описывают натуру как женщины, так и Фортуны:

Женщину любишь — тоже уходит,

Не любишь — сама по тебе томится.[7]

Женщине нет дела до влюбленного в нее, пока он не потерял к ней интерес; и точно так же, пока вы не щелкнете пальцами под носом у Фортуны и не повернетесь к ней спиной, она не улыбнется вам.

А к тому времени вам уже все равно, улыбается она или хмурится. Что стоило ей улыбнуться, когда эта улыбка еще могла бы вознести вас на вершину блаженства! В этом мире все случается слишком поздно.

Добродетельные люди говорят, что так и должно быть, поскольку это доказывает греховность честолюбия.

Какая чушь! Добродетельные люди совершенно не правы (с моей точки зрения, они не правы во всем, поскольку мы с ними ни разу не смогли сойтись во мнениях). Скажите мне, что бы мы делали без честолюбивых людей? Да мир был бы дряблым, как клецка. Честолюбивые люди подобны дрожжам, превращающим тесто в питательный хлеб. Без них человечество так бы и лежало на боку: именно они те деятельные натуры, кто поднимается с утра пораньше, начинает стучать молотком, кричать и звенеть кочергой, так что всем остальным домочадцам волей-неволей приходится вставать с постели.

Что ж, честолюбие воистину греховно! Греховны те, кто, не разгибая спины и истекая потом, мостят дорогу, по которой человечество идет вперед из поколения в поколение! Греховны те, кто использует данные Господом таланты и работает не покладая рук, пока остальные развлекаются!

Вполне естественно, что они хотят получить вознаграждение. Человеку не дано божественное бескорыстие, которое заботится исключительно о благе других. Однако, работая для себя, они работают для нас всех. Мы все так тесно связаны друг с другом, что никто не может трудиться лишь для собственного блага. Каждый удар молота, сделанный в своих интересах, помогает придать форму вселенной. Ручей, пробивая себе дорогу, крутит мельничное колесо; коралл, строя свой домик, соединяет континенты; а честолюбивый человек, создавая пьедестал для себя, оставляет памятник в вечности. Александр и Цезарь вели войны, добиваясь своих целей, но попутно приобщили половину мира к цивилизации. Стефенсон изобрел паровоз, чтобы разбогатеть; Шекспир писал свои пьесы, чтобы миссис Шекспир и маленькие Шекспиры ни в чем не нуждались.

Люди, довольные жизнью и лишенные честолюбия, тоже необходимы. Они представляют собой удобный фон для великих портретов, а также респектабельную, хотя и не очень образованную аудиторию, перед которой выступают неуемные натуры века. Я не могу сказать ничего плохого о людях, довольных жизнью, если они ведут себя тихо, но ради всего святого, не позволяйте им расхаживать с важным видом, как они это любят, и кричать, что они-то и есть истинный образец для всего рода человеческого. Не образцы они, а пустоцветы, трутни в великом улье, уличные толпы, что слоняются без дела и, открыв рот, глазеют на тех, кто работает.

И не позволяйте им также предаваться другому излюбленному занятию: воображать, будто они воистину мудры и обладают философским складом ума, а удовлетворенность жизнью — настоящее искусство. Вполне возможно, что «удовлетворенный ум доволен в любых обстоятельствах», так ведь и осел тоже всегда доволен, и в результате обоих можно загнать куда угодно и делать с ними что хочешь. «Не волнуйтесь за него, — говорят в таких случаях, — он всем доволен, и было бы жаль его потревожить». И вот удовлетворенного оставляют в стороне, а на его место попадает неудовлетворенный.

Если уж вы настолько глупы, чтобы быть довольным жизнью, не показывайте этого, а ворчите хором со всеми остальными; а если вы способны обойтись малым, просите как можно больше. В противном случае вы не получите ничего. В этом мире нужно вести себя как истец, требующий возмещения ущерба: просите в десять раз больше того, что готовы принять. Если вам хватило бы сотни, начните торговаться с тысячи, ибо если вы запросите сотню, то получите лишь десятку.

Если бы Жан Жак Руссо последовал этому простому совету, то не испытал бы таких несчастий. Для него пределом мечтаний были сад, любезная женщина и корова, но и этой малости он так и не достиг. Сад он все-таки получил, однако женщина оказалась не такой уж любезной, да еще и матушку с собой привела; коровы же не было вовсе. А вот если бы Руссо мечтал о поместье, полном доме ангелов и стаде породистых коров, то мог бы в конце концов получить несколько грядок, одну голову рогатого скота и даже, возможно, нашел бы эту редкую птицу — любезную женщину.

Для человека всем довольного жизнь должна быть ужасно скучным занятием! Куда девать время и чем занять мысли — если они вообще имеются? Похоже, для большинства чтение газет и курение составляют главную духовную пищу, к которой более энергичные добавляют игру на флейте и обсуждение соседей.

Эти люди никогда не испытывали ни трепета ожидания, ни сурового восторга достижения цели, заставляющие чаще биться сердце того, у кого есть цели, надежды и планы. Для человека честолюбивого жизнь — замечательная игра; игра, требующая всех сил, полного самообладания и тактичности; игра, в которой в конце концов побеждает тот, у кого зоркий глаз и твердая рука, хотя и полная случайностей, что придает ей великолепный привкус непредсказуемости. Честолюбивый человек наслаждается жизнью, как сильный пловец — пенящимися бурунами, как атлет — схваткой, как солдат — битвой.

А если он все же терпит поражение, то награда ему сама радость борьбы; хоть он и проиграл гонку, но по крайней мере принял в ней участие. Лучше делать что-то и потерпеть неудачу, чем проспать всю жизнь.

Так что шагайте, шагайте, шагайте! Идите вперед, дамы и господа! Идите вперед, юноши и девушки! Покажите, на что способны и что умеете, проверьте свою удачу и докажите свою отвагу. Идите! Это представление никогда не кончается, эта игра не останавливается. Это единственный истинный вид спорта, джентльмены, причем пользующийся уважением и высоконравственный, которым занимаются и аристократы, и священнослужители, и все прочие. Этот вид спорта существует со дня сотворения мира и с тех же пор процветает, так что вперед! Шагайте, дамы и господа, присоединяйтесь! Для каждого найдется приз, и каждый может принять участие. Для зрелого мужа — золото; для юноши — слава; для девицы — положение в обществе; для глупца — удовольствие. Так что шагайте, дамы и господа, шагайте! Нет пустых билетиков, выигрыш получат все: некоторые выиграют, а что до остальных, так ведь:

Побежденным есть награда —

Упоение борьбой![8]

© Перевод О. Василенко

О погоде

Почему-то все получается не так, как я хочу, а совсем наоборот. Захотелось мне написать о чем-то совершенно новом и необычном. «Напишу-ка я о том, о чем еще никто никогда не писал и не говорил! — решил я. — И тогда можно описать это так, как мне вздумается». Несколько дней я упорно пытался придумать нечто оригинальное, но так и не сумел. А вчера пришла миссис Каттинг, наша уборщица, — я не опасаюсь упоминать ее имя, поскольку уверен, что эта книга никогда не попадет ей в руки: она даже не посмотрит на столь легкомысленное издание. Миссис Каттинг не читает ничего, кроме Библии и христианского еженедельника, ведь вся остальная литература — рассадник греха и не приносит никакой пользы.

— Сэр, у вас такой озабоченный вид! — заметила миссис Каттинг.

— Я пытаюсь придумать нечто такое, что поразит весь мир, — найти тему, на которую еще никто не сказал ни слова, предмет для разговора, который привлечет всех своей новизной и поразительной свежестью.

Миссис Каттинг рассмеялась и назвала меня забавным.

И вот так всегда. Мои серьезные замечания вызывают у собеседников смех, а когда я пробую шутить, никто не понимает моих шуток. На прошлой неделе я придумал отличный анекдот: мне он очень нравился, я его старательно обдумал и искусно вставил в разговор за ужином. Не помню точно, как это получилось, но мы говорили об отношении Шекспира к Реформации, я что-то сказал и тут же добавил: «Кстати, на днях в Уайтчепеле приключилась такая забавная история». «И что же там произошло?» — спросили меня. «Смех да и только, — ответил я, не удержавшись от хихиканья. — Вы будете хохотать до слез». И я рассказал им эту уморительную историю.

Ответом стало гробовое молчание, признаться, анекдот был длинноват, и наконец кто-то спросил: «Это и есть шутка?»

Я заверил присутствующих, что это действительно шутка, и они были достаточно любезны, чтобы поверить мне на слово — все, за исключением престарелого джентльмена на другом конце стола, пожелавшего узнать, в чем именно заключалась шутка — в том, что он сказал ей, или в том, что она сказала ему. И мы принялись об этом спорить.

Зато некоторые, напротив, чрезмерно смешливы. Я знавал одного господина, который готов был хохотать над чем угодно, и если вы собирались поговорить с ним о чем-то серьезном, то следовало объяснить ему заранее, что в ваших словах ничего забавного не будет. В противном случае каждое ваше слово встречалось оглушительным взрывом смеха. Я был свидетелем, как однажды в ответ на вопрос, который час, этот господин остановился посреди дороги, захлопал себя по бедрам и разразился гомерическим хохотом. Никто не рисковал заговаривать с ним о чем-то действительно смешном: хорошая шутка убила бы его на месте.

В данном случае я с негодованием опроверг обвинения в легкомыслии и настоятельно попросил миссис Каттинг предложить какие-нибудь идеи. Она погрузилась в раздумья, затем все же рискнула дать мне некоторые «примеры», сказав, что нынче ей не приходилось слышать разговоров на такие темы, но в ее молодые годы все только об этом и говорили.

Примеры я отклонил, попросив ее придумать что-нибудь еще. Миссис Каттинг долго стояла в задумчивости с подносом в руках и наконец предложила мне написать о погоде, которая в последнее время совершенно испортилась.

Глупее предложения не придумаешь, но теперь я не в состоянии выбросить погоду из головы и никакие другие мысли мне в голову не идут.

Погода действительно стоит прескверная. По крайней мере сейчас, когда я это пишу, а если она окажется вполне сносной, когда вы будете это читать, так ведь она вскоре наверняка испортится.

Послушать нас, так погода всегда прескверная: погода, как и правительство, никогда не может нам угодить. Летом мы говорим, что слишком душно; зимой — что невыносимо холодно; весной и осенью нам не нравятся постоянные перемены от тепла к холоду и обратно, и мы сетуем, что погода никак не установится. В погожие дни мы жалуемся, что засохнут сады и посевы, а если идет дождь, то вздыхаем по ясному небу. Если в декабре так и не выпал снег, мы негодуем, вопрошая, что сталось со старой доброй зимой, причем таким тоном, точно нас за наши же деньги обманули при покупке в магазине; а если начался снегопад, то благочестивым христианам лучше не слышать выражений, слетающих с наших уст. Мы никогда не будем довольны, пока каждый из нас не сможет заказать погоду по своему вкусу и пользоваться ею единолично. А если это невозможно, то лучше обойтись вообще без всякой погоды.

Однако, думается мне, только мы, горожане, недовольны любой погодой. В своих собственных владениях, за пределами городских стен, природа мила в любом настроении. Что может быть прекраснее крупных пушистых снежинок, мягко падающих в полной тишине, покрывающих поля и деревья сказочным подвенечным нарядом! А как восхитительна прогулка, когда замерзшая земля звенит под твердыми шагами, когда дивный морозный воздух будоражит кровь, а лай овчарок и звонкий детский смех ясно слышны издалека, точно звон альпийских колоколов! А чего стоит катание на коньках! Мы несемся на стальных крыльях по ледяной дорожке, и ветер весело свистит в ушах.

А как прелестна природа весной, прелестна, точно юная девушка! Крохотные зеленые листочки отважно проклюнулись из почек — свежие и чистые, как младенцы, застенчиво пробивающие себе дорогу в этот суматошный мир; цветущие деревья, точно принарядившиеся девицы, скрывают беленые домики в хрупких облаках бело-розовых кружев; по лесу ветер разносит звонкий голос кукушки. А лето с его темно-зелеными красками и убаюкивающим гудением насекомых! Дождинки шепчут тайные признания листьям, сумерки допоздна бродят по аллеям. А осень! Как печальна ее красота, освещенная золотистым сиянием под покровом умирающего великолепия пожелтевших лесных крон; кровью горят осенние закаты, вечерами мир затянут призрачной дымкой; жатки деловито гудят на полях, жнецы перекликаются; ветви склонились под тяжестью плодов — время праздновать сбор урожая!

Даже ливень и град не более чем прилежные слуги природы, когда мы застаем их за работой в деревне, а штормовой ветер всего лишь задиристый приятель, если мы встречаемся с ним в полях.

Зато в лабиринте улиц, где солнечный свет едва пробивается сквозь смог, где облезает штукатурка на стенах, а черный от сажи дождь приносит слякоть, где снег навален грязными кучами, а леденящий ветер свистит в темных проулках и завывает на освещенных фонарями углах, — здесь Природа не в силах нас очаровать. Погода в городе, подобно жаворонку в конторе, не на своем месте и вечно путается под ногами. Города должны быть укрыты, согреты отоплением и освещены электричеством. Погода — красотка деревенская и здесь выглядит не лучшим образом. Мы не прочь пофлиртовать с ней на сеновале, но, встретив ее на бульваре, не оглянемся вслед. В городе ее деревенские повадки неуместны и сильно утомляют: искренний, непринужденный смех и громкий голос приятно звучат в коровнике, но режут ухо на фоне фальшивой городской жизни.

Совсем недавно природа подарила нам почти три недели непрерывных дождей, и, как выразился мистер Манталини, «я чертовски промок и пропитался водой до мозга костей».

Наш сосед время от времени выходит в садик позади дома и говорит, что это приносит сельскому хозяйству неоценимую пользу — не его появление в саду, разумеется, а дожди. В сельском хозяйстве сосед ничего не смыслит, но возомнил себя знатоком, поскольку прошлым летом затеял выращивать огурцы в теплице и теперь надеется произвести впечатление на всю округу, убедив всех, что он вышедший на пенсию фермер. Остается лишь уповать, что сосед в кои-то веки окажется прав и дожди в самом деле принесут пользу хоть кому-нибудь, потому что лично мне они уже нанесли немало вреда, испортив мою одежду и мое настроение. Испорченное настроение меня не сильно огорчает (этого добра у меня достаточно), но душа болит при виде моих любимых шляп и брюк, что преждевременно обвисли и состарились под ледяными ветрами и снегопадами. И мой новый весенний костюм тоже пострадал. Ах, какой это был замечательный костюм! Теперь он висит в шкафу, весь заляпанный грязью, и глаза бы мои на него не смотрели.

А во всем виноват Джим. Если бы не он, в тот вечер я бы ни за что не вышел на улицу. Я как раз примерял костюм, когда ко мне пришел Джим. Едва заметив обновку, он взмахнул руками и закричал диким голосом, что «снова их подцепил!».

— Как там сзади, хорошо сидит? — спросил я.

— Лучше не бывает, старина! — ответил Джим и поинтересовался, не хочу ли я пойти с ним.

Сначала я отказался, но он настаивал, заявив, что в таком костюме попросту неприлично сидеть дома.

— Каждый гражданин имеет обязанности по отношению к обществу, — сказал Джим. — Каждый должен внести свой вклад в общее счастье, насколько это в его силах. Пойдем со мной, пусть девушки получат удовольствие.

Джим всегда так странно выражается. Уж не знаю, где он таких слов нахватался, но явно не от меня.

— Думаешь, это действительно доставит им удовольствие? — спросил я.

Джим заверил меня, что мой вид осчастливит их не меньше, чем поездка на пикник.

Тут уж я не удержался. Вечер был погожий, и я вышел на улицу.

Вернувшись домой, я поскорее снял всю одежду и растерся виски, сделал горячую ванночку для ног и прилепил на грудь горчичник, проглотил большую чашку жидкой овсянки и выпил стаканчик подогретого бренди, намазал нос гусиным жиром и лег в постель. Эти энергичные меры, вовремя предпринятые, спасли мне жизнь (к счастью, мой организм крепок от природы), но костюм спасти не удалось — он был покрыт толстым слоем грязи.

А мне этот костюм очень нравился. И вот так всегда: стоит мне привязаться к чему-нибудь, как с объектом моей привязанности непременно случается нечто ужасное. В детстве у меня была ручная крыса, которую я обожал всем сердцем; однажды она упала в большую миску с ягодным пюре со взбитыми сливками, оставленную остывать на кухне. Никто и понятия не имел, что сталось с несчастной крысой, пока мы не дошли до второй порции десерта…

Я терпеть не могу дождливую погоду в городе, хотя дело не столько в самом дожде, сколько в грязи. Я словно обладаю какой-то непостижимой способностью притягивать к себе грязь: стоит мне выйти за порог в дождливый день, как я оказываюсь покрыт ею с головы до пят. Это все от моей невероятной привлекательности, как сказала одна престарелая леди, когда ее ударила молния. Другие могут спокойно ходить часами по грязи, не посадив на одежду ни пятнышка, а если я всего лишь перейду через дорогу, то вернусь домой в самом неподобающем виде (как частенько говаривала моя покойная матушка в те времена, когда я был еще ребенком). Если во всем Лондоне есть один-единственный комок грязи, я убежден, что, несмотря на ожесточенное соперничество, он достанется именно мне.

Я желал бы ответить на такую любовь взаимностью, но, боюсь, не сумею, потому что типичная лондонская погода и знаменитый смог приводят меня в ужас. Весь день я страдаю от духоты и гари, а вечером с облегчением снимаю одежду и ложусь в постель. В дождливую погоду все идет вкривь и вкось. Не понимаю, как это может быть, но кажется, будто дождливым днем на улице куда больше пешеходов, собак, детских колясок, кебов и телег, чем в любое другое время, и все они путаются под ногами, и каждый — кроме меня — раздраженно кричит. Эта суматоха сводит с ума. Кроме того, почему-то всегда так получается, что в дождливую погоду мне приходится носить больше вещей, а когда у вас в руках сумка, три пакета и газета и вдруг начинается дождь, то открыть зонтик нет никакой возможности.

Кстати, это напомнило мне еще одну невыносимую разновидность погоды — апрельскую (она называется так потому, что всегда бывает в мае). Поэты в восторге от нее и сравнивают с женщиной, которая сама не знает, чего хочет, и потому весьма очаровательна. Лично я не вижу повода для восторгов. Ежесекундные перемены настроения могут быть привлекательны в девушке: без сомнения, чрезвычайно приятно иметь дело с особой, которая улыбается без причины, а в следующий момент рыдает по тому же самому поводу; с особой, которая сначала хихикает, потом дуется и за одну минуту успевает нагрубить и приласкать, рассердиться и рассмеяться, пошуметь и помолчать, загореться страстью и обдать холодом, проявить надменность и потерпеть полное поражение (заметьте, это не мои слова, а тех самых поэтов — уж они-то должны знать толк в таких вещах); однако в погоде недостатки подобного поведения более очевидны. Дождь в отличие от женских слез способен промочить вас насквозь, а ледяной ветер в отличие от холодного обращения может вызвать астму и ревматизм. Я еще могу смириться с обычной скверной погодой, но постоянно меняющаяся погода не по мне. Меня злит ясное голубое небо над головой, если я промок насквозь, и приводит в ярость выглядывающее из-за туч солнце после проливного дождя, которое словно насмехается: «Господь любит тебя, разве ты собираешься пожаловаться, что промок? Не может быть! Это была всего лишь невинная шутка».

Английский апрель не станет дожидаться, пока вы откроете или закроете зонт, особенно если он автоматический — зонт, я имею в виду, а не апрель.

Однажды в апреле я купил автоматический зонтик, ну и натерпелся же я с ним! Мне понадобился зонт, и я пошел в магазин на Стрэнде.

— Разумеется, сэр, — ответил приказчик на мой вопрос о том, есть ли у них зонты. — Какой именно вы желали бы приобрести?

Я сказал, что мне нужен зонт, который защитит от дождя и не даст оставить себя в вагоне поезда.

— Попробуйте автоматический зонт, — предложили мне.

— Что это такое? — поинтересовался я.

— О, это чудесное изобретение! — воодушевленно воскликнул приказчик. — Он открывается и закрывается сам по себе.

Я приобрел это «чудесное изобретение» и убедился, что приказчик был прав: зонт действительно открывался и закрывался сам по себе, вне зависимости от моего желания. Когда начинал капать дождик, что происходит в это время года каждые пять минут, я всячески пытался заставить механизм открыться, но он не обращал на мои попытки ни малейшего внимания; так я и стоял, сражаясь с непокорной штуковиной — и тряс ее, и ругался, — а дождь тем временем лил как из ведра. Зато стоило ливню прекратиться, как зонтик с резким щелчком раскрывался и сложить его не было никакой возможности; так я и шел с раскрытым зонтом под ярким голубым небом и молился, чтобы снова пошел дождь и тогда я бы не выглядел сумасшедшим. А когда зонт все-таки закрывался, то делал это совершенно неожиданно и заодно сбивал с моей головы шляпу.

Уж не знаю почему, но нет более смешного зрелища, чем мужчина, потерявший шляпу. Беднягу, внезапно осознавшего потерю головного убора, пронзает чувство острой беспомощности, и это едва ли не худшее из зол, способных обрушиться на голову смертного. За убегающей шляпой приходится устраивать безумную погоню, в которой непременно желает поучаствовать оказавшаяся поблизости собачка; она с громким лаем бросается вслед, принимая происходящее за веселую игру. Кроме того, в процессе погони вы наверняка испугаете трех-четырех невинных младенцев (не говоря уже об их мамашах), опрокинете проходившего мимо толстяка на детскую коляску и, отскочив от стены женской гимназии, попадете в объятия мокрого дворника.

После таких испытаний безудержный смех зрителей и подмоченный вид вернувшейся к хозяину шляпы не имеют особого значения.

В целом, учитывая бури в марте, ливни в апреле и полное отсутствие цветов в мае, весна в городе не очень-то популярна. Как я уже говорил, весна хороша в деревне, а в городах с населением более десяти тысяч ее следовало бы строго запретить. Города — рабочие цеха человечества, в их пыли и грохоте весна так же неуместна, как дети. Грустно видеть покрытых сажей сорванцов, устраивающих игры в шумных дворах и на грязных улицах. Эти бедняжки, никому не нужные и всеми позабытые человеческие атомы, вовсе не дети. У детей должны быть горящие глаза, пухлые щечки и застенчивые манеры, а это немытые вопящие гномы с иссохшими морщинистыми лицами и грубым хриплым смехом.

Цветы жизни, как и настоящие цветы, должны произрастать на зеленом лоне природы. Нам, горожанам, весна приносит лишь холодные ветра и унылые дожди. Если мы хотим почувствовать теплое дыхание и услышать безмолвные голоса весны, нам приходится искать ее в еще голых лесах, среди колючих изгородей, на поросших вереском болотах, в тишине холмов. Вот где свежесть весны сияет яркими красками! Торопливо плывущие над головой облака, голые пустоши, сбивающий с ног ветер и свежий прозрачный воздух наполняют энергией и надеждой. Жизнь, подобно раскинувшемуся вокруг ландшафту, кажется больше, шире и вольнее, как мост радуги, ведущий неведомо куда. Сквозь серебристые прорехи в небосводе мы видим проблески надежды и величия, окружающие наш беспокойный мирок, и легкие ароматы оттуда приносит нам своенравный мартовский ветер.

Нам вдруг приходят в голову странные, непонятные мысли. Какие-то голоса зовут нас к великим свершениям, к усердной работе, но мы пока не в силах осознать, что нам говорят, и нечто сокровенное внутри нас безуспешно пытается ответить на зов, не умея выразить себя словами.

Мы, точно дети, тянем руки к свету, в надежде постигнуть нечто неведомое. Наши мысли, подобно мыслям мальчишек из датской песенки, очень длинные и очень смутные — им конца-краю не видно.

Так и должно быть. Все мысли, выглядывающие за границы этого узкого мирка, обязаны быть невнятными и бесформенными. То, что мы можем ясно охватить взором, — это очень маленькие мысли: два плюс два — четыре, еда приятна на голодный желудок, лучше всего быть честным; а все великие мысли слишком велики для наших детских умов. Мы плохо видим сквозь туманы, клубящиеся вокруг нашего опоясанного временем островка жизни, и едва слышим слабый рокот волн далекого моря.

© Перевод О. Василенко

О кошках и собаках

Невозможно описать, как я натерпелся от них сегодня утром. Началось все с Густавуса Адольфуса. Густавус Адольфус (или коротко Густи) — отличный пес, когда бегает по полю или по городской площади, но в доме я бы держать его не советовал. Намерения у него самые благие, просто дом не по размеру: стоит Густи потянуться, и на пол падают два стула и прочая мелочь; махнет хвостом — и комната превращается в поле битвы после нашествия вражеских полчищ; зевнет — и огонь в камине гаснет.

За ужином Густи заползает под стол, тихонько там лежит, а потом вдруг встает, о чем нас оповещает внезапно оживившийся стол, который так и норовит кувыркнуться. Все отчаянно вцепляются в стол, пытаясь удержать его на месте. Густи, уверенный, что стал жертвой злобного заговора, приходит в ужас и доблестно оказывает сопротивление; в результате дело обычно кончается перевернутым столом, размазанным по полу ужином и барахтающимся клубком разъяренных мужчин и женщин.

Сегодня утром Густи вошел ко мне в своей обычной манере, то есть как торнадо в прерию, и первым делом смел хвостом со стола чашку с кофе, выплеснув содержимое прямо на меня.

Я вскочил с места со словами «…!» и стремительно направился в сторону Густи. Он опередил меня, ретировавшись к дверям, где повстречался с Элизой, несущей яйца. «Ай!» — сказала Элиза и села на пол; яйца рассредоточились по ковру, выпустив на него содержимое, а Густавус Адольфус покинул комнату. Я закричал ему вслед, строго наказав спуститься вниз и не показываться мне на глаза по крайней мере час. Густи, кажется, принял это к сведению, увернулся от кочерги и пропал из виду. Вернувшись к себе, я вытер разлитый кофе и вновь принялся за прерванный завтрак в полной уверенности, что пес ушел на улицу. Однако, заглянув в коридор чуть позже, я обнаружил Густи, сидевшего возле лестницы. Я снова приказал ему убираться, но он только лаял и прыгал вокруг меня, так что пришлось выяснять, в чем дело.

Наша крошка Титтамс, юная кошечка размером с рогалик, сидела на второй ступеньке лестницы, не давая прохода Густи. Изогнув спину, крошка рассерженно шипела и бранилась не хуже студента-медика. Надо признать, она умеет браниться. Я и сам иногда не сдержусь, но куда мне до Титтамс.

Честно говоря, только это исключительно между нами, мне бы не хотелось, чтобы ваша жена слышала мои слова, ведь женщины не понимают таких вещей, но если говорить начистоту, то я думаю, что мужчине полезно ругаться. Брань — это предохранительный клапан для дурного настроения, которое может нанести огромный вред внутренним механизмам, если не выпустить вовремя пар. Мужчина чувствует себя гораздо лучше, когда произносит что-то вроде: «Господь с вами, мой дорогой сэр! Какие небесные светила сбили вас с пути (если мне будет дозволено это сказать) и как ваша легкая ножка с такой невероятной силой опустилась прямо на мою мозоль? Неужели ваш рассудок настолько замутнен, что вы не видите, в каком направлении продвигаетесь? Ах, вы очень милый и одаренный юноша!» Ругань так же успокаивающе действует на наши раздраженные нервы, как разбивание мебели и хлопанье дверями, обычно используемые в подобных случаях, но обходится дешевле. Сквернословие для человека подобно щепотке пороха в дымоходе: время от времени полезно прочистить внутренности небольшим взрывом. Я склонен с подозрением относиться к тем, кто никогда не ругается, зато в ярости пинает табурет или с чрезмерной силой ворошит уголья в камине. Раздражение, постоянно вызываемое жизненными невзгодами, требует какого-то выхода, иначе оно начинает гноиться и отравлять организм изнутри. Мелкая досада не изгоняется наружу, а остается в нас, превращаясь в горе; маленькая обида растравляется и в парнике горьких дум вырастает в тяжкое оскорбление, в чьей ядовитой тени всходят ростки ненависти и мщения.

Бранные слова облегчают душу и потому полезны. Однажды я объяснил это своей тетушке, но она со мной не согласилась и заявила, что мне не следует питать подобные чувства.

Так я и сказал Титтамс: ей должно быть стыдно за свое поведение, ведь она же воспитана в христианской семье. Я бы, пожалуй, пропустил ругань мимо ушей, будь это старый кот, но мне невыносимо видеть крохотного котенка, подверженного сквернословию. В столь юном создании подобный порок огорчителен.

Я положил Титтамс себе в карман и вернулся к столу. Стоило мне забыть про нее на мгновение, как в следующий момент я обнаружил, что она вылезла из кармана, забралась на стол и пытается проглотить перо; затем она сунула лапку в чернильницу и разлила чернила; принялась вылизывать лапу и снова зашипела, теперь уже на меня.

Я опустил Титтамс на пол, и тут с ней затеял ссору Тим. Лучше бы он не лез не в свое дело! Воспитание котенка не его забота. Кроме того, Тим и сам хорош — этот фокстерьер двух лет от роду вмешивается во все происходящее и ведет себя словно колли преклонного возраста.

Пришла мама Титтамс, и Тим получил по носу, что доставило мне несказанное удовольствие. Я выставил всех троих за дверь, где они до сих пор выясняют отношения. А у меня повсюду разлиты чернила, и я ужасно зол: если сегодня утром еще какому-нибудь представителю кошачье-собачьего племени вздумается поиграть, то пусть лучше сразу приведет с собой представителя похоронного бюро.

Тем не менее я очень люблю кошек и собак. Они такие славные! А в качестве спутников куда лучше любого человеческого существа. Они не спорят и не ссорятся с вами; никогда не говорят о себе, но всегда выслушают, если вам хочется выговориться, и не зевают при этом от скуки. Они никогда не говорят глупостей; никогда не скажут мисс Браун, сидящей на другом конце обеденного стола, что давно заметили ее нежные чувства по отношению к мистеру Джонсу (который только что женился на мисс Робинсон). Они не принимают кузена вашей жены за ее мужа, а вас — за ее отца. Они никогда не поинтересуются у начинающего писателя (в столе которого пылятся четырнадцать трагедий, шестнадцать комедий, семь фарсов и парочка пародий), почему бы ему не написать пьесу.

Они никогда не отпускают обидных замечаний, никогда не указывают нам на наши недостатки «для нашего же блага»; не напоминают нам о прошлых глупостях и ошибках в самый неподходящий для этого момент. Они не говорят с сарказмом в голосе: «О да, вы принесете огромную пользу, если кому-нибудь все-таки понадобитесь!» Они никогда не скажут нам (как это иногда делают наши возлюбленные), что мы вовсе не так милы, как когда-то, — они не замечают в нас перемен.

Они всегда рады нас видеть и готовы быть с нами, независимо от нашего настроения: если мы счастливы, они рады; если мы задумчивы, они серьезны; а если мы печальны, то и они грустят.

«Привет! Ты весел и не прочь пошалить? Отлично, я с тобой! Видишь, я прыгаю вокруг тебя, лаю, кувыркаюсь и готов к любым забавам и проказам. Посмотри мне в глаза, если сомневаешься. Ну, чем займемся? Устроим возню в гостиной, и пропади пропадом мебель, или побегаем на свежем воздухе по лугу, вниз по холму, и погоняем соседских гусей до упаду? Э-ге-гей! Не отставай!»

Если же вы хотели бы помолчать и подумать, ну что ж, любимая кошка уляжется на подлокотнике кресла и помурлычет для вас, а фокстерьер свернется на коврике у камина, сонно моргая на пламя, но время от времени поглядывая в вашу сторону: вдруг вас охватит непреодолимое желание поохотиться на крыс?

А если мы прячем лицо в ладонях, жалея, что появились на свет, наши четвероногие друзья не сидят с чопорным видом, и не говорят, что мы сами во всем виноваты, и даже не выражают надежду, что это послужит нам уроком. Они тихонько подойдут и ткнутся мордочкой нам в ноги. Кошка запрыгнет на плечо и взъерошит нам волосы, словно говоря: «Мне очень жаль, старина», — а пес посмотрит большими преданными глазами, в которых ясно читается: «Ничего, ведь я же всегда с тобой. Мы пойдем по жизни вместе и всегда будем стоять друг за друга горой, верно?»

Очень безрассудное создание этот пес. Он никогда не поинтересуется, правы вы или виноваты, ему безразлично, идете вы вверх по социальной лестнице или катитесь вниз, он не спросит, богаты вы или бедны, мудры или глупы, грешны или праведны. Вы его друг, и этого достаточно; в хорошие времена и в плохие, когда вас хвалят и когда ругают, когда вам есть чем гордиться и когда есть чего стыдиться, он будет с вами — будет утешать, охранять и, если нужно, отдаст за вас жизнь — такой вот глупый, безмозглый пес!

Эх, мой добрый старый друг, твои ясные глаза понимают все без слов, а известно ли тебе, что ты всего лишь животное, не имеющее рассудка? Знаешь ли ты, что вон тот пропитанный насквозь алкоголем забулдыга с мутными глазами обладает намного превосходящим интеллектом? Знаешь ли ты, что любой мелочный, себялюбивый мерзавец, который только и делает, что обманывает и обводит людей вокруг пальца, который за всю жизнь не сделал ни единого доброго дела, не сказал ни одного доброго слова, у которого все мысли подлы, а все желания низки, и все, что он делает, — мошенничество, а все, что говорит, — ложь; знаешь ли ты, что эти презренные плуты (а их в мире миллионы), знаешь ли ты, честное, смелое и бескорыстное создание, что все они превосходят тебя, так же как сияние солнца затмевает тусклый огонек свечи? Ты ведь знаешь, они люди, а люди — самые великие, самые благородные, самые мудрые и вообще высшие существа во всей огромной вселенной. И любой человек скажет тебе это.

Да, мой бедный песик, ты глуп, невероятно глуп по сравнению с нами, которые рассуждают о политике, философии и так далее — короче, знают все на свете, кроме того, кто мы, откуда пришли и куда идем и что существует за пределами нашего крохотного мирка.

Ничего, мои кошечки и собачки, мы любим вас еще больше за вашу глупость. Мы вообще любим все глупое. Мужчины терпеть не могут умных женщин, а для женщины идеал мужчины тот, кого она может назвать «мой милый дурачок». Как приятно встретить кого-то глупее себя! Из-за их глупости мы сразу проникаемся к ним симпатией. Умникам, должно быть, несладко живется в этом мире. Обычные люди их недолюбливают, а собратья по уму ненавидят друг друга от всего сердца.

Впрочем, умных людей так мало, что их несчастья не имеют значения. Пока глупцам в этом мире комфортно, жизнь будет идти своим чередом.

Считается, что кошки лучше разбираются в делах житейских, чем собаки: они больше заботятся о собственных интересах и не так слепо преданы своим друзьям. А нас, людей, такое себялюбие, разумеется, шокирует. Кошка в самом деле больше любит тех, у кого есть коврик на кухне, чем тех, у кого коврика нет; а если в доме много детей, она предпочтет проводить время у соседей. Однако в целом кошек незаслуженно оклеветали. Подружитесь с кошкой, и она будет с вами в сытые времена и в голодные. Все мои знакомые кошки были надежными товарищами. Однажды у меня была кошка, которая везде ходила за мной по пятам, и это было так неловко, что я вынужден был попросить ее сделать мне одолжение и не ходить за мной дальше Хай-стрит. Когда я возвращался домой поздно, она ждала меня и выходила встречать в переднюю, точно законная супруга, разве что никогда не спрашивала, где я был, и не подвергала сомнению мой ответ.

Другая моя кошка каждый день напивалась. Она часами сидела возле двери винного погреба, чтобы проскользнуть внутрь при первой же возможности и вылакать лужицу, натекшую у пивной бочки. Я упоминаю об этой привычке не для того, чтобы похвалить кошачий род, а для того, чтобы показать, насколько они бывают похожи на нас. Если переселение душ действительно происходит, то эта кошка явно на пути стремительного превращения в христианку, ибо ее тщеславие превосходило все прочие качества, за исключением любви к алкоголю. Когда ей удавалось поймать особенно крупную крысу, она приносила добычу нам в комнату и выкладывала на всеобщее обозрение, ожидая похвал. Господи, как визжали девчонки!

Бедные крысы! Похоже, они существуют только для того, чтобы кошек и собак хвалили за их поимку и чтобы аптекари наживали состояния, изобретая все новые отравы. Тем не менее в крысах есть что-то привлекательное, некая странная, сверхъестественная притягательность. Они такие хитрые и сильные, такие жестокие и таинственные, и такие жуткие, когда собираются стаей. Они кишмя кишат в заброшенных домах, где сломанные оконные переплеты гниют в осыпающихся стенах, а двери поскрипывают на ржавых петлях. Они чувствуют, что корабль вот-вот пойдет ко дну, и уходят с него — никто не знает, как и куда. В глубине своих убежищ они шепчут друг другу, что несчастья падут на дом и великие имена позабудут. Они творят отвратительные вещи в ужасных склепах.

В любой страшной сказке непременно упоминаются крысы. В историях об убийствах и привидениях крысы бегают по пустым комнатам, грызут что-то под полом, выглядывают из прорех в обоях, издают душераздирающие звуки среди ночи, когда ветер воет, рыдает в разрушенных башнях замка и с плачем бродит по безлюдным покоям.

Умирающие узники в омерзительных подземельях видят во мраке угольки глаз, горящие красным огнем, слышат в мертвой тишине шорох когтистых лапок и не могут удержаться от крика, вздрагивая и лихорадочно оглядываясь долгой бессонной ночью.

Я обожаю читать истории про крыс — от них мурашки бегут по коже. Мне нравится рассказ про епископа Гаттона, у которого закрома ломились от зерна, но он не хотел поделиться с голодающими, а когда они стали молить о помощи, собрал их всех в амбаре и сжег заживо. На следующий день к нему пришли полчища крыс, посланные в качестве возмездия. Епископ бежал в неприступную крепость на острове посреди Рейна и заперся там, уверенный в своей безопасности. Но разве от крыс уйдешь! Они переплыли реку, прогрызли толстые каменные стены и съели епископа заживо.

Зубы об камни они навострили,

Грешнику в кости их жадно впустили,

Весь по суставам раздернут был он…

Так был наказан епископ Гаттон.[9]

Вот такая восхитительная история.

А еще рассказывают про гаммельнского Крысолова, который сначала выманил крыс из города, а потом, когда мэр обманул его и не расплатился, собрал всех детей и увел в горы. Какая любопытная легенда! Интересно, что она значит и значит ли вообще что-нибудь? Под покровом сплетения рифм в ней чудится некий глубокий смысл. Меня преследует образ странного, загадочного старика с дудочкой в руках, идущего по узким улицам Гаммельна, а за ним, приплясывая, нетерпеливо следуют дети. Взрослые пытаются их остановить, но дети не обращают на них внимания: они заворожены диковинной мелодией и должны следовать за дудочкой. Они бросают незаконченные игры и роняют позабытые игрушки. Дети не знают, куда зовет их неземная музыка, и бездумно идут следом, не задавая вопросов. Мелодия дудочки звучит в их сердцах, заглушая все остальные звуки. Так они и идут по улице, прочь из города Гаммельна.

Иногда мне приходит в голову, что, может быть, Крысолов вовсе не умер, а все еще бродит по нашим улицам и переулкам, играя на дудочке так тихо, что слышат его только дети. Почему они вдруг прекращают шумную возню и застывают, напряженно вглядываясь куда-то вдаль, с застывшим на личиках серьезным выражением? А когда мы спрашиваем их об этом, встряхивают кудрявыми головками и со смехом бегут к товарищам по играм. Мне кажется, они слушали волшебную музыку старого Крысолова, и, возможно, их горящие глазенки видели, как чудаковатый старик скользит невидимкой в толпе.

Даже мы, повзрослевшие дети, иногда слышим дудочку Крысолова, но влекущая мелодия звучит где-то далеко, а неугомонный мир шумит так громко, что заглушает легкую, как сон, музыку. Наступит день, и сладкие звуки грустной мелодии зазвучат в полную силу, и тогда мы, как дети, отбросим свои игрушки и пойдем за ней. Любящие руки попытаются нас удержать; голоса, которым мы научились верить, будут умолять нас остановиться; но мы мягко оттолкнем любящие руки и пройдем по опечаленному дому к открытой двери, ибо неистовая, диковинная мелодия звучит в наших сердцах, и к тому времени ее смысл нам уже внятен.

Если бы только люди любили животных, а не сюсюкались с ними, как это часто бывает. Чаще всего повинны в подобных преступлениях женщины, но даже наш интеллектуальный пол нередко превращает четвероногих друзей в невыносимые создания, бездумно им потакая. Бывают такие сентиментальные юные дамы, которые, начитавшись «Дэвида Копперфилда», находят длинношерстную собачонку непонятной породы, обладающую скверной привычкой критиковать мужские брюки, а затем высказывать свое мнение о них, обнюхивая результат с выражением крайнего отвращения на морде. Эти юные дамы лепечут милые глупости драгоценной собачке (если поблизости есть кто-то, кто их услышит), целуют ее в носик и весьма трогательно прижимают немытую морду к своей щечке. Правда, я заметил, что собачонку осыпают ласками в основном напоказ молодым людям.

Кроме того, некоторые дамы преклонных лет души не чают в каком-нибудь толстом пуделе, страдающем одышкой и полном блох. Я знавал пару старых дев, хозяек этакой сардельки на четырех лапах, которую они называли собакой. По утрам они умывали ее теплой водичкой, кормили на завтрак бараньей отбивной, а по воскресеньям, когда одна хозяйка шла в церковь, другая оставалась дома, чтобы собачка не скучала.

Во многих семействах вся жизнь вертится вокруг собаки. Кошки, кстати говоря, редко страдают от избытка любви. Они превосходно чувствуют ту грань, которую переходить не следует, и мягко, но решительно показывают, что не потерпят подобных глупостей. А вот собакам это, похоже, нравится. Они поощряют глупости своих хозяев, и в результате в таких семействах постоянной темой для разговоров с утра до ночи становится «наш Фидо»: что он сделал, что он делает, что он хочет делать и чего не хочет, что он может, чего не может, что ему следует делать, а чего не следует, и так далее.

Все эти разговоры, представляющие собой нелепую болтовню, глупее которой не придумаешь, обращены к сбитому с толку животному. Семейство сидит рядком целый день, наблюдая за всеобщим любимцем, комментируя его действия, рассказывая истории из его жизни, расписывая его достоинства, со слезами на глазах вспоминая, как однажды потеряли его на целых два часа и как его принес обратно мальчишка из мясной лавки — маленький негодяй держал собаку за шкирку одной рукой, а другой крепко зажимал пасть.

Придя в себя после горьких воспоминаний, они стараются перещеголять друг друга в пылком восхищении животиной, пока самый буйный из них, не в силах более сдержать своих чувств, не подхватит несчастное четвероногое в объятия, прижимая к сердцу и лобызая. Тогда все остальные в приступе безумной ревности жадно кидаются к нему, силясь ухватить оставшийся кусок собаки, и бормочут слова любви и преданности.

У таких людей все дела делаются через собаку. Если вы хотите предложить руку и сердце старшей дочери, одолжить у отца семейства садовый каток или убедить хозяйку дома стать членом Общества по запрещению сольных трубачей в театральных оркестрах (жаль, что такого общества не существует), то вы должны начать с собаки. Нужно подружиться с любимцем семьи, прежде чем люди вас выслушают, а если, что весьма вероятно, от природы честная собачья натура оказалась испорченной неестественным обращением хозяев, то в ответ на ваше предложение дружбы на вас могут злобно оскалиться, и тогда вы наверняка проиграли.

«Если Фидо на кого-то рычит, то этому человеку нельзя доверять, — задумчиво заметит отец семейства. — Я всегда это говорю, Мария. Наш песик знает людей, благослови его Господь!»

Да разрази его гром, вашего песика!

Подумать только, этот сварливый зверь когда-то был невинным щеночком с лобастой головой и длинными лапами, веселым и игривым, мечтающим вырасти в большого славного пса и лаять, как мама.

Увы! К сожалению, жизнь меняет нас всех. Мир похож на жуткую мясорубку, в которую запихивают свежесть, чистоту и сияние, а на выходе получают нечто потрепанное, брюзгливое и сморщенное.

Посмотрите хотя бы на миссис Степенную Кошку: она сонно моргает, двигается медленно и чинно, с видом почтенной матроны. Кто бы мог подумать, что когда-то она была голубоглазым, непоседливым, неугомонным, всюду-сующим-свой-нос комочком под названием «котенок»!

Котенок полон жизни, и это прекрасное зрелище. В малышах жизнь всегда бьет ключом и неистово бурлит: они носятся без передышки, мяукают и прыгают; танцуют на задних лапах, а передними обнимают все, что в них попадется; кувыркаются без устали, падают на спину и бьют лапами. В котенке столько сил, что он не знает, куда их выплеснуть.

А помните, дорогой читатель, когда и мы с вами были так же полны жизни? Помните ли вы славные дни молодости, когда, возвращаясь домой по залитой лунным светом дороге, мы подпрыгивали и пританцовывали от избытка сил, махали руками и вопили во все горло, а припозднившиеся жены фермеров думали (и у них была на то причина), что мы сошли с ума, и потому держались от нас подальше и ускоряли шаг, а мы, испуская дикий вопль, от которого в их жилах стыла кровь, хохотали им вслед и вдруг заливались слезами, сами не зная отчего? Ах, как восхитительна энергия юности! Она заставляла нас чувствовать себя повелителями мира, она бурлила в каждой бьющейся жилке, распаляла трепещущий ум и вела нас на подвиги, на завоевание всей вселенной! Она переполняла наши юные сердца желанием протянуть руки, прижать к груди всех измученных тяжелым трудом мужчин, и женщин, и невинных детей и любить их всех, всех до единого! Ах, какие это были славные дни, какие полные и насыщенные! Грядущее, словно невидимый орган, звучало в ушах странной, притягательной музыкой; юная кровь кипела, будто в предвкушении битвы. А теперь наши сердца бьются медленно и размеренно, постаревшие суставы скованы ревматизмом, мы обожаем наше уютное кресло и трубку и насмехаемся над энтузиазмом юности. Ах, если бы вернуть то ощущение божественного всемогущества хотя бы на мгновение!

© Перевод О. Василенко

О застенчивости

Все мастера пера застенчивы. И я не исключение, хотя, говорят, в моем случае это почти незаметно.

Я рад, что моя застенчивость не бросается в глаза. Когда-то она была очень заметна и приносила немало страданий мне и всем окружающим: знакомые дамы жаловались на нее больше всех.

Застенчивому мужчине не позавидуешь: мужчины его недолюбливают, женщины презирают, и он сам себя недолюбливает и презирает одновременно. К застенчивости невозможно привыкнуть, и только время может исцелить этот недуг, хотя однажды мне попался на глаза отличный способ справиться с проблемой. Я наткнулся на заметку в разделе «Ответы читателям» в небольшом еженедельнике и запомнил совет на всю жизнь: «Ведите себя непринужденно и дружелюбно, особенно по отношению к дамам».

Бедный читатель! Могу себе представить, как он усмехнулся, читая полученный ответ. Вот уж воистину мудрая рекомендация: «Ведите себя непринужденно и дружелюбно, особенно по отношению к дамам»! Мой юный застенчивый друг, не вздумайте делать ничего подобного. Ваши попытки вести себя неестественным образом неизбежно сделают вас смехотворно несдержанным и оскорбительно фамильярным. Оставайтесь самим собой, и тогда вас всего лишь сочтут угрюмым глупцом.

Впрочем, застенчивый человек способен отчасти отомстить окружающим за то, что ему приходится от них претерпеть: испытываемые им страдания отражаются и на обществе. Бедняга пугает их не меньше, чем они его. Его присутствие действует на собравшуюся компанию как холодный душ, и даже самые жизнерадостные личности впадают в тоску и начинают нервничать.

Большей частью в этом повинно недоразумение: многие принимают робость за властную самоуверенность, что их восхищает и оскорбляет одновременно. Они обижаются на неловкость, считая ее дерзким небрежением; а когда несчастный в ужасе теряет дар речи и заливается краской, не в состоянии ответить на обращенную к нему реплику, в нем видят ужасный пример того, что бывает с теми, кто не способен управлять своими страстями.

Застенчивого человека неправильно понимают на каждом шагу, и какое бы впечатление он ни желал произвести, результат всегда получается прямо противоположный. Если он хочет пошутить, его слова воспринимают как описание факта и пеняют на недостаток правдивости. Саркастическое замечание принимается за искреннее мнение и приносит репутацию глупца; с другой стороны, небольшая лесть и попытка заискивания принимаются за насмешку, и беднягу ненавидят всю оставшуюся жизнь.

Подобные мучения застенчивого человека весьма забавляют окружающих и с незапамятных времен служат предметом шуток. Однако если мы заглянем глубже, то нашим глазам откроется печальная, если не сказать трагическая, картина. Застенчивый человек неизбежно одинок, отрезан от дружбы и общения. Он живет среди людей, но не связан с ними: между ним и его собратьями стоит непреодолимый барьер — прочная невидимая стена, которую он тщетно пытается преодолеть, набивая все новые шишки. Он видит привлекательные лица и слышит приятные голоса за стеной, но не может протянуть руку и коснуться чьей-то руки. Он тоскливо наблюдает за веселыми компаниями, мечтая заговорить и подружиться с ними, но люди проходят мимо, оживленно болтая друг с другом, а он не может их остановить. Он пытается дотянуться до других людей, но стены его тюрьмы двигаются вместе с ним, сжимая его со всех сторон. Среди уличной суеты, в переполненной гостиной, на работе, на отдыхе, в большой компании и в тесном кругу — везде, где люди собираются вместе, где звучит музыка человеческой речи, где светится в глазах мысль, — повсюду одинокий и забытый, застенчивый человек стоит в стороне, словно прокаженный. Его душа полна любви и тоски, но мир об этом не знает. Железная маска застенчивости намертво приросла к его лицу, и под ней не видно человека. Слова симпатии и дружелюбные приветствия то и дело вертятся на кончике языка, но не могут сорваться с губ. Его сердце разрывается от сочувствия к ближнему, но участие остается невысказанным. Презрение и негодование при виде несправедливости застревают в горле и, не находя выхода в идущем от сердца ругательстве, обращаются внутрь, причиняя вред. Любовь, ненависть и презрение, которые застенчивый человек всегда чувствует особенно глубоко, не выплескиваются наружу, а загнивают, отравляя его изнутри и превращая в мизантропа и циника.

О да, застенчивым мужчинам, как и уродливым женщинам, нелегко жить в этом мире: чтобы чувствовать себя здесь уютно, нужно обладать шкурой носорога. Толстокожесть подобна одежде для души, без нее неприлично выходить в цивилизованное общество. Заикающееся, краснеющее до ушей создание с дрожащими коленками, не знающее, куда девать руки, раздражает всех вокруг; если этот бедняга не может излечиться, то лучше бы ему поскорее повеситься.

Впрочем, мой застенчивый читатель, смею вас заверить, что недуг застенчивости в самом деле излечим — я в этом убедился на собственном опыте. Вы, наверное, уже заметили, что я не люблю говорить о себе, но в данном случае ради блага других мне придется признать, что когда-то я был, как говорится, «самым робким из робких» и «если меня знакомили с привлекательной девушкой, мои колени дрожали от страха». А теперь я бы мог, да нет, я уже смог не далее как позавчера совершить этот подвиг. В одиночестве и сам по себе (как написал школьник в своем переводе «Галльской войны») я осмелился ступить в буфет на вокзале, где уже расположилась юная леди. Со смесью горечи и печали я укорил ее в черствости и недостатке снисхождения. Учтиво, но твердо я настаивал на необходимости проявить почтительность и внимание, по праву полагающиеся британскому путешественнику, и в конце концов взглянул ей прямо в глаза. Что еще тут можно добавить?

После этого мне действительно пришлось немедленно покинуть буфет. На моем лице, вероятно, проступили капельки влаги, и я так ничего и не заказал, но, вы же понимаете, дело не в том, что я испугался, а в том, что просто передумал заказывать.

Застенчивые люди могут утешить себя тем, что робость далеко не всегда признак глупости. Толстокожей деревенщине легко насмехаться над чувствительностью, но умнейшие головы не всегда носят самую прочную броню. Лошадь ничуть не хуже задиры-воробья, а робкая лань не хуже кабана. Застенчивость присуща натурам чрезвычайно чувствительным и не имеет отношения к неловкости или самонадеянности, на чем упорно настаивают последователи попугайской школы в философии.

Самонадеянность действительно быстрее всего излечивает застенчивость. Когда вы наконец осознаете, что вы гораздо умнее всех остальных, робость приходит в ужас и покидает вас. Оглядывая комнату, полную гостей, и думая, что по своим умственным способностям любой из них сущее дитя по сравнению с вами, вы будете стесняться их не более чем стаи сорок или орангутанов.

Самоуверенность — лучшая броня. От ее гладкой, непроницаемой поверхности слабые уколы кинжалов злости и зависти отскакивают, не причиняя вреда. Без этой кольчуги меч таланта не может проложить себе путь сквозь сражения в жизни, ведь удары нужно не только наносить, но и выдерживать. Разумеется, я не имею в виду ту самоуверенность, которая задирает вверх нос и говорит фальцетом. Это не настоящая самоуверенность, а лишь игра в нее — так дети играют в королей и королев, расхаживая в перьях и длинных платьях со шлейфом. Истинная уверенность в себе не раздражает окружающих, а, напротив, делает человека более мягким, добрым и простым в обращении. Притворяться нет нужды, ведь вы и так вполне довольны собой, а ваша гордость идет из таких глубин, которые не видны снаружи. Вы можете позволить себе говорить правду, ибо вам безразличны и похвала, и упреки. Вы считаете себя настолько выше всех остальных, что не видите разницы между ними и чувствуете себя одинаково уютно как в обществе герцога, так и в компании уличных торговцев. Вы руководствуетесь исключительно своим собственным мнением, и у вас никогда не возникает соблазна ежечасно приносить его в жертву мнению соседей, как это делают менее уверенные в себе люди.

С другой стороны, застенчивый человек скромен: он неуверен в своих взглядах и слишком озабочен тем, что думают другие. Для юноши так и должно быть: его характер еще не сформирован и постепенно развивается из хаоса сомнений и неуверенности. Робость уменьшается, по мере того как растут опыт и проницательность. Мужская робость обычно остается в переходном возрасте. Даже если молодому человеку недостает внутренней силы отбросить застенчивость, ее стирают жизненные перипетии. В жизни едва ли можно встретить действительно застенчивого мужчину, разве что на страницах книги или на сцене, где, кстати, им безмерно восхищаются, особенно женщины.

В этом нереальном мире он всегда выглядит светловолосым и безгрешным юношей: на сцене светлые волосы и праведность неотделимы друг от друга. Приличная публика не поверит в одно без другого. Я знал одного актера, который в спешке выбежал на сцену без парика. При виде черных как смоль волос галерка встречала все благородные реплики свистом, принимая его за злодея. Его положительный герой — застенчивый юноша — любит главную героиню самой преданной любовью (но только издалека, не решаясь сказать ей об этом); он такой благородный и бескорыстный, говорит едва слышным голосом и весьма почтителен к матушке своей возлюбленной, а злые люди смеются и глумятся над ним, но он терпеливо сносит их насмешки, и в конце концов оказывается, что он очень умен, просто никто этого не знал, а когда главная героиня признается ему в любви, он весьма удивлен и несказанно счастлив, и все его обожают и просят прощения, и он их прощает в немногих саркастических словах — и благословляет своих гонителей. В целом кажется, что этому юноше живется так замечательно, что не страдающие застенчивостью молодые люди жалеют о своем недостатке. Однако действительно застенчивый человек не настолько наивен и знает, что в жизни все не так, как на сцене: он вовсе не пользуется таким успехом, как положительный герой. На самом деле он более неуклюж и глуп, а также менее предан и кроток; волосы у него гораздо темнее — все это, вместе взятое, сильно меняет возможный исход дела.

Чем он, несомненно, похож на идеального героя, так это преданностью предмету своего обожания. Я готов признать, что одно из достоинств робкого юноши — его постоянство в любви. Впрочем, причина этого очевидна: его храбрости хватает лишь на то, чтобы взглянуть в лицо одной женщины, на вторую уже просто ничего не остается. Он испытывает такой ужас перед всем женским полом, что не способен бродить по улицам, разглядывая всех встречных красоток — ему вполне достаточно одной.

Зато юноша, не отличающийся застенчивостью, оказывается в совершенно другой ситуации, испытывая соблазны, которым никогда не подвергается его робкий собрат: со всех сторон его окружают озорные глаза и смеющиеся губы. Среди стольких озорных глаз и смеющихся губ немудрено и потеряться, забыв на мгновение, какой именно паре озорных глаз и каким смеющимся губам он принадлежит, и по ошибке проявить симпатию не к той, к которой следует. Застенчивый же юноша никогда не видит ничего, кроме носков собственных ботинок, и потому не подвержен соблазнам — счастливец!

Впрочем, сам застенчивый юноша не очень-то рад своему счастью. Он мечтает стать таким же раскованным, как все остальные, и постоянно ругает себя за неспособность это сделать. Время от времени, собрав всю свою храбрость, он начинает вести себя игриво, но каждый раз терпит полное поражение и после одной-двух попыток уползает, беспомощный и жалкий.

Я говорю «жалкий», хотя боюсь, что никто никогда его не жалеет. Есть несчастья, которые, навлекая невыносимые страдания на свою жертву, все же не вызывают к ней симпатии. В качестве примера можно упомянуть потерю зонтика, влюбленность, зубную боль, подбитый глаз и расплющенную чьим-то седалищем шляпу, однако самое большое из подобных несчастий — застенчивость. На застенчивого человека смотрят как на предмет развлечения, его муки превращаются в зрелище на арене гостиной, на него показывают пальцем и оживленно обсуждают его поведение.

— Смотрите-ка, — восклицает хихикающая публика, — он покраснел!

— Да вы поглядите на его ноги! — говорит кто-то.

— Вы обратили внимание, как он сидит? — добавляет другой. — На самом краешке стула.

— Какие у него пунцовые щеки! — насмехается джентльмен с выправкой военного.

— Бедняга, у него слишком много рук, — бормочет престарелая дама, руки которой спокойно сложены на коленях. — Он прямо не знает, что с ними делать.

— Пожалуй, ему бы не помешало укоротить ноги на пару ярдов, — соглашается шутник. — Он так упорно хочет их спрятать.

Затем кто-то еще замечает, что с таким голосом следовало бы избрать карьеру капитана корабля. Другие обращают внимание на то, как отчаянно он вцепился в шляпу. Третьи высказывают свое мнение о его ограниченных способностях поддержать разговор. Четвертых беспокоит его подозрительный кашель. И так далее и тому подобное, пока полностью не истощится запас его недостатков, равно как и силы собравшихся.

Иметь дело с друзьями и родственниками еще сложнее, поскольку привилегированное положение друзей и родственников позволяет им вести себя гораздо более неприятным образом, чем все остальные. Мало того, что они насмехаются над бедным юношей в разговорах между собой, так они еще и ему хотят показать, как смешно он выглядит, и копируют его повадки в назидательных целях. Один из них, пародируя беднягу, выходит за дверь и вновь возвращается с преувеличенно робким видом, а затем объясняет, что именно так он, то есть застенчивый юноша, входит в комнату. Затем, со словами: «А вот так ты здороваешься», — он устраивает уморительную пантомиму, обходя всех присутствующих, одного за другим, прикасаясь к протянутой руке так, словно это раскаленный металл, и безвольно роняя ее. Потом несчастного юношу принимаются расспрашивать, почему он краснеет, почему заикается и почему всегда говорит еле слышным голосом, как будто он все это делает намеренно. Один из гостей, выпятив грудь, словно зобастый голубь, принимается расхаживать по комнате, объясняя, что именно так и следует себя вести. Юношу хлопают по спине и говорят: «Будь смелым, мальчик мой. Никого не бойся!..» «Алджернон, никогда не делай ничего такого, за что тебе пришлось бы краснеть, и тогда тебе не придется краснеть за свои поступки», — с улыбкой вставляет его мать, будто удивляясь собственной железной логике. Другие юноши утверждают, что он «хуже девушки», а девушки, негодуя на оскорбление всего женского пола, восклицают, что любой девушке до него далеко.

Кстати, они абсолютно правы: девушкам с ним не сравниться, ибо застенчивых женщин не бывает, во всяком случае, я еще ни одной не встретил, поэтому не верю, что они вообще существуют. Да, я знаю, что распространенное мнение, напротив, считает всех женщин скромными, пугливыми ланями, которые заливаются краской и опускают глаза, если на них посмотрят, и убегают, если с ними заговорить, тогда как мы, мужчины, смелы и шумны, чем и вызываем восхищение женщин, которые нас ужасно боятся. Это прелестная теория, но, как и все общепринятые теории, полная чушь. Двенадцатилетняя девочка ведет себя независимо и невозмутимо, тогда как рядом с ней ее брат двадцати лет от роду заикается и запинается. Женщина может с опозданием явиться на концерт и не моргнув глазом прервать выступление и помешать всем зрителям, тогда как ее муж, следуя за ней, раздавлен чувством вины и не перестает извиняться.

Я уж не буду говорить о том хладнокровии, которое присуще женщинам во всем, что касается любви, от первого томного взгляда до окончания медового месяца, — все это слишком хорошо известно. К тому же данный пример не годится, поскольку стороны в нем не равны. Любовь — это то, чем женщины занимаются профессионально, а в своей профессии мы отодвигаем в сторону присущие нам недостатки: самый застенчивый человек, которого я когда-либо встречал, работал коммивояжером.

© Перевод О. Василенко

О младенцах

О да, в этом вопросе я хорошо осведомлен. Когда-то я и сам был младенцем, хотя тот период моей жизни был гораздо короче моей одежды в то время. Помнится, одевали меня в настолько длинную рубашку, что ее полы вечно путались в ногах, когда я брыкался. И зачем детям столько ярдов ненужной материи! Нет, я не загадки загадываю, мне действительно интересно получить ответ на вопрос, который давно меня мучает. Может быть, родителям стыдно, что ребенок такой маленький, и его одевают в длинные одежки, чтобы он выглядел побольше? Однажды я спросил об этом одну кормилицу.

— Помилуйте, сэр, — сказала она, — так ведь малыши, благослови их Господь, всегда носят длинные рубашонки.

Пришлось ей объяснить, что такой ответ хотя и проявляет похвальные чувства к младенцам, но не дает ответа на мой вопрос.

— Господи, сэр, неужели вы хотели бы одеть бедняжечек в короткие рубашки? — спросила она таким тоном, будто я предложил нечто до ужаса неприличное.

С тех пор я не решаюсь задавать вопросы на эту тему, так что причина, по которой младенцев одевают в длинные рубашки (если таковая существует), до сих пор остается для меня загадкой. Надо признать, что я не вижу смысла вообще одевать младенцев во что бы то ни было. В жизни и так приходится тратить слишком много времени на одевание и раздевание, так зачем же начинать слишком рано и без всякой на то необходимости? Зачем эти мучения тем, кто все равно только и делает, что лежит в постели? Зачем будить несчастное дитя с утра пораньше, чтобы снять одну одежку, надеть другую и снова уложить его в кровать? А вечером снова вытаскивать малыша из кровати — только для того, чтобы поменять все обратно? И после всех этих одеваний-раздеваний — объясните же мне наконец, чем отличается ночная рубашка младенца от той, которую он носит днем?

Впрочем, очень может быть, что подобными вопросами я выставляю себя на посмешище — мне говорят, что со мной это часто бывает, — поэтому я больше не стану говорить об одежде, хотя и добавлю напоследок, что было бы неплохо одевать мальчиков и девочек по-разному, чтобы отличать их друг от друга.

В настоящее время ситуация сложилась весьма неловкая: ни прическа, ни платье, ни разговор не дают ни малейшего намека на пол младенца, так что вам остается только гадать. Причем по какому-то странному закону природы ваша догадка неизменно оказывается ошибочной, и все родственники и друзья смотрят на вас как на идиота и негодяя: называя мальчика «она», вы совершаете злодеяние, по своей чудовищности сравнимое лишь с обращением «он» к девочке. Какого бы пола ни оказался именно этот младенец, противоположный ему пол вызывает презрение, и причисление к нему воспринимается всем семейством как личное оскорбление.

А если вам дорого ваше честное имя, не пытайтесь выпутаться из этого затруднения, используя нейтральное слово «дитя».

Существуют различные способы навлечь на себя позор и бесчестье. Хладнокровное убийство большой уважаемой в обществе семьи с последующим утоплением тел в резервуаре водопроводной компании сделает вас весьма непопулярной личностью в районе, пользующемся услугами этой компании, а ограбление церкви обеспечит вам искреннюю неприязнь, особенно со стороны викария. Однако если вы желаете испить до дна столь полную чашу презрения и ненависти, какую только может поднести вам собрат по разуму, назовите ребенка «оно» в присутствии матери.

Лучше всего называть предмет разговора «маленький ангел». Существительное «ангел» используется для представителей обоих полов, а прилагательное наверняка не вызовет неудовольствия. Для разнообразия можно также употреблять «прелесть» и «крошка», но «ангел» представит вас в наиболее выгодном свете. Произнесению этого слова должны предшествовать короткое хихиканье и максимально широкая улыбка. В любом случае не забудьте сказать, что у ребенка отцовский нос. Такое замечание более всего по нутру, если мне будет позволено это выражение, счастливым родителям. Поначалу они сделают вид, что не приняли ваши слова всерьез, и даже рассмеются, но вы должны прийти в возбуждение и стоять на своем. Не стоит мучиться по этому поводу угрызениями совести, поскольку нос младенца действительно похож на нос его отца — ровно настолько же, насколько он похож на все остальное, ведь там и носа-то не видно.

Друзья мои, не смейтесь над этими советами. Придет время, когда, окруженные мамочкой с одной стороны и бабулечкой с другой, подпираемые сзади стайкой восхищенных юных леди (впрочем, они не вами восхищаются), и следуя за лысым джентльменом преклонных лет, вы будете весьма благодарны за любой совет, что говорить в такой ситуации. Мужчина, я имею в виду холостого мужчину, имеет самый нелепый вид, именно когда приходится «посмотреть на младенца». При одном лишь упоминании этой пытки по спине холостяка пробегает дрожь, а кривая улыбка, сопровождающая слова, как он рад принять приглашение, должна пронзить жалостью даже материнское сердце, если только (во что я склонен поверить) вся затея не устраивается женами ради того, чтобы отвадить холостых друзей мужа.

Каково бы ни было оправдание, бедный холостяк подвергается жестокому испытанию. По звонку колокольчика прибегает прислуга, которую посылают к кормилице с просьбой принести ребенка, что служит сигналом всем присутствующим особам женского пола начать разговор о «малыше», а вы тем временем оставлены наедине со своими грустными размышлениями и раздумываете, не сослаться ли на случайно позабытую встречу и насколько велик шанс, что вам поверят. Как раз в тот момент, когда вы наконец придумали совершенно невероятную историю об ожидающем вас знакомом, дверь открывается и в комнату входит высокая, сурового вида женщина. В руках она несет нечто напоминающее тощую диванную подушку, украшенную перьями только с одного конца. Вы инстинктивно понимаете, что это и есть «малыш», и поднимаетесь со стула, тщетно пытаясь изобразить восхищение. Когда первая волна женского энтузиазма, вызванная появлением искомого предмета, спадает и число дам, говорящих одновременно, снижается до нормального уровня в четыре или пять особей, круг пышных юбок расступается, давая вам возможность подойти поближе. Вы делаете этот шаг с таким же видом, с каким сели бы на скамью подсудимых. С чувством крайней неловкости вы торжественно взираете на ребенка. Наступает полная тишина, и вы знаете, что все ждут, когда вы заговорите. Вы ломаете голову над тем, что сказать, и с ужасом обнаруживаете, что не в состоянии ничего придумать. В этот момент отчаяния ваш злобный гений, пользуясь случаем, подсовывает вам самые глупые фразы, которые только можно вообразить. Оглядев окружающих, вы с идиотской улыбкой замечаете: «А волос-то не очень много!» С минуту все молча смотрят на вас, и в конце концов величавая кормилица с серьезным видом провозглашает: «У младенцев пяти недель от роду не бывает длинных волос». За этим следует новая пауза, и вы понимаете, что вам дали второй шанс, который вы тут же бездарно теряете, осведомляясь, научился ли ребенок ходить и чем он питается.

Теперь всем понятно, что вы немного не в своем уме и заслуживаете только жалости. Тем не менее кормилица решает, что в своем уме или нет, а от обязанностей вы не увильнете и должны выполнить миссию до конца. Тоном верховной жрицы, руководящей сакральной церемонией, она протягивает вам сверток со словами: «Подержите ее, сэр». Не в силах оказать ни малейшего сопротивления, вы покорно принимаете ношу. «Передвиньте руку пониже, сэр», — командует верховная жрица, и все отступают назад, внимательно наблюдая за вами, будто вы сейчас фокус покажете.

О том, что полагается делать с младенцами, вы знаете не больше, чем о том, что о них говорить. А сделать что-то явно следует, и вам в голову не приходит ничего лучше идеи покачать несчастного ребенка вверх-вниз, приговаривая «баю-бай!» или нечто столь же глупое.

«На вашем месте я бы не стала ее трясти, — говорит кормилица. — Малышку очень легко расстроить».

Вы поспешно перестаете трясти ребенка, искренне надеясь, что еще не успели слишком далеко зайти. И тут сама малышка, до того момента взиравшая на вас со смесью ужаса и отвращения на лице, решает положить конец этому безобразию и начинает вопить в полный голос, что заставляет верховную жрицу броситься к вам и выхватить младенца из ваших объятий.

— Тише, тише, моя сладкая!

— Невероятно! — замечаете вы самым любезным тоном. — С чего бы она вдруг расплакалась?

— Да это вы, должно быть, что-то не так сделали! — с негодованием отвечает мать. — Ни с того ни с сего ребенок плакать не станет!

Судя по всему, окружающие подозревают, что вы исподтишка тыкали младенца иголками.

Несносное создание наконец замолкает и наверняка молчало бы и дальше, если бы какому-то умнику не вздумалось показать на вас со словами: «А ну-ка, малышка, кто это?» Неглупый ребенок, узнав вас, принимается вопить еще громче, чем прежде. Тогда некая упитанная леди замечает: «Странно, что дети могут испытывать неприязнь к кому-то». На что кто-нибудь другой отвечает с загадочным видом: «О, дети знают инстинктивно», и кто-то еще добавляет: «У них замечательная способность чувствовать!» Теперь уже все косятся на вас, самого отъявленного мерзавца, и восхищенно думают, что ваше истинное лицо, невидимое другим, сумел инстинктивно разглядеть младенец.

Впрочем, несмотря на все преступления и ошибки, младенцы бывают полезны: они несомненно полезны, когда нужно заполнить пустое сердце; они полезны, когда, услышав их зов, затуманенные заботами лица озаряются солнечным светом любви; они полезны, когда их крохотные пальчики разглаживают морщины в улыбки.

Малыши такие странные! Неведомо для самих себя, они играют комедиантов на великой сцене жизни, привнося юмор в ее глубокую трагедию. Каждый из них оказывает слабое, но упорное сопротивление устоявшемуся порядку и всегда делает не то, что следует, не там, где следует, не тогда, когда следует, и не таким способом, каким следует. Юная няня, пославшая Дженни поглядеть, чем заняты Томми и Тотти, и велеть им «немедленно прекратить», прекрасно знала детскую натуру. Дайте обычному малышу возможность сделать что-то запретное, и если он этого не сделает, поскорее зовите доктора.

Малыши обладают настоящим талантом совершать самые нелепые поступки, причем с таким серьезным и суровым видом, что ими невозможно не восхититься. Деловитость, с которой двое малышей, взявшись за руки, со всех ног ковыляют на восток, пока разозленная старшая сестра кричит на них, требуя следовать за ней на запад, рассмешит любого, кроме разве что самой старшей сестры. Малыши обходят солдата кругом, с величайшим любопытством разглядывая его ноги, и тычут в него пальцами, чтобы убедиться, что он настоящий. Они упорно стоят на своем, не слушая никаких доводов и ставя несчастную жертву в ужасно неловкое положение, утверждая, что застенчивый юноша на противоположном сиденье автобуса их «папа». Людный перекресток для них самое подходящее место, чтобы обсуждать семейные проблемы во все горло. Переходя улицу, они вдруг не могут удержаться от танца прямо посреди дороги, а входная дверь оживленного магазина, разумеется, лучшее место, чтобы присесть и снять ботинки.

Дома они непременно воспользуются самой большой тростью или зонтом, предпочтительнее всего раскрытым, чтобы подняться по лестнице. На них внезапно нахлынет неудержимая волна любви к Мэри Энн именно в тот момент, когда преданная служанка чистит кастрюли, и выплеснуть свои чувства они могут только одним способом — обняв ее безотлагательно. Что касается еды, то излюбленные блюда малышей — уголь и кошачье мясо. Они бережно прижимают к себе кошку, держа ее вниз головой, и демонстрируют любовь к собаке, дергая ее за хвост.

От малышей сплошные неприятности, они переворачивают дом вверх дном, их содержание обходится в кругленькую сумму, и тем не менее без них в доме неуютно. Что это за дом, в котором не слышна безостановочная детская болтовня и где никто не шалит?! Без топающих ножек в комнатах воцарится гнетущая тишина, да и разве вы не потеряете друг друга без звонких голосов, призывающих вас обоих?

Дети должны объединять родителей, однако иногда мне приходит в голову, что крохотная ручка вбивает между ними клин. Весьма неучтиво с моей стороны упрекать чистейшую из всех человеческих привязанностей — то, что делает женщину воистину женщиной, — материнскую любовь. Это святая любовь, которую мы, мужчины, как создания более черствые, не в силах понять, и я отношусь к ней с почтением, но все же скажу, что ей не следует полностью поглощать и другие привязанности. Малышу не нужно занимать все ваше сердце целиком, подобно тому богачу, который построил ограду вокруг колодца в пустыне, — разве не стоит рядом с ним другой путник, томимый жаждой?

В своем желании быть хорошей матерью не стоит забывать о необходимости быть хорошей женой. Не изливайте всю свою любовь и заботу на один-единственный объект. Если бедняга Эдвин предлагает сходить в гости или в театр, не отвечайте каждый раз с негодованием: «Как же я могу оставить малыша!» Не проводите все вечера в детской, не ограничивайтесь в разговорах обсуждением коклюша и кори. Мои милые дамы, ребенку вовсе не грозит смерть от каждого чиха; в доме не начнется пожар, и няня не сбежит с прохожим солдатом, если вы выйдете на улицу; и кошка не уляжется на грудь вашего бесценного малыша, если вы на минутку покинете детскую. Вы слишком трясетесь над своим единственным птенчиком и заставляете всех остальных напрасно переживать. Попробуйте вспомнить, что у вас есть и другие дела, и ваше хорошенькое личико не будет постоянно собрано в морщинки, а в гостиной станет так же оживленно, как и в детской. Уделите немного внимания и вашему большому ребенку: потанцуйте с ним, назовите его ласковыми именами, пошутите с ним время от времени. Только первенец отнимает у матери все ее время — пять или шесть детей требуют гораздо меньше внимания, чем один-единственный. Однако к тому времени может быть уже поздно: дом, в котором для него нет места, и жена, которая слишком занята другими делами, перестают привлекать вашего неразумного мужа, и он научится находить уют и ласку в другом месте.

Впрочем, довольно! Если я наговорю чего-нибудь еще в этом же роде, то наверняка приобрету репутацию ненавистника детей. Видит Бог, я к ним не принадлежу. Да и у кого хватит на это духу при виде невинных лиц малышей, столпившихся в застенчивой беспомощности у ворот, ведущих в мир!

Этот мир — тесный круглый шарик! — должно быть, выглядит в их глазах громадным загадочным местом. Задний двор — целый неисследованный континент! А какое захватывающее путешествие можно совершить в чулан под лестницей! С каким восторгом дети смотрят на длинную улицу — им, как и нам, взирающим на звезды, хочется знать, где конец этого пути. А какие серьезные не по годам взгляды они бросают вдоль самой длинной из всех улиц — вдоль долгой, тускло освещенной аллеи жизни, протянувшейся перед ними. И какие испуганные бывают порой эти взгляды! Однажды вечером я видел кроху, сидящего на ступенях лачуги в Сохо, и мне никогда не забыть выражение его сморщенного личика в свете газового фонаря — выражение унылого отчаяния, словно он увидел, как этот убогий двор превращается в убогую дорогу его жизни, и от невидимой другим картины смертельный ужас сжал его сердце.

Бедные маленькие ножки, только начинающие путь по каменистой дороге! Мы, бывалые путешественники, ушедшие далеко вперед, можем лишь задержаться на мгновение, чтобы помахать вам рукой. Вы выходите из темноты, и мы, оглядываясь назад, видим вдали ваши крохотные силуэты на вершине холма, видим, как вы протягиваете к нам руки. Счастливого вам пути! Мы бы остались здесь и взяли ваши руки в свои ладони, но шепот великого океана звучит в ушах, и мы не можем медлить. Мы должны спешить к нему — туда, где призрачные корабли ждут нас, подняв черные паруса.

© Перевод О. Василенко

О еде и напитках

Я всегда любил поесть и попить, даже когда был ребенком, причем в детстве особенно любил поесть. В те времена у меня был аппетит и не было проблем с пищеварением. Однажды к нам на ужин пришел джентльмен с землистым лицом и тусклым взглядом. Минут пять, явно пораженный зрелищем, гость внимательно наблюдал за тем, как я ем, затем обратился к моему отцу с вопросом:

— У вашего сына никогда не бывает несварения желудка?

— Ни разу не слышал, чтобы он жаловался на нечто подобное, — ответил отец. — Колики, у тебя когда-нибудь бывает несварение желудка?

Меня все называли Колики, но это было только прозвище.

— Нет, папочка, — сказал я и, подумав, добавил: — А что такое несварение желудка?

Джентльмен с лицом землистого цвета посмотрел на меня с изумлением, смешанным с завистью, а потом с бесконечной жалостью в голосе медленно произнес:

— Ты сам узнаешь, когда время придет.

Моя милая матушка часто говорила, что ей нравится, когда у меня хороший аппетит, и мне приятно думать, что своим аппетитом я наверняка доставил ей немало удовольствия. Здоровый, растущий мальчик, который много двигается и не позволяет себе слишком углубиться в учебу, как правило, может удовлетворить самые высокие требования к его аппетиту.

Забавно наблюдать, как едят мальчики, если вам не приходится платить за их кормежку. Для них плотный обед включает полтора фунта ростбифа и пять или шесть крупных картофелин (лучше водянистых, они сытнее), полную тарелку овощей, четыре больших ломтя йоркширского пудинга и парочку клецек, несколько яблок, пригоршню орехов, полдюжины булочек и бутылку имбирного пива. А потом мальчики идут играть.

С каким презрением они, должно быть, смотрят на нас, мужчин, которые вынуждены прилечь на пару часиков после ужина, состоящего из ложки прозрачного бульона и куриного крылышка!

Впрочем, и у нас есть чему позавидовать. Мальчикам неведома роскошь насыщения, они всегда голодны. Они не могут вытянуть ноги, заложить руки за голову и, закрыв глаза, погрузиться в неземное блаженство, охватывающее плотно поужинавшего мужчину. На мальчиков ужин никакого воздействия не оказывает, а для мужчины это волшебный эликсир, после которого мир меняется к лучшему и загорается новыми красками. После хорошего ужина мужчину охватывает любовь ко всем окружающим: он ласково погладит кошку и с нежностью в голосе назовет ее киской, испытает сочувствие к уличным музыкантам, а не замерзли ли они там? И на мгновение даже забудет о ненависти к родственникам жены.

Хороший ужин выявляет в человеке все лучшие качества. Под его благотворным воздействием мрачные и сварливые становятся приветливыми и разговорчивыми. Вечно кислые и чопорные джентльмены, которые обычно выглядят так, словно их диета состоит из уксуса и слабительного, после ужина расплываются в улыбке и склонны погладить малышей по головке и поговорить с ними — в туманных выражениях — о шестипенсовых монетках. Серьезные мужи оттаивают и слегка оживляются; заносчивые юноши с огромными усами забывают о необходимости раздражать окружающих.

Я и сам всегда впадаю в сентиментальность после ужина. Только в это время я могу по достоинству оценить любовные романы: когда главный герой прижимает «ее» к сердцу в последнем безумном объятии, подавляя рыдания, мне становится так грустно, словно на раздаче в вист я вытянул всего лишь двойку; а когда в конце концов героиня умирает, я заливаюсь слезами. Если бы я прочитал ту же самую историю с утра пораньше, я бы над ней посмеялся. Пищеварение, или, точнее, несварение, оказывает удивительное воздействие на душу. Если мне захочется написать нечто весьма патетическое, то есть если мне захочется попытаться написать нечто весьма патетическое, я заранее съем полную тарелку горячих кексов с маслом, и тогда, к тому времени как я усядусь за письменный стол, меня охватит невыразимая меланхолия. Перед глазами возникнет убитая горем влюбленная парочка, расстающаяся навсегда у одинокой калитки в изгороди, а вокруг будут сгущаться грустные сумерки, и лишь отдаленное позвякивание овечьих колокольчиков нарушит страдальческую тишину. Старики сидят, не сводя взгляда с увядших цветов, пока пелена слез не начнет застилать глаза. Хрупкие девицы ждут, выглядывая в окна, но «он не приходит», а годы идут, и густые золотистые кудри белеют и редеют. Младенцы, которых они качали на руках, стали взрослыми мужчинами и женщинами, и у них уже есть свои пухленькие непоседы, а товарищи по играм, с которыми они смеялись до слез, безмолвно лежат под травяным ковром. А они все еще ждут и выглядывают, пока темные тени неведомой ночи не подкрадутся незаметно, обнимая их со всех сторон, и весь этот мир с его детскими заботами не померкнет в усталых глазах.

Мне видятся бледные трупы в бурных волнах, смертные одры, залитые горькими слезами, и могилы в пустынях, где нет человеческого следа. Мне слышатся безумные стенания женщин, тихий плач детей, сухие всхлипывания сильных мужчин. И все из-за кексов. Баранья котлета и бокал шампанского не навели бы меня на столь грустные фантазии.

Полный желудок — отличное подспорье для поэта, и вообще любые сантименты невозможны натощак. У нас нет ни времени, ни желания погружаться в придуманные проблемы, пока мы не избавились от реальных бед. Мы не станем вздыхать над мертвой птичкой, если в доме судебный пристав, а если наши мысли только о том, где бы взять еще шиллинг, то нам не до переживаний по поводу холодной улыбки квартирной хозяйки — пусть себе улыбается хоть холодной улыбкой, хоть горячей, хоть любой другой.

Глупцы, а глупцами я презрительно именую тех, кто не разделяет моего мнения; и если есть на свете человек, которого я презираю больше, чем кого бы то ни было, так это тот, чье мнение хоть в чем-то отличается от моего хотя бы по одному вопросу, так вот, глупцы, не испытавшие несчастий в полной мере, говорят, что душевные страдания гораздо тяжелее телесных. Какая романтическая и трогательная теория! Отличное утешение для безответно влюбленного юнца, который смотрит сверху вниз на бледное лицо голодного бедняка и думает: «Ах, как ты счастлив по сравнению со мной!» Она также приносит успокоение старому толстяку, со смехом рассуждающему о превосходстве бедности над богатством. Да только чушь все это — сплошное ханжество, и ничего более. Раскалывающаяся от боли голова быстро заставляет забыть разбитое сердце. Сломанный палец изгоняет все воспоминания об опустевшем стуле. А когда в желудке совсем пусто, то голод заглушает все остальные чувства.

Мы, холеные и упитанные, вряд ли способны вообразить себе, что такое голод. Мы знаем, каково не иметь аппетита и отворачиваться от поставленных перед нами изысканных яств, но не представляем себе, что такое мечтать о еде: грезить о хлебе, когда другие выбрасывают его; жадно вглядываться голодными глазами в скудную похлебку в очаге за грязным оконным стеклом; страстно желать кусочек горохового пудинга и не иметь на него денег; с аппетитом жевать сухую корку и считать обглоданную косточку деликатесом.

Для нас голод — это роскошь, пикантный соус, придающий вкус блюдам. Имеет смысл нагулять аппетит, чтобы потом испытать блаженство от еды и питья. Если вы хотите получить настоящее удовольствие от ужина, совершите загородную прогулку миль на тридцать после завтрака и не ешьте ни кусочка, пока не вернетесь домой. Как заблестят ваши глаза при виде белой скатерти и расставленных на ней блюд! С каким вздохом облегчения вы отставите опустошенную пивную кружку и положите вилку и нож! А как уютно вы себя почувствуете после ужина, откинувшись в кресле и закурив сигару и с какой радостью улыбнетесь окружающим!

Однако прежде чем реализовать этот план, убедитесь, что вас в самом деле будет ждать сытный ужин, иначе испытаете жестокое разочарование. Помнится, однажды я с другом — да, это был старина Джо, — ах, как мы теряем друг друга в сутолоке жизни! Прошло уже лет восемь, с тех пор как я в последний раз видел Джозефа Тэбоя. Как приятно было бы снова увидеть его веселое лицо, пожать сильную руку и услышать задорный смех! Кстати, Джо мне должен четырнадцать шиллингов. В общем, мы вместе проводили праздники и однажды утром, после раннего завтрака, отправились на невероятно длинную прогулку. Прошлым вечером мы заказали на ужин утку.

— Купите утку побольше, мы вернемся ужасно голодные, — попросили мы хозяйку.

Утром, когда мы уходили, очень довольная хозяйка подошла к нам.

— Джентльмены, я нашла вам утку, как вы просили. Надеюсь, вы с ней справитесь! — И показала нам птицу размером с дверной коврик.

Мы улыбнулись и обещали попробовать; и в наших словах прозвучала сдержанная гордость людей, знающих себе цену. И мы отправились в путь.

Разумеется, мы сбились с дороги: в деревне это случается со мной постоянно и очень меня раздражает, поскольку спрашивать дорогу у встречных совершенно бесполезно — все равно что поинтересоваться у служанки в меблированных комнатах, как заправлять постель. Вам придется громко прокричать свой вопрос три раза, прежде чем он проникнет внутрь крепкого черепа. На третий раз крестьянин медленно поднимет голову и уставится на вас непонимающим взглядом. Вам придется кричать в четвертый раз, и тогда он повторит ваш вопрос и надолго задумается. У вас будет время досчитать до двухсот как минимум, а затем со скоростью три слова в минуту крестьянин скажет: «Лучше всего вам было бы…» — и тут он заметит другого такого же идиота, идущего встречным курсом, и во всю глотку сообщит ему все подробности и попросит совета. Потом эти двое потратят четверть часа на споры и в конце концов сойдутся во мнении, что вам следует пойти прямо, повернуть направо, пройти через третью калитку и продолжать идти налево до коровника старика Джимми Милчера, потом через поле и через ворота у сеновала сквайра Граббина и не сходить с лошадиной тропы, «пока не окажетесь напротив холма, где стояла ветряная мельница — правда, сейчас ее там нет, — затем направо, оставив позади плантацию Стиггина». Вы благодарите их и удаляетесь, страдая от мучительной головной боли и не имея ни малейшего понятия, куда же вам идти, — ясно только, что цель вашего путешествия находится где-то, где есть калитка, в которую нужно пройти, а за следующим поворотом вы обнаруживаете четыре калитки, и все они ведут в разных направлениях!

Мы выдержали эту пытку два или три раза. Мы месили грязь в полях, переходили вброд ручьи, перелезали через живые изгороди и заборы. Мы успели поссориться, выясняя, кто виноват в том, что мы в самом начале свернули не туда. В прескверном расположении духа, усталые, со стертыми ногами, мы все же утешали себя надеждой, что нас ждет утка. Она стояла у нас перед глазами, как мираж, и заставляла продолжать путь. Мысль об ужине звучала как призыв боевой трубы для нерешительных. Мы говорили об утке и подбадривали друг друга воспоминаниями о ней. «Давай, давай, — говорили мы, — а то утка пропадет».

Проходя мимо постоялого двора в деревне, мы испытали нестерпимое искушение подкрепиться сыром и хлебом, но героически сдержались: чем сильнее мы проголодаемся, тем больше насладимся уткой!

Когда мы наконец добрались до города, нам словно ударил в ноздри запах жаркого, и последнюю четверть мили мы одолели за три минуты. Бегом взлетев по лестнице, мы наскоро умылись, переоделись, прошли в столовую и сели за стол, потирая руки, пока хозяйка снимала крышку. Я схватил вилку и нож и принялся нарезать утку.

Нарезание почему-то потребовало огромных усилий. Минут пять я сражался с уткой, не оставив на ней даже царапины, и тогда Джо, занятый поглощением картошки, поинтересовался, не лучше ли передать нож тому, кто знает, как им пользоваться. Я пропустил глупое замечание мимо ушей и вновь навалился на утку, причем с такой силой, что несчастная птица покинула блюдо и спряталась за каминной решеткой. Мы выудили оттуда беглянку, и я приготовился к новой попытке, но Джо стал совсем невыносим и заявил, что если бы он знал, что мы будем играть нашим ужином в хоккей, то перекусил бы хлебом с сыром на постоялом дворе.

Не в силах спорить, я с достоинством положил нож и вилку и предоставил Джо самому атаковать бедную птичку. Какое-то время он трудился молча, потом пробормотал: «Проклятая утка!» — и снял пиджак. В конце концов, при помощи долота, мы все же вскрыли тушку, но есть ее оказалось решительно невозможно: на вкус мясо напоминало резину. Пришлось ограничиться овощами и яблочным пирогом. Убийство бедного селезня было страшным грехом, но что поделать, в этой стране совсем не уважают традиции.

Я хотел поговорить о том, как мы едим и пьем, но до сих пор не сказал ни слова о напитках. Видите ли, напитки — это одна из тем, в которых не следует выглядеть знатоком. Прошли времена, когда мужчине полагалось каждый вечер напиваться перед сном, а трезвая голова и твердая рука больше не вызывают упреков в женственности. Напротив, в наши дни прискорбного упадка дух перегара, красный нос, шаткая походка и хриплый голос считаются отличительными признаками не джентльмена, а мерзавца.

Впрочем, жажда человеческая и в наши времена по-прежнему невероятно велика. Мы все равно пьем, не под одним предлогом, так под другим. Мужчина чувствует себя неуютно без стакана на столе. Мы пьем перед едой, во время еды и после еды. Мы пьем, встречаясь с другом, а также прощаясь с другом. Мы пьем за разговором, читая книгу и предаваясь размышлениям. Мы пьем за здоровье других и наносим вред своему собственному. Мы пьем за королеву, за армию, за дам и всех остальных, за кого только можно выпить, а если список окажется слишком коротким, я думаю, можно выпить и за тещу.

Кстати, мы никогда не едим за чье-то здоровье, а только пьем. Почему бы нам время от времени не подняться со стула и не съесть пирожное за чью-нибудь удачу?

Признаться, лично я не понимаю постоянную необходимость выпить, испытываемую большинством мужчин. Я могу понять, когда пьют, чтобы забыть печали или отогнать неприятные мысли. Я могу понять, когда невежественные массы, обожающие наливаться алкоголем, — о да, разумеется, такое поведение шокирует; нас, живущих в уютных домах и пользующих всеми благами и благословениями цивилизации, шокирует, что обитатели сырых подвалов и продуваемых всеми ветрами чердаков выползают в теплые, горящие огнями пивные, чтобы на краткое мгновение уплыть из своего тусклого мирка на волнах джина в реке забвения.

Однако прежде чем в ужасе воздеть руки при виде столь греховного образа жизни, подумайте, какую жизнь на самом деле ведут эти несчастные. Представьте себе нищенскую убогость их скотского существования, которое тянется год за годом в тесной, шумной комнате, где, скученные, словно крысы в канализации, они барахтаются, болеют и спят; где чумазые дети визжат и дерутся, а неряшливые женщины с пронзительными голосами раздают затрещины, бранятся и ворчат; где заваленные мусором улицы непрерывно грохочут, а в вонючем доме постоянный бедлам.

Подумайте, каким увядшим прутиком представляется им, лишенным разума и души, прекрасный цветок жизни. Лошадь в стойле чует сладкий запах сена и с удовольствием жует спелый овес. Сторожевой пес в конуре моргает на солнышко, видит во сне восхитительную погоню по росистым лугам и с довольным тявканьем просыпается, чувствуя ласковую руку хозяина. А в унылой жизни этих человеческих обрубков никогда не блеснет ни единый лучик солнца. С той минуты, как они выползают из неудобной постели, и до минуты, когда снова в нее возвращаются, у них нет ни мгновения настоящей жизни. Они не знают, что такое развлечения, отдых или приятная компания. Радость, печаль, смех, слезы, любовь, дружба, тоска, отчаяние — все это для них лишь слова. С того дня, когда эти несчастные впервые увидели свой убогий мир, и до дня, когда с проклятием на устах они навсегда сомкнут веки, а их останки закопают с глаз долой, их ни разу не согреет участливое прикосновение, не взбудоражит мысль, не повлечет за собой надежда. Во имя Господа милосердного, позвольте же им заливать в глотки лишающую рассудка жидкость и на мгновение почувствовать себя живыми!

Что ж, можно сколько угодно говорить о сантиментах, но в этом мире истинное счастье обретается в желудке. Кухня — главный храм, где мы поклоняемся богам, пылающий очаг — наш священный огонь, а повар — верховный жрец. Он могучий и к тому же добрый волшебник. Он облегчает любое горе, изгоняет любую неприязнь и делает любовь еще слаще. Господь велик, и повар — Его пророк. Давайте же будем есть, пить и веселиться.

© Перевод О. Василенко

О меблированных комнатах

— А, я вижу, вы сдаете комнаты.

— Матушка!

— Чего тебе?

— Здесь джентльмен желает снять комнату.

— Пусть войдет. Я сейчас поднимусь.

— Входите, сэр. Матушка сейчас придет.

Вы заходите в дом, и через минуту «матушка» тяжело поднимается по лестнице из кухни, на ходу развязывая фартук и давая кому-то указания насчет картошки.

— Доброе утро, сэр, — устало улыбается она. — Проходите сюда.

— Даже не знаю, стоит ли мне смотреть, — говорите вы. — Что у вас за комнаты и сколько стоят?

— Да вы проходите, — отвечает хозяйка. — Вот сюда, наверх, и я вам все покажу.

Бормоча невнятные протесты, долженствующие снять с вас любые возможные в будущем обвинения в напрасной потере времени, вы следуете за «матушкой» на второй этаж. На первой же лестничной площадке вам под ноги попадаются ведро и веник, в результате «матушка» принимается рассуждать о нерадивости служанок и, перевесившись через перила, громко зовет Сару и велит ей немедленно убрать забытые принадлежности. Подведя вас к дверям комнаты, хозяйка берется за дверную ручку и, прежде чем повернуть ее, объясняет, что комнаты в некотором беспорядке, поскольку прежний жилец выехал только вчера, и добавляет, что сегодня как раз день уборки — которая устраивается каждую неделю. На этом вы оба входите в комнату и в торжественном молчании разглядываете открывшуюся вашим глазам картину. Признаться, картина эта не слишком привлекательна. Даже на лице «матушки» не видно восхищения. В утреннем свете меблированные комнаты без жильца производят унылое впечатление. Есть в них нечто безжизненное. Другое дело, когда вы уже въехали и устроились. Куда ни бросишь взгляд — отовсюду на вас смотрят знакомые домашние боги, и везде разложены дорогие сердцу безделушки: на каминной полке расставлены по порядку фотографии всех девушек, в которых вы когда-либо были влюблены и с которыми расстались; на самых видных местах разбросано с полдюжины изгрызенных трубок, которые лучше бы спрятать подальше от посторонних глаз; одна тапка выглядывает из-под ящика с углем, другая расположилась на пианино; популярные картины прячут под собой замызганные стены, а старые добрые друзья, ваши книги, разбросаны повсюду; а вот старинный фарфор, которым так дорожила ваша матушка, и ширма для камина, вышитая ее руками в давно прошедшие дни, когда любимое лицо сияло юностью и ослепительной улыбкой, а мягкие седые волосы еще спадали тяжелой золотисто-каштановой волной из-под капора…

Ах, старушка ширма, какой красавицей ты, должно быть, была в свои юные дни, когда тюльпаны, розы и лилии (растущие все вместе на одном стебле) отблескивали свежими красками! С тех пор прошло много лет и зим, и ты, мой друг, играла с неугомонным пламенем, пока не выцвела и не подернулась печалью. Твои яркие цвета стремительно тускнеют, и завистливая моль грызет твои шелковые нити. Ты увядаешь, как те ставшие прахом руки, что создали тебя. Вспоминаешь ли ты эти руки? Иногда ты выглядишь так задумчиво и мрачно, что мне кажется, будто ты и в самом деле их вспоминаешь. Что ж, давайте поговорим — ты, я и раскаленные уголья. Расскажи мне своим безмолвным языком о том, что помнишь из дней юности, когда ты лежала на коленях моей матери и девичьи пальчики играли с твоими разноцветными нитями.

Сидел ли иногда рядом с вами некий юноша — юноша, который любил схватить одну из маленьких ручек, покрыть ее поцелуями и не выпускать из своих ладоней, таким образом задерживая твое появление на свет? Случалось ли, что твое хрупкое существование подвергалось опасности, исходившей от того же самого неуклюжего и упрямого юноши, который, не удовлетворяясь одной ручкой, бесцеремонно отбрасывал тебя в сторону и сжимал обе ладошки, преданно глядя в любимые глаза? Сквозь мерцающие сумерки я так и вижу этого юношу: неутомимый, с ясным взором, в тесных модных туфлях и плотно облегающих панталонах, в белоснежной кружевной рубашке и в широком галстуке, и — о! — какие у него пышные кудри!

Ах, сумасбродный и беззаботный юноша! Разве может он быть тем самым серьезным джентльменом, на чьей тросточке я когда-то скакал; тем измученным заботами задумчивым мужчиной, на которого я взирал с детским обожанием и которого называл папой? Ты отвечаешь «да», старая ширма, но уверена ли ты в этом? Готова ли поручиться за свои слова? Возможно ли то, о чем ты говоришь? Пришлось ли тому юноше в узких панталонах опуститься на колени, поднять тебя и расправить, чтобы моя матушка простила его и погладила кудрявую голову своей маленькой ручкой? Ах, старая ширма, полвека назад любили ли юноши и девушки так же, как любят сегодня? Разве мужчины и женщины совсем не изменились? Разве под расшитым жемчугом корсажем девичье сердце трепещет так же, как под свободным платьем романтической эпохи? Разве стальные каски и цилиндры никак не повлияли на головы, носящие их? О Время! Великий Хронос! Где твоя власть? Ты можешь высушить моря и превратить горы в равнину, но не способен справиться с крохотной человеческой душой? Ах да! Она была создана тем, кто сильнее тебя, и простирается далеко за пределы твоих познаний, ведь она крепко связана с вечностью. Ты можешь оборвать листья и цветы, но корни жизни лежат слишком глубоко — там, куда не достигает твой серп. Ты можешь перекроить одежды Природы, но не можешь изменить биение ее пульса. Мир покорно движется по твоим законам, но сердце человека тебе неподвластно, ибо там, где оно родилось, «тысяча лет как день вчерашний».

Впрочем, боюсь, я слишком уклонился от темы меблированных комнат и не знаю, как найти дорогу обратно. Однако на этот раз у меня есть оправдание: с пути меня сбил предмет старинной меблировки, а вокруг старой мебели, как мох вокруг камней, всегда разрастаются фантазии. Стулья и столы практически становятся частью нашей жизни, словно безмолвные друзья. Какие невероятные истории могли бы рассказать эти деревянные приятели, будь у них язык! В каких только непредвиденных комедиях и трагедиях не доводилось им поучаствовать! Какие горькие слезы проливались в эту старую диванную подушку! Какие страстные шепоты пришлось подслушать этому канапе!

Для меня новая мебель не обладает очарованием старой. Мы любим знакомые вещи — знакомые лица, знакомые книги, знакомые шутки. Новая мебель может превратить комнату в дворец, но лишь старая мебель создает домашнюю атмосферу. Старая не в смысле возраста (в меблированных комнатах мебель, как правило, не новая), а давно нам знакомая, та, с которой связаны воспоминания. Обстановка в меблированных комнатах, даже самая старинная, нам незнакома, и кажется, что мы никогда к ней не привыкнем. Как и со всеми новыми знакомцами, живыми или деревянными — иногда разница между ними не так уж велика, — поначалу вы замечаете лишь плохое. Узловатая древесина и обшивка из волосяной бортовки вызывают какие угодно чувства, но только не симпатию. Зеркало выглядит тусклым. Шторы следовало бы постирать. Ковер протерся. Стол наверняка опрокинется, едва на него что-нибудь поставят. Камин мрачный, обои ужасные. На потолке словно пятна от разлитого кофе, а украшения еще хуже обоев.

Где-то наверняка существует специальная секретная мастерская по производству украшений для меблированных комнат. В любом пансионе по всему королевству вы увидите абсолютно одинаковые вещицы, которые больше нигде не встречаются. Две такие безделушки, увешанные треугольными кусочками стекла, позвякивающими друг о друга, — как же они называются? — стоят на обоих концах каминной полки, по одной на каждом, и вы вечно боитесь, что они упадут. В меблированных комнатах попроще эти произведения искусства дополнены парой фарфоровых статуэток, в которых можно увидеть корову, сидящую на задних ногах, модель храма Дианы в Эфесе, собаку или все, что на что способна ваша фантазия. Где-то в комнате вы непременно наткнетесь на тошнотворный предмет, который сначала примете за кусочек теста, забытый кем-то из детей, а при ближайшем рассмотрении разглядите в нем недоделанного купидона. Эту штуку хозяйка называет статуэткой. Кроме того, обнаружится ученическая вышивка какой-нибудь хозяйской родственницы с кривыми руками, картина «Гугеноты», два-три отрывка из Писания и некий сертификат в изящной рамке, удостоверяющий, что отец семейства прошел вакцинацию или является членом тайной братии, или еще что-то в этом роде.

Изучив представленные вашему взору привлекательности, вы уныло вопрошаете о стоимости и, услышав ее, отвечаете:

— Признаться, цена неплохая.

— Сказать по правде, — вдруг пускается в откровения хозяйка, — я всегда сдавала по (называется сумма, намного превышающая первоначальное значение), а до того я сдавала по (еще более невероятная цифра).

Страшно подумать, сколько стоили меблированные комнаты лет двадцать назад. Каждая хозяйка вгоняет вас в краску, расписывая при первом удобном случае, что за те же комнаты получала в два раза больше. Молодые люди предыдущего поколения, должно быть, были из более состоятельных семей или же разорялись на аренде. На их месте мне бы пришлось жить на чердаке.

Забавно, что в меблированных комнатах действует правило, обратное принятому в жизни: чем выше вы поднимаетесь по социальной лестнице, тем ниже спускаетесь на съемной квартире. В меблированных комнатах бедняк живет наверху, а богач — внизу. Вы начинаете с чердака и постепенно спускаетесь на первый этаж.

Многие великие люди жили на чердаках, а некоторые там же и умерли. Как утверждает словарь, чердак — это «место для хранения ненужных вещей», и мир привык хранить там большую часть того, что ему не нужно. Проповедники, художники и поэты, высоколобые мыслители, мужи с горящими глазами, высказывающие истины, которые никто не желает слушать, — вот то, что мир каждый день прячет подальше на своем чердаке. Гайдн вырос на чердаке, а Чаттертон здесь умер от голода. Эдисон и Голдсмит писали в мансардах, с которыми были также хорошо знакомы Фарадей и Де Куинси. Доктор Джонсон не унывал, располагаясь в них на ночлег, и крепко спал — иногда слишком крепко — на поставленных там раскладушках, как и подобает ветерану Фортуны, давно привыкшему к лишениям и равнодушному к удобствам. Диккенс провел на чердаках юность, а Морленд — старость (увы, пьяную и преждевременную старость). Ганс Андерсен, повелитель сказок, придумывал свои истории под покатой крышей мансарды. Своенравный бедняга Коллинз склонял здесь голову на колченогие столы. Педантичный Бенджамин Франклин; упорствующий в своих заблуждениях Ричард Саваж, больше привыкший спать на ступеньках; юный Блумфилд, Роберт Бернс, Хогарт, инженер Уатт — список не имеет конца. С тех пор как жилища поднялись выше двух этажей, мансарда стала колыбелью гениев.

Тот, кто почитает аристократов мысли, не станет стесняться знакомства с чердаками. Их отсыревшие, покрытые пятнами стены освящены памятью о благородных именах. Если бы всю премудрость мира и все художественные творения — все трофеи, добытые у Природы, весь огонь, украденный с небес, — если бы все это можно было собрать вместе и разложить в отдельные груды, чтобы мы могли, например, показать пальцем, что вот эти истины вспыхнули молнией в блестящей гостиной посреди легкого смеха и сияния глаз; а вот эти глубокие знания были выкопаны в тихом кабинете, где бюст Паллады безмятежно взирает на пропахшие кожаными переплетами книжные полки; а вот эта груда с шумных улиц, вон та с цветущего луга — и тогда, точно гора, возвышающаяся над холмиками, выше всех оказалась бы та, посмотрев на которую снизу вверх мы сказали бы: вот это самая благородная груда из всех существующих — эти знаменитые картины и прекрасная музыка, эти звонкие слова, важные мысли, храбрые деяния — все это было выдумано и создано среди нищеты и страданий, в вопиющей убогости городской мансарды. Оттуда, из уединенного гнезда, высоко над беспокойным, мятущимся миром, повелители людей посылали орлов своих мыслей в полет через вечность. Там, где солнечный свет вливался через разбитые окна и падал на прогнивший пол и осыпающиеся стены, там восседающие на величественных тронах, одетые в лохмотья Юпитеры метали молнии и до недавних пор потрясали землю до основания.

О мир! Запихни их всех подальше в чулан! Закрой их на засовы покрепче и поверни ключ бедности в замке! Наглухо завари решетки, и пусть эти герои мучаются до конца жизни в тесной клетке. Пусть голодают, гниют и умирают. Смейся погромче над их отчаянными потугами вырваться на волю — смотри, как они тщетно колотят кулаками в дверь. Проходи мимо них своей дорогой, пыльной и шумной, минуя всеми забытых пленников.

Но будь осторожен, чтобы они не ужалили тебя. Не все из них, подобно легендарному фениксу, сладко поют в агонии — некоторые плюются ядом, и ты должен вдыхать этот яд, хочешь того или не хочешь, ибо можешь связать их по рукам и ногам, но не можешь заткнуть им рот. Ты можешь запереть их, но они пробьют хлипкие решетки и будут кричать с крыш, чтобы люди волей-неволей их услышали. Ты загнал необузданного Руссо в самую убогую мансарду на улице Сен-Жак и насмехался над его гневными воплями. Однако через сотню лет визгливые крики превратились в рев Французской революции, и вся цивилизация до сих пор содрогается от эха его голоса.

Впрочем, лично я люблю чердаки, не в качестве жилья, ибо жить в них неудобно: мне не нравится длина лестниц, по которым приходится ходить туда-сюда — слишком похоже на колесо для белки. Форма потолка дает чересчур много возможностей удариться головой и чересчур мало места, пригодного для бритья. А песни кота, поющего о любви тихой ночью на крыше, раздаются слишком близко, чтобы казаться очаровательными.

Нет, в качестве жилья я бы предпочел квартиру на первом этаже особняка на Пиккадилли (вот бы кто-нибудь мне такую подарил!), однако в качестве места для размышлений лучше какой-нибудь чердак, куда подниматься десять лестничных пролетов, в самой густонаселенной части города. Я вполне разделяю пристрастие профессора Тейфельсдрека[10] к чердакам. В их возвышенном положении есть некое величие. Я люблю «откинуться в кресле и наблюдать осиное гнездо подо мной», прислушиваться к невнятному гулу человеческого прибоя, непрерывно текущему по узким улочкам внизу. Люди кажутся такими крохотными, как рой муравьев, суетливо бегающих по маленькому муравейнику. А какими ничтожными представляются заботы, заставляющие их торопливо сновать туда-сюда! Они, как дети, толкают друг друга, огрызаются и царапаются. Они несут чушь, вопят и ругаются, но их слабые голоса не слышны с такой высоты. Они переживают, злятся, мечут громы и молнии, пыхтят и умирают; «а я, мой милый Вертер, сижу над всем этим наедине со звездами».

Самый невероятный чердак, который мне довелось повидать, я когда-то делил с одним другом. Из всех эксцентрично задуманных строений, от Брэдшоу до лабиринта в Хэмптон-Корте, эта комната была самой необычной. Создавший ее архитектор, должно быть, был гениален, но я все же думаю, что его таланты больше годились для создания головоломок, чем для проектирования жилищ. Ни одна фигура евклидовой геометрии не может дать представления об этой квартире. В ней было семь углов, две наклонные стены создавали скат, а окно располагалось как раз над камином. Кровать вмещалась только между дверью и буфетом. Чтобы вытащить что-то из буфета, приходилось перелезать через кровать, и, таким образом, немалая часть добычи оставалась на постельном белье. Ко времени отхода ко сну ассортимент пролитых и рассыпанных на кровати продуктов и припасов вполне годился для небольшого магазина, причем большую часть составлял уголь, который мы хранили на нижних полках буфета. Если нам требовался уголь, мы перелезали через кровать, набирали полный совок и ползли обратно. Самый волнующий момент наступал посередине обратного пути: затаив дыхание, мы не сводили глаз с наполненного совка, готовясь к последнему рывку. В следующую секунду мы — уголь, совок и кровать — смешивались в одну кучу.

Мне доводилось слышать, как некоторые восхищались залежами угля. Мы спали в таких залежах каждую ночь и особого восторга не испытывали.

Впрочем, наш чердак, при всей своей необычности, не исчерпал запасов юмора архитектора: весь дом был чудесным образцом оригинальности. Все двери открывались наружу, то есть если кто-то выходил из комнаты в тот момент, когда вы спускались по лестнице, для вас этот сюрприз был не из приятных. Первого этажа не было вовсе, поскольку первый этаж принадлежал дому в соседнем дворе, а входная дверь открывалась прямо на лестницу, ведущую в подвал. Входящие в дом посетители внезапно проскакивали мимо того, кто открыл им дверь, и скатывались по этой лестнице. Нервные натуры воображали, что их заманили в ловушку, и принимались вопить во все горло, барахтаясь на полу подвала, пока кто-нибудь не вытаскивал их оттуда.

Давненько я не бывал на чердаках. С тех пор я поглядел на разные этажи, но особой разницы не заметил. На вкус жизнь остается такой же, и не важно, пьем ли мы ее из золотого кубка или глиняной кружки. Дни все так же полны смесью радости и печали, независимо от того, где мы их проводим. Страдающему сердцу все равно, сшит ли жилет из тонкого сукна или из бумазеи, и на бархатных подушках мы смеемся ничуть не радостнее, чем на деревянных стульях. Когда-то я вздыхал, обитая в этих комнатах с низкими потолками, но и после переезда в более комфортные жилища разочарования приходят ко мне ничуть не реже, чем раньше. Жизнь строго соблюдает равновесие: если где-то счастья прибавляется, то в чем-то другом оно убавляется. По мере того как растут наши доходы, увеличиваются и наши аппетиты, и мы никогда не достигаем желаемого. Обитая на чердаке, мы наслаждаемся ужином из жареной рыбы и крепкого портера, а когда переезжаем на первый этаж, нам приходится вкушать изысканные блюда в дорогом ресторане, чтобы получить такое же удовольствие.

© Перевод О. Василенко

Об одежде и манерах

Говорят (и тем, кто так говорит, должно быть стыдно), будто модная одежда дарует человеческому сердцу такое блаженство, какое не в силах дать религия. Боюсь, что эти циники иногда правы. Когда я был молод (как пишут в сказках, «в стародавние времена») и хотел поднять себе настроение, то частенько наряжался в праздничную одежду. Если по какой-то причине я был не в духе, к примеру, если моя прачка дала мне отставку или мой белый стих в десятый раз вернули с пометкой редактора «к сожалению, из-за недостатка места мы не можем воспользоваться вашим любезным предложением», или мной пренебрегла женщина, которую я любил так, как еще не любили ни одну женщину на свете, кстати, на свете, должно быть, неимоверное число способов любви. Мы все любим так, как никто до нас не любил. Не представляю, что будут делать наши внуки: пожалуй, к тому времени им придется любить, стоя на голове, если они будут упорствовать в желании найти некий еще неиспользованный способ.

Ну так вот, когда со мной случалась подобная неприятность и я разочаровывался в жизни, я надевал праздничную одежду и шел гулять. Таким образом я возвращал себе исчезающее самоуважение. В новой шляпе и в брюках со стрелкой (чтобы сохранить стрелку, брюки клались под кровать, я имею в виду, не на пол, а под матрас) я чувствовал себя важной персоной — на одной прачке свет клином не сошелся! Впрочем, и на одной девушке тоже — найдутся другие, которые, возможно, оценят столь привлекательного и неглупого юношу. А мне все равно! Вот такой я был безрассудный. Буду любить других девушек — нарядно разодетый молодой человек вполне на это способен.

Одежда имеет огромное значение для ухаживания: подходящий наряд — это наполовину выигранная битва. Во всяком случае, именно так думают молодые люди, и обычно им требуется часа два, чтобы привести себя в надлежащий вид. Первые полчаса юноша решает, надеть ли легкий костюм и невзрачный котелок, взяв с собой тросточку, или фрак с цилиндром и взять с собой зонтик. Если он решает надеть легкий костюм и берет трость, то непременно начинается дождь, и юноша добирается до места назначения промокшим насквозь и весь вечер прячет грязные ботинки. С другой стороны, если выбрать цилиндр и зонтик… А кому же придет в голову носить цилиндр без зонтика? Это ведь все равно что позволить младенцу — храни его Господь! — бродить без няни. Как я ненавижу эти цилиндры! Признаться, купив один, я ношу его очень долго. Мой нынешний цилиндр куплен лет пять назад. Прошлым летом он казался довольно старомодным, но в этом году мода завершила полный круг, и теперь я снова выгляжу шикарно.

Впрочем, вернемся к нашему молодому человеку в процессе ухаживания. Если он выходит из дома в цилиндре и с зонтом, то день оказывается невыносимо жарким, пот вымывает все мыло из усов и превращает изящный завиток на лбу в безвольно свешивающийся клок, напоминающий выброшенные на пляж водоросли. Фортуна никогда не благоволит к бедняге: даже если он добирается до заветной двери в презентабельном виде, оказывается, что предмет его воздыханий ушел гулять с кузиной и вернется домой поздно вечером.

Юноши наших дней, вынужденные носить неуклюжие, нелепые костюмы, должно быть, завидуют изящным щеголям времен своих дедушек. Вот они на рождественских открытках: кудрявые волосы, модные шляпы, обтянутые узкими панталонами ноги, высокие сапоги с кисточками, пышные оборки и трости. Неудивительно, что крошка в большом капоре и в платье, перехваченном голубым кушачком, опустила глазки и готова отдать руку и сердце. В такой одежде мужчины вполне могли завоевать женскую любовь. Разве способны на это мешковатые брюки и короткие куртки?

Одежда влияет на нас сильнее, чем мы думаем: наши манеры определяются нашим нарядом. Оденьте мужчину в потрепанные обноски, и он будет пробираться по улицам тайком, свесив голову и пряча взгляд. А если нарядить его в роскошное одеяние, он будет расхаживать по центральной улице, размахивая тросточкой и разглядывая девушек с видом бойцового петуха.

Одежда меняет наш характер. С пером в шляпе, с кинжалом за поясом и белыми кружевными оборками на рукавах мужчина невольно чувствует себя храбрым воякой. А одетый в длинное пальто поспешит спрятаться за столб и позвать на помощь полицию.

Я готов признать, что под сукном и твидом можно найти столь же (или даже более) безупречную добродетель, достоинство, глубокую привязанность и прочие похвальные качества среднего класса, какие были под шелком и бархатом, но тот рыцарский дух, что заставлял бросаться в схватку «ради улыбки дамы», вызывается из своей могилы в пыльных складках драпировок и под листами заплесневелых летописей только звоном стали и шелестом плюмажей.

Мир, должно быть, стареет: теперь мы одеваемся весьма благоразумно. Человечество уже прошло период детства, когда мы бегали голышом, не считая длинной свободной рубахи, и обожали ходить без обуви. Затем наступила варварская эпоха, жестокие времена отрочества: нам было безразлично, во что одеваться, зато мы любили покрыть себя татуировками с головы до ног и никогда не расчесывались. А потом мир вступил в пору юности и стал франтом: распустил кудри, оделся в красные камзолы и начал флиртовать, хвастаться и задаваться, разыгрывая храбреца.

Однако веселые дни безрассудной юности прошли, и теперь мы посерьезнели, остепенились, а некоторые говорят, что и поглупели. В девятнадцатом веке мир стал важным господином средних лет и не может вообразить себя в нарядном костюме, поэтому одевается в черные сюртуки и брюки, в черные шляпы, черные ботинки, и — Боже мой! — кто бы мог подумать, что когда-то этот весьма почтенный джентльмен шатался по дорогам как трубадур или бродячий рыцарь, разодетый в цветастые наряды! Ах, в нашем веке мы куда благоразумнее!

По крайней мере мы так думаем. Сегодня принято считать, что здравый смысл и тусклые цвета непременно идут рука об руку.

Добродетель — еще одно качество, которое всегда одевается в черное. Обратите внимание, самые добродетельные люди всегда в черном, даже перчатки и галстуки у них черные, а скоро, видимо, и рубашки станут только черными. Люди средней добродетельности позволяют себе в рабочие дни надевать светлые брюки, а некоторые даже отваживаются носить изысканные жилеты. С другой стороны, те, кто мало заботится о будущей жизни, ходят в светлых костюмах, а отдельные неудачники опускаются до ношения белой шляпы! Впрочем, о таких в приличном обществе разговаривать не принято, и, пожалуй, мне не стоило упоминать о них здесь.

Кстати, раз уж мы заговорили о светлых костюмах, вы замечали, как на вас глазеют, если впервые видят одетого подобным образом? Впоследствии на это мало обращают внимание. Стоит вам надеть светлый костюм в третий раз, и уже весь Лондон и глазом не моргнет. Я говорю о «вас», поскольку сам такого опыта не имею: лично я светлых костюмов не ношу. Как я уже сказал, на это способны лишь грешники.

Честно говоря, мне бы хотелось, чтобы все, а не только грешники, могли носить красивую одежду, оставаясь при этом добродетельными, уважаемыми и благоразумными членами общества. Иногда я смотрю на себя в зеркало — на два длинных цилиндрических мешка (которые так живописно собираются в складки на коленях), на торчащий воротничок и на шляпу-котелок, — смотрю и удивляюсь, по какому праву я хожу в таком виде, уродуя созданный Богом мир. И тогда в мою голову приходят безумные мысли. Я не хочу быть добродетельным и уважаемым (говорят, что благоразумным мне все равно никогда не стать, так что это не имеет значения). Я хочу надеть лиловое трико, красные бархатные бриджи и зеленый камзол с желтым кушаком, и чтобы на плечах был голубой шелковый плащ, и черные орлиные перья на шляпе, и большой меч и копье, и сокол, и гарцующая лошадь, и чтобы в таком виде я мог отправиться в путь, услаждая взгляды встречных. Почему мы все стараемся походить на муравьев, копошащихся в пыли? Почему нельзя одеться чуть привлекательнее? Я уверен, что красивый наряд сделал бы нас счастливее. Конечно, одежда не много значит, но мы ведь и сами не имеем особого значения в этом мире, так какой смысл делать вид, что мы управляем миром, и портить себе удовольствие? Пусть философы одеваются как старые вороны, если им так хочется. А мне позвольте быть бабочкой.

Женщинам в любом случае следует одеваться красиво. Это их обязанность. Женщины — цветы мира и должны мир украшать. Мы, мужчины, часто их обижаем, но, ей-богу, без их ярких нарядов и симпатичных лиц все вокруг потускнеет. С их появлением любой уголок становится светлее. В наших мрачных холостяцких квартирах женщины (я говорю о родственницах, разумеется) словно лучик света, а их ленточки, кружева, перчатки, шляпки, зонтики и платочки восхитительно украшают обстановку, будто бродячая радуга заглянула к нам в гости.

Для меня одно из главных очарований лета — привлекательные девушки, гуляющие в ярких платьях. Мне нравится смотреть на розовые, голубые и белые пятна, отсвечивающие на солнце между деревьев и на зеленых лужайках. Яркие цвета заметны издалека. Вот и сейчас из моего окна видно четыре белых платья на холме — я вижу их совершенно отчетливо, хотя до холма три мили. Сначала я подумал, что это дорожные указатели решили прогуляться. Очень приятно, когда можно издалека заметить приближение дорогих вам людей (особенно если это ваша жена и теща).

Кстати, разговор о полях и дорожных указателях напомнил мне, что я хотел самым серьезным образом сказать пару слов о женских ботинках. На наших островах женщины носят обувь слишком большого размера, ибо не могут найти подходящий: сапожники не делают обувь на маленькую ножку.

Раз за разом мне приходилось видеть женщин, вышедших погулять и заявляющих, что не могут больше сделать ни шагу, потому что натерли ноги, и причина всегда была одна и та же — слишком большие ботинки.

Пора изменить это положение вещей. От имени мужей и отцов Англии я призываю сапожников внести изменения. Наши жены, дети и кузины не должны безнаказанно подвергаться страданиям. Почему нельзя делать больше «узких ботинок второго размера»? Именно этот размер, насколько я знаю, в основном носят женщины.

Корсаж — еще одна деталь женского туалета, которая всегда слишком велика по размеру. Портнихи делают корсажи такими свободными, что крючки и петельки, застегивающие их, то и дело отрываются с оглушительным грохотом.

Я представить себе не могу, почему женщины терпят подобные безобразия, почему не настаивают на том, чтобы их одежда и обувь были достаточно малы по размеру. Вряд ли причина в том, что женщины не склонны тратить время на такие мелочи, как одежда, потому что они только об одежде и думают. Лишь в этом они глубоко заинтересованы и способны обсуждать весь день. Если две женщины собрались вместе, то можете поставить последний доллар на то, что они обсуждают наряды своих подруг. Заметив парочку ангельских созданий, беседующих у окна, вы захотите узнать, какие сладкие слова срываются с этих безгрешных уст. Подойдя поближе, вы услышите такой разговор…

— Тогда я ушила в поясе и выпустила по шву, и теперь оно отлично сидит, — говорит одно создание.

— А я, — отвечает другое, — пойду к Джонсам в темно-фиолетовом платье с желтым корсажем; а еще я видела прелестные перчатки и всего за один шиллинг одиннадцать пенсов.

Однажды я отправился в поездку по Дербиширу в обществе двух дам. Пейзаж был великолепен, и дамы отлично провели время. Они все время обсуждали проблемы пошива дамских платьев.

— Взгляните, какой восхитительный вид! — говорил я, помахивая зонтиком. — Вон там вдали голубеют холмы, а крохотное белое пятнышко в лесу — это Чатсуорт, а вон там…

— О да, действительно прекрасный вид, — отзывалась одна из дам. — А почему бы не купить отрез шелковой тафты?

— Тафты? И оставить юбку как есть?

— Разумеется. А что за деревню мы проезжаем?

Тогда я привлекал их внимание ко вновь открывающимся красотам, а они, бросив беглый взгляд, отвечали «очаровательно», «какая прелесть» и тут же переходили к взволнованному обсуждению носовых платков или скорбели по упадку батистовых оборок.

Я убежден, что если две женщины окажутся вместе на необитаемом острове, то каждый день будут спорить о преимуществах ракушек и птичьих яиц в качестве украшений, а каждый месяц у них будет новая мода на фиговые листочки.

Совсем юные молодые люди тоже уделяют много внимания одежде, но никогда не обсуждают эту тему друг с другом: подобные разговоры не одобряются. Франт не находит понимания у своих собратьев. Напротив, он получает от них гораздо больше презрения, чем того заслуживает, ведь его недостаток безобиден и скоро проходит сам по себе. Кроме того, тот, кто в двадцать не был франтом, к сорока превращается в неопрятного типа с грязным воротничком и нечищеным сюртуком. Некоторая франтоватость идет на пользу юноше, такова уж человеческая природа. Мне нравится смотреть, как молодой петушок расправляет перышки, вытягивает шею и кукарекает так, словно ему принадлежит весь мир. Мне не по нраву застенчивые скромники. Скромников вообще никто не любит на самом деле, какие бы глупости они ни болтали про ценность скромности и прочие вещи, о которых понятия не имеют.

Кроткий нрав — серьезная ошибка в нашем мире. Отец Урии Гипа плохо знал человеческую натуру, иначе не сказал бы сыну, что людям нравится покорность. На самом деле ничто так не раздражает, как покорность. Ссоры — источник половины удовольствия от жизни, а как можно поссориться с кротким и покорным человеком? Он отвернется от нашего гнева, и именно это нам не по душе, ибо мы хотим выплеснуть гнев наружу. Мы довели себя до белого каления и уже предвкушаем удовольствие от энергичной перепалки, а несносная кротость расстраивает все наши планы.

Жизнь Ксантиппы, связанной с вызывающим тихое раздражение Сократом, наверняка была пыткой. Подумать только, замужняя женщина обречена день за днем обходиться без единой ссоры с мужем! В таких вещах мужу следует потакать жене.

Бедные женщины, в их жизни так мало интересных событий, им недоступны наши наслаждения. Женщины не ходят на политические собрания и не принадлежат к местному самодеятельному парламенту; им нет входа в вагоны для курящих, они никогда не читают комиксов в газете — а если и читают, то не знают, что это комикс, ведь никто им об этом не сказал.

Подобное существование наверняка кажется им ужасно пресным, и время от времени мы могли бы обеспечить им небольшую ссору для развлечения, даже если нам самим не очень-то этого хочется. Истинно благоразумный муж так и поступает, за что его и любят. Женщина очень ценит такие маленькие знаки внимания, ведь они служат доказательством бескорыстной любви, и непременно расскажет подругам, какой у нее был замечательный муж — после его смерти.

Да, бедной Ксантиппе пришлось несладко. Эпизод с ведром особенно ее опечалил. Бедняжка думала, что сможет раззадорить мужа таким способом. Она не поленилась наполнить ведро — может быть, специально искала воду погрязнее. А потом поджидала мужа. А в конце концов получила совсем не то, чего ожидала! Скорее всего она хорошенько поплакала. Должно быть, жизнь показалась ей совсем безнадежной: насколько нам известно, у Ксантиппы не было даже матери, к которой она могла бы пойти и пожаловаться на мужа.

Что ей за дело, что ее муж был великим философом? Великая философия в семейной жизни без надобности.

Жил-был однажды один славный мальчик, который мечтал стать моряком. Капитан спросил его, что он умеет делать. Мальчик ответил, что знает таблицу умножения задом наперед и может наклеить водоросль в альбом; знает, сколько раз встречается слово «родил» в Ветхом Завете, и знает стихотворения наизусть.

— Славно, очень славно, — сказал ему морской волк. — А носить уголь ты можешь?

Когда вы хотите жениться, все получается точно так же. Великие способности не так востребованы, как маленькие полезные навыки. В семейной жизни мозги идут со скидкой — в них нет надобности, их даже не ценят. Наши жены подходят к нам со своей собственной меркой, в которой блестящий интеллект не получает ни единого балла. Мой дорогой читатель, ваш ум и таланты не производят ни малейшего впечатления на вашу даму сердца и хозяйку дома. Она предпочтет мужчину, который может аккуратно выполнить поручение, не пытаясь сделать что-то по-своему или натворить других глупостей в том же роде; мужчину, который способен подержать младенца на руках, не переворачивая его вверх ногами, и который не станет возмущаться, получая на ужин едва теплую баранью отбивную. Вот таких мужей любят здравомыслящие женщины, а не научных или литературных зануд, способных вывести из себя весь дом и вечно пытающихся вразумить всех окружающих.

© Перевод О. Василенко

О памяти

Жил на свете человек,

Скрюченные ножки,

И гулял он целый век

По скрюченной дорожке.[11]

Дальше не помню. Это начало первого стихотворения, которое я выучил наизусть, поскольку «Играет кот на скрипке, / На блюде пляшут рыбки[12] …» не считается: уж слишком оно легкомысленное и не обладает достоинствами истинной поэзии. За декламацию «Жил на свете человек, / Скрюченные ножки» я получил четыре пенса. Я точно знаю, что получил именно четыре пенса, потому что мне сказали, что если я сберегу их, пока не получу еще два пенса, то у меня будет шесть пенсов. Впрочем, этот довод, при всей его бесспорности, на меня никакого воздействия не возымел, и деньги были потрачены, насколько я помню, на следующий же день, хотя на что именно, я давно позабыл.

С памятью всегда так: во всем, что она нам приносит, чего-то не хватает. Память — своенравное дитя, все ее игрушки разломаны на кусочки. Я помню, что, едва научившись ходить, я упал в огромную пыльную яму, но совершенно не помню, как мне удалось оттуда выбраться. Если бы мы доверялись только своим воспоминаниям, то я был бы уверен, что до сих пор сижу в этой яме.

В другой раз — на несколько лет позже — я принимал участие в любовной сцене, которая становилась все увлекательнее, однако единственное, что я отчетливо помню, — в самый критический момент дверь вдруг распахнулась, и кто-то сказал: «Эмили, тебя ищут», причем таким замогильным голосом, как будто ее объявила в розыск полиция. А все нежные слова, которые она мне сказала, и все очаровательные слова, которые я ей говорил, совершенно стерлись из памяти.

В общем, бросая взгляд на прожитую жизнь, мы видим осыпающиеся руины: потрескавшаяся колонна вместо некогда огромного портала; разбитое окно на месте беседки; заплесневелая груда почерневших камней там, где когда-то пылало пламя; и все это покрыто мхом и заросло плющом.

Сквозь мягкую дымку времени все предстает в розовом свете. Даже печаль, оставленная в прошлом, кажется сладкой. Дни нашей юности теперь видятся нам веселыми: сплошные игры, развлечения и пряники. Позабыты нагоняи, зубная боль и латинские глаголы — особенно латинские глаголы. И нам мнится, что во времена нескладного отрочества мы были счастливы и любимы; и мы хотели бы вновь любить. Мы не вспоминаем про разбитое сердце, бессонные ночи или внезапно отсохший язык, когда она сказала, что навсегда останется нам лишь сестрой — как будто кому-то сестер не хватает!

Да, оглядываясь назад, мы видим только яркие моменты, а не мрачные. В прошлом солнце не отбрасывает тени. Дорога, по которой мы прошли, кажется нам ровной и гладкой. Мы не замечаем острых камней. Мы задерживаем взгляд на розах на обочине, а уколовшие нас шипы издалека видятся нежными ростками, колышущимися под ветром. И слава Богу, что это так — слава Богу, что все удлиняющаяся цепь памяти состоит только из приятных звеньев, что горечь и страдания дня сегодняшнего завтра вызовут улыбку.

Похоже, что солнечная сторона событий всегда оказывается выше и лучше, ведь по мере того как наши маленькие жизни тонут за нашей спиной в темной пучине забывчивости, все самое светлое и приятное погружается последним, долго оставаясь на виду, а злые мысли и острая боль уходят глубоко под воду и больше не тревожат нас.

Я думаю, именно эти чары прошлого заставляют стариков рассказывать всякую чушь про дни своей молодости. В те времена мир был гораздо лучше и порядка было больше. Мальчики вели себя так, как и положено мальчикам, а девочки были совсем другими. Кроме того, зимой была настоящая зима, а летом — лето; не то что нынешнее безобразие, с которым мы вынуждены мириться. А что до удивительных подвигов и необычайных событий тех времен, так они просто невероятны.

Мне нравится слушать, как старичок рассказывает о своей юности молодым людям, зная, что те не могут ему перечить. Через некоторое время он уже вовсю клянется, что тогда и луна каждую ночь сияла, и любимым развлечением после уроков была ловля бешеных быков за рога.

Всегда так было и всегда так будет. Когда наши дедушки были молоды, их дедушки пели ту же самую песню, а молодежь наших дней будет твердить то же самое, раздражая новое поколение. «О, вернуться бы в золотое время, лет на пятьдесят назад!» — этот возглас слышен со времен пятьдесят первого дня рождения Адама. Почитайте литературу пятидесятилетней давности, и вы увидите, что поэты и прозаики безутешно вздыхали о том же самом, чего желали задолго до них миннезингеры, а до того — сочинители древнескандинавских саг, а также первые пророки и философы Древней Греции. Все утверждают, что мир меняется к худшему с тех пор, как его создали. Лично я могу лишь заметить, что, судя по всему, этот мир был невообразимо очарователен, когда в нем появились первые посетители, ведь даже сейчас он вполне пригоден для обитания, если только вы как можно больше времени проводите на солнышке и не расстраиваетесь, когда все же идет дождь.

Впрочем, невозможно отрицать, что росистым утром на заре мира все в нем выглядело несколько лучше, чем после того, как миллионы ног вытоптали траву, а шум бесчисленных городов навсегда заглушил тишину. Жизнь, должно быть, казалась благородным и серьезным делом прародителям человеческой расы в свободных одеяниях и с босыми ногами, бродивших под руку с Богом под куполом неба. Они жили в залитых солнцем шатрах среди мычащих стад. Их простые потребности удовлетворяла любящая рука Природы. Они усердно трудились, разговаривали и размышляли, а огромная земля катилась по предначертанному пути в тишине, еще не зная груза забот и невзгод.

Те дни давно в прошлом. Тихое детство человечества, проведенное на отдаленных лесных опушках у журчащих рек, ушло навсегда. Теперь человеческая жизнь достигает зрелости — посреди суеты, сомнений и надежды. Тишину и спокойствие уже не вернуть. У нас есть работа, которую нужно завершить, и мы торопимся. В чем именно состоит эта работа — в чем наша роль в общем великом замысле, — нам неведомо, хотя наши руки, помимо нашей воли, помогают завершить его. Подобно крошечному кораллу в темной глубине вод, мы стремимся достичь своих собственных мелких целей и представить себе не можем обширное полотно, которое создаем для Господа.

Давайте не будем понапрасну сожалеть о днях, что никогда не вернутся. Наша цель лежит перед нами, а не позади нас. «Вперед!» — вот наш девиз. Давайте не будем сидеть сложа руки, разглядывая прошлое, словно построенное здание, ведь это всего лишь фундамент. Давайте не будем тратить время и силы, думая о том, что могло бы быть, и забывая о том, что ждет нас впереди. Пока мы сидим, оплакивая потерянные возможности, удача пролетает мимо нас; мы не замечаем приходящего к нам счастья, потому что заняты счастьем ушедшим.

Много лет назад, когда вечерами я частенько уходил от горящего камина в страну сказок, мне повстречался настоящий бесстрашный рыцарь. Он преодолел множество опасностей, побывал во многих странах, и все знали, какой он храбрый и опытный рыцарь, не знающий страха — ну разве что в таких ситуациях, когда даже храбрецу не стыдно испугаться. И вот однажды этот рыцарь устало пробирался по трудной дороге, и тяготы пути утомили его сердце, и оно дрогнуло. Огромные камни нависали во тьме высоко над головой, и казалось — они вот-вот рухнут, погребая рыцаря под собой. С обеих сторон были глубокие пропасти и мрачные пещеры, где жили свирепые грабители и жуткие драконы-людоеды. А дорогу покрывал ночной мрак. И тогда славный рыцарь решил свернуть с пути и поискать другую дорогу, полегче, где его верному скакуну будет не так трудно идти. Но когда он торопливо обернулся и поглядел назад — вот чудеса-то! — не видно ни зги и уже пройденный путь исчез из виду, а под копытами коня разверзлась бездонная пропасть. Увидев, что обратной дороги нет, сэр Гелент помолился святому Катберту и храбро вонзил шпоры в бока коня. Он поехал вперед, и ни один волос не упал с его головы.

На дороге жизни обратного пути нет. Хрупкий мостик времени, по которому мы идем, с каждым нашим шагом погружается в бездну вечности. Прошлое уходит навсегда. Оно собирается и складывается в закрома — нам оно больше не принадлежит. Ни одно вылетевшее слово нельзя поймать, ни один шаг нельзя вернуть. А потому нам, как настоящим рыцарям, следует храбро идти вперед, а не рыдать понапрасну над тем, что нельзя изменить.

Новая жизнь начинается каждую секунду. Давайте же пойдем ей навстречу с радостью. Мы должны идти вперед, хотим мы того или нет, а идти удобнее, глядя перед собой, а не оглядываясь назад.

На днях ко мне зашел один приятель и самым красноречивым образом настоятельно убеждал меня изучить замечательную систему, которая позволяет ничего не забывать. Уж не знаю, почему мой приятель так этим загорелся, разве что потому, что иногда я беру у него взаймы зонтик или посреди игры в вист вдруг хлопаю себя по лбу со словами: «Господи! А я-то все это время думал, что козыри — трефы!» Я вежливо отклонил его предложение, несмотря на красочно расписанные им преимущества такой системы. Нет у меня никакого желания помнить абсолютно все. В жизни большинства людей хватает вещей, о которых лучше забыть. Было время, много-много лет назад, когда мы вели себя не столь благородно и порядочно, как следовало бы, — к несчастью, нам случалось уклониться от пути безукоризненной честности, и еще большим невезением было то, что нас в этом уличили, — наше глупое, низкое, постыдное деяние стало известно другим. Ну что ж, мы понесли наказание, отмучились напрасным раскаянием, претерпели жаркую агонию стыда и, возможно, презрения со стороны близких. Позвольте же нам об этом забыть. Ах, отец Хронос, пусть твои добрые руки снимут с наших измученных сердец тяжесть горьких воспоминаний, ведь с каждым часом на нас обрушиваются все новые беды, а наших сил хватает лишь на бремя одного дня.

Я не призываю похоронить прошлое. Музыка жизни замолкнет, если струны памяти оборвутся. Не цветы, но ядовитые сорняки следует вырвать с корнем из сада Мнемозины. Помните, у Диккенса в «Одержимом, или Сделке с призраком», как он молил о забывчивости, а потом, получив то, что хотел, снова молил вернуть ему память? Мы вовсе не хотим избавиться от всех привидений. Мы убегаем только от необузданных призраков с жестоким взглядом, а смирные пусть себе преследуют нас, мы их не боимся.

Чем старше мы становимся, тем больше привидений вокруг нас. Нам не нужно искать их на забытых погостах или спать в старинных замках, чтобы увидеть их призрачные лица и услышать шелест их одежд в ночной тишине. У каждого дома, каждой комнаты, каждого стула есть свой собственный призрак. Они обитают в пустых комнатах нашей жизни, кружатся вокруг нас, как опавшие листья под порывами осеннего ветра, — одни из них мертвы, другие еще живы. Нам это неведомо. Когда-то мы держали их за руки, любили их, ссорились с ними, смеялись вместе с ними, рассказывали им о своих надеждах, мыслях и желаниях, а они нам — о своих, пока не начинало казаться, что наши сердца соединяет такая прочная нить, которую не разорвать жалким потугам Смерти. А теперь все они ушли и навеки потеряны для нас. Нам больше не заглянуть в их глаза, не услышать их голос. Только их тени приходят к нам и разговаривают с нами. Мы видим их смутные силуэты сквозь слезы на глазах. Мы протягиваем к ним руки, но наши руки встречают пустоту.

Призраки! Они с нами днем и ночью. Они следуют за нами по шумной улице при свете солнца. Они сидят рядом с нами в полумраке дома. Мы видим их лица, выглядывающие из окон старой школы. Мы встречаем их в лесу и в переулках, где когда-то в детстве играли. Прислушайтесь! Слышите, как они тихонько смеются за кустами ежевики, как их веселые вопли доносятся с дальней лужайки? А здесь, через тихие поля и вдоль леса, где вечерами мелькают тени, тянется тропинка, по которой мы когда-то ходили, чтобы застать свою любимую девушку во время прогулки на закате. Посмотрите, она и теперь здесь — в хорошо нам знакомом белом платьице, с капором в руке, каштановые волосы в беспорядке разметались по плечам. Теперь она в пяти тысячах миль — все равно что на том свете! Но что ж с того? В эту секунду она рядом с нами, и мы можем заглянуть в ее смеющиеся глаза, услышать ее голос. Она исчезнет за поворотом у опушки, и мы останемся одни; тени наползут на поля, и ночной ветер со стоном прошелестит мимо. Призраки! Они всегда с нами и навсегда останутся с нами, пока печальный старый мир отвечает эхом на плач давних расставаний, пока жестокие корабли уплывают за великий океан, пока тяжесть холодной земли давит на сердца наших любимых.

Впрочем, без привидений мир был бы гораздо печальнее. Приходите к нам, призраки прошлой любви! Призраки товарищей по детским играм, возлюбленных и старых друзей — все вы, смеющиеся мальчики и девочки, приходите к нам, побудьте с нами, ибо в мире так одиноко, а новые друзья и приятели не похожи на старых, мы не можем их любить, — и даже смеяться с ними не можем — так, как когда-то любили вас и смеялись с вами. Когда мы гуляли с вами, дорогие призраки нашей юности, мир был весел и полон ярких красок, а теперь он постарел, и мы устали, и лишь вы возвращаете нам яркость и свежесть.

Память обладает удивительным даром воскрешать призраки. Подобно замку с привидениями, в ее стенах вечно отдаются эхом шаги невидимых ног. Сквозь разбитые оконные переплеты мы видим мимолетные тени мертвых, и самые печальные из них — наши собственные.

Ах, эти юные свежие лица, на которых отражаются честь, истина, чистые благородные мысли и мечтания, с каким укором они смотрят на нас ясными глазами!

Бедняги, боюсь, у них есть серьезные причины для печали. Со дней безусой юности в наши сердца проникли ложь, лукавство и неверие — а мы-то мечтали стать великими и безупречными.

Хорошо, что нам не дано заглянуть в будущее. Мало кто из тех, кому сегодня четырнадцать, не будет стыдиться себя, когда им исполнится сорок.

Я люблю иногда поговорить с тем странным мальчиком, которым я был много лет назад. Я думаю, ему это тоже нравится, потому что он частенько заглядывает ко мне вечерами, когда я сижу наедине со своей трубкой, прислушиваясь к шепоту огня в камине. Я вижу его серьезное личико сквозь поднимающиеся вверх клубы табачного дыма и улыбаюсь ему, а он улыбается в ответ, серьезной и старомодной улыбкой. Мы болтаем о прошлом, и время от времени он берет меня за руку, и мы проскальзываем сквозь почерневшие прутья каминной решетки в дымные раскаленные пещеры той страны, что лежит за огнем камина. Там мы находим былые дни и вместе бродим по ним, а по дороге он рассказывает мне о том, что думает и чувствует. Иногда я посмеиваюсь над ним, а потом жалею об этом: он так серьезен, что мне стыдно вести себя легкомысленно. Кроме того, следует выказывать должное уважение к тому, кто старше тебя, а ведь он был мной задолго до того, как я стал самим собой.

Поначалу мы не столько разговариваем, сколько разглядываем друг друга. Я поглядываю сверху вниз на его кудрявые волосы и синий бантик, а он смотрит на меня искоса, поспешая рядом. И почему-то мне кажется, что застенчивые глазенки не совсем одобряют то, что видят, и он слегка вздыхает, как будто разочарован. Однако чуть позже его застенчивость исчезает, и он принимается болтать без умолку. Он рассказывает мне свои любимые сказки, и что у него есть морская свинка, и что папа говорит, будто в сказках все придумано — представляете, какая жалость? Ведь он так хотел стать рыцарем, и биться с драконом, и жениться на прекрасной принцессе. К семи годам он смотрит на жизнь более практично и мечтает стать лодочником и заработать много денег. Может быть, это следствие любви, которую он теперь испытывает к юной леди из молочной лавки. (Благослови Господь ее маленькие ножки, какого бы размера они ни были сейчас!) Похоже, он очень привязан к ней, ведь он подарил ей свое главное сокровище, а именно огромный карманный ножик с четырьмя ржавыми лезвиями и штопором, который каким-то невероятным образом все время выворачивается наружу и норовит воткнуться в ногу своему обладателю. Юная леди, обладая нежной натурой, обнимает его за шею и целует, не сходя с места, прямо у лавки. Однако глупый мир (в лице мальчишки из соседней табачной лавки) насмехается над такими проявлениями любви. И тогда мой юный друг, как и положено, собирается дать в глаз мальчишке из табачной лавки, но терпит неудачу и сам получает в глаз от мальчишки из табачной лавки.

А потом наступают школьные годы с их горькими огорчениями и восторженными воплями, с их веселыми проказами и горючими слезами, орошающими противные учебники латыни и дурацкие старые тетради. Я твердо уверен, что именно в школе мой юный друг наносит своему здоровью непоправимый вред, пытаясь овладеть немецким произношением, и именно в школе он узнает, насколько важны для французов перья, чернила и бумага, ведь первый вопрос, с которым французы обращаются друг к другу при встрече, — «У вас есть перья, чернила и бумага?». Как правило, ни того, ни другого, ни третьего не оказывается, и второй француз отвечает, что все это есть у дяди его брата. Однако первого нисколько не интересует дядя брата, и он хочет знать, есть ли требуемое у соседа матери второго? «У соседа моей матери нет ни перьев, ни чернил, ни бумаги», — отвечает второй, слегка раздражаясь. «А у ребенка твоей садовницы есть перья, чернила и бумага?» — этим вопросом первый ставит второго в тупик. Когда все устанут искать перья, чернила и бумагу, выясняется, что у ребенка садовницы их тоже нет. Подобное открытие заставило бы замолчать любого, но только не составителя упражнений по французскому языку — это бесстыдное создание такими мелочами не проймешь. Ему и в голову не приходит принести извинения, зато он сообщает, что у его тети есть горчица.

Так и проходит юность, за приобретением более или менее бесполезных познаний, которые вскоре с облегчением забыты. Школьное здание из красного кирпича постепенно исчезает из виду, и мы выходим на главную улицу мира. Мой маленький друг уже не маленький. Короткая курточка превратилась во фрак; помятая кепка, весьма полезная в качестве носового платка, чашки и орудия нападения, стала высоким блестящим цилиндром; вместо карандаша во рту сигарета, дым от которой ему мешает, попадая в нос. Чуть позже, чтобы выглядеть более стильно, он пытается курить сигару — большую черную гаванскую сигару. Попытка не идет ему на пользу, потому что впоследствии я обнаруживаю своего юного друга склонившимся над ведром на кухне и торжественно обещающим себе никогда в жизни не курить.

А теперь его усики становятся почти заметны невооруженным глазом, поэтому он немедленно принимается заказывать бренди с содовой и воображает себя мужчиной. Он говорит о «двух к одному против фаворита», называет актрис «малышка Эмми», «Кейт» и «крошка», бормочет о «проигрыше в карты вчера вечером» таким тоном, будто спустил тысячи фунтов, хотя на самом деле речь скорее всего идет о сумме в шиллинг и два пенса. А также, если мне не изменяет зрение — в стране воспоминаний всегда царит полумрак, — он надевает монокль и в результате спотыкается на каждом шагу.

Его родственницы женского пола, весьма обеспокоенные подобным поведением, молятся за него (благослови Господь их добрые сердца!) и предвидят судебные заседания и казнь через повешение в качестве единственно возможного результата столь безрассудного и разгульного образа жизни; предсказание первого учителя о том, что этот мальчик плохо кончит, достигает размеров священного пророчества.

В этом возрасте мой юный друг смотрит на представительниц противоположного пола с высокомерным презрением, полон уверенности в себе и снисходителен ко всем пожилым друзьям семьи. Надо признаться, что в целом он доставляет окружающим немало хлопот.

Впрочем, так продолжается недолго. Вскоре влюбленность лишает его самоуверенности. Я вижу, что теперь он носит слишком тесные ботинки и тщательно укладывает прическу. Он гораздо чаще читает стихи и держит словарь рифм в изголовье кровати. Каждое утро служанка находит на полу клочки бумаги, на которых написано «любовью он жестоко уязвлен», «твой кроткий взгляд — любовный яд» и прочие давным-давно спетые песни, которые юноши так любят петь, а девушки — слушать, изящно потряхивая головкой и притворяясь, что ничего не слышали.

С любовью, похоже, все не так гладко, поскольку мой бедный юный друг начинает больше гулять пешком и меньше спать, что не идет ему на пользу, а на его лице читается что угодно, кроме свадебного пира и счастья на всю оставшуюся жизнь.

И на этом он исчезает: тот маленький мальчик, который вырос, пока мы гуляли вместе, ушел.

Я остался один, и дорога покрыта мраком. Спотыкаясь на каждом шагу, я кое-как иду вперед — не все ли равно, как идти и куда, если путь никуда не ведет и в темноте не разглядеть дороги?..

Впрочем, наконец наступает утро, и я обнаруживаю, что вырос в самого себя.

© Перевод О. Василенко

И снова досужие размышления

Об искусстве принятия решений

— Итак, что посоветуешь, дорогая? Видишь ли, с красным я не смогу носить шляпку цвета фуксии.

— Тогда возьми серый.

— Ты права, серый гораздо практичнее.

— Хорошая материя.

— И оттенок приятный. Обычно серый такой скучный цвет!

— Зато спокойный.

— И все же в красном теплее, особенно в холодный день, верно, дорогая?

— Тогда бери красный. Красный тебе к лицу.

— В самом деле?

— Особенно когда раскраснеешься на морозе.

— Ах, это существенный недостаток. Думаю, серый все же приличнее.

— Остановились на сером, мадам?

— Наверное. А ты что скажешь, дорогая?

— По мне так серый хорош.

— И носится лучше, а в сочетании с… Постойте, вы режете?

— Собираюсь, мадам.

— Нет-нет, не спешите! Дайте еще раз взглянуть на красный. А знаешь, дорогая, что мне пришло в голову? Моя шиншилла будет превосходно смотреться на красном фоне.

— Согласна.

— Ты ведь помнишь мою шиншиллу?

— Тогда бери красный.

— Да, но есть еще шляпка цвета фуксии…

— Тебе не с чем ее носить?

— Совершенно не с чем! Она просто создана для серого!.. Нет, беру серый. Серый очень приличный, очень ноский цвет.

— Четырнадцать ярдов, мадам?

— Да-да, четырнадцати хватит, я решила добавить к нему… Постойте! Дорогая, если я возьму серый, мне будет не с чем надеть черный жакет!

— Разве черный не сочетается с серым?

— Не так хорошо, как с красным.

— Тогда бери красный, он же тебе нравится?

— Серый мне нравится больше, но приходится думать разом о стольких вещах!.. О Боже, ваши часы спешат?

— Нет, мадам, всегда отстают на десять минут.

— Мы обещали мадам Дженнауэй быть у нее в начале первого. Ох уж эти покупки! Когда мы вышли, дорогая?

— Кажется, около одиннадцати.

— В половине одиннадцатого, теперь я вспомнила! А ведь собирались выйти в половине десятого… Как летит время!

— Боюсь, за два часа мы не сильно продвинулись.

— Я столько всего задумала! И, как назло, теперь мы опаздываем к мадам Дженнауэй. Мой кошелек у тебя, дорогая? Ах нет, вот он.

— Так что ты решила: красный или серый?

— Ох, запамятовала. По-моему, минуту назад я хотела взять серый, а потом передумала… да, вспомнила, беру красный. Красный, и точка. Ах нет, серый!

— Ты ведь остановилась на красном, дорогая.

— Ах да, верно! От этих магазинов голова идет кругом! Иногда я совсем теряюсь.

— Значит, красный, мадам?

— Да-да, хватит перебирать. Как ты полагаешь, дорогая? А у вас нет других оттенков красного? Какой-то он вульгарный!..

Приказчик напоминает покупательнице, что из всех оттенков красного она сама выбрала именно этот.

— Что ж, так и быть, беру, — вздыхает покупательница, словно бремя земных забот свалилось с ее плеч. — Проторчала тут целое утро…

Однако за порогом магазина она немедленно находит три категорических возражения против красного и четыре неопровержимых аргумента в пользу серого. Не стоит ли вернуться и обменять материю?

Подруга, которой хочется обедать, не согласна.

— Ненавижу делать покупки, — вздыхает покупательница. — Вечно приходится решать на ходу!

И клянется, что больше в этот магазин ни ногой.

Мужчины могут сколько угодно потешаться над бедной дамой, но сами мы не лучше. Признайся, мой ироничный читатель, неужели тебе не приходилось стоять перед раскрытым шкафом, гадая, в каком наряде ты выглядишь более импозантно? Возможно, в этом твидовом пиджаке — он так эффектно подчеркивает твои широкие плечи? Или в том, старомодном черном, который больше пристал мужчине, чей возраст — чего греха таить — приближается к тридцати? Или в костюме для верховой езды? Помнишь, она заметила, как идут Джонсу бриджи и сапоги до колен, а говоря начистоту, ноги у тебя куда прямее.

Интересно, кто придумывает эти мешковатые фасоны? Почему портные не стремятся подчеркнуть красоту мужских ног? Вот женщины, те не стесняются выставлять напоказ свои достоинства, а мы, мужчины, становимся все застенчивее. Почему шелковые рейтузы, обтягивающие панталоны и зауженные бриджи вышли из моды? Свидетельствует ли это о нашей скромности, или, напротив, является признаком вырождения?

Я никогда не понимал, за что женщины в нас влюбляются. Уж точно не за внешность. Должно быть, им хватает ума оценить наши превосходные моральные качества. Трудно представить, что дам привлекают твидовые комплекты и черные шерстяные пальто, отложные стоячие воротнички и шляпы-дымоходы. Сила характера — вот что делает нас неотразимыми.

О том, как повезло нашим предкам, я понял однажды на маскараде. До сих пор не уверен, кого я там в точности изображал. Впрочем, какая разница? Помню, что военный мундир немилосердно жал в груди, а головной убор сваливался. Головной убор я кое-как приладил, а чтобы влезть в мундир, в обед ограничился сухариком, запив его половиной стакана воды.

В школе мне случалось получать награды по математике и священной истории. Один литературный критик, ныне покойный, однажды похвалил мою книгу. Мне известно также, что мои поступки несколько раз вызывали одобрение весьма достойных людей, но ни разу в жизни я так не гордился собой, как в тот вечер, когда, застегнув последний крючок, увидел себя в старинном зеркале в пол. Я был невероятно хорош. Звучит самонадеянно, но я выражаю общее мнение. Я являл собой воплощение девичьих грез. Красное сукно, шитое золотым галуном везде, где позволяло место, сияло; там, где место не позволяло, сукно украшали шнуры, позумент и бахрома. Золотые пуговицы и пряжки стягивали меня, шитые золотом кушак и портупея обнимали меня, белые перья овевали меня. С огромным трудом я приладил все, как следовало.

В тот вечер успех у дам позволил мне заглянуть в тайники женской души. Девушки, доселе державшиеся холодно и надменно, робко искали моего внимания. Те представительницы прекрасного пола, которым посчастливилось удостоиться моей улыбки, теряли головы и задирали нос перед подругами. Барышни, не имевшие чести быть мне представленными, дулись на более удачливых товарок. Одна милая девушка, с которой я просидел два танца (впрочем, сидела она, я стоял рядом в самой изящной позе — портной не велел мне садиться), серьезно пострадала от моей неотразимости. Ее жених, отличный малый, сын торговца хлопком, мог стать ей превосходным мужем. Угораздило же беднягу вырядиться на маскарад пивной бутылкой!

Наверное, к лучшему, что старые фасоны вышли из моды. Неделя такого поклонения — и что стало бы с моей природной скромностью?

Почему в наш скучный век маскарады утратили притягательность? Ведь детское желание наряжаться и воображать себя кем-то другим нас не покинуло. Разве не утомительно всегда быть самим собой?

Однажды за чаем в шумной компании мои приятели поспорили, способны ли мы поменяться друг с другом местами; нищий с миллионером, гувернантка с принцессой, но так, чтобы в придачу к внешним обстоятельствам и окружению получить здоровье и нрав, сердце и душу чужого человека, сохранив только память? Никто не осмелился утверждать, что готов к такой авантюре. Кроме одной дамы.

— Ты себя обманываешь, дорогая, — не поверила ее подруга.

— Ничего подобного, — продолжала упорствовать дама. — Я так от себя устала, что с радостью поменяюсь местами даже с тобой.

В молодости я мучительно искал свою дорогу в жизни. В девятнадцать каждый ее ищет, а в тридцать девять радуется, что судьбе было недосуг осуществить его юношеские мечты.

Начитавшись советов для юношей, я обнаружил, что все в моих руках: захочу, стану сэром Ланселотом, или профессором Тейфельсдреком, или Яго. Пойду по жизни с улыбкой или с мрачной гримасой. Примеры для подражания я нашел в книгах. В те времена Байрон еще был в чести у юношества, и мои ровесники примеривали маску разочарованного страдальца, уставшего от жизни и склонного к длинным внутренним монологам. Я решил последовать их примеру.

С месяц я корчил угрюмые мины, а если улыбался, то горькой ухмылкой того, чье сердце навеки разбито. Недалекие умы терялись в догадках.

— Мне это знакомо, — сочувственно кивали доброхоты, — я и сам порой не знаю, куда себя деть, особенно когда погода меняется.

И предлагали мне бренди и имбирь.

Вообразите, легко ли юноше, молчаливо изнывающему под бременем тайной печали, переносить дружеские похлопывания по плечу и рассуждения о том, что его возвышенная тоска происходит оттого, что сегодня он встал не с той ноги?

Существовали препятствия и практического свойства. Прежде всего байроническому герою полагается слыть сверхъестественно распутным, но суровая грамматика жизни не знает сослагательного наклонения. Чтобы всерьез потакать своим порокам, придется раскошелиться. Соблазнить и бросить самую даже непритязательную девицу в наши дни стоит денег. В суде любви беднякам не дают послаблений; так и для байронического героя бедность не оправдание.

«Утопить остаток рассудка в вине»? Однако желательно, чтобы вино было разлито по тонким бокалам. Топить печаль в токайском весьма романтично, но если кошелек позволяет заливать тоску лишь дешевым виски и разбавленным пивом, грешить уже не так заманчиво.

К тому же я убежден, что при ближайшем рассмотрении грех непривлекателен, даже в самых утонченных проявлениях. При солнечном свете порок отвратителен и гадок. В произведениях искусства грязные лохмотья смотрятся весьма живописно, но в жизни их смрад не радует того, кто принужден их носить. Слабость характера может толкнуть человека на путь греха, — но никто не захочет упасть в этот омут в здравом уме.

Неудивительно, что вскоре я устал разыгрывать угрюмого страдальца и нашел пример для подражания в новом герое — добродушном кутиле и проказнике. Он ввязывался во все драки, флиртовал с актрисами, срывал дверные молотки, гасил фонари и неизменно обводил вокруг пальца раззяв-сторожей. Женщины в книге были от него без ума. Чем же я хуже? Почему я не могу флиртовать с актрисами, гасить фонари, дразнить полицейских и быть предметом обожания прекрасных дам?

Хотя со времен, описанных в книге, Лондон стал другим, не все подвластно переменам, и прежде всего женское сердце. Бои за деньги канули в Лету, но остались боксерские поединки на задворках Уайтчепела. И если никто уже не стравливает бойцовых петухов на потребу публике, то в подвале у реки джентльмен еще может ради спортивного интереса поставить два пенса на терьера-полукровку против крысы.

Впрочем, мне не удавалось возродить дух бесшабашного веселья, которым были пронизаны приключения моего героя. В тех злачных местах, где я теперь пропадал, в воздухе висела застарелая табачная вонь и вечная угроза полицейской облавы. Наутро я мог с полным правом воскликнуть словами моего прототипа: «Черт меня дернул свалять вчера дурака!»

Однако и на этом пути нехватка средств мешала развернуться в полную силу. Даже заштатные боксерские бои и травля крыс в трущобах Розерхита ударяют по карману, если ты единственный джентльмен среди зрителей и окружающие ждут, что ты не посрамишь свое сословие.

Мне можно возразить, что лазать по столбам и гасить газовые фонари — занятие, не требующее вложений (разумеется, если вас в процессе не застукали), но и оно быстро приедается. Да и современные лондонские фонари не слишком приспособлены для этой забавы. Уцепиться не за что, грязь липнет к рукам, и к третьему фонарю вас начинает одолевать стойкое отвращение к подобному времяпрепровождению и желание немедленно залезть в горячую ванну.

Шутки над полицейскими тоже порой выходят боком. Впрочем, возможно, я не слишком продвинулся в этом искусстве, чтобы судить. Теперь я понимаю, что окрестности Ковент-Гардена и Грейт-Мальборо-стрит не самое удачное место. Нахлобучить шлем на глаза торопыге-полицейскому — отличная шутка. Пока он бьется с непослушным головным убором, вы успеваете, отпустив несколько острот, скрыться из виду. Однако задача становится куда сложнее, если вас угораздило заняться этим в районе, где на площади в дюжину квадратных ярдов ошиваются три полицейских. Попробуйте проделать это упражнение с одним из них, когда двое других зорко следят за вами из-за угла. К тому времени, как вы преодолеете Тичфилд-стрит и дважды обогнете Оксфорд-маркет — а отряд представителей закона, усиленный подоспевшим подкреплением, только начнет входить во вкус погони, — вы наверняка решите, что шутка слегка затянулась.

Пока вы будете проноситься по Ганновер-сквер, в голове невольно возникнут сцены завтрашнего суда. Вас обвинят в том, что вы, находясь в состоянии опьянения, вели себя неподобающе. Не станете же вы объяснять мировому судье, что подражали любимому литературному герою! Вы заплатите обычные сорок шиллингов штрафа, а когда в следующий раз позвоните Мэйфилдам, окажется, что дочек нет дома, а миссис Мэйфилд, добрейшая женщина, относящаяся к вам как к сыну, будет наседать на вас, пока вы не дадите клятву, что завтра же возьметесь за ум.

Хвала молодости и спортивному сложению, в районе Ноттинг-Хилл вам удастся оторваться от преследователей, и, чтобы не рисковать, вы вернетесь домой в Блумсбери через Кэмден-Таун и Ислингтон.

Клятва, данная мной провидению субботним утром на водосточной трубе скромного домика на задворках Сохо, излечила меня от пристрастия к подобным проказам. «Только дай мне выбраться отсюда, и больше никаких проказ». Провидение вняло моим мольбам. Выбираться, впрочем, пришлось с приключениями: разбитое стекло на крыше и три газовых фонаря, два часа в угольном подвале и соверен слуге за одолженное пальто до пят. Оказавшись дома, я подверг осмотру то, что от меня осталось, и решил, что провидение могло бы исполнить свою часть договора более ревностно. Впрочем, я не стал пересматривать условия сделки, ибо решил, что отныне девизом моей жизни будет простота.

В поисках нового примера для подражания мой взор обратился к немецкому профессору, который как раз входил в моду. Его длинные до плеч волосы выглядели не слишком опрятно, зато сердце было как сталь, а временами — чистое золото. Остальные персонажи книги судили о нем по внешности и речам на ломаном английском — а говорил он обычно про покойную матушку и сестренку Лизу — и не находили профессора интересным, не догадываясь о его золотом сердце.

Самой сильной привязанностью профессора была хромая собачка, которую он спас, отбив ее у толпы озверевших мерзавцев. Когда профессор не изъяснялся на ломаном английском, он играл с любимой собачонкой.

Впрочем, в чем профессор был докой, так это в спасении героинь от неминуемой гибели. Он проявлял чудеса героизма, останавливая понесших лошадей. Это свойство, вкупе с ломаным английским и хромой собачкой, делало его поистине неотразимым.

Мне он показался существом мирным и дружелюбным, и я решил ему подражать. Стать профессором мне не улыбалось, но ничто не мешало отрастить волосы до плеч, несмотря на протесты окружающих, особенно малолетних хулиганов. Однако попытка обзавестись хромой собачкой потерпела неудачу. Одноглазый собачник у Севен-Дайалс, к которому я обратился, потеряв всякую надежду, предложил за дополнительные пять шиллингов самому сломать ногу собаке, но на это я не пошел.

Однажды поздним вечером я приметил на улице убогую дворнягу. Пес не хромал, но явно находился на последнем издыхании. Понимая, что вряд ли мне представится другой случай, я привел его домой и стал заботиться о нем, как родная мать. Однако, судя по всему, перестарался. Под конец пес так окреп, что с ним не стало сладу. Привыкший к вольной жизни на улице, мой питомец не поддавался дрессировке и стал грозой округи. Его любимым развлечением было гонять соседских цыплят и таскать кроликов из мясной лавки, а для разнообразия душить котов и пугать детей, с лаем крутясь у них под ногами. Иногда я был готов собственноручно переломать ему ноги, если, конечно, удастся его поймать. Обладание этим бесценным экземпляром собачьей породы не подняло меня в глазах окружающих. Вместо того чтобы восхищаться мной за то, что я вы́ходил бездомного песика, соседи грозились утопить мерзавца, если я не позабочусь об этом сам. Он окончательно испортил мой светлый образ — согласитесь, трудно изображать юношу с золотым сердцем, стоя посреди дороги и швыряясь камнями в собственную собаку, не понимающую другого обращения.

Кроме того, подражать профессору мешала острая нехватка обезумевших лошадей. Как назло, лошади в нашем предместье отличались покладистым нравом. Лишь однажды мне представилась возможность пойти по стопам профессора. Возможность как раз для новичка, ибо эта кобыла не слишком походила на взбесившуюся. Пожалуй, она и сама не догадывалась, что понесла. Как выяснилось позже, у нее вошло в привычку, не дождавшись хозяина у «Розы и короны», самостоятельно трусить по направлению к дому.

Лошадь скакала со скоростью примерно семь миль в час, поводья болтались по бокам, но только я изготовился схватить ее под уздцы, как меня оттеснили два неведомо откуда взявшихся полицейских.

Однажды из окна третьего этажа мне довелось наблюдать, как трое храбрецов останавливали понесшую лошадь. Они вышли на середину дороги и заняли позицию. Из окна я не видел их лиц, но позы свидетельствовали о запредельной смелости. Первый гордо стоял на проезжей части, широко раскинув руки, пока расстояние между ним и лошадью не сократилось до двадцати ярдов. Так как лошадь сворачивать не собиралась, ему пришлось отскочить на тротуар, где он и остался стоять, укоризненно глядя ей вслед.

Второй храбрец не стал медлить и живо скользнул в соседний переулок, где и скрылся из виду. Третий что-то крикнул лошади, когда та с ним поравнялась. Полагаю, он дал ей разумный совет, однако лошадь была так увлечена, что не расслышала.

После чего первый и третий храбрецы сошлись вместе и обсудили происшествие. Наверняка сетовали на лошадиную глупость и гадали, обойдется ли без телесных повреждений.

Я успел забыть персонажей, которым стремился подражать в те далекие времена. Один из них — прямой, открытый и честный малый, привыкший говорить правду в лицо, — навлек на меня кучу неприятностей.

Впрочем, я знавал малого, который умел извлекать пользу из своего прямодушия. Он с силой хлопал ладонями по столу и восклицал:

— Хотите, чтобы я вам льстил? Не дождетесь! Джим Комптон не таков! Только знайте, что столько мастерской игры мне слышать не доводилось. Я не говорю, что ваша дочка — гений, но Лист и Метцлер ей в подметки не годятся. Таково мое честное и непредвзятое мнение, и мне плевать, если кому-то оно придется не по нутру.

— Как приятно иметь дело с человеком, — умилялись родители юной пианистки, — который говорит то, что думает!

Последнюю роль, которую я на себя примерял, поначалу я счел легкой. Юноша, предмет всеобщего восхищения, славился тем, что всегда был самим собой. Остальные бесконечно меняли маски, притворялись и обманывали, а он никогда не пытался казаться никем иным.

Решив последовать его примеру, я, впрочем, тут же столкнулся с вопросом: какова она, моя истинная сущность?

Этот вопрос мучает меня до сих пор. Кто я? Полный негодования ко всему низменному герой, шествующий по жизни с гордо поднятой головой и бестрепетным сердцем? Или жалкий трус, неспособный видеть дальше своего носа, выбирающий окольные пути, вздрагивающий при каждом шорохе, робеющий перед силой, бегущий страданий? Впрочем, дорогой читатель, я не стану смущать тебя описанием этого убогого создания, этого бракованного образца человеческой породы. Да ты и не поверишь мне, только ужаснешься, что в наши дни землю топчут подобные ничтожества. Лучше вам, сэр, и вам, мадам, не знать об их существовании.

Я философ, с улыбкой встречающий и грозу, и солнечное сияние. Только когда все идет не по-моему, когда глупые и злые люди творят свои глупые и злые дела, нарушая мой покой, я выхожу из себя.

Вслед за Гейне я называю себя рыцарем Грааля, поборником правды, почитающим женщин, уважающим всех людей без остатка, готовым положить жизнь на алтарь добра и справедливости.

А вот я уже в неприятельском лагере, под черными знаменами (должно быть, генералы с обеих сторон вечно удивляются количеству перебежчиков). Женщины годны лишь на то, чтобы быть игрушками в руках мужчин. Люди — голодные псы, готовые сожрать друг друга за миску костей. Бей первым, иначе побьют тебя. Что есть правда, как не скрытая ложь?..

И снова я — воплощение доброты. Я готов поцелуями стереть слезы на твоих впалых щеках, моя бедная сестра, готов любовью осветить твой одинокий путь. Я готов впрячься в твое ярмо, мой терпеливый брат, и облегчить тяжесть, что давит тебе на плечи в бесконечном блуждании по проторенным тропам. И тогда ты, привыкший к свисту бича и скудной пайке сена, расскажешь мне о полях твоей юности, где ты когда-то резвился, и о блестящих скачках, в которых побеждал. А маленьких чумазых сорванцов, глядящих на меня исподлобья, я прижму к сердцу и расскажу им сказку. Мы оставим старый мир, где правит печаль, и уйдем в страну грез, и там вы станете принцами и принцессами, и познаете истинную любовь.

Но снова себялюбивый и жадный человек выступает вперед, рядится в мои одежды. Он, разменявший жизнь по мелочам, алчущий богатства, денег, еды, нарядов и наслаждений для себя одного, — это он возомнил себя центром вселенной. Послушать его, так мир создан исключительно ради его удовольствий. Он суетится, пихается, тянет руки, промахивается, клянет небеса за несправедливость, а прочих людей — за то, что топчутся под ногами. Надеюсь, он нечасто выходит вперед. Однако он настаивает, что он и есть я, а я — сентиментальный болван, который вечно спутывает его планы. Иногда мне удается вырваться из-под его гнета, но он всегда возвращается, и я становлюсь им. Нет ничего мучительнее, чем сомневаться в себе.

© Перевод М. Клеветенко

О том, как вредно не получать желаемое

Давным-давно, дорогой читатель, когда мы были молоды, феи обитали в чашечках розовых бутонов, а лунные лучи пружинили под ангельскими шагами, жил на свете один добрый и мудрый человек. Однако жить ему оставалось недолго, ибо добрый человек приготовился умирать. В ожидании последнего суда он размышлял о прожитом. Сколь прямее мог быть его жизненный путь, не соверши он тех ошибок и безрассудств, что принесли ему и его близким столько горестей.

— Горе мне, — печалился добрый человек, — ах, если б я мог прожить жизнь заново, понимая все то, что понимаю сейчас!

Не успел он произнести эти слова, как ощутил слабое дуновение. Решив, что Тот, кого он ждал, пришел за ним, старик приподнялся на кровати и едва слышно промолвил:

— Я готов!

Но чья-то рука мягко толкнула его назад, а голос произнес: «Не спеши, ибо я принес не смерть, а жизнь. Твое желание исполнится. Ты проживешь отпущенный тебе срок заново, отягощенный жизненным опытом. Посмотрим, сумеешь ли ты им воспользоваться во благо. Я не прощаюсь».

И тогда умирающий уснул, а проснувшись, обнаружил себя младенцем на руках любящей матери, однако теперь он помнил все, что успел понять в прошлой жизни.

Он жил, любил и трудился. А когда снова пришел его черед умирать, ангел склонился над усталым старцем и спросил:

— Итак, ты доволен?

— Доволен, — отвечал старик. — Пусть же придет смерть.

— Теперь ты понял?

— Я понял, что опыт — память странника о путях в неведомую страну. Моей мудрости хватило лишь на то, чтобы пожать плоды новых сумасбродств, а знание часто уводило меня от блага. Я не совершил старых ошибок затем лишь, чтобы совершить новые, только пришел к ним другой дорогой. Стремясь избегнуть потерь, я прозевал радости. Я хотел счастья, но не знал, что счастье неотделимо от горя. А теперь позволь мне оставить этот мир и узреть то, что ждет за гробом.

Ангелы прежних дней мало отличались друг от друга — от их даров человеку выходили одни неприятности. Возможно, я себя переоцениваю, но явись такой ангел ко мне и предложи исполнить самое заветное желание, я бы с ним не церемонился.

— Забирай свой мешок с подарками, — сказал бы я ему (не спорю, грубовато, зато искренне), — и убирайся прочь. Мне ничего от тебя не нужно. От твоих чудесных даров одни неприятности, а уж их-то я и сам наживу. Не знаю, что ты задумал, да и знать не желаю, так что ищи другого простака!..

Вспомни Мидаса! Что за скверную шутку вы с ним сыграли! Словно какие-нибудь судебные крючкотворы, притворились, что не поняли беднягу, извратили его слова. Право, стыдно смотреть, как вы околпачиваете доверчивых смертных, словно у них мало своих забот. А затея с тремя желаниями? Должно быть, проворачивая ее, вы веселились от души. Нет чтоб найти себе какое-нибудь достойное занятие!

Я привык жить своим умом и немало прочел о волшебных уловках. Так что меня не обманешь, я не нуждаюсь в ваших благодеяниях. Мне они ни к чему. А если понадобятся, я не стану прибегать к помощи фей. Ты знаешь, о каких благодеяниях я толкую — о тех, что с первого взгляда вовсе не кажутся нам таковыми, что бы ни твердили нам окружающие, но по сути и есть настоящее благо. Его не сравнить с твоими призрачными дарами. Ступай прочь и не вздумай меня чем-нибудь облагодетельствовать — я просто швырну твой дар тебе вслед.

Кажется, я достойно ответил всем этим феям, ангелам и прочему волшебному сброду. Кто-то же должен взять на себя этот труд, иначе скоро от них совсем проходу не станет. Детей за порог не выпустишь! И сам-то никогда не знаешь, какая пакость на уме у фей, а что взять с бедных малюток?.. Удивляюсь, что до сих пор никто не додумался вывалять некоторых из этих зловредных существ в смоле и перьях!

Вряд ли история Золушки так проста, как выглядит на первый взгляд. После кухни с жестким каменным полом и тараканами королевский дворец должен был показаться ей раем. На год или два. А принц? Такой любящий, внимательный и нежный! Надолго ли его хватило? Понимаете, он же принц, выросший при дворе, где семейные ценности не в чести, а она — Золушка. Да и со свадьбой молодые поспешили. Не спорю, она славная барышня, и все-таки, наверное, его высочество действовал под влиянием минуты. Изящные миниатюрные ножки в волшебных туфельках протоптали тропинку к его сердцу. Ах, как они сверкали, как блестели! И как было не поддаться обаянию и непосредственности милой девушки, такой искренней и нежной на фоне чопорных придворных дам, — лилия среди тюльпанов. Как она затрепетала, когда принц взял ее дрожащую ручку! Сколько тайн скрывалось за стыдливо опущенными ресницами! А музыка — ноги сами идут в пляс, поневоле в кого-нибудь влюбишься! В довершение всего таинственная незнакомка исчезла так же стремительно и загадочно, как и появилась. Кто она? Откуда взялась? Что за тайна ее окружает? Неужели она так и останется мимолетной грезой? Неужели сердцу суждено вечно томиться сожалениями? Нет, Бога ради, она не фантазия, она земная женщина. А вот и доказательство — ее туфелька, такая крошечная, такая изящная! Прижать ее к губам и расцеловать! Да и туфелька так мала, что легко умещается за пазухой камзола и можно не расставаться с ней ни на миг! Чья это ножка — женщины, феи или ангела? Обыщите хоть все королевство, но найдите эту девушку! Хвала богам, у нас есть ее туфелька.

«А если девушка не та, за кого себя выдает? Если она низкого рода?» Ах, оставьте, лорд-канцлер, старый вы ворчун! Только посмотрите на туфельку! Женщина, которой она придется впору, — истинная принцесса, благороднейшее на свете существо, и лишь ваши слабые глаза не способны разглядеть ее царственного величия. Ступайте же и переройте все королевство сверху донизу! Венерой клянусь, да будь она хоть дочерью свинопаса, — завтра же она станет нашей супругой, если, конечно, согласится принять руку, сердце и королевство в придачу.

Не слишком разумный способ устроить свою судьбу, не находите? Но принц всего лишь человек, к тому же он так молод! Вспомните себя в его годы. Бедняжка, разве виновата она в своем невежестве? Напротив, удивительно, что она не круглая дурочка — кто занимался ее образованием, ведь бедная девушка трудилась, не разгибая спины! Жизнь на кухне, среди грубых торговцев и крестьян, не способствует развитию интеллекта. Кто упрекнет ее за робкий нрав и недалекость? Только не мы, при нашем добросердечии и широте суждений! И потом, она предана нам всей душой!

Да, ее родня весьма назойлива: тесть еще полбеды, он малый покладистый, хотя и простоват, да и выпить не дурак, а теща с ее вульгарными уродинами-дочками и впрямь истинное наказание. Как бы то ни было, мы не должны забывать, что теперь они — наша родня; да они и не позволят нам забыть. Что ж, мы знали, на что шли, могло быть и хуже. Хорошо хоть Золушка не ревнива.

И вот приходит день, когда она остается одна в своих великолепных покоях. Придворные разъехались в роскошных каретах, лорд-канцлер удалился, отвесив низкий поклон. Лейб-гвардейцы и камеристки мирно спят. Фрейлины пожелали госпоже доброй ночи и, шушукаясь и хихикая, выплыли из спальни. Часы пробили полночь, час, два, а шагов все не слышно. А ведь когда-то они раздавались, не успевали фрейлины выскользнуть за дверь. В те времена нахалкам и в голову не приходило шушукаться у нее за спиной.

Наконец дверь открывается, и входит принц. Кажется, он не рад, что жена бодрствует.

— Прости, милая, дела одолели. Этот государственный совет вечно заседает допоздна.

Принц засыпает, а Золушка тихонько плачет в подушку с вышитым королевским гербом, отороченную кружевной монограммой.

«Зачем, зачем он на мне женился? Я была куда счастливее в своей старенькой кухне. Порой пугали черные тараканы, но со мной всегда был старина кот. А когда мачеха отправлялась с визитами, батюшка тихо звал меня со ступенек лестницы. Мы славно коротали вечер за тарелкой постного супа. Ах, милый папочка, теперь мы так редко видимся! А ведь как приятно было, переделав всю работу, свернуться у камелька и мечтать, что когда-нибудь я стану принцессой и буду жить во дворце. Знала бы я, как все происходит на самом деле! Ненавижу этот противный дворец, где все надо мной смеются — да-да, смеются, а кланяются и расшаркиваются только для виду. А все потому, что я не такая умная, не такая образованная, как они. Ненавижу их, ненавижу этих гордячек, от которых нет проходу. А дворцовые порядки! Любой может войти когда заблагорассудится… Крестная, милая крестная, забери меня отсюда! Отведи в мою кухоньку, верни мой старенький фартук! И я, как прежде, закружусь в танце перед камельком, мечтая о несбыточном!»

Бедная Золушка, уж лучше бы твоя крестная умерила аппетиты и свела тебя с фермером, добрым покладистым парнем без затей, которому не было бы дела до твоей начитанности и который любил бы тебя всем сердцем за миловидность и добрый нрав. Ферма стала бы твоим дворцом, и ты проявила бы себя истинной королевой, бережливой и рачительной. Ты правила бы твердой рукой, и никто из твоих подданных не осмелился бы усомниться в твоих правах, а любимый батюшка, улизнув от сварливой супруги, дымил бы трубкой у твоего очага.

Впрочем, ты недолго наслаждалась бы этим нехитрым счастьем. Теперь-то ты знаешь, что и в жизни принцесс выпадают черные дни. Зато представь, что дворцовая жизнь осталась бы для тебя тайной. И ты, фермерская жена, рассматривала бы в зеркале свое хорошенькое личико, любовалась бы изящными ручками и миниатюрными ножками, и хмурилась, досадуя на жестокую судьбу.

«Джон — добрый малый, души во мне не чает, но…» — вздыхала бы ты про себя, и старые мечты, которым ты предавалась у камелька, приходили бы вновь, и ты досадовала бы на злую судьбу. И напрасно ты недоверчиво качаешь головкой, увенчанной золотой короной! Позволь, я объясню тебе. Ты ведь женщина, а всем нам, что женщинам, что мужчинам, свойственно хотеть того, чем мы не обладаем, а обретя желаемое, неизбежно испытать разочарование. Таков закон жизни, милая Золушка.

Думаешь, ты одна лежишь ничком на полу, орошая слезами каминный коврик? Дорогая принцесса, если бы ты могла заглянуть за каждую штору в этом городе, то увидела бы, что мир — детская, забитая ревущей малышней, которую некому утешить и приласкать. Куклы сломаны и больше не пищат: «Я тебя люблю. Поцелуй меня», когда ты нажимаешь им на живот. От грохота игрушечных барабанов не содрогаются стены. Коробка с чайным сервизом задвинута в угол — никто больше не устраивает кукольных чаепитий на трехногом столике. Оловянная труба не выводит пронзительных звуков, деревянные кубики свалены в кучу, игрушечные пушки взорвались, опалив тебе пальцы. Не плачь, маленькая женщина, утри слезы, маленький мужчина, завтра мы все починим.

И потом, дорогая Золушка, не забывай, что ты живешь в прекрасном дворце, а твоим платьям и драгоценностям позавидует любая. Нет-нет, я не хотел тебя обидеть! Давай начистоту: разве ты не мечтала о них с той же силой, с какой мечтала о любви? Все вы мечтаете о принцах, никак не меньше. Или о выгодной партии с богачом и красавцем, который почтительно кланяется вам на фоне догорающих углей камина. Скажи, чем хуже простой приказчик или мелкий чиновник с тремя фунтами в неделю, если он добродетелен и хорошо воспитан? Таких малых хоть пруд пруди. Пусть они ограничены в средствах, но при известной экономии способны обеспечить семью. Почему всегда принц, Золушка? Какое отношение все эти дворцы и слуги, кареты и лошади, платья и драгоценности имеют к твоей возвышенной мечте?

Нет, Золушка, тебе подавай принца, ты не отличаешься от прочих людей. Вот бедный художник дрожит от холода в продуваемой всеми ветрами мансарде и тоскует о славе. Думаешь, ему не хотелось бы, чтобы слава упала в его объятия золотым дождем, подобно Зевсу, пролившемуся на Данаю? Уверяю тебя, он мечтает об изысканных обедах и огромных сигарах, шубах и бриллиантовых запонках, которые слава захватит с собой.

Помнишь картинку в витринах под названием «Грезы любви»? Прекрасная девушка раскинулась на великолепной, но изрядно помятой кровати (хорошо, если в спальне нет сквозняков!). На лестнице из светового луча, которая спускается с небес, резвятся пухлые купидоны. Двое сорванцов вытряхивают на пол мешок с драгоценностями, четверо держат великолепное платье (или конфекцию, так точнее) с низким вырезом, впрочем, недостаток материала спереди с лихвой компенсируется пышным шлейфом. Кто-то несет шляпные коробки, откуда выглядывают восхитительные токи и модные капоры, кто-то, вероятно, представитель оптовиков, шатается под тяжестью шелковых и атласных отрезов. Купидоны-обувщики предлагают изящные ботинки. Не забыты чулки, подвязки и прочие предметы гардероба, которые мне неловко назвать вслух. Шкатулки и зеркала, перчатки на пуговицах и носовые платочки, булавки и склянки с духами вручил современный бог любви своим посланцам. Вот это практичность и здравый смысл! Храм любви в нынешнем понимании — большой универсальный магазин вроде «Суон и Эдгар», где бог любви служит дежурным администратором, а его мамаша Венера заправляет в отделе готового платья. Олимпийский универмаг «Уайтлиз». Современный Эрос ничего не забыл — даже упитанное сердце на конце стрелы.

Не хочешь ли дать хороший совет этой спящей красавице, а, Золушка?

«Выбрось из головы пустые грезы! Вещи из кладовки ростовщика не принесут тебе счастья. Мечтай о любви, пусть даже твоей мечте не суждено сбыться. Зачем тебе, наследнице веков, эти цветные бусины, эта дребедень? Неужели ты все та же дикарка из девственного леса, согласная отдать свои сокровища первому встречному торгашу? Поверь, дитя, пройдет несколько дней, и их блеск утратит для тебя привлекательность. Берлингтонский пассаж не ведет в рай».

Я и сам готов обратиться с подобной речью к собрату-писателю, юноше, корпящему над конторскими книгами, но в душе мечтающему о славе и богатстве, которые принесет ему писательское ремесло.

«Не надейся, что эта дорога приведет тебя прямиком к счастью. Думаешь, интервью в дешевых газетенках вечно будут тешить твое тщеславие, а восторженные почитательницы никогда не наскучат? Не тешься иллюзиями, что газеты всегда будут с придыханием отзываться о твоих сочинениях, а твое имя не покинет раздел «Знаменитости»? А ты подумал о язвительных критических выпадах, о вечном страхе опуститься до потакания низменным вкусам публики? Думаешь, писательство сильно отличается от каторжного труда?

Лучше построй дом для женщины, которую любишь, собери верных друзей, работай, думай, играй — и обретешь счастье. Беги от благотворительного базара, именуемого «миром искусства и словесности». Пусть другие паясничают и кувыркаются, потешая толпу за полпенса. Оставь их шумный мир с его дешевой мишурой. Тихий летний вечер и далекие звезды ждут тебя прямо за изгородью».

Мы с тобой, Золушка, хорошие советчики, однако прислушаются ли к нашим советам?

«Ах нет, мой принц не таков! Мой будет любить меня вечно, к тому же я знаю, что создана для жизни во дворце. У меня прирожденный талант принцессы!..»

«Спасибо тебе, Золушка, за добрый совет, но вряд ли я им воспользуюсь, ведь мы с тобой такие разные…»

Такой ответ получишь ты, Золушка, а мой юный писатель скажет мне: «Я не удивлен, что писательский труд вас разочаровал, но, видите ли, со мной все иначе. Мнение критиков мне безразлично. Посредственности трудно удержаться на плаву, однако истинный талант всегда найдет свою дорогу. Благодарю за совет, и счастливо оставаться».

Милая Золушка, давай признаемся, что, раздавая направо и налево превосходные советы, мы лукавим. Мы привыкли к своим побрякушкам и не готовы с ними расстаться: ты — с дворцом и короной, я — с шутовским колпаком и смехом, которым толпа встречает перезвон моих бубенчиков. Нам нужно все, что даруют земля и небо. Мы не готовы отвергнуть ни единого блага, и только получив все без остатка, мы будем удовлетворены.

Впрочем, Золушка, тебе грешно жаловаться. Ты изведала счастье. Несколько месяцев дворец казался тебе раем, руки принца обнимали тебя за плечи, его губы приникали к твоим губам — и даже боги бессильны отнять у тебя эти сокровища.

Чем с большей жадностью мы набрасываемся на пирожное, тем быстрее его проглатываем. Настанет день, когда мы подберем последнюю крошку и останемся сидеть перед пустым столом, мучаясь несварением.

Мне хочется верить, что твою историю, Золушка, человечество придумало ради простой морали: будь хорошей, девочка. Учись смиренно принимать испытания. Будь доброй и кроткой, не ропщи на судьбу, и когда-нибудь принц прискачет к тебе на белом коне. Будь храбрым и честным, мальчик. Работай усердно, учись терпеть, и, если будет на то воля Божья, ты заработаешь достаточно денег, чтобы вернуться в Лондон и жениться на хозяйской дочке.

Мы с тобой, добрый читатель, можем преподать этим детям хороший урок. Мы знаем, что путь праведника не ведет к богатству, а скорее уводит в противоположную сторону, иначе как объяснить наши скудные доходы? Честность — самая большая роскошь, которую человек может себе позволить, а добродетель влачит свои дни в скромном жилище на окраине. Возможно, в том и заключается мудрость мира, что сказки необходимы нам как воздух.

Я знаком с одной весьма толковой юной особой. Она умеет читать и писать, знает таблицу умножения на шесть и яростная спорщица. Типичный представитель современного человечества и его отношения к капризам судьбы. Как-то раз мне довелось подслушать разговор моей юной приятельницы с некой достойной дамой, призванной знакомить ее с мудростью мира.

— Сегодня я была примерной девочкой?

— Пожалуй.

— Интересно, сводит ли папа меня в цирк?

— Если и дальше не будешь капризничать, отчего ж не сводить?..

Пауза.

— В понедельник я тоже была паинькой, помнишь, няня?

— Ну, почти…

— Нет, была, была, ты сама так сказала!

— Ладно, была. Ты вела себя лучше, чем обычно.

— А меня не взяли на пантомиму!

— Потому что твоя тетя приехала без приглашения, и папа не смог купить лишний билет.

— Правда?

— Да.

Снова пауза.

— Как думаешь, сегодня тетя приедет?

— Вряд ли, с чего бы ей приезжать?

— Только бы не приехала! Я так хочу в цирк! Видишь ли, няня, если я не попаду в цирк, то сильно разочаруюсь.

Возможно, мир и впрямь мудр, обещая нам цирк. Поначалу мы верим, но с годами, увы, разочаровываемся.

© Перевод М. Клеветенко

Об особой ценности того, что мы намерены сделать

Я помню многое, даже то, что мало кто помнит. И я не жду, что ты, читатель, вступивший в прекрасную пору зрелости, которую беспечная молодость зовет средним возрастом, благосклонно отнесешься к моим воспоминаниям о временах, когда успехом пользовались журналы вроде «Любителя». Цель сего издания была донельзя благородна — привить читателям самостоятельность, научить их зависеть только от себя.

Так, одна из статей повествовала, как изготовить цветочный горшок из консервной банки, другая — как превратить бочонок из-под масла в вертящуюся табуретку для рояля, третья открывала секреты преобразования старых шляпных коробок в жалюзи. Если мне не изменяет память, это провозглашалось основным принципом уважаемого издания — своими руками смастерить что-то из материала, для этого не предназначенного, причем чем менее подходящим кажется материал, тем лучше.

Две страницы автор статьи расписывал, как превратить старую газовую трубу в стойку для зонтов. Не могу представить предмет, менее пригодный для этой цели; ежели таковой нашелся бы, автор непременно поспешил бы поделиться своим открытием с благодарными читателями.

Помню рамы для картин, изготовленные из пробок от имбирного пива. Собираете пробки, находите картину — и дело сделано. Количество пива, выпитого в процессе сбора материала, а равно и воздействие напитка на физическое, духовное и моральное состояние изготовителя рамок, в расчет не берется.

Я подсчитал, что для картины среднего размера требуется сто шестьдесят бутылок. Вряд ли после такого количества пива кто-нибудь способен сохранить интерес к изготовлению рамок, не говоря уже о самой картине. Впрочем, этот аспект меньше всего занимал «Любителя».

Один знакомый юноша, сын садовника сестры, как описал бы его дружище Оллендорф[13], набрал достаточно пробок, чтобы сделать рамку для дедушкиного портрета. Результат, мягко говоря, не впечатлял, да и жена садовника не пришла в восторг от творения сына.

— Зачем все эти пробки вокруг дедушки? — спросила она.

— Это же рамка! — последовал возмущенный ответ.

— Вижу, что рамка, но почему из пробок?

— Так написано в журнале.

Пожилую даму не удовлетворил ответ сына.

— Теперь портрет совсем не похож на папу, — вздохнула она.

Юноша надулся, и его можно понять: кто из нас любит критику?

— А на кого он похож?

— Не знаю, за этими пробками дедушка совсем потерялся.

Разумеется, почтенная дама права, хотя некоторым художествам такие рамки пошли бы только на пользу; я сам видел приглашение на похороны, улучшенное подобным способом. Однако в большинстве случаев рамка из пробок только заслоняет картину, честным изготовителям рамок давно пора это признать.

— И впрямь смотрится чудовищно, — говорил мне один из таких энтузиастов, когда мы стояли посредине комнаты, разглядывая картину на стене. — Зато рамка изготовлена своими руками, вот что важно!

Вероятно, его следовало понимать в том смысле, что данное соображение служит оправданием рамкам из пробок, и не только им.

Другой знакомый юноша — должен признать, призывы «Любителя» находили отклик по большей части у юных, ибо с возрастом мы утрачиваем пыл и усердие — мастерил кресла-качалки из пивных бочонков.

С практической точки зрения в такой качалке проку мало. Она раскачивается слишком сильно, причем во все стороны сразу. Когда-нибудь вам надоест качаться, и вы захотите ее остановить. Но не тут-то было. Эти качалки — истинные враги человечества. Время, проведенное в покое, кажется им потерянным. А уж если раскачались, их не остановить. Замирают они, только когда опрокинутся и накроют собой недотепу, имевшего глупость им довериться.

Однажды в чужой гостиной мне довелось свести знакомство с такой самодельной качалкой. Она приветливо кивнула мне, и я не устоял. Знал бы я, что меня ждет!.. Увы, в те времена я был юн, верил в людей и рассуждал так: если кому и придет в голову взяться за дело, не потрудившись набраться мало-мальского опыта и знаний, то до изготовления кресел-качалок из подручного материала человек не додумается.

Не чуя подвоха, я беззаботно ей доверился. И тут же едва не врезался в потолок. Инстинктивно я откинулся назад, и передо мной мелькнули и исчезли лесистые холмы в раме окна. Ковер на полу, словно в калейдоскопе, сменился ботинками, исчезнувшими со скоростью двести миль в час. Я попытался вернуть их, но переусердствовал, и на миг комната предстала передо мной целиком: четыре стены, потолок и пол. На моих глазах пианино встало вверх тормашками, а ботинки, на сей раз подметками кверху, вновь промчались мимо. Никогда еще мои собственные ботинки не занимали столько места в пространстве. В следующее мгновение я потерял их из виду, затем остановил вращающийся ковер головой, и тут же что-то сильно поддало мне под зад. Я предположил, что удар был нанесен противостоящей стороной.

Так и оказалось — на меня напало злополучное кресло. К счастью, я по-прежнему был в гостиной один и к приходу хозяйки сумел взять себя в руки и встретить ее спокойно и с достоинством.

Однако я ни словом не обмолвился о качалке. Признаюсь, хотел посмотреть, как выпутается из этой передряги другой незадачливый гость. Чтобы привлечь внимание к креслу, я даже установил его под самым выигрышным углом. Однако если мне хватило терпения на время прикусить язык, то, когда хозяйка начала выражать восхищение этим предметом меблировки, я не выдержал.

— Кресло Вилли сделал своими собственными руками! — умилилась любящая мать. — Не правда ли, молодец?

— Еще какой молодец, — кивнул я.

— Он использовал старые пивные бочонки, — не унималась гордая мамаша.

Тут я не выдержал.

— Бочонки? Не мог придумать чего-нибудь поумнее?

— Поумнее?

— Наполнил бы их пивом для разнообразия.

Хозяйка удивленно посмотрела на меня. Пришлось объясняться:

— Видите ли, это кресло плохо подогнано. Полозья слишком коротки и загнуты вверх, к тому же одно выше другого и меньше в диаметре. Спинка слишком откинута назад, и когда садишься, центр тяжести…

— А, так вы в него садились… — перебила меня хозяйка.

— Ненадолго, — поспешил я ее заверить.

Ее тон изменился:

— Простите, что так вышло. Хотя выглядит, согласитесь, очень мило.

— Мило, не спорю. Здесь-то и проявился изощренный ум вашего сынули. Внешний вид кресла не вызывает никаких подозрений. Важно только найти ему правильное применение. Среди наших общих знакомых — не буду называть имен — хватает надутых болванов, и это кресло будто специально предназначено для того, чтобы сбить с них спесь. На месте Вилли я бы пошел дальше и постарался придать креслу еще более невинный и респектабельный вид, задрапировал бы его подушками, к примеру. Уверяю вас, никто не способен встать с этого кресла, не растеряв изрядную долю самомнения. Ваш милый мальчик при помощи механики продемонстрировал, как преходяще земное величие. А с моральной точки зрения кресло превосходно иллюстрирует сентенцию о том, что нет худа без добра.

Хозяйка выдавила слабую улыбку.

— Вы слишком строги, — упрекнула она меня. — Если вспомнить, что мальчик никогда не занимался ничем подобным и у него совсем мало опыта и знаний, то нельзя не признать, что кресло вышло хоть куда.

С такой постановкой вопроса трудно было спорить. Идея о том, что прежде чем браться за серьезное дело, юноше следует набраться опыта и знаний, имеет в наши дни мало сторонников.

Однако главной мыслью, которую пытался внедрить в умы своих последователей журнал «Любитель», стало изготовление домашней мебели при помощи ящиков из-под яиц. Почему именно из-под яиц, так и осталось для меня тайной. Ящикам из-под яиц, согласно «Любителю», надлежит стать основой семейного быта. При соответствующей сноровке и достаточном количестве материала молодой семье предлагалось полностью меблировать свое жилище при помощи ящиков. Один ящик идет на письменный стол, другой — на стул, книги располагаются в ящиках вокруг стола, — вот вам и готовый кабинет.

В столовой из двух ящиков мастерили резное украшение над камином, четыре штуки и кусок стекла шли на буфет, а шести ящиков, комка ваты и ярда кретона хватало на так называемый уютный уголок. Уголок вполне оправдывал свое название: вы сидели на углу, облокачивались на угол, и везде, куда ни повернись, торчал один сплошной угол. Однако насчет уютности авторы «Любителя» погорячились. Ящики из-под яиц можно назвать полезными, даже красивыми, но только не удобными, нет-нет, ни за что! Поверьте, во времена моей молодости я немало от них претерпел. В те дни нашим богатством было наше будущее, и, рассчитывая на него, мы брались за устройство семейного очага, располагая весьма жалкими средствами. Учитывая эти обстоятельства, альтернативой ящикам из-под яиц была классическая простота — дверной проем в придачу к архитектурным пропорциям.

С субботы до понедельника я, как почетный гость, развешивал одежду в шкафу, собранном из пресловутых ящиков. На ящик я садился, на ящике стояла моя чашка, на нем же я умудрялся ухаживать за дамами. Ах, если б вернуть тот юношеский жар в крови, я согласился бы сидеть на ящиках из-под яиц до тех пор, пока меня в них не похоронят, воздвигнув над могилой гробницу из ящиков!

Я проводил на ящиках вечера, я проводил на них ночи. У ящиков из-под яиц есть свои достоинства, но назвать их уютными не повернется язык.

Какое странное впечатление производили комнаты, обставленные самодельной мебелью! Они и сейчас стоят у меня перед глазами. Я вижу бугорчатую софу; табуретки, смастеренные самим Великим инквизитором; прикроватные скамьи, покрытые выбоинами; простые синие тарелки, купленные на Уордур-стрит; расписной стул, о который спотыкались все, кому не лень; зеркало в шелковой раме; японские веера, скрещенные под дешевой гравюрой; накидку на пианино работы Энни, расписанную павлинами; скатерть, сшитую кузиной Дженни. Сидя на ящиках из-под яиц, мы, леди и джентльмены, обладавшие вкусом, мечтали, как будем обедать в чиппендейловских столовых и попивать кофе в будуарах а-ля Людовик XIV. С тех пор многие из нас и впрямь преуспели, некоторые обзавелись чиппендейловскими мебельными гарнитурами, сидят за шератоновскими обеденными столами и греются у каминов работы Роберта Адама, — но куда делись мечты и надежды, витавшие на дешевых чердаках, словно благоухание мартовского утра? Окончили свои дни в той же мусорной куче, где свалены обитые кретоном ящики и грошовые веера! Судьба не знает снисхождения. Она дает, она же и отбирает. Раньше она швыряла нам несколько шиллингов и надежду в придачу, ныне щедро одаривает фунтами и страхами. Почему мы не сознавали своего счастья, сидя на тронах из ящиков в короне юношеского самодовольства?

Да, Дик, ты преуспел. Ты издаешь большую газету, ты несешь миру весть, которую велит тебе нести твой хозяин сэр Джозеф Плутократ. По его подсказке ты берешься учить человечество уму-разуму. Говорят, в следующем году он станет пэром; возможно, и тебе достанется титул.

Ты пошел в гору, Том. Забросил свои аллегории, которые никто не покупал. Да и какому богатому покровителю понравится лицезреть на собственных стенах ослиные уши царя Мидаса и Лазаря в струпьях у ворот? Теперь ты пишешь портреты. Твое «Впечатление», портрет старой леди Иезавели, достоин всяческих похвал. Женщина на портрете довольно привлекательна, и в то же время, как ни странно, это ее светлость. Твоя кисть творит чудеса.

Но разве порой, Том и Дик, в минуту сомнений, вам не хочется выудить из мусорной кучи старые ящики, заставить ими убогую комнатенку в Кэмден-Таун и вновь обрести утраченные молодость, любовь и веру?

Недавний случай напомнил мне о старых днях. Как-то раз знакомый актер пригласил меня в гости, в маленький дом, который он делил с престарелым отцом. К своему изумлению, — я полагал, эти безумства давно канули в Лету, — дом был наполовину меблирован ящиками, бочонками и коробками. Мой приятель-актер зарабатывает двадцать фунтов в неделю, но, как оказалось, мастерить из подручного материала этих чудовищ — увлечение старика отца, и тот гордится ими, словно экспонатами из музея Южного Кенсингтона.

Актер отвел меня в гостиную, чтобы показать последнее отцовское достижение — книжный шкаф. Большее издевательство над комнатой, в остальном довольно уютной, трудно вообразить. Приятелю не было нужды рассказывать мне, из какого материала изготовлен шкаф. Любому хватило бы беглого взгляда, чтобы распознать в нем наспех сколоченные ящики — позор фирмы, их изготовившей, негодные для продажи самых дешевых яиц по шиллингу за полторы дюжины.

Затем приятель подвел меня к своей спальне и с осторожностью, словно приглашая в музей античных гемм, открыл дверь.

— Вся мебель в спальне изготовлена руками старика, — сказал он, стоя на пороге, и мы вошли внутрь.

В спальне хозяин обратил мое внимание на гардероб.

— Я придержу его, а вы попробуйте открыть дверцу. Должно быть, пол неровный.

Несмотря на все предосторожности, шкаф зашатался, но мы были начеку, поэтому обошлось без происшествий. Я очень удивился скудости хозяйского гардероба — я держал моего приятеля за щеголя.

— Видите ли, — замялся он, — я стараюсь не залезать внутрь без лишней нужды. Еще опрокину в спешке.

Вполне оправданное опасение.

Я спросил, как же он ухитряется одеваться.

— В ванной. Почти все мои вещи там. Старик не знает.

Затем приятель показал мне комод.

— Отличная вещь, только ящики заедают. Нет, задвигаются они хорошо, а вот выдвигаются через раз. Это все погода. Вы не подумайте, летом с ними никаких проблем.

Весьма смелое заявление.

Однако гордостью моего приятеля был столик для умывания.

— А что вы скажете об этом? Верх из настоящего мрамора…

Закончить он не успел. Взмахнув рукой от избытка чувств, хозяин нечаянно задел столик. Как и следовало ожидать, тот рухнул. Каким-то чудом я успел схватить кувшин вместе с содержимым. Таз покатился по полу, однако в общем и целом ущерб вышел пустяковый. Пострадали только я и мыльница.

Боюсь, правда, я не сумел продемонстрировать восхищение хозяйским столиком, потому что вымок как мышь.

— Как же вы умываетесь? — спросил я, когда общими усилиями мы снова расставили этот капкан на ножках.

Прежде чем ответить, приятель виновато огляделся и, привстав на цыпочки, распахнул дверцы буфета за кроватью. Внутри стоял жестяной таз и кувшин.

— Не говорите старику, — попросил он. — Я прячу эти вещи в буфете, а таз ставлю прямо на пол.

И это лучшее, чем я обязан знакомством с ящиками из-под яиц. Перед глазами стоит картина: сын украдкой умывается в тазике перед кроватью, прислушиваясь, не скрипнет ли половица под ногой отца.

Иногда я спрашиваю себя: не стоят ли все десять заповедей, вместе взятых, одной, одиннадцатой по счету: «возлюбить друг друга» простой, человеческой, деятельной любовью? Не место ли всем десяти где-нибудь в укромном уголке, в тени одиннадцатой? Бывают минуты, когда я готов согласиться с Робертом Льюисом Стивенсоном, сказавшим, что лучшая религия для повседневной жизни — быть дружелюбным и веселым.

Мы так озабочены тем, чтобы не убить, не украсть, не возжелать жены ближнего своего, что не находим времени проявить справедливость к тем, с кем живем бок о бок. Почему мы так уверены, что список грехов и добродетелей окончателен? Кто нам сказал, что бескорыстный добряк, не умеющий сладить со своими страстями, непременно грешник? Кто придумал, что аскет с черствым сердцем и пустой душой, не знающий страстей, обязательно святой? С той ли меркой подходим мы к нашим заблудшим братьям и сестрам? Ибо мы судим их, как критики судят книги — не по достоинствам, а по недостаткам. Бедный царь Давид! Что сказало бы о нем местное общество трезвости? А Ной? Его обличали бы со всех кафедр, в то время как Хама, напротив, хвалили бы за то, что не покрыл наготу отца своего. А святой Петр? Как повезло ему, что остальные апостолы и сам Учитель не были столь строги в вопросах добродетели, как нынешние моралисты!

Помним ли мы, что на самом деле означает слово «добродетель»? Когда-то оно означало добро, которое есть во всяком человеке, как есть и зло, словно плевелы среди пшеницы. Мы отвергли добродетель, заменив ее набором хороших качеств. Не герой — у него слишком много недостатков, а безупречный слуга; не тот, кто творит добро, а тот, кто не уличен во зле, — и есть современный идеал. Устрица — вот самое добродетельное создание в природе. Сидит сиднем дома, спиртного в рот не берет. Не видно, не слышно, никакого беспокойства полиции. Вряд ли за всю жизнь нарушила хотя бы одну из заповедей. Никогда не знала удовольствий, и никому от ее существования ни жарко, ни холодно.

Представляю, как устрица читает мораль льву:

— Разве ты слышал, что я когда-нибудь с рычанием бродила вокруг деревень, до полусмерти пугая мирных жителей? Что мешает тебе улечься в постель засветло, как поступаю я? Я никогда не покушалась на имущество других устриц, не дралась, не крутила романы с семейными, не убивала антилоп и миссионеров. Почему бы тебе не попробовать пожить в соленой воде, питаясь личинками? Почему ты не хочешь мне подражать?

Устриц не искушают греховные страсти, поэтому мы называем их добродетельными. Однако искушают ли их благородные помыслы? Человеку трудно приспособиться к львиным повадкам, но, возможно, льву присущи не одни лишь пороки?

Вы уверены, что холеного и упитанного праведника примут у ворот рая с распростертыми объятиями?

— Итак, — скажет святой Петр в щелку двери, — кто там у нас?

— Я, — вкрадчиво потупится праведник, сияя льстивой улыбочкой, — вот, пришел.

— Вижу, что пришел. А по какому праву? Что ты совершил за свои семьдесят лет?

— Ничего! Уверяю вас, я чист!

— Совсем ничего?

— Ничегошеньки. Поэтому я здесь.

— Как, ни единого доброго дела?

— Доброго?

— Ну да. Надеюсь, ты понимаешь значение этого слова? Накормил ли ты хотя бы одно живое существо, напоил ли, уложил ли спать? Ты не причинял вреда, пусть так. Себе самому. Возможно, если бы ты не боялся согрешить, то невольно совершил бы добрый поступок. Насколько я помню, там внизу так и бывает: добро и зло идут рука об руку. Что хорошего ты предъявишь, чтобы заслужить право войти сюда? Здесь не гробница для мумий, а обиталище мужчин и женщин, творивших на земле как добро, так и зло, грешников, сражавшихся за правду, а не праведников, бежавших с поля боя в надежде сохранить душу незапятнанной.

Впрочем, я не для того вспомнил о пресловутом «Любителе», чтобы толковать о высоких материях. Я собирался поведать о мальчике, проявлявшем недюжинные таланты там, где его никто не просил. Как всякая настоящая история, эта содержит мораль, потому что истории без морали — пустая трата времени, вроде тех дорожек, которые никуда не ведут, а служат для прогулок больным и немощным.

Однажды мальчик разобрал дорогие часы с недельным заводом, чтобы смастерить игрушечный пароход. Сказать по правде, игрушка мало походила на пароход, однако нужно учитывать, что часовой механизм — не самая подходящая основа для парового двигателя, да и работать приходилось быстро, пока не вмешались консервативно настроенные люди, равнодушные к научным изысканиям. Из шампуров и гладильной доски — если, конечно, никто не успевал ее хватиться — мальчик мог соорудить садок для кроликов, а из зонтика и газового рожка — превосходную винтовку, пусть и не с таким точным прицелом, как у «Мартини-Генри», зато куда более смертоносную. Из половины садового шланга, медного таза из маслобойни и нескольких фарфоровых статуэток смастерил садовый фонтан, из кухонного стола — книжные полки, из кринолинов — арбалеты. Перегородил ручей, и тот безнадежно испортил площадку для крикета. Мальчик знал, как получить красную краску, кислород и множество других нужных в хозяйстве вещей. Среди прочего он научился делать фейерверки и после нескольких неудачных попыток весьма преуспел в этом искусстве.

Если мальчик хорошо играет в крикет, его уважают. Если умело дерется, боятся. Если постоянно грубит учителю, в нем души не чают. Но мальчика, умеющего делать фейерверки, носят на руках.

Приближалось Пятое ноября[14], и, заручившись согласием матери, во всем потакавшей сыну, мальчик решил продемонстрировать свое мастерство в полном блеске. Были приглашены друзья, родственники и одноклассники, а буфетную на время превратили в лабораторию. Служанки всерьез опасались за свою жизнь и за дом, ибо запахи, доносившиеся из буфетной, не оставляли сомнений, что там поселился дьявол, уставший от перенаселенности собственного жилища.

Вечером четвертого ноября все было готово. Дабы избежать недоразумений, мальчик произвел пробные испытания, которыми остался доволен. Все шло как по маслу.

Ракеты взмывали в воздух и рассыпались звездами, римские свечи выбрасывали во тьму светящиеся шары, колеса Екатерины искрились и вертелись, хлопушки хлопали, петарды взрывались. В тот вечер мальчик лег спать, погрузившись в счастливые грезы: вот он в сиянии огней славы среди восторженной толпы; родственники, считавшие мальчика позором семейства, вынуждены признать его таланты, им восхищаются и насмешник Дики Боулз, и та девочка из булочной.

Наконец настал долгожданный вечер. Закутавшись в плащи и шали, гости уселись у крыльца: дяди, тети, кузины и кузены, подростки и малышня, и, как пишут в театральных программках, «поселяне и слуги» — общим числом в сорок человек.

Но фейерверк не получился. Казалось, кто-то отменил в тот вечер законы природы. Ракеты падали, не взрываясь. Петарды не хотели воспламеняться. Издав жалкий хлопок, хлопушки гасли. Римские свечи больше походили на английские сальные свечки, а колеса Екатерины тлели, словно жуки-светляки. Огненные змеи извивались с живостью черепах, из всей морской панорамы на миг возникли мачта и капитан — и скрылись во тьме. Удались только пара номеров, лишь подчеркнув убожество общей затеи. Девчонки хихикали, мальчишки язвили, тетушки восторженно ахали, дядюшки громко интересовались, закончилось ли представление и скоро ли ужин, «поселяне и слуги» со смехом расходились, а любящая мать объясняла всем и каждому, что вчера все прошло отлично. Мальчику оставалось лишь ускользнуть в свою комнату и облегчить душу рыданиями.

Спустя несколько часов, когда гости разъехались, он украдкой спустился в сад. Сидя на руинах своей мечты, он мучительно гадал о том, что стало причиной его поражения. Затем, вытащив из кармана коробок, снова поднес горящую спичку к опаленному концу ракеты. Пошел дым, ракета со свистом взмыла в небо и рассыпалась тысячами огней. Мальчик поджигал ракеты одну за одной, и все работали безотказно. Он попробовал поджечь панораму. Из темноты проступали части картины — за исключением мачты и капитана, — пока панорама не предстала перед ним во всем сияющем великолепии. Искры упали на сваленные в кучу бесполезные свечи, колеса и петарды, припорошенные ночным инеем, и они вспыхнули, будто проснувшийся вулкан. А единственный зритель стоял и смотрел на это великолепие, сжимая материнскую руку.

Происшедшее долго оставалось для мальчика загадкой. Впоследствии, лучше узнав жизнь, он научился видеть в той давней истории непреложный закон — на людях наши фейерверки никогда не взрываются.

Так, блестящий ответ приходит в голову, когда дверь за нами захлопывается и мы, как говорят французы, спускаемся по лестнице. Застольная речь, звучавшая столь проникновенно, когда мы репетировали ее перед зеркалом, теряет свою силу, когда произносится под звон бокалов. А страстное признание, которое мы готовились излить перед любимой, оказывается трескучим вздором, над которым она лишь посмеется.

Юный читатель, хорошо бы ты оценил истории, которые я только намерен написать. Ты судишь обо мне по уже написанным историям, хотя бы по той, что читаешь сейчас, но это несправедливо. Те истории, которые я не рассказал, которые еще расскажу, — вот по ним суди обо мне.

Они прекрасны, мои нерассказанные истории. Они приходят незваными, они настоятельно требуют внимания… а едва я беру перо, как они исчезают. Истории будто стесняются, будто говорят мне: «Ты, только ты один должен прочесть нас, но не смей писать, ибо мы слишком правдивые, слишком настоящие. Мы похожи на мысли, которые ты не решаешься доверить словам. Возможно, больше узнав о жизни, ты нас и напишешь».

Если бы я сочинял критическую статью о самом себе, я поставил бы написанные и ненаписанные рассказы в один ряд. Большинство ненаписанных весьма хороши, гораздо лучше тех, готовых. Когда-нибудь, читатель, я расскажу тебе завязку одной или двух историй, и ты убедишься, что я прав.

Хотя я всегда считал себя человеком здравомыслящим, среди трупиков моих мертворожденных рассказов, завалявшихся в дальнем углу буфета, немало историй о призраках. Нам, наследникам прошедших веков, нравится думать, что призраки существуют. Год за годом наука, вооружившись метлой и тряпкой, срывает изъеденные молью гобелены, распахивает двери в потайные комнаты, исследует скрытые лестницы и подземелья, но везде находит только пыль веков. Гулкие старинные замки, сказочный мир, который в детстве казался нам таким таинственным, утрачивает свое очарование, когда мы взрослеем. Древние короли не спят в глубинах холмов. Мы пробили туннели сквозь их каменные темницы, мы прогнали богов с Олимпа. В рощах, залитых лунным светом, путник уже не чает узреть смертоносный и нежный лик Афродиты. Не молот Тора грохочет среди гор, а поезд везет пассажиров на экскурсию. Мы очистили леса от фей, процедили море — и нимфы больше не живут в его глубинах. Даже призраки бегут от нас, преследуемые обществом ученых психологов.

Да и что толку о них жалеть? Надоедливая публика — только и знают, что греметь ржавыми цепями, стонать и вздыхать в темноте. Пусть убираются восвояси.

Впрочем, если бы призраки захотели, то могли бы поведать нам много занятного. Например, старый джентльмен в кольчуге, живший во времена короля Иоанна Безземельного, что был заколот в спину на опушке леса, который я вижу из окна. Тело сбросили в ров, его еще зовут Торовой могилой. В наши дни ров высох, крутые склоны облюбовали примулы, но в старину стоячая вода достигала двадцати футов в высоту. Зачем ему скакать по лесным тропинкам ночи напролет, до полусмерти пугая ребятишек и загулявшие парочки? Нет чтобы заглянуть ко мне, поболтать. Я всегда готов предложить старику удобное кресло, если пообещает не буянить.

Сколько историй он мне не поведает! Возможно, старик воевал в Первом крестовом походе, слышал чистый глас Петра Пустынника, видел воочию великого Готфрида Бульонского, стоял, сжимая рукоять меча, на лугу Раннимид. Разговор с таким призраком стоит целой библиотеки исторических романов! Как провел он восемь сотен посмертных лет? Где был? Что видел? Посетил Марс? Беседовал с неведомыми существами, которые обитают в жидком пламени Юпитера? Узнал ли он главный секрет мироздания? Постиг ли истину? Или, подобно мне, по-прежнему блуждает в поисках неведомого?

А ты, несчастная монашка в сером одеянии? Говорят, твое бледное лицо возникает в окне разрушенной колокольни, когда внизу, среди кедров, слышен лязг мечей. Я знаю, тебе есть о чем печалиться, милая. Оба твоих возлюбленных пали от руки друг друга, и ты удалилась в монастырь. Я искренне тебе сочувствую… но каждую ночь изводить себя, воскрешая давние образы? Бог мой, сударыня, вообразите, если бы мы, живые, только и делали, что причитали и заламывали руки, сожалея о наших детских ошибках? Все это в прошлом. А если бы ваш любимый выжил и взял вас в жены? Вы уверены, что были бы счастливы? Увы, браки, основанные на искренних чувствах, зачастую оканчиваются крахом.

Послушайтесь моего совета. Поговорите с обоими юношами начистоту. Убедите их помириться. Приходите ко мне, все трое, и мы славно побеседуем.

Зачем вы так упорно пытаетесь испугать нас, бедные призраки? Разве мы не ваши дети? Так будьте нам мудрыми наставниками! Расскажите, как любили юноши в те далекие дни, как отвечали девушки на их любовь. Сильно ли изменился с тех пор мир? Неужели женщины и тогда отличались своенравием, а девушки так же ненавидели пяльцы? Жилось ли хуже слугам ваших отцов, чем нынешним свободным гражданам из трущоб Ист-Энда, которые шьют тапочки по четырнадцать часов в день за жалкие девять шиллингов в неделю? Стало ли лучше общество за последнюю тысячу лет, или изменились только слова? Расскажите мне, что вы успели понять за долгие годы.

Впрочем, слишком тесное общение с призраками способно утомить.

Вообразите, что некто провел весь день на охоте и мечтает об одном — поскорее добраться до постели. Но не успел он открыть дверь спальни, как из-за полога доносится замогильный хохот, и усталый охотник испускает стон, готовясь к долгой — часа на два-три — беседе со старым задирой сэром Ланвалем, тем самым, с копьем. Мы наизусть помним все его истории, однако закаленного буяна не унять, знай себе орет во всю глотку, не считаясь с тем, что час поздний, а за стенкой чутко спит тетушка, на наследство которой мы имеем виды. Для Круглого стола эти истории в самый раз, но вряд ли они придутся по нраву старой даме, особенно та, про сэра Агравейна и жену бочара, а уж старый распутник ее не пропустит, так и знайте.

Или представьте, что входит служанка и говорит:

— К вам дама под вуалью, сэр.

— Опять? — восклицает ваша жена, поднимая глаза от пялец.

— Да, мэм. Отвести ее в спальню?

— Спроси хозяина, — следует ответ супруги, и ее тон обещает вам неприятные пять минут после того, как дама под вуалью исчезнет.

— Да-да, отведи, — велите вы служанке и закрываете за ней дверь.

Жена встает, собирает работу.

— Куда ты?

— Сегодня я буду спать с детьми.

— Не сердись. Это ее бывшая комната, она издавна там появляется.

— Любопытно, — ядовито отвечает ваша половина, — что она всегда появляется, когда ты дома, а когда ты в городе, бродит невесть где.

— Что за глупости, Элизабет! — возмущенно восклицаете вы. — Я просто вежлив.

— У мужчин странные представления о вежливости, — замечает жена. — Но не будем ссориться. Я не желаю быть третьей лишней.

И с этими словами она уходит.

А дама под вуалью все еще наверху. Интересно, надолго ли она, и чего вам ждать после ее ухода?

Помните, как к Гайавате явились призраки ушедших любимых? Он молил, чтобы они вернулись и утешили его, и однажды они вернулись, «чрез порог переступили, проскользнули по вигваму, в самый дальний, темный угол, сели там и притаились»[15].

Вам нет места в нашем мире, бедные, бедные призраки! Не тревожьте нас. Дайте нам забыть. Вы, грузная матрона, чьи жидкие волосы поседели, глаза потускнели, подбородок расплылся, а голос стал грубым от брани и причитаний, прошу вас, уйдите. Я любил вас живой. Какой милой и нежной вы были когда-то! Я помню вас в белом платье посреди цветущего яблоневого сада… Вы умерли, а ваш призрак продолжает тревожить мои сны.

Ты, хмурый старик, смотрящий на меня из зеркала, когда я бреюсь, почему ты не оставишь меня? Ты — призрак того весельчака, которого я хорошо знал когда-то. Останься он в живых, он бы многого добился, я всегда в него верил. Зачем ты приходишь ко мне? Лучше бы я вспоминал о нем тогдашнем, чем видеть, каким жалким призраком он стал ныне.

© Перевод М. Клеветенко

О варке и употреблении любовного зелья

Иногда друзья спрашивают, какие женщины мне нравятся: блондинки или брюнетки, высокие или низкие, смешливые или серьезные? Отвечая, я чувствую себя девицей на выданье. Любящие родители недоумевают — столько сил и средств вложено, а отдачи нет. Ни один из кандидатов на ее руку и сердце не кажется разборчивой дочке подходящим. Все хороши, и так трудно предпочесть одного. Вот если бы выйти за всех сразу… но что толку мечтать о несбыточном.

Я похож на эту юную даму не столько красотой и изяществом манер, сколько нерешительностью. Еще спросили бы, какое блюдо я предпочитаю. Иногда мне хочется яиц и чаю без сахара, иногда — копченой селедки. Сегодня я мечтаю о лобстере, а завтра не хочу на него глядеть. Или возьму да сяду на диету из хлеба, молока и рисового пудинга. Огорошьте меня неожиданным вопросом — мороженое или суп, бифштекс или икра? — и я не найдусь с ответом.

Я люблю высоких и низких, брюнеток и блондинок, веселых и печальных.

Не сердитесь на меня, дорогие дамы, сами виноваты. Вы такие разные, и каждая хороша по-своему, мужское же сердце очень вместительно. Вы и не представляете, прекрасные читательницы, сколько хлопот оно нам причиняет, — а порой и вам.

Имею ли я право восхищаться дерзкой гортензией, если влюблен в скромную лилию? Могу ли поцеловать нежную фиалку, если одурманен царственным ароматом розы?

— Еще чего! — восклицает роза. — Если она так дорога вам, между нами все кончено!

— Если вы предпочли мне эту выскочку, — обиженно заявляет лилия, — нам с вами не по пути.

— Ступайте к своей фиалке, — высокомерно цедит гортензия, — она вам под стать.

А когда я вернусь к скромнице лилии, ее нежное личико болезненно скривится, и она признается, что больше мне не доверяет, ибо убедилась в моем легкомыслии.

Из-за своей любвеобильности я вынужден жить без любви.

Удивляюсь, и как это юноши умудряются находить себе жен, ведь выбор поистине безграничен.

Иногда я прогуливаюсь по Гайд-парку. Оркестр лейб-гвардии играет волнующую музыку, толпа охвачена атмосферой ухаживания и флирта. Разумеется, я глазею на местных красоток. В основном это продавщицы и работницы. Ради такого случая барышни принарядились. Они сидят на скамейках, прогуливаются, щебечут и прихорашиваются, словно сойки на бельевой веревке. А какую восхитительную стайку они образуют! Взятые в массе, ни немки, ни француженки, ни итальянки не могут соперничать с толпой англичанок среднего класса. Три из четырех радуют глаз, каждая вторая — само обаяние и миловидность, каждая четвертая — настоящая красотка. Когда я брожу между ними, в голову приходит невероятная мысль: будь я холостяком, чье сердце не занято, и согласись все эти девицы принять мое предложение, я впал бы в отчаяние. Блондинки, способные одним взглядом навеки лишить покоя, брюнетки, чьи прелести воспламенят самое холодное сердце. Вот рыжеволосая прелестница с печальными серыми глазами, за которой кто угодно пойдет на край света; а вот простодушная глупышка — холить и лелеять такую куколку втайне мечтает любой мужчина. Утонченные красавицы, достойные поклонения, легкомысленные резвушки, что превратят вашу жизнь в бесконечный праздник; умницы, что сделают ее чище и возвышеннее; домоседки, из которых выходят лучшие на свете жены. А вот озорницы, чей заливистый смех и игривый взгляд обратят вашу жизнь в безумный карнавал; девушки, мягкие как воск и твердые словно гранит; плаксы, которых вы станете утешать, и хохотушки, что будут вам утешением; худышки и толстушки, статные и утонченные.

Вообразите юношу, которому пришлось бы искать свою суженую среди двадцати — тридцати тысяч претенденток, или девушку, вынужденную остановить свой выбор на одном из двух с половиной тысяч холостяков. Наверняка они так и остались бы одинокими. Но судьба добра к нам и готова идти на поблажки.

Однажды в вестибюле парижского отеля мне довелось услышать разговор двух дам. Дамы обсуждали магазины.

— Ступай в «Мезон нувель», у них самый богатый выбор.

— Именно этого я и боюсь. Выбрать из шести шляпок — пара пустяков, выбрать из шестисот — непосильная задача. Ты не знаешь магазин помельче?

Заботясь о счастье юных пар, судьба сужает границы.

— Отправляйся-ка в эту деревню, мой милый, — шепчет она юноше, — в эту благословенную глухомань, на эту улицу, в этот приход. А теперь, мальчик мой, выбирай из этих семнадцати юных леди. С которой из них ты хотел бы связать судьбу?

А ты, девочка моя, кто из этих тринадцати молодых людей тебе по нраву?

— Нет-нет, мисс, отдел на втором этаже закрыт, не работает лифт. Но и у нас огромный выбор. Осмотритесь, наверняка вы найдете здесь то, что ищете.

— Ах нет, сэр, эти модели сделаны на заказ, для особых клиентов. (Мисс Случайность, сколько можно твердить, чтобы вы зашторили эту кабинку?) А как вам цвет, сэр? Последний писк моды, товар расхватали как горячие пирожки.

— Нет, сэр, на вашем месте я бы подумал. Не спорю, это дело вкуса, но, прислушайтесь к моему совету, вам идут брюнетки. Мисс Случайность, подайте сюда этих двух. Очаровательные девушки, не находите? Пожалуй, та, что повыше, сидит лучше. Нет-нет, сэр, позвольте мне. Видите, как влитая. Ах, вам по душе та, что пониже? Как скажете, слово клиента — закон. К тому же цена у них одинаковая. Увы, сэр, отложить не могу, это против наших правил. Видите ли, на брюнеток сейчас повышенный спрос. Только сегодня утром один джентльмен интересовался именно этой моделью, обещал вечером перезвонить. Нет-нет, не упрашивайте… О, тогда, конечно, сэр, я немедленно выпишу чек! (Мисс Случайность, не забудьте повесить табличку: «Продано».) Отличный выбор, вы не пожалеете о покупке! Благодарю вас, сэр, и всего наилучшего!

— Ну что, мисс, определились? Да, в пределах этой суммы выбор невелик. (Закройте шкаф, мисс Случайность, сколько раз вам говорить, что излишнее предложение только смущает покупателей?) Да, мисс, вижу, дефект налицо. Они все здесь такие. Производитель уверяет, что проблема в сырье. Впрочем, небольшой изъян лишь придает покупке остроту. Вот, посмотрите сюда, мисс. Прекрасен в носке, немаркий. Желаете поярче? (Мисс Случайность, подайте коллекцию для артистических натур.) Нет, гарантия год, не больше, зависит от того, как бережно вы будете с ним обращаться. Да, мисс, считается, что образцы спокойных тонов практичнее, но, поверьте моему опыту, это не так, в процессе носки проявляются недостатки. Нам запрещено давать советы. Тут никогда нельзя быть уверенным, такова природа нашего товара. Поэтому я всегда говорю покупательницам: «Мадам, вам это носить. Зачем покупать то, к чему не лежит душа?» Да, мисс, ну будто специально для вас, смотритесь отлично! Благодарю. (Отложите, мисс Случайность, да смотрите не перепутайте с непроданными образцами.)

Какое полезное снадобье — сок цветка, которым Оберон капает на веки спящих! Мгновение, и все трудности разрешены. Кто сказал, что Гермия прекрасна? Елена несравненно прекраснее — Гермия рядом с ней ворона рядом с голубкой. А ткач Основа? Умный, красивый, сущий ангел! Мы благодарим тебя, Оберон, за твое приворотное зелье. Матильда Джейн — истинная богиня, со времен Евы не рождалось женщины достойнее. А этот прыщик на ее носике, ее миленьком вздернутом носике? Он поистине прекрасен. Глаза Матильды Джейн метают молнии — вы не знали, что темперамент только красит женщину? Старина Уильям — набитый болван, но даже его недалекость — повод в него влюбиться, особенно если он сам от вас без ума. В разговоре Уильям не блещет остроумием, но разве вам не надоели пустые трещотки? Щеки у него впалые, зато как выгодно оттенит их борода!.. Благодарим тебя, Оберон, за твой любовный напиток. Выжми еще соку нам на веки, а лучше оставь бутылочку, мы найдем ей применение.

Ах, Оберон, Оберон, и о чем ты только думал? Отдать бутылочку Паку! Храни нас Господь! Страшно даже подумать, что будет вытворять негодный сорванец, пока мы спим!

А что, если твое зелье, Оберон, не одурманивает, а, напротив, открывает глаза? Помнишь историю про Царевну-лягушку? Целый день пребывала она в облике мерзкой жабы и лишь ночью в объятиях принца становилась прекрасной принцессой. В сказочном королевстве хватает знатных дев с землистым цветом лица и волосами как пакля, и вот глупые принцы скачут к чумазым кухонным девчонкам, облаченным в королевские наряды. Ах, если бы капнуть им на веки твоего любовного зелья, Оберон!

В галерее одного заштатного европейского городка висит картина, которую я не могу забыть. Не помню художника, только сюжет. На обочине дороги распят человек. Он не похож на мученика. Если кто и заслужил страшную казнь, так это он, ибо лицо распятого, даже перекошенное гримасой боли, — это лицо предателя и негодяя. Стоя на цыпочках на спине ослика, деревенская девушка приникла к кресту. Она тянется вверх, чтобы полумертвый страдалец мог запечатлеть на ее лице прощальный поцелуй.

Все пороки распятого написаны у него на лице, но неужели в душе негодяя не осталось ничего человеческого, доброго? Приникшая к кресту женщина разве не свидетельствует пред Тобой в его защиту? Любовь слепа к нашим грехам. Она выплачет все глаза, если нам не будет даровано спасение. Но когда дело доходит до наших добродетелей, глаза любви остры. Распятый преступник, выйди вперед. Сотня свидетелей будут чернить тебя. Неужели никто не заступится? Женщина, о, Великий Судия, женщина, любившая его. Выслушай ее, пусть скажет в его защиту!

Впрочем, что это я? Я ведь прогуливаюсь по Гайд-парку и глазею на красоток.

Они смеются и болтают, их глаза лучатся весельем, голоса нежны и мелодичны. Они радуются и хотят дарить радость. Некоторые замужем, другие стоят на пороге замужества, остальные надеются найти мужа.

А что же мы, десять тысяч юношей, включая меня? Повторюсь, десять тысяч юношей, включая меня, ибо кто из нас готов признать, что немолод? Это мир вокруг старится с каждым годом. Дети покидают песочницы, глаза девушек тускнеют, холмы становятся круче. Песням, что поет нынешняя молодежь, далеко до песен, что пели мы. Дни холодают, ветра крепчают. Вино теряет аромат, шутки — соль, а сверстники глупеют на глазах. И только мы не меняемся, просто мир становится старше.

Не смейся, юный читатель, тебе меня не смутить, и я снова повторю: мы, десять тысяч юношей, прогуливаемся среди чаровниц. Наши мальчишеские глаза не устают восхищаться их прелестями. Какое счастье жить рядом с ними, угождать им, потакать! Беззлобно подшучивать над ними, слыша в ответ заливистый смех; быть их защитником и утешителем, ловить их благодарные взгляды. Что ни говорите, жизнь — приятная штука, а институт брака дарован нам мудрым провидением.

Мы улыбаемся встречным женщинам, мы уступаем им дорогу. Вскакиваем с кресел с вежливым: «Прошу вас», «Нет-нет, я постою», «Отличный вечер, не правда ли?» Иногда — и кто посмеет нас упрекнуть? — мы вступаем с ними, нашими попутчицами на жизненной дороге, в диалог, а некоторые смельчаки отваживаются на флирт. Если нам доведется повстречать приятельниц, следует обмен любезностями. Сказать по правде, молодые англичане среднего достатка не слишком преуспели в искусстве флирта. Наши методы несколько тяжеловесны, а сами мы слишком громогласны и неотесанны. Но мы не хотим ничего дурного, мы искренни в желании радоваться и дарить радость.

Мои мысли обращаются к домикам в дальних предместьях, где веселые юноши и их очаровательные спутницы стареют под грузом забот. Что с того? Разве не красит усталые лица любовь, разве труд и заботы о ближних не основа семейного счастья?

Впрочем, приблизившись, я вижу на лицах раздражение и гнев, а голоса звучат язвительно и недобро. Комплименты обратились колкими замечаниями и бранью. Ямочки на щеках стали морщинами. Никто больше не ждет от жизни радостей, никто не жаждет дарить их ближнему.

А куда девался флирт? Добродушные заигрывания забыты, как и стремление угождать и потакать друг другу. Воздух стал заметно прохладнее, тьма сгустилась.

Очнувшись, я замечаю, что по-прежнему сижу в кресле, сцена опустела, солнце село, и тогда я встаю и возвращаюсь домой сквозь редеющую толпу.

Природа сурова и черства. Лишь размножение видов способно ее растрогать.

«Плодитесь и наполняйте мой мир новыми людьми».

Для этого Природа наряжает юных дев, искусной рукой придает им соблазнительные формы, расписывает алой и белой краской, коронует копной роскошных волос, обращает их голоса в музыку и отправляет в мир, чтобы завлечь нас в сети и приручить.

— Смотри, как она хороша, мой мальчик, — бормочет лукавая старуха. — Бери ее, свей для нее гнездышко в уютном пригороде, работай ради нее, обеспечивай деток, которых я пошлю вам вскоре».

— Разве он не красавец, девочка моя? — шепчет стогрудая Артемида Эфесская. — О, как будет он холить и нежить тебя! Будет работать для тебя, построит дом для тебя, а за это ты нарожаешь ему детей.

Мы беремся за руки, полные радужных надежд, и Мать-Природа считает свою миссию исполненной. Время идет; наши лица покрывают морщины, голоса грубеют, сердца черствеют, себялюбие правит бал. Однако Матери-Природе больше нет до нас дела. Она свела нас; мы можем любить друг друга или ненавидеть, ей теперь все равно.

Порой я спрашиваю себя: можно ли научить доброму нраву? В делах мы вежливы и предупредительны. Владелец магазина — сама любезность, иначе прогорит. Продавец втайне считает неуклюжего покупателя болваном, но, разумеется, помалкивает. На службе мы не позволяем себе раздражаться и портить окружающим кровь — что мешает нам вести себя так же дома?

Юноша, что сидит рядом, бережно укутывает худенькие плечики швеи. Стоит девушке заикнуться, что ей надоело сидеть, с какой готовностью вскочит он с места и предложит подруге прогуляться, хотя предпочел бы остаться в удобном кресле! А девушка? Заливисто смеется его шуткам. Они не слишком новы и не особенно остроумны, да и вообще печатались на прошлой неделе в ее любимом журнале, но кавалер так доволен собой, что ей не хочется его разочаровывать. Интересно, спустя десять лет будет ли ее смех звучать так же искренне, станет ли он с тем же неуклюжим пылом укутывать плечи своей избранницы шалью? Опыт качает головой, удивленный моим вопросом.

Иногда я думаю, почему бы мне не организовать курсы для женатых пар. Я учил бы их терпению и самообладанию. Боюсь, правда, что из-за отсутствия желающих моя затея прогорит. Мужья могли бы оплачивать женам занятия в качестве подарка на день рождения. Я так и слышу ядовитые реплики жен, возмущенных столь бесполезной тратой: «Ах нет, Джон, иди лучше ты, тебе нужнее». И спор, затянувшийся до вечера.

О, как мы безрассудны! С каким тщанием мы пакуем корзинки для пикника, именуемого жизнью. Мы позаботились о пирожках и отбивных, смешали отменный майонез, с любовью заправили салат и аккуратно сложили припасы под самую крышку. Мы учли все мелочи, но забыли соль! О горе нам, что делать на пикнике без соли? Мы горбатимся за конторскими столами ради того, чтобы построить дом для любимой. Мы хлопочем на кухне от зари до зари, мечтая получить от близких чайную ложку тепла, горсть похвал, щепоть участия.

Кто не знает образцовую домохозяйку, которая трудится, не разгибая спины, чтобы дом блестел как новенький? Она так добросовестна, неутомима и самоотверженна — и так раздражительна. В комнатах ни соринки, обед — пальчики оближешь, слуги вышколены, дети заняты делом, но отчего в доме так неуютно?

Дорогая мадам, пока вы натирали столы и полировали чайник, вы забыли о главном предмете обстановки. Вы найдете его в собственной спальне, перед зеркалом. С годами он выцвел, обтрепался и выглядит старше своих лет. С него сошла полировка, и он давно утратил яркость и блеск. Помните, как вы гордились им когда-то? В те времена вы не пренебрегали им, сознавали его ценность. Уделите чуть меньше заботы кастрюлям, мадам, и чуть больше — себе. Сотрите с себя накипь. Неужели вы запамятовали, какой любознательной и смешливой вы были? Неужели когда-то могли поддержать разговор не только о порочных слугах и вороватых лавочниках?

Дорогая мадам, простыни без морщинок и скатерти без крошек — не главное в жизни. Поройтесь в шкафчике, найдите там пачку пожелтевших писем, перевязанных пыльной лентой. Какая жалость, что вы редко их достаете! Там нет ни слова о чистоте ваших воротничков и аккуратности вашей штопки. Ваши спутанные волосы, ваша лучезарная улыбка — вот чем он восхищался! (Ваши близкие успели забыть, как вы улыбаетесь — возможно, в этом виноваты кухарка и мясник.) Ваши розовые губки — теперь их не узнать; попробуйте реже бранить Мэри Энн, найдите повод для улыбки — и, может, мы еще восхитимся их нежным изгибом. Право, попробуйте, когда-то ваш ротик сводил с ума.

Кто придумал, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок? Сколько глупых женщин, принявших эту вредную сентенцию за чистую монету, променяли любовь на стояние у плиты! Разумеется, если вас угораздило выйти за борова, вы посвятите свою жизнь приготовлению помоев. А если он не боров? Тогда вы совершаете серьезнейшую ошибку.

Вы слишком скромны, мадам. Я вовсе не хочу, чтобы вы возгордились, но вы гораздо важнее барашка, что стоит на столе. Пикантнее соуса тартар и нежнее растопленного масла. Когда-то ваш избранник забывал, что перед ним на тарелке, если вы сидели напротив. Не стоит недооценивать мужчин, мадам. Мы не аскеты и не гурманы, большинство из нас ценит хорошую еду, — однако не больше, чем женскую ласку. Испытайте нас. Пусть обед будет всего лишь сносным, все его несовершенства затмите вы — причесанная, в лучшем платье, веселая и остроумная (вам это по плечу, уж я-то знаю). Уверяю вас, такой обед мы предпочтем самой изысканной трапезе, особенно если вы, мадам, будете сидеть напротив с кислым видом, угрюмая и растрепанная, способная думать только о камбале и омлете.

Моя бедная Марта, стоит ли забивать вашу хорошенькую головку заботами? Для того чтобы дом стал домом, кроме кирпичей и раствора, нужны вы. Это вы должны выглядеть аппетитно и привлекательно. Мужчине нужна жена, товарищ, друг, а не кухарка и нянька.

А впрочем, что толку вас убеждать? Мир не переделать. Когда я думаю обо всех хороших советах, которые дал, и ничтожных результатах, которые получил, я падаю духом.

Вот только вчера я дал одной юной особе превосходный совет: как управляться с тетушками. Она, как обычно, сосала графитовый карандаш — дурная привычка, от которой я неоднократно советовал ей избавиться.

— Мне кажется, ты знаешь все на свете, — заявила юная леди, вытащив карандаш изо рта.

Иногда чувство долга велит нам забыть о скромности.

— Разумеется, — отвечал я.

— А мама? — незамедлительно последовал второй вопрос.

Ответив утвердительно, мне пришлось бы покривить душой, и все же я взял на себя этот грех ради мира в семействе.

— И мама. Сколько можно твердить, что нельзя сосать карандаш? Когда-нибудь ты его проглотишь, подхватишь перихондрит и умрешь.

И тут на мою собеседницу снисходит озарение.

— Выходит, взрослые знают все на свете, — объявляет она.

Порой я сомневаюсь, что дети действительно так бесхитростны. Если подобные выводы делаются ими по недомыслию, это еще полбеды. А если их простота кажущаяся? Тогда нам следует пересмотреть наши методы воспитания.

На следующий день я подслушал разговор этой юной особы с няней, женщиной рассудительной и здравомыслящей. На середине прочувствованного монолога об исключительной ценности молчания Доротея прервала почтенную даму замечанием:

— Ах, няня, хватит уже болтать. Ни минуты покоя!

Стоит ли говорить, как огорошила достойную матрону эта отповедь?

В прошлый вторник Доротея очень расстроилась — словно бедняжке до апреля запретили жевать ревень, особенно запивая лимонадом. Ее мать прочла ей лекцию о боли, из которой Доротея уяснила, что мы должны терпеть и благодарить Господа за беды, которые Он нам посылает. Изумленная Доротея, как свойственно детям, тут же углубилась в подробности.

— И за рыбий жир, который Он нам посылает?

— Конечно.

— И за нянь?

— Особенно за нянь. У некоторых девочек вообще нет нянь. И хватит болтать!

В пятницу я обнаружил ее мать в слезах.

— Почему ты плачешь? — спросил я.

— Доротея такой странный ребенок! Иногда я совсем ее не понимаю.

— Что на этот раз?

— Ты ведь знаешь, какая она спорщица.

Да уж, не в бровь, а в глаз. И от кого только Доротея этого нахваталась!

— Так вот, она рассердила меня, и в наказание я не разрешила ей вынимать куклу из коляски.

— И что дальше?

— Доротея ничего не ответила, но пробурчала мне вслед, ты ведь знаешь ее манеру?

— И что же она пробурчала?

— Она сказала…

— Ну же, не тяни.

— Она сказала: «Придется терпеть, я должна благодарить Господа за мать, которую Он мне послал».

По воскресеньям Доротее разрешается обедать в общей столовой. Мы хотим, чтобы она перенимала от взрослых хорошие манеры и правила поведения за столом. Разговор зашел о политике. Увлекшись спором, я отодвинул тарелку и поставил локти на стол. А надо признать, у Доротеи и впрямь есть привычка вести внутренний монолог пронзительным шепотом, способным заглушить любовную сцену в театре «Адельфи». И я услышал, как она просипела:

— Я должна сидеть прямо. Я не должна ставить локти на стол. Только невоспитанные плебеи кладут на стол локти.

Я посмотрел на Доротею. Она сидела, вытянувшись в струнку, и глубоко ушла в свои думы. Все мы, как один, выпрямили спины, потеряв нить разговора.

Разумеется, когда Доротею отправили в детскую, мы обратили ее слова в шутку, но, похоже, смеялись мы над собой.

Наверное, пришло время вспомнить детство. Очень хочется понять, так ли бесхитростны дети, как кажутся.

© Перевод М. Клеветенко

О радостях и выгодах рабства

Окно моего кабинета выходит на Гайд-парк, и довольно часто, следуя советам журнальных передовиц, я развлекаюсь весьма поучительными наблюдениями за снующими внизу людьми, изучая человеческую жизнь в миниатюре. Вот бедная женщина, дрожа на холодном ветру, бредет передохнуть после трудов неправедных. Несчастная рабыня, обманом завлеченная на самое дно, навеки прикованная к галере. Для цивилизации ты жалкая псина, пожирающая отбросы на улицах восточных городов. Но это не повод плевать тебе в лицо. Ступай в конуру! Возможно, Господь в своей доброте пошлет тебе сны об уютном очаге и серебряном ошейнике.

А вот жалкие поденщики, дровосеки и водоносы, сонные и понурые, с котомками с нехитрой снедью. Слышен бой Большого Бена. Спешите, труженики, пока бич надсмотрщика не пал на ваши покорные спины и не раздался крик: «Поздно, лентяи, проваливайте, нам не нужны лежебоки!»

Ремесленники, сгибаясь под тяжестью инструментов, тревожно вслушиваются в бой часов. Свистит бич.

За ними, любезничая на ходу, следует юная парочка: приказчик с продавщицей; им в спину дышат мелкие клерки и лавочники. По местам, рабы, принимайтесь за работу!

Их дети — дети рабов — радостно хохоча, бегут вслед за родителями. Будьте прилежны, нежные крошки, и настанет час, когда вы подхватите из ослабевших рук весло и кинетесь в ревущую пучину. Ибо рабство не вечно. Пройдут годы, и мы наберемся смелости потребовать награды за труды, и когда-нибудь вернемся в землю наших предков. Вам суждено сохранить память о наших трудах. А теперь марш в школу, милые детки, там вас научат быть хорошими рабами.

Важно задрав нос, по улице движутся рабы из образованных: холеные адвокаты и напыщенные врачи, журналисты и поэты, художники и священники, но и им нет покоя! Поглядывают на часы, боятся опоздать, прикидывают размеры гонораров и будущих трат. Поистине этим досталось больше всех. У плети, что свистит над их головой, не один, не два, а все пятьдесят хвостов! Трудись, образованный раб, иначе вспомнишь вкус сигар по два пенни и кислого вина. Не зевай, не то променяешь вальяжный экипаж на тесный омнибус, а твоей жене придется донашивать прошлогодние наряды. Не вздумай лениться, иначе вместо элегантных костюмов носить тебе отвисшие на коленях брюки, а Кенсингтон за окном сменит Килбурн. Да, мой образованный собрат, наша плеть всех злее.

Следующим номером идут светские невольники, которые фланируют под моим окном, причесанные и наряженные по последнему слову моды. Их бессмысленные передвижения — тяжкий труд. Они вынуждены являться сюда каждый день, бродить по опостылевшим дорожкам, обмениваясь друг с другом навязшими в зубах фразами. В назначенный час в перчатках модного цвета и галстуках модного фасона они выезжают на велосипедную прогулку по строго проложенному маршруту. Вечером они снова здесь, в экипажах и новых нарядах, к ужину еще одна перемена платья, после ужина — наскучившие развлечения, пока от усталости и скуки они не засыпают на ходу.

Вечером рабам дается краткая передышка, и они устало бредут домой: судейские, составляя в уме красноречивые апелляции; школьники, зубря уроки; политики, замышляя интриги; шуты, сочиняя остроты по вкусу хозяина. Приказчик с продавщицей устало бредут домой; за ними ремесленники и поденщики. На пару часов вы предоставлены сами себе, чтобы думать, любить, развлекаться, если у вас остались силы, ибо завтра все повторится сначала.

Сумерки сгущаются, и вместе с ними на улицы, завершая дневной цикл города, выходят гулящие женщины. Труд уступает место пороку.

Бич нужды побуждает нас, армию рабов, работать не покладая рук. Откажись — и резь в пустом желудке живо напомнит тебе, как саднят раны от ударов бича. Вот и вся свобода, которая нам доступна.

Впрочем, есть среди нас те, для кого свобода не пустой звук. Благовоспитанные рабы, мы в испуге шарахаемся от этих парий, ибо плата за свободу в нашем мире — голод и нищета, а сытость неотделима от ярма.

Иногда мы задаемся вопросом: кому нужен этот бесконечный труд? Сколько можно строить дома, готовить еду, шить одежду? Должна ли стрекоза завидовать муравью, унылому труженику, забывшему, что когда-то он умел петь? Какой инстинкт побуждает нас хвататься за сотни работ, удовлетворяя сотни потребностей? Мы превратили мир в мастерскую, в которой без устали создаем все новые игрушки. Ради роскоши мы жертвуем покоем.

Сыны Израилевы, отчего не жилось вам в образцовой пустыне, где у вас было вдоволь простой здоровой еды, а налогов на бедных не было, ибо не было бедных? Вы не знали несварения желудка, ибо никогда не переедали, однако всегда могли рассчитывать на свой омер, ни больше ни меньше. Вы не задумывались над тем, где у вас печень, не знали докторов с их завиральными идеями и непомерными счетами. Вы не сдавали и не брали землю в аренду; не одалживали денег и не ходили в должниках. Погодные катаклизмы и биржевые котировки не тревожили ваш сон, адвокаты не наживались на ваших спорах с соседями — что вам было с ними делить? Вы не тряслись над нажитым, не боялись, что сокровища истребят моль и ржа, а жене и детям не хватит на черный день. Будущее не страшило — впереди вас ждала обеспеченная старость и скромные без претензий похороны, о которых позаботятся соплеменники. Но вам, бедным глупым детям, прямиком от глины и кирпичей египетских, вам было мало. Вы возжаждали котлов с мясом, зная, что придется чистить и ковать их, рубить дрова, чтобы согревать их, выращивать скот, чтобы было чем наполнять их.

Вся ваша жизнь стала вертеться вокруг котлов с мясом. К их алтарю сложили вы душевное спокойствие. За чечевичную похлебку уступили право первородства.

О, сыны Израилевы, неужто не предвидели вы, каким карам обрекаете себя, когда простерлись перед золотым тельцом и сказали: «Вот Бог твой, Израиль!»

И наконец вы обрели его. Неужели вы никогда не задумывались о цене, идолопоклонники?

Я вижу блестящие от пота спины в шахтах; вижу согбенных и молчаливых в забывших солнечный свет городах; изглоданных малярией, по колено в воде на рисовых полях; в набедренных повязках и ожерельях, согнувшихся под тяжестью груза на голове; задыхающихся перед пылающей печью; в синих и алых мундирах, проливающих кровь на твой алтарь. В домотканой одежде, в блузах и гамашах, шлемах и фартуках, вижу я слуг идола. На суше и на море, у наковальни, прилавка и конторки. Они обрабатывают почву, где родится телец, строят корабли, что везут тельца, отливают котлы, лепят горшки, стругают столы, сколачивают стулья, мечтают о подливке, добывают соль, ткут дамаст — и все во имя его.

Все подчинено служению ему. Война, торговля, наука и закон — вот столпы, на которых он покоится. Он — наш Господь. Из-за него мы покинули девственный лес, где наши предки довольствовались орехами и плодами. Его храм воздвигнут на каждой улице, и жрец в синей сутане стоит у каждой двери, призывая народ поклоняться ему.

«Слушайте все! — разносится голос в загазованном воздухе. — Пришло ваше время! Время покупать! Несите нам плоды трудов ваших, чаяния сердец ваших! Купите тельца! Отдайте нам лучшие годы жизни! Отдайте мысли, надежды, чувства — и взамен получите тельца. Пришло ваше время! Время покупать!»

О, сыны Израилевы, неужто телец, пусть изукрашенный и сияющий, стоит таких жертв?

Не далее как вчера я беседовал с одним богачом. Он называет себя финансистом, что бы это ни значило. Каждое утро зимой и летом, в четверть восьмого, перекусив на бегу, он покидает свой прекрасный дом в двадцати милях от Лондона и едва успевает вернуться, чтобы переодеться к изысканному ужину, к которому почти не притрагивается, потому что слишком устал. Две недели в Остенде не в сезон — вот и весь отдых, и то, если родные уговорят его дать себе передышку. Причем с собой он берет секретаря, принимающего и отправляющего сотни телеграмм в день, а телефонный аппарат с прямой линией установлен в спальне.

Кстати, про телефон. Весьма полезное изобретение, не находите? Деловые люди уверяли меня, что они без телефона как без рук. Я же, напротив, удивляюсь, как им удается заниматься чем-нибудь полезным, если это дьявольское изобретение находится на расстоянии в сто ярдов. Я готов представить Иова, Гризельду или Сократа, для которых этот прибор стал бы очередным испытанием долготерпения. Особенно Сократа. Трехмесячный абонемент — и знаменитый философ окончательно растерял бы свою репутацию.

Сам я не столь крепок. Однажды мне пришлось целый месяц прожить в помещении с телефоном, — если это можно назвать жизнью. Говорят, еще пара месяцев, и я смирился бы, однако я знавал бесстрашных и мужественных людей, способных четверть часа проторчать перед аппаратом, дожидаясь ответного звонка. По их словам, поначалу они бушевали, потом сломались. Либо вы растопчете эту машинку, либо она растопчет вас — третьего не дано.

Допустим, вы хотите увидеть приятеля, живущего неподалеку. Всего-то и нужно, что снять шляпу с крючка и потратить пять минут на дорогу. Тут в поле вашего зрения попадает телефонный аппарат, и вы решаете удостовериться, что приятель на месте. Вы дюжину раз жмете на рычаг, кипите от возмущения, бросаете трубку и садитесь сочинять гневное письмо в телефонную компанию, когда наконец вам отвечают.

Вы хватаете трубку и орете:

— Это безобразие! Я звоню битых полчаса! Набирал целых двадцать раз! (Бессовестное вранье, от силы шесть, да и полчаса — изрядное преувеличение.) Я буду жаловаться! Для чего мне нужен телефон, если он не отвечает? Не говоря уже о том, во сколько мне обходятся ваши услуги! Я целое утро торчу у аппарата!

— Что? Что вы сказали? Простите, не расслышала.

— Я сказал, что битый час пытаюсь дозвониться. Я буду жаловаться!

— Что случилось? Не держите трубку так близко. Я вас не слышу. Какой вам номер?

— Теперь уже не важно! Я спрашиваю, почему вы не отвечаете?

— Восемьсот? А дальше?

На мгновение вы теряете дар речи. Для выражения ваших чувств потребны иные средства: взрывчатка, топор или револьвер, но за неимением таковых вы смиренно просите соединить вас с номером четыре-пять-семь-шесть.

— Четыре-девять-семь-шесть? — уточняет телефонистка.

— Нет. Четыре-пять-семь-шесть.

— На конце семь-шесть или шесть-семь?

— Да нет же! Не шесть-семь, а семь-шесть, хотя я уже ни в чем не уверен.

— Так определитесь, чего вы хотите. Вы держите меня на проводе целое утро.

Вы сверяетесь с записной книжкой, и наконец вас соединяют. И вот вы стоите, крепко прижав трубку к уху, и ждете.

Мужчина, который вытянулся в струнку, прижимая к уху телефонную трубку и напряженно вслушиваясь в пустоту, представляет собой весьма нелепое зрелище. Болит спина, болит голова, даже волосы на голове ноют от боли. Сзади открывается дверь, кто-то входит. Не оборачиваясь, вы чертыхаетесь — дверь раздраженно захлопывается. Вы тут же соображаете, что это была Генриетта, которую вы обещали сводить на ленч в половине первого. Все верно: вы угодили в сети этого дьявольского изобретения ровно в полдень, с тех пор прошло полчаса. Вся жизнь успевает промелькнуть перед вашим мысленным взором. Вы готовы сдаться, вы почти убедили себя, что овчинка выделки не стоит, когда телефонистка интересуется, закончили вы разговор или нет.

— Что? — От возмущения вы подскакиваете на месте. — Да я его и не начинал!

— Тогда поторопитесь, вы держите линию.

Проглотив обиду, вы делаете еще одну попытку.

— Алло? — лепечете вы на последнем издыхании, и тут — о радость, о мука! — слышите далекий голос:

— Слушаю.

— Это четыре-пять-семь-шесть?

— Что?

— Это вы, Уильямсон?

— Что? Кто это?

— Это восемь-один-девять, я Джонс.

— Бонс? Какой Бонс?

— Мистер Уильямсон, это вы?

— Кто? Я? А вы кто такой?

— Я Джонс! Мистер Уильямсон на месте?

— Кто?

— Уильямсон. У-иль-ям-сон.

— Сон? Какой сон? Ничего не слышу.

Проявляя нечеловеческое упорство, вы с трудом втолковываете болвану на том конце провода, что вам нужен мистер Уильямсон.

— Он только что вошел, — сообщает тот, и вы хватаете шляпу и выбегаете на улицу.

И вот вы на месте.

— Я к мистеру Уильямсону.

— Простите, сэр, но его нет.

— Как нет? Вы же сказали по телефону, что он только что вошел!

— Ничего подобного! Не вошел, а вышел!

Вы возвращаетесь к себе и усаживаетесь напротив телефона. Тот висит себе на стене, довольный и невозмутимый. Будь перед вами прибор попроще, его часы были бы сочтены. Отбойный молоток или кочерга — и ненавистный аппарат разлетелся бы на осколки по числу жителей Лондона. Однако поскольку вы не доверяете всяким электрическим штуковинам, да и сам черный ящик с изогнутыми проводами выглядит зловеще, вы ограничиваетесь проклятиями.

Впрочем, эти неприятности ничто по сравнению с тем коварством, с которым телефон вторгается в вашу жизнь, когда звоните не вы, а вам.

Допустим, вы по горло завалены работой, и окружающим даны строгие указания вас не беспокоить. К примеру, после плотного ленча сидите в своем кабинете, погрузившись в раздумья. Вы смежили веки, дабы ничто не прервало хода ваших размышлений, и, кажется, нет на свете силы, которая способна вытащить вас из кресла. Внезапно звонит телефон. Вы вскакиваете, словно ошпаренный, лихорадочно соображая, что это было: выстрел в упор, динамит? Поначалу вы малодушно решаете не снимать трубку, словно от этого ненавистный аппарат угомонится. Плохо ж вы его знаете. Телефон продолжает звонить с промежутками в десять секунд. Бежать некуда, замотать голову не во что, и вы решаете шагнуть навстречу судьбе.

— Что? Что вам нужно? — орете вы в трубку.

В ответ — неразборчивое бормотание, которое перекрывает площадная брань двух незнакомцев. Этот аппарат будто словно специально предназначен для четкой передачи ругательств, в то время как обычный разговор он воспроизводит неразборчиво. Вот и сейчас ругань незнакомцев может слышать каждый лондонский абонент.

Вклиниться в их диалог не стоит и пытаться, а когда незнакомцы выдыхаются, вы снова беретесь за трубку. Там по-прежнему тихо. Вас переполняют злость и сарказм; впрочем, что толку источать яд, если вас никто не слышит?

Спустя четверть часа молчание в трубке нарушается вопросом:

— Алло, вы тут?

— Тут.

Девичий голосок интересуется, что вам угодно.

— Мне? Да, собственно, ничего.

— Тогда почему вы держите линию? — возмущается она. — Телефон — не игрушка!

Захлебываясь от возмущения, вы пытаетесь объяснить, что звоните не вы, а вам!

— Кто?

— Почем мне знать?

— Очень жаль, — резюмирует телефонистка.

Вы швыряете трубку на рычаг и возвращаетесь в кресло, но не успеваете усесться, как телефон трещит снова. Вы хватаете трубку, чтобы выпалить, кто, черт возьми, звонит, и какого дьявола ему нужно?!

— Не кричите, ничего не разобрать. Что берете?

— Я? Ничего! Оставьте меня в покое!

— Гонконгских по семьдесят четыре нет.

— И на здоровье!

— Возьмете зулусских?

— О чем вы говорите?

— Зулусские идут по семьдесят три с половиной.

— Мне их и даром не надо! Кто вы?

— Гонконгских по семьдесят четыре не предвидится. Постойте, дайте мне полминуты… Вы еще здесь?

— Здесь, но вы принимаете меня за другого.

— Гонконгские уходят по семьдесят четыре и семь восьмых.

— Да пошли ваши гонконгские к черту, и вы вместе с ними! Вы принимаете меня за другого!

— Другого?

— Я не тот, кто вам нужен.

— А кто вы?

— Восемь-один-девять. Я — Джонс.

— Восемь-один-девять? А это не один-девять-восемь?

— Нет.

— Ясно, до свидания.

— И вам счастливо.

Можно ли после такой встряски спокойно дописать статью о европейском кризисе? И это еще не самое страшное зло, которое исходит от телефона. Я только что рассуждал — пусть и не вполне серьезно — на щепетильную тему тщеты богатства, когда одно упоминание о дьявольском аппарате вызвало поток красноречия, который наверняка приведет в бешенство моих критиков, если, паче чаяния, это эссе — не иначе как в наказание за их грехи — попадет к ним в руки. Посему вернемся к моей исповеди, вернее, к исповеди моего приятеля-миллионера.

Однажды после обеда мы сидели в его роскошной столовой и курили сигары.

— А известно ли вам, — выпалил ни с того ни с сего мой друг финансист, — что эти сигары обошлись мне в пять шиллингов штука, если брать оптом?

— И вы не прогадали, они того стоят.

— Для вас, возможно, и стоят, — со злостью буркнул он, — учитывая, сколько вы платите за свои! Кстати, сколько?

Мы знакомы с ним тысячу лет, я знавал его в те времена, когда нынешний миллионер снимал под контору комнатушку на третьем этаже в темном переулке близ Стрэнда. В те дни мы частенько обедали в ресторанчике на Грейт-Портленд-стрит за шиллинг и девять пенсов. Поэтому его любопытство ничуть меня не покоробило.

— Три пенса, — честно ответил я. — За коробку выходит дешевле — по два пенса три фартинга.

— Вот именно! — прорычал мой приятель. — И ваши двухпенсовые доставляют вам не намного меньше удовольствия, чем мои за пять шиллингов. А значит, я впустую теряю четыре шиллинга и девять пенсов с мелочью на каждой сигаре!

Я плачу своему повару две сотни в год, но его утонченные блюда и в подметки не годятся тем роскошным обедам за четыре шиллинга, включая четверть бутылки кьянти, к которым я привык с молодости. Какая мне разница, добираться до конторы в экипаже или в омнибусе? Иногда я выбираю омнибус — от него ближе идти. А когда-то я не мог позволить себе даже омнибуса и каждое утро шел пешком от Хаммерсмита — так, уверяю вас, в те времена я был гораздо здоровее!

Чего ради я тружусь как пчела, не зная отдыха? Мои деньги позволяют целой толпе прихлебателей жить припеваючи, но что это дает лично мне? Если бы обед за сотню гиней доставлял мне в сорок раз больше удовольствия, чем обед за четыре шиллинга, игра стоила бы свеч и я бы не роптал! Однако это не так!

Не помню, чтобы я раньше видел моего приятеля таким взволнованным. Вскочив с кресла, он мерил шагами комнату.

— Что мешает мне вложить капиталы под два с половиной процента годовых? При самом плохом раскладе я буду иметь не меньше пяти сотен. Этого любому хватит за глаза! Почему же я так не поступаю?

— Вот именно, почему? — отозвался я эхом.

— Это ведь ваша профессия — разгадывать тайны человеческих душ. А сами-то? На моем месте вы вели бы себя так же. Случится вам разжиться сотней тысяч фунтов, завтра же учредите газету или театр — уж вы найдете способ растранжирить денежки и заработать себе круглосуточную головную боль.

Я поник, чувствуя справедливость его обвинений. Я всегда мечтал издавать газету или управлять театром.

— Если мы станем зарабатывать только то, что способны потратить, завтра же Сити опустеет! Какой смысл в работе ради работы? Что за нелепый инстинкт нами движет? Кто взнуздал и пришпорил нас?

В комнату вошел слуга с телеграммой от управляющего одной из австралийских шахт моего хозяина, и я поспешил удалиться.

Шагая домой, я размышлял над его словами. Ради чего этот бесконечный труд? Ради чего каждое утро вставать с кровати, умываться, одеваться, а каждый вечер раздеваться и снова ложиться в кровать? Мы зарабатываем, чтобы покупать еду, которая дает нам силы, чтобы зарабатывать. Ради чего жить, если впереди ждет смерть? Зачем рожать детей, если и им, в свой черед, уготован такой же конец?

Что толку мечтать и страдать? Не все ли равно теперь, чей флаг — британский или французский — развевался над Бадахосом? А между тем сколько крови было пролито с обеих сторон! Сейчас, когда новый ледниковый период готов погрузить землю в безмолвие, так ли важно, чья нога первой ступила на полюс? Поколение за поколением мы мостим землю костями, а скоро и сами достанемся на обед могильным червям. Что перед этим наши любовь и ненависть? И все же до тех пор, пока кровь кипит в наших жилах, мы надрываем сердца и души, гоняясь за призрачной надеждой.

Росток пробивает себе путь из стручка, пьет сладкие соки земли, складывает на ночь лепестки, а когда приходит срок, смешивает свою пыльцу с пыльцой другого цветка, и любопытные насекомые разносят ее. Светит солнце, идут дожди, и со временем растение увядает, так и не поняв, во имя чего пролетела его короткая жизнь, но ни разу не усомнившись, что сад создан для него, а не он — для сада.

Алый жук всей душой, размещенной в желудке, мечтает о сытной кормежке и уютном гнездышке. Без устали копошится он в глубине вод, не догадываясь о континентах, которые намывает.

И все же — ради чего? Если верить науке, тысячелетия труда и борьбы улучшили человеческую природу. Из небесного эфира, пройдя путь от обезьяны до разумного существа, был рожден человек. Труд уничтожит в нем зверя. Испытания и муки, напряжение духовных и физических сил сделают его подобным ангелам. И тогда придет его царствие.

Но не проще ли было человеку сразу родиться венцом природы, средоточием лучших качеств своих предков? Почему, прежде чем стать совершенством, я должен побыть в шкуре пикта или гунна? Ради чего я, потомок себя, варвара, приду себе на смену? Почему, если Господь и впрямь всемогущ, он начал с клетки? Почему человек не стал таким, каким ему надлежало стать? Неужели предшествующие поколения прожили свои жизни зря? И неужели моя жизнь — лишь почва для поколений грядущих?

А если наше будущее лежит в иных мирах, то зачем человечеству эта планета? Возможно, замысел Его так велик, что мы не в силах его постичь? А наши страсти и мечтания есть бичи, с помощью которых нас понуждают двигаться вперед. Меня устроит любая теория, кроме той, что жизнь — бессмысленная причуда творца.

Оглядываясь в глубь веков, что мы способны различить? Цивилизации, созданные с величайшим тщанием, но ставшие пылью и познавшие забвение. Верования, обернувшиеся ложью, греческое искусство, сокрушенное дубиной гота. Свободолюбивые мечты, утопленные в крови императором Наполеоном. Нам остается лишь верить, что процесс важнее результата, что наш труд ценен сам по себе, раз уж результаты его так хрупки. Мы словно школьники, наивно вопрошающие, какая польза от уроков. Придет время, и дети поймут, ради чего зубрили грамматику и географию, но не раньше, чем окончат школу и выпорхнут в широкий мир. Возможно, и нам, если мы хотим постичь смысл нашего существования, следует повзрослеть.

© Перевод М. Клеветенко

О бережном обхождении с женским полом

Однажды я спросил знакомую даму, что лучше: старомодно провести медовый месяц целиком или ограничиться выходными?

— По-моему, нет ничего лучше длинного медового месяца, — отвечала она после некоторого раздумья.

— Однако чем дальше, тем они короче. Примета времени.

— Примета времени, — возразила моя собеседница, — закрывать глаза на то, к чему стоило бы присмотреться. Чем скорее мужчина и женщина с этим покончат — к добру или к худу, — тем лучше.

— Покончат с чем? — удивился я.

Да уж, привычка говорить загадками — не лучшая черта моей приятельницы.

Она подошла к окну и выглянула наружу.

— В древности существовал обычай, — начала она свой рассказ, разглядывая мокрый тротуар, — когда молодые люди, влюбленные друг в друга, или воображающие, что влюблены, проводили первую брачную ночь в храме. Извилистыми темными коридорами жрец приводил пару в огромный зал, где звучал голос их божества, и запирал массивную дверь, оставляя новобрачных одних. Там, во тьме, они приносили богам свою жертву. В эту ночь голос божества вещал о будущем: верен ли их выбор, уготована ли их любви долгая жизнь или скорая смерть. Утром священник выводил молодых из храма, однако никому не разрешалось расспрашивать их о том, что сказал голос, а им следовало хранить тайну.

Нынешний обычай проводить медовый месяц в Брайтоне, Швейцарии или Рамсгите — в зависимости от предпочтений и толщины кошелька — кажется мне подражанием той ночи в храме перед алтарем забытого божества. Молодые вступают в брак, мы желаем им счастья и осыпаем рисом, и вот уже жених и невеста машут нам из окна коляски. Мы отправляемся по своим делам и спустя некоторое время снова встречаем молодоженов. Их лица осунулись и погрустнели, и нас мучает вопрос: о чем вещало им божество в те дни, когда они выпадали из поля нашего зрения? Увы, спрашивать не принято, да они бы и не признались.

Рассмеявшись, моя приятельница отошла от окна и заняла место за чайным столиком. Гости продолжили разговор о пьесах, картинах и общих знакомых.

Впрочем, с каким бы пиететом я ни относился к мнению уважаемой приятельницы, не стоит воспринимать ее слова слишком буквально.

Женщинам свойственно смотреть на жизнь с чрезмерной серьезностью — бог знает почему.

Джек и Джил[16] кубарем катятся с холма, набивая шишки и сдирая колени, расплескивая воду, которую набрали с таким трудом.

— Хватит реветь, что за ребячество, — одергиваем их мы, взрослые, привыкшие смотреть на жизнь философски. — Берите ведерки — и вперед!

Маленький Джек и маленькая Джилл, потирая заплаканные глаза и ободранные коленки, снова лезут в горку.

— Глупышки, — беззлобно смеемся мы им вслед, — нашли из-за чего расстраиваться. Учитесь терпеть. Подумаешь, расшибли лоб. От этой малышни столько гвалту!

Но когда мы — повзрослевший седоусый Джек и Джилл с мелкими морщинками вокруг глаз — летим с холма, проливая воду, — вот где трагедия. Солнце меркнет на небе, реки текут вспять. Мистер Джек и миссис Джилл скатились с холма — одному Богу известно, что они там делали. Камешек попал под ногу — происки темных сил, не иначе! Мистер Джек и миссис Джилл расшибли лбы, разбили свои маленькие сердца и теперь стоят, недоумевая, отчего мир не рухнул при виде их драмы.

Перестаньте, Джек и Джилл, ваши терзания не стоят выеденного яйца. Придется вам снова подняться на холм и наполнить ведро. В следующий раз будете смотреть под ноги.

Наш мир состоит из смеха и слез, поцелуев и прощаний. Относитесь к нему проще, ведь в целом жизнь — приятная штука.

Смелее, приятель, военная кампания — не только барабаны, флейты и прощальный кубок. Когда-нибудь передышка заканчивается, и снова марш, снова бой. Бивуак посреди виноградника, веселые ночи у лагерного костра, нежные ручки приветственно машут вслед, ясные глаза туманятся слезами. Тебя пугает музыка битвы? Вперед: одним медаль, другим — скальпель хирурга, и всем нам, рано или поздно, шесть футов сырой земли. Чего бояться? Смелее, приятель!

Можно прожить жизнь с сытым равнодушием аллигатора, можно — с обостренной чувствительностью серны.

Мой философствующий друг, не стоит утешать отца над гробом сына, разглагольствуя о том, что ничего нельзя изменить, ибо это утверждение не совсем верно: изменился сам отец. Солдату с пулей в шее никогда не стать прежним. Он смеется, пьет вино, скачет на лошади, но вечерами, когда меняется погода, боль одерживает верх, и вы находите его на диване в темном углу.

— Что с тобой, дружище?

— Ничего страшного, старая рана, почти прошло.

Тихо закройте дверь. Дайте ему побыть одному. Еще в этом сезоне он вернется в свой гольф-клуб, вы с готовностью дадите ему десять очков форы, и вскоре он обретет былую форму. Однако всякий раз — встречая сыновей своих приятелей; слушая Брауна, когда тот, захлебываясь от восторга, станет хвастать крестом, который заслужил его шалопай Джим; поздравляя со сдачей экзамена старшего сына Джонса, — он будет терзаться болью. Постепенно боль утихнет, и он снова научится смеяться чужим историям и рассказывать свои, с аппетитом обедать и раскладывать пасьянс. В конце концов раны затягиваются.

Смиритесь с тем, что Томми никогда вам не достанется, а Дженни ни за что вас не полюбит. Не хватает на бордо — пейте пиво. Довольствуйтесь тем, что есть. Стоит ли сетовать на судьбу? Сколько можно рыдать и заламывать руки? Скоро придут Смиты, и мы славно поболтаем о последних спектаклях и выставках. Где одеколон? Где щипцы для завивки? Мы же не собираемся сводить счеты с жизнью прямо сейчас! Банановая кожура или засорившаяся каминная труба — рано или поздно судьба сама избавит нас от хлопот.

Что, так и будем хандрить, Джек и Джилл? Ни разу не улыбнемся и скоро совсем зачахнем, и сгинем во цвете лет, ибо мир жесток, жизнь печальна, а небеса не слышат наших молитв? О Боже, Боже, бедные мы, несчастные!

Мы носимся с каждой царапиной. А вот нашим предкам было недосуг распускать нюни — они непрестанно сражались за жизнь. Смерть и несчастье ждали за порогом, и люди учились презирать их. Мы же только и делаем, что, сидя в тепле и довольстве, растравляем свои пустяковые ранки. Кольнуло в боку, защемило сердце — нам уже мнится, что мы на краю могилы. Чтобы пробудить в Гамлете чувства, которые в современном поэте рождает недовольная гримаса певички или скачок цен на бирже, потребовалось угробить его отца, утопить возлюбленную, обесчестить мать. И чем легче наша жизнь, тем в более мрачном свете она нам представляется. Матросы Одиссея встречали смехом раскаты грома и восход солнца; нынешнему изнеженному моряку не в радость ни солнце, ни дождь, они лишь пугают его, переполняя жалостью к себе.

Под влиянием этих мыслей я спросил другого приятеля, чей оптимистичный взгляд на мир не раз меня выручал, что он думает о медовом месяце.

— Мальчик мой, — отвечал приятель, — послушай моего совета: если ты когда-нибудь надумаешь пойти под венец, пусть твой медовый месяц продлится не дольше недели, и постарайся до предела насытить его беготней. Закажи обзорный тур. Распишись в субботу с утра и, не тратя времени на завтрак и прочие глупости, поездом на одиннадцать десять отправляйся с молодой женой в Париж с вокзала Чаринг-Кросс. В воскресенье покажи ей Эйфелеву башню, накорми обедом в «Мезон Доре», а вечером своди в «Мулен Руж». Ночным поездом доберетесь до Люцерна, посвятите Швейцарии понедельник и вторник, а в четверг с утра отправляйтесь в Рим (с заездом на великие итальянские озера). В пятницу вы должны быть в Марселе, откуда махните прямиком в Монте-Карло. Позволь юной супруге поддаться соблазну за карточным столом. А ранним утром в дорогу — пересечете Пиренеи на мулах, в воскресенье передохнете в Бордо. Возвращайтесь в Париж не позднее понедельника (не забудь сводить жену в оперу), а к вечеру вторника вы должны быть в Лондоне, усталые, но довольные, что наконец-то добрались до дому. Не давай ей возможности присмотреться к тебе, пока она не узнает тебя получше. Ни один, даже самый идеальный, мужчина не способен удержаться на высоте под пристальным взором юной девушки. Медовый месяц для супругов своего рода микроскоп. Отвлеки ее, замажь стеклышко. Не сиди сиднем. Помни, что мужчина в отличие от женщины проявляет себя с выигрышной стороны, когда деятелен. Так что пусть суетится жена. Поручи ее заботам багаж, заставь ютиться в углу купе, а сам развались на сиденье. Пусть послушает мужскую брань, подышит табачной вонью. Пусть поймет, что ей достался не худший представитель мужского рода.

Один мой приятель, отличный малый, собственными руками угробил свое счастье. Медовый месяц, проведенный в уединенном коттедже в глуши — никаких событий, только утро, день и вечер, — разрушил его брак. Молодая жена изучила его вдоль и поперек. Когда мой приятель зевал, а зевал он в ту пору довольно часто, она размышляла о размере его рта. Когда ставил ногу на каминную решетку, оценивала форму его ступни. Во время обеда она с увлечением наблюдала, как он ест, — праздное времяпрепровождение лишило ее аппетита. По ночам — безделье лишило ее также и сна — слушала, как он храпит. На второй день мой приятель устал молоть чепуху, а она устала ее слушать (слова, которые он шептал ей на ушко, утратили очарование, произнесенные громко и внятно). И, не имея иных тем для обсуждения, а равно и общих интересов, они сидели и молча смотрели вдаль. Однажды какой-то пустяк заставил его чертыхнуться. Случись это на переполненной платформе или в тесном холле гостиницы, новобрачная ойкнула бы от неожиданности, и дело закончилось бы дружным смехом. В этом Богом забытом месте неосторожные слова подхватило эхо, и они закружились по небу, расширяя круги. В ту ночь молодая легла спать в слезах. Так что главное, мальчик мой, не давать женщинам спуску, не позволять предаваться праздности. Чем меньше вы будете задумываться, тем лучше для вас обоих.

Свой худший медовый месяц я провел на юге Англии в тысяча восемьсот… не важно, скажем, несколько лет назад. Я был молод и застенчив. Девушки жаловались на мою заторможенность, но девушкам вечно не угодишь. Однако мою сдержанность не сравнить с ее робостью. Мы путешествовали из Линдхерста, что в Нью-Форесте, в Уэнтнор — в те дни весьма утомительное предприятие.

— Как удачно, что вы составите Минни компанию, — сказала ее тетушка во вторник. — Она боится путешествовать в одиночестве. Если вы за ней присмотрите, я буду спокойна.

Я ответил, что почту за честь сопровождать ее племянницу, и я не кривил душой. В среду я отправился в контору и заказал два билета до Лимингтона, где нам предстояло пересесть на пароход. Я не предвидел никаких осложнений.

— Осталось место на крыше и одно на задней скамье, — заявил пожилой кассир.

— А нельзя ли забронировать два места рядом? — спросил я.

Старый добряк подмигнул мне (всю обратную дорогу до дома я гадал, что означает эта гримаса) и сказал:

— Что-нибудь придумаем.

— Вы очень добры, — вежливо ответил я.

Кассир благожелательно обнял меня за плечи. Я счел его выходку фамильярной, но, полагаю, намерения у него были самые невинные.

— Что ж мы, не люди, сынок? Сами там были.

Я решил, что он говорит про остров Уайт.

— Считается, сейчас лучшее время, — заметил я.

Стояло начало лета.

— Что летом, что зимой, главное, чтобы он тянулся подольше. Так что не подкачай, сынок! — И добрый старикан похлопал меня по плечу.

Еще немного, и я бы его одернул.

На следующее утро в половине восьмого мы с Минни были на станции. Я называю ее Минни не потому, что мы с ней на короткой ноге, просто забыл фамилию. С тех пор как мы виделись в последний раз, минуло десять лет.

Она была хорошенькой девушкой, а когда смеялась, карие глаза туманили слезинки. Ее тетушка не провожала нас, сославшись на головную боль; впрочем, ей хватило сил заверить меня на прощание, что она полностью мне доверяет.

Старый кассир заметил наше приближение за полмили, о чем не преминул поведать кучеру, который, в свою очередь, довел сей любопытный факт до сведения пассажиров. Наше появление встретили гробовым молчанием, которое прервал кучер, дунувший в рожок. Звук вышел не слишком благозвучный. Кучер явно вложил в него душу, но ему не хватило дыхания. Очевидно, малый только учился дудеть и не обрел пока истинного мастерства.

Нежданно-негаданно мы с Минни оказались в центре внимания. Кассир помог девушке выйти из экипажа. На миг я испугался, что он хочет поцеловать ей руку. В ответ на мое приветствие кучер ухмыльнулся. Ухмылялись пассажиры, горничная и официант, стоявшие на пороге гостиницы, ухмылялись во весь рот. Я отвел Минни в сторонку и прошептал:

— С нами что-то не так, посмотри, все вокруг ухмыляются.

Она обошла вокруг меня, я обошел вокруг нее, но мы не заметили ничего предосудительного.

— Я все устроил, — объявил кассир. — Молодые люди сядут на козлах сбоку, получится пятеро на скамье. Вы ведь не против потесниться?

Кассир подмигнул кучеру, кучер подмигнул пассажирам, пассажиры принялись усиленно подмигивать друг другу. При этом все покатывались от хохота. Двух гостиничных горничных била истерика, и им пришлось цепляться друг за дружку, чтобы не упасть. Наверняка это был самый веселый дилижанс из тех, что курсируют между Линдхерстом и Вентором.

Мы сели, и я как раз придумывал остроту, чтобы разрядить атмосферу, как к дилижансу подошла тучная дама и пожелала узнать, где ее место.

Кассир показал на середину скамьи.

— Нам пришлось усадить на скамью пятерых, — добавил он.

— Пятеро тут не поместятся, — возразила тучная дама.

Пятеро таких, как она, — несомненно, четверо пассажиров средней комплекции плюс один вроде нее — вполне, хоть и не без труда.

— Если хотите, можете занять место сзади.

— Еще чего! — возмутилась дама. — Я заказала билет в понедельник, и вы обещали мне, что место будет спереди.

— Я могу сесть сзади, мне все равно, — предложил я.

— А вы не рыпайтесь, молодой человек, — сурово произнес кассир, — я сам все улажу.

— Позвольте, я сяду сзади, — сказала Минни, порываясь встать. — Обожаю там ездить.

Вместо ответа кассир силой усадил Минни на скамью.

— Итак, мамаша, определитесь, куда вы хотите сесть? — вопросил он тучную пассажирку. — Спереди или сзади?

— А почему бы не исполнить их желание? — спросила тучная дама, тыча ридикюлем в меня и Минни. — Вы же слышали, они оба любят задние места.

Кучер встал с козел, расправил плечи и отчеканил:

— Или вы сядете сзади, или скатертью дорога. Я пятнадцать лет вожу дилижанс по этой дороге и ни разу не позволил семейной паре ехать раздельно!

Его выступление вызвало горячее одобрение слушателей. Тучная дама, осознав, что мешает счастью молодой четы, удалилась на заднее сиденье, щелкнул хлыст, и мы покатили.

Так вот в чем заключалась разгадка странного поведения наших попутчиков! Мы были в местности, славящейся романтическими пейзажами, в разгар брачного сезона. Две из трех пар, посещающих эти края в июне, оказывались молодоженами, третья только собиралась связать себя узами брака. Куда ж отправиться на медовый месяц, если не на остров Уайт! Наша одежда и багаж производили впечатление новых, даже зонтики, как назло, были с иголочки, а если сложить наши годы, то нам никак не могло быть больше тридцати семи. Конечно, мы молодожены!

Должен признать, на мою долю редко выпадали такие скверные дни. Что до Минни, то, как впоследствии поведала мне ее тетушка, она путешествие пережила с трудом. В ту пору Минни обручилась с молодым священником и была предана ему всей душой, я же сходил с ума по одной милашке по имени Сесилия. Моя возлюбленная жила с матерью в Хэмпстеде. Я ничего не имел против ее местожительства, но до сих пор вспоминаю, как спускался с холма от Черч-роу к Суисс-коттедж-стейшн. Такие вещи не забываются, особенно когда ботинки, в которых вы проходили весь день, нестерпимо жмут, а дорога идет с холма, и вам приходится все время переносить вес с пятки на пальцы. Впрочем, с Сесилией у нас ничего не вышло, так что оставим эту тему.

Наши попутчики, люди простые и безыскусные, всю дорогу отпускали в наш адрес шуточки, впрочем, вполне невинные — будь мы с Минни и впрямь женаты. Я надеялся, что Минни пропускает их мимо ушей, и, кажется, ей хватило ума так и поступить.

Не помню, где мы остановились на обед, но ягненок в мятном соусе пришелся по вкусу всей компании, за исключением меня, Минни и тучной дамы, так и не смирившейся с потерей места. Относительно моего поведения мнения сочувствующих разделились.

— Какой-то он надутый, — поделилась одна дама с мужем своим наблюдением. — Мог бы и приобнять ее разок.

Юная официантка проявила большую сдержанность.

— А мне нравится, что он не лезет к ней с телячьими нежностями, — заявила она буфетчику. — Терпеть не могу, когда милуются у всех на глазах.

Никто из них даже не подумал понизить голос, словно мы были двумя попугайчиками в клетке, отчего-то не желающими развлекать толпу своими фокусами.

Интересно, как ведут себя в подобных ситуациях настоящие новобрачные? Наверняка, устав от назойливости окружающих, устраивают показательную демонстрацию, чтобы попутчики поскорее от них отвязались.

На пароходе легче не стало. Минни умоляла меня объявить во всеуслышание, что мы не муж и жена. Но как я мог исполнить ее желание? Попросить капитана вызвать всех пассажиров на палубу и обратиться к ним с речью? Тогда Минни заявила, что больше не вынесет издевательств, и в слезах удалилась в дамский салон. Ее расстроенный вид зрители сразу же приписали моей холодности. Один болван уселся напротив меня, грозно раздвинул ноги и укоризненно покачал головой.

— Ступайте вниз, юноша, и приголубьте бедняжку. Послушайте старого опытного человека: всего-то и нужно, что обнять ее покрепче и признаться в вечной любви!

Живут же на свете такие идиоты!

— Да чтоб ты удавился со своими советами! — вскричал я с таким пылом, что от неожиданности болван чуть не свалился в воду. Спасли его лишь клетки с птицей у борта: сегодня явно был не мой день.

В Райде кондуктор с нечеловеческим трудом раздобыл для нас отдельное купе. Я вручил ему шиллинг за труды, не пожалел бы и полсоверена, если б он запихнул к нам в купе еще восьмерых пассажиров. Тогда любопытствующие не заглядывали бы к нам в окно на каждой станции.

В Уэнтноре я сдал Минни с рук на руки ее отцу и первым же поездом вернулся в Лондон. Я больше не мог ее видеть; полагаю, она ощущала то же самое. В следующий раз мы встретились за неделю до ее свадьбы.

— Где вы намерены провести медовый месяц? — спросил я. — В Нью-Форесте?

— Где угодно, — ответила она, — только не на острове Уайт.

Однажды зимним субботним вечером я наблюдал любопытную сценку на Уайтфилд-стрит, напротив Тоттенхем-Корт-роуд. Весьма неплохо одетая, хоть и изрядно растрепанная дамочка вылетела из паба. Она была пьяна и вне себя от ярости. Полицейский предложил ей не задерживаться и идти своей дорогой, на что подвыпившая красотка осведомилась, знает ли бобби, как следует обращаться к леди, и пообещала пожаловаться своему кузену, лорд-канцлеру.

— К нему мы сейчас и отправимся, — не растерялся полицейский. — Идите со мной.

И взял пьянчужку за руку.

Она отпрянула и едва не растянулась на тротуаре. Чтобы удержать женщину на ногах, полицейский схватил ее обеими руками за талию. Она вцепилась ему в шею, и парочка несколько раз повернулась вокруг своей оси. И тут, как нельзя кстати, шарманка на углу заиграла вальс.

— Кавалеры, приглашайте дам! — выкрикнул какой-то шутник. Толпа грянула хохотом.

Я смеялся вместе со всеми — ситуация и впрямь вышла забавная, а на физиономии полицейского застыла гримаса, достойная гравюры Хогарта. Внезапно я заметил под фонарем девочку, на ее лице читался такой ужас, что мне невольно захотелось утешить ее.

— Не бойся, это просто пьянчужка, полицейский ее не обидит.

— Ах, сэр, это моя мать.

Наши шутки всегда кого-то ранят. Человек, севший на гвоздь, не станет участвовать в общем веселье.

© Перевод М. Клеветенко

О вмешательстве в чужие дела

Однажды погожим сентябрьским утром я прогуливался по Стрэнду.

Я люблю осенний Лондон с его сияющими белыми мостовыми и безупречной прямизной улиц. Люблю прохладные аллеи в утренних парках и мягкие сумерки в гулких переулках. В июне метрдотели торопливы и нелюбезны, в августе, признав во мне завсегдатая, предлагают столик у окна и щедрой рукой наливают вино. И моя глупая ревность утихает. Захочу прокатиться после ужина на омнибусе, подышать ночной свежестью — без давки поднимусь по ступенькам и займу место, не заботясь тем, что отнимаю его у раздраженной матери семейства, еле стоящей на ногах от усталости. Захочу посетить театр — нигде меня не встретит табличка «Все билеты проданы». В сезон столица, словно суетливая домохозяйка, озабоченная приемом гостей, забывает о нас, своих обитателях. Комнаты переполнены, слуги сбиваются с ног, пища готовится на скорую руку. Величавая матрона утрачивает лоск, превращаясь в крикливую и бойкую кухарку. Но вот гости разъехались, и она вновь становится собой — той, кого мы, ее преданные дети, привыкли любить.

Доводилось ли тебе, мой благосклонный читатель, любоваться Лондоном не в середине дня, когда все бегут и суетятся, подобно тле, копошащейся на цветке, а утром, когда город тих и окутан туманной дымкой? Мой тебе совет: летним воскресным утром проснись на рассвете, украдкой, стараясь не разбудить домашних, спустись в кухню и приготовь себе чай с тостом.

Осторожнее, не споткнись о кошку, которая появляется откуда ни возьмись и, по своему обыкновению, начинает тереться о ноги. Смотри не задень ящик с углем, который принято ставить на самом проходе — между кухонной дверью и газовой горелкой; мне невдомек, кто придумал этот обычай, но я должен тебя предупредить, иначе ты непременно ушибешься и благостное утреннее настроение улетучится без следа.

Боюсь только, чайной ложечки тебе не найти. Ножей и вилок на кухне предостаточно, есть также обувные щетки и целая стопка наждачной бумаги, однако открою тебе секрет: наши домохозяйки одержимы манией каждый вечер перекладывать чайные ложечки на новое место. Они не вынесут позора, если кто-то из домочадцев поутру обнаружит ложечки.

Завтрак завершен, теперь поверни конфорку и тихо выскользни за дверь. И внезапно ты обнаружишь, что оказался в незнакомом месте, словно за ночь вокруг вырос другой город.

Длинные пустынные улицы нежатся в солнечных лучах. Вокруг ни души, только какой-нибудь тощий котяра шмыгнет в канаву при твоем появлении. С деревьев доносится приглушенное чириканье, похожее на бормотание во сне — лондонский воробей не ранняя пташка, он еще спит и видит сны. Тяжелая поступь полицейского замрет в тумане. Единственный громкий звук — топот твоих подошв, и ты ловишь себя на мысли, что нужно ступать потише, как в соборе. Отовсюду слышится шепот, будто некая заботливая Артемида уговаривает тебя дать ее чадам поспать еще немного: «Ш-ш-ш, беспечный путник! Разве не видишь? Они так устали, мои бесчисленные дети, доверчиво прикорнувшие в изгибе тысяч моих рук. Дневные труды и заботы лишили их сил. Кто-то нездоров, кто-то недоволен жизнью, а кто-то предан пороку, но все без исключения измучены и утомлены. Не буди их, иначе они проснутся и снова станут изводить меня шумом и криками. Смотри, как они тихи, как спокойны. Не шуми, пусть поспят».

Там, где в море меж обветшалых арок медленно утекает отливная волна, ты слышишь, как к ней обращается каменнолицый город:

— Куда бежишь ты, волна?

— Сама не знаю, — отвечает волна. — Из глубин моря прихожу я, но моя свобода — свобода птицы, привязанной мальчишкой-сорванцом за лапку. Когда море призывает меня обратно, я возвращаюсь.

— Так и мои дети. Приходят ниоткуда, нежатся в лучах моей ласки, а затем невидимая рука выдергивает их в никуда. И другие занимают их место.

Тихое журчание волны, вздохи спящего города. Но вот вдалеке послышалось дребезжание тележки молочника — это авангард рабской армии. Вскоре улицы заполнит протяжный крик: «Молоко-о-о! Кому молока-а-а?»

Лондонцы, словно младенцы Гаргантюа, просыпаются, требуя порцию молочка, и няньки в белых передниках спешат удовлетворить их жажду.

Звонят церковные колокола:

— Выпил молочко, малыш Лондон? Теперь хорошенько помолись перед началом трудовой недели.

Один за другим неохотно выползают твои дети на улицы. Нежное мечтательное выражение покидает каменное лицо города. Суетливый день вступает в свои права, и тишина, полуночная возлюбленная, целует на прощание его сомкнутые уста. А ты, мой благосклонный читатель, возвращаешься домой, гордый, что поднялся ни свет ни заря.

Так размышлял я, выйдя утром из ресторана на Стрэнде и лениво прислушиваясь к перепалке между дамой с сильным ирландским акцентом и кондуктором омнибуса.

— Какого черта писать на боку «Патни», если омнибус туда не идет? — возмущалась пассажирка.

— Как это не идет? Еще как идет! — не соглашался кондуктор.

— Так зачем вы меня высадили?

— Я вас не высаживал, сами сошли!

— Чего ж тогда джентльмен в углу говорит, что мы проехали Патни?

— Так и есть, проехали.

— А вы куда смотрели? Почему не сказали?

— Почем мне было знать, что вам туда нужно? Вы крикнули «Патни!», я остановился, вы вошли.

— Зачем же мне было кричать «Патни!», коли мне туда не надо?

— Потому что меня кличут Патни, вернее, так зовут мой омнибус.

— Так пусть и едет в Патни, бестолочь! Нет на вас управы, совсем совесть потеряли!

— Не нравится, убирайтесь в свою Ирландию! Мы прибудем в Патни по расписанию, но через Ливерпул-стрит. Трогай, Джим.

Омнибус двинулся с места, и я уже хотел перейти улицу, когда заметил своего старинного приятеля Б., известного журнального издателя, который на всех парах куда-то мчался, бормоча себе под нос и ничего вокруг не замечая. Мне пришлось схватить его за руку.

— Вот уж никак не думал вас тут встретить! — воскликнул он.

— Судя по вашей скорости, не только меня. Глядя на вас, можно подумать, что Стрэнд — безлюдная пустыня. Не приходилось влетать со всего размаху в какого-нибудь здоровяка, короткого на расправу?

— А разве я вас толкнул? — удивился приятель.

— Не успели, но вы неслись прямо на меня, и если бы я не схватил вас за руку…

— Черт бы побрал это Рождество! Из-за него просто голова кругом!

— Оригинальный предлог — в начале сентября!

— Не притворяйтесь, будто не понимаете! Мы сдаем праздничный номер, трудимся, не разгибая спины. Кстати, я намерен издать рождественский сборник и рассчитываю на вас…

— Дорогой друг, — перебил его я, — я начал журналистскую карьеру в восемнадцать и продолжаю, с перерывами, до сих пор. Я рассуждал о Рождестве с эмоциональной точки зрения, анализировал с философской, критиковал с практической. Писал о нем с юмором — для столичных газет, с благоговением — для провинциальных. Я полностью исчерпал тему, за исключением сущих пустяков. Я придумывал современные истории вроде тех, в которых героиня в тщетных поисках себя сбегает с негодяем, чтобы испытать презрение со стороны порядочных женщин, а в это время злодей — единственный приличный персонаж рассказа — умирает с загадочной фразой на устах. Приходилось мне сочинять и старомодные истории с метелью, истории про честного сквайра и убийство в классическом духе, завершая их старым добрым рождественским пиром.

Я собирал героев у жарко натопленного камина и заставлял их рассказывать о привидениях, пока за окном, как и положено в Рождество, завывал буран. Я отправлял невинных младенцев на небеса — должно быть, благодаря моим стараниям святой Петр трудился поутру не покладая рук. Я оживлял влюбленных и отправлял их прямо к праздничному столу.

В те времена я не считал это занятие чем-то постыдным. Вы не поверите, но когда-то я любил черносмородиновый ликер и пышноволосых девушек.

Я обсуждал Рождество на религиозных собраниях, обличая его как социальное зло. Боюсь, на свете не осталось пошлых шуток, которым я не отдал дань, пока наконец они не встали поперек горла мне самому.

Я насмехался над семейными рождественскими обедами, обычаем дарить подарки и священным долгом отцов семейств. Я…

— …Кстати, вы слыхали мою пародию на «Колокола» Эдгара По? — перебил я себя, когда мы пересекали Хеймаркет. — Она начинается…

Мой приятель, в свою очередь, перебил меня:

— Динь-динь-дон, долг-долг-долг.

— Верно! Забыл, что уже читал ее вам.

— Нет, не читали.

— Тогда откуда вы знаете, как она начинается?

— В год мне приходит в среднем шестьдесят пять штук таких пародий, естественно, я предположил, что и вы…

— А как еще она может начинаться? — вспылил я, чувствуя беспричинное раздражение. — Впрочем, не важно, как поэму начать, главное — как развить. Так или иначе, про Рождество я больше не напишу ни строчки. Лучше закажите мне новую шутку про водопроводчика или анекдот про неверную жену; с рождественскими историями я завязал.

К тому времени мы дошли до Пиккадилли-серкус.

— Знали бы вы, — вздохнул мой приятель, — как я вас понимаю! Не успеют отойти рождественские хлопоты в редакции, как дома та же карусель. Расходы на ведение домашнего хозяйства выросли на фунт в неделю, а все почему? Дорогая женушка откладывает, чтобы порадовать меня недешевым подарком, который мне даром не нужен! Подарки — вот главное зло, происходящее от Рождества. Эмма преподнесет мне очередную акварель, написанную собственной рукой, — и будет настаивать, чтобы я непременно повесил ее в гостиной. Вы видали ее акварели?

— Кажется, да.

— Кажется? — вскричал мой приятель. — Уверяю вас, увидев акварели моей кузины, вы никогда их не забудете.

Мы почти обогнули Пиккадилли-серкус.

— Я только не понимаю, чего она добивается? Ведь даже у художника-любителя должна быть хоть крупица здравого смысла. Одна ее вещица висит у меня в темном углу коридора. Эмма называет ее «Греза». Удивляюсь, почему не «Инфлюэнца»! Я спросил ее, сама ли она додумалась, и Эмма ответила, что идею картины подсказал ей закат в Норфолке. Боже милостивый! Нет чтоб опрометью кинуться домой, затворить дверь и зашторить окна. Да окажись я свидетелем подобного светопреставления в Норфолке, первым же поездом вернулся бы в Лондон. Возможно, бедная девочка и впрямь видит все эти ужасы, но зачем их рисовать?

— Живопись для натур художественных — жизненная необходимость.

— На здоровье, только никто не просит их дарить мне свои картины!

Я не нашелся с ответом.

— Знали бы вы, какие дурацкие подарки дарят мне домашние! — продолжал мой приятель. — Однажды я ляпнул, что ценю творчество Теннисона — совсем извели меня вопросами о моем заветном желании. В результате они сбросились на четверых и подарили мне собрание сочинений Теннисона в двенадцати томах, с цветными иллюстрациями. Разумеется, они думали только о моем благе, как же иначе!

Как-то раз я захотел в подарок кисет, так они подарили мне синий бархатный вещмешок с вышитыми в натуральную величину полевыми цветами, вмещающий фунт табаку. А бархатный смокинг с шитыми шелком бабочками и незабудками? Я не шучу! Еще обижаются, что я его не ношу. Как-нибудь непременно надену в клуб, расшевелить друзей-приятелей — те в последнее время что-то совсем скисли.

Мы подошли к ступеням «Девоншира».

— Впрочем, сам я ничуть не лучше. Мне еще ни разу не удалось угодить своим домашним. Если я преподношу Джейн шиншилловый палантин, оказывается, что шиншилла безнадежно вышла из моды.

«Ах, как ты угадал? — восклицает она. — Это именно то, чего мне хотелось больше всего на свете! Отложу-ка я его до лучших времен…»

Я умудряюсь дарить девочкам цепочки для часов, когда их никто не носит. А если цепочки для часов становятся последним писком моды, я переключаюсь на сережки. Девочки благодарят и интересуются, когда я поведу их на костюмированный бал.

Я покупаю им перчатки, и тут же выясняется, что белые перчатки с черной подкладкой — удел провинциалок. Подозреваю, что лондонские торговцы сговариваются, чтобы сбыть мне залежалый товар.

Меня всегда занимало, почему для продажи пары перчаток требуется по меньшей мере шестеро продавцов. Как раз на прошлой неделе Джейн попросила меня купить ей перчатки для бала. Исполненный самых лучших побуждений, я пообещал, уверенный, что легко справлюсь. Ненавижу галантерейные магазины — каждый встречный и поперечный глазеет на тебя, словно ты направляешься в женское отделение турецких бань.

Не успел я войти, как один из тех попрыгунчиков, что там заправляют, подбежал ко мне, вихляя бедрами, и заметил, что погодка сегодня выдалась на славу. Какого черта! Будто я притащился сюда, чтобы потолковать с ним о погоде. Я буркнул, что пришел за перчатками, и в подробностях расписал, какие именно перчатки мне нужны.

— Длиной до локтя, на четырех пуговицах.

Попрыгунчик поклонился и заявил, что ему все предельно ясно. Признаться, хотел бы я испытывать такую же уверенность.

Я сказал, что хочу три пары кремовых и три пары цвета экрю, причем те, что цвета экрю, предпочтительнее замшелые.

— Вероятно, вы хотели сказать замшевые, — поправил он меня.

Разумеется, он был прав, но замечание сбило меня с толку, и мне пришлось начать снова. Попрыгунчик слушал затаив дыхание. Наконец — к тому времени мы уже пять минут топтались у входа — он спросил:

— Больше ничего не желаете, сэр?

— Ничего.

Тогда он отвел меня в соседний отдел и представил другому продавцу по фамилии Дженсен, отрекомендовав того как большого знатока перчаток.

— Каких именно перчаток, сэр? — спросил мистер Дженсен.

Я повторил, что хочу шесть пар: три цвета экрю, замшевые, и три кремовых, из лайки.

— Лайки, сэр? А вы уверены, что вам не нужно в зоомагазин? — поинтересовался мистер Дженсен.

Вспылив, я заявил, что не намерен с ним шутки шутить. Он извинился. Я подробно все растолковал — насколько сам понял суть предмета — и предупредил, что лично проверю качество швов, потому что прошлые перчатки, купленные женой в их магазине, были из рук вон плохи. Последнее произвело на Дженсена впечатление, и он заверил меня, что подобное не повторится.

Продавец слушал меня с неослабным вниманием, словно я исполнял оперную арию.

— А размер, сэр? Какой размер вам нужен?

— Забыл… хотя постойте, шестой. Впрочем, если перчатки хорошо тянутся, пусть будет пять и три четверти. Да, и строчки на кремовых должны быть черными, — вспомнил я.

— Большое спасибо, — сказал мистер Дженсен, — на сегодня все, сэр?

— Да уж, на сегодня достаточно.

Этот малый определенно начинал мне нравиться.

И мы отправились в долгую прогулку по магазину, причем все встречные при нашем приближении бросали свои дела и пялились на меня. Пока мы добирались до перчаточного отдела, я чуть ноги не сбил.

— Перчатки! — объявил мистер Дженсен и исчез за шторкой.

Юноша за прилавком перестал тыкать себя булавкой и спросил:

— Мужские или женские?

Надеюсь, вы понимаете, что к тому времени я раскалился добела. Сегодня мне и самому смешно об этом вспоминать, но тогда я с трудом сдержался, чтобы не размозжить ему башку.

— Хватит морочить мне голову! — вспылил я. — Занялись бы лучше делом, вместо того чтобы без толку болтаться по магазину!

Юноша недоуменно уставился на меня.

Я объяснился:

— Четверть часа назад я объяснил продавцу на входе, какие именно перчатки мне нужны. Он отвел меня к мистеру Дженсену, которому я повторил свою просьбу, расписав все в подробностях. А теперь мистер Дженсен сдал меня вам, а вы даже не знаете, мужские или женские перчатки я собираюсь купить! Прежде чем изложить суть дела в третий раз, я хотел бы удостовериться, что именно вы уполномочены меня обслужить. На сегодня довольно слушателей, я хотел бы увидеть продавца.

Мне повезло — юноша оказался нужным человеком, и я наконец-то обрел желаемое, но объясните, ради чего я убил там целых тридцать пять минут? На обратном пути этот кретин повел меня к выходу кружным путем, собираясь показать эксклюзивную серию носков для спанья. Я заверил его, что носки для сна — последнее, что я готов приобрести в их магазине. Юноша ответил, что предлагает мне не купить, а лишь ознакомиться с новой коллекцией. Неудивительно, что магазины открывают чайные комнаты и закусочные, — давно пора сдавать покупательницам меблированные квартиры, чтобы они могли там жить.

Я согласился с моим приятелем, что ходить за покупками — дело хлопотное, и попросил официанта принести бренди с содовой, ибо к тому времени мы сидели в курительной комнате клуба.

— Думаю, настало время создать своего рода расчетную палату по сбору и распределению рождественских подарков. Вы сдаете в палату список тех, от кого рассчитываете получить подарки, и тех, кому собираетесь их вручить. Вот смотрите, на мое имя приходит двадцать подарков стоимостью десять фунтов, а от моего имени рассылается тридцать стоимостью пятнадцать фунтов. Палата дебетует мне пять фунтов с небольшой комиссией, которую я с удовольствием заплачу. А там недалеко и до свадебных подарков и подарков на дни рождения. Разумеется, от сотрудников палаты требуется честность и аккуратность в расчетах, зато они не дадут ни вам, ни вашим друзьям забыть о своих обязательствах. Я, к примеру, частенько забываю поздравить одного престарелого скупердяя, который приходится мне родственником.

Два года назад я решил подарить ему каучуковую ванну, которая легко помещается в дорожной сумке и весьма полезна в путешествиях. Старый злодей воспринял подарок как личное оскорбление и целый месяц со мной не здоровался.

— Дети от него без ума, — сказал я.

— От кого? — изумился мой приятель.

— От Рождества.

— Никогда не поверю! Мы три недели талдычим им про приближающийся праздник, а потом несколько дней безбожно перекармливаем и подсовываем нелюбимые развлечения. Меня все детство таскали в Хрустальный дворец и Музей мадам Тюссо. До чего же я ненавидел Хрустальный дворец! Обычно туда нас сопровождала тетушка. В морозную и ветреную погоду мы вечно садились не на тот поезд и в результате добирались до места полдня. Причем тетушке и в голову не приходило, что дети проголодались — женщины не понимают, как можно есть вдали от дома. Словно аппетит зависит от расстояния! Зато именно она придумала давать нам по стакану молока с булочкой. Половину времени тетушка пыталась собрать нас вместе, другую половину нещадно лупила. Хорошо хоть домой возвращались в кебе.

Я встал, собираясь уходить.

— Так как насчет сборника? — спросил Б. — Назовем его «Почему следует запретить Рождество».

— Не так-то легко его собрать, — возразил я. — Помню, одна прогрессивная редакторша затеяла дискуссию на тему «Не пора ли нам отказаться от половой принадлежности?». Одиннадцать дам и господ на полном серьезе обсуждали этот волнующий вопрос.

— Не вижу связи, — сказал Б. — Мы с вами просто обязаны подготовить общественное мнение, убедить людей, что Рождество себя изжило.

— Изжило?

— Великий Боже! Вы что, против?

— Сам не знаю. Уже не уверен.

— Именуете себя журналистом и признаетесь, что на свете есть нечто, в чем вы не уверены? Я не ослышался?

— Я же не виноват, что в последние годы изменился.

Мой приятель огляделся и понизил голос до шепота:

— Между нами говоря, я и сам уже не тот. Что с нами происходит?

— Возможно, мы постарели?

— В прошлом году я начал играть в гольф, — задумчиво проговорил он. — Первый раз взял в руки клюшку и послал мяч на расстояние фарлонга. Делов-то, заметил я старому гольфисту, который учил меня азам игры. С новичками всегда так, ответил тот. Разумеется, я решил, что он позавидовал хорошему удару. Однако спустя три недели эйфории я начал сознавать, что не слишком продвинулся и, по всей видимости, никогда не стану хорошим игроком. Вам не приходилось испытывать подобное?

— И не раз, — отвечал я. — Типичная ошибка новичка.

Предоставив приятелю доедать обед, я отправился восвояси, размышляя о временах, когда с легкостью отвечал на любые вопросы. О временах беззаботной юности, когда я не знал сомнений и жизнь была ко мне добра.

В те дни я рвался поделиться с миром плодами своих размышлений, искал трибуну, с которой светоч моей мудрости освещал бы путь народам. Это стремление привело меня к мрачной двери на Чекер-стрит в Сент-Люке, за которой каждую пятницу заседал конклав юных и не слишком (хотя уж эти-то могли бы найти себе другое занятие) философов, решавший вопросы вселенской важности.

Полное членство в клубе обходилось в десять шиллингов шесть пенсов в год — поистине свет не знал такой умеренности. Джентльмены, «чья задолженность по уплате взносов превышала три месяца», согласно параграфу семь устава, лишались права голоса. Мы назвали свой клуб «Мятежный буревестник», и под приветливой сенью его крыл я два года неустанно трудился над усовершенствованием человеческой породы, пока наш казначей — честный малый, ярый противник косности — не подался на Восток, оставив финансовый отчет, свидетельствовавший, что клуб должен сорок два фунта пятнадцать шиллингов четыре пенса, а взносы за текущий год в сумме тридцати девяти фунтов уплыли в неизвестном направлении. Вслед за этим квартирный хозяин конфисковал нашу мебель, предложив вернуть ее нам за пятнадцать фунтов. Члены клуба сочли цену неприемлемой и предложили квартирному хозяину пять.

Торг завершился отборной бранью, после чего «Мятежный буревестник» распался и никогда более не реял над бурными водами, исследуя пространство человеческой души.

Сегодня, слушая иных реформаторов, я не могу удержаться от снисходительной улыбки. Я вспоминаю, какие события вершились в те времена на Чекер-стрит, когда вкусы в литературе определяла миссис Гранди[17], а английская домохозяйка считалась законодательницей современного искусства.

Мне говорили, что нынче широко обсуждается упразднение палаты лордов. «Мятежный буревестник» упразднил аристократию и монархию за вечер, прервавшись лишь для того, чтобы учредить комитет, которому было поручено подготовить к следующей пятнице проект республиканской конституции.

Реформаторы толкуют о запрете так называемых салонов… Восемнадцать лет назад мы закрыли двери всех лондонских мюзик-холлов двадцатью девятью голосами против семнадцати.

Их споры являют собой пример спокойного достоинства и продуманной аргументации, мы же всегда полагали, что такие забавы — помеха демократии и прогрессу.

Я встретил автора осуждающей резолюции в старом добром варьете «Павильон» на следующий вечер после ее принятия, и мы продолжили обсуждение за бутылочкой светлого пива. В защиту своей аргументации он настаивал, чтобы я дослушал до конца все три номера в жанре «лайон-комик»[18]. Я весьма успешно парировал выпад, обратив внимание оппонента на выступление танцовщицы в синем трико с соломенно-желтыми волосами. Хотя я забыл имя девушки, ее красота и грация никогда не померкнут в моей памяти. Разве можно сравнить артистов тех времен с нынешними! Сейчас девушки в синем трико то и дело мелькают передо мной, но куда делось былое волнение? Где вы, чаровницы двадцатилетней давности? Я мечтал о вас целую неделю, дожидаясь выходных, мечтал коснуться нежной белой ручки и почитал райским блаженством запечатлеть поцелуй на алых устах. Только вчера я узнал, что сын моего старинного приятеля тайно женился на девушке из кордебалета. «Бедняга!» — воскликнул я, а в те времена первым делом подумал бы: «Вот счастливчик! И как ему удалось завоевать ее сердце?»

В те времена танцовщицы представлялись мне ангелами. Кто усомнился бы в этом, взирая на них с дешевых мест партера? Они порхали по сцене, чтобы обеспечить мать-старушку и заплатить за учебу младшего братца. Двадцать лет назад мне хотелось боготворить их. А сейчас?

Есть старая пословица. Глаза молодых смотрят на жизнь сквозь розовое стекло, глаза пожилых — сквозь мутные очки. Мои подружки с соломенно-желтыми волосами уже не кажутся мне ангелами, однако они и не отъявленные грешницы, как считают некоторые. Под ангельскими перышками — обычные женщины, клубок слабостей и безрассудств, нежности и силы. Говорят, ты красишь лицо и волосы; следы от краски остаются на подушке. Но разве мы не занимаемся тем же, примеривая добродетели, которыми не обладаем? Когда смоются румяна и пудра, еще посмотрим, сестра, кто из нас двоих окажется достоин презрения.

Прости меня, великодушный читатель, за то, что отвлекся, — а всё они, девушки из варьете. Я рассказывал о «Мятежном буревестнике», о задуманных нами преобразованиях. Мы упразднили смертную казнь и войну. Под нашим натиском — с преимуществом в двенадцать голосов — не устояли ни Рождество, ни банковские праздники. Все, что выносили на обсуждение, неизменно упразднялось. Боюсь, на свете осталось мало того, что мы не тронули.

Мы с наслаждением подвергали Рождество остракизму. Обнажали внутреннюю пустоту слезливых рождественских сантиментов, высмеивали пышные рождественские застолья, сусальные рождественские посиделки и нелепые пантомимы. Остряки ерничали, издеваясь над рождественскими гимнами, социальные реформаторы обличали рождественское пьянство, экономисты в голос хохотали над рождественской благотворительностью. Единственным аргументом в пользу этого жалкого празднества считалась возможность предаваться успокоительным размышлениям по его окончании, радуясь, что до следующего Рождества остается целый год.

Однако с той поры, когда я с легкостью брался за переустройство мира, я много чего повидал и уже не так уверен в своей правоте. Рождество по-прежнему представляется мне довольно бессмысленным праздником, но вот я выглядываю из окна и вижу убогие гостиные, украшенные гирляндами из разноцветной бумаги. Они протянулись под закопченным потолком, неуклюже свисают с рожков дешевой газовой люстры, окаймляют засиженное мухами зеркало и безвкусный пейзаж на стене. Много часов над этими жалкими колечками трудились натруженные руки. «Ему понравится»… «Она обрадуется, что комната похорошела»… Чем дольше я смотрю на эти грубые украшения, тем ярче проступает их подлинная красота.

Аляповатая картина с мальчиком и собакой раздражает меня вопиющей безвкусицей, но я вижу угрюмого малого, который старательно прилаживает ее на стену — руки, не привыкшие к тонкой работе, толпа домочадцев, с восхищением взирающая на то, как его стараниями преображается убогая комната. И вот картина в дешевой раме висит над камином — единственное яркое пятно на стенах с потеками сырости, а усталые глаза пытаются разглядеть за пестротой и яркостью проблеск настоящего искусства.

Я не одобряю рождественские гимны и всякий раз испытываю искушение отворить окно и забросать поющих углями, благо живу я высоко. Я не верю в искренность их пения; наверняка это юные бездельники, нашедшие предлог, чтобы безнаказанно погорланить на улице. Один из них выучил припев, второй играет на гармонике, а третий отбивает такт подошвами. Они мешают мне работать, и я испытываю невольное желание заткнуть им глотки.

Тянет выключить свет, потихоньку отворить окно и швырнуть угли вниз. Вряд ли они поймут, из какого именно окна полетел уголь, и я выйду сухим из воды. Стоят они прямо подо мной, и, если повезет, я не промахнусь.

Итак, пора решаться. Самих исполнителей я не вижу, поэтому целюсь по звуку. Сперва ничего не выходит, я огорчен и раздосадован; потом внезапно слышится вопль, за ним следует отборная брань — и я благодарю провидение. Музыка обрывается, певцы с хохотом расходятся. Их веселье ставит меня в тупик.

Внизу остается одна фигура. Мужчина, стоя под фонарем, грозит кулаком дому.

— Кто бросил уголь? — вопрошает он грозно.

Я с ужасом узнаю голос соседа из восемьдесят восьмой квартиры, ирландца, моего коллеги-журналиста. Подобно злосчастному герою пьесы, я мгновенно понимаю свою ошибку. Поздно. Этот достойнейший человек вышел на улицу, чтобы урезонить нарушителей спокойствия, и тут его — ничего не подозревающего и миролюбивого (пока по крайней мере) — настиг мой кусок угля. Так судьба играет смертными. Каждый из десяти горластых шалопаев заслуживал наказания, но карающий удар пал на невинного, угодив ему прямо в глаз.

Не дождавшись ответа, ирландец переходит дорогу, начинает подниматься по лестнице, останавливаясь на каждой площадке и крича:

— Какой негодяй бросил уголь из окна? А ну выходи!

Ответственный человек на моем месте дождался бы его появления, рывком распахнул дверь, храбро шагнул на площадку и заявил:

— Это был я, я бросил уголь, я хотел…

Боюсь, больше я не успел бы ничего сказать, ибо ирландец размозжил бы мне башку, не дожидаясь объяснений. К неудовольствию соседей, разразился бы непотребный скандал, который повлек бы не одно судебное разбирательство. Нешуточные страсти кипели бы несколько лет.

Впрочем, я не претендую на звание ответственного человека — я слишком плохой актер. Поэтому, разуваясь перед тем, как лечь в постель, я сказал себе: «Ирландец не в настроении выслушивать мои объяснения. Пусть остынет, вернется домой, умоется и хорошенько выспится. Утром, если мы повстречаемся по дороге на Флит-стрит, я ненароком упомяну о вчерашнем происшествии, посочувствую коллеге и выскажу предположение, что уголь бросил один из жильцов, раздраженный кошачьим концертом под окнами, а все случившееся — не более чем досадное недоразумение. Возможно, мне даже удастся заставить его посмотреть на эту историю с юмором. Позднее, в апреле или в мае, когда страсти поутихнут, я признаюсь ему, что раздраженным жильцом был я, и мы вместе посмеемся над давним происшествием за стаканом бренди с содовой.

Так и вышло. Мой ирландский приятель — здоровяк, человек добрейшей души, но весьма импульсивный — в ответ на мое признание заметил:

— Тебе чертовски повезло, дружище, что ты промолчал.

— Я понял, что спешить не стоит.

Иногда из уважения к чувствам других лучше промолчать. Да, Рождество вызывает во мне только раздражение, но я видел, как гимн «Вести ангельской внемли», исполняемый хриплым голосом в сопровождении безбожно фальшивящего корнета и флейты, разглаживал морщины на утомленных лицах и нес надежду отчаявшимся сердцам.

Одна мысль о шумных семейных сборищах на Рождество заставляет нас, интеллектуалов, кривиться, однако что вы скажете об истории, которую поведал мне один мой приятель?

Однажды на Рождество ему случилось гостить в сельской местности у друзей. И вот столкнулся он лицом к лицу с женщиной, которую в городе знавал как весьма доступную. Дверь в маленький коттедж была приоткрыта, а его знакомая вместе с какой-то пожилой женщиной гладила белье; она болтала и смеялась, поглощенная простой домашней работой, нежные белые руки ловко управлялись с утюгом. Тень упала на стол, молодая женщина подняла глаза, и ее лицо будто сказало ему: «Здесь я вас не знаю, и вы меня не знаете. Меня здесь любят и уважают».

Приятель обратился к пожилой женщине — жене одного из арендаторов его друзей — и попросил представить ее компаньонку.

— Моя дочь, — промолвила та. — Она служит в Лондоне и не может часто навещать меня. Но на Рождество всегда приезжает.

— Когда и навещать родителей, как не на Рождество, — ответил мой приятель с ухмылкой, за которую тут же себя возненавидел.

— Так и есть, сэр, — ответила мать, не заметив иронии, — она не пропускает ни одного Рождества, правда, Бесс?

— Ни одного, мама, — ответила дочь и склонила голову над бельем.

Выходит, на несколько дней в году эта женщина оставляла меха и драгоценности, наряды и деликатесы, чтобы пожить рядом с матерью чистой и простой деревенской жизнью. Эти рождественские дни были якорем, который удерживал ее на плаву, не позволяя скатиться на дно, ее последней надеждой на милость.

Да, все доводы в защиту Рождества и рождественских обычаев взывают к глупой сентиментальности. И все же я прожил на свете достаточно долго, чтобы понять: в нашем расчетливом мире всегда останется место для чувств.

© Перевод М. Клеветенко

О времени, потерянном перед прыжком

Вам приходилось наблюдать, как выходит из дому женщина?

Вот как это делает мужчина.

— Я ушел, скоро вернусь, — сообщает он лаконично.

— Стой, Джордж, — кричит жена из задней комнаты, — не уходи! Ты должен…

Шляпы валятся на пол, входная дверь хлопает.

— Я сказала, стой! — повышает голос жена, но больше для самоуспокоения.

Увы, птичка упорхнула!

— Не мог подождать минуту, — ворчит она, выходя в прихожую и поднимая шляпы, — а у меня, как назло, столько поручений!

Женщина не пытается выглянуть за дверь — ей прекрасно известно, что мужа и след простыл. Что за коварный способ уходить из дому, возмущается она про себя. Впрочем, чего еще ждать от мужчин.

То ли дело женщина. О ее уходе знают все, кому не лень. Она не станет тайком выскальзывать за дверь, а прямо и честно заявит домашним о своих намерениях. После полудня, за день до выхода, несколько раз подряд. Впрочем, к чаю она передумает, решив перенести выход на послезавтра. Однако вскоре вернется к первоначальному решению, начнет обдумывать план экстренной помывки головы и в течение следующего часа будет метаться между приступами эйфории и припадками черной меланхолии, вызванной дурными предчувствиями.

За ужином она уговорит приятельницу составить ей компанию. Та поначалу живо откликнется на приглашение, затем вспомнит, что в назначенный день занята.

Занята? Быть того не может!

— А сама-то? Забыла про Джонсов? — спрашивает приятельница.

Невероятно, и как ее угораздило забыть!

— Совсем из головы вон! Надо же, чуть не опростоволосилась. Придется перенести на четверг.

— Но в четверг не могу я!

— Тогда иди одна, дорогая, — заявляет наша героиня таким тоном, словно отказывается от мечты всей жизни.

— И не подумаю! — благородно восклицает приятельница. — Пойдем в пятницу вместе.

— Я скажу тебе, как мы поступим — выйдем пораньше (смелое предположение) и успеем до прихода Джонсов.

Они лягут спать в одной комнате, запасшись лейкой с горячей водой, томимые предчувствиями, что вряд ли переживут эту ночь. И до утра из спальни будут доноситься плеск и разговоры.

Встанут они поздно, злые и невыспавшиеся. И каждая будет уверена, что только неразумие подруги вовлекло ее в эту сомнительную авантюру. За завтраком поминутно будут спрашивать друг друга, готова ли другая. Конечно, обеим осталось лишь завязать шляпку. Потом достанется погоде, не желающей потворствовать их замыслам. После завтрака небо все еще будет покрыто облаками, и дамы решат отказаться от своей затеи. Однако нашей героине позарез нужно выйти из дому!

— А ты можешь остаться, дорогая, — заявляет она приятельнице.

Прежде приятельница колебалась, хочется ли ей выйти, — теперь последние сомнения улетучились.

— Решено, выходим, и хватит об этом! — восклицает она.

— Совершенно незачем под меня подстраиваться! К тому же одна я управлюсь быстрее. Я уже стою на пороге.

— Мне нужна буквально минутка. Это ты нас задерживаешь, вовсе не я!

— А твои туфли?

— Я мигом управлюсь. Впрочем, если ты настаиваешь, я остаюсь.

Приятельница близка к слезам.

— Ничего подобного! Мне просто неловко пользоваться твоей добротой — ведь ты выходишь лишь за компанию!

— А вот и нет! Я хочу выйти.

— Тогда стоит поторопиться. Сейчас юбку переодену…

Спустя полчаса они начнут выкликать друг друга из разных концов дома — и окажется, что обе давно готовы к выходу.

— Дождь накрапывает, — замечает героиня, спустившись с лестницы.

— Какая досада! — откликается приятельница с верхней площадки.

— Да, так и есть, моросит.

— Отложим прогулку?

— Как скажешь.

После переговоров они решаются на смелую авантюру, предварительно сменив ботинки и шляпки.

Несколько минут переполоха, и все готово к выходу, остается попрощаться с домашними.

Теперь главное — перецеловать детей. Женщина никогда не переступит порог дома без тайной мысли, что ей не суждено вернуться обратно живой и невредимой. Одного ребенка долго не могут найти, а когда находят, сильно раскаиваются — перед тем, как расцеловать, малютку не помешало бы отмыть. Но вот дети и любимый пес найдены и перецелованы, а кухарке даны последние наставления.

Наконец открывается входная дверь.

— Джордж, ты здесь? — внезапно спрашивает героиня.

— Здесь. Что-то нужно? — следует ответ из задних комнат.

— Нет-нет, дорогой, я всего лишь хотела попрощаться.

— До свидания.

— До свидания, дорогой. Тебе не кажется, что накрапывает дождь?

— Не кажется.

— Джордж…

— Что?

— А деньги у тебя есть?

Однако не проходит и пяти минут, как подруги возвращаются: одна забыла зонтик, другая — кошелек.

Кстати, о кошельках.

Мужчина носит деньги в кармане и при необходимости просто вытаскивает их оттуда. Грубо и незамысловато. У женщин все гораздо сложнее. Вот она остановилась рядом с цветочницей, чтобы купить букетик фиалок. В одной руке зажаты два свертка, в другой — зонтик. Свободными пальцами левой руки она перехватывает букетик, осталось лишь заплатить. Странно, что же ей мешает? Ах да, рук у бедняжки всего две, и обе заняты. Сначала она решает взять свертки и букетик в правую руку… ах нет, лучше зонтик в левую. Оглядывает улицу в поисках стола или стула, не обнаруживает ни того ни другого. Роняет пакеты и букетик — цветочница ловко их подхватывает.

Пытаясь правой рукой нащупать кошелек, левой она отчаянно вращает открытым зонтиком, успевая сбить шляпу с пожилого джентльмена и едва не ослепив цветочницу, пока ей не приходит в голову закрыть зонтик. Прислонив его к корзине с цветами, женщина принимается за дело обеими руками. Обхватив себя за плечи, она начинает вертеться, пока волосы не падают на глаза, закрывая обзор. Поддерживая себя левой рукой, чтобы не завязаться штопором, правой она обшаривает складки. Кошелек она нащупала, но как его извлечь? Проще всего снять юбку, сесть на обочину, вывернуть юбку и вытряхнуть кошелек, однако эта идея женщину не устраивает. Сзади на юбке тридцать складок, и в одной спрятан карман. Наконец по чистой случайности она извлекает кошелек на свет Божий, успев взмокнуть от переживаний. Казалось бы, дело сделано, но не тут-то было — кошелек еще нужно открыть! Хотя ей известно о существовании пружинки, она никогда не задавалась целью разобраться в устройстве замка, поэтому просто трясет кошельком, пока тот не откроется.

В конце концов кошелек поддается. Говоря по чести, заслуга принадлежит не ей — замок не выдерживает издевательств и решает уступить. Как на грех, именно в тот момент, когда героиня держит кошелек перевернутым.

Если бы вы могли заглянуть ей за плечо, то обнаружили бы, что золото и серебро женщина хранит в первом, открытом отделении. Во внутреннем, тщательно охраняемом скрытой пружиной, она держит медь, почтовые марки и счет от портного девятимесячной давности на сумму одиннадцать пенсов три фартинга.

Помню, как возмущался однажды кондуктор в автобусе. Пассажиров было одиннадцать: девять женщин и двое мужчин, и ему потребовалось немало времени, чтобы собрать плату за проезд. Я сидел у двери, и мне пришлось выслушать его раздраженный монолог.

— Ума не приложу, чего ради они их высиживают? — спросил он меня, показывая на бедную даму, сражавшуюся с юбкой. — Увидите, что начнется, когда придет время платить за билет!

В это время одна из пассажирок извлекла из-под юбки довольно объемистое портмоне.

— И охота всю дорогу трястись на нем, словно наседке! Вот это выносливость, куда нам, мужчинам! — Кондуктор доверительно понизил голос. — Верите ли, однажды я наблюдал, как одна дама вытянула из-под себя дверной ключ, коробку леденцов, пенал, дюжину булавок и пузырек духов. Мы с вами не высидели бы на дверной ручке и получаса, а этим хоть бы хны! А брось их на пуховую перину, тут же начнут причитать: «Ах, жестко, ах, отлежала все бока!» Вот что ей стоит вынуть два пенса заранее? Так нет же, куда там! Начнет охлопывать себя, вертеться как заведенная, пока автобус не дернется и она не свалится на пол. Будь моя воля, нанимал бы женщин-кондукторов, пусть бы сами разбирались с пассажирками. А бедные карманники!.. Вот что я вам скажу: уж если сумел добраться до кошелька, добыча по праву твоя.

Впрочем, вспомнить об излишней обстоятельности женщин меня заставило вовсе не желание их высмеять. У меня есть теория: на мой взгляд, мы слишком осторожничаем. Мы привыкли идти по жизни, не поднимая глаз. Возможно, так мы и впрямь спотыкаемся реже, но забываем о голубизне небес и благодати холмов.

Умные книги, которые учат нас, как достичь успеха, убеждая пожертвовать юностью и зрелыми годами ради обеспеченной старости, выводят меня из себя. Мы жертвуем наши жизни громадному мыльному пузырю; отказываем себе во всем, тщательно просчитываем каждый шаг и не замечаем, как превращаемся в недалеких и черствых зануд. Мы оставляем розовый сад на потом, мы слишком заняты торгами и интригами, а когда приходит время, нам уже нет дела до розовых кустов — куда полезней выращивать капусту.

Жизнь дается для того, чтобы жить. Не тратить дни впустую, не пытаться во что бы то ни стало взять от жизни все. Жизнь — не шахматы, где побеждает умнейший, а скорее — карточная игра.

Всегда ли в карты выигрывает самый искусный? Вовсе нет. Самый удачливый игрок в вист, которого я знал, никогда не помнил козырей и открывал рот, только чтобы извиниться перед партнерами за очередной выигрыш.

Я знавал одного строительного подрядчика, стремительно разбогатевшего на застройке окраин Бирмингема, который не мог написать своего имени и в течение тридцати лет ни разу не ложился спать трезвым.

О, не подумайте, что забывчивость — черта, которую следует развивать игрокам в вист. Да и мой приятель-подрядчик наверняка удвоил бы капитал, если бы выучился писать и хотя бы изредка позволял себе не напиваться. Путь добродетели необязательно ведет к успеху в обычном понимании. И если вы выбираете его, вами движут иные побуждения.

Жизнь — азартная игра, простая и безыскусная, а все наши хитроумные правила столь же нелепы, как те безошибочные методы, вооружившись которыми болваны ежегодно штурмуют казино в Монте-Карло.

Мы собранны и расчетливы — знаем, когда нужно отступить, а когда идти напролом, — но считать, будто это поможет нам сорвать куш, все равно что надеяться обмануть судьбу. Не лучше ли уподобиться спортсменам, встречающим победы улыбкой, а поражения — легким пожатием плеч? Возможно, эта игра и затеяна лишь для того, чтобы мы научились элементарным добродетелям хорошего игрока: самообладанию, умению держать удар, твердости, осторожности, равнодушию к прихотям судьбы. Если мы усвоим хотя бы некоторые из этих уроков, жизнь пройдет не зря. А если встанем из-за стола, переполненные раздражением и жалостью к себе, значит, впустую потратили отпущенное нам время.

Вот раздается стук в дверь.

— Номер пять биллионов двадцать восьмой, лодка ждет.

Как, уже? Мы лихорадочно сгребаем наши фишки, только зачем? На том берегу реки они вряд ли пригодятся. Кроваво-алые для золота, нежно-зеленые для любви: кому бы их отдать? Первому попавшемуся бедняку, которого игра еще забавляет. Пусть тешится, пока не придет его время.

Держи порох сухим, верь в судьбу — вот девиз истинных мудрецов. Влажный порох нам ни к чему, и да поможет нам провидение.

Порой мы ведем себя так, словно человек — существо разумное. Это величайшее заблуждение. Зачастую в него впадают прекраснодушные субъекты, рисуя картины будущего, когда институт брака будет усовершенствован, бедность и войны забыты, а грехи и страдания упразднены голосованием в парламенте. Вот тогда-то мир станет достойным нас. Напрасные надежды, дамы и господа! Вам не дождаться ни социальных преобразований, ни всеобщего смягчения нравов, пока не изменится сам человек.

Вообразите общество, состоящее из одних лишь разумных индивидов. Десять заповедей отменены: разве человек разумный способен грешить и ошибаться? Богачей не станет: станет ли разумный человек кичиться богатством? Не станет и бедных: разумно ли мне есть за двоих, когда мой брат голодает? Никаких споров и разногласий, одно благоразумие и здравомыслие. Да-да, дорогой читатель, у нас с тобой больше не будет предметов для дискуссий. Исчезнут пьесы и романы, ибо в жизни разумного существа нет места драмам. Равно как и безумной любви, жгучим слезам и смеху до упаду. А еще безудержной ярости, душераздирающим страстям и отчаянным мечтам.

Впрочем, пока нам далеко до существ разумных. Я заправляю блюда майонезом, запиваю их шампанским, понимая, что гублю свою печень, однако это меня не останавливает. Джулия очаровательная девушка, такая умненькая и приветливая, к тому же наследует пивоварню. Почему же Джон выбрал Энн? Девицу вздорную, своенравную, без гроша за душой. Что-то неуловимое в очертаниях ее скул — он и сам толком не смог бы объяснить, что именно, — сводит Джона с ума. Джулия гораздо привлекательнее, но чем больше Джон размышляет о Джулии, тем больше его тянет к Энн.

На Джулии женится Том. Пивоварня разоряется, жестокий ревматизм делает из Джулии беспомощного инвалида. А как же Энн? Она неожиданно получает наследство от австралийского дядюшки, о существовании которого узнает только после его смерти.

Мне рассказывали о юноше, решившем обзавестись лучшей в мире женой. В таком деле, как выбор спутницы жизни, не бывает мелочей, рассуждал молодой человек. Его избранница оказалась чистым совершенством с ничтожным количеством слабостей, свойственных женскому полу. Только одно говорило не в пользу выбора — молодой муж не испытывал к супруге никаких чувств.

Как легко шествовали бы мы по жизни, если бы знали себя лучше. Если бы могли предугадать, как изменится наше настроение завтра. Приходит лето, и мы опять влюблены. Наша избранница нежна и свежа, при одной мысли о ней кровь вскипает в жилах. Посвятить ей жизнь без остатка — все, о чем можно мечтать! Чистить ее туфельки, целовать край платья — не беда, что подол заляпан грязью, так даже романтичнее. Кто усомнится в искренности наших чувств? Увы, лето проходит, и с ним уходит летняя благость, оставляя нас гадать, как выпутаться из тех крайне двусмысленных обстоятельств, в которые нас вовлекло наше собственное легкомыслие.

Впрочем, иногда летнее помешательство длится дольше обычного, и внезапно мы обнаруживаем, что помолвлены, а там и свадьба не за горами. Мы заключаем брак (интересно, сколько страстных романов исчерпали себя до того, как молодые встали у алтаря?), проходит три месяца, и сердце юной жены разбито, ибо муж уже не желает распутывать шнурки на ее туфельках. Да и туфельки как будто увеличились в размере. Нам нет оправдания. Впрочем, чего еще ждать от глупых детей, играющих в свои странные игры, причиняя друг другу боль, и громко хнычущих от разочарования и обиды?

Одна моя приятельница-американка вечно плакалась мне в жилетку на жестокость своего благоверного. Впоследствии она подала на развод, с успехом выиграла судебный процесс, и друзья от души поздравляли ее с избавлением от пут ненавистного брака. Случилось так, что на несколько месяцев я потерял ее из виду. Однажды мы снова встретились. К слову сказать, нет ничего более неловкого, чем такие мимолетные встречи. Мы изо всех сил пытаемся изобразить сочувствие и интерес, но разговор не клеится, ибо на самом деле не испытываем ни того ни другого.

Разумеется, я спросил о ее бывшем муже. Она ответила, что он жив и здоров.

— Женился?

— Да.

— Что ж, пусть пеняет на себя, — заметил я (отчего бы не подольститься к хорошенькой женщине?). — Наверняка нашел дамочку себе под стать. Она еще сделает его жизнь адом, а ему не привыкать демонстрировать тиранские замашки.

— С тех пор он сильно изменился, — неожиданно возразила моя приятельница.

— Глупости! — воскликнул я. — Сколько волка ни корми…

— Вы слишком строги к нему!

— Это я-то строг? Когда-то вы сами величали его злодеем!

— Я заблуждалась на его счет, — вспыхнув, пробормотала она. — К тому же я и сама не без греха. Вдвоем мы наломали столько дров…

Я молчал, ожидая дальнейших объяснений.

— Приходите в гости, сами увидите, — смущенно рассмеялась она. — Дело в том, что мой бывший муж женился на мне. Мы принимаем по вторникам. — И, добавив адрес, моя приятельница упорхнула, а я остался стоять разинув рот.

Какой-нибудь предприимчивый священник на Стрэнде мог бы сколотить состояние, венчая разведенные пары. Мой приятель уверял меня, что никогда не любил жену больше, чем в те минуты, когда она потребовала от него развода и когда свидетельствовала против него в суде.

— Вы, мужчины, странные создания, — однажды заметила в моем присутствии некая дама своему собеседнику, — сами не знаете, чего хотите!

Я не виню ее, порой я и сам чувствую сильнейшее раздражение против собственной персоны. Посудите сами, что можно сказать о человеке, который всегда говорит одно, а делает другое? Послушать его, так он святой, а судя по поступкам, грешник каких мало. Впрочем, хватит о нем. Когда-нибудь он ответит за все, и мы положим его в аккуратный ящик, надежно закроем крышку и оставим лежать неподалеку от одной знакомой мне церквушки, чтоб больше не грешил.

Впрочем, один мудрец ответил на подобное обвинение с улыбкой:

— Я признаю, мадам, что мало себя знаю, а то, что знаю, не вызывает моего восторга. Однако я не сам себя создал. Вам и не снилось, как я порой собою недоволен. Я куда меньше вас понимаю причины своих поступков, а ведь мне приходится с этим жить. Право, я заслуживаю жалости, а не осуждения.

Иногда я завидую отшельникам, решившим честно увильнуть от тягот современной жизни. Я мечтаю о существовании, свободном от оков, которые давят на нас, словно тысячи веревок, привязавших Гулливера к земле Лилипутии.

И тогда я воображаю, что живу в пещере над темными водами норвежского фьорда, единоличный правитель собственного королевства, лишь я да звезды, я да хвойные дубравы. Раз в месяц я посещаю деревню и возвращаюсь, нагруженный провиантом. Много ли мне нужно? Остальное я добуду с помощью ружья и удочки. Пара верных псов молчаливо внимают мне, не сводя с хозяина умных преданных глаз. Мы бродим по бескрайним пустошам, добывая себе обед, ничуть не похожий на пиршество из десяти блюд, подаваемое в «Савое». Я сам готовлю еду и запиваю нехитрую стряпню добрым вином (надо признать, что в отказе от благ цивилизации я непоследователен). А по вечерам, когда я сижу с трубкой у гаснущего костра, в голову приходят умные мысли.

Вдохновленный этими видениями, тонущими в грохоте улицы за окном, я, возможно, сумею приблизиться к пониманию того, зачем я здесь, в чем смысл моего существования.

Нет-нет, милая, пустыннику не нужна компаньонка, даже если какой-нибудь особе и взбрело бы в голову составить ему компанию. Иногда мужчине лучше побыть без женщины, а женщине — без мужчины. Любовь поднимает нас над суетой, но если мы хотим подняться еще выше, к звездам, нам придется с ней распрощаться. Мужчинам и женщинам трудно проявить друг пред другом свои лучшие качества. Для нее он — потенциальный возлюбленный, для него она — возможная спутница жизни. Мы раскрываем свои сердца, но не души. Вместе нам никогда не оторваться от земли. Великая сваха, Мать-Природа, не дремлет, готовая толкнуть нас в объятия друг друга. Женщина пробуждает в нас человеческое, она же не дает нам подняться над ним.

— Иди ко мне! — зовет она, увязая ногами в раскисшей грязи. — Будь достоин идти рядом со мной, будь храбрым, чтобы защищать меня, будь добрым, нежным и верным, но не вздумай поднять глаза выше!

Ни святой, ни подвижник, ни герой не устоят перед женщиной. Ее ласковые руки пригнут к земле, заставят отказаться от мечты.

— Ты моя жена, — говорит мужчина, — это твоя Америка, внутри этих стен, твоя служба, твое призвание.

И в девяноста девяти процентах случаев так и есть, однако бывают исключения, и женщине уготован иной удел, кроме домашнего очага. Мария была рождена не для того, чтобы служить Иосифу.

Герой современного романа обращается к возлюбленной: «Я люблю тебя больше собственной души!» Героиня вторит ему: «За тобой я спущусь в ад!» И все же существуют на свете мужчины и женщины, которые не готовы следовать подобной схеме — мужчины, смеющие мечтать, женщины, видящие дальше своего носа, — чудаки, негодные людишки, с точки зрения обитателей Бэйсуотера, но стоит ли равняться на обитателей Бэйсуотера?

Не поднимаем ли мы сексуальное влечение на пьедестал? Чувственная любовь не самое благородное на свете, хотя и благородное переживание, ибо по сравнению с иными стремлениями наши грешные чувства лишь отблеск лампы на фоне лунного света, заливающего холмы и долины.

Жили некогда две женщины, дружили с детства, пока между ними не встал мужчина — слабое пустое существо, недостойное ни одной из них. Женщины часто влюбляются в посредственностей, иначе мы не сталкивались бы с проблемой перенаселения.

Соперничество пробудило в них худшие черты. Ошибочно думать, будто любовь всегда поднимает нас над миром, бывает и наоборот. И завязалась борьба за обладание трофеем, который вряд ли того заслуживал. Наверное, проигравшей стоило бы отступиться, в глубине души утешая себя тем, что соперница была нечестна. Увы, в подругах бушевали страсти, и свадьба завершила лишь первый акт драмы.

Чем закончился второй, нетрудно предугадать. Лишь предвкушение сладкой мести не позволило обманутой жене подать на развод.

В третьем акте, спустя восемнадцать месяцев, неверный муж умирает — хоть какое-то развитие для этого вялого персонажа. С самого начала пьесы его роль была крайне шаткой; впрочем, и он заслужил зрительскую жалость, пусть и разбавленную иронией. Большинство жизненных драм под определенным углом зрения предстают фарсом или трагедией. Актеры играют трагедию, не сознавая порой, что выходит фарс.

И вот порок наказан, добродетель торжествует, и пьесу пора списать в утиль как образчик расхожей морали, если бы не четвертый акт, в котором покинутая жена приходит к некогда обманутой ею подруге, просит — и получает — прощение. Как ни странно, они не забыли былой дружбы. Две одинокие души решают жить вместе. И те, кому довелось знать их в поздние годы, в один голос уверяют, что им редко приходится наблюдать такую гармонию, доброту и великодушие, которые являли собой эти две женщины.

Я не стану убеждать вас, что подобные драмы встречаются сплошь и рядом, но иной раз мы склонны верить и более неправдоподобным историям. Знаю одно: иногда мужчине лучше без женщины, а женщине — без мужчины.

© Перевод М. Клеветенко

О нашем величии

В мои ранние журналистские годы знавал я одного старого француза, давно осевшего в Англии. Когда-то он поведал мне свою теорию о будущем человечества. Ныне я склонен отнестись к ней с большим вниманием, чем отнесся тогда.

Этому проворному быстроглазому человечку рай представлялся не праздной страной лотофагов. Мы строим рай на камнях наших желаний: рыжебородому скандинаву — поверженного врага и чашу; искушенному греку — рощу оживших статуй; индейцу — богатые дичью охотничьи угодья; турку — гарем; иудею — новый Иерусалим с мостовыми, мощенными золотом; остальным — все, на что способно их воображение.

В детстве мало что наводило на меня больший страх, чем картины райского блаженства, живописуемые близкими, — несомненно, из лучших побуждений. Мне внушали, что если я стану послушным и опрятным и не буду дразнить кошку, то после смерти попаду туда, где мне предстоит вечно пребывать в праздности, распевая гимны. (Нашли чем прельстить здорового подвижного ребенка!) В раю нет ни завтраков, ни обедов, ни полдников, ни ужинов. Впрочем, одна пожилая дама утешила меня, намекнув, что порой однообразие будет нарушено небольшой порцией манны, однако робкие предложения о замене манны на пончики или коржики были с негодованием отвергнуты. Школ там нет, однако это не компенсирует отсутствия крикета и лапты. А перила небесных лестниц не предназначены для того, чтобы по ним съезжать. Единственным занятием, которым мне предлагалось отдавать свои досуги, было пение.

— С самого утра? — уточнял я.

— Там нет утра, — отвечали мне, — как нет ни вечера, ни ночи — один бесконечный день.

— И я буду петь, не закрывая рта?

— От счастья звуки сами будут рваться у тебя из груди.

— А если я устану?

— Ты никогда не устанешь. В раю не хочется ни спать, ни есть, ни пить.

— И так без конца?

— Вечно и неизменно.

— А через миллион лет?

— И через миллион, и еще через миллион, и еще — блаженству никогда не прерваться!

Я до сих пор с содроганием вспоминаю о ночах без сна, проведенных в размышлениях о бесконечном блаженстве, от которого нет спасения.

Мы, взрослые, не привыкшие задумываться о смысле своих речей, напрасно мучаем детей разговорами на отвлеченные темы. Слова «вечность», «ад», «рай» давно утратили для нас первоначальный смысл. Мы бормочем их, словно заученный урок, гордые сознанием собственной греховности. Но для ребенка, любознательного странника в большом мире, они пугающе реальны. Попробуй, читатель, выйди ночью под звезды и попытайся представить себе вечность, — наутро же тебя увезут в сумасшедший дом.

Воззрения моего французского друга на загробную жизнь отличались от привычных догм. Он верил, что человечеству уготовано бесконечное развитие, что когда-нибудь мы оставим старые планеты и отправимся осваивать новые, более совершенные миры.

Подобное путешествие потребует качеств, которыми не обладает ни один из нас в отдельности, горячился мой приятель, однако если соединить несколько самостоятельных личностей в одну, мы получим создание, способное существовать на ином уровне развития.

Человек, рассуждал француз, есть скопище живых тварей.

«И в вас, — говорил он, тыча пальцем мне в грудь, — и во мне живут обезьяна, тигр, свинья, хлопотливая несушка, бойцовый петух и трудолюбивый муравей. Так и в человеке будущего сплетены лучшие качества разных индивидуумов — храбрость одного, рассудительность другого, доброта третьего.

Возьмем городского жителя, скажем, лорд-мэра, добавим чуть-чуть поэтического воображения Суинберна и немного религиозного рвения генерала Бута[19]. И вот он, наш человек будущего!

Гарибальди и Бисмарк образуют отличную смесь, которой, возможно, не помешает капелька Ибсена. Ирландский политик отлично сочетается с шотландским священником, оксфордский профессор — с сочинительницей дамских романов. Какой превосходный образчик нового человека выйдет из графа Толстого, любителя хористок и юмориста — взять хоть вас! А если рассуждать о совсем уж далеком будущем, то почему бы не задуматься о гибриде королевы Елизаветы и Уиды[20]?»

Несмотря на фантастичность идеи, слушателей захватил пыл француза. И даже теперь, любуясь огнями набережной с моста Ватерлоо по пути со службы, я ловлю себя на мысли, что его теория вовсе не кажется мне чересчур эксцентрической.

Неужели, прекрасная читательница, ты никогда не задумывалась о том, какой образцовый муж вышел бы из Тома, если бы к нему прибавить Гарри и Дика? Том добродушен и весел, но вряд ли станет твоей опорой в час испытаний. Нет, только в объятиях степенного Гарри ты обретешь поддержку в годину бедствий. Он, возможно, самый настоящий, лучший из всех троих — верный, надежный и честный. Как жаль, что Гарри зауряден и начисто лишен честолюбия. Твои подружки, не подозревающие о его истинных достоинствах, едва ли станут тебе завидовать, а это нестерпимо! С другой стороны, Дик умен и талантлив. Его ждет успех, и когда-нибудь женщине, носящей его имя, будет чем гордиться. Если бы только он не был так занят собой, так эгоистичен!

Зато комбинация всех троих — вернее, их лучших качеств: добродушия Тома, надежности Гарри, незаурядности Дика — образует мужчину, достойного твоей любви.

Дэвиду Копперфилду нужна была женщина, соединяющая в себе Агнес и Дору, а ему выпало любить их порознь. Думаете, Дэвида и впрямь влекло к Агнес, мистер Диккенс? А не двигало ли им расхожее понимание идеала? Простите, но я сомневаюсь, так ли совершенен его второй брак. Давайте начистоту, мистер Диккенс: вам не приходило в голову, что его нежную душу будет угнетать безупречность Агнес?

Да, Агнес стала ему превосходной женой и никогда не покупала устрицы ящиками, предварительно не удостоверившись в их свежести. Она была на высоте, и когда к Копперфилдам на обед приходило семейство Трэддл, гостей ждали изысканное угощение, превосходно сервированный стол и ласковая улыбка хозяйки. Но после обеда, когда друзья усаживались с трубками, а из гостиной неслись возвышающие душу мелодии в исполнении праведной Агнес, разве не хотелось им, украдкой поглядывающим на свободное кресло, чтобы призрак пустоголовой кудрявой глупышки — одной из тех женщин, что Господь дарует мужчинам в утешение, — обрел плоть и кровь?

О, наивные мудрецы, стремящиеся переделать человеческую природу! Поймите, сколь сумасбродны ваши устремления! Думаете, достаточно быть образцовой хозяйкой и искусной собеседницей? Глупышка Дора, созданная волшебницей Природой слабой и беспомощной для того, чтобы рождать в мужчине силу и нежность, не станет беспокоиться о несвежих устрицах и жестком барашке. Это забота кухарки, которой мы платим двадцать фунтов в год. А когда нам случается разбогатеть, мы отправляемся в ресторан. Милая, твое дело — учить нас доброте и терпению. Тряхни кудряшками, дитя, в твоей простоте заключена истинная мудрость. Наивные мудрецы будут смеяться над тобой, глупые умники вырвут с корнем бесполезные лилии и ненужные розы, посадив на их место целебную капусту, однако Садовнику виднее, для чего нам нужна их недолговечная красота.

Да, мистер Диккенс, я не верю в Агнес, вернее, в тот женский тип, который она олицетворяет. Господи, храни нас, недостойных, от романтических героинь! Все в ней безупречно: и душа, и нрав, и разум, и ни одна человеческая слабость не пятнает ее совершенства, а красота разит в самое сердце. Однако где обитает этот типаж? Самые добродетельные мои знакомые женского пола очаровательны и умны, — но, не поймите меня превратно, милые дамы, вам далеко до героинь романов. Вы им в подметки не годитесь, прошу прощения за вульгаризм.

Ваша красота заставляет терять голову, ваша речь образна и ярка, ваши ум и начитанность выше всяких похвал, и все-таки вы не производите впечатления совершенства. Иной раз вам случается капризничать и упрямиться. Вынужден признать, что вы неравнодушны к нарядам, и не все локоны в вашей прическе ваши собственные. Лень, тщеславие, эгоизм — не ваши ли это пороки? Иногда вы проявляете безрассудство, а иногда вы слишком требовательны. В отличие от романтических героинь вам свойственны слабости — и, да простят меня дамы-читательницы, в преизрядных количествах. Другими словами, вы, впрочем, как и мы, мужчины, достойные потомки Адама и Евы.

Подскажите мне, милые дамы, где водятся эти сверхъестественные сущности — ваши сестры, о которых я читал в романах? Героиня романа никогда не ходит с растрепанной головой, не обвиняет домашних в сокрытии туфель, не бранит слуг и детей, не хлопает дверью, не испытывает ревности к младшей сестре и не торчит у порога с непутевым кузеном.

Господи, где берут этих романтических героинь? Хотя, кажется, я знаю, где обитают их товарки на картинах. Тебе ведь тоже случалось любоваться ими, читатель? Преодолев барьер с запасом в полтора ярда, изящная всадница обращает остроумное замечание к канаве, из которой торчат ноги ее спутника-растяпы. Грациозно плещется в волнах штормового моря у берегов Дьеппа, а ее шифоновый купальный костюм, отделанный старинным кружевом ручной работы, совсем не промок. Пожилые дамы, принимающие морские ванны рядом с ней, похожи на мокрых куриц, их купальные костюмы липнут к ногам, а очаровательная купальщица знай себе ныряет, но прическа остается неизменно гладкой, волосок к волоску.

Играя в теннис, прекрасная дева с картины, встав на цыпочки, отбивает мяч, летящий на высоте шести футов над головой. Уверенно правит лодкой при бурном течении и сбивающем с ног ветре, умудряясь не замочить ни платья, ни подушек на сиденье, причем ее весло ни при каких обстоятельствах не забрызгает кавалера, смущенно отводящего глаза.

Уверенно скользит дева с картины по катку на высоких каблучках, под углом в сорок пять градусов к поверхности, засунув руки в муфту — и никогда не шлепнется на лед с жалобным «ой». Лихо катит по Пиккадилли на велосипеде-тандеме со скоростью восемнадцать миль в час, а ее партнеру спереди и в голову не приходит, что он давно прозевал поворот. Не менее лихо управляется она с одноместным велосипедом, когда везет с рынка корзинку с яйцами, расточая улыбки направо и налево — и не отпустит руля, налетев на корову.

Дева с картины ловит форель в ажурных чулках, под ярким солнцем, с букетиком блестящих от росы примул в волосах. Исполненным изящества движением прекрасная рыбачка закидывает удочку — и неизменно вытаскивает лосося. Ей ни разу не случалось примотать себя леской к стволу или улепетывать от собак. Никогда не доводилось являться домой злой и промокшей до нитки — нет, вы только вообразите, все шесть форелей пришлось отпустить, слишком мелкие, овчинка не стоила выделки!

Дева с картины с явным удовольствием играет в крокет и никогда не пытается незаметно протолкнуть шар в воротца.

О, она разносторонняя спортсменка, дева с картины! Единственное, в чем я готов ее упрекнуть, — она выставляет в весьма невыгодном свете обычную женщину. Ту, что превращает лодку в волчок, и потом, высадившись на берег, вы еще долго мучаетесь морской болезнью. Обычную женщину, которая не катается на коньках, засунув руки в муфту, — напротив, она широко раскидывает их и кричит: «Я еду, еду!» — а когда вы гладите ее по голове, пытаясь утешить, возмущается бестолковостью лошади, не заметившей барьера. И да, морской бриз никак не улучшает ее прически.

Так что, похоже, героини романов обитают там же, где живут девы с картин.

Вам не приходило в голову, Messieurs les Auteurs[21], как вы жестоки? Ведь, рисуя этих богинь, являющих собой Венеру, святую Цецилию и Элизабет Фрай[22] в одном лице, вы прекрасно знаете, с какими женщинами нам приходится иметь дело в обычной жизни.

Неужели для того, чтобы чувствовать себя счастливыми, необходимо друг друга идеализировать? Уверяю, девочка моя, тебе не за что роптать на судьбу. Разожми кулачки и перестань всматриваться в темноту за окном. Твой Джек не хуже прочих, ни к чему гоняться за призраками, милая. Сэр Галахад скачет на коне и сражается с врагами в стране, что лежит за горизонтом, далеко от маленькой шумной планеты, где мы с тобой болтаем, флиртуем, примеряем наряды и ходим в мюзик-холл. К тому же он убежденный холостяк, вечно пребывающий в поисках идеала. Не спорю, из твоего Джека выйдет негодный рыцарь — в нашем грубом мире рыцарям не место. Зато он честен и не настроен казаться лучше, чем есть. Он самый обычный мужчина… а ты хотела бы связать свою судьбу с гением? О да, в гостиных все глаза обращены на него, а колонки светской хроники описывают его так льстиво, что ты начинаешь видеть в нем массу достоинств, но послушайся моего совета — не пытайся узнать гения ближе, ты разочаруешься. Довольствуйся своим Джеком, тебе еще повезло. Мы, мужчины, не святые и наши лучшие чувства выражаем стихами, а не поступками. Белый рыцарь с чистой душой, храбрым сердцем и возвышенными устремлениями не приживется в нашем мире. Мир, состоящий из обычных людей вроде нас с тобой, встретит его подвиги насмешками и улюлюканьем. Истинных рыцарей осталось немного на этом свете. Представь, что один из них отыскал тебя — ты уверена, что готова зачахнуть вместе с ним в убогих комнатенках в Клеркенуэлле? Пройдет сто лет, прежде чем в честь него начнут воздвигать статуи и славить верную подругу, разделившую его страдания. Думаешь, у тебя хватит духу? Если нет, возблагодари небеса, что тебе достался обычный мужчина, что он любит тебя, ничем не выдающуюся женщину, такой, какая ты есть.

К тому же в нас, обычных мужчинах, если хорошенько присмотреться, немало хорошего. Даже твой Джек — пусть больше всего на свете он любит вкусно поесть, готов без конца обсуждать любимую команду и так неромантично храпит в кресле — способен на многое. И в нем проявятся зачатки героического, если судьба хорошенько его встряхнет.

Под широким жилетом доктора Джекилла скрыты не две личности, а три — не только Хайд, но и иной Джекилл — человек, стоящий так близко к ангелу, как близок Джекилл к демону. В каждом пахаре, аптекаре, мошеннике и любителе хористок спрятан герой, ждущий резца скульптора-судьбы.

Возьмем ту неопрятную особу, любительницу сквернословить, которую мы каждый день встречаем во дворе. Вот истинное порождение городского дна! В один прекрасный день районный коронер — отнюдь не поэт, но и он способен разглядеть зерно поэзии в мусорной куче — сообщает нам, что эта грязнуля, зарабатывая шесть шиллингов в неделю, содержит парализованную мать и трех малолетних детей, являясь для них сиделкой и кормилицей в одном лице. И все-таки ей никогда не стать героиней романа.

Недалекий Том получает крест Виктории за то, что под градом пуль на поле боя спас изрешеченный пулями флаг. Вы ждали подобного от этого увальня? Судьба предоставила ему шанс — и Том не оплошал. К Гарри судьба не столь благосклонна, никчемный малый этот Гарри, пьяница и, говорят, поколачивает жену. Чем скорее он избавит нас от своего общества, тем лучше. Постойте, а вы уверены?

Все мы грешники. Нет такой подлости под солнцем, на которую мы не способны. И лишь по случайному стечению обстоятельств и благодаря бдительности полиции нашим преступным наклонностям не дано проявиться. Но, признавая наши грехи, давайте не забывать и о добродетелях. Мученики, принимавшие смерть ради своих убеждений, такие же мужчины и женщины, как мы с вами. И у них были свои недостатки, и им не всегда удавалось остаться на высоте в рутине будней. Однако именно в них человечество находит себе оправдание. А ведь среди святых были и воры, и убийцы, жившие во грехе и творившие грех. Лучшая часть их натуры спала, дожидаясь пробуждения, и их день настал. Нечистые на руку торговцы, мужья-дебоширы, сварливые жены… Если бы судьба распорядилась иначе, их скрытые добродетели остались бы ведомы одному Создателю.

Во все века мужчины и женщины под безжалостными ударами рока проявляли лучшие качества. Французские аристократы, алчные, самовлюбленные и трусливые, самозабвенно прожигали жизнь, но, утратив все, чем владели, сумели достойно принять судьбу. Карл I, правитель безрассудный и недальновидный, в последний час показал пример истинного величия.

Я люблю слушать истории о слабостях великих. Мне нравится думать, что Шекспир был не дурак выпить. Обожаю историю его последней попойки с Беном Джонсоном, пусть ее подлинность и вызывает сомнения. Мне приятно, что великий драматург слыл в округе отъявленным браконьером и никчемным бездельником, проклятием школьного учителя и бельмом на глазу мирового судьи.

Мне хочется верить, что нос Кромвеля украшала бородавка — это примиряет меня с собственной внешностью. По слухам, лорд-протектор обожал подкладывать на кресла липкие сладости, которые портили дамам пышные юбки. Говорят, Кромвель любил скабрезные шуточки и хохотал над ними, словно дурачок из Ист-Энда над своими дурацкими проделками.

Я с удовольствием читаю, как великий Карлейль швырнул беконом в жену и безобразно скандалил из-за пустяков, на которые не обратил бы внимания мало-мальски разумный человек. Вспоминая все пятьдесят глупостей, совершенных мной за неделю, я с гордостью заявляю, что принадлежу к племени литераторов.

Наверняка и в жизни Иуды случались дни, когда он хотел положить жизнь за Учителя. И даже его перед самым концом согрели слова: «Прощаются тебе грехи твои».

Добродетели — словно золотая порода в кварце — встречаются редко, и, чтобы извлечь их, придется потрудиться. Но Природа не зря хлопотала над бесполезными каменными глыбами, если скрыла внутри благородный металл. Так и с человеком — не важно, сколько трудов потребуется на обработку пустой породы, если внутри прячется драгоценное содержимое.

Чего ради Природа создала эти камни, не проще было бы разбросать по земле готовые самородки? Нам неведомы ее тайны. Возможно, причина в самом кварце. Возможно, во зле и безрассудстве, сквозь толщу которых, невидимый глазу, пробивается тонкий ручеек добродетели.

Камень крепок, но внутри спрятано золото. Мы жалки и ничтожны, но и нам ведомо величие. Из наших грехов можно выстроить башню до небес, взывающую о возмездии, но мы способны познать благодать, коей не знают не подвластные соблазнам ангелы.

История человечества — длинный список жестокостей, лжи и угнетения — этим не исчерпывается. Содом мог спастись от гнева Божьего, окажись в его стенах десять праведников. Праведники и поныне спасают наш мир от гибели. Однако история предпочитает не замечать их деяний, ибо история — это газета, перечисление скандалов и происшествий. Разумно ли оценивать жизнь по газетам? Выходит, храм Гименея — суд по разводам, люди делятся на полицейских и воров, а все пламенные призывы не более чем политическая трескотня. История способна разглядеть лишь сами события, их подоплека ей неведома. Она видит только дурное; достоинство и самопожертвование, незаметно, словно свежая зелень на пепелище, вытесняющие злобу и ненависть, не предмет ее изучения.

Но и во времена жестокости и притеснений живут мужчины и женщины, состраданием и добротой исцеляющие раны этого мира, и без их терпения и мужества мир давно бы погиб. Вслед захватчику, выжигающему джунгли огнем и мечом, приходит добрый самаритянин. Пирамида зла вырастает все выше, почти закрывая солнце. Но живая история людской доброты записана в смехе детей, свете влюбленных глаз и мечтаниях юношей. В свете костров угнетателей виднее мужество обиженных и притесняемых. Из бесплодной каменистой пустыни тирании пробиваются ростки самопожертвования, а жестокость становится навозом, из которого прорастают цветы жалости и доброты. Вопли ненависти и злобы звучат через века, однако им не заглушить шепота любви и сострадания.

Видит Бог, мы способны на зло, но не чужды добра. Мы жаждем справедливости. Мы готовы отдать жизнь за друзей — и в мире нет выше самопожертвования. Мы сражаемся за правду, умираем за истину. Мы совершаем добрые дела, проживаем жизнь с достоинством и доблестью, утешаем отчаявшихся, поддерживаем слабых. Спотыкаясь и падая, беспомощные в своей слепоте, мы упрямо идем вперед, мы не сдаемся. Во имя простых мужчин и женщин, любящих и сострадательных, жалостливых и милосердных, ради того добра, что спрятано глубоко внутри нас, спаси нас, Господи.

© Перевод М. Клеветенко

О материнском инстинкте человечества

Это был обычный осколок — судя по форме и цвету, от флакона дешевых духов. Лежа в траве, осколок сверкал в лучах восходящего солнца и был совершенно неотразим.

Он дернул головкой и посмотрел на осколок правым глазом. Посмотрел левым. С любой точки осколок выглядел на редкость привлекательно.

Я забыл упомянуть, что он юный неопытный грач. Птица постарше даже не взглянула бы в сторону осколка. Кажется, инстинкт должен был подсказать юному грачу, что битое стекло — не лучшее украшение для гнезда. Но осколок ярко лучился, и грач не устоял, что дает мне основания предположить мезальянс в почтенном грачином роду. Примесь сорочьей крови, вероятно. Всем известны повадки сорок, их характер, а верней — бесхарактерность. Впрочем, я не стану развивать эту рискованную тему, мое предположение всего лишь гипотеза.

Юный грач запрыгал к осколку. Уж не иллюзия ли этот сияющий кусочек радуги? Прекрасное видение, которое исчезнет, стоит приблизиться, необъяснимое, как многое в грачиной жизни? Птица зажала осколок клювом — тот и не думал исчезать, отличный кусок битого стекла, ценная находка для грача, недавно свившего семейный очаг. Ей понравится. Намерения птицы были чисты, о чем свидетельствовал гордо поднятый хвост.

Грач перевернул осколок. Непросто удержать такой в клюве. Наконец он нашел способ и устремился к гнезду, не желая вступать в дискуссии с сородичами относительно своей находки.

Второй грач, наблюдавший за ним, сидя на липе, завидев третьего, позвал его. Даже моих скудных языковых познаний хватило, чтобы понять их разговор.

— Иссахар!

— Что?

— Вообрази, Завулон потащил в гнездо кусок битого стекла.

— Да ну?!

— Господом клянусь. Вон он, гляди, зажал стекло в клюве.

— Вот умора!

И грачи разразились хохотом.

Впрочем, Завулон был уже далеко, а если бы услыхал сородичей, решил бы, что они завидуют его везению. Он летел прямо к гнезду. Прижав щеку к оконному стеклу, я следил за ним взглядом. Мне хотелось знать, что скажет его молодая жена.

Жена встретила юного грача молчанием. Он осторожно положил осколок на ветку рядом с недостроенным гнездом, она вытянула шею и покосилась на блестящий предмет.

Затем перевела взгляд на мужа. Ситуация накалялась. Наконец грачиха открыла клюв и небрежно спросила:

— Что это?

Муж явно струхнул. Я уже упоминал, что он был молод и неопытен, женат первым браком и благоговел перед супругой.

— Э, видишь ли, я понятия не имею, как эта штука называется.

— Хм…

— Зато смотри, какая симпатичная!

Грач пошевелил осколок, пытаясь заставить грани играть. В тени вещица во многом лишалась своей привлекательности.

— Симпатичная, не спорю, но зачем ты ее сюда притащил?

Вопрос поверг грача в еще большее смущение. Он начал подозревать, что дал маху.

— Это, конечно, не ветка…

— Вижу, что не ветка.

— Понимаешь, гнездо и так состоит из веток, и я подумал…

— Ты подумал?

— Да, дорогая, я подумал, что эта вещица — если, конечно, ты не сочтешь ее слишком вычурной — может на что-то сгодиться.

Грачиха не выдержала:

— Сгодиться? Похоже, меня угораздило выскочить за болвана. Тебя не было двадцать минут, а вернувшись, ты принес кусок зазубренного стекла, который, видите ли, может на что-то сгодиться! В гнезде! Хочешь, чтобы я целый месяц высиживала на нем яйца? Думаешь, из него выйдет мягкая постелька для детишек? Принес бы еще коробку булавок, авось на что-то сгодились бы. Ступай прочь! Я сама закончу гнездо.

Грачиха привыкла не церемониться с мужем.

Подхватив клювом осколок — и впрямь довольно увесистый кусок стекла, — она со всей силы швырнула его прочь. Осколок упал, с треском расколотив стекло на седьмой за неделю раме в огуречной теплице.

Эта парочка была хуже всех. В жизни не видал таких расточительных строителей. Наверх они поднимали в десять раз больше материала, чем требовалось. Можно подумать, грачиная семейка хотела выстроить многоквартирное гнездо и сдавать свободные закутки сородичам.

Разумеется, все, что не шло в ход, выбрасывалось. А если бы люди строили таким способом? Представьте человеческое семейство, задумавшее возвести дом, скажем, на Пиккадилли. От зари до зари муж усердно поднимает по лестнице кирпичи, ни разу не удосужившись спросить у жены, занятой кладкой, не довольно ли материала, а она безропотно принимает все, что он принес. Наступает вечер; оглядевшись, они замечают на подмостках двадцать лишних тележек с кирпичами и начинают швырять их на Ватерлоо-плейс. Наверняка кто-нибудь возьмется их урезонить. А ведь грачи занимаются тем же — и ни слова попрека со стороны сородичей.

Полагаю, у грачей есть свой президент. Сидит себе на верхушке тиса за окном гостиной. Хотелось бы мне знать, чем он там занят? Уж я бы нашел ему применение. Попробовал бы он поклевать червяков под тем деревом, когда грачиное семейство наводит в гнезде чистоту! Со своей стороны я сделал все, что мог. Швырял в гнездо камнями, которые, следуя законам притяжения, падали на землю и разбивали стекла оранжереи, палил в него из револьвера. Однако обитатели гнезда воспринимали мои эскапады как беззлобные выкрутасы, очевидно, принимая меня за жителя Аравийской пустыни, которому свойственны непосредственные проявления чувств. Отлетев на безопасное расстояние, грачи наблюдали за мной, вероятно, досадуя на скудость пантомимы, ибо я не оглашал воздух воплями и не пускался в пляс между выстрелами. Я ничего не имею против их гнезда, но надо же знать меру. Должен же кто-нибудь объяснить им, что они не правы!

По вечерам грачи обсуждают дневные труды.

— Хватит работать, — говорит грач супруге, принеся очередную ветку, — ты совсем себя не жалеешь.

— Пожалуй, я и впрямь устала, — отвечает грачиха, распрямляя спину.

— И проголодалась к тому же, — замечает заботливый муж. — Пора нам подкрепиться.

— А что делать с этим? — спрашивает грачиха, чистя перышки. — Нельзя оставлять его так, неприбранным.

— Не беда, я в два счета разберусь с мусором, перекидаю все вниз.

Грачиха берет в клюв сучок, но грач выхватывает его.

— Не спеши, посмотри, какой увесистый. Как думаешь, попаду я в того старика?

Попадает, и весьма ловко. Представляете реакцию садовника?

Если судить по тому, как устроена грачиная семья, они недалеко ушли от людей. Хотя глянешь, как ведут себя иной раз мои знакомые семейные пары, возникают сомнения, кто из нас умнее. Грачиные разговоры исполнены смысла. Любой, кому доведется наблюдать за стаей в течение получаса, со мной согласится. Не готов утверждать, что грачи всегда являют собой образцы красноречия и мудрости, однако в большинстве случаев так и есть.

Знакомый француз, изучавший в Англии язык, однажды признался мне, что, попав впервые на лондонский прием, решил, что очутился в птичнике. Впоследствии он научился ценить глубину и искрометность диалогов, которыми славятся лондонские гостиные. Как и с грачами, тут нужна привычка.

Однажды мне довелось обсуждать светскую жизнь с приятелем-мизантропом, который терпеть не может ходить на званые приемы.

— А что вас удивляет? Я знаю примерно дюжину мужчин и женщин, общение с которыми мне в радость; им есть что сказать, и они не боятся высказывать свои мысли. Перекинуться с ними парой слов на досуге — редкое удовольствие; я благодарю Бога за нашу дружбу и не ищу способа расширить круг знакомств. А что представляет собой ваше светское общество? Я исследовал его и остался недоволен.

Какие-то малознакомые люди приглашают меня, как говорят, бывать у них. И вместо того чтобы после честно отработанного трудового дня провести вечер по своему усмотрению: в театре, на концерте, со старым приятелем или лежа на диване, — я делаю над собой усилие, наряжаюсь и еду. Когда я снимаю пальто и шляпу, входит человек, с которым я встречался несколько часов назад в клубе. Я почти его не знаю, он понятия не имеет, кто я. Нам нечего обсуждать, — но приличия требуют разговаривать, и я сообщаю, что вечерок выдался теплый. Так это или нет, он соглашается. Затем я спрашиваю, хотя мне нет никакого дела до его планов, собирается ли он в Аскот. Он отвечает, что еще не решил, и интересуется, каковы, по моему мнению, шансы Страстоцвета против Тысячи Гиней. Естественно, мое мнение для него пустой звук — нужно быть полным идиотом, чтобы довериться мне в этом вопросе, — но я отвечаю максимально серьезно, словно от моего ответа зависит его благосостояние. Мы поднимаемся на второй этаж, где и расстаемся, с облегчением вздохнув про себя.

Я ловлю взгляд хозяйки, утомленной и осунувшейся. Сейчас ей гораздо лучше было бы в своей постели. Хозяйка мило улыбается мне, однако, совершенно очевидно, не имеет ни малейшего понятия о том, кто я такой, и ждет подсказки дворецкого. Я шепчу ему свое имя. Возможно, он расслышал верно, возможно, переврал, разницы никакой. Они принимают двести сорок человек, семьдесят пять из которых помнят в лицо, остальным достаточно, как пишут в театральных программках, «вести себя как подобает джентльмену», чтобы сойти за своих. Порой я удивляюсь, зачем вообще нужны пригласительные? Человек с рекламными плакатами на груди и спине, мнущийся у двери, подойдет ничуть не хуже.

«Леди Томпкинс принимает с трех до семи; чай и музыка; вход по пригласительным; фрак обязателен».

И раз уж нас позвали ради количества, есть ли разница со светской точки зрения между тем мужчиной во фраке и этим?

Однажды меня пригласили в дом на Ланкастер-гейт. С хозяйкой дома мы познакомились на пикнике. Я без труда узнал бы ее в том же зеленом платье и с зонтиком, но вряд ли в другом наряде. По ошибке таксист остановил машину у дома напротив, где тоже давали прием. Хозяйка — я так и не выяснил, как ее звали, — приветствовала меня и отвела к какому-то высокопоставленному колониальному чиновнику (он не расслышал моего имени, я — его, и немудрено — сама хозяйка его не знала). Впрочем, она успела шепнуть мне, что этот важный господин приехал откуда-то (она понятия не имела, откуда именно) исключительно ради встречи со мной. Только в разгар приема, и то по чистой случайности, я понял, что ошибся домом. Я раскланялся с парочкой знакомых, перекусил и отбыл восвояси. На следующий вечер я встретил хозяйку приема, на который так и не попал. Она с чувством поблагодарила меня за то, что я уделил свое бесценное время ее друзьям, ведь ей прекрасно известно, как редко я бываю в свете, что делает мой приход еще более ценным. Кроме того, она уверила меня, что, по словам жены бразильского премьер-министра, та в жизни не встречала более остроумного человека, чем я. Я часто думаю, что мне следовало бы найти того человека, своего двойника, кем бы он ни был, и от души его поблагодарить.

Впрочем, представим, что в кои-то веки дворецкий не ошибся и хозяйка приема меня знает. Она улыбается и говорит, что не чаяла меня дождаться, что я самый желанный из ее гостей. Я улыбаюсь в ответ, гадая, как я в эту минуту выгляжу. У меня не хватает смелости улыбнуться себе в зеркале, но я видел, как улыбаются на приемах другие гости, и не жду ничего хорошего. Я что-то бормочу о незабываемом приеме. Мало кому удается блеснуть в этом состязании, но я утешаю себя мыслью, что по крайней мере веду себя не глупее прочих. Не зная, что добавить, я с глубокомысленным видом замечаю, что вечер выдался не по сезону теплый. Хозяйка лукаво прищуривается, словно я отпустил остроту, и я удаляюсь, сгорая от стыда.

Идиот не испытывает дискомфорта от собственной болтовни; вести себя по-идиотски, сознавая всю степень своего идиотизма, мучительно.

Бродя по гостиной, я натыкаюсь на даму, которой был представлен в картинной галерее три недели назад. Мы не помним имен друг друга, однако, чтобы убить время, заводим беседу. Если дама обычная светская пустышка, то обязательно спросит, был ли я позавчера у Томпсонов. Я отвечу отрицательно. Засим последует молчание, в продолжение которого мы оба будем мучительно искать тему для разговора, пока я не начну сожалеть о том, что не попал к Томпсонам. В отместку я поинтересуюсь, собирается ли она к Браунам в следующий понедельник. (Никаких Браунов не существует, и наверняка она скажет, что не собирается, недвусмысленно дав мне понять, что думает об этих выскочках Браунах.)

Тогда я спрошу, посетила ли она цирк Барнума. Еще нет. Я поделюсь с ней своими впечатлениями о представлении, не сильно отличающимися от впечатлений прочих зрителей.

Впрочем, удача может отвернуться от меня, и дама окажется с мозгами. Тогда меня ждет град ядовитых замечаний относительно знакомых и презрительных колкостей относительно незнакомых. По-моему, при помощи булавок и бутылки уксуса я создал бы куда более достойное существо, чем женщина. В среднем у меня уходит десять минут, чтобы отделаться от собеседницы.

И даже если, паче чаяния, мне удастся встретить посреди этого сборища настоящих собеседников из плоти и крови, званый вечер — не место для разговора по душам. А что до умерших, то кто в здравом уме будет тратить на них серое вещество? Помню, однажды мне довелось присутствовать при разговоре о поэте Теннисоне. Один невероятный болван и зануда вспоминал, как ему довелось сидеть с поэтом за одним столом.

— Он показался мне самым скучным человеком на свете. Ему просто нечего было сказать.

Хотелось бы мне воскресить ненадолго доктора Джонсона и отправить на один из этих ваших званых вечеров!

Как я уже упоминал, мой приятель — известный мизантроп, но его суждения нельзя не признать справедливыми, и есть что-то необъяснимое в нашей тяге к бездумному общению.

Однажды, пробираясь на пути к столовой сквозь толпу гостей в доме на Беркли-сквер, я услыхал раздраженную реплику усталой дамы, прокладывающей себе путь в том же направлении.

— Чего ради мы сюда ходим, — спросила она своего спутника, — и толкаемся в дверях, словно бедняки за тарелкой бесплатного супа?

— Мы ходим сюда, чтобы при случае упомянуть, что мы тут были, — невозмутимо ответил ее спутник-философ.

Как-то раз я встретил А. и предложил отобедать со мной в понедельник. Понятия не имею, зачем я приглашаю А. на обед примерно раз в месяц, ведь он довольно скучный субъект.

— Не могу, — ответил он, — я ужинаю с Б., и это сущее наказание, он непроходимо туп.

— Так не ходите.

— Никак не могу.

Некоторое время спустя Б. предложил мне отобедать с ним в понедельник.

— Увы, в понедельник у меня гости, ну, вы понимаете, визит вежливости.

— Как жаль! Придется умирать от скуки, я жду в гости А., а он, как вам известно, невыносимый зануда.

— Зачем же вы его пригласили?

— Хотел бы я знать!..

Впрочем, вернемся к нашим грачам. Дюжина особей мужского пола — холостяков и бездельников — решили организовать клуб. Примерно с месяц я терялся в догадках относительно цели их сборищ.

И разумеется, место для клуба они выбрали самое подходящее — дерево рядом с окном моей спальни. Впрочем, мне некого винить, сам напросился. Пару месяцев назад один грач, очевидно, страдающий от несварения или поссорившись с женой, выбрал это дерево для ночных размышлений. Он разбудил меня — я разозлился: открыв окно, швырнул в него пустой бутылкой из-под минеральной воды и, разумеется, не попал. Не найдя под рукой других предметов, я принялся кричать на птицу, надеясь ее испугать. Грач упрямо продолжал жаловаться на жизнь. Я закричал громче и поднял своего пса, который заливистым лаем перебудил всех в радиусе полумили, и мне пришлось воспользоваться приспособлением для снятия ботинок — единственным предметом, оказавшимся в пределах досягаемости, — чтобы утихомирить собаку. Спустя пару часов, когда, обессилев, я рухнул в постель и заснул мертвым сном, грач все еще каркал.

На следующую ночь грач снова занял пост на дереве под окном моей спальни. Должен признать, с чувством юмора у него все было в порядке. Впрочем, и я не лыком шит, и, отправляясь спать, я запасся камнями. Открыв окно, я принялся швырять ими в птицу. Увы, после того как я закрыл окно, грач заорал еще громче. Полагаю, забава с камнями пришлась ему по душе, и он просил меня продолжить столь увлекательную игру. На третью ночь грач не прилетел, и я утешился мыслью, что, несмотря на браваду, негоднику пришлось уступить. Наивный, я плохо знал грачей.

Полагаю, решение о месте сборищ было принято так…

— Где мы разместимся? — спросил секретарь, когда остальные вопросы были утрясены. Посыпались предложения, пока слова не попросил мой ночной мучитель.

— Предлагаю тис напротив крыльца, и вот почему: примерно через час после полуночи в окне появляется человек, одетый самым уморительным образом. Знаете, кого он мне напоминает? Те скульптуры, которыми люди украшают поля. Человек отворяет окно и с танцами и песнопениями начинает швырять на лужайку разные предметы. Чертовски занятное зрелище!

Так и вышло, что грачиный клуб стал собираться на дереве под окном моей спальни. Из вредности я делаю вид, что их крики ничуть меня не беспокоят, лишая грачей обещанного зрелища, и льщу себя надеждой, что они обратят свой гнев на зачинщика безобразия.

Существуют различия между нашими и грачиными клубами. У нас самые уважаемые члены прибывают раньше прочих и покидают клуб задолго до закрытия. У грачей все перевернуто с ног на голову. Грачиный клуб пришелся бы по душе кэрролловскому Шляпнику: открывается он в два часа ночи, и первыми ветки занимают наименее уважаемые члены сообщества. Самые буйные, бесшабашные и неуправляемые встают ни свет ни заря и отправляются в постель, когда еще не стемнело, а уже после заката собираются респектабельные члены клуба и ведут неторопливые беседы. Но первые два часа после открытия на дереве творится черт-те что. Довольно часто заседание предваряют дракой, однако если желающих поразмяться нет, джентльмены решают развлечь себя пением. Я не хуже вас знаю, что грачи петь не умеют, и знаю не из книг по естествознанию. К сожалению, сами грачи об этом не догадываются. Они убеждены, что поют превосходно. Вы можете критиковать их пение, можете говорить что угодно, но заставить их замолчать невозможно. Как правило, для исполнения выбирается хоровое произведение. К финалу хор совершенно заглушает солиста, если тот не обладает достаточно сильным голосом, чтобы переорать увлекшихся собратьев.

Грачиный президент понятия не имеет о существовании клуба. Старый жирный болван поднимается не раньше семи, спустя три часа после того, как остальные грачи позавтракали, уверенный, что именно он будит колонию. Жалкое зрелище, таких президентов даже в Южной Америке поискать. Сами грачи, в большинстве своем уважаемые главы семейств, разделяют мое возмущение, я слышу жалобы буквально со всех сторон.

Удивительные мысли приходят в голову прохладными весенними сумерками, когда, прислонившись к стене загона, ты наблюдаешь, как суетятся грачи на голых ветках.

Земля вновь покрывается зеленью, и в наши ожесточенные и опустевшие сердца входит любовь. Ах, мадам, ваши черные перышки отливают дивной синевой, а взгляд ваших ясных глаз разит наповал. Присядьте рядом со мной, и я расскажу вам о том, о чем никогда еще не рассказывал ни один грач на свете. Историю о гнезде на самой верхушке дерева, о гнезде, которое мягко качается на ветру. Прочное снаружи, мягкое внутри, в нем маленьким зеленым яйцам ничего не угрожает. На яйцах сидите вы, моя красавица, а завидев любимого, млеете от удовольствия. Он носится от зари до зари, его клюв полон червяков и личинок, и все они — для вас.

Мы старые, старые грачи, и перья на наших грудках успели побелеть. Мы помним эти высокие вязы саженцами, мы видели смерть многих деревьев. Но приходит весна, и нас снова тревожат молодые мысли. Мы находим себе пару и строим гнездо, и наши старые сердца бьются сильнее при звуке младенческих криков.

У Матери-Природы нет иных забот, кроме детей. Мы говорим, что миром правит любовь, но она не правительница, а служанка. Романы заканчиваются там, где на сцену выступает Природа. Наши драмы лишь прологи в ее пьесе. Как, должно быть, хохочет старая дама, слушая неразумный щебет своих детей: «Брак — это упадок?», «Стоит ли жизнь того, чтобы жить?», «Прогрессистки против защитниц традиций».

Вероятно, с той же страстью волны Атлантики обсуждают, в какую сторону света им направить свой бег.

Материнство — закон мироздания. Единственный долг мужчины — подарить жизнь. Ради чего мы работаем? Ради детей, жены, положения в обществе. Зачем народы размышляют о будущем? Пройдут годы, и нынешние правители, солдаты, торговцы и рабочие соединятся со своими предками. К чему заботиться о будущем, поливать землю потом и кровью? Для того лишь, чтобы следующие поколения пожали урожай? Простодушный Жак, поддавшись сладким мечтам, готов сложить голову на алтарь свободы, равенства и братства. Однако самому ему не суждено увидеть мир, ради которого он отдал жизнь. Даже его одурманенный мозг способен осознать эту истину. Но останутся дети! И их жизнь будет лучше нашей. Крестьяне покидают мирные очаги, чтобы сгинуть на поле битвы. Что им, песчинкам в человеческой пустыне, до того, что Россия завоюет Восток, Германия объединится, а британский флаг будет реять над новыми владениями? Что ими движет? Желание приумножить наследство, оставленное предками? Не является ли патриотизм проявлением материнского инстинкта?

Представьте, глас с небес провозглашает, что нынешнее поколение живущих будет последним на земле. Думаете, нам хватит куража пошевелить хотя бы рукой? Корабли ржавели бы в гаванях, зерно гнило в земле. Стали бы мы писать картины и книги, сочинять музыку, окруженные безмолвным океаном? Какими бы глазами мужья смотрели на жен? Родник любви пересох бы, обратившись в лужу со стоячей водой.

Как мало мы задумываемся о смысле нашего существования, о нашем истинном бессмертии. Иначе все бытие человечества — не более чем шутка богов, и, когда она наскучит им, мы будем сметены с лица земли, чтобы расчистить место для нового эксперимента. Черты моего лица — не важно, миловидные или уродливые — никогда не исчезнут. Развиваясь, видоизменяясь, но оставаясь неизменными по сути, они будут повторяться до скончания времен. Мой характер — не важно, хороший или дурной — с каждым новым поколением будет развиваться, смешиваясь и переплетаясь с иными. Я перейду в моих сыновей и в сыновей моих сыновей, а значит, я бессмертен. Я — это они, они — это я. Дерево засохнет и упадет, а из его смертных конечностей человек разожжет костер, но душа дерева, его жизнь осталась в саженцах. Дерево не умерло, оно лишь изменило форму.

Все эти мужчины и женщины, которых я вижу на улице, спешащие кто куда: кто в контору, кто в клуб, кто навстречу любви, — все они творцы грядущего мира.

Алчный биржевой торгаш суетится и лжет. Ради чего? Последуй за ним в его роскошный пригородный дом, и кого ты там встретишь? Мужчину, на коленях которого сидят дети, и он рассказывает им сказки, обещает новые игрушки. Его отвратительное существование исполнено тревог, но ради чего он старается? Чтобы его дети имели все самое лучшее. Наши грехи и добродетели происходят из одного источника — материнства, источника жизни во Вселенной. Планеты — дети Солнца, Луна — отпрыск Земли, камень от ее камня, железо от ее железа. Не в материнстве ли заключена наша суть, жизнь одушевленная и неодушевленная, если жизнь бывает неодушевленной? В центре мироздания маячит смутная фигура, заполняя светом все пространство вокруг.

Вот коварная матушка с Мейфэра, всеми правдами и неправдами подыскивающая дочке богатого мужа. Неприглядная персона, что и говорить, но взгляните на нее под другим углом. От усталости она побледнела и осунулась, а вечер кажется бесконечным. Сколько унижений пришлось ей вытерпеть от тех, кто знатней и богаче, не говоря уж о прямом оскорблении, нанесенном одной герцогиней, но на лице бедняжки по-прежнему играет тихая улыбка. Ее побуждения достойны жалости: ей хочется, чтобы дочка вышла за денежный мешок и стала бы хозяйкой экипажей, слуг и дома на Парк-лейн, чтобы имя ее девочки не сходило со страниц светской хроники. И чего бы это ни стоило бедной матери, она добьется для дочери лучшей доли, хотя куда легче было бы выдать ее за обеспеченного коммивояжера, а самой, вместо того чтобы таскаться по балам и гуляниям, нежиться в постели. Но даже эта несчастная заслуживает справедливости, читатель, ибо ее коварные происки — лишь искаженный материнский инстинкт.

Материнство! Гамма Божьего звукоряда, диапазон от свирепости до нежности, от жестокости до самопожертвования.

Ястреб охотится за курицей и ее цыплятами: он добывает еду своему потомству, она самоотверженно защищает свое. Паук высасывает муху, чтобы накормить деток; кошка терзает мышь, чтобы принести еще трепещущий труп котятам; человек обманывает человека ради блага своих отпрысков. Если мы сумеем выдержать какофонию этого мира во всей полноте, то, возможно, различим в ней нежную мелодию, имя которой — материнство.

© Перевод М. Клеветенко

О бесполезности следующего совета

Однажды зимним вечером, прогуливаясь по платформе Юстонского вокзала в ожидании поезда на Уотфорд, я заметил мужчину, на чем свет ругавшего один из автоматов по продаже штучных товаров. Дважды он замахнулся на него, и я приготовился наблюдать, как незнакомец обрушит кулак на безответный металлический ящик. Любопытство заставило меня подойти ближе. Однако, заслышав мои шаги, мужчина обернулся и спросил:

— Это вы были тут только что?

— Где тут? — переспросил я. Я уже пять минут мерил шагами платформу.

— На том месте, где стоите! — огрызнулся он. — Тут означает тут, а не там.

— Возможно, я и проходил мимо, прогуливаясь по платформе, — ответил я подчеркнуто вежливо.

— Так это вы разговаривали со мной пять минут назад?

— Нет, не я. Счастливо оставаться.

— Точно не вы?

— Не думаю, что ваше учтивое обхождение так скоро вылетело бы у меня из головы.

— Прошу прощения, — рявкнул он, — я решил, что вы тот, с кем я недавно беседовал!

Я смягчился, а поскольку, кроме него, на платформе больше никого не было, а до поезда оставалось еще четверть часа, я решил продолжить разговор.

— Нет, это был точно не я. А чем вам так насолил тот господин?

— Я опустил монетку, — довольный возможностью излить душу, начал он свой рассказ, — чтобы купить коробок спичек, но из щели ничего не вылезло, поэтому я начал браниться и трясти несчастный агрегат, а мимо проходил какой-то господин примерно вашего роста… Постойте, это точно были не вы?

— Определенно не я. Уж я бы не стал вас обманывать. И что он сделал?

— Поняв, в чем состоит затруднение, незнакомец заметил: «С этими автоматами одна морока, тут нужно набить руку». «Да сбросить их в море — вот и все дела!» — отвечал я раздраженно. «Иногда монетка залипает, — продолжал он, — и чтобы протолкнуть ее, нужно вставить еще одно пенни. Вторая монетка вытолкнет первую — и вы получите свой коробок вместе с первой монеткой. Я всегда так делаю».

Редкий по глупости совет, но он держался так уверенно, что я клюнул. Я вставил в щель еще одну монету, но слишком поздно понял, что промахнулся и вместо пенни распрощался с двумя шиллингами. Впрочем, тот болван оказался прав: кое-что я все-таки получил.

Он протянул мне пакетик ирисок.

— Два шиллинга и еще пенни. Готов отдать за треть цены.

— Кажется, вы ошиблись автоматом, — сказал я.

— Вижу, думаете, я слепой? — вскричал он в сердцах. Этот тип все меньше мне нравился, но выбора не было — более приятных собеседников до отхода поезда не предвиделось. — Бог с ними, с деньгами, но меня бесят эти несчастные ириски! Попадись мне этот болван, засунул бы их ему в глотку!

Мы молча дошли до края платформы.

— И он такой не один, — продолжил незнакомец, когда мы развернулись в другую сторону. — Всегда найдется бездельник, изнывающий от желания поделиться с ближним своей премудростью. Был у меня как-то раз пони…

Я давно уже решил, что имею дело с небогатым фермером. В его речи проскакивало что-то неуловимо свекольное. Не думаю, что вы меня поймете, но при виде его вы сразу представляли себе этот полезный корнеплод.

— Так вот, чистокровный валлийский пони, крепенький и здоровый. Всю зиму он пасся на подножном корме, а по весне я решил испытать его в деле. Мне как раз понадобилось в Амершам по делу. От моего дома до города примерно десять миль, пони сразу взял с места в карьер, и к Амершаму был весь в мыле.

— Славная у вас лошадка, — заметил малый, стоявший в дверях гостиницы.

— Лошадка ничего, — отвечал я.

— Только не загоните его, пока молодой.

— Мы проделали десять миль, и мне досталось не меньше, — возразил я.

Когда, решив свои дела, я вышел во двор, малый все так же подпирал притолоку.

— Обратно в гору? Что, полезете на холм? — спросил он.

Надо сказать, этот остолоп мне сразу не понравился.

— Если знаете другой способ оказаться на вершине, валяйте, я слушаю.

— Я дам вам хороший совет: перед отъездом угостите своего пони пинтой выдержанного эля.

— А если он убежденный трезвенник?

— Нашли о чем тревожиться! Уж я-то знаю, как обращаться с пони. Пинта хорошего эля — и он доставит вас до места не хуже трамвая, вы и опомниться не успеете, а ему хоть бы что.

И откуда они берутся, эти советчики? Что мне стоило натянуть этому типу шляпу на уши и сунуть башкой в ближайшее корыто? Так нет же! Я внял его совету, а вокруг к тому времени слонялось уже полдюжины зубоскалов.

— Зря ты сбиваешь его с пути истинного, Джим, — вздыхал один. — Не успеешь оглянуться, как пони пустится во все тяжкие: начнет картежничать, ограбит банк и в конце концов пришьет собственную мамашу.

— Предложил бы еще сигару, — заявлял второй.

— А лучше чашку кофе с ломтиком хлеба на дорожку, — поддакивал третий.

Я уже было решил выплеснуть пойло или выпить самому. Что за безумная идея — переводить эль на пони-четырехлетку? Однако тот, не будь дураком, мигом учуял запах, потянулся к лоханке и осушил ее не хуже доброго христианина. Мне оставалось только влезть в повозку и отправиться восвояси под улюлюканье местных ротозеев.

До холма мы добрались без происшествий, но тут эль стукнул бедняге в голову. Мне не впервой развозить по домам подвыпивших приятелей, но, доложу я вам, эта задачка оказалась куда сложнее! Знавал я женщин, любивших приложиться к бутылке, но и им было далеко до моего пони. Все четыре ноги бедняги разъезжались в разные стороны. Идти ровно он не мог, позволить мне выбрать путь не хотел, в результате нас мотало по всей ширине дороги. Устав шарахаться, мы заняли среднюю часть. Я слышал треск велосипедного звонка, но боялся обернуться. Все, что я мог, — крикнуть велосипедисту, чтобы держался сзади.

— Но я хочу вас обогнать! — крикнул тот, подъехав ближе.

— Не получится, — возразил я.

— Почему? — опешил велосипедист. — Сколько места вам нужно?

— Вся дорога… и еще немного не помешает.

Велосипедист ехал за мной с полмили, костеря меня на чем свет стоит и безуспешно пытаясь обогнать повозку. Но не тут-то было — пони не дремал. Со стороны могло показаться, что он специально движется зигзагами.

— И как вы еще не сверзились с козел?! — орал велосипедист.

Он был прав, я совершенно выбился из сил.

— Да кем вы себя возомнили?! — не унимался он. — Тоже мне, атака легкой кавалерии! И откуда вас черти принесли на мою голову?

Ну, натурально, к тому времени я и сам еле сдерживался.

— А вы не умничайте, а скажите это пони! Я делаю все, что в моих силах. Прекратите трезвонить и убирайтесь подобру-поздорову. Его это только нервирует.

— А что с вашим пони?

— Не видите, что он надрался?

— Один из вас точно надрался. Ну, все, мое терпение на исходе. Только доберусь до вас, живо выволоку из повозки!

Знал бы он, что я жду не дождусь вновь оказаться на твердой земле. Однако у пони были другие планы. Неожиданно он резко взбрыкнул, сзади раздался вопль незадачливого велосипедиста, и меня с ног до головы окатило грязной водой из канавы. Расправившись с противником, пони дал деру.

Вскоре на дороге показался фургон, груженный мебелью. Возница, как обычно, дремал на ходу. Возмутительная небрежность! Куда смотрят власти? Он даже не понял, что случилось, а я не стал оборачиваться, чтобы рассмотреть подробности.

На середине спуска с холма полицейский замахал руками, призывая нас остановиться и крича вслед что-то про опасности быстрой езды. За полмили до Чешема нам попались школьницы, бредущие гуськом по двое вдоль дороги — «крокодильчиком», как они это называют. Наверняка девчушки еще долго будут вспоминать эту прогулку, не говоря о старой наставнице, которой пришлось битый час лазать по кустам, собирая воспитанниц.

В Чешеме в тот день проходила ярмарка. Боюсь, эту ярмарку местные жители забудут не скоро. Мы неслись вперед со скоростью тридцать миль в час. Я и не предполагал, что чешемцы так проворны, всегда считал Чешем убогой дырой. В миле за городом я заметил дилижанс на Уикем. К тому времени я уже смирился с судьбой, но меня мучило любопытство: чем же все это кончится?

Внезапно пони встал как вкопанный. Меня оторвало от козел и швырнуло на дно повозки, а сиденье приземлилось сверху. Я видел только клочок неба и голову пони, когда тому пришла охота взвиться на дыбы. Однако, судя по замечанию возницы дилижанса, и ему пришлось туго.

— Убери с дороги этот чертов цирк! — проорал он. Будь у него хоть капля мозгов, он понял бы, что я совершенно беспомощен.

Я слышал, как забеспокоились лошади, запряженные в дилижанс. Лошадки, они такие: начнет дурить одна — остальных не удержишь.

— А ну проваливай! — вопил кондуктор.

Тут со старушкой пассажиркой приключилась истерика, и она захохотала как гиена. Испуганный пони рванул вперед. Следующие четыре мили, насколько я мог судить по проплывающим облакам, мы неслись галопом. Затем пони пришла охота перелететь через ограду, и, сообразив, что повозка только мешает, он принялся лягать ее задними ногами и остыл только тогда, когда от повозки осталась половина колеса и грязевой щиток, после чего ускакал восвояси. Я остался посреди горы щепок, счастливый, что наконец-то могу перевести дыхание.

Пони вернулся домой к вечеру, а через неделю я продал его за пять фунтов. Еще десять ушли на ремонт и лечение.

Местные до сих пор надо мной подшучивают, а члены деревенского общества трезвости не дают проходу. Вот и прислушивайтесь после этого к чужим советам!

Я от души посочувствовал моему случайному знакомцу. Я и сам не раз страдал от вредных советов. У меня есть приятель в Сити, который неустанно печется о моем богатстве. Обычно, остановив меня на Треднидл-стрит, он радостно восклицает:

— Ты-то мне и нужен! У меня для тебя отличная новость. Мы тут учреждаем один маленький синдикатик.

Сколько я его знаю, он вечно занят учреждением финансовых синдикатов. Вкладываешь сотню — получаешь тысячу. Если бы я вступал во все его синдикаты, то к настоящему времени стал бы счастливым обладателем состояния в два с половиной миллиона фунтов. Однако я в них не вступаю. Впрочем, однажды, во времена моей юности, я поддался на уговоры. В том синдикате я состою и поныне, а мой приятель по-прежнему уверен, что когда-нибудь вложения окупятся сторицей. Тем не менее я готов сию же минуту расстаться со своей долей, уступив ее с приличной скидкой любому страждущему.

Другой мой приятель знаком с одним господином — большим специалистом в бегах. Перед забегом он буквально нарасхват, однако после финиша его популярность резко идет на убыль.

Мой третий благодетель помешан на диетах. Приносит он однажды какой-то пакетик и вкладывает его мне в ладонь с таким видом, словно принес исцеление от всех болезней.

— Что это?

— Открой и посмотри, — отвечает он с театральной многозначительностью.

Я послушно открываю пакет, но яснее не становится.

— Это чай, — объясняет приятель.

— Неужели? А я решил, что табак.

— Ну, это такой особый сорт чая. Выпьешь чашку — всего одну чашку — и не захочешь больше слышать о других сортах.

Так и есть, мне хватает чашки. После нее я чувствую, что до конца моих дней не захочу больше слышать о чае. Единственное, чего жаждет мой организм, — быстрой и безболезненной кончины, и чем скорее, тем лучше.

На следующей неделе приятель звонит мне сам.

— Помнишь чай, который я принес? — спрашивает он.

— Забудешь тут! Во рту до сих пор его вкус.

— Тебя это беспокоит?

— Поначалу раздражало, не скрою, но ко всему привыкаешь.

Некоторое время в трубке тихо.

— Прости, — вздыхает он, — это был табак, особый сорт, мне его прислали из Индии.

— Боюсь, он не слишком хорош на вкус.

— Это я виноват. Должно быть, перепутал пакетики.

— Бывает. По крайней мере меня тебе больше не облапошить.

Все мы горазды советовать своим ближним. Когда-то я имел честь служить у одного старого джентльмена, который зарабатывал на жизнь юридическими советами и, как многие, знающие предмет не понаслышке, суды недолюбливал. Однажды я слышал, как он отговаривал клиента от тяжбы:

— Мой добрый сэр, если налетчик остановит меня на улице и потребует, чтобы я отдал ему кошелек и часы, мне придется ему отказать. Если он пригрозит мне расправой, я сумею за себя постоять. Но если негодяй заявит, что готов отнять их по суду, я выгребу из карманов все ценное и буду умолять его принять деньги и вещи в дар. И поверьте, уйду довольный, считая, что легко отделался.

В то же время сам он судился с соседом из-за дохлого попугая, не стоившего и шестипенсовика, и с легкостью расстался с сотней фунтов, в которую обошлись издержки.

— Да, я признаю, что вел себя как последний болван! — даже не думал отпираться достойный джентльмен. — У меня нет доказательств, что виноват его кот, но после того, как сосед обозвал меня старым крючкотвором, что мне оставалось?

Все, кому не лень, знают, как выглядит идеальный пудинг. Однако готовить его — не наша забота, наше дело — критиковать кухарку. Все вокруг только и делают, что критикуют. У меня есть соображения относительно тебя, читатель. Наверняка и тебе есть что сказать обо мне. Нет-нет, меня твое мнение не интересует, предпочитаю, чтобы обо мне судачили за глаза.

Мне не раз приходилось читать лекции в аудиториях, устроенных так, что лектору приходится выходить из зала вместе с толпой слушателей. И каждый раз я боялся услышать впереди шепот: «Тише, он идет за нами». Какую благодарность испытывал я к этому застенчивому читателю!

Однажды я пил кофе в «Богемском клубе» с одним романистом, широкоплечим спортивного сложения мужчиной. К нам подошел член клуба и обратился к моему собеседнику:

— Я только что дочитал вашу последнюю книгу и готов изложить вам свое непредвзятое мнение…

— Предупреждаю, если вы это сделаете, — перебил его романист, — я вам башку сверну.

Стоит ли говорить, что услышать в тот вечер непредвзятое мнение нам так и не довелось?

Свой досуг мы посвящаем насмешкам над ближними. Удивительно, как еще нас, таких гордых и самонадеянных, земля носит. Неимущие классы ворчат на богачей, еще бы, эти баловни судьбы понятия не имеют о морали! Вот если бы правила поведения для них устанавливал специальный комитет из представителей низших сословий! Если бы богачи заботились не только о собственных удовольствиях, а о процветании и благополучии широких масс!

Богачи недовольны бедняками. Если бы те следовали их советам, научились бы жить на десять шиллингов в неделю и не роптать! Не травили бы себя дешевым алкоголем, а употребляли бордо, весьма полезный для здоровья напиток. Если бы все бедные девушки работали горничными за пять фунтов в год и не тратились на побрякушки; а их кавалеры усердно трудились четырнадцать часов в день, хором славя своих благодетелей с семейством, и вообще знали бы свое место!

Дамы прогрессивных взглядов презирают сторонниц консерватизма. Нонконформисты обрушивают свой гнев на современный театр. Театр высмеивает нонконформистов; непризнанные поэты смеются миру в лицо, мир в ответ хохочет над непризнанными поэтами.

Мужчины критикуют женщин. Мы без конца обсуждаем их недостатки, заметьте, для их же блага! Если бы англичанки одевались, как француженки, умели поддержать беседу, как американки, а готовили, как немки! Если бы они стремились соответствовать нашему идеалу подруги: спокойной и работящей, блестяще образованной и хозяйственной, покорной и неревнивой! Мы столько сил тратим на то, чтобы научить их уму-разуму, а им хоть бы что. Вместо того чтобы прислушаться, эти зануды осмеливаются критиковать нас. Есть такая старая школьная игра, правила ее просты: нужен порог, указка, шесть игроков и ведущий. Вся сложность в том, чтобы найти этих шестерых. Каждый школьник хочет изображать учителя, и все шестеро уверены, что сейчас их очередь водить.

Женщина берет указку и ставит мужчину на пороге. Ей есть что сказать. Она решительно не одобряет его поведения. Послушать ее, так мужчине следует отказаться от всех естественных желаний и пристрастий. И тогда она сделает из него — нет, не человека, а нечто гораздо более совершенное.

Если бы окружающие следовали нашим советам, мы жили бы в лучшем из миров. Говорят, Иерусалим славится чистотой. Наверняка не потому, что его жители, вместо того чтобы заботиться о чистоте своих жалких порогов, проповедуют санитарию.

Мы готовы критиковать самого Создателя. Мир плох, мы плохи. Все было бы иначе, прислушайся Он к нашим советам в первые шесть дней творения!

Почему мне кажется, что меня выворотили наизнанку и заполнили свинцом? Почему меня мутит от запаха бекона и мучают подозрения, что решительно никому нет до меня дела? Все потому, что шампанское и лобстеры были созданы нам на погибель.

Почему Эдвин и Анжелина вечно ссорятся? Потому что цельная натура Эдвина не приемлет половинчатости, а бедняжка Анжелина одержима духом противоречия.

Почему добрейший мистер Джонс впал в нищету? Когда-то его накопления, вложенные в надежный фонд, давали тысячу фунтов годового дохода. Пока не появился мошенник-инвестор (кстати, как Господь допустил существование мошенников-инвесторов?), соблазнивший добрейшего мистера Джонса ста процентами годовых.

Афера лопнула, доверчивые сограждане мистера Джонса остались с носом. И куда только смотрит Всевышний?

Почему миссис Браун оставила мужа и детей, закрутив роман с новым доктором? Виноват опрометчивый Создатель, наградивших обоих бурным темпераментом. Ни миссис Браун, ни доктор не могут отвечать за свои поступки. А если и искать виновных, то ими скорее всего окажутся дедушка миссис Браун или отдаленные предки доктора.

Кажется, мы не перестанем роптать на небеса, даже когда там окажемся. Не думаю, что нам понравятся местные порядки; мы так привыкли критиковать, что нам невозможно угодить.

Мне рассказывали об одном юноше, уверенном, что всемогущий Господь создал этот мир, чтобы услышать его мнение о своем творении. Сознательно или бессознательно, но мы все так думаем. Наш век — век взаимных усовершенствований (совершенствовать других — это так увлекательно!), век любительских парламентов, литературных клубов и обществ любителей театра.

Обсуждать премьеры стало немодно. Нынешний поклонник драмы, вероятно, считает, что современные пьесы не выдерживают критики. То ли дело мы в юности! Мы ходили в театр не ради того, чтобы скоротать вечер, но исключительно ради возвышения театрального искусства. Хочется верить, что наш труд не пропал втуне. С тех пор много нелепых театральных пережитков кануло в Лету. Будем считать, что наши дурачества способствовали их скорой и безболезненной кончине. Иногда подобное лечится подобным.

В те дни драматурги прислушивались к мнению публики. Партер и галерка никогда еще не были так вовлечены в происходящее на сцене.

Однажды нам довелось попасть на представление одной слезливой мелодрамы в старом добром Королевском театре. Автор пьесы наградил героиню чудовищной болтливостью. Эта женщина трещала без умолку. Добрых двадцать строк изливала она проклятия злодею, а когда герой спросил, любит ли она его, разразилась трехминутной речью — я засекал по часам. В третьем акте некто бросил героиню в темницу. Он был не слишком привлекательным персонажем, но тут не сплоховал, и зал встретил его поступок довольным гулом. Зрители надеялись, что избавились от ненавистной героини до конца спектакля, но не тут-то было! Появился тюремщик, и героиня воззвала к нему из-за решетки, умоляя выпустить ее. Тюремщик — малый славный, но слишком мягкосердечный, заколебался.

— Не слушай ее! — крикнул ревностный поклонник театрального искусства с галерки. — Ей там самое место.

Однако болван продолжал рассуждать вслух:

— Ну что мне стоит, а бедняжка-то как обрадуется!

— А про нас ты подумал? — сурово вопросил тот же голос с галерки. — Ты появился недавно, а мы торчим тут весь вечер. Раз уж замолчала, пусть молчит до конца.

— Выпустите меня отсюда! — вопила героиня. — Мне нужно поговорить с моим дитем.

— Напиши то, что хочешь сказать, на бумажке, а он передаст, — посоветовали с галерки. — А мы за ним проследим.

— Да разве могу я не пустить мать к умирающему младенцу? — продолжал размышлять вслух тюремщик. — Это бесчеловечно!

— Только не в нашем случае, — возразила галерка. — Младенец-то и зачах от ее болтовни.

Однако тюремщик нас не слушал. Под град проклятий из зала он отпер дверь темницы. Героиня проговорила со своим ненаглядным дитем пять минут, и в конце монолога тот отдал концы.

— Ах, он умер! — вскричала безутешная родительница.

— Повезло ему! — вздохнула бесчувственная галерка.

Иногда критический настрой зала выражался в форме замечаний, которыми обменивались два господина из публики. Однажды мы угодили на представление пьесы, диалоги в которой не слишком вязались с происходящим на сцене, отличаясь при этом крайней убогостью.

На середине такого диалога в зале раздался громкий шепот:

— Джим!

— Что?

— Разбуди меня, когда на сцене что-нибудь случится.

Засим раздался преувеличенно громкий храп.

— Сэмми! — позвал храпуна приятель.

— А? Что? Началось? — вскинулся тот.

— Не волнуйся, даже если не начнется, я разбужу тебя в половине двенадцатого.

— Спасибо, ты настоящий друг.

Признаюсь, в те времена мы жили театром. Смогу ли я когда-нибудь с тем же пылом наслаждаться британской драматургией? Смогу ли наброситься на обед с тем же аппетитом, с которым поглощал рубец с луком, запивая его горьким пивом в дешевой забегаловке? С тех пор мне не раз довелось быть гостем на изысканных банкетах. И пусть еду готовил прославленный парижский повар, не сходящий с журнальных обложек, чей гонорар начинался с нескольких сотен фунтов, что-то мешало мне наслаждаться ее вкусом. Не хватало остроты.

У Природы монеты собственной чеканки. В ее лавке платить придется собой. Незаслуженные победы и неправедные богатства не имеют там хождения.

Вы хотите вернуть аппетит? Природа готова вам услужить.

— Превосходный товар, сэр. У нас вы получите самый зверский аппетит, какой только можно пожелать. Вы будете поглощать пищу с жадностью, наслаждаясь каждым кусочком, и встанете из-за стола вдохновленным и полным сил.

— Да-да, именно то, что мне нужно! — восклицает гурман. — И какова цена?

— Трудиться от зари до зари целый день, — отвечает миссис Природа.

Покупатель мрачнеет и нервно теребит кошелек.

— А нельзя ли деньгами? Я не люблю работать, но я богат и могу позволить себе содержать повара-француза и покупать старые вина.

Природа качает головой:

— Деньги мне ни к чему, я беру плату плотью и нервами. Отведав ромштекс с кружкой эля, вы получите не меньшее наслаждение, чем отобедав в лучшем на свете ресторане. Краюшка хлеба с сыром покажется вам изысканным кушаньем, но заплатить придется моей монетой.

Следующий простофиля требует, чтобы Природа одарила его художественным вкусом. Хозяйка и тут готова услужить.

— Я могу даровать вам истинное наслаждение, которое способны доставить искусство и литература. Музыка позволит вам воспарить над грешным миром, живопись приоткроет завесу над тайнами мироздания, а по тернистым тропам литературы вы пойдете налегке.

— А какова цена? — восклицает обрадованный покупатель.

— Этот товар недешев. Жизнь в простоте и безвестности, отказ от страстей и погони за славой.

— Ошибаетесь, милая леди! У меня хватает друзей среди ценителей высокого искусства, но за обладание художественным вкусом им не пришлось платить столь высокую цену. Стены их домов увешаны прекрасными картинами, они наслаждаются ноктюрнами и симфониями, а полки их библиотек уставлены редкими книгами. Они живут в роскоши, подчиняются всем прихотям моды, одержимы наживой и на все готовы ради положения в обществе. Разве я не могу стать одним из них?

— Их обезьяньи ужимки меня не волнуют, — холодно отвечает Природа. — Художественный вкус ваших приятелей не более чем поза, а их высокоумные разговоры — пустое чириканье. Этот товар дешев, но в таком случае, возможно, вам больше подойдет умение катать шары в кегельбане? Мой товар иного рода, и, боюсь, мы зря тратим время.

В лавку заходит юноша, желающий обрести любовь всей жизни. Материнское сердце Природы тронуто, ей нравится продавать этот товар и милы покупатели, которые его ищут. Перегнувшись через прилавок, хозяйка обещает юноше исполнить его желание, и тот дрожащим от радости голосом спрашивает о цене.

— Цена немалая, — отвечает Природа. — Это самый дорогой товар в моей лавке.

— Но я богат! Мой отец всю жизнь гнул спину и отказывал себе во всем, но наследство оставил солидное: акции, земли и фабрики. Цена не имеет значения.

— Убери кошелек, мальчик. Презренный металл в моей лавке ничего не стоит. Вокруг хватает мест, где ты сможешь потратить свои деньги. Но прислушайся к материнскому совету: то, что ты там купишь, принесет тебе лишь печаль и сожаления. Только дураки гоняются за дешевизной.

— А какую цену назначите вы?

— Самоотверженность, нежность и мужество. Любовь к тому, что считается добрым и светлым, ненависть ко злу. Жалость, самоуважение и бесстрашие — вот моя цена. Убери кошелек, мальчик, тут нет товаров, которые можно купить за деньги.

— Значит, я ничем не лучше бедняка?

— Для меня нет ни бедных, ни богатых. Я продаю настоящий товар и прошу за него настоящую цену. Ты взыскуешь моих сокровищ, взамен я потребую твое сердце — твое, мальчик мой, только твое.

— А как я смогу заплатить?

— Ступай в мир, трудись, страдай, не отказывай в помощи, а затем возвращайся ко мне, и в зависимости от того, сколько честно заработанных сокровищ ты принесешь, я предложу тебе на выбор свой товар.

Так ли несправедливо распределены истинные богатства, как нам порой кажется? Судьба — вот истинная социалистка. Кто из нас беден, кто богат? Способны ли мы понять? Не гоняемся ли за призраками, упуская главное? Если судить по большому счету, кто счастливее: богач Соломон или бедняк Сократ? У первого было все, чего можно желать. Второй владел только тем, что мог унести на себе. Выходит, Соломон стократ счастливее Сократа? А вы уверены?

Если судить по малому счету, все измеряется наслаждением. Но кто сказал, что господин, восседающий в ложе, непременно счастливее слуги на галерке? Если бы шампанское стоило четыре пенса за кварту, а пиво — десять шиллингов бутылка, какому напитку вы отдали бы предпочтение? Если бы при каждом аристократическом клубе Вест-Энда был свой кегельбан, а сразиться в бильярд разрешалось лишь в барах Ист-Энда, куда бы вы отправились, сударь? Разве воздух респектабельных улиц лучше воздуха предместий? По мне, так в Севен-Дайалс свежее, чем на Беркли-сквер. Не все ли равно, чем набита перина, если вы не стоите на ногах от усталости? Разве счастье в доме зависит от количества комнат, а губы леди слаще губ прачки? Так чем же измеряется жизненный успех?

© Перевод М. Клеветенко

Об исполнении маршей на кукольных похоронах

День не задался с самого утра. Он вывел меня на прогулку и потерял. Уж лучше бы позволил верховодить мне. Скажу без ложной скромности, я гораздо больше подхожу к роли лидера. Я старше и рассудительнее. Не привык трепаться с каждым встречным, забывая, где нахожусь, редко дерусь, не гоняю кошек и не имею обыкновения приставать к встречным детям. Короткая прогулка привычным маршрутом — на большее я не претендую. Командуй тогда я, мы избежали бы многих неприятностей, но его разве уговоришь?

Он пару раз упускал меня из виду, а на Слоун-сквер потерял окончательно. Обычно в таких случаях он замирает, призывая меня громким лаем. Если бы при этом он оставался на месте, я находил бы его без труда, но не успею я перейти дорогу, а лай уже доносится с соседней улицы. Ему давно пора понять, что я уже не молод и не рад совершать такие пробежки. Стоя на Кингс-роуд, я не разберу, о чем он лает. Могу лишь представить, как он жалуется встречным собакам:

— Ну вот, опять отстал! Упрямый непоседа!.. Не пахнет там моим хозяином?

(Разумеется, нюх для собак гораздо важнее зрения. Взбежав на верхушку холма, пес обращается к приятелю: «Ах, какой запах! Так бы и просидел здесь все утро», а предлагая прошвырнуться по городу, замечает: «Люблю дорогу вдоль канала, вот где запахи!»)

— А как пахнет твой хозяин?

— Яичницей с беконом и чуть-чуть мылом.

— Ну ты даешь! Да поутру почти все люди так пахнут. Где ты видел его в последний раз?

Тут Уильям Смит замечает меня, радостно виляет хвостом, тем не менее считает нужным выразить мне свое недовольство:

— Наконец-то! Разве ты не видел, что я завернул за угол? Будто мне нечем заняться, только без конца тебя разыскивать!

Похоже, мое поведение изрядно его раззадорило, он рвется в бой. В конце Слоун-стрит пожилой джентльмен с выправкой бравого вояки бегом устремляется к омнибусу, идущему в Челси. С припадочным лаем Уильям Смит несется ему наперерез. Будь у старика крепкие нервы, все обошлось бы. Помощник мясника, оказавшийся рядом — я вижу это по его глазам, — поддал бы псу, что, несомненно, пошло тому на пользу, и ветеран успел бы на омнибус. Но очевидно, мы имеем дело со старым задирой и скандалистом.

Вояка останавливается и начинает читать нотации Уильяму Смиту. Псу только того и надо, его хлебом не корми, дай сцепиться с достойным противником.

«Люди — слабаки, — думает пес про себя, — почти ни у кого не хватает духу огрызнуться в ответ».

Почувствовав себя в центре внимания, Уильям Смит окончательно теряет голову и начинает закладывать вокруг жертвы рискованные петли. У пожилого джентльмена голова идет кругом. Защищаясь, полковник (почему полковник? чем громче тот кричит, тем труднее его понять) отмахивается зонтом. Я криками пытаюсь разнять их, но оба так увлечены, что не слышат.

Высунувшись из окна, водитель омнибуса грубо советует:

— Хватайте его за хвост, сэр! Не бойтесь, хватайте за хвост, да покрепче!

Молочник, приняв сторону Уильяма Смита, подбадривает собаку:

— Ату, песик, ату! Загрызи его!

Ребенок, едва увернувшийся от полковничьего зонта, начинает хныкать, бонна, к моему удовольствию, обзывает пожилого вояку болваном. В ответ тот кричит, что нечего стоять на проезжей части, и, продолжая размахивать зонтом, осведомляется, где же хозяин. Собирается толпа, к ней спешит полисмен.

Возможно, я поступаю нехорошо, но я решаю бросить Уильяма Смита на произвол судьбы. В отличие от него я не любитель уличных драк, что поделать, у нас разные темпераменты, к тому же я доверяю его чутью: мой пес обладает уникальной способностью исчезать, как только запахнет жареным, и с невинным видом появляться за четверть мили от места происшествия.

Радуясь, что на Уильяме Смите нет ошейника с моим именем и адресом, я огибаю омнибус, идущий в Воксхолл, и без лишнего шума возвращаюсь домой через Лаундс-сквер и Парк.

Пять минут спустя, когда я сижу за обеденным столом, распахивается дверь, и Уильям Смит в своей обычной манере гордо вступает в столовую. Не удивлюсь, если в прошлой жизни он был звездой подмостков.

Судя по его довольному виду, пес последовал совету молочника, во всяком случае, больше мне старый вояка на улице не попадается. Воинственности и след простыл, однако наглости не убавилось. Перед его возвращением я бросил О’Шеннону галету, чем несказанно обидел последнего — куда галетам до жареных почек. Заметив галету на полу, Смит, не долго думая, вгрызается в нее зубами. Вообще-то галеты он терпеть не может, просто дает о себе знать врожденная бережливость.

«Кто знает, что ждет нас завтра? — рассуждает пес. — Хозяин возьмет да окочурится, или двинется умом, или обанкротится. Обрадуешься и галете. Спрячу-ка я ее под ковриком… впрочем, нет, слишком на виду. Придумал! Вырою ямку на теннисном корте — авось прорастет».

Однажды Смит пытался зарыть галету на полке среди моих книг. Нужно ли говорить, как я оскорбился? Обычно, где бы Смит ни спрятал галету, кто-нибудь непременно ее находит. В подушках и ботинках — поистине на свете не осталось безопасных мест. Должно быть, пес сказал себе: «Вот везение! Целая полка хозяйских книг — кому придет охота в них рыться? Отличное место для тайника!» Признаться, меньше всего ждешь подобной бестактности от собственной собаки.

Впрочем, галета О’Шеннона — совсем другое дело. Честность — лучшая политика, но смошенничать куда веселее. Смит набрасывается на галету и, давясь, начинает хрустеть ею, словно беднягу не кормили неделю.

Возмущению О’Шеннона нет предела. Он добрый малый и, попроси Смит галету, наверняка бы с ним поделился, однако наглость выводит О’Шеннона из себя.

На миг он лишается дара речи.

— Какого… нет, ты видел, видел? — вопрошает его взгляд, обращенный ко мне.

Затем О’Шеннон бросается на Смита и вырывает остатки галеты прямо из пасти.

— Ты, черный саксонский ворюга, как ты посмел тронуть мою галету? — рычит О’Шеннон.

— Почем я знал, что она твоя, тупая ирландская дворняга? — не уступает Смит. — Или тут все твое? Может, и я тебе принадлежу? С чего ты взял, что она твоя, ты, курносая болотная шавка? Отдай сюда!

— Думаешь, меня запугают твои угрозы, лопоухий куцехвостый сукин сын? Приди и возьми, увидим, кто из нас настоящая собака!

Не приходится сомневаться, что думает Смит по этому поводу. Он вполовину меньше О’Шеннона, но не придает значения подобным пустякам. Смит следует тактике: не можешь сражаться с противником целиком, выбери какую-нибудь его часть и разберись с ней. По его виду никогда не скажешь, что ему только что задали хорошую трепку — Смит всегда глядит победителем. Полагаю, когда он околеет, то и тогда будет думать, что наконец-то ему удалось подмять этот мир под себя.

Кажется, пора мне вмешаться. Иногда Смиту необходимо напоминать, что и у человека, полезного и верного друга собаки, есть свои права. Получив взбучку, Смит прыгает на диван и обиженно скулит: «Лучше б мне не рождаться на свет, все равно никто меня не понимает».

Впрочем, уныние длится недолго. Спустя полчаса Смит уже пытается загрызть соседскую кошку. С упорством, достойным лучшего применения, он третий месяц не дает кошке проходу. Ему не приходит в голову задуматься, почему на следующее утро нос распух вдвое против обычного, а глаз заплыл. Очевидно, Смит относит эти явления к числу необъяснимых погодных феноменов.

Впрочем, день, начавшийся так неудачно, завершается в высшей степени удовлетворительно. Доротея пригласила на чай подругу. Проходя мимо детской, я слышу доносящиеся из-за двери раскаты хохота и решаю заглянуть. Смит валяет по полу куклу, вернее, то, что от нее осталось. Голова у куклы оторвана, пол усеян опилками. Девочки от души веселятся.

— Чья это кукла? — спрашиваю я.

— Эвина, — отвечает Доротея между взрывами смеха.

— Нет, — кротко объясняет Эва, — моя вот. — И она извлекает куклу из-под себя — измятую, но целехонькую. — А это кукла Дорри.

Переход от радости к безутешному горю так резок, что даже Смит, которого ничем не проймешь, еле успевает унести ноги.

Горе Доротеи не поддается описанию. Я обещаю купить ей новую куклу, но она не хочет новую; никакая другая не заменит ей прежнюю, никакая другая не станет для нее тем, чем была та; Доротея намерена вечно хранить верность почившей кукле.

Эти малыши такие смешные — какая им разница, ведь все куклы одинаковые. У всех кудрявые волосы, розовое личико, большие круглые глаза, маленький алый рот и крошечные ручки. Спорить глупо, я просто от души жалею Доротею… Проходит немало времени, прежде чем я решаюсь подарить ей куклу. Поначалу она и смотреть на нее не хочет, но вскоре начинает проявлять интерес к новой игрушке. Разумеется, никто не заменит ей любовь всей жизни — ее первую куклу, но все же…

Мы похоронили Долли рядом с тисом, под звуки скрипки, на которой сыграл в ее честь один мой приятель. Дело было весной, сад звенел птичьими трелями. Наша главная плакальщица оплакала ее горючими слезами, словно что-то могло уберечь почившую от судьбы, уготованной всем куклам — хрупким созданиям, которых наряжают и целуют, а потом, растрепав, забывают на полу детской. Бедные куклы! Неужели они воспринимают себя всерьез, неужели не догадываются, что внутри набитой опилками груди прячется часовой механизм, не видят веревочек, благодаря которым пляшут? О, несчастные марионетки! Разговаривают ли они в темноте балагана, когда гаснут огни?

Ты была настоящей героиней, сестричка. Жила в хорошеньком домике с белыми стенами, увитом плющом и клематисом, — надеюсь, без уховерток и сырости. Опрятная, в простом ситцевом платье. С каким достоинством несла ты бремя бедности, с каким мужеством переживала невзгоды! Ты никогда не позволяла угнездиться в голове дурным мыслям, никогда никому не завидовала. Поразительно, куколка! Разве тебе не хотелось на миг ощутить себя порочной женщиной, жить в доме со множеством комнат, носить меха и драгоценности, видеть у своих ног толпу обожателей? Никогда, даже долгими зимними вечерами, когда грязная посуда перемыта, пол сияет чистотой, а дети мирно спят в своих кроватках? Скупой свет дешевой лампы падает на заштопанную скатерть. Ты сидишь, склонившись над шитьем в ожидании своего Дика, гадая, где его носит.

Да, милая, я помню твои прочувствованные речи, неизменно срывавшие аплодисменты, о презрении к подобным женщинам. Помню, как, воздев руки к небесам, ты восклицала, что, стерев пальцы до крови иголкой и засыпая на своем убогом чердаке, ты счастливее, чем она в своих раззолоченных покоях, где все пропитано грехом. Но сейчас, сестричка, когда тебя не слышат зрители, признайся: втайне ты ей завидовала? Ловя свое отражение в потрескавшемся зеркале, не воображала себя в модном платье с низким вырезом, в бриллиантах, горящих на бледной нежной коже? Не проклинала свою добродетель, когда проносившаяся мимо карета обрызгивала тебя грязью, и ты брела домой, сгибаясь под тяжестью котомки с шитьем? Неужели, поникнув головой над чашкой жидкого чая, ты не ощущала, что готова заплатить цену ужинов с шампанским, беспрестанного веселья и безоглядного обожания?

Легко, должно быть, сидя в тепле и уюте, излагать прописные истины. Но какими лицемерными они кажутся, когда нас терзают желания! Вы тоже в свое время были молоды и красивы: неужели автор пьесы думает, что вы никогда не жаждали простых человеческих радостей? Приходит ли ему в голову, что чтение брошюр капризной старухе — не самое увлекательное занятие для здоровой двадцатилетней девушки? Почему все радости жизни достались ей одной?

Какая удача, что злодей, коварный баронет, никогда не откроет калитку скромного домика в тот миг, когда ты искушаема соблазнами! Нет, он придет, когда ты полностью владеешь собой и с негодованием отвергнешь его домогательства. Если бы все искусители являлись к нам, когда мы сильны и тверды, мы все стали бы героями и героинями пьес.

Впрочем, спектакль завершен. Ты и я, маленькие усталые куклы, лежим бок о бок, гадаем о новой роли, припоминая былое и смеясь. Где порочная героиня, что рождала такую бурю чувств на крохотной сцене балагана? А, вот вы, мадам, вас швырнули в тот же угол!.. Но как вы изменились, Долли! Краска сошла со щек, от золотистых кудрей остались жалкие клочки. Неудивительно, ваша роль была не из легких, вы устали от блеска и яркого света! Надежда покинула вас, и вы просите лишь о покое и тишине, ибо утратили способность радоваться. Словно заколдованная сказочная героиня, вы крутитесь все быстрее и быстрее, колени трясутся, лицо покрывает пепельная бледность, волосы седеют, пока смерть не смилостивится и не освободит вас от заклинания. Молитесь вы только об одном: чтобы она поспешила, пока танец не превратился в фарс.

Как розы теряют свой нежный аромат для Нэнси, торгующей ими на солнцепеке от зари до зари, так и вас уже не вдохновляет любовь. Песнь страсти в устах юных, а ныне постаревших любовников звучит в ушах монотонным напевом: то визгом, то воплем, то криком, но всегда резко и грубо. Помните, вы услыхали ее впервые?.. Ах, вдохновенный гимн на поверку оказался простеньким мотивчиком в исполнении треснувшей шарманки.

Для вас, Долли Фостина, мы злобное племя, продажные адвокаты. Вы замечаете только наши недостатки, ибо живете в перевернутом мире, где нет листьев и цветов, одни узловатые корни. Видя перед собой лишь скользких червей, вы уже не верите в любовь и благородство. Вы смеетесь над ними, думая, что знаете им цену. Пока мы томимся под властью вашего заклинания, дочь Цирцеи, мы — свиньи, и вы, не зная тайны вашего острова, всерьез полагаете нас таковыми.

Неудивительно, Долли, что ваше изможденное восковое личико искажает гримаса. Посмотрите на героя, вступающего в наследство под аплодисменты партера, пока вы умираете, всеми забытая, на улице. Забывчивый зритель давно простил ему давние прегрешения на злачных парижских улицах, но вы-то помните! Друг семьи, беззаботный весельчак, Бог-из-машины, всеобщий любимец — когда-то и вы его любили! Но это было в прологе, в пьесе он остепенился. (О, как вы ненавидите этот мир, как жаждете стать его частью!) Для героя пролог давно стал прошлым, превратившись в волнующее воспоминание, для вас — первым актом пьесы, изменившим ее ход. Его грехи публика простила, при упоминании о ваших возмущению ее нет предела. Так стоит ли удивляться злобной ухмылке, что играет на ваших губах?

Не обращайте внимания, Долли, зритель глуп. В следующей пьесе вам достанется другая роль, и, вместо того чтобы освистать вас, он осыплет вас аплодисментами. Современная комедия не для вас. Ваше призвание — возвышенные трагедии. Сила духа, мужество, самопожертвование — то, чего в избытке у вас и чего так не хватает современной сцене. Если бы нынче ставили подобные пьесы, как вам пошел бы плащ Юдифи, Боадицеи или Жанны д’Арк. А возможно, и они не отказались бы примерить вашу роль. Робкие героини драм едва ли соблазнят их, а что еще способны предложить современные авторы? Екатерину II? Да будь она дочерью трактирщика во времена Наполеона III, разве называли б мы ее великой царицей? Если бы Магдалина влачила свои дни на кривых улочках Рима, а не Иерусалима, славили бы мы ныне в церквах ее имя?

Без вас не было бы спектакля, Долли. Все персонажи не могут быть героями. Любой пьесе нужны злодеи. Только вообразите себе пьесу, все герои которой честны и правдивы, а героини являют собой образец добродетели. Да наш балаган давно прогорел бы! Нравственные достоинства героини видны лишь на фоне ваших несовершенств. К кому, если не к вам, обращать ей свои прочувствованные монологи? А герой? Лишь сопротивляясь вашим чарам, сможет он воспитать силу духа и благородство помыслов. Да если бы не козни, которые строите вы с вашим приспешником, коварным баронетом, герою на склоне дней было бы не о чем вспомнить! Говорите, вы разорили его и заставили своими руками зарабатывать себе пропитание? Выходит, именно вы закалили его характер и сделали из него настоящего мужчину! Если бы не ваши происки в прологе пьесы, разве испытали бы зрители такую бурю эмоций в третьем акте? Именно вам и вашему сообщнику обязана пьеса своим успехом. Как отличили бы зрители добро от зла, если бы не возмущение, переполнившее их сердца при виде ваших злодеяний? Жалость, сострадание, волнение — все эти прекрасные чувства пробудили в них вы. Да публике стоило бы благодарить вас, а не освистывать.

А вы, мистер Записной весельчак, отчего грустите вы? Нарисованная ухмылка стерлась с бледных губ. Кажется, вы недовольны ролью? Вам хотелось бы исторгать слезы, а не смех? Думаете, это куда благороднее? Оставьте, в нашей жизни хватает бед, и нет благороднее ремесла, чем смешить усталых и отчаявшихся. Помните ту старушку в первом ряду партера? Как она хохотала, когда вы с размаху шлепнулись в пирог! Я думал, ее выведут из зала. А на выходе из театра старушка со слезами на глазах сказала своей компаньонке: «Ах, дорогая моя, я не смеялась так с тех пор, как умерла бедняжка Салли». Разве одно это не оправдывает пошлых трюков и избитых острот, которые вы так презираете? Да, ваши плоские шутки завязли в зубах, но штампы трагиков ничуть не новее! С тех пор как открылся балаган, ничего нового не придумано. Все те же маски: герой, злодей, резонер, те же любовные монологи и сцены у постели умирающего, все те же злоба и ненависть. Какой новизны вы хотите? Как только зритель придумает новый способ смеяться или лить слезы, тогда и родится новый театр.

Именно вы, мистер Записной весельчак, вы и есть истинный философ. Это вы не даете нам оторваться от земли. Как уместна ваша острота в ответ на жалобу героя, который оплакивает свою несчастную судьбу, вопрошая небеса, доколе еще длиться его страданиям?

— Потерпи еще немного, — утешаете вы партнера, — уже девять, представление закончится через час.

И в соответствии с вашим предсказанием занавес падает ровно в десять, оставляя все беды героя в прошлом.

Именно вы показываете зрителю то, что прячется под маской. Когда напыщенное ничтожество, дурак в горностаевой мантии и парике готовится занять свое место посреди раболепствующей толпы, вы выдергиваете из-под него стул, и он нелепо шлепается на пол. Полы мантии разлетелись в разные стороны, парик валяется у ног — и зритель видит лысого коротышку, вмиг растерявшего апломб.

Интермедии с вашим участием — лучшая часть пьесы. Однако вам подавай сцены любовные и героические. Я не раз тайком наблюдал, как вы машете мечом перед зеркалом. Шутовские лохмотья отброшены в сторону, вместо них вы натянули выцветший алый плащ. Отныне вы герой: вы совершаете славные подвиги и произносите возвышенные монологи.

Иногда я спрашиваю себя: на что была бы похожа пьеса, если бы каждый из нас писал в ней роль для себя самого? Никто не пожелал бы стать шутом или горничной. Все как один предпочли бы авансцену и яркий свет.

О, какие роли написали бы мы для себя в тиши гримерных! Смелых и благородных героев, возможно, слегка порочных, но на особый, возвышенный лад — не мелких пакостников, а инфернальных страдальцев. Какие славные деяния совершали бы мы на глазах замершей от восторга публики! И если бы смерть поразила нас, то не иначе как на поле боя, в час триумфа. Никаких мелких стычек или перестрелок, никаких безвестных могил. А какие возвышенные любовные истории мы сочинили бы для своих героев — все лучше, чем жалкая роль фигуранта в деле о разводе.

И даже театр во время нашего выступления всегда был бы полон. Наши монологи легко находили бы путь к сердцам безмолвно внимающих зрителей, а наши мужественные деяния неизменно вызывали бы бурю аплодисментов. Ведь на деле все обстоит иначе: как правило, нам приходится выступать в полупустых залах, причем в самых патетических местах глупые зрители смеются. А в день триумфа, когда к нам приходит настоящий успех, королевская ложа, как правило, пуста.

Бедные куколки, какими важными мы себя мним, не сознавая, что в набитой опилками груди спрятан часовой механизм, а к рукам и ногам привязаны веревочки. Жалкие марионетки, разговариваем ли мы друг с другом в темноте балагана?

Мы восковые куколки с сердцем внутри, оловянные солдатики, наделенные душой. О, Господин всех игрушек, неужели ты придумал нас Себе на забаву? Неужели в нашей груди стучит хитроумное устройство? Отчего тогда там болит и ноет? Зачем Ты вдохнул в нас жизнь, но позволил исчерпать завод до конца? Вспомнишь ли Ты о нас завтра или оставишь ржаветь в углу? Неужели все, на что мы уповаем, — это бездушный часовой механизм? Мы смеемся и плачем, наши ладошки хлопают, губки посылают прощальный поцелуй. Мы дерзаем и сражаемся, мы жаждем золота и славы. Мы зовем это страстью и честолюбием. Неужели они лишь веревочки, за которые Ты дергаешь? А когда стрелки замрут, намерен ли Ты вновь завести механизм, Господи?

Свет в балагане меркнет. Струны, что поднимали наши веки, лопнули. Веревочки, которые удерживали нас на ногах, перетерлись, и мы бесформенной кучей лежим в углу сцены. Где вы, братья и сестры — комедианты? Почему вокруг темно? Зачем нас суют в этот черный ящик? Чу, слышите? Где-то далеко-далеко, тихо-тихо играет кукольный оркестр. (Вступает «Похоронный марш марионетки» Ш. Гуно.)

© Перевод М. Клеветенко

Досужие размышления в 1905 году

Так ли мы интересны, как думаем?

— Очень приятно. До чего в последнее время жарко… я хотел сказать, холодно. Простите, не совсем уловил ваше имя. Премного благодарен. Да, тут слегка душновато.

И наступило молчание. Ни один из нас не знал, что сказать дальше.

А случилось вот что: хозяин дома встретил меня в дверях и сердечно пожал руку.

— Так рад, что вы смогли прийти, — сказал он. — Тут некоторые мои друзья очень хотят с вами познакомиться. — Он суетливо повел меня по комнате. — Чудесные люди. Они вам понравятся — прочитали все ваши книги.

Он подвел меня к величественной даме и представил. Мы обменялись обычными любезностями, и она, как я понял, стала дожидаться, когда я скажу что-нибудь умное, оригинальное и тактичное. А я не знаю, пресвитерианка она или мормонка; сторонница протекционизма или свободной торговли; обручена или недавно развелась.

Один мой друг пользуется весьма разумным способом — он рассказывает краткую биографию человека, с которым хочет тебя познакомить.

— Хочу представить тебя миссис Джонс, — шепчет он. — Умная женщина. Два года назад написала книгу. Забыл название. Что-то о близнецах. Не ест колбасу. Отец держал мясную лавку в Боро. Муж на Бирже. Не признает кокаина. Лучше всего держаться ее книги. Там полно всего о платонической дружбе. И не смотри на нее слишком пристально — у нее легкое косоглазие, которое она пытается скрыть.

Тут мы как раз подходим к леди, и он представляет меня, как своего друга, просто умирающего от желания с ней познакомиться.

— Хочет поговорить о вашей книге, — поясняет он. — Полностью не согласен с вами на предмет платонической дружбы. Я уверен, что вы сумеете его переубедить.

Это уберегает нас обоих от множества сложностей. Я сразу же завожу речь о платонической дружбе и задаю ей вопросы о близнецах, избегая колбасы и кокаина. Она думает, что я исключительно интересный мужчина, а я не так сильно скучаю, как мог бы.

Иногда я думаю, что всем нам в светском обществе очень бы не помешало носить аккуратные карточки, скажем, пришпиливать их на спину, с необходимыми сведениями: правильно написанное имя (и как оно произносится); наш возраст (по правде говоря, не так уж это необходимо, но ради того, чтобы поддерживать беседу. Однажды я серьезно обидел немецкую леди, потребовав от нее сведений о франко-германской войне. На мой взгляд, она бы не стала возражать, если бы ее приняли за сорокалетнюю, но оказалось, что ей тридцать семь. Не будь я англичанином, пришлось бы драться на дуэли); наши религиозные и политические воззрения; непременно список тем, в которых мы лучше всего разбираемся; и несколько фактов о нашей карьере — достаточно для того, чтобы незнакомец случайно не попал впросак (выражаясь вульгарно). Прежде чем отпустить шутку о демпинге или начать дискутировать о дешевой китайской рабочей силе, можно заглянуть за спину и проверить, нет ли у собеседника пометки «идет напролом» или «за буров». Гости, ищущие покладистых собеседников (покладистый человек, согласно определению покойного лорда Биконсфилда, — это человек, который во всем с вами согласен), могут сделать правильный выбор.

— Прошу прощения, не будете ли вы так любезны повернуться на минутку? А, «оригинал-вагнерианец»! Боюсь, мы с вами не найдем общего языка, я предпочитаю итальянскую школу.

Или:

— Как восхитительно! Я вижу, вы не верите в вакцинацию. Позвольте пригласить вас на ужин?

С другой стороны, те, кто любит поспорить, всегда смогут подобрать подходящего оппонента. Можно назначить распорядителя, он будет стоять в центре комнаты и вызывать партнеров: «Леди с устойчивыми взглядами в пользу женского избирательного права желает познакомиться с джентльменом, придерживающимся убеждений святого Павла. С намерением поспорить».

Некая американская леди год или два назад написала мне по-настоящему хорошее письмо: она с таким пониманием оценивала мою работу, критиковала ее, проявляя сочувственный интерес, и добавила, что, будучи летом в Англии, едва не приняла приглашение на встречу со мной, но в последний момент передумала; она чувствовала уверенность (леди изложила свою точку зрения весьма любезно, но сводилось все к этому), что при личной встрече я не смогу оправдать ее ожиданий. Я искренне пожалел, что леди пошла на попятный; право же, встреча с такой здравомыслящей женщиной дорогого стоит. Автор, которого представляют людям, прочитавшим (или утверждающим, что прочитали) его книги, всегда чувствует себя, как мужчина, впервые встречающийся с родственниками своей будущей супруги. Они очень милы. Они изо всех сил стараются, чтобы он чувствовал себя непринужденно. Но он интуитивно понимает, что разочаровал их. Я вспоминаю, как совсем молодым человеком посетил прием, где основным гостем был знаменитый американский юморист. Я стоял сразу позади леди, беседующей со своим мужем.

— Он выглядит совсем не забавно, — говорила леди.

— Вот те на! — отвечал муж. — А как он, по-твоему, должен выглядеть? Ты что думала — у него будет красный нос и повязка на глазу?

— Ну, право же, он все равно мог выглядеть более забавно, — возразила леди с крайним неудовольствием. — Иначе чего ради мы сюда пришли?

Мы все знаем историю о хозяйке дома, которая, перегнувшись через стол, попросила одного остряка, не будет ли он так любезен поскорее сказать что-нибудь смешное, потому что ее дорогим деткам уже пора идти спать. Детки, думаю я, не привыкли к острякам, не желающим быть смешными. Однажды я пригласил к себе в гости на выходные приятеля. Он комедиант, и до его появления я распространялся о его чувстве юмора — вероятно, несколько опрометчиво — в присутствии некоей юной особы. Она живет со мной, слушает только то, чего не должна, и никогда не слышит того, что следует. Так сложилось, что в тот вечер он был не в комическом настроении. После обеда моя юная родственница забралась ко мне на колени и целых пять минут сидела молча, а потом прошептала:

— Он сказал что-то смешное?

— Ш-ш-ш. Нет, еще не сказал, не будь дурочкой.

Пять минут спустя:

— А это смешно?

— Ну конечно, нет.

— Почему?

— Потому что, разве ты не слышишь? Мы беседуем о пенсиях по старости.

— А что это?

— О, это… сейчас не важно. Это не такая тема, где можно смеяться.

— Тогда почему он об этом говорит?

Она подождала еще четверть часа, а потом, соскучившись, сказала, что может с таким же успехом пойти спать. На следующее утро в саду она подбежала ко мне с ликующим видом.

— Он вчера сказал такое смешное!

— Да? И что же это? — поинтересовался я. Похоже, что сам я это пропустил.

— Ну, я точно не помню, — ответила она, — но было так смешно! Мне во сне приснилось.

Для незнаменитостей, находящихся в близком родстве со знаменитостями, знакомства с другими людьми, наверное, вообще становятся настоящим испытанием. Говоришь им, что годами мечтал с ними познакомиться. Дрожащим от чувств голосом заверяешь, что это, право же, великая привилегия. И уже собираешься добавить, что еще мальчишкой… Но тут они тебя прерывают и объясняют, что они вовсе не мистер Такой-то и Такой-то, а всего лишь его кузен или дедушка; и тебе приходит в голову только одно:

— О, прошу прощения, мне так неловко.

У меня был племянник, ставший однажды чемпионом в любительских велосипедных гонках на дальние расстояния. Собственно, он и сейчас есть, только поправился и пересел на автомобиль. В спортивных кругах меня всегда представляли, как «дядю Шорленда». Коротко стриженные молодые люди смотрели на меня с исступленным восторгом, а потом спрашивали:

— А вы сами что-нибудь делаете, мистер Джером?

Но это еще не такой тяжелый случай, как с одним моим другом, врачом. Он женился на ведущей актрисе и с тех пор был известен только как «муж мисс Б.».

Во время светских обедов, когда приходится сидеть рядом с кем-то, кого скорее всего не встречал раньше и вряд ли встретишь снова, разговор особенно труден и опасен. Помню, как мне пришлось беседовать с одной леди за обедом в клубе «Вагабонд». Между рыбой и жарким она спросила меня (как я теперь припоминаю, с легким смешком), что я думаю, только откровенно, про последнюю книгу некоей знаменитой писательницы. Я честно ответил, и между нами повисла холодность. Оказалось, что она и есть та самая писательница — в последний момент она сменила место, чтобы не сидеть рядом с другой романисткой, которую терпеть не могла.

В таких случаях иной раз приходится пересаживаться. В прошлое Девятое ноября в Мэншн-Хаусе[23] ко мне подошел один газетчик.

— Не согласитесь ли вы поменяться со мной местами? — спросил он. — Получилось довольно неловко, меня посадили рядом с моей бывшей женой.

Довольно давно я и сам попал в неловкую ситуацию. Я сопровождал одну молодую вдову на домашний музыкальный вечер. Его давала леди, у которой знакомых было больше, чем она могла запомнить. На верху лестницы нас встретил дворецкий. Моя приятельница начала:

— Скажите, миссис Дэш и…

Дворецкий не дослушал (он был довольно молод) и прокричал:

— Мистер и миссис Дэш!

— Мои дорогие! И все это время вы молчали! — воскликнула хозяйка дома. — Я в восторге. Позвольте вас поздравить.

Потрясение оказалось слишком велико, а хозяйка была слишком занята, чтобы выслушивать наши объяснения. Нас оттеснили, и остаток вечера мы провели, жалко пытаясь отстоять свой холостой статус.

Случись такое на сцене, потребовалась бы целая пьеса, чтобы выпутаться. Людям на подмостках не позволяется сразу же все выяснять, если их с кем-то спутали. Если комик ждет водопроводчика, первый же человек, вошедший в гостиную, обязан быть водопроводчиком. И ему нельзя говорить, что он никогда не был водопроводчиком, что он не похож на водопроводчика и что ни один идиот не примет его за водопроводчика. Его должны запереть в ванной комнате, и там он должен с ног до головы облиться водой, в точности как если бы он был водопроводчиком — на сцене. И до самого конца последнего акта ему не разрешается даже заикнуться, что он новый здешний викарий.

Однажды я смотрел спектакль, и почти все зрители громко смеялись. А я расстроился. В конце первого акта на сцене появилась милая пожилая леди. Мы знали, что она тетушка. Тетушку на сцене никто ни с кем спутать не может, за исключением самих актеров. А они, конечно же, приняли ее за цирковую наездницу и заперли в буфете. Похоже, именно для этого на сцене и стоял буфет. В него никогда ничего не убирали, кроме родственников главного героя. Когда тетушка не сидела в буфете, она оказывалась в корзинке для белья или кто-нибудь заматывал ее в занавеску. Ей и требовалось-то лишь вцепиться во что-нибудь и сказать герою:

— Если бы ты перестал орать и скакать хотя бы на десять секунд и дал мне возможность сообщить, что я твоя незамужняя тетушка из Девоншира, всего этого паясничанья можно было бы избежать.

На этом все бы и закончилось. А на самом деле все закончилось в пять минут двенадцатого. Ей даже в голову не пришло сказать это раньше.

В реальной жизни я знаю один-единственный случай, когда человек молча выдержал недоразумение, которое мог бы разрешить одним словом. Это история с покойным Корни Грейном[24]. Его наняли, чтобы дать представление в одном из загородных домов. Леди была из нуворишей, да еще и страдала снобизмом. Она распорядилась, чтоб Корни Грейна посадили обедать со слугами. Дворецкий, который чувствовал себя неловко, принес свои извинения, но Корни был не из тех, кого легко сбить с толку. Он прекрасно пообедал, после чего встал и обратился к собравшимся:

— А теперь, добрые мои друзья, если все уже поели и если вы не против, я с удовольствием дам вам небольшое представление.

Слуги восторженно зааплодировали. И хоть фортепьяно не было, Корни ухитрился целых полчаса развлекать своих зрителей и без всякого музыкального сопровождения.

В десять вечера вниз передали: пусть мистер Корни Грейн поднимается в гостиную. Корни поднялся. В гостиной в предвкушении сидело общество.

— Мы готовы, мистер Грейн, — сказала хозяйка дома.

— Готовы к чему? — удивился Корни.

— К вашему представлению, — ответила она.

— Но я его уже дал, — объяснил Корни, — а наш договор предусматривает только одно выступление.

— Дали! Где? Кому?

— Час назад, внизу.

— Что за чепуха! — воскликнула хозяйка дома.

— Мне это тоже показалось несколько необычным, — согласился Корни, — но моей привилегией всегда было обедать с теми, перед кем я должен выступать, поэтому я подумал, что вы решили порадовать слуг.

С этим Корни ушел, ему еще надо было успеть на поезд.

А другой комик рассказал мне историю, в которой подшутили над ним. Он и Корни Грейн жили в коттедже у реки. Рано утром к ним зашел человек, чтобы поговорить о делах, и беседовал с Корни в гостиной на первом этаже. Окно было открыто. Комик, что рассказал мне эту историю, одевался в своей комнате наверху и, подумав, что узнал голос посетителя, высунулся из окна спальни, желая послушать разговор, но вывалился из окна и упал на клумбу, так что его голые ноги (и только ноги) торчали в открытом окне гостиной.

— Боже милостивый! — воскликнул посетитель, который как раз в этот момент повернулся и увидел над подоконником чьи-то ноги. — Кто это?

Корни поправил монокль и подошел к окну.

— О, это всего лишь Как-его-там, — ответил он. — В прекрасном настроении. По утрам бывает очень забавным.

© Перевод И. Зыриной

Должны ли женщины быть красивыми?

Хорошеньким женщинам вскоре предстоят тяжелые времена. До сих пор все давалось им слишком легко. Но в скором времени не будет никаких хорошеньких девушек по той простой причине, что не останется дурнушек, с которыми их можно сравнивать. В последнее время я систематически читаю дамские газеты. Некрасивой девушке предлагается курс «лечения», и через восемнадцать месяцев она врывается в светское общество признанной красавицей. И все это делается из лучших побуждений. Одна девушка пишет: «Совсем недавно я смотрела на себя в зеркало и плакала. Сейчас я смотрю на себя и радостно улыбаюсь».

К письму прилагаются две фотографии юной леди. Я бы и сам заплакал, встреть я ее такой, какой она была на первом снимке. Это было приземистое плоскоголовое косоглазое существо с приплюснутым носом. Она выглядела ужасно. Но у нее имелась одна добродетель. Вера. Она верила в то, что утверждала этикетка, и делала то, что велела ей этикетка.

Теперь это высокая восхитительная молодая особа, и, должен заметить, у нее осталась единственная забота — что делать с волосами? Они достигают колен и наверняка доставляют ей неудобства. Лучше бы ей частично их подрезать.

Если брать эту юную леди как пример, становится понятно, что девушка, решившая стать очаровательной, обладает упорством. Не имеет значения, каков исходный материал. Пусть нет ни единой нужной черты, результат будет одинаковым.

Когда наступят годы свободного выбора, девица сможет выбрать тот стиль красоты, который предпочитает. Кем она хочет стать — Юноной, Венерой или Еленой? Хочет иметь греческий носик или со вздернутым кончиком, подобным лепестку розы? Давайте сначала попробуем вздернутый. Профессору кажется, что он как раз входит в моду. Если он ей не понравится, можно будет попробовать греческий. Такие вещи очень сложно решать без эксперимента.

Леди желает высокий лоб или низкий? Некоторым дамам нравится выглядеть умно, но это всего лишь вопрос вкуса. Вероятно, с греческим носиком лучше сочетается низкий лоб. Как-то привычнее. С другой стороны, высокий талантливый лоб смотрится более оригинально. В общем, пусть выбирает сама леди.

Переходим к вопросу о глазах. Леди желает деликатный, не слишком вызывающий голубой цвет глаз — один из тех обычных оттенков, которые подходят почти ко всему. В то же время в нем должны быть глубина и страстность. Профессор в точности понимает, какие именно глаза имеет в виду леди. Но это будет дорого. Есть и дешевое качество, но профессор его не рекомендует. Конечно, при газовом освещении оно сойдет за образец, но солнечный свет сразу все выдаст. Ему не хватает нежности, и за эту цену вы вряд ли можете рассчитывать на то, что в нем содержится много скрытого смысла. Профессор советует трогательную марку «о-Джордж-заключи-меня-в-свои-объятия-и-осуши-мои-глупые-слезы». Это стоит чуть дороже, но в конце концов окупается.

Вероятно, теперь, когда мы разобрались с глазами, следует решить вопрос с волосами. Профессор открывает свою книгу с образчиками. Возможно, леди довольно своенравна. Ей нравится, смеясь, бежать по лесу в дождливую погоду или скакать галопом по равнинам без шляпки, когда ее белокурые локоны развеваются по ветру, а старый семейный кучер пыхтит и увещевает ее, пытаясь догнать. Если верить популярному роману, самых удовлетворительных мужей часто заполучают именно таким способом. Естественно, вы обратите внимание на девушку, гуляющую по лесу и искренне смеющуюся только потому, что идет дождь, — или на ту, что скачет на лошади без шляпки. Если вам больше нечем заняться, вы пойдете за ней следом. Всегда существует вероятность, что такая девушка может учудить что-нибудь по-настоящему забавное до того, как попадет домой. Так все и начинается.

Для девушки такого рода очень важны кудрявые волосы, причем это должны быть такие волосы, которые выглядят особенно хорошо, если промокли насквозь. Бутылочка средства, которое отращивает именно такие волосы, может показаться дороговатой, если думать только о цене. Но смотреть на это нужно по-другому. «Что мне это даст?» — вот о чем должна спросить себя девушка. Как утверждает пословица, пожалеешь на полпенни смолы — погубишь корабль. Если вы хотите стать модной своенравной красавицей, нужно иметь соответствующие волосы, иначе весь замысел рухнет.

Брови и ресницы у леди, предполагает профессор, должны сочетаться с волосами. Профессор не согласен с чрезмерной экстравагантностью. В конце концов, природа — лучший советчик; аккуратность в сочетании со вкусом — вот идеал, к которому следует стремиться. Брови должны быть почти прямыми, думает профессор, ресницы — длинными и шелковистыми, с едва заметным намеком на изгиб. Кроме того, профессор предлагает слегка убрать скулы. В этом сезоне высокие скулы не носят.

Желает ли леди ямочку на подбородке или предпочтет квадратную челюсть? Возможно, квадратная челюсть и решительный милый ротик больше подходят замужней женщине… Они прекрасно смотрятся с младенцем и большим фарфоровым чайником для кипятка — а на заднем плане сильный, гордый мужчина. Для незамужней девушки подбородок с ямочкой и ротик, похожий на бутон розы, будут, вероятно, намного более надежными. Так что пока давайте будем придерживаться ямочки и бутона розы.

Цвет лица! Имеет смысл рассматривать только один цвет лица — кремово-белый, слегка разбавленный деликатным персиковым с розовым. Он подходит ко всему и всегда дает нужный результат. Насыщенный оливковый или выразительная бледность — да, вы слышали, что такие оттенки тоже выглядят неплохо, однако опыт профессора подсказывает, что в общем и целом нет ничего лучше простого белого и розового. Меньше вероятности, что он испортится, и его всегда проще подправить.

Что до фигуры, то профессор рекомендует что-нибудь гибкое и податливое. Пять футов четыре дюйма — прекрасный рост, но сначала следует обсудить это со своей портнихой. Допустим, для шлейфа предпочтительнее пять футов шесть дюймов, но для спортивной девушки, которой приходится носить короткие платья, такой рост, разумеется, невозможен.

Бюст и талия — это тоже вопросы, по которым следует проконсультироваться с портнихой. Ничего нельзя делать в спешке. Какой будет мода в следующие два или три сезона? Есть стили, требующие, чтобы основание горла чуть выдавалось вперед, как у надувшегося голубя. Очевидно, нет никаких сложностей в достижении такого результата, но вдруг, к примеру, в моду снова войдут кринолины! Леди и сама может себе представить: эффект получится гротескным, наводящим на мысль о ходячих песочных часах. То же самое и с талией. Для некоторых фасонов лучше, чтобы она находилась всего в футе от шеи, но в остальных случаях удобнее иметь ее ниже. Не будет ли леди так любезна, чтобы обдумать все эти детали и дать профессору знать? Если уж этим заниматься, то выполнить все нужно как можно качественнее.

Все это очень просто, а если хорошенько подумать, совсем не дорого. Возраст, разумеется, не имеет никакого значения. Женщине столько лет, на сколько она выглядит. Полагаю, в будущем не останется ни одной леди старше двадцати пяти лет. Морщинки! Для меня загадка, почему дамы все еще их имеют. Немного постаравшись, любая женщина среднего класса может из денег, ежемесячно выдаваемых ей на домашнее хозяйство, сэкономить вполне достаточную сумму, чтобы избавиться от всех морщинок. Седые волосы! Ну разумеется, если вы продолжаете цепляться за седые волосы, мне и сказать больше нечего. Но хочу подчеркнуть, что для дам, которые желают иметь насыщенный каштановый оттенок или изысканный золотистый, на рынке существуют сто сорок семь недорогих лосьонов, и достаточно мягко втереть любой из них зубной щеткой (не слишком жесткой) в волосы перед сном, и, выражаясь попросту, дело сделано.

Вы слишком дородная или же слишком худая? Все, что от вас требуется, — это указать, в чем ваша проблема, и приложить марки. Но не совершите ошибки, заказав неверное средство. Если вы уже слишком худая, то можете внезапно исчезнуть до того, как обнаружите свою ошибку. Я знавал одну слишком полную леди, она трудилась над собой восемнадцать месяцев, но становилась все полнее, и это так ее обескуражило, что она отказалась от дальнейших попыток. Нет сомнения, что она просто перепутала и заказала не ту бутылочку, но она и слушать не желала советов. Сказала, что ей все это надоело.

В будущем молодым людям уже не понадобится искать себе жену — юноша просто обратится к первой попавшейся девушке, опишет ей свой идеал, и, если он ей в самом деле небезразличен, она отправится в лавку и подправит себя до нужного образца. Насколько я понимаю, в некоторых восточных странах уже происходит нечто подобное. Джентльмен, желающий увеличить свою семью, рассылает по окрестностям извещения, в которых указаны вес и размеры его любимой жены, и намекает, что если найдется еще одна в таких же пропорциях, то в его доме для нее есть место. Отцы осматривают своих дочерей, выбирают самый подходящий образчик и заставляют ее набрать нужный вес.

Но это их жестокие восточные нравы. Здесь, на Западе, мы будем более деликатны. Вероятно, матери, ищущие для своих дочерей пару, снова заведут старые исповедальные дневники. Подходящим холостякам будет предложено заполнить страничку с вопросами: «Ваш любимый вес?», «Ваш любимый объем талии?», «Кто вам больше нравится — блондинки или брюнетки?».

А уж девушки пусть решают.

— Я действительно считаю, что Генри Уильям слишком мил, чтобы выразить это словами, — пробормочет себе под нос девушка будущего.

Нежно, робко она выяснит у него, каков его идеал женщины, а через шесть месяцев или через год перед ним появится безупречная Она: рост, размеры, вес — все, как он желал. Он заключит ее в свои объятия и воскликнет:

— Наконец-то я нашел ее, женщину своей мечты!

И если он не передумает, а средство в бутылочках не ослабит своего действия, они будут жить долго и счастливо.

А что, если наука шагнет еще дальше? Почему нужно ограничиваться исключительно красотой женщин? Разве не может наука, раз уж она этим занялась, сделать их еще и добродетельными? Я не извиняюсь за свое предложение, я-то привык считать всех женщин красивыми и добродетельными. Именно их собственные газеты разрушили все мои иллюзии. Раньше я смотрел на эту леди или на ту (робко, пока никто этого не замечал) и думал, какая она красивая, какая неприступная. Теперь я думаю только о том, кто ее аптекарь.

Когда я был маленьким мальчиком, мне рассказывали, что девочки сделаны из сахара и пряностей. Теперь-то я знаю. Читал рецепты в «ответах нашим корреспонденткам».

Когда я был совсем юным молодым человеком, то сидел в темных углах и с переполненным сердцем слушал, как люди за фортепьяно рассказывали мне, откуда у маленьких девочек такие дивные глаза, о том, как на небесах им дарят эти ямочки. Увы мне! Лучше бы я никогда не видел этих дамских газет. Теперь я знаю, от какого средства эти глаза становятся столь чарующими. Знаю лавки, где им делают эти ямочки, я проходил мимо и заглядывал в них. Я-то думал, они получаются от поцелуев ангелов, но, насколько я мог видеть, в тех лавках нет никаких ангелов. Так что, возможно, меня обманывали и насчет их добродетелей. Вот почему я предлагаю, чтобы наука шагнула еще дальше и сделала их характеры такими же прекрасными, как тела.

Неужели мы не доживем до того времени, когда сможем увидеть в разделе рекламы дамских газет портрет юной девушки, надувшейся в уголке: «До приема лосьона!» И эту же девушку, танцующую со своими младшими братьями и сестрами, излучающую солнечный свет на весь дом: «После первых трех бутылочек!» Неужели мы не получим пряную микстуру; одна столовая ложка перед сном гарантирует, что леди пробормочет: «Спокойной ночи, дорогой, сладких тебе снов», и тут же заснет, в улыбке приоткрыв губы… Может быть, какой-нибудь специалист в будущем станет рекламировать массаж сознания: «Гарантирую, что даже у самой неподдающейся особы не останется и следа ненависти, зависти и злобы».

А когда наука сделает все возможное для женщин, ей не помешает обратить свое внимание на мужчин. Пока она считает, что мы, мужчины, слишком прекрасны, как физически, так и нравственно, и не нуждаемся в улучшении. Но лично я не отказался бы проконсультироваться с наукой по одному-двум вопросам.

© Перевод И. Зыриной

Когда лучше всего веселиться?

Я столько всего мог бы улучшить в Европе и рядом с ней, если бы мне только дали свободу действий! И я не предлагаю никаких фундаментальных изменений. Эти несчастные люди привыкли жить по-своему, и было бы весьма неразумно менять сразу все. Есть столько всяких мелочей, которые я мог бы для них сделать, столько ошибок исправить! Они об этом просто не догадываются. Если бы они только знали, что среди них живет человек, готовый протянуть им руку помощи и все для них устроить, как бы они обрадовались! Но всегда получается одно и то же. Читаешь, к примеру, объявление в брачной колонке…

«Молодая леди, говорят, привлекательная, — сама она в этом не уверена; просто сообщает слухи из своего района; люди считают, что она красавица; может, они правы, может, ошибаются, решать не ей, — хорошо образованная, с любящим характером, состоятельная желает познакомиться с джентльменом с намерением вступить в брак».

И сразу же под ним читаешь про джентльмена двадцати восьми лет: «Высокий, красивый, говорят, покладистый». Право же, скромность брачных объявлений преподает нам, простым смертным, прекрасный урок. Я интуитивно знаю, что если кто-нибудь вдруг спросит меня: «Вы считаете себя покладистым человеком?» — я тут же отвечу: «Покладистым? Разумеется, я покладистый человек! Что за глупые вопросы вы задаете?»

А если он будет настаивать и скажет: «Но есть люди, которые не считают вас человеком покладистым», я на него ужасно разозлюсь.

— О, не считают, вот как? — спрошу я. — Ну так передайте им мои наилучшие пожелания и скажите, что они просто кучка жалких идиотов. Не покладистый! Да покажите мне человека, сказавшего это. Я ему быстро объясню, покладистый я или нет.

Молодые люди, которые ищут себе жену, молчат о своих собственных достоинствах. Пусть другие сами выясняют. Человек, дающий брачное объявление, ограничивается просто констатацией факта: он считается покладистым. Он склонен к семейной жизни и имеет хороший доход. Он желает встретить леди с серьезным характером и намерением вступить в брак. Если она обладает средствами — что ж, это пустячок, вряд ли подлежащий рассмотрению. Он на этом не настаивает. С другой стороны, он не отказывает дамам со средствами. Его основная цель — брак.

Печально размышлять о юной леди, по слухам, привлекательной (давайте просто скажем «привлекательная», и на этом все: вряд ли соседи встанут и хором заявят, что она привлекательная, если она не привлекательная, это всего лишь скромный способ сказать об этом). Итак, юная леди, привлекательная, хорошо образованная, с любящим характером — несомненно, печально думать, что такая особа вынуждена с матримониальными намерениями прибегать к колонке в брачном журнале. О чем думают молодые люди, проживающие по соседству? Чего им еще нужно? Ждут, когда снова оживет Венера с десятью тысячами годового дохода? Я ужасно сержусь на свой пол, когда читаю такие объявления. Вы только подумайте обо всех тех девушках, которые хотят замуж!

Но жизнь — загадка. И факт остается фактом: вот идеальная жена, тщетно подыскивающая себе мужа. А сразу следом — ну, не скажу, что идеальный муж, у него могут быть недостатки, никто из нас не совершенен, но решительно неплохое приобретение для домашнего очага, насколько мужчины вообще для этого годятся: покладистый джентльмен, любящий дом и семейную жизнь, не какой-нибудь вам бродяга, и он взывает на все четыре ветра в поисках жены — любой жены, лишь бы с серьезными намерениями! В своем отчаянии он сделался безразличным к любым другим соображениям. «Есть ли в этом мире, — спрашивает он себя, — хоть одна незамужняя женщина, желающая выйти за покладистого мужчину с хорошим доходом?» Вполне вероятно, что эти двое не раз проходили мимо друг друга по улице, сидели бок о бок в одном и том же трамвае и даже не догадывались, что второй и есть тот самый объект, который им требуется, чтобы жизнь стала прекрасной.

Домохозяйки в поисках служанки, не столько ради того, чтобы избавиться от работы, сколько с целью осчастливить ее, дают объявление на одной странице. На следующей странице — домашнее сокровище, последователи Карлейля со страстной любовью к работе ради работы ищут место не из корысти, а исключительно с целью найти вакансию, где они смогут наслаждаться роскошью ощущения, что ведут полезный образ жизни. Эти домохозяйки-филантропы, эти обожающие тяжелый труд служанки годами живут рядом в одном и том же городе, но не знают друг друга.

То же самое и с несчастными европейцами.

Они проходят мимо меня по улице и даже не догадываются, что я готов и желаю взять их под свое крыло, научить их здравому смыслу с долей смышлености — стать, если можно так выразиться, им отцом родным. Они смотрят на меня, но во мне нет ничего такого, что подскажет им — этот человек знает, что для них хорошо, гораздо лучше, чем они сами. В сказках мудрец носит коническую шляпу и длинную мантию с волнистыми штуковинами на подоле, и вы понимаете, что это умный человек. Тут не требуется дополнительных объяснений. К несчастью, эта мода прошла. Нам, мудрецам, приходится носить обычную одежду, и никто не догадывается, что мы мудрецы. Даже если мы им это скажем, они не поверят, и наша задача становится намного сложнее.

Первое, чем я займусь, если европейские дела передадут под мой контроль, — это переустройством карнавалов. Пока карнавалы во всей Европе проходят в феврале. В Ницце, в Испании или в Италии вас изредка может посетить желание сплясать на улице в феврале, вырядившись в тонкий костюм. Но в более северных странах я видел во время карнавала только одну разумную маску — человека, нарядившегося ныряльщиком. Это было в Антверпене. Дождь лил потоком. Оживленный, неистовый, типично английский восточный ветер завывал на улицах со скоростью пятнадцать миль в час. Пьеро с замерзшими руками высмаркивали посиневшие носы. Пожилой Купидон одолжил зонтик в ближайшем кафе и ждал с ним трамвая. Очень маленький дьяволенок плакал от холода и вытирал глаза кончиком собственного хвоста. Во всех дверных проемах толпились дрожащие маски, и только один ныряльщик шел, выпрямившись, по улице, и по нему струилась вода.

Февраль — не лучший месяц для маскарадов под открытым небом. Конфетти, которые на самом деле всего лишь цветная бумага, нарезанная кружочками, слипаются в мокрую массу. Если такой комок попадет тебе в глаз, инстинкт велит тебе не весело смеяться, а отыскать того, кто его бросил, и ударить в ответ, а это вовсе не похоже на истинный дух карнавала.

Самое удивительное то, что, несмотря на почти неизменно отвратительную погоду, карнавалы все равно продолжаются. В Бельгии, где католицизм еще остается господствующей религией, карнавал держится крепче, чем в остальной Северной Европе.

В одном маленьком городке, Бенше, недалеко от французской границы, он продолжается без перерывов три дня и две ночи, и в это время все население, разбухшее от приезжих, собравшихся с округи в двадцать миль, орет, шумит, ест, пьет и пляшет, а потом приезжие упаковываются, как сардины, в поезда, пришпиливают билеты к своим пальто и моментально засыпают. На каждой станции железнодорожные служащие, пошатываясь, ходят по вагонам с фонарями. В последней жалкой попытке пошутить перед тем, как присоединиться к куче храпящего человечества на полу вагона, наиболее трезвый гуляка меняет местами билеты у парочки своих впавших в забытье товарищей. Таким образом, джентльменов с востока вытаскивают за ноги на полустанках и заталкивают в поезда, направляющиеся на запад, а южных отцов семейств выталкивают в холодный рассвет на одиноких северных станциях, где их с энтузиазмом приветствуют чужие семьи.

Рассказывают, что в Бенше (сам-то я не подсчитывал) на улицах можно увидеть до тридцати тысяч масок, пляшущих одновременно. А когда они не пляшут, они швыряют друг в друга апельсинами. В домах заколачивают досками окна, рестораны снимают зеркала и прячут бокалы. Если бы я отправился на маскарад в Бенш, я бы нарядился рыцарем в доспехах периода Генриха VII.

— Разве не больно, когда в тебя швыряют апельсинами? — спросил я одну леди. — А если говорить в общем, то каким сортом там пользуются — этими хорошими сочными, кажется, их называют «Ява», или теми твердыми маленькими, с кожурой, как терка для мускатных орехов? А если используют оба сорта без разбора, то какой предпочитаете лично вы?

— Умные люди, — ответила она, — они везде одинаковые и, должно быть, очень расточительные, используют апельсины с Явы. Когда апельсин попадает тебе в спину, я предпочитаю «Яву». Они, конечно, пачкают сильнее, но зато у тебя не появляется этого курьезного ощущения, что ты на время оглушен. Но большинство, разумеется, кидаются маленькими твердыми. Если вовремя увернуться и он попадет тебе в макушку, то не так больно, как можно подумать. Но если ударит в мягкое место… ну, лично я считаю, что немного нюхательной соли со старым коньяком — половина на половину, вы же понимаете, — это самое лучшее средство. Но такое случается всего раз в год, — добавила она.

Почти каждый город награждает призами лучшие группы масок. Иной раз главный приз составляет две сотни фунтов! Мясники, булочники, изготовители подсвечников объединяются и состязаются. Они прибывают в повозках, у каждой группы свой оркестр. Поощряется свободная торговля. Каждый соседский город, каждая деревня «вываливают» свой груз живописных весельчаков.

Именно в этих маленьких городишках дух Короля Карнавала находит свое самое счастливое воплощение. Едва ли не каждый третий житель принимает участие в веселье. В Брюсселе и других больших городах все это дело выглядит нелепым. Несколько сотен масок с трудом прокладывают себе путь сквозь тысячи скучно одетых зрителей, напоминая испанскую речку летом — хилый ручеек, сочащийся посреди многих акров грязных берегов. В Шарлеруа, центре Черной страны[25], главная особенность карнавала — детские пляски. Для них специально отгораживается веревками место.

Если солнце случайно в достаточно хорошем настроении, это прелестное зрелище. Как этим малюткам нравится наряжаться и выступать! Одна юная девица лет десяти нарядилась надменной леди. Возможно, моделью ей даже служила старшая сестра. Она нацепила огромный парик из льняных волос, шляпу, которую, держу пари, отметили бы даже в Аскоте на Дне Кубка, юбку, волочившуюся вслед за ней на два ярда, пару лайковых перчаток, бывших когда-то белыми, и взяла голубой шелковый зонтик. А какое чувство собственного достоинства демонстрировала она! Я видел оскорбленную девушку за стойкой, встречался с хористкой — не на свидании, поймите меня правильно, а как зритель — у реки в воскресенье. Но никогда ни в одном человеческом существе не видел я столько высокомерия на фунт эвердьюпойса[26], сколько пронесла по улицам Шарлеруа эта маленькая соплячка. Товарищи прежних дней, простые вульгарные мальчишки и девчонки, настойчиво напоминали о своем знакомстве с ней. Но она шла мимо них по улице с таким презрением, что они отшатывались и натыкались друг на друга. К тому времени, как они приходили в себя настолько, чтобы вспомнить о старом оловянном чайнике, так удобно валявшемся в канаве, она уже скрывалась за углом.

Двое уличных мальчишек в жалких лохмотьях, которые и вдвоем не смогли бы наскрести несколько су, чтобы взять напрокат какие-нибудь тряпки, все равно твердо решили не остаться в стороне. Они раздобыли где-то пару белых блуз — не тех, что вы привыкли принимать за белые блузки, мадам, не изысканные вещицы с оборками и кружевами, а блузы из грубой белой мешковины, что надевают поверх своей одежды подметальщики улиц, и еще одолжили две метлы. Какими нелепыми маленькими существами они казались! Крохотные головенки этих мальчишек едва выглядывали из-под их огромных белых покровов, когда они с серьезным видом шагали по улице один за другим, сметая грязь в канаву. Они тоже участвовали в карнавале, изображая мусорщиков.

Я был свидетелем и еще одного причудливого зрелища. Серпантин является характерной особенностью бельгийских карнавалов. Это полоски цветной бумаги длиной, вероятно, в несколько дюжин ярдов. Его бросают, как лассо, обвивая голову какого-нибудь прохожего. Разумеется, самым привлекательным объектом для бельгийских юнцов бывают бельгийские девушки. И, что тоже естественно, девушка, которая оказывается наиболее опутанной серпантином, и есть та, которая, если воспользоваться языком брачных объявлений, «считается миловидной». Серпантин, накрученный ей на голову, — это «перо на шляпке» бельгийской красавицы в день карнавала. Завернув за угол, я едва не наткнулся на одну из таких «красавиц». Она стояла спиной ко мне на очень тихой и пустынной улочке, держа полудюжину этих серпантинов, и торопливо, трясущимися руками накручивала их на собственную голову. Проходя мимо, я взглянул на нее. Она побагровела. Несчастная курносая девица с бледным одутловатым лицом! Лучше бы она меня не заметила. Я мог бы купить этого серпантина на шесть пенни, преследовать и дразнить ее, а она бы изображала негодование, стремясь незаметно сбежать от меня.

Дальше на юг, где кровь течет быстрее, Король Карнавала — это, безусловно, жизнерадостная старая душа. В Мюнхене он царит шесть недель с двумя днями безумного уличного веселья в конце. В течение всего этого времени на людей в обычных повседневных костюмах смотрят как на диковину — окружающие гадают, что же те задумали? От графини до служанки, от уважаемого профессора до «пикколо», как они называют маленького артиста, соответствующего нашему пажу, дело Мюнхена — плясать где-нибудь и как-нибудь в причудливом костюме. В каждом театре освобождают сцену, в каждом кафе задвигают столы и стулья в углы, все улицы расчищают для танцев. Мюнхен сходит с ума.

Мюнхен всегда немного сумасшедший. Самый безумный бал, на котором мне доводилось танцевать, давали в Мюнхене. Я отправился на него с университетским профессором из Гарварда. Ему рассказывали, на что похожи эти балы, и он, как человек, постоянно ищущий знания, исполнился решимости самостоятельно разобраться в предмете и исследовать его. Писатель тоже всегда должен учиться, и я согласился сопровождать его. Мы не намеревались танцевать. Идея состояла в том, что мы будем снисходительными зрителями, наблюдающими из какого-нибудь укромного уголка за фиглярством глупой толпы. Профессор был одет, как и подобает профессору, а я пришел в простом сюртуке и серых брюках. Привратник объяснил нам, что это костюмированный бал; он сожалеет, но джентльмены допускаются на этот вечер либо в вечерних, либо в маскарадных костюмах.

Была половина второго ночи. Мы ушли из дома без обеда; прошагали две мили, не идти же назад. Профессор предложил заколоть вверх фалды своего пасторского сюртука и вывернуть наизнанку жилет, но привратник опасался, что это не совсем подойдет. Кроме того, мои серые брюки решительно отказывались хоть как-то приспосабливаться. Привратник предложил нам взять костюмы напрокат — а он бы, в свою очередь, немного подзаработал. Довольно часто джентльмены, и в особенности женатые, находят, что проще взять костюм напрокат, а перед возвращением домой снова переодеться в свою скромную одежду и избежать таким образом массу объяснений.

— А что у вас есть? — спросил профессор. — Есть что-нибудь такое, что меня полностью замаскирует?

У привратника имелась как раз такая вещь — китайское приспособление, маска с париком. Она аккуратно надевалась на голову и была снабжена простым, но хитроумным механизмом, с помощью которого можно было много чего проделывать с косичкой. Меня же привратник нарядил в сутану монаха-кармелита.

— Надеюсь, нас никто не узнает, — прошептал мой друг-профессор, когда мы входили.

Могу только искренне надеяться, что никто и не узнал. О себе мне говорить не хочется, это будет эгоистично. Но загадка профессора мучает меня по сей день. Степенный, серьезный джентльмен, отец семейства — я своими глазами видел, как он надевал на голову эту нелепую картонную маску. Позже — и значительно позже — я обнаружил, что снова шагаю рядом с ним по безмолвным улицам, освещенным только светом звезд. Но где он находился в промежутке и кто был тот странный господин под маской китайца, навсегда останется для меня неразрешенной загадкой.

© Перевод И. Зыриной

Не слишком ли подолгу мы залеживаемся в постели?

Много лет назад, в Париже, я случайно обзавелся привычкой рано вставать. Ночь (по причинам, в которые я вдаваться не буду) выдалась беспокойной. Устав от жаркой постели, не дающей сна, я встал, оделся и крадучись спустился вниз. Чувствуя себя взломщиком — новичком в профессии, я отодвинул щеколду на большой двери отеля и вышел в незнакомый, безмолвный город, купающийся в таинственном мягком свете. С тех пор этот странный дивный рассветный город не прекращает взывать ко мне. Где бы ни довелось мне уснуть — в Лондоне, снова в Париже, в Брюсселе, Берлине или Вене, — если выпадет возможность проснуться до того, как очередной прилив жизни человеческой затуманит это великолепие парами и выхлопами шумного дня, я знаю: волшебный город за шторой моего окна, такой, каким я увидел его много лет назад, — город, не знающий слез, печали, город, в который не может прокрасться зло, город перспектив, переходящих в надежду, город далеких голосов, шепчущих умиротворенно; этот рассветный город, все еще юный, зовет меня побеседовать с ним немного, пока не начнут подгонять его дневные часы и не отступит он со вздохом туда, где возник.

Это час непорочности и достоинства большого города. Даже побирушка, роющаяся грязными руками в золе, перестает быть объектом презрения и движется от двери к двери, как обвинитель, и ее ветхая грязная одежда, ее согбенное тело, ее покрытое шрамами лицо, омерзительное от оскорблений нищеты, становятся красноречивым обвинением самодовольной несправедливости, спящей за глухими ставнями. И даже в ее затуманенный мозг проникает умиротворение, наполняющее город в этот короткий час. И это тоже закончится, сестра моя! Мужчины и женщины родились не для того, чтобы питаться объедками, оставленными в помойных ведрах у дверей богатых хозяев. Еще немного мужества тебе и таким, как ты. Твои слезящиеся глаза были когда-то ясными, твои редкие волосы — мягкими и волнистыми, твоя несчастная согнутая спина — прямой. И может быть, как они обещают тебе в своих позолоченных церквах, этот разбухший мешок однажды снимут с твоих усталых плеч, а твои искривленные конечности снова выпрямятся. Ты не совсем незамеченной бредешь по этим пустым улицам. Не все глаза во вселенной спят.

Маленькая швея, что так рано спешит на работу! Чуть позже она станет частью этой глупой толпы, присоединится к ее глупому смеху, к грубым шуткам мастерской, но пока жаркий день еще не завладел ею. Мастерская далеко впереди, дом с его жалкими заботами и убогой борьбой далеко позади. И для нее в эту минуту тоже существуют лишь сладкие мысли ее женской природы. Она опускает свой мешок и садится на него. Если бы весь день обернулся рассветом и этот утренний город всегда оставался с нами! Но часы по соседству отбивают четверть часа, она вздрагивает, выныривает из своих мечтаний и спешит дальше, в свою шумную мастерскую.

Пара влюбленных идет по парку, держась за руки. Позже днем они вернутся сюда, но в их глазах появится другое выражение, и другой смысл будет вложен в пожатие рук. А сейчас с ними непорочность утра.

Вот, пыхтя, появляется толстый клерк средних лет со смешной приземистой фигурой. Он останавливается, снимает шляпу и промокает лысую макушку носовым платком: даже ему это утро дарит романтику. Стоит на него взглянуть, и видишь, как изменяется его мясистое лицо — перед тобой снова юноша, полный смутных надежд и нелепых амбиций.

В одном из маленьких парижских парков есть статуя Афродиты. Дважды за одну неделю, совершенно не имея этого в виду, я оказывался ранним утром перед этой статуей, безразлично разглядывая ее, как делаешь обычно, витая в облаках. И оба раза, собираясь уходить, я замечал одного и того же человека, тоже смотревшего на нее вроде бы безразличным взглядом. Ничем не примечательный мужчина — должно быть, он думал так же обо мне. Судя по его платью, он мог быть преуспевающим торговцем, мелким правительственным служащим, доктором или юристом. Добрых десять лет спустя я нанес третий визит той же статуе в тот же час. На этот раз он оказался там раньше, чем я. Меня скрывали от него какие-то кусты. Он осмотрелся, не заметил меня и сделал весьма любопытную вещь. Упершись руками в верх пьедестала, бывшего около семи футов высотой, он подтянулся и поцеловал очень нежно, почти благоговейно ногу статуи, хотя и испачканную городской грязью. Будь он одним из длинноволосых студентов Латинского квартала, я бы не так удивился. Но это был обыкновенный, вполне респектабельного вида человек! После он вытащил из кармана трубку, аккуратно набил ее табаком, раскурил, взял со скамейки зонтик и ушел.

Может быть, когда-то давно он назначал здесь свидания своей девушке? Говорил ли он ей, глядя на нее влюбленными глазами, как она похожа на эту статую? Французский скульптор не должен принимать во внимание миссис Гранди. Может быть, леди, возведя к небу глаза, сконфузилась; может быть даже, на мгновение рассердилась — должно быть, какая-нибудь модисточка или гувернантка. Во Франции jeune fille[27] из хорошей семьи не встречаются со своими возлюбленными без компаньонки. Что же произошло? Или это была всего лишь изменчивая прихоть буржуа средних лет, искавшего в своем воображении романтику, которую так редко дарит нам действительность, и он сплетал свою любовную грезу у этой неизменной статуи?

В одной из горьких комедий Ибсена влюбленные решают расстаться, пока молоды, и никогда более не видеть друг друга. В будущем каждый из них будет хранить образ другого — божественный, сияющий великолепием юности и любви; каждый будет лелеять память о любимом, который навсегда останется прекрасным. Чтобы их расставание не выглядело такой чепухой, как кажется поначалу, Ибсен показывает нам других влюбленных, поженившихся в традиционной манере.

Героиня воплощает в себе все, что должно быть в хозяйке дома. Пятнадцать лет назад, когда они только познакомились, все мужчины были у ее ног. Герой тогда был юным студентом. Он полон прекрасных идей и горит энтузиазмом ко всему человечеству.

Итак, они входят. И кого же вы видите?

Прошло пятнадцать лет — пятнадцать лет борьбы с суровой действительностью. Он толстый и лысый. Ему нужно содержать одиннадцать детей. Но высокими идеалами не заплатишь сапожнику. Чтобы существовать, нужно сражаться за скудные средства жалким оружием.

А прелестная героиня! Теперь она встревоженная мать одиннадцати сорванцов! Занавес опускается под сатанинский хохот.

Вот почему — и это одна причина среди многих — я люблю этот мистический утренний свет. Он обладает странной властью открывать красоту, скрытую от нас грубыми лучами дня. Эти потрепанные жизнью мужчины и женщины со своим нелепым видом, такие неромантичные; эти ремесленники и мелкие клерки, ежедневно надрывающиеся на монотонной работе; эти женщины с потускневшими глазами, бредущие на рынок, чтобы торговаться там из-за каждого су, спорить и ссориться над жалкой горсточкой еды. Волшебный утренний свет изменяет их тела, делает их просвечивающими. Они выросли красивыми, а не уродливыми, несмотря на годы тяжелого труда и лишений; их так терпеливо прожитые жизни посвящены служению миру. Радость, надежда, удовольствие — со всем этим покончено, да и жизнь их закончилась. И все же они трудятся непрестанно, не жалуясь, — все ради детей.

Однажды утром недалеко от Брюсселя я наткнулся на тележку с хворостом. Ее тащила столь тощая кляча, что погладь ее нежной рукой, можно и пораниться. Я был потрясен — и злился, пока не заметил такое же вьючное животное, толкавшее тележку сзади. Не старуха, а пугало огородное! Между ними почти не было разницы. Я прошел с ними немного. Она жила около Ватерлоо и целый день собирала хворост в большом лесу. Начав в три утра, два этих тощих существа тащили тележку девять миль до Брюсселя и возвращались домой, сразу как только продали свой груз. Если повезет, старуха могла рассчитывать на пару франков. Я спросил ее — разве нельзя найти какое-нибудь другое занятие?

Да, можно, но у нее есть еще и маленькая внучка. Люди не нанимают старух, обремененных внуками.

Вы, красивые изысканные леди, не знающие, что наступило утро, до тех пор, пока кто-нибудь не поднимет штору и не сообщит вам об этом! Хорошо, что вы не рискуете выходить в этот волшебный утренний свет. Рядом с этими прекрасными женщинами вы бы выглядели такими дурнушками — почти уродинами.

Любопытно, какой привлекательностью обладает церковь для торговцев. Христос выгнал их из храма, но до сих пор в каждом городе на континенте они собираются у его наружных стен. До чего очаровательная картина солнечным утром! Огромный собор, отбрасывающий тень, образует фон, а у его подножия, точно клумба, поросшая веселыми цветами, сидят со своими корзинками, полными зеленых овощей и блестящих фруктов, женщины и юные девушки в разноцветных нарядах.

В Брюсселе главный рынок расположен на Гран-Плас. Большие дома с позолотой вот уже четыре столетия смотрят сверху вниз на одну и ту же сцену. Летом торговля начинается примерно в половине пятого; к пяти утра это уже ревущий улей, а большой город вокруг еще спит.

Вот идет бережливая хозяйка из бедных, для которой разница в цене за капусту в десятую часть пенни чрезвычайно важна, а следом очень обеспокоенная управительница небольшого пансиона. В Брюсселе есть дома, где вас накормят, обогреют, уложат спать, будут вам прислуживать всего за два франка в день. Высохшие старые леди, древние гувернантки, готовые учить вас за сорок сантимов в час, собираются за шаткими деревянными столами, с жадностью поедая жидкий суп, ворча на водянистый кофе, с неподобающей для леди жадностью угощаясь картофельным пирогом. Приходится очень экономно вести хозяйство, чтобы содержать этих несчастных созданий на два франка в день и еще умудряться получать какой-то доход. Так что «мадам», на которую столько ропщут, ложится спать около полуночи, встает незадолго до пяти и идет с корзинкой на рынок. Так она может сэкономить несколько су. Иногда дом ведет еще совсем дитя. Тебе кажется, что, возможно, такое раннее обучение искусству торговаться не так уж полезно для нее. В детских глазах уже поселилось суровое выражение, вокруг маленького ротика собрались недовольные морщины. Возвышенные человеческие качества — дорогая роскошь, бедные не могут себе этого позволить.

Они перегружают работой своих терпеливых собак и недокармливают их. Два рыночных часа несчастные твари, запряженные в свои «маленькие колесницы», отдыхают на открытом пространстве около биржи. Они жадно хватают все, что вы им бросите; они даже хвостом не вильнут в знак благодарности. Благодарность! Вежливость! О чем вы? Мы о таком и не слыхивали. Мы только работаем. Некоторые из них спят между двумя оглоблями, несмотря на окружающий шум. Некоторые зализывают друг другу болячки. С ними бы следовало обращаться получше, но увы, их хозяева точно так же перегружены работой, недоедают и живут в таких же конурах. Однако если бы большинство людей в каждом обществе не было перегружено работой, не страдало от недоедания, не ютилось бы в жалких лачугах, меньшинство не могло бы работать мало, объедаться и жить в роскоши. Но конечно, это тема, к которой не пожелает прислушаться ни один респектабельный читатель.

Эти рынки — настоящий Вавилон. Покупательница выбирает цветную капусту. К счастью, у цветной капусты нет чувств, иначе она бы скорее всего разразилась слезами при виде выражения, с которым ее разглядывают. Просто невозможно, чтобы леди пожелала купить подобную цветную капусту. Но все же из чистого любопытства она бы хотела узнать цену — разумеется, если хозяйке капусты не слишком стыдно ее называть.

Хозяйка цветной капусты просит шесть су. Ну, тут даже торговаться смешно! Покупательница хохочет.

Хозяйка цветной капусты уязвлена. Она указывает на красоту своей капусты. Очевидно, из всех своих запасов она больше всего любит именно эту капусту; да лучшей цветной капусты еще не уродилось; если бы на свете вся цветная капуста походила на эту, мир стал бы другим! Она описывает жизнь своей цветной капусты от самого раннего периода ее существования. Как ей будет тяжело, когда настанет час расставания! Если леди недостаточно хорошо разбирается в цветной капусте, чтобы оценить эту, не будет ли она так добра и не положит ли ее обратно на место? А после этого она может идти дальше и больше не попадаться на глаза.

Вторая леди, скорее по-приятельски, чем как покупательница, указывает на недостатки цветной капусты. Она желает хозяйке только добра, поэтому готова немного поучить ее делу. Леди, думающая, что такая цветная капуста стоит шесть су, может даже не надеяться, что преуспеет в торговле цветной капустой. Она сама-то вообще рассматривала эту капусту или так ослепла от любви, что не замечает ее изъянов?

Хозяйка цветной капусты слишком оскорблена, чтобы ответить. Она выхватывает капусту из рук покупательницы, утешает ее и укладывает обратно в корзинку. Вторая леди искренне скорбит по поводу человеческого упрямства и глупости в целом, — если бы хозяйка цветной капусты обладала хоть толикой ума, она бы запросила четыре су.

В конце концов обе женщины столковываются на пяти.

Везде за границей это такой обычай — первая цена запрашивается только для того, чтобы начать разговор. Одна леди рассказывала мне, как, начав вести домашнее хозяйство во Флоренции, она отдала торговцу домашней птицей ту цену за цыпленка, которую он назвал, да еще и жаловался при этом, что теряет на сделке, но хочет (по семейным причинам) избавиться от этой курицы. Торговец с полминуты молча стоял, уставившись на леди, а потом, как честный человек, добавил к ее курице голубя.

Иностранные домохозяйки, начинающие дело в Лондоне, сильно обижаются, когда торговец отказывается принять полкроны за вещь, на которой стоит цена три и шесть.

— Зачем же писать всего лишь три шиллинга шесть пенсов? — вот главный аргумент иностранной домохозяйки.

© Перевод И. Зыриной

Следует ли женатым мужчинам играть в гольф?

Излишне говорить, что англичане придают слишком большое значение спорту — точнее, об этом говорилось так часто, что стало банальностью. Однажды какой-нибудь английский романист-реформатор напишет книгу, показав в ней дурное влияние чрезмерного потворства спорту: заброшенный бизнес, разоренное домашнее гнездо, медленное, но верное истощение мозга (если там что-нибудь имелось с самого начала), ведущее к частичному слабоумию и ежегодно растущему ожирению.

Однажды мне довелось услышать, как молодая супружеская чета отправилась в Шотландию, чтобы провести там медовый месяц. Бедная девушка не знала, что ее супруг играет в гольф (он ухаживал за ней и завоевал ее руку и сердце в период праздности, вызванной вывихом плеча), иначе она скорее всего постаралась бы уклониться от поездки.

Предполагалось, что они просто попутешествуют. Но на второй день супруг вышел прогуляться в одиночку. За обедом он с мечтательным видом заметил, что они попали в очень славное местечко, и предложил задержаться тут еще на денек. На следующее утро после завтрака он одолжил у портье клюшку и сказал, что пойдет пройдется, пока жена укладывает волосы. И добавил, что ему нравится помахивать клюшкой при ходьбе. К ленчу он вернулся вовремя, но до конца дня оставался в дурном настроении. Сказав, что ему подходит здешний воздух, он настоял на том, чтобы остаться здесь еще на день.

Новобрачная, юная и неопытная, подумала, что дело, вероятно, в печени. Она часто слышала от своего отца о том, что печень пошаливает. На следующее утро муж взял уже несколько клюшек и ушел из гостиницы еще до завтрака, а вернувшись к обеду, он не только опоздал, но и был отнюдь не в благодушном настроении. На этом их медовый месяц закончился, во всяком случае, для новобрачной. Намерения у ее мужа были самые благие, но дело зашло слишком далеко. Порок проник ему в кровь, и малейший намек на лунки полностью вытеснял все прочие соображения.

Полагаю, всем нам известна история об играющем в гольф пасторе, который не мог удержаться от ругательств, если мяч летел не туда.

— Гольф и служение церкви несовместимы, — увещевал его друг. — Послушайся моего совета, пока еще не слишком поздно, и откажись от него, Таммас.

Несколько месяцев спустя Таммас вновь встретился со своим другом.

— Ты был прав, Джейми! — радостно вскричал пастор. — Гольф и служение церкви и вправду не могут идти в одной упряжке. Я последовал твоему совету и отказался от него.

— Тогда зачем тебе этот чехол с клюшками? — осведомился Джейми.

— Зачем они мне? — повторил озадаченный Таммас. — Затем, что я собираюсь играть ими в гольф. — Тут его осенило. — Святые небеса, приятель! — воскликнул он. — Уж не думал ли ты, что я откажусь от гольфа?

Англичанин не понимает, что такое игра. Он превращает спорт в дело всей своей жизни и жертвует ему как душу свою, так и тело. Перефразируя знаменитое, хотя и неизвестно кем придуманное изречение, скажу, что курорты Европы получают половину своих доходов со спортивных площадок Итона и прочих подобных мест. В курзалах Швейцарии и Германии над вами нависают чудовищно толстые мужчины и утверждают, что когда-то были чемпионами по бегу на короткие дистанции или по прыжкам в высоту в своем университете, — мужчины, которые теперь хватаются за перила и стонут, поднимаясь вверх по лестнице.

Чахоточные мужчины между приступами кашля рассказывают вам, сколько голов они забили в бытность свою исключительно талантливыми полузащитниками или форвардами. Бывшие боксеры-любители в легком весе, теперь толщиной с американское бюро с выдвижной крышкой, загоняют вас в угол бильярдной и, удивляясь, что не могут придвинуться к вам так близко, как хотелось бы, шепотом открывают секрет того, как избежать подсечки, быстро отскочив назад. Теннисисты с переломанными конечностями, одноногие конькобежцы, отечные жокеи на костылях ковыляют по всем дорогам Энгадина[28].

Эти люди достойны жалости. Они никогда не читали ничего, кроме спортивных газет, и книги для них бесполезны. В молодости они не тратили времени на размышления и, похоже, разучились думать. Они не интересуются искусством, а природа предлагает им лишь то, на что они уже не способны. Заснеженные горные вершины напоминают им о том, какими отважными саночниками они когда-то были; неровный, в выбоинах общественный пустырь заставляет их взгрустнуть, потому что они больше не могут управляться с клюшкой для гольфа; у реки они садятся и рассказывают вам, каких лососей ловили до того, как поймали ревматизм; при виде птиц тоскуют о ружье; музыка навевает им мысли о давнем крикетном матче, проходившем под оживленные звуки местного оркестра; живописное кафе с небольшими столиками, расставленными под виноградными лозами, пробуждает горькие воспоминания о пинг-понге. Их жалеешь, но беседы с ними никак не развлекают. Человек, имеющий в жизни другие интересы, помимо спорта, склонен считать их воспоминания скучными, а друг с другом они не разговаривают. Очевидно, не совсем доверяют друг другу.

Иностранец тоже пристрастился к нашему спорту; хочется надеяться, что наш пример его предостережет и он не перестарается. Впрочем, приходится признать, что пока он не проявляет признаков слишком серьезного к нему отношения. Футбол в Европе приобретает все большую популярность, но французы еще не отказались от мысли, что лучший прием — это пнуть мяч так, чтобы тот взлетел высоко в воздух, а потом принять его головой. Француз скорее примет мяч головой, чем забьет гол. Если ему удастся загнать мяч в угол, на бегу дважды подбросить его в воздух и оба раза принять головой, остальное его, похоже, не интересует. Пусть мяч забирает кто угодно; француз сыграл свою игру и счастлив.

Поговаривают, что в Бельгии вводится крикет. Я непременно постараюсь попасть на первую игру. Боюсь, что бельгийский принимающий будет останавливать крикетные мячи головой до тех пор, пока не наберется собственного опыта. Мысль о том, что голова — самый подходящий предмет для игры в мяч, по-видимому, у него в крови. Голова у него круглая и твердая, доказывает он, в точности как сам мяч; какая же другая часть человеческого тела более приспособлена к тому, чтобы принимать и останавливать мячи?

Гольф там еще не переняли, но теннис уже прочно утвердился на всем пространстве от Санкт-Петербурга до Бордо. Немец со своей основательностью трудится в поте лица. Университетские профессора, дородные майоры встают с рассветом, нанимают мальчишек и отрабатывают удары в движении назад и с лету. Но для француза это пока еще игра. Он играет в нее непринужденно и весело, чем сильно шокирует англичан.

Подача партнера вас удивляет. Перелет за линию на ярд с небольшим случается у каждого, но похоже, что этот человек вознамерился выбить окна во всех окрестных зданиях. Вы уже собираетесь начать протестовать, но тут веселый смех и бурные аплодисменты зрителей все вам объясняют. Он вовсе не пытался подавать; он пытался попасть в человека на соседнем корте — тот как раз наклонился, чтобы завязать шнурки, — и с последним ударом ему это удалось. Он попал ему чуть ниже спины и опрокинул наземь. Окружающие критики пришли к единодушному мнению: он не мог послать мяч более удачно. Самому Доэрти никогда не удавалось сорвать более громких аплодисментов. Даже человек, в которого попали, выглядит довольным — вот на что способен француз, если берется за игру.

Но честь француза требует отмщения. Он забывает про свой башмак, забывает про игру. Он собирает все мячи, какие только может отыскать, — свои мячи, ваши мячи, все, что попали ему под руку, и приступает к ответному матчу. Вот тут вам лучше пригнуться и укрыться за сеткой. Большинство игроков так и делают, только самые робкие направляются в здание клуба и, оказавшись там, заказывают кофе и закуривают сигареты. Спустя некоторое время оба игрока вроде бы испытывают удовлетворение. Остальные собираются вокруг них и требуют назад свои мячи. Это сама по себе отличная игра. Задача в том, чтобы захватить как можно больше мячей, и своих, и чужих — предпочтительнее чужих, — и помчаться с ними вокруг кортов под улюлюканье бегущих следом претендентов.

Примерно через полчаса, когда все ужасно устанут, игра — основная игра — возобновляется. Вы требуете назвать вам счет; партнер торопливо говорит: «сорок — пятнадцать». Оба ваши противника бегут к сетке, и там вот-вот начнется поединок. Но это всего лишь дружеская перебранка; они просто сомневаются, что счет «сорок — пятнадцать». Еще можно поверить, что «пятнадцать — сорок»; и они предлагают это в качестве компромисса. В конце концов решают, что была ничья. Поскольку редко случается, чтобы игра протекала без подобного инцидента в самый ее разгар, счет обычно бывает равным. Так можно избежать недовольства — никто не выигрывает сет, но никто и не проигрывает. Как правило, одной игры хватает на день.

Серьезного игрока также смущает, что время от времени у него пропадает партнер. Он оборачивается и видит, как тот с кем-то беседует. Никто, кроме вас, ничуть не возражает против его отсутствия. Противник считает, что это удобный случай, чтобы выиграть очко. Пять минут спустя он возобновляет игру. С ним приходит его друг и собака друга. Собаку приветствуют с энтузиазмом; все мячи летят к собаке, и пока она не устанет, у вас не будет ни малейшего шанса поиграть. Но все это, без сомнения, скоро изменится. Во Франции и Бельгии существуют превосходные игроки, и их соотечественники постепенно переймут у них более высокий класс. Француз в теннисе еще новичок. И по мере того как он будет проникаться верной концепцией игры, он заодно научится посылать мячи ниже.

Я полагаю, все дело в континентальном небе. Оно такое голубое, такое красивое; конечно, оно к себе привлекает. Как бы там ни было, факт остается фактом — большинство игроков в теннис на континенте, будь то англичане или иностранцы, запускают свои мячи прямо в небеса. В свое время в английском клубе в Швейцарии был один англичанин, по-настоящему превосходный игрок. Он не пропускал почти ни одного мяча, но в ответных ударах был слабоват. У него имелся один-единственный прием — мяч взлетал в воздух футов на сто и приземлялся на половине противника. Тот стоял, наблюдая за крохотной точкой в небесах, которая увеличивалась, приближаясь к земле. Новички обращались к нему, думая, что он заметил воздушный шар или орла, но он лишь отмахивался, объясняя, что ответит потом, когда дождется мяча. Тот с глухим стуком падал на землю у его ног, подскакивал ярдов на двадцать и снова опускался. Когда мяч оказывался на нужной высоте, игрок перекидывал его через сетку, и в следующее же мгновение мяч снова взлетал в небо. На состязаниях я видел, как этот молодой человек со слезами на глазах умолял дать ему судью. Все судьи бежали от него. Они прятались за деревьями, одалживали цилиндры и зонтики и прикидывались зрителями — прибегали к любым, самым подлым уловкам, лишь бы не судить игру этого молодого человека. Если противник не засыпал или у него не начинались судороги, матч мог тянуться весь день. Любой мог отбить его удары, но, как я уже говорил, сам он не пропускал почти ни единого мяча. Он неизбежно выигрывал — противник через час-другой начинал сходить с ума и старался проиграть. Это был его единственный шанс пообедать.

Вообще говоря, теннисные корты за рубежом представляют собой очаровательное зрелище. Женщины обращают больше внимания на свои костюмы, чем наши дамы-теннисистки. Мужчины, как правило, одеваются в безупречно белое. Корты часто расположены в прелестных местах, здания клубов живописны. Там всегда царит смех и веселье. Может, за самой игрой наблюдать не так интересно, но общая картина восхитительна. Недавно я сопровождал одного человека в клуб в пригороде Брюсселя. С одной стороны площадка там огорожена лесом, а с трех других окружена petites fermes — земельными участками, как мы называем их в Англии, которые обрабатывают сами крестьяне.

Стоял дивный весенний день. Корты были переполнены. Красная земля и зеленая трава создавали фон, на котором дамы в своих новых парижских туалетах, под яркими зонтиками, казались чудесными букетами живых цветов. Вся атмосфера представляла собой смешение праздной веселости, флирта и тонкой чувственности. Современный Ватто с жадностью ухватился бы за эту сцену.

И сразу за ними, отделенные всего лишь почти невидимой проволочной изгородью, на поле работали крестьяне. Старая женщина и юная девушка, накинув себе на плечи веревку, волокли борону. Их направлял иссохший старик, напоминавший старое огородное пугало. Они на миг остановились у изгороди и посмотрели сквозь нее. И возник странный контраст: два мира, разделенных той проволочной изгородью. Девушка рукой утерла пот со лба; женщина подоткнула седые пряди волос под повязанный на голову платок; старик с трудом выпрямился. И так они стояли, может быть, с минуту, со спокойными, бесстрастными лицами глядя сквозь тонкую изгородь, которая могла бы повалиться от одного толчка их натруженных рук.

А я гадал — промелькнула ли в их мозгу хоть одна мысль? Та девушка — так привлекательна, несмотря на уродующую ее одежду. Женщина — у нее удивительно славное лицо: ясные спокойные глаза, глубоко посаженные под широким квадратным лбом. Высохшее старое пугало — вечно сеет весной семена плодов, которые съест кто-то другой.

Старик снова склонился над веревками, что-то сказал, и вся группа двинулась вверх по холму.

Кажется, это Анатолю Франсу принадлежат слова: «Общество держится на терпении бедняков».

© Перевод И. Зыриной

Являются ли ранние браки ошибкой?

Теперь я очень осторожно даю советы в области, в которой не могу считаться авторитетом. Когда-то давно я взялся написать статью о младенцах, причем вовсе не собирался превращать ее в учебное пособие. Я даже не претендовал на то, чтобы полностью исчерпать тему. Мне хотелось, чтобы другие вслед за мной могли продолжить прения — разумеется, если по здравом размышлении они все еще считали, что могут добавить что-то к сказанному. Я был вполне доволен статьей и просто из кожи вон вылез, чтобы заблаговременно раздобыть экземпляр журнала, в котором ее напечатали, с целью показать статью одной моей приятельнице. Она была счастливой обладательницей парочки собственных младенцев, на мой взгляд, ничем не примечательных, хотя сама она (и это, в общем, естественно) изо всех сил создавала вокруг них шумиху. Мне подумалось, что это может оказаться для нее полезным: взгляды и наблюдения не завистливого соперника, заранее предубежденного, а интеллигентного любителя. Я сунул журнал ей в руки, открыв его на нужном месте.

— Прочтите это внимательно и спокойно, — сказал я, — и смотрите, ни на что не отвлекайтесь. Положите рядом карандаш и лист бумаги и записывайте все, о чем хотите узнать побольше. Если, по-вашему, я что-нибудь пропустил, непременно дайте мне знать. Возможно, кое-где вы будете со мной не согласны и, если так, не стесняйтесь упомянуть об этом, я не рассержусь. Если возникнет потребность, я с готовностью выпущу расширенный и улучшенный вариант этой статьи в виде брошюры, и в этом случае легкие подсказки и предложения, даже если они покажутся вам неуместными, будут очень кстати.

— У меня нет карандаша, — ответила она, — а о чем это?

— О младенцах, — объяснил я и одолжил ей карандаш.

Тут я узнал еще одну вещь. Никогда не одалживайте карандаш женщине, если хотите когда-нибудь снова его увидеть. У нее будет три ответа на вашу просьбу о возврате: во-первых, она его вам отдала, а вы положили его в карман, где он сейчас и лежит, а если его там нет, то он должен там быть; во-вторых, вы ей его никогда не давали; в-третьих, ей бы очень хотелось, чтобы люди никогда не одалживали своих карандашей, чтобы потом требовать их назад, причем именно в то время, когда у нее есть дела поважнее.

— Что вы можете знать о младенцах? — возмутилась она.

— Если вы прочтете статью, — ответил я, — то и сами поймете. Там все написано.

Она презрительно перелистнула страницы и отрезала:

— Не так уж и много!

— Мои мысли выражены сжато, — подчеркнул я.

— Хорошо, что она короткая. Ладно, прочту, — согласилась она.

Решив, что мое присутствие будет ей мешать, я вышел в сад. Мне хотелось, чтобы она извлекла из статьи как можно больше пользы. Время от времени я подкрадывался к открытому окну и заглядывал в него. Непохоже, чтобы она делала много пометок, но я слышал, как она то и дело издает какие-то странные звуки. Увидев, что она добралась до последней страницы, я вернулся в комнату и спросил:

— Ну?

— Предполагалось, что это будет смешно, — уточнила она, — или же статью нужно воспринимать всерьез?

— Ну, кое-где тут могут быть забавные места…

Она не дослушала.

— Потому что если предполагалось, что это смешно, — сказала она, — то ничего смешного я тут не вижу. А если это нужно воспринимать всерьез, то одно мне совершенно ясно — вы не мать.

С безошибочной интуицией прирожденного критика она нащупала мое самое уязвимое место. На любые другие возражения я бы мог ответить, но на этот жалящий упрек ответа не существовало. Как я уже говорил, этот случай вынудил меня с большой осторожностью предлагать советы по вопросам, не относящимся к моей компетенции. Иначе каждый год, когда приближается День святого Валентина, я бы мог многое сказать моим добрым друзьям птицам. Мне хочется изложить все очень серьезно. Разве февраль — это не рановато? Разумеется, их ответ прозвучал бы в точности как в случае с той матерью, моей приятельницей.

— Ой, что ты можешь об этом знать? Ты же не птица.

Я знаю, что я не птица, но именно поэтому им бы следовало ко мне прислушаться, потому что у меня имеется свежий взгляд на этот вопрос. Я не связан по рукам и ногам птичьими условностями. Февраль, мои дорогие друзья, — во всяком случае, в нашем северном климате, — это слишком рано. Вам придется строить гнездо при крепком ветре, а ничто, поверьте мне, не испытывает терпения дамы сильнее, чем вероятность, что ее сдует с места. Природа — это природа, а женщины, уважаемые джентльмены, одинаковы по всему миру, хоть они птицы, хоть люди. Я старше большинства из вас и высказываюсь с высоты своего опыта.

Если бы я собирался строить дом со своей женой, я бы ни за что не выбрал время года, когда кирпичи, доски и прочие вещи может вырвать из рук порывом ветра; ее юбки будут задираться выше головы, а сама она станет изо всех сил цепляться за строительные леса. Я знаю женщин, и поверьте мне, они вовсе не так представляют себе медовый месяц. В апреле или в мае светит солнце, воздух благоухает, и мы, перетащив несколько партий кирпича и пару-другую корыт со строительным раствором, можем на несколько минут отложить работу, не опасаясь, что наш дом сдует на соседнюю улицу. Мы усядемся рядышком на стену, болтая ногами, поклевывая что-нибудь вкусное, а после я смогу просвистеть ей мелодию-другую — вот тогда строительство дома может стать удовольствием.

Мудрее всех ласточки. Июнь — вот их план, и при этом очень хороший план. В горной деревне в Тироле, как-то в начале лета, я имел возможность очень близко наблюдать за строительством ласточкина гнезда. Первым же утром, напившись кофе, я вышел из большого прохладного темного холла на палящее солнце и просто так, без каких-либо особых причин, плотно прикрыл за собой тяжелую дверь. Пока я набивал трубку, мимо, чуть меня не задев, пролетела ласточка, резко повернула обратно и уселась на забор в каких-нибудь нескольких ярдах от меня. Она несла слишком большой и тяжелый для нее камешек. Положив его рядом с собой, птица прочирикала что-то непонятное. Я не шевельнулся. Ласточка очень разволновалась и снова что-то прокричала. Вне всяких сомнений, обращалась она ко мне — во дворе больше никого не было. Судя по тону, она на меня сердилась. Тут мой спутник закончил свой утренний туалет и высунулся в окно прямо надо мной.

— До чего странно, — сказал он. — Вчера вечером я и не заметил. Две ласточки строят гнездо прямо здесь, в холле. Осторожнее, не спутай его с колышком для шляп. Пожилая хозяйка говорит, что они гнездятся здесь три последних года подряд.

И тут до меня дошло, что говорил мне тот джентльмен:

— Послушайте, сэр, вы, с деревяшкой во рту! Вы захлопнули дверь, и я не могу попасть внутрь.

Теперь, когда у меня имелся ключ к разгадке, все стало настолько ясно и понятно, что я на мгновение забыл — передо мной всего лишь птица.

— Прошу прощения, — ответил я, — я просто не знал. Такое необычное место для гнезда.

Я открыл для него дверь, он подхватил свой камешек и влетел внутрь, а я вошел следом. Началась оживленная беседа.

— Он закрыл дверь! — услышал я джентльмена-ласточку. — Тот парень, что сосет деревяшку. Я уже думал, что никогда не попаду внутрь.

— Знаю, — последовал ответ, — здесь стало так темно! Представляешь, я толком не видела, что делаю.

— Хороший камешек, да? Куда ты его положишь?

Тут они заметили меня и понизили голоса. Очевидно, она хотела, чтобы он пока отложил камешек и дал ей подумать. Она пока точно не знала, куда его пристроить. Он же, со своей стороны, нисколько не сомневался, что нашел самое подходящее место для камешка, показал, какое именно, и объяснил свою точку зрения. Другие птицы во время гнездования много ссорятся, но ласточки — нежнейший маленький народец. Она позволила ему положить камешек туда, куда он хотел. Он поцеловал ее и снова умчался. Она посмотрела ему вслед, дождалась, пока он скроется с глаз, быстро и умело вытащила камешек и придавила им другую сторону входа.

«Бедняжки, — прочел я в том, как она тряхнула головкой, — думают, что во всем разбираются лучше. Пожалуй, с ними не стоит спорить».

Каждое лето меня разбирает негодование. Я обожаю смотреть, как ласточки строят гнезда. Они строятся под карнизом за окном моего кабинета, такие веселые маленькие тараторки. После того как сядет солнце, когда остальные птицы давно спят, ласточки еще долго негромко разговаривают. Кажется, что они рассказывают друг другу интересные истории, и я уверен, что нередко весьма забавные, потому что время от времени слышу тихий чирикающий смешок. Надеюсь, что однажды, когда мой мозг станет более сообразительным, я тоже смогу слушать в сумерках эти истории.

Я уже начал понимать несколько фраз: «Жили-были…», «Давным-давно…», «В необыкновенной далекой стране…» Это слышится так часто, что я не сомневаюсь в своей правоте. Я называю этот карниз, этот ряд из шести или семи гнезд «улица Ласточек». Два или три гнезда, как виллы на своих участках, располагаются особняком, а остальные рядышком. А злит меня то, что прилетают воробьи и отнимают их. Воробьи околачиваются рядом, нарочно дожидаясь, пока пара ласточек не закончит строительство, а потом с жестоким хохотом, от которого закипает кровь, выгоняют ласточек и захватывают гнездо. Но ласточки такие терпеливые!

— Не расстраивайся, старушка, — говорит Томми Ласточка Дженни Ласточке после того, как закончится первый приступ слез. — Давай попробуем снова.

И полчаса спустя, исполнившись свежими планами, они выбирают другое удобное местечко и снова весело болтают. Однажды я следил за строительством гнезда почти две недели, а вернувшись после трехдневного отсутствия и обнаружив, что в нем с комфортом устроилась пара воробьев, просто пришел в бешенство. Миссис Воробей выглянула из гнезда. Возможно, гнев сыграл шутку над моим воображением, но мне показалось, что она мне кивнула:

— Славный домик, да? Как говорится, добротно построен.

Тут подлетел мистер Воробей с кричащим безвкусным пером, окрашенным в синий цвет, — перо принадлежало мне. Оно выпало из метелки для пыли, с помощью которой служанка вдребезги разбивает китайские украшения в нашей гостиной. В любой другой раз я бы только порадовался, увидев, как он улетает и уносит с собой всю штуку целиком, включая ручку, но сейчас воспринял кражу одного пера как дополнительное оскорбление. Миссис Воробей при виде этого безвкусного уродства восхищенно зачирикала. Получив дом задешево, они решили потратить свою жалкую энергию на внутреннюю отделку. Видимо, такова была их задумка — интерьер в стиле «либерти». Миссис Воробей походила скорее не на сельского воробья, а на кокни — наверняка родилась и выросла на Риджент-стрит.

«В мире не так много справедливости, — сказал я себе, — но сейчас самое время их с ней познакомить — если, конечно, найдется лестница».

Лестница нашлась и, к счастью, достаточно длинная. Когда я забрался наверх, мистер и миссис Воробей как раз отсутствовали, возможно, искали дешевые рамки для фотографий и японские веера. Я не хотел разводить грязь, просто аккуратно смахнул гнездо в мусорное ведро и чисто подмел улицу Ласточек, не оставив от него никаких следов.

Я как раз поставил лестницу на место, когда миссис Воробей вернулась, держа в клюве кусок розовой ваты. Так она представляла себе цветовую гамму — расположить рядом ярко-розовое, как цветок яблони, и синее, как бельевая синька. Она выронила вату и села на водосточную трубу, пытаясь осмыслить произошедшее.

— Номер один, номер два, номер четыре… где, черт возьми, номер три? — Воробьи чрезвычайно вульгарны, и женщины у них ничем не лучше мужчин.

Тут сзади, с крыши, подлетел мистер Воробей. Он нес что-то желтое и пушистое — насколько я мог понять, кусок абажура.

— Пошевеливайся, — велел он, — чего сидеть тут под дождем?

— Я отлучилась всего на минутку, — отозвалась миссис Воробей. — Ну, на пару минуток, не больше. А когда вернулась…

— Эй, давай зайдем в дом, — буркнул мистер Воробей, — и поговорим там.

— Так я тебе о чем толкую! — продолжала миссис Воробей. — Но ты же не слушаешь! Нет больше ни двери, ни дома…

— Нет!.. — Мистер Воробей, держась за край водосточной трубы, кувырнулся вниз головой и посмотрел на улицу. Со своего места позади кустов лавра я видел только его спину.

Он снова выпрямился, разгневанный и взъерошенный.

— Что ты сделала с домом? Я что, не могу даже на минуту отлучиться?..

— Ничего я с ним не делала. Я ж тебе говорю — я улетела всего…

— Да не все ли равно, куда ты улетела? Куда делся проклятый дом, вот что я хочу знать!

Они уставились друг на друга. Если птицы вообще могут выражать удивление, то эти два воробья выразили его хвостами. Они быстро, с плутовским видом зашептались. Им в голову пришла замечательная идея — попробовать хитростью завладеть каким-нибудь другим гнездом. Но все остальные гнезда были заняты, и даже кроткая Дженни Ласточка теперь сидела в собственном доме в окружении детей, и выманить ее было невозможно. Мистер Воробей постучался в номер два, сунул голову в дверь и вернулся на водосточную трубу.

— Леди говорит, что мы там не живем, — объяснил он миссис Воробей.

Они немного помолчали.

— Да уж, это нельзя назвать шикарной улицей, — заметила миссис Воробей.

— Если б я не чувствовал такую ужасную усталость, — сказал мистер Воробей, — провалиться мне на этом месте, я построил бы собственный дом!

— Возможно, возможно, — заметила миссис Воробей. — Слышала я, что иногда полезно немного потрудиться.

— Нынче в воздухе прям витают всякие дурацкие идеи, — ответил мистер Воробей. — Слушать всех и каждого до добра не доведет.

— Если сидеть на месте и ничего не делать, это тоже до добра не доведет! — рявкнула миссис Воробей. — Не вынуждай меня забыть, что я леди, но… впрочем, любой мужчина, если, конечно, он мужчина, сам бы все понял.

— Почему я вообще женился? — огрызнулся мистер Воробей.

И они улетели, продолжая ссориться.

© Перевод И. Зыриной

Не слишком ли много пишут писатели?

На днях в газетной афишке я увидел сообщение о новом романе знаменитого автора. Купив газету, я перелистал ее до последней страницы и с разочарованием обнаружил, что пропустил первые шесть глав. История началась в прошлую субботу, а сейчас была пятница. Меня охватило разочарование — да, поначалу. Но длилось оно недолго. Умный и сметливый помощник редактора по обычаю, теперь вошедшему в моду, изложил мне краткое содержание предыдущих шести глав, чтобы я, не утруждаясь чтением, знал, о чем идет речь.

«Первая часть, — узнал я, — знакомит читателя с блестящим изысканным обществом, собравшимся в гостиной небольшого дома леди Мэри на Парк-лейн. Ведутся увлекательные беседы».

Я знаю, что такое «увлекательные беседы». Если бы я не оказался счастливчиком и не пропустил первую главу, пришлось бы снова их выслушивать. Возможно, время от времени я и сталкиваюсь с чем-то новым, но не сомневаюсь, что читалось бы оно, как очень-очень старое. Чудесная милая седовласая леди, моя знакомая, никогда ничему не удивляется.

— Нечто весьма похожее произошло, — припоминает она, — той зимой, когда мы жили в Брайтоне. Только тогда мужчину звали, мне кажется, Робинзон.

Мы не проживаем новых историй и не пишем их. Мужчину в той старой истории звали Робинзоном — мы переделаем его имя на Джонса. Тот давно забытый случай произошел в Брайтоне, зимой? Мы поменяем на Истбурн и весну, и вот вам что-то новое и оригинальное — для тех, кто не слышал «о чем-то весьма похожем» раньше.

«Ведутся увлекательные беседы», — объяснил мне помощник редактора, и нет ровным счетом никакой необходимости что-либо уточнять. Там присутствует герцогиня, которая говорит неподобающие вещи. Когда-то она меня шокировала, но теперь я ее знаю. В действительности она милая женщина и вовсе не имела этого в виду. А в середине книги, когда героиня попадает в беду, она так же забавна, но уже на стороне добродетели. Присутствует молодая леди, она занимается пословицами. Стоит ей услышать пословицу, она ее записывает и изучает с целью выяснить, сколько различных форм ей можно придать. Это выглядит умно; на самом деле это чрезвычайно просто.

«Добродетель приведет тебя к счастью».

Она записывает все возможные варианты: «Добродетель приведет тебя к несчастью».

— Слишком просто, — говорит она себе.

«Добродетель приведет к счастью если не тебя, то твоих друзей».

— Уже лучше, но недостаточно порочно. Дай-ка еще подумаю.

«Твое счастье приведет других к поспешному выводу, что ты добродетелен».

— О, вот это хорошо, нужно проверить на завтрашнем приеме.

Это очень старательная леди. Просто чувствуешь, что при наличии хороших советчиков она могла бы принести пользу миру.

Также там присутствует бесчестный старый пэр, он рассказывает сомнительные истории, но в душе очень добрый; и некий персонаж, настолько грубый, что задаешься вопросом — кто ж его пригласил?

Подчас там присутствуют вульгарная девушка и священник, он отводит героиню в сторону и вразумляет ее, приправляя свои речи эпиграммами. Болтовня этих людей представляет собой смесь лорда Честерфилда и Оливера Уэнделла Холмса[29], Гейне, Вольтера, мадам де Сталь и почившего в бозе Дж. Г. Байрона.

— Шут их знает, как это у них получается, — однажды сказала своей приятельнице в мюзик-холле некая дородная леди во время представления талантливой группы, именующей себя «Бескостные чудеса вселенной».

В кратком изложении еще добавлено, что: «Урсула Барт, очаровательная и простодушная молодая американская девушка с неуловимым выражением лица, впервые знакомится с лондонским высшим обществом».

Тут перед вами неделя никому не нужной работы автора, сведенной к основному. Она молодая. Вряд ли кто-то ожидает пожилую героиню. Без «молодой» вполне можно было обойтись, в особенности если учесть, что нам сказано — это девушка. Но может быть, это придирки? Существуют молодые девушки и старые девы. Возможно, даже лучше сразу обозначить черное и белое. Она молодая. Она молодая девушка-американка. В английской беллетристике существует всего одна молодая девушка-американка. Мы наизусть знаем все чуждые условности поступки, которые ей доведется совершить, поразительно оригинальные речи, которые она будет вести, светлые поучительные мысли, которые осенят ее, когда она, облаченная в свободное платье из мягкой облегающей ткани, будет сидеть у камина в уединении своей комнаты.

В довершение образа у нее «неуловимое выражение лица». Дни, когда мы составляли список «отличительных черт» героини, давно прошли. Раньше это было возможно. Человек за все время своей карьеры писал, может быть, с полудюжины романов. Он мог описать хмурую девушку в первом, легкомысленную во втором, веселую в третьем и привлечь вас чем-нибудь величавым в четвертом. А для оставшихся двух поехать за границу. В наши дни, когда человек выпускает роман и шесть коротких рассказов в год, от описаний приходится отказаться. Писатель тут не виноват — не так уж велико разнообразие.

Раньше мы представляли ее так: «Вообрази себе, дорогой читатель, изысканное грациозное создание ростом пять футов три дюйма. У нее золотистые волосы того особенного оттенка…»

Дальше идут указания, помогающие читателю самому во всем разобраться. Ему следовало налить некое определенное вино в определенный бокал и посмотреть на него при определенном свете. Или встать в пять часов мартовского утра и отправиться в лес. Таким образом он мог, к своему удовлетворению, понять, какого именно золотистого оттенка волосы у героини. А если это был читатель беспечный и ленивый, он мог сберечь себе время и, не утруждаясь, поверить автору на слово. Многие так и поступали.

«Ее глаза!» Они неизменно были глубокими и ясными. Им приходилось быть весьма глубокими, чтобы хранить в себе всякую всячину, которая в них попадала: солнце и тени, лукавство, неожиданные возможности, различные чувства, странные необузданные томления. Все то, чему мы не могли подобрать подходящего места, следовало прятать в глаза.

«Ее носик!» Прочитав описание, вы могли бы вылепить его сами, купив на пенни замазки.

«Ее лоб!» Лоб всегда был «низким и широким». Не знаю, почему всегда низким. Может быть, потому, что умная героиня не пользовалась популярностью. Собственно, я сомневаюсь, что она стала бы популярной нынче. Боюсь, безмозглая кукла еще много лет будет мужским идеалом женщины — и женским идеалом самой себя.

«Ее подбородок!» В подбородке допускалось совсем небольшое разнообразие. Ему полагалось быть слегка пикантным и иметь хотя бы намек на ямочку.

Чтобы правильно разобраться в цвете ее лица, вам следовало обеспечить у себя дома целый набор разных фруктов и цветов. Существуют времена года, когда добросовестному читателю трудно достоверно выяснить, какой у героини цвет лица. Возможно, именно с этой целью в прежние времена повсюду на столах культурных людей стояли восковые цветы и фрукты, накрытые стеклянными колпаками, чтобы уберечь от пыли.

В наши дни мы довольствуемся (я склонен думать, что и читатели тоже) тем, что описываем ее несколькими дерзкими мазками. Говорим, что стоит ей войти в комнату, и на ум тотчас же приходят мысли о старинном парке и начинают звенеть далекие колокольчики. Или что с ее появлением возникает аромат штокрозы и чабреца. Вообще-то я не думаю, что штокроза пахнет, но это мелочь, из-за которой мы не беспокоимся. В случае если девушка проста, безыскусна и любит домашний уют, не вижу, почему бы нам не позаимствовать для нее выражение лица мистера Пиквика и не описать ее, сказав, что она всегда привносит с собой легкий аромат отбивных и томатного соуса.

Если мы хотим добиться особой точности, то упоминаем, как сделал данный автор, что у нее «неуловимое выражение лица» или всепроникающий аромат. Или говорим, что она представляет собой средоточие загадочности и неуловимых оттенков.

Но сейчас не принято слишком пристально вглядываться в детали. Один мой мудрый друг, хорошо знающий свое дело, неизменно описывает героя в самых туманных выражениях. Он даже не сообщит вам, высок мужчина или он коротышка, гладко выбрит или бородат.

«Пусть он будет славным малым, — вот его совет. — И пусть каждая читательница представляет его себе, как подходящего именно ей мужчину. Тогда все, что он скажет или сделает, будет для нее важным. Она уж позаботится, чтобы не пропустить ни словечка».

По этой же причине он следит за тем, чтобы в его героине было что-нибудь от любой девушки на свете. В общем и целом она является чем-то средним между Ромолой и Дорой Копперфилд. Его романы пользуются огромным успехом! Женщины говорят, что мужчины у него получаются, как живые, но в женщинах он разбирается мало. Мужчинам нравятся его женщины, но они считают, что изображенные им мужчины глупы.

Про еще одного знаменитого автора все мои знакомые женщины в один голос говорят, что перехвалить его невозможно. Они утверждают, что он поразительно разбирается в женской психологии. Его понимание, его проницательность кажутся почти сверхъестественными. Решив, что это пойдет мне на пользу, я обстоятельно изучил его книги и заметил, что в них все женщины без исключения — очаровательные блестящие создания, обладающие тонким умом леди Уортли Монтегю и мудростью Джордж Элиот. Не все они положительные, но все до единой умны и обворожительны. И я пришел к выводу, что леди-критики правы: он действительно понимает женщин. Но вернемся к нашему краткому содержанию.

Как выяснилось, вторая глава переносит нас в Йоркшир, где «Бэзил Лонглит, типичный молодой англичанин, недавно вернулся из колледжа домой и поселился там со своей вдовствующей матерью и двумя сестрами. У них чудесная семья».

Скольких сложностей избежали автор и читатель. «Типичный молодой англичанин»! Автор, наверное, скрупулезно написал не меньше пяти страниц, но три слова помощника редактора куда ярче представили мне героя. Я просто вижу, как он весь сияет после воды и мыла. Вижу его ясные голубые глаза, белокурые тугие завитки; природная кудрявость сильно раздражает его самого, но привлекает окружающих. Вижу открытую улыбку победителя. Он «недавно вернулся домой из колледжа». Это говорит мне, что он первоклассный игрок в крикет; первоклассный гребец; несравненный хавбек; плавает, как капитан Уэбб; он в числе лучших игроков в теннис; его удар с полулета в пинг-понге отразить не удалось никому. Но это почти ничего не говорит мне о его умственных способностях. В его описании, как «типичного молодого англичанина», недостает информации именно по этому вопросу. Остается предположить, что у американской девушки с «неуловимым выражением лица» их хватит на двоих.

«У них чудесная семья». Помощник редактора этого не сказал, но мне кажется, что обе сестры — это «типичные английские девушки». Они ездят верхом, стреляют, готовят, сами шьют себе платья, обладают здравым рассудком и любят пошутить.

Третья глава «пронизана настроениями местного состязания по крикету».

Спасибо, мистер помощник редактора. Чувствую, что я обязан вас поблагодарить.

В четвертой Урсула Барт (я уже начал за нее волноваться) появляется снова. Она поселяется у очень кстати подвернувшейся леди Мэри в Йоркшире и однажды утром случайно встречается с Бэзилом во время прогулки верхом. Вот в чем преимущество иметь героиней американскую девушку. Она как британская армия: идет куда хочет и делает что хочет.

В главе шестой кое-что происходит: «Бэзил возвращается домой в сумерках и в уединенном месте на вересковой пустоши замечает Урсулу Барт, серьезно беседующую о чем-то с грубого вида незнакомцем. Ступая по мягкой почве, он незаметно приближается к ним и, не в силах удержаться, подслушивает последние слова Урсулы, обращенные к зловещего вида незнакомцу: «Я снова должна вас увидеть! Завтра вечером. В половине десятого! У входа в разрушенное аббатство!» Кто он такой? И почему Урсула должна снова увидеться с ним в такое время в таком месте?»

И тут, прочитав какие-то двадцать строчек, я причаливаю, если можно так выразиться, к началу седьмой главы. Почему не приступаю к ее чтению? Меня испортил помощник редактора.

«Вы ее прочли, — хочется мне сказать ему. — Расскажите мне завтра утром, о чем идет речь. Кто такой этот грубиян? Почему Урсула хочет снова с ним встретиться? Зачем выбирать такое продуваемое сквозняками место? Почему в половине десятого вечера — это наверняка крайне неудобное время для обоих? Почему я должен продираться через три с половиной колонки седьмой главы? Это ваша работа! За что вам платят деньги?»

Но боюсь, подобный поступок приведет к тому, что часть публики начнет требовать сокращенных романов. Какой деловой человек будет тратить целую неделю, вечерами читая книгу, если славный добрый помощник редактора готов за пять минут рассказать ему, о чем в ней идет речь!

И тогда наступит день — я это чувствую — когда деловой редактор скажет себе:

— Черт побери, какой мне смысл платить одному человеку за то, что он напишет историю в шестьдесят тысяч слов, а другому за то, что он ее прочитает и снова перескажет, но уже в шестнадцать сотен слов!

От нас будут ждать романов, главы в которых не превышают двадцати слов. Короткие рассказы сведутся к формулировке: «Маленький мальчик. Пара коньков. Сломавшийся лед, райские врата». Раньше автор, получивший задание написать в рождественский номер трагическую историю о ребенке в этом жанре, потратил бы на это пять тысяч слов. Лично я бы начал с предыдущей весны, чтобы предоставить читателю возможность за лето и осень свыкнуться с мальчиком. Это был бы подходящий мальчик, из тех, которые несутся прямиком к самому тонкому льду. Он бы жил в коттедже. Я бы растянул описание коттеджа на две страницы: овощи, растущие в огороде, вид от парадной двери. Вы бы узнали этого мальчика до того, как я с ним покончу, — чувствовали бы, что знаете его всю жизнь. Я бы поведал вам о его затейливых высказываниях, его детских мыслях, его великих устремлениях. Из отца можно было бы выжать немного юмора, а из раннего девичества матери — немало прелестных строк. Для льда мы бы выбрали таинственное озеро в лесу, по слухам, с привидениями. Мальчик бы обожал стоять на берегу в сумерках, слышал бы взывающие к нему странные голоса: вы бы сразу почувствовали — надвигается что-то страшное.

Вот сколько всего тут можно сделать. И мысль о том, что такой сюжет пропадет в восьми-девяти словах, меня по-настоящему возмущает.

А что станется с нами, писателями, если в литературу придет эта новая мода? Нам платят за длину рукописей по ставкам от полукроны (и выше) за тысячу слов, и говорили, что в случае с такими, как Дойл и Киплинг, речь идет о фунтах. Как мы будем жить с романов, стоимость газетной серии на которые для большинства из нас составит четыре шиллинга девять пенсов?

Этого делать нельзя. И не нужно говорить мне, что вы не видите причин, по которым мы должны жить. Это не ответ. Речь идет исключительно о деловом подходе.

А как насчет прав на книги? Кто будет покупать романы в три страницы? Их начнут печатать в виде брошюр и продавать по пенни за дюжину. Мария Корелли и Холл Кейн (если то, что я о них слышал, правда), возможно, смогут заработать десять — двенадцать шиллингов в неделю. Но как же мы, все остальные? Вот это меня и беспокоит.

© Перевод И. Зыриной

Должны ли солдаты быть вежливыми?

Однажды я хотел провести мирную и приятную зиму в Брюсселе, работая и совершенствуя ум. Брюссель — город живой и веселый, и думаю, у меня бы получилось, если бы не бельгийская армия. Бельгийская армия преследовала меня и постоянно беспокоила. Судя по собственному опыту, я должен сказать, что это хорошая армия. Наполеон утверждал, что врагу ни в коем случае нельзя давать возможность ускользнуть от вас — он никогда, ни на одно мгновение не должен почувствовать, что оторвался от вас. Не могу сказать, какую тактику избрала бы бельгийская армия при других условиях, но лично против меня она избрала именно этот план и воплощала его с успехом, поражающим даже меня.

Оказалось, что избежать бельгийской армии совершенно невозможно. Я выбирал самые спокойные и самые неподходящие для нее улицы, выбирал самое разное время — раннее утро, день, поздний вечер. Случались моменты неистового восторга — когда я воображал, что сумел улизнуть. Я ее нигде не видел и не слышал.

— Теперь-то, — говорил я себе, — теперь у меня есть пять минут мира и покоя.

Я отнесся к ней несправедливо: она меня обгоняла. Приблизившись к следующему углу, я уже слышал барабанную дробь, и не успевал пройти и четверти мили, как она начинала меня по-настоящему преследовать. Я запрыгивал в трамвай и ехал несколько миль, а затем, решив, что оторвался, продолжал прогулку. Пять минут спустя мне на пятки наступало другое подразделение. Я прокрадывался домой, а бельгийская армия продолжала преследовать меня, не прекращая ликующе барабанить. Покоренный, опозоренный, навеки растеряв свою сдержанность и гордость, я пробирался в свою комнату и плотно закрывал за собой дверь. Только тогда победоносная бельгийская армия возвращалась в свои казармы.

И если бы они преследовали меня с оркестром! Я люблю оркестры. Я мог бы бездельничать напротив гарнизона, слушая, как играет оркестр, и не имел бы ничего против, если бы она следовала за мной с оркестром. Но похоже, бельгийская армия не любит оркестры. У нее есть только барабан. И даже не настоящий барабан — не то, что я называю барабаном. Это детский барабанчик, из тех, на каком когда-то играл я сам до тех пор, пока его у меня не отняли и не пригрозили, что, если услышат еще хоть один звук, этот барабан разобьют прямо о мою голову. С таким барабаном трусливо расхаживают взад-вперед, когда тебя некому остановить. Никто не рискнет играть на нем, если рядом твоя мать. На нем даже не играют, просто ходят и лупят по нему маленькой палочкой. Здесь нет мелодии, здесь нет никакого смысла. Он даже ритм не выдерживает! Поначалу, услышав его издалека, я думал, что это барабанит какой-нибудь уличный мальчишка, которому полагается быть в школе или заниматься делом, качая в коляске младенца, и я прятался в темных дверных проемах с твердым намерением выскочить оттуда и надрать ему уши, когда он пойдет мимо. К моему изумлению, в первую же неделю я обнаружил, что это бельгийская армия. Видимо, она приготовляла себя к «ужасам войны» и тем самым превращала меня в человека, готового добиваться мира любой ценой.

Мне говорят, что эти армии необходимы для сохранения спокойствия в Европе. Но я готов пойти на риск случайной заварушки. Не может ли кто-нибудь сообщить им, что они давно вышли из моды с этими своими перьями, да еще и увешанные скобяными изделиями, — взрослые мужчины, которых нельзя отправить на прогулку без сопровождения нескольких опекунов, дующих в жестяной свисток и лупящих в игрушечный барабан, чтобы удержать их в строю и не дать разбежаться в разные стороны: можно подумать, что это цыплята! Орда солдат с котелками, мисками и скатками, и все эти смертоносные штуки привязаны к ним и брякают в такт мелодии, невольно наводя на мысль о Белом Рыцаре, которого Алиса встретила в Стране чудес. Мне кажется, что для практических целей — чтобы сражаться за свою страну или сражаться за чью-то еще страну, что, в общем-то говоря, куда более популярно, — очень важно, чтобы определенная часть населения умела хорошо стрелять из ружья. Каким образом умение ровно стоять в шеренге и выворачивать носки поможет вам в современных условиях ведения войны? Это один из тех вопросов, который не в состоянии постичь мой интеллект.

В Средние века, когда сражались врукопашную, один на один, совместные точные движения, вероятно, были преимуществом. Когда армии были всего лишь железными машинами, выполняющими простую задачу — стереть противника с лица земли, нанесение одновременного удара тысячью рук входило в условия игры. Но сейчас, когда мы стреляем из укрытия бездымным порохом, мозги, а не грубая сила, индивидуальное мышление, а не объединенная сплоченность — вот результат, к которому, вне всякого сомнения, нужно стремиться. Не может ли кто-нибудь, как я уже предложил, объяснить военным, что в наши дни место муштрующего сержанта в каком-нибудь музее антиквариата, под стеклянным колпаком?

Когда-то я жил неподалеку от казарм Гайд-парка и много наблюдал за методами такого сержанта-муштровика. Говоря в общих чертах, это был тучный мужчина с походкой самодовольного голубя. А голос его представлял собой одну из самых экстраординарных вещей в природе: тот, кто мог отличить его от собачьего лая, считался бы большим умником. Мне говорили, что рядовым после некоторой практики это удавалось, но лично я в этом очень сомневаюсь. Во времена, о которых идет речь, у меня был прекрасный пес, ретривер, и мы с ним иной раз развлекались, наблюдая за тем, как мистер Сержант муштрует свой взвод. Как-то утром он минут десять выкрикивал свои обычные «Гав, гав, гав!» — и все шло неплохо. Внезапно, и явно к его огромному изумлению, взвод повернулся к нему спиной и замаршировал в сторону Серпентайна.

— Стоять! — заорал сержант, едва негодование позволило ему говорить.

К счастью, это случилось вовремя и спасло подразделение от водной могилы. Взвод остановился.

— Кто, черт, и дьявол, и все остальные вас побери, велел вам это сделать?

Взвод выглядел растерянным, однако никто не произнес ни слова, и все вернулись на место. Минуту спустя произошло ровно то же самое. Я на самом деле думал, что сержант взорвется, и уже приготовился бежать в казармы за медицинской помощью. Но припадок прошел, и, взывая о помощи к объединенным силам небес и преисподней, сержант начал опрашивать взвод, одного солдата за другим, требуя сообщить ему причину, по которой они пренебрегли его командами и решили упражняться самостоятельно.

В этот момент Колумб снова гавкнул, и на сержанта снизошло озарение.

— Будьте добры, уйдите, сэр, — обратился он ко мне. — Как я могу обучать своих людей, если ваш пес каждые пять минут вмешивается?

И это не единственный случай. Бывали и другие. Мой пес как будто бы все понял и начал получать от этого удовольствие. Иной раз, встретив солдата, гуляющего со своей милой, Колумб из-за моих ног неожиданно гавкал. Солдат тотчас же оставлял свою девушку и невольно начинал выполнять военные приемы.

Представители военного министерства обвинили меня в том, что я нарочно натренировал свою собаку. Но я его не тренировал: этот голос дан ему природой. Я предложил представителям военного министерства не ругать моего пса за то, что он разговаривает на своем языке, а вместо этого научить своих сержантов говорить по-английски.

Однако они ничего не хотели понимать, в воздухе запахло неприятностями, и, не желая менять квартиру, я предпочел расстаться с Колумбом. Я уже видел, к чему клонит военное министерство, и вовсе не хотел, чтобы на меня переложили ответственность за неэффективность британской армии.

Лет двадцать назад Лондон переживал довольно мятежный период, и законопослушных граждан призвали вступать в ряды дополнительных констеблей. Я был молод, и надежда принять участие в подавлении общественных беспорядков казалась мне куда привлекательнее, чем сейчас. Однажды воскресным утром в компании пяти-шести сотен других более или менее респектабельных горожан я оказался на муштровочном плацу в казармах Олбани-стрит. Власти считали, что мы лучше сможем охранять собственные дома и защищать жен и детей, если прежде всего научимся по команде поворачивать «глаза вправо» или влево и маршировать, выставив большой палец. Соответственно, чтобы проинструктировать нас по этим вопросам, был назначен муштровочный сержант. Он вышел из столовой, утирая рот и, согласно правилам, похлопывая себя по ноге дубинкой. Но по мере приближения к нам выражение его лица менялось. Мы были дородными напыщенными джентльменами, причем большинство в сюртуках и цилиндрах. Сержант неплохо умел подладиться к обстановке; мысль браниться и орать на нас его покинула, а вместе с ней и счастливый настрой. Он расслабил одеревеневшую спину, подошел к нам с почтительным видом и заговорил на языке светского общения.

— Доброе утро, джентльмены, — произнес сержант.

— Доброе утро, — отозвались мы.

Возникла пауза. Сержант переступил с ноги на ногу. Мы ждали.

— Ну, джентльмены, — с приятной улыбкой сказал сержант, — как вы отнесетесь к тому, чтобы встать в строй?

Мы согласились. Он показал, как это делается, и критическим взглядом окинул наш последний ряд.

— Немного вперед, номер третий, если вы не против, сэр, — предложил он.

Номер третий, важного вида джентльмен, шагнул вперед.

Сержант критическим взглядом окинул наш первый ряд.

— Чуть-чуть назад, если вы не против, сэр, — предложил он третьему джентльмену с конца.

— Не могу, — объяснил третий джентльмен. — Все, что я могу, — это оставаться там, где стою.

Сержант критическим взглядом посмотрел между рядами.

— Ага, — произнес он. — Кое у кого из нас широковатая грудь. Мы раздвинемся еще на фут, джентльмены, будьте любезны.

И муштра продолжалась в такой приятной манере.

— А теперь, джентльмены, давайте попробуем немного походить. Шагом марш! Благодарю вас, джентльмены. Простите за беспокойство, но теперь придется побежать — разумеется, я имею в виду, вперед. А если вы в самом деле не против, мы сейчас увеличим скорость в два раза. Стойте! Если в следующий раз вы сумеете чуть лучше придерживаться рядов, это произведет более внушительное впечатление — если вы понимаете, о чем я. Умение правильно дышать приходит с практикой.

Если это вообще необходимо делать, то почему бы не делать именно таким образом? Почему бы сержанту не обращаться к новобранцам вежливо:

— Ну что, юнцы, все готовы? Не торопитесь: ни к чему превращать в изнурительный труд то, что должно стать удовольствием для всех нас. Вот это правильно, это просто очень хорошо — с учетом, что вы пока еще новички. А вот ваша осанка оставляет желать лучшего, рядовой Булли-бой. Прошу извинить за переход на личности, но у вас с рождения коленки вывернуты внутрь? Или вы, приложив некоторые усилия, сумеете чуть меньше походить на марионетку, у которой ослабли все веревки? Благодарю, это уже лучше. Понимаю, все эти мелочи кажутся вам банальными, но все же мы можем хорошенько постараться, после чего будем выглядеть наилучшим образом…

…Вам не нравятся ваши сапоги, рядовой Монморанси? О, прошу прощения. Судя по тому, как вы наклонились и посмотрели на них, я подумал, что, возможно, их внешний вид показался вам неудовлетворительным. Это моя ошибка.

…Вы страдаете несварением желудка, бедняга? Принести вам немного бренди? Это не несварение? Тогда что с вашим животом? Почему вы пытаетесь его спрятать? Тут нечего стыдиться. У нас у всех он есть. Пусть выпячивается, приятель. Давайте взглянем на него.

С помощью нескольких добрых слов выстроив всех в ряд, он приступит к рекомендации полезных для здоровья упражнений:

— На плечо! Хорошо, джентльмены, очень хорошо для начала. И все же, если позволите мне некоторую требовательность, еще не безупречно. Этот прием сложнее, чем вы можете себе представить, джентльмены. Позвольте указать рядовому Генри Томпсону, что мушкет, лежащий на плече под прямым углом, способен причинить неудобство джентльмену позади. Я уверен, что даже с точки зрения собственного удобства рядовому Томпсону лучше следовать в этом вопросе обычным традициям.

…Хотелось бы также заметить рядовому Сент-Леонарду, что мы тут собрались не для того, чтобы учиться балансировать тяжелым мушкетом на вытянутой ладони. Представление с мушкетом рядового Сент-Леонарда бесспорно талантливо, но не для войны.

…Поверьте, джентльмены, этот прием следует тщательно отработать, и вряд ли индивидуальные усилия приведут к заметному улучшению. Пусть нашей целью станет единообразие. Это скучно, зато безопасно. А теперь, джентльмены, еще разок!..

Строевой плац превратится в источник невинного наслаждения тысяч. Выражение «офицер и джентльмен» обретет смысл. Я, пожалуй, со всем своим почтением решусь презентовать эту скромную идею вниманию Пэлл-Мэлл.

Ошибка нашего военного в том, что он слишком много учится, читает слишком много исторической литературы и слишком склонен к размышлениям. Если бы вместо всего этого он огляделся вокруг, он бы заметил, что все меняется. Кто-то сказал британскому военному, что победа при Ватерлоо ковалась на спортивных площадках Итона. Так что он отправляется в Итон и занимается там спортом. В один из дней его призовут, чтобы сражаться еще на одном Ватерлоо, а потом — когда будет слишком поздно — объяснят, что эта победа ковалась не на спортивных площадках, а в классной комнате.

С холма на старой равнине Ватерлоо можно составить представление о том, как проходили битвы в прежних условиях. Остальные поля сражений в Европе быстро исчезают: полезная голландская капуста, как с вполне оправданным удовлетворением заметил бы Карлейль, скрывает следы ребяческого безрассудства человечества. Вы увидите сапожников, радостно ремонтирующих обувь, и женщин, весело обменивающихся сплетнями у корыта там, где, согласно путеводителю, сто лет назад тысяча человек, одетых в голубое, и тысяча человек, одетых в красное, накинулись друг на друга, как вздорные фокстерьеры, и растерзали друг друга насмерть.

Но поле Ватерлоо почти не изменилось. Гид, чей дедушка принимал участие в битве (поразительно, какое число дедушек сражалось при Ватерлоо: должно быть, там имелись целые полки, составленные исключительно из дедушек), обратит ваше внимание на все те места, где начинались атаки, покажет каждое все еще существующее возвышение, за которым, скорчившись, пряталась пехота. Все событие началось и закончилось на участке земли размером чуть больше квадратной мили. Можно понять все преимущества, извлекаемые из безупречной работы военной машины: использование эшелонов, назначение соединенных батальонов, передвижения центра, левого фланга и правого фланга. Возможно, тогда имеет смысл (если война вообще имеет смысл, в чем взрослые разумные люди начинают сомневаться) потратить два года на муштру солдат, обучая их гусиному шагу. Но в двадцатом веке учить солдат маневрам Тридцатилетней войны так же бессмысленно, как оснащать броненосные корабли парусами.

Однажды я следовал за ротой волонтеров, марширующих из Саутуорка через мост Блэкфрайарз к Темплу. У подножия Ладгейт-Хилл их офицер, молодой, но добросовестный джентльмен, скомандовал: «Налево кругом!» Авангард мгновенно повернул в узкий переулок (я забыл его название), который привел бы их в угодья кармелитов, где они скорее всего пропали бы навеки. Пришлось остановить всю роту, велеть повернуться кругом через правое плечо и вернуться на сотню ярдов назад. Затем последовала команда «Шагом марш!», авангард рванул через Ладгейт-серкус и направился к мясному рынку Смитфилд.

Тут юный офицер сдался, перестал вести себя, как военный, и заговорил разумно.

— Не сюда! — закричал он. — Вверх по Флит-стрит и через Миддл-Темпл!

И без дальнейших сложностей армия будущего направилась своим путем.

© Перевод И. Зыриной

Должны ли быть правдивыми рассказы?

Когда-то давно обеспокоенный папаша (годы шли, а семейные расходы не уменьшались) спросил одну очаровательную юную леди с хорошим вкусом, кто из многочисленных и вполне подходящих молодых людей, искавших ее расположения, нравится ей больше всего.

Все они были такими славными! Она никак не могла выбрать из них кого-то одного. Вот если б можно было выйти замуж сразу за нескольких… но это, насколько она понимала, неосуществимо.

Мне кажется, что я напоминаю ту юную леди, не столько очарованием и красотой, сколько сомнениями, когда меня спрашивают о моем любимом писателе или любимой книге. Все равно что спросить кого-нибудь про любимое блюдо. Бывают случаи, когда хочется только яйцо и чашку чаю. А в другой раз мечтаешь о копченой селедке. Сегодня требуешь омаров, а завтра понимаешь, что видеть больше этих омаров не желаешь, и вознамериваешься сесть на диету из хлеба, молока и рисового пудинга. Спросите меня внезапно, предпочитаю ли я мороженое супу или бифштекс икре, и я приду в полное замешательство.

Возможно, существуют читатели, интересующиеся только одним видом литературной диеты. Но я — человек больших аппетитов, чтобы меня удовлетворить, нужно много авторов. Случается настроение, когда мне приятна свирепая сила сестер Бронте. Окунаешься в беспросветное уныние «Грозового перевала», как в низкое небо ненастной осени. Вероятно, книга кажется чудом частично потому, что ты знаешь — писательница была изящной, хрупкой, юной девушкой. Невольно гадаешь, что бы она смогла сделать в будущем, проживи она достаточно, чтобы обрести более широкий жизненный опыт? Или же природа поступила правильно, так скоро забрав у нее из руки перо, к вящей ее славе? Ее подавляемая страстность скорее подходила запутанным проселочным йоркширским тропинкам, чем более открытым, возделанным жизненным полям.

Между этими двумя книгами нет особой схожести, но стоит вспомнить Эмили Бронте, и мои мысли всегда перескакивают на Олив Шрейнер[30]. Перед нами еще одна юная девушка с голосом сильного мужчины. Олив Шрейнер, к счастью, еще жива, но я сомневаюсь, что она когда-нибудь напишет книгу, напоминающую нам ее первое произведение. «История африканской фермы» не та работа, которую можно повторить. В последнее время в литературе мы совершили прорыв. Я отлично помню бурю негодования, с которой приняли «Историю африканской фермы» миссис Гранди и ее тогда многочисленные, но теперь, к счастью, исчезающие последователи. Они кричали, что эту книгу нельзя давать в руки молодым мужчинам и женщинам. Но руки тех молодых мужчин и женщин протянулись и схватили книгу, как свое спасение. Вообще весьма забавна эта мысль миссис Гранди, что юноши и девушки совсем не должны думать — и любую литературу, шагнувшую за рамки условностей, следует от них спрятать.

Бывают времена, когда я с удовольствием скачу галопом сквозь историю на метле сэра Вальтера. А в другие дни приятно сидеть, беседуя с мудрой Джордж Элиот. С ее садовой террасы я смотрю вниз на Лоумшир, на его таких обычных жителей, а она своим негромким низким голосом рассказывает мне об их пылких сердцах, бьющихся под бархатными куртками и кружевными воротниками.

Можно ли не любить Теккерея, умнейшего, милейшего человека, несмотря на то что его слегка подозревают в снобизме? Есть что-то умилительное в ужасе этого славного человека перед снобизмом, которого он отнюдь не чужд и сам. Нет ли в этом некоторого жеманства, невольно порожденного его застенчивостью? Герои и героини Теккерея все до единого люди утонченные — достойная компания для его благородных читателей обоего пола. Слишком часто ливрея для него и есть человек. Даже под накладными икрами Джимса де ля Плюша скрываются человеческие ноги, но Теккерей так и не сумел заглянуть глубже шелковых чулок. Теккерей жил и умер в Клубленде[31]. Кажется, что мир его был ограничен Темпл-Баром с востока и Парк-лейн с запада; но он показал нам все то хорошее, что имелось в Клубленде, и ради тех великих джентльменов и милых леди, которых его добрые глаза отыскали в этом ограниченном районе, не слишком перенаселенном великими джентльменами и милыми леди, давайте будем относиться к нему с уважением.

«Том Джонс», «Перигрин Пикль» и «Тристрам Шенди» — книги, которые пойдут человеку на пользу, если читать их с умом. Они учат тому, что литература, если хочет быть жизненной силой, должна охватывать все стороны жизни и что нам мало помогут наши глупые притязания на то, что мы во всем безупречны и ведем безукоризненную жизнь, что только придуманные негодяи из литературных произведений сворачивают с пути добродетели.

Вот вопрос, который следует учитывать как сочинителям, так и покупателям придуманных историй. Если считать литературу всего лишь развлечением для праздных часов, то чем меньше она связана с жизнью, тем лучше. Смотрясь в правдивое зеркало природы, мы вынуждены размышлять, а когда мысль входит в окно, самоуспокоение выходит в дверь. Должны ли роман или пьеса призывать нас задуматься над проблемами существования или достаточно просто ненадолго увести нас с пыльной дороги реального мира на чудесные луга страны грез? Если лишь последнее, то пусть наши герои и героини будут не тем, чем являются мужчины и женщины, а тем, чем они должны быть. Пусть Анжелина будет безупречна, а Эдвин всегда прав. Пусть даже в последней главе добродетель восторжествует над подлостью, и давайте считать, что свадьба дает ответы на все вопросы сфинкса.

Как приятны те сказки, где принц всегда отважен и красив; где принцесса всегда лучше и прекраснее всех принцесс на свете; где порочных людей распознаешь с первого взгляда по их уродству и гадкому характеру, а значит, и ошибку совершить невозможно; где добрые феи непременно могущественнее злых; где мрачные тропы всегда ведут к чудесным дворцам; где дракон обязательно побежден, а благонравные мужья и жены могут рассчитывать на долгую и счастливую жизнь. «Нас манит суеты избитый путь»[32], и мудрость в том, чтобы время от времени ускользать с него в мир сказок. Но увы, жить там мы не можем, и знакомство с его географией мало помогает, когда мы возвращаемся в страну суровой реальности.

Разве не требуются нам оба вида литературы? Право же, давайте мечтать летними ночами о нежных влюбленных, кого Пак кружными тропинками ведет к счастью; о добродетельных герцогах — таких можно отыскать в волшебной стране; о роке, побежденном верой и добротой. Но разве нельзя нам в более серьезном настроении искать удовольствия в размышлениях о Гамлете или Кориолане? Почему бы Диккенсу и Золя не иметь своих балаганов на ярмарке тщеславия? Если литература должна не только развлекать, но и помогать нам, она обязана иметь дело с уродливым так же, как и с прекрасным; должна показывать нам себя — не такими, какими нам хочется казаться, а такими, какие мы есть на самом деле. Человека описывают, как животное, обладающее стремлением достичь небес и инстинктами, пустившими корни… где-то в другом месте. Что должна делать литература — льстить ему или помочь понять самого себя?

Полагаю, небезопасно говорить о ныне живущих авторах, за исключением разве что тех, кто так долго с нами, что мы начали забывать, что они не принадлежат прошлому. Разве наша поверхностная критика, всегда так ловко замечающая огрехи очевидные, вроде прыщей на красивом лице, когда-либо относилась справедливо к несомненному гению Уиды[33]? Ее гвардейцы «балуются» с едой. Ее лошади выигрывают дерби третий год подряд. Ее избалованные женщины швыряют в Темзу персики стоимостью гинея за штуку из окон «Звезды и подвязки» в Ричмонде. Учитывая, что расстояние там примерно триста пятьдесят ярдов, это хороший бросок. Так ведь книги стоит читать не потому, что в них нет нелепостей. Уида обладает силой, нежностью, правдивостью, страстью, а за такие качества писателю можно простить куда большие грехи, чем те неточности, в которых обвиняют Уиду. Но таков метод нашей жалкой критики. Она смотрит на художника, как Гулливер на дам Бробдингнега. Она слишком мала, чтобы видеть их целиком, — родинка или бородавка закрывают ей весь обзор.

Почему так мало читали Джорджа Гиссинга? Если жизненная достоверность является ключом к литературному успеху, продажи книг Гиссинга должны были исчисляться миллионами, а не сотнями.

Разве литературный талант Марка Твена, уж не говоря о его юморе, принимали в литературных кругах так, как следовало? «Гек Финн» остался бы великим произведением даже в том случае, если бы в нем от начала до конца не было бы ни одного смешного места. Среди индейских и некоторых других примитивных племен утрата соплеменником одного из пяти чувств оборачивалась для него преимуществом, он считался личностью, превосходящей всех остальных. Так и среди читателей-англосаксов: если человек хочет, чтобы его литературные таланты оценили, у него должно отсутствовать чувство юмора. Мне в голову приходят несколько забавных примеров современного литературного успеха, основанного преимущественно на этом недостатке.

Я люблю всех этих писателей, но такой разносторонний вкус нынче почитается за отсутствие всякого вкуса. Говорят, что если ты любишь Шекспира, значит, непременно должен ненавидеть Ибсена; что невозможно ценить Вагнера и при этом терпимо относиться к Бетховену; что если находишь достоинства у Доре, значит, не способен понимать Уистлера. Но как можно сказать, какой роман у меня самый любимый? Я могу только спросить себя, какой ярче всего остался у меня в памяти, к какой книге я прибегаю чаще, чем к другой, в те приятные полчаса перед тем, как прозвонит колокольчик к обеду, когда, да простит меня добрейший мистер Смайлз, нет смысла думать о работе.

Осмотрев свои книги на полках, я обнаружил, что из всех романов наиболее потрепан «Дэвид Копперфилд». Я листаю его загнутые страницы, читаю знакомые заголовки: «У мистера Микобера затруднения», «Мистер Микобер в тюрьме», «Я влюбляюсь в Дору», «Мистер Баркис уходит с приливом», «Моя девочка-жена», «Трэддлс в гнездышке из роз», и передо мной открываются страницы моей собственной жизни. Столько печалей, столько радостей переплелось в моей душе с каждой из этих глав! Тот день… как ясно он мне вспоминается, когда я читаю о сватовстве Дэвида, а вот смерть Доры стараюсь пропустить. Бедная хорошенькая миссис Копперфилд у ворот, поднявшая вверх свое дитя, всегда связывается у меня в памяти с криком младенца, которого я так долго ждал. Несколько недель спустя я обнаружил книгу, лежавшую переплетом вверх, все на том же кресле, куда так поспешно положил ее.

О вы, мои старые друзья, как часто прятался я от своих забот в вашей славной компании! Пегготи, золотая душа, взгляд твоих добрых глаз так греет меня. Наш общий друг, мистер Чарлз Диккенс, склонен, как нам всем известно, к чуть преувеличенным чувствам. Добрый малый, он не замечает недостатков в тех, кого любит, но вас, дорогая леди, если вы позволите называть вас этим титулом, которым так сильно злоупотребляют, он нарисовал правдивыми красками. Я хорошо вас знаю — ваше большое сердце, ваш пылкий нрав, вашу безыскусность, ваш человечный образ мыслей. Вы никогда не догадаетесь, чего стоите на самом деле, насколько лучше этот мир благодаря таким, как вы! Вы считаете себя совсем заурядной персоной, которая только и умеет, что печь булочки да штопать чулки, и если человек не юнец, только лишь раскрывший подслеповатые еще глаза, а муж, которого опыт научил замечать красоту, скрывающуюся за непримечательностью лиц, преклонит перед вами колени и поцелует вашу красную мозолистую руку, изумлению вашему не будет предела. Но это мудрый мужчина, Пегготи, понимающий, к чему можно отнестись беспечно, а за что ему следует благодарить Господа, создавшему красоту в столь разных формах.

Мистер Уилкинс Микобер и вы, лучшая из преданных жен, миссис Эмма Микобер, и перед вами я снимаю шляпу. Как часто ваша философия спасала меня, когда, подобно вам, страдал я под временным гнетом денежных затруднений; когда солнце моего благополучия скрывалось за темным горизонтом этого мира — одним словом, когда я тоже оказывался в стесненных обстоятельствах. И тогда я спрашивал себя, как бы поступили на моем месте Микоберы. И отвечал себе — они бы сели перед блюдом с барашком, зажаренным искусными руками Эммы, запили бы его пуншем, приготовленным сияющим Уилкинсом, и на время забыли бы обо всех своих невзгодах. И тогда я, прежде убедившись, что в карманах есть немного мелочи, заходил в ближайший ресторан и устраивал себе самое роскошное пиршество, на которое только хватало вышеупомянутой мелочи. А потом выходил из ресторана, чувствуя себя более сильным и вполне годным для дальнейшей борьбы. И — о чудо! Солнце моего благополучия выглядывало из-за туч и лукаво подмигивало, словно говоря: «Выше нос! Я тут, за углом!»

Веселые, никогда не падающие духом мистер и миссис Микобер, как смогла бы половина человечества взглянуть в лицо своей судьбе, если бы не добродушный, беззаботный характер таких, как вы? Мне нравится думать, что все ваши печали можно утопить в такой безобидной чаше с пуншем. Ваше здоровье, Эмма, и ваше, Уилкинс, и за здоровье ваших близнецов!

Пусть вы и такие же по-детски невинные люди легко перешагивают через камни, разбросанные на вашем пути. Пусть вам всегда что-нибудь подворачивается, дорогие мои! Пусть жизненные ливни всегда проливаются на вашу простодушную лысую голову легким апрельским дождиком, Микобер!

А ты, милая Дора? Позволь признаться, что я люблю тебя, хотя мои рассудительные друзья считают тебя глупой. Ах, глупенькая Дора, созданная мудрой Матерью-Природой, знающей, что слабость и беспомощность — это талисман, пробуждающий в мужчине силу и нежность, не волнуйся так сильно из-за устриц и недожаренного барашка, маленькая женщина. Вместо нас об этом позаботятся опытные простые кухарки за двадцать фунтов в год. Просто положи сюда свою глупенькую кудрявую головку, дитя. У таких, как ты, мы учимся мудрости. Глупые умники насмехаются над тобой. Глупые умники выдернули бы в саду все дурацкие лилии и ненужные розы и посадили на их место только полезную для здоровья капусту. Но садовнику видней, и он сажает бесхитростные недолговечные цветы, а глупые умники спрашивают его — зачем?

Доблестный Трэддлс с отважным сердцем и непокорными волосами; Софи, чудеснейшая из девушек; Бетси Тротвуд с мужскими манерами и женским сердцем; все вы приходили в мое убогое жилье, и это унылое место казалось мне светлее. В тяжелые часы ваши добрые лица смотрели на меня из тени, а добрые голоса подбадривали меня.

Малютка Эмли и Агнес, может быть, все дело в моем дурном вкусе, но я не разделяю восторга друга моего Диккенса по отношению к вам. Хорошие женщины Диккенса слишком хороши для ежедневного потребления. Эстер Саммерсон, Флоренс Домби, малютка Нелл — у вас нет недостатков, за которые вас можно любить.

Женщины Вальтера Скотта тоже были всего лишь раскрашенными буквами. Скотт лишь однажды нарисовал живую героиню — Кэтрин Ситон. Его остальные женщины — это всего лишь призы, которые герой должен получить в конце, вроде молочного поросенка или бараньей ноги, за которой деревенский парень взбирается на измазанный жиром столб. То, что Диккенс довольно правдиво умел нарисовать женщину, он доказал своей Беллой Уилфер и Эстеллой в «Больших надеждах». Но настоящие женщины никогда не пользовались популярностью в литературе. Читатели-мужчины предпочитают фальшивку, а читательницы-женщины возражают против правды.

С точки зрения художника «Дэвид Копперфилд», несомненно, лучшая работа Диккенса. Юмор в ней не такой громогласный, а пафос не слишком цветистый.

Одна из карикатур Лича представляет собой кебмена, мирно спящего в канаве.

— О, бедняжка, он заболел! — восклицает мягкосердечная женщина из толпы.

— Заболел? — негодующе возражает стоящий рядом мужчина. — Да ему досталось слишком много того, чего мне не хватило.

Диккенс слишком мало страдал от того, чего некоторым из нас досталось с избытком. Его произведения почти не встречали противодействия, способного пробудить его силу. Слишком часто его пафос сводился к банальности, и не от недостатка мастерства, а от недостатка тщательности. Сложно поверить, что этот популярный писатель, позволивший своей сентиментальности (или, точнее, сентиментальности публики) взять над собой верх в таких сценах, как смерть Поля Домби и малютки Нелл, — это тот же самый художник, что нарисовал смерть Сиднея Картона и Баркиса, который «не прочь». На мой взгляд, смерть Баркиса, наравне с кончиной полковника Ньюкома, один из самых совершенных образцов пафоса в английской литературе. Здесь нет никаких глубоких чувств. Он обычный старик, глупо цепляющийся за обычный сундук. Его простая жена и старые рыбаки стоят рядом и спокойно ждут конца. Диккенс не гонится за эффектом, но чувствуешь, как смерть входит, придавая всему достоинство, и от прикосновения ее руки глупый старый Баркис становится великим.

В Урии Гипе и миссис Гаммидж Диккенс рисовал типажи, а не характеры. Пекснифф, Подснап, Долли Варден, мистер Бамбл, миссис Гамп, Марк Тепли, Турвидроп, миссис Джеллиби — это все не характеры; они представляют собой олицетворение человеческих типов.

Нужно вернуться назад, к Шекспиру, чтобы найти писателя, который с помощью вымысла так обогатил человеческую мысль. И даже если дважды признать все огрехи Диккенса, все равно перед нами один из величайших писателей современности.

На свете никогда не существовало таких людей, как эти персонажи, созданные Диккенсом, говорит ваш жалкий критик. Но ведь ни Прометей, олицетворение силы человеческого духа, ни Ниоба, мать всех матерей, не являют собой правдивый портрет гражданина, которого можно часто встретить во время утренней прогулки по Афинам. Никогда не существовало Арденнского леса, хотя каждая Розалинда и каждый Орландо знают путь к поляне, очень напоминающей тамошние.

Должен сознаться, что Стирфорт, которым Диккенс так откровенно гордился, никогда меня не привлекал. Весьма напыщенный юноша. Худшее, что ему можно пожелать, — это женитьба на Розе Дартл и дальнейшая жизнь с матерью. Поделом ему, нечего быть таким привлекательным. Существование таких, как старик Пегготи и Хэм, в реальной жизни, конечно же, невозможно, их тоже следует принять за типажи. Этих братьев Чирибл, этих Китсов, Джо Гарджери, Боффинов, Гарландов, Джонов Пирибинглей мы воспринимаем как олицетворение всего доброго, что есть в человеке, — хотя в реальной жизни то количество добродетели, которое Диккенс зачастую так расточительно вкладывает в единственного индивидуума, более экономичная природа распределила бы на пятьдесят.

Подводя итоги, скажу, что «Дэвид Копперфилд» — это обычная история, рассказанная простым языком, и таковы все книги, оставшиеся в нашей памяти. Оригинальность стиля, художественные уловки могут угодить современным критикам, но главное в литературе — это история, которая заинтересует нас: мальчиков и девочек, мужчин и женщин. Это печальная книга, но это только добавляет ей очарования в наши печальные времена. Человечество приближается к старости, и мы наконец полюбили грусть, как друга, так долго бывшего рядом. В наши юные дни мы были веселы. Вместе с Улиссом и его гребцами мы радостно приветствовали как солнце, так и гром. В наших жилах текла красная кровь, мы смеялись, и истории наши были исполнены силы и надежды. А сейчас мы сидим, как старики, глядя на возникающие в огне камина лица, и истории, которые нам нравятся, — это грустные истории, похожие на прожитую нами жизнь.

© Перевод И. Зыриной

Существа, которые однажды станут людьми

Мне бы следовало любить Россию сильнее, чем сейчас, хотя бы ради немалого числа добрых друзей среди русских — я горжусь тем, что они у меня есть. На каминной полке у меня все время стоит большая квадратная фотография; она помогает мне держать голову достаточно высоко, чтобы продолжать заниматься литературной деятельностью. В центре снимка расположен аккуратно написанный по-английски адрес, и я честно признаюсь, что не устаю его перечитывать, а вокруг него — примерно сотня имен, которые я решительно не в состоянии прочесть, но, несмотря на странные буквы, я знаю, что это имена замечательных русских мужчин и женщин, которым года два назад пришла в голову добрая мысль отправить мне на Рождество эту карточку в качестве поддержки и одобрения.

Русский человек — одно из самых очаровательных созданий из всех живущих на земле. Если ты ему нравишься, он не колеблясь даст тебе об этом знать, и не только поступком, но тем, что, возможно, так же ценно в этом сером старом мире — великодушной пылкой речью.

Мы, англосаксы, склонны гордиться своей сдержанностью. Макс Аделер рассказывает историю одного мальчика, посланного отцом за хворостом. Мальчик воспользовался этим, чтобы исчезнуть, и не появлялся под родительским кровом больше двадцати лет. А затем вечером в дом к старикам вошел улыбающийся, хорошо одетый незнакомец и заявил, что он, их давно пропавший сын, наконец-то вернулся.

— Ну, не очень-то ты торопился, — проворчал старик, — и разрази меня гром, если ты не забыл про хворост.

Как-то раз я завтракал с одним англичанином в лондонском ресторане. Вошел какой-то человек и сел за столик неподалеку. Обернувшись, он встретился взглядом с моим приятелем, улыбнулся и кивнул.

— Прошу прощения, я отлучусь на минуту, — сказал мой приятель. — Должен поговорить с братом, мы не виделись с ним больше пяти лет.

Он доел суп, неторопливо вытер усы и только потом подошел к брату и обменялся с ним рукопожатием. Они немного побеседовали, и мой приятель вернулся ко мне.

— Уже и не надеялся снова его увидеть, — заметил мой приятель. — Он служил в гарнизоне в том месте в Африке — как это оно называется? — на которое напал Махди. Удалось бежать всего троим. Он всегда был счастливчиком, Джим.

— Но разве вы не хотите поговорить с ним подольше? — предложил я. — Мы-то с вами всегда сможем увидеться насчет нашего маленького дельца.

— О, все в порядке, — заверил меня он. — Мы как раз договорились, что встретимся завтра.

Я вспоминал об этой сцене, обедая как-то вечером с русскими друзьями в отеле «Санкт-Петербург». Один из собравшихся не виделся со своим кузеном, горным инженером, почти восемнадцать месяцев. Они сидели друг напротив друга, и не меньше дюжины раз за обед один из них вскакивал со своего места и бежал обнять другого. Они сжимали друг друга в объятиях, расцеловывали в обе щеки и снова садились с влажными от слез глазами. Такое поведение не вызывало никакого удивления среди их соотечественников.

Но гнев русского вспыхивает так же быстро и неистово, как любовь. В другой раз я ужинал с друзьями в одном из знаменитых ресторанов на Невском. Два джентльмена за соседним столиком вполне дружелюбно разговаривали — и вдруг вскочили на ноги и кинулись друг на друга. Один схватил бутылку с водой и мгновенно разбил ее о голову приятеля. Его противник в качестве оружия выбрал тяжелый стул красного дерева, отскочил назад, чтобы хорошенько размахнуться, и наткнулся на даму, пригласившую нас на ужин.

— Пожалуйста, аккуратнее, — сказала леди.

— Тысячу извинений, мадам, — отозвался незнакомец, с которого обильно текли вода и кровь, и, тщательно стараясь не помешать нам, проворно нанес удар, опрокинувший его противника на пол.

Появился полицейский, но не стал вмешиваться, а выбежал на улицу, чтобы поделиться радостными вестями с другим полицейским.

— Это обойдется им в кругленькую сумму, — заметил муж леди, спокойно продолжавший ужинать. — Неужели не могли немного подождать?

Это действительно обошлось им в кругленькую сумму. Не прошло и нескольких минут, как в ресторане появилось с полдюжины полицейских, и каждый потребовал свою долю. Затем они пожелали обоим соперникам доброго вечера и ушли, явно в прекрасном настроении, а оба джентльмена, обмотав головы влажными салфетками, снова сели за столик, и дружелюбная беседа, перемежающаяся смехом, потекла так же гладко, как и раньше.

На чужестранца они производят впечатление искреннего и непосредственного народа, но тебя не покидает ощущение, что под этим кроются грозные черты характера. Рабочие — правильнее было бы назвать их рабами — позволяют себя эксплуатировать с безропотным терпением умного животного, однако каждый образованный русский, с которым ты затрагиваешь эту тему, не сомневается, что грядет революция. Но говорит он с тобой об этом только за закрытыми дверями, потому что ни один русский не может быть уверен, что его слуги не шпионят для полиции. Однажды вечером мы разговаривали о политике с крупным русским чиновником в его кабинете, и тут вошла его старая экономка — седовласая женщина с мягким взглядом, работавшая у него больше восьми лет. К ней в доме относились почти как к другу. Он резко замолчал и сменил тему. Когда дверь закрылась, он объяснился:

— Лучше разговаривать о таких вещах, когда ты совсем один, — и засмеялся.

— Уж конечно, вы можете ей доверять, — возразил я. — Кажется, она всем вам очень предана.

— Куда безопаснее не доверять никому, — ответил он и продолжил с того места, где нас прервали. — Она надвигается, — сказал он. — Иногда я просто чую в воздухе кровь. Я старик и могу не дожить, но моим детям придется страдать — как и положено детям за грехи отцов. Мы превратили народ в грубую скотину, и, как грубая скотина, он накинется на нас, жестоко и не разбирая, кто прав, кто виноват. И правые, и виноватые одинаково падут перед ними. Но это должно случиться. Это необходимо.

Ошибка думать, что русские высшие классы противятся прогрессу мертвой стеной эгоизма. История России повторит историю Французской революции с одной только разницей: русские образованные классы, мыслители, толкающие вперед невежественную массу, делают это с открытыми глазами. Там не будет Мирабо, не будет Дантона, пришедших в смятение от людской неблагодарности. Среди людей, работающих сегодня на революцию в России, есть государственные деятели, солдаты, женщины благородного происхождения, богатые землевладельцы, процветающие торговцы, студенты, знакомые с уроками истории. Они не заблуждаются насчет слепого монстра, в которого пытаются вдохнуть жизнь. Они знают — он их уничтожит, но вместе с ними он уничтожит несправедливость и тупость, которую они ненавидят больше, чем любят себя.

Русский крестьянин, восстав, окажется куда ужаснее и безжалостнее, чем французы в 1790 году. Он менее умен и более жесток. Во время работы он поет дикую грустную песню, этот русский скот. Он поет ее хором на причале, когда тащит тяжелый груз, поет ее на фабрике, поет в бесконечной безрадостной степи, когда жнет зерно, которое вряд ли будет есть. Это песня о хорошей жизни, какую ведут его хозяева, о пирах и гуляньях, о смехе их детей, о поцелуях их влюбленных.

Но последняя строчка каждого куплета всегда одинакова. Если попросить русского перевести ее, он пожмет плечами.

— О, это значит, — скажет он, — что однажды время тоже настанет.

Это душераздирающий, западающий в память рефрен. Его поют в гостиных Москвы и Санкт-Петербурга, и каким-то образом светская беседа и смех затухают, и тишина, как ледяное дыхание, входит в закрытые двери и окутывает все. Это необычная песня, подобная завыванию утомленного ветра, и однажды она пронесется над страной, возвещая ужас.

Шотландец, встреченный мной в России, рассказал, как он, впервые оказавшись на должности управляющего крупной фабрики в Санкт-Петербурге, принадлежавшей его шотландским нанимателям, совершил непреднамеренную ошибку, когда в первую неделю выдавал рабочим жалованье. Запутавшись в русских деньгах, он заплатил людям (каждому!) почти на рубль меньше. Обнаружив свою ошибку к следующей субботе, он все исправил. Рабочие приняли его объяснение абсолютно спокойно и никак не прокомментировали. Это его поразило.

— Но ведь вы не могли не заметить, что я заплатил вам меньше, — обратился он к одному из них. — Почему же не сказали мне?

— О, — ответил тот, — мы думали, вы положили эти деньги себе в карман, а если бы мы начали жаловаться, то нас бы уволили. Никто бы не поверил нашему слову против вашего.

Видимо, взяточничество настолько распространилось в России, что все классы принимают его как часть установленного хода вещей.

Друг подарил мне маленькую собачку ценной породы, и я хотел взять ее с собой. Перевозить собак в вагонах железной дороги строго запрещается. Перечень наказаний и штрафов за это изрядно меня напугал.

— О, все будет в порядке, — заверил меня друг. — Главное, чтобы у тебя в кармане лежало несколько рублей.

Я дал денег станционному смотрителю и проводнику и остался очень доволен собой. Но я не предвидел, что ждет меня дальше. Весть о том, что едет англичанин с собакой в корзинке и при деньгах, передали телеграфом по всему пути. Почти на каждой станции в вагон входил громадный железнодорожный служащий с саблей и в шлеме. Сначала они меня просто пугали — я принимал их по меньшей мере за фельдмаршалов. В мозгу замелькали образы Сибири. Волнуясь и дрожа, я дал первому золотой. Он тепло пожал мне руку; мне показалось, что он готов меня расцеловать. Не сомневаюсь, если бы я подставил ему щеку, он бы так и сделал. Следующего я испугался уже не так сильно. Насколько я понял, за пару рублей он меня благословил и, передав заботам Всевышнего, откланялся. Добираясь до границы с Германией, я совал деньги в эквиваленте английских шести пенсов людям в одежде и с выправкой генерал-майора. Видеть, как светлели их лица, получать прочувствованные благословения — о, эти деньги того стоят!

Но с человеком без рублей в кармане русская бюрократия вовсе не так обходительна. Заплатив еще несколько монет, я без всяких сложностей пронес собаку через таможню и на досуге осмотрелся. С полдюжины служащих в униформе изводили некоего несчастного субъекта, а он в ответ огрызался, и его худое лицо при этом морщилось; вся эта сцена напоминала травлю школьниками какой-нибудь голодной шавки. В его паспорте обнаружилось небольшое отступление от формы, как объяснил мне один пассажир, с которым мы успели сдружиться. Рублей в кармане у него не было, и его отсылали обратно в Санкт-Петербург (путь, занимающий около восемнадцати часов) в вагоне, в каком в Англии не стали бы перевозить даже быков.

Русским бюрократам это казалось хорошей шуткой, они то и дело заходили в зал ожидания, где он сидел, съежившись, в углу, смотрели на него и со смехом уходили. Раздражение уже ушло с его лица, сменившись тупым, вялым безразличием — такое выражение бывает у побитой собаки после того, как порка закончилась; она лежит неподвижно, уставившись большими глазами в пустоту, и ты не понимаешь, о чем она думает.

Русский рабочий не читает газет, не ходит в клуб, и все же кажется, что ему все известно. На берегах Невы, в Санкт-Петербурге, есть тюрьма. Говорят, теперь с этим уже покончено, но до совсем недавнего времени в ней имелась небольшая камера ниже уровня льда, и пленников, помещенных в нее, через день-другой уже никто не видел и никто о них ничего не знал, за исключением, вероятно, рыб в Балтийском море. Между собой русские говорят об этом: кучера, сидящие вокруг костра, работники в поле, выходящие из дома, едва забрезжит серый рассвет, фабричные рабочие, чей шепот заглушает грохот ткацких станков.

Несколько лет назад, зимой, я подыскивал себе в Брюсселе дом, и меня направили на маленькую улочку, отходившую от авеню Луиз. В доме со скудной меблировкой было множество картин, больших и маленьких. Они покрывали стены каждой комнаты.

— Эти картины здесь не останутся, я заберу их с собой в Лондон, — объяснила мне хозяйка, старая женщина изможденного вида. — Это все работы моего мужа, он устраивает выставку.

Приятель, направивший меня сюда, говорил, что женщина эта — вдова, последние десять лет живет в Брюсселе и сдает меблированные комнаты, с трудом сводя концы с концами.

— Вы снова вышли замуж? — полюбопытствовал я.

Она улыбнулась:

— Не снова. Я вышла замуж восемнадцать лет назад в России. Через несколько дней после свадьбы моего мужа выслали в Сибирь, и с тех пор я его не видела… Мне бы следовало поехать за ним, — добавила она, — но мы каждый год думали, что его освободят.

— И сейчас его освободили? — спросил я.

— Да, — ответила она. — На прошлой неделе. Он приедет ко мне в Лондон, и мы сможем закончить наш медовый месяц.

Она улыбнулась и на миг словно снова стала той юной девушкой, которой была когда-то.

В английских газетах я прочитал про выставку в Лондоне. Писали, что художник подает большие надежды. Так что, возможно, перед ним наконец открылся путь к карьере.

Природа сделала жизнь сложной для всех русских, как для богатых, так и для бедных. На берегах Невы, с ее малярийными, вызывающими инфлюэнцу туманами, кажется, что сам дьявол направлял Петра Великого.

— Покажи мне среди моих владений самое безнадежное и непривлекательное место, где можно построить город, — наверное, так молился Петр. И дьявол, обнаружив такое место там, где теперь стоит Санкт-Петербург, должно быть, вернулся к своему хозяину в прекрасном настроении.

— Думаю, дорогой мой Петр, я подыскал для тебя кое-что по-настоящему уникальное. Это ядовитое болото, где великая река вызывает сильные ветра и пронизывающие до костей туманы, а коротким летом ветер приносит много песка. Там ты сможешь объединить все недостатки Северного полюса и пустыни Сахары.

Зимой русские топят свои большие печи, тщательно утепляют окна и двери, и в такой парниковой атмосфере многие их женщины проводят шесть месяцев в году, не решаясь выйти из дома. Даже мужчины выходят только лишь изредка. Каждая контора, каждая лавка — это одна большая печь. У сорокалетних мужчин седые волосы и высохшая, как пергамент, кожа на лицах; женщины в тридцать уже старухи. Крестьяне в течение нескольких летних месяцев работают, почти не ложась спать, — сон они откладывают на зиму, когда запрутся в домах, как мыши в амбарах. Свои запасы еды и водки они хранят под полом. Они спят целыми днями, потом просыпаются, спускаются вниз за едой и снова спят.

Русские приемы длятся всю ночь. В соседней комнате есть кровати и диваны, на которых всегда спят с полдюжины гостей. Им довольно часа, после чего они вновь присоединяются к обществу, а их место занимают другие гости. Русский ест, когда ему захочется. Столы всегда накрыты, гости приходят и уходят. Раз в год в Москве бывает большой пир. Русский купец и его друзья садятся за стол рано утром. Им подают своего рода оладьи, толстые, сладкие, горячие. Пир тянется много часов, и честолюбивый русский купец старается съесть больше, чем его сосед. За время пира человек может съесть пятьдесят — шестьдесят таких оладий, а результатом бывает до дюжины похорон.

Мы в свойственной нам высокомерной манере называем их нецивилизованными людьми, но они еще молоды. Российская история насчитывает всего-то каких-нибудь три сотни лет. Я склонен думать, что они нас переживут. Их энергия, их интеллект (когда они вдруг проявляются) просто чудовищны. Я знавал русского, выучившего китайский язык за полгода. Английский! Они учат его, пока ты с ними разговариваешь. Дети играют в шахматы и играют на скрипке просто ради собственного удовольствия.

Мир будет рад России — когда она приведет свой дом в порядок.

© Перевод И. Зыриной

Как быть счастливым, несмотря на размеры?

Людям, страдающим от джингоизма, ура-патриотизма, шовинизма и всяких прочих «измов», независимо от страны проживания, можно посоветовать совершить путешествие в Голландию. Сейчас бытует мнение, что счастье зависит от размера. Самый счастливый француз не может быть так же счастлив, как самый жалкий британец, по той простой причине, что Британия на много тысяч квадратных миль больше, чем Франция. Швейцарский крестьянин в отличие от русского крепостного должен при взгляде на карту Европы и Азии ощущать себя самым несчастным созданием в мире. Причина, по которой каждый житель Америки доволен и счастлив, объясняется тем, что площадь Америки равна площади всей Луны. Американский гражданин, поставивший не на ту лошадь, опоздавший на поезд и потерявший багаж, вспоминает об этом, чтобы снова воспрянуть духом.

Согласно этому доводу, самыми счастливыми из смертных должны быть рыбы: водная поверхность насчитывает (так утверждает мой атлас, сам я не мерил) сто сорок четыре миллиона квадратных миль. Но может быть, моря и океаны тоже разделены, просто мы об этом не знаем? И сардинка, живущая рядом с побережьем Британии, печальна и недовольна, потому что норвежская сардинка является гордой жительницей более крупного моря. Вероятно, поэтому она покинула побережье Британии. Стыдясь своего британского подданства, она эмигрировала в Норвегию, там натурализовалась и снова прекрасно себя чувствует.

Счастливый лондонец в туманный день может согреваться мыслями о том, что солнце над Британской империей не заходит никогда. Он не часто видит солнце, но это уже детали. Лондонец считает себя владельцем солнца; солнце начинает свой день в Британской империи и заканчивает свой день в Британской империи: по всем признакам солнце является частью Британской империи. Глупые люди в других странах сидят и греются под ним, но это всего лишь их невежество. Они не знают, что оно — собственность Британии; если б знали, сразу бы замерзли.

Согласен, у меня весьма еретические взгляды на этот предмет. В моей непатриотической голове не укладывается мысль о том, что размер — это единственное, о чем стоит беспокоиться.

В Англии, когда я рискую высказать вслух свои устаревшие взгляды, меня называют ничтожным англичанином. Сначала это меня тревожило: мне казалось, что я превращаюсь в тень. Но теперь я уже привык. Думаю, куда бы я ни поехал, везде будет одно и то же. В Нью-Йорке я бы стал ничтожным американцем, в Константинополе — ничтожным турком. Но я хотел поговорить о Голландии. Отпуск в Голландии помогает умерить непомерные имперские замашки.

В Голландии нет бедных. Может, они и несчастливый народ, раз уж знают, в какой крошечной стране живут, но если и так, они это успешно скрывают. По всей видимости, голландский крестьянин, покуривающий свою громадную трубку, такой же человек, как уличный торговец в Уайтчепеле или попрошайка на парижском бульваре. Однажды в Голландии я видел нищего — в городишке под названием Энкхузен. Толпы людей спешили со всех сторон, чтобы поглазеть на него; сначала казалось, что он просто заключил с кем-то пари. Оказалось, что это португалец. Ему предложили работу в доках (до тех пор, пока не подвернется что-нибудь получше) с жалованьем, равным десяти английским шиллингам в день. На обратном пути я справился о нем, и мне сказали, что он одолжил пару флоринов у десятника и уехал вечерним поездом. Эта страна не для бездельников.

В Голландии легко найти работу, и это лишает процесс поисков всякого очарования. Голландский фермер живет в кирпичном доме на шесть комнат, обычно принадлежащем ему, владеет примерно акром земли и ест мясо всего раз в день. Остальное время он питается яйцами, цыплятами, сыром и пивом. Но его редко можно увидеть недовольным. Жена и дочь по воскресеньям надевают золотые и серебряные украшения стоимостью от пятидесяти до ста фунтов, а в доме у него обычно столько делфтского фаянса и оловянной посуды, что можно открыть где-нибудь за пределами Голландии небольшой музей. По праздникам, коих в Голландии очень много, обычная голландская vrouw[34] выглядит так чудесно, что хочется сбежать с ней на край света. Голландская крестьянская девушка не нуждается в еженедельных иллюстрированных журналах, сообщающих ей, что значит модно одеваться; она видит это на портретах своей матери, или бабушки, или прабабушки, висящих над сверкающей каминной полкой.

Когда голландка шьет платье, она шьет его на века — оно переходит от матери к дочери, но материал на него берется отменный. Одна моя знакомая дама решила, что голландский национальный костюм прекрасно подойдет ей на бал-маскарад, и хотела купить его, но отказалась от этой идеи, узнав, во что он ей обойдется. Девушка-голландка в воскресном наряде стоит не меньше пятидесяти фунтов, и это не считая украшений. В некоторых провинциях она надевает плотный шлем, сделанный из чистого серебра или чистого золота. Голландский кавалер, прежде чем дать о себе знать, привстает на цыпочки за спиной у возлюбленной и смотрится в ее головной убор, чтобы убедиться, что шляпа сидит ровно, а завиток на лбу находится там, где ему положено быть.

В большинстве остальных европейских стран национальный костюм вымирает. Магазины дешевого готового платья год за годом расширяют свою отвратительную торговлю. Но страна Рубенса и Рембрандта, Тенирса и Герарда Доу остается верной искусству. Художественные открытки не преувеличивают. Мужчины в этих изумительных мешковатых штанах до колен, из карманов которых иной раз торчат куриные головы; в ярких рубашках, шерстяных чулках, покуривающие большие трубки; женщины в разноцветных юбках, жилетах с великолепной вышивкой, ослепительно белых манишках, с ореолом кудряшек, отливающих золотом и серебром, — они созданы не воображением художника. Их тысячами можно встретить в праздничные дни, они степенно идут рука об руку или кокетничают со сдержанной голландской флегматичностью.

В холодные дни женщины надевают разноцветные накидки из превосходного крученого шелка, из-под обильных складок которых иной раз можно услышать негромкий плач, а иногда выглядывает маленькая головенка в капюшоне, с необычной задумчивостью рассматривает игрушечный мир снаружи и снова ныряет в свое убежище. Что до детей (женщин в миниатюре, и единственная разница в одежде — это нарядный передник), то о них можно сказать только одно — они похожи на голландских кукол. Но таких пухленьких, довольных, веселых куколок! Ты вспоминаешь кукол с бледными лицами и запавшими глазами, которыми кишат великие, большие, а значит, счастливые страны, и желаешь, чтобы для наших государственных деятелей и для наших талантливых редакторов меньше значения имело простое количество земли, а вот счастье и благополучие простых человеческих единиц чуть больше занимало их мысли.

Голландский крестьянин живет, окруженный каналами, и добирается до своего коттеджа, переходя через разводной мост. Мне кажется, умение не падать в каналы в крови у голландского ребенка, а голландская мать вроде бы даже и не предполагает такую возможность. Можно представить себе обычную английскую мать, пытающуюся вырастить детей в доме, окруженном каналами. У нее не будет ни минуты покоя до тех пор, пока дети не лягут в постель. Но с другой стороны, вид канала вызывает у английского ребенка восторг по поводу внезапного и неожиданного купания. Однажды я спросил об этом у голландца. Случалось ли когда-нибудь, чтобы голландский ребенок упал в канал?

— Да, — ответил он, — такие случаи бывают.

— Но вы что-нибудь с этим делаете? — уточнил я.

— О да, — ответил он. — Мы их вылавливаем.

— Я имел в виду, — объяснил я, — делаете ли вы что-нибудь, чтобы предотвратить их падение? Уберечь их от того, чтобы они не упали туда снова?

— Да, — ответил он, — мы их шлепаем.

В Голландии всегда ветер, он дует с моря. Остановить его невозможно. Он перепрыгивает через низкие дамбы, и с воем несется по печальным мягким дюнам, и думает, что сейчас как следует повеселится и устроит хаос по всей стране. Но голландец улыбается за своей большой трубкой, когда ветер подступает к нему с воем и ревом. «Добро пожаловать, друг мой, добро пожаловать, — хмыкает он, — давай беснуйся и хвастай. Чем ты сильнее, тем больше ты мне нравишься». И как только ветер проникает в страну, оставив позади длинные прямые дамбы и волнистые ряды песчаных дюн, он хватает ветер и не отпускает его, пока тот не выполнит свою часть работы.

Ветер — слуга голландца; прежде чем его отпустят, он покрутит десять тысяч мельниц, накачает воды и напилит досок, осветит город и заставит работать ткацкие станки, и выкует железо, и приведет в движение большие, медленные, безмолвные баржи, и поиграет с детишками в саду. В море возвращается благоразумный ветер, измученный и уставший, а голландец лишь смеется, прикрывшись своей вечной трубкой. В Голландии есть каналы, вдоль которых идешь, как сквозь поле овеваемой ветрами пшеницы; в ушах не смолкает негромкое, мягкое, шуршащее бормотание. Это бесконечно крутятся крылья ветряных мельниц. Далеко в море ветра глупы, необузданны, они воюют, воют, неистовствуют — они бесполезны. Здесь, на мельничной улице, ветер цивилизован, он трудится и лишь негромко гудит.

Что в Голландии очаровывает, так это аккуратность и чистота во всем. Возможно, голландцы и тут видят недостатки. В голландском доме жизнь должна быть одной бесконечной весенней уборкой. Ни один подойник не считается пригодным, если в него нельзя смотреться, как в зеркало. Большие медные сковородки, что висят под скатом крыши снаружи у двери дома, сверкают, как отполированное золото. На выложенном плитками полу можно обедать, но удобнее делать это за столом из сосновых досок, отскобленным и отмытым до цвета сливочного сыра. У каждого порога стоит ряд деревянных сабо, и горе тому голландцу, кто вздумает пересечь его, имея на ногах что-нибудь, кроме чулок.

Сабо подчиняются моде. Каждую весну их заново красят. В одном районе в желто-оранжевый цвет, в другом в красный, в третьем в белый, намекающий на чистоту и невинность. Члены местного высшего общества позволяют себе украшения: розовая полоска по краю, звезда на мыске. Ходить в сабо вовсе не так легко, как кажется. Я бы не рекомендовал бегать в сабо неопытному человеку.

— Как вы в них бегаете? — спросил я однажды голландца, потому что поэкспериментировал и сильно покалечился.

— Мы не бегаем, — ответил голландец.

Я понаблюдал и понял, что он прав. Голландский мальчишка, когда бежит, держит их в руках и лупит ими по головам других голландских мальчишек, мимо которых пробегает.

Дороги в Голландии, прямые и ровные, обсаженные по краям деревьями, из окна вагона поезда выглядят так, словно по ним очень удобно ездить на велосипеде, но это ложное представление. Однажды я плыл на пароходе из Харвича с известным художником-графиком и таким же известным и глубокоуважаемым юмористом. Они взяли с собой велосипеды, намереваясь совершить путешествие по Голландии. Я встретил их две недели спустя в Делфте, точнее, встретил их останки. Вначале я пришел в ужас. Думал, что они пьяны. Они не могли стоять спокойно, они не могли сидеть спокойно, они дрожали, у них тряслись все конечности, а когда они пытались заговорить, у них стучали зубы. Из юмориста вытряслись все шутки; художник не мог получить собственное жалованье — он уронил бы его, не донеся до кармана. Дороги в Голландии по всей длине вымощены булыжниками — большими, круглыми булыжниками, на которых велосипед подпрыгивает и подскакивает.

Если вы хотите посмотреть в Голландии не только большие города, вам необходимо хоть немного знать голландский язык. Если вы знаете немецкий, больших сложностей не будет. Голландский (я говорю на нем, как любитель) — все равно что немецкий, только с отвратительным произношением. Лично я обнаружил, что мой немецкий идет в Голландии очень хорошо, даже лучше, чем в Германии. Англосаксам не следует пытаться произнести голландское «г». Бесполезно даже надеяться на успех, и известен случай, когда попытка вызывала внутренние разрывы. Похоже, голландец хранит свое «г» в желудке и достает его оттуда, когда захочет. Самое похожее, что получилось у меня, — это обычное «г», перед которым нужно икнуть, а после которого — всхлипнуть. Но мне все равно сказали, что это не совсем то.

Если хочется провести в Голландии некоторое время, предварительно нужно накопить денег. Говорят про дорогую старушку Англию, но самая дорогая страна в мире — это крошечная Голландия. Тамошний флорин эквивалентен французскому франку и английскому шиллингу. Говорят, что в Голландии дешевые сигары. Дешевой голландской сигары тебе хватит на целый день, и ты не захочешь снова курить до тех пор, пока не забудешь этот вкус. Я знал человека, подсчитавшего, что он сэкономил сотни фунтов, потому что целый месяц курил голландские сигары — он снова решился закурить только через много лет.

Наблюдая за строительством в Голландии, невольно вспоминаешь то, что раньше казалось просто бессмысленной формулировкой, — страна построена на сваях. В дюжине футов ниже уровня улицы по колено в воде трудятся рабочие, обутые в рыбацкие сапоги, устанавливают в грязи большие деревянные блоки. Многие старые дома накренились вперед под таким углом, что просто страшно под ними проходить. Живи я на верхнем этаже одного из таких домов, дрожал бы, как котенок. Но голландец высовывается из окна, что нависло над улицей, отклонившись на шесть футов от перпендикуляра, и с довольным видом покуривает трубку.

В Голландии есть забавный обычай: время на железной дороге спешит по сравнению с городским временем на двадцать минут. Или отстает на двадцать минут? Я не мог этого запомнить, когда жил там, и уж тем более не помню сейчас. Голландец и сам не помнит.

— У тебя еще полно времени, — говорит он.

— Но поезд отправляется в десять, — возражаешь ты, — до станции целая миля, а сейчас половина десятого.

— Да, но это значит — в десять двадцать, — отвечает он. — У тебя еще почти час.

Пять минут спустя он стучит тебя по плечу.

— Я ошибся, это значит — без двадцати десять. Мне казалось, что наоборот.

Кто-нибудь обязательно начнет с ним спорить и доказывать, что он был прав сначала. Они будут выяснять это научными методами, а ты тем временем ныряешь в кеб, но результат всегда один: или ты приедешь на станцию на сорок минут раньше, или на двадцать минут опоздаешь на поезд. Платформа в Голландии всегда переполнена женщинами, многословно объясняющими своим мужьям, что либо вовсе не было никакой необходимости торопиться, либо следовало выйти из дома на полчаса раньше. Разумеется, в обоих случаях будут виноваты мужья. Мужчины просто ходят взад-вперед и бранятся.

Вносилось предложение согласовать городское и железнодорожное время, но против этого имеется серьезное возражение: если это сделают, то уже ничто не сможет вывести голландца из себя и заставить волноваться.

© Перевод И. Зыриной

Следует ли нам говорить то, что мы думаем, и думать, что говорим?

Один мой сумасшедший друг говорит, что характеристикой нашего века является притворство. Он утверждает, что все светское общение основано на притворстве. Входит служанка и сообщает, что в гостиной ждут мистер и миссис Скукит.

— О черт! — говорит муж.

— Тихо! — одергивает его жена. — Закройте дверь, Сьюзен. Сколько можно повторять вам, чтобы вы никогда не оставляли двери открытыми?

Муж на цыпочках крадется наверх и запирается в кабинете. Жена крутится перед зеркалом, поправляет прическу, пытается взять себя в руки так, чтобы не выдать своих чувств, и входит в гостиную с распростертыми объятиями и с таким видом, будто ее посетил ангел. Она говорит, что счастлива видеть Скукитов и как мило, что они пришли. Почему же они не привели с собой еще Скукитов? Где озорник Скукит-младший? Почему он никогда не приходит повидаться с ней? Придется на него по-настоящему рассердиться. А милая крошка Флосси Скукит? Слишком мала для визитов? Чепуха! Какой смысл принимать гостей, если приходят не все Скукиты?

Скукиты, надеявшиеся, что хозяев не будет дома (они нанесли визит только потому, что в книге по этикету написано: визиты полагается наносить минимум четыре раза за сезон), объясняют, как они все старались и старались прийти.

— Сегодня днем, — подробно излагает миссис Скукит, — мы решили, что придем во что бы то ни стало. Джон, дорогой, сказала я сегодня утром, я пойду и повидаюсь с дорогой миссис Хам, что бы ни случилось.

Складывается полное впечатление, что к Скукитам заглянул принц Уэльский, но ему сказали, что принять его не могут, пусть заглянет вечером или в какой-нибудь другой день, потому что сегодня Скукиты намерены получить настоящее удовольствие — они повидаются с миссис Хам.

— А как поживает мистер Хам? — восклицает миссис Скукит.

Миссис Хам минутку молчит, напрягая слух. Она слышит, как он спускается вниз по лестнице и крадется мимо двери. Слышит, как тихонько открывается и закрывается парадная дверь, и тогда приходит в себя, словно очнувшись ото сна. Она размышляла о том, какая печаль охватит мистера Хама, когда тот вернется домой и узнает, чего лишился.

И это происходит не только со Скукитами и Хамами, но даже и с теми, кто вовсе не Скукит и не Хам. Общество основано на притворстве; во всех его слоях люди притворяются, что все очаровательны; что все мы счастливы всех видеть; что все счастливы видеть нас; и как хорошо вы сделали, что пришли; и мы безутешны от того, что вы в самом деле должны уходить.

Что мы предпочтем — спокойно выкурить сигару или же поспешить в гостиную, чтобы послушать, как поет мисс Визгинг? Да можно ли об этом спрашивать? Мы так спешим, что наталкиваемся друг на друга. Мисс Визгинг сегодня не в голосе, но если мы настаиваем… Разумеется, мы настаиваем. Мисс Визгинг крайне неохотно соглашается. Мы старательно не смотрим друг на друга, направив взгляды в потолок. Мисс Визгинг заканчивает петь и встает.

— Как-то чересчур коротко, — говорим мы, едва слегка стихают аплодисменты. Уверена ли мисс Визгинг, что спела все целиком? Или она пошутила над нами, плутовка эдакая, и лишила нас целого куплета? Мисс Визгинг уверяет, что во всем виноват композитор. Но она знает еще одну песню. Тут наши лица светлеют и озаряются радостью. Мы шумно требуем еще.

Вино у нашего хозяина всегда самое лучшее из тех, что мы когда-либо пробовали. Нет, второго бокала не нужно; мы не решаемся, доктор запретил строго-настрого. А сигары! Мы представить себе не могли, что в этом будничном мире изготовляют такие сигары! Нет, право же, еще одну мы выкурить не сможем, но раз уж он так настаивает, нельзя ли положить ее в карман? Правду сказать, мы не такие уж курильщики. А кофе у хозяйки! Не поделится ли она с нами секретом? Младенец! Мы боимся вымолвить хоть слово. Обычных младенцев мы видели и раньше. Говоря откровенно, мы, как правило, до сих пор не замечали особой прелести в младенцах и всегда считали, что те, кто над ними сюсюкает, ведут себя неискренне. Но этот младенец! Нам просто хочется спросить, где они такого взяли. Как раз такого мы и сами всегда хотели. А как крошка Дженет декламирует «Посещение зубного врача»! До сих пор любительская декламация нас не привлекала, но это талант, честное слово. Ее нужно готовить к сцене. Мать не очень одобряет сцену? Мы умоляем ради театра — нельзя лишать его такого таланта.

Каждая невеста — красавица. Каждая невеста очаровательна в простом наряде от… подробности ищите в местных газетах. Каждое бракосочетание — повод для вселенского ликования. Держа в руке бокал с вином, мы рисуем идеальную жизнь, которая, мы знаем, уготована для новобрачных. Да и как может быть иначе? Она — истинная дочь своей матери (одобрительные возгласы). Он… ну, его мы все знаем (опять одобрительные возгласы. И невольный взрыв хохота, быстро подавленный, с дальнего края стола, от плохо воспитанного молодого человека).

Мы переносим притворство и в религию. Сидим в церкви и, раздуваясь от гордости, через положенные промежутки времени сообщаем Всемогущему, что все мы — жалкие черви и в нас нет ничего хорошего. Мы считаем, что вреда от этого никакого не будет, зато предполагается, что это доставляет удовольствие.

Мы притворяемся, что каждая женщина порядочна, что каждый мужчина честен — до тех пор, пока они не вынудят нас (против нашей воли) заметить, что это не так. Тогда мы на них очень сердимся и говорим, что им, грешникам, не место среди таких безупречных людей, как мы. Когда умирает богатая тетушка, наше горе почти невыносимо. Торговцы мануфактурой наживают состояния, помогая нам в наших жалких попытках выразить свою скорбь. Единственное утешение в том, что она ушла в лучший мир.

Все уходят в лучший мир, когда выжимают все, что могут, из этого.

Мы стоим вокруг открытой могилы и говорим это друг другу. Священник так уверен в этом, что для экономии времени ему вывели эту формулировку и напечатали ее в маленькой книжечке.

Ребенком меня это удивляло — то, что все уходят на небеса. Думая обо всех умерших, я представлял себе, что рай давно переполнен. И почти сочувствовал дьяволу — как говорится, никто даже не заглядывает к нему. В своем воображении я видел его, одинокого старого джентльмена, как он день за днем сидит у ворот, надеется вопреки всякой надежде и бормочет себе под нос, что, пожалуй, нет никакого смысла продолжать эту волынку. Старая няня, с которой я поделился, не сомневалась, что, если я буду продолжать в том же духе, меня-то он точно заполучит. Должно быть, я был весьма испорченным мальчиком. Мысль о том, как он мне обрадуется — единственному человеческому существу за долгие годы, — меня определенно зачаровывала. Хоть раз в жизни кто-нибудь начал бы вокруг меня суетиться.

На каждом общественном собрании главный оратор всегда «веселый славный малый». Почитай марсианин наши газеты, он бы не сомневался, что каждый член парламента — жизнерадостный, добродушный, отважный, благородный святой, и только его человеческие качества удерживают ангелов от того, чтобы вознести его на небо прямо в телесной оболочке. Разве не все слушатели в едином порыве три раза подряд громогласно провозгласили его тем самым «веселым славным малым»? Они все так говорят. Мы всегда с неослабевающим наслаждением выслушиваем блестящую речь своего приятеля, только что закончившего и севшего на место. А когда вы думали, что мы зевали, так это мы, открыв рот, упивались его красноречием.

Чем выше человек поднимается по общественной лестнице, тем обширнее становится этот необходимый фундамент притворства. Если с великим человеком случается что-нибудь печальное, люди меньшего масштаба с трудом находят в себе силы жить дальше. Видя, что мир в некотором роде перенаселен важными персонами и что с ними обычно что-нибудь да происходит, просто удивляешься иной раз, как этот мир еще не закончил свое существование.

Когда-то давно некий безусловно хороший и великий человек заболел. В дневной газете я прочитал, что вся нация погрузилась в скорбь. Обедавшие в ресторанах, услышав от официанта печальное известие, роняли голову на стол и рыдали. Незнакомые доселе люди, встретившись на улице, заключали друг друга в объятия и плакали, как дети. Я в это время находился за границей, но уже собирался вернуться домой. Мне просто было стыдно возвращаться. Поглядев на себя в зеркало, я пришел в ужас от того, как выгляжу — как человек, много недель подряд не знавший никаких неприятностей. Мне казалось, что если я внезапно появлюсь с таким цветом лица среди объятой горем нации, то лишь усугублю их печаль. Мне стало понятно, что человек я поверхностный и эгоистичный. Мне как раз повезло в Америке с моей пьесой, и даже ради спасения собственной жизни я бы не смог выглядеть убитым горем. В отдельные моменты я даже начинал насвистывать, и приходилось держать себя в руках.

Если б было можно, я бы остался за границей до тех пор, пока какой-нибудь удар злодейки-судьбы не настроил меня в унисон с соотечественниками, но дела не ждали. Первым человеком, с кем мне пришлось заговорить в порту Дувра, оказался таможенник. Можно было предположить, что горе сделает его равнодушным к пустяковому вопросу о сорока восьми сигарах, но он почему-то очень обрадовался, когда их нашел, потребовал три шиллинга четыре пенса и даже захихикал, получив их. На вокзале в Дувре маленькая девочка рассмеялась, потому что леди уронила на собачку сверток — но дети всегда бессердечны, а может быть, она просто не слышала новость.

Но что поразило меня больше всего, так это респектабельный на вид мужчина в вагоне, читавший юмористический журнал. Правда, вслух он не смеялся, для этого ему хватило приличия, но в любом случае, что в руках убитого горем гражданина делает юмористический журнал? Не проведя в Лондоне и часа, я пришел к выводу, что мы, англичане, на удивление хорошо умеем владеть собой. Согласно газетам, днем раньше всей стране грозила опасность зачахнуть от горя и умереть от разбитого сердца, но за какой-то день нация сумела взять себя в руки. «Мы плакали весь день, — сказали они себе, — мы плакали всю ночь. Непохоже, чтобы от этого было много пользы. Давайте же снова взвалим на себя бремя жизни». Некоторые — я заметил это в ресторане отеля в тот же вечер — вновь благосклонно принялись за еду.

Мы притворяемся и насчет вполне серьезных вещей. Во время войны солдаты своей страны — непременно самые отважные в мире. Солдаты же вражеской страны всегда вероломны и коварны, вот почему они иногда побеждают.

Литература — это искусство притворства.

— А теперь садитесь все кругом и бросайте свои пенни в шапку, — говорит автор, — а я притворюсь, что в Бейсуотере живет юная леди по имени Анжелина, самая прекрасная юная леди на свете. А в Ноттинг-Хилле, притворимся мы, проживает молодой человек по имени Эдвин, влюбленный в Анжелину.

И если в шапке наберется достаточно пенни, автор начнет свою историю и притворится, что Анжелина подумала вот то и сказала вот это, а Эдвин совершил много чудесных поступков. Мы знаем, что все это автор сочиняет по ходу повествования. Знаем, что он придумывает то, что, по его мнению, доставит нам удовольствие. Он, в свою очередь, вынужден притворяться, что делает все это потому, что не может иначе, так как он художник. Но мы-то прекрасно знаем, что стоит нам перестать бросать пенни в его шапку, и он быстро поймет, что очень даже может.

Театральный антрепренер ударяет в барабан.

— Подходите! Подходите! — кричит он. — Сейчас мы сделаем вид, что миссис Джонсон — принцесса, а старина Джонсон будет притворяться, что он пират. Подходите, подходите, не опаздывайте!

И миссис Джонсон, притворяющаяся принцессой, выходит из шаткого сооружения, которое мы по общему согласию считаем дворцом, а старина Джонсон, прикидываясь пиратом, то поднимается вверх, то опускается вниз на другом шатком сооружении, по общему согласию считающемся океаном. Миссис Джонсон делает вид, что влюблена в него, хотя мы знаем, что это не так. А Джонсон притворяется ужасным человеком, а миссис Джонсон до одиннадцати часов притворяется, что верит в это. А мы платим от шиллинга до полусоверена, чтобы два часа сидеть и слушать их.

Но, как я говорил в самом начале, мой друг — сумасшедший.

© Перевод И. Зыриной

Сделан ли американский муж исключительно из цветного стекла?

Я рад, что я не американский муж. С первого взгляда мое замечание может показаться нелестным по отношению к американской жене, но это вовсе не так. Все совсем наоборот. Мы в Европе имеем множество возможностей оценить американскую жену. В Америке вы слышите про американскую жену, вам рассказывают истории про американскую жену, вы видите ее портрет в иллюстрированных журналах. Если поискать под рубрикой «Вести из-за рубежа», можно выяснить, чем она занимается. Но здесь, в Европе, мы ее знаем, встречаемся с ней лицом к лицу, разговариваем с ней, флиртуем с ней. Она очаровательна, восхитительна. Вот почему я говорю, что рад тому, что я не американский муж. Если бы только американский муж знал, до чего хороша американская жена, он бы продал свой бизнес и примчался сюда, где сможет изредка с ней видеться.

Много лет назад, только начав путешествовать по Европе, я говорил себе, что Америка, должно быть, просто убийственное для жизни место. Как печально, думал я, тысячами встречать американских вдов, куда бы ни пошел. В одном узком переулке в Дрездене я насчитал четырнадцать американских матерей (а у них в общей сложности двадцать девять американских детей) — и ни единого мужа на всех четырнадцать. Я представлял себе четырнадцать одиноких могил, разбросанных по Соединенным Штатам. Видел внутренним взором четырнадцать надгробных плит из лучшего материала, с выгравированными от руки надписями, перечисляющими добродетели тех четырнадцати умерших и похороненных мужей.

Странно, думал я, решительно странно. Эти американские мужья — должно быть, они представляют собой хрупкий и болезненный тип человека. Удивительно, что матери вообще смогли их вырастить. Большинство из них женятся на чудесных девушках, у них родится двое-трое прелестных детей, а после всего этого оказывается, что этому миру они больше не нужны. Неужели нельзя ничего сделать, чтобы как-то поддержать их здоровье? Не поможет ли им укрепляющее средство? Не обычное укрепляющее — я не имею в виду те укрепляющие средства, которые предназначены только для того, чтобы подагрические старые джентльмены вдруг почувствовали, что готовы купить обруч и катать его, но такие укрепляющие, про которые заверяют, что трех капель на бутерброд с ветчиной достаточно, чтобы он начал визжать.

Душераздирающая картина — эти американские вдовы, покидающие свою родную страну, перебирающиеся на кораблях через океан, чтобы провести в изгнании остаток своей загубленной жизни. Надо полагать, даже мысль об Америке им противна. Земля, по которой когда-то ступала его нога! Старые знакомые места, когда-то освещенные его улыбкой! Все в Америке напоминает о нем. Прижав младенцев к тяжело вздымающейся груди, они покидают страну, где похоронена радость их жизни, ищут уединения в Париже, Флоренции или Вене, пытаются предать забвению прошлое.

Но до чего прекрасная картина — благородное смирение, с каким они несут свою скорбь, скрывая грусть от равнодушного незнакомца. Некоторые вдовы устраивают переполох, неделями ходят мрачные и подавленные, не делая ни малейшей попытки развеселиться. Эти четырнадцать вдов (я знаком с каждой лично, потому что жил на той же улице) — как мужественно они изображают веселость! Какой урок европейской вдове, вдове-затворнице! Можно провести в их обществе целый день (я проводил), начать рано утром с катания на санях, а закончить поздно вечером легким ужином и приемом, завершающимся импровизированными танцами, и не догадаться по их внешнему виду, что на самом деле они не получают никакого удовольствия.

С матерей я переводил восхищенный взгляд на детей. Вот он, секрет американского успеха, говорил я себе, это мужество и бесстрашие, это спартанское презрение к страданиям. Только взгляни на них! Доблестные маленькие мужчины и женщины! Кто бы мог подумать, что они потеряли отца? Да как же, видел я британских детей, больше расстроенных из-за потери шестипенсовика.

Заговорив однажды с маленькой девочкой, я справился о здоровье ее отца. Но в следующий момент чуть не прикусил себе язык, вспомнив, что такого понятия, как отец — американский отец, — нет на всей этой улице. Она не разразилась слезами, как пишут в книгах, она сказала:

— С ним все хорошо, спасибо. — Просто, умилительно, вот прямо так!

— Я в этом не сомневаюсь, — с жаром заверил ее я, — все хорошо, и он счастлив, как того и заслуживает, и однажды ты снова его найдешь. Ты отправишься к нему?

— О да, — ответила она, и мне показалось, что ее нежное личико осветилось каким-то сиянием. — Мама говорит, она немного устала от этого захолустья. Она ждет не дождется, когда снова сможет с ним увидеться.

Это глубоко тронуло меня: уставшая женщина, измученная своей тяжелой утратой, предвкушает тот миг, когда перед ней откроется зловещий коридор, ведущий туда, где любимый человек ждет ее в лучшем мире.

К одному такому привлекательному, на вид беззаботному созданию я испытывал искреннее уважение. Все те месяцы, что я ее знал, видел почти ежедневно, мне ни единого разу не довелось заметить, чтобы с ее уст сорвалась хоть одна жалоба, ни разу я не слышал, чтобы она проклинала судьбу. Из множества людей, посещавших эту леди в ее очаровательной квартирке, ни один, насколько мне известно, не предложил ей утешения или сочувствия. Мне это казалось жестоким, бессердечным. Говорят, что перегруженное горем сердце, не находя выхода печали, не находя сочувственного уха, в которое можно излить свою скорбь, просто разрывается. В любом случае ничего хорошего в этом нет. Я решил: раз больше никто не хочет, я и стану тем самым сочувственным ухом. И в следующий же раз, оказавшись с ней наедине, я приступил к разговору:

— Вы ведь давно живете в Дрездене, верно?

— Около пяти лет, — ответила она. — То приезжаю, то уезжаю.

— И все время в одиночестве, — заметил я и вздохнул, приглашая ее довериться мне.

— Ну, не в таком уж и одиночестве, — поправила она меня, и ее лицо исполнилось терпеливого смирения, добавив достоинства пикантным чертам. — Вы же видите, во время каникул мои дорогие дети всегда рядом со мной. Кроме того, — добавила она, — здешние люди по-настоящему добры ко мне и редко позволяют почувствовать себя одинокой. Мы устраиваем небольшие развлечения — ну, знаете, пикники и экскурсии. И разумеется, есть еще опера, и симфонические концерты, и танцевальные вечера по подписке. Милый старик король этой зимой тоже устраивал много мероприятий, и нужно сказать, что люди в посольстве тоже были ко мне очень внимательны. Нет, с моей стороны было бы несправедливо жаловаться на одиночество, уж во всяком случае, не теперь, когда я познакомилась со всеми этими людьми.

— Но разве вы не скучаете по мужу? — намекнул я.

Ее обычно такое солнечное лицо затуманилось.

— О, пожалуйста, не нужно о нем говорить, — попросила она. — Когда я о нем думаю, по-настоящему начинаю грустить.

Но раз начав, я набрался решимости не растратить свое сочувствие впустую.

— А от чего он умер? — спросил я.

Я никогда не забуду ее взгляда, полного страстной силы.

— Слушайте, молодой человек, — вскричала она, — вы что, пытаетесь сообщить мне это осторожно?! Потому что если так, то лучше говорите напрямик! От чего он умер?

— Так он не умер? — спросил я. — В смысле — насколько вам известно?

— Да я ни слова не слышала о том, чтобы он умер, пока вы не сказали! — вспылила она. — Насколько мне известно, он жив и здоров.

Я сказал, что мне жаль. И сразу начал объяснять, что жаль не в том смысле, что он скорее всего жив и здоров. Я имел в виду, мне жаль, что я затронул такую больную тему.

— Какую еще больную тему?

— Ну как же, вашего мужа, — ответил я.

— Но почему вы говорите, что он — больная тема?

Мне показалось, что она начинает на меня сердиться. Она этого не сказала, я сам догадался. Но теперь требовалось как-то объясниться.

— Ну, — начал я, — надо полагать, вы с ним не очень хорошо ладили, и я уверен, что виноват во всем он.

— Так, а теперь послушайте, — сказала она. — Не смейте и слова выдохнуть против моего мужа, иначе мы с вами сильно поссоримся. Да на свете нет и не было человека лучше, чем он!

— Зачем же тогда вы с ним развелись? — спросил я. Это, конечно, была дерзость, не имеющая оправдания. Меня извиняло только одно — тайна, окружающая американского мужа, волновала меня вот уже несколько месяцев, а тут я натолкнулся на возможность разрешить эту загадку и инстинктивно в нее вцепился.

— Не было никакого развода, — сказала она. — И не будет! Еще минута, и я сильно рассержусь.

Но мне было уже все равно.

— Он не умер. Вы с ним не разводились. Так где же он? — с некоторым жаром воскликнул я.

— Где он? — удивленно повторила она. — А где он должен быть? Дома, конечно.

Я окинул взглядом роскошно обставленную комнату, в которой царила атмосфера уюта, комфорта, состоятельности и покоя.

— Где дома?

— Где дома! Ну как же, у нас дома, в Детройте.

— Что он там делает? — Я взялся за дело так серьезно, что мой голос невольно приобрел внушительность. Видимо, это возымело гипнотическое действие, потому что она принялась отвечать, словно находилась на свидетельском месте.

— Откуда я знаю? Как я могу вам сказать, что он сейчас делает? Что обычно люди делают дома?

— Отвечайте на вопросы, мадам, а не задавайте их. Что вы делаете здесь? Одну только правду, пожалуйста. — Мои глаза не отрывались от нее.

— Наслаждаюсь жизнью. Он любит, когда я хорошо провожу время. Кроме того, я занимаюсь образованием детей.

— Вы имеете в виду, что они живут в школе-пансионе, пока вы болтаетесь тут без дела? Что плохого в американском образовании? Когда вы в последний раз видели своего мужа?

— В последний раз? Сейчас подумаю. Нет, прошлое Рождество я провела в Берлине. Должно быть, на позапрошлое Рождество.

— Если он такой славный добрый малый, как вы говорите, почему же вы не виделись с ним два года?

— Потому что, как я вам уже сказала, он дома, в Детройте. Как я могу с ним видеться, если я здесь, в Дрездене, а он в Детройте? Вы задаете глупые вопросы. Он обещал постараться и приехать сюда на лето, если сможет выбрать время, конечно…

— Пожалуйста, отвечайте на мои вопросы. Это наш единственный разговор на эту тему. Вы думаете, что выполняете свой долг жены, развлекаясь в Дрездене и Берлине, в то время как ваш муж усердно трудится в Детройте?

— Он сам хотел, чтобы я поехала. Американский муж — хороший человек, ему нравится, когда жена хорошо проводит время.

— Я не интересуюсь вашими взглядами на американского мужа. Я спрашиваю, что вы думаете об американской жене — о себе! Похоже, что американский муж — это своего рода святой из витражного стекла, а вы, американские жены, жульничаете с ним. Из этого никогда ничего хорошего не выйдет. Наступит день, когда американский муж очнется и поймет, что выставляет себя полным болваном и своим чрезмерным потаканием, чрезмерной преданностью превращает американскую женщину в бессердечное эгоистичное создание. Как по-вашему, что за дом у него там, в Детройте, если вы с детьми находитесь здесь? Скажите, разве американский муж сделан исключительно из снега, а по его жилам течет кровь, выжатая из лунных лучей, или он создан из обычных ингредиентов? Потому что если из обычных, то послушайтесь моего совета и возвращайтесь домой. Думаю, в Америке, как это и положено, существует миллион настоящих домов, где женщины выполняют свой долг и играют по правилам. Но мне так же совершенно ясно, что в Америке существуют тысячи домов с комнатами, где отдается гулкое эхо, а мужчина ходит сам по себе, потому что его жена и дети где-то в Европе. Это не дело. Это совершенно неправильно. Послушайтесь совета искреннего друга. Собирайте вещи, свои и детей, и возвращайтесь домой.

Я ушел. Час был поздний, и я чувствовал, что пора уходить. Не могу сказать, воспользовалась ли она моим советом. Знаю только, что в Европе по-прежнему остается внушительное число американских жен, кому он очень бы пригодился.

© Перевод И. Зыриной

Знает ли молодой мужчина все, что следует знать?

Мне говорят, что американские профессора в Колумбийском университете оплакивают утрату идеалов — возможно, и в других университетах, раскиданных по Соединенным Штатам, тоже. Если это послужит хоть каким-то утешением скорбящим профессорам, могу их заверить, что скорбят они не в одиночестве. Я живу недалеко от Оксфорда и пользуюсь преимуществом периодически выслушивать сетования английских университетских профессоров. Не однажды немецкий профессор оказывал мне честь и нанимал меня, чтобы совершенствовать свой английский. Он точно так же оплакивал утрату идеалов в Гейдельберге, в Бонне. Молодость — это молодость во всем мире, у нее свои идеалы, совсем не такие, как у профессоров в университетах. И объяснение довольно простое. Молодость — это молодость, а университетский профессор, если говорить в целом, человек средних лет.

Я могу посочувствовать скорбящему профессору. В свое время мне довелось пережить такое же отчаяние. Я так хорошо помню этот день! Мне как раз исполнилось двенадцать, это был мой день рождения. Вспоминаю свою злорадную радость, когда я размышлял о том, что теперь на железной дороге моим несчастным родителям придется платить за меня полную стоимость. Это, бесспорно, был значительный шаг в сторону взрослости. Я стал подростком. И в тот самый день к нам пришла наша родственница. Она привела с собой троих маленьких детей: девочку шести лет, некое манерное златовласое существо в кружевном воротничке, называвшее себя мальчиком, и третье, совсем маленькое создание, которое могло быть и мальчиком, и девочкой — я не понял этого тогда, не знаю и сейчас. Вот эту совокупность атомов мне и вручили.

— Ну вот, а теперь покажи, что ты мужчина, — сказала моя дорогая мать. — Помни, что ты уже подросток. Отведи их на прогулку и развлеки. И смотри, чтобы с ними ничего не случилось!

Самим детям их собственная мать выдала следующие распоряжения — они должны делать все, что я им велю, но не порвать одежду и не испачкаться.

Даже мне эти распоряжения показались противоречивыми, но я ничего не сказал, и мы вчетвером отправились на волю.

Я рос единственным ребенком. Собственное младенчество у меня в памяти не сохранилось. В мои двенадцать лет мысли шестилеток были мне так же непонятны, как мысли двадцатилетних университетскому профессору сорока лет. Я хотел быть пиратом. За углом через дорогу шло строительство. Вокруг заманчиво валялись готовые к использованию доски и жерди. Природа удобно разместила рядом мелкий пруд. Был субботний день. Ближайший трактир находился в миле от нас, тем самым исключалось какое-либо вмешательство британского рабочего. Мне пришло в голову, что если посадить этих троих унылых родственничков на плот, самому устроиться на другом, напасть на них, отобрать у старшей девочки шестипенсовик, поломать их плот, и пусть себе дрейфуют без руля, нам на целых полчаса обеспечено невинное развлечение.

Но они не хотели играть в пиратов. Едва завидев пруд, то существо, что называло себя мальчиком, ударилось в слезы. Шестилетняя леди заявила, что ей не нравится запах. И даже после того, как я объяснил им суть игры, они не проявили никакого энтузиазма.

Я предложил краснокожих индейцев. Они лягут спать в недостроенном здании на мешке с известью, а я прокрадусь по траве, подожгу дом и буду плясать вокруг него, вопя и потрясая томагавком, с дьявольским восторгом наблюдая за неистовыми, но бесплодными усилиями бледнолицых уйти от судьбы.

Но они не клюнули даже на это. Манерное существо в кружевном воротничке снова разревелось. Создание, про которое я не мог сказать, мальчик это или девочка, спорить не стало, а просто кинулось бежать; очевидно, ему не понравилось поле, на котором мы стояли. Создание споткнулось о валявшуюся жердь и тоже заревело. Ну вот как развлечь таких людей? Тогда я сказал — пусть предлагают сами. И они решили, что хотят играть в дочки-матери, только не на этом поле, а на каком-нибудь другом.

Старшая девочка будет матерью. Двое остальных станут ее детьми. Они внезапно заболеют. «Водокачка», как я его мысленно окрестил, схватится за живот и начнет стонать. Он услышал это предложение и просветлел лицом. У непонятного создания заболят зубы. Оно без малейших колебаний ухватилось за свою роль и начало пронзительно вопить. А мне предложили стать доктором и посмотреть их языки.

Так выглядела их «идеальная» игра. Как я уже сказал, вспоминая тот день, я могу посочувствовать университетскому профессору, оплакивающему отсутствие у молодежи идеалов. Возможно, в шесть лет моей идеальной игрой тоже были дочки-матери. Оборачиваясь назад с высоты прожитых лет, я думаю, что так оно, вероятно, и было. Но с точки зрения двенадцатилетнего мальчика, мысль о том, что в мире имелись существа, находившие удовольствие в такой глупости, печалит меня до сих пор.

Восемь лет спустя мне пришлось сопровождать мистера Водокачку, ставшего крепким, занудливым, неуклюжим парнишкой, в школу в Швейцарии, потому что его отец никак не мог выкроить на это время. Это было мое первое путешествие на континент. Я бы получил от него больше удовольствия, если бы не мальчик. Он решил, что Париж — это грязная дыра. Он не разделял моего восхищения француженкой, он даже заявил, что она плохо одета.

— Зачем так затягиваться, она даже не может идти прямо, — вот единственное впечатление, которое она на него произвела.

Мы сменили тему. Меня раздражало то, что он говорил. Красивые, похожие на Юнону создания, которых мы встретили позже, в Германии, оказались, на его взгляд, слишком толстыми. Хотелось бы ему увидеть, как они бегают. Я счел его совершенно бездушным.

Ожидать, чтобы мальчику нравились учение и культура — все равно что ожидать, чтобы он предпочел старый выдержанный кларет крыжовенной наливке. Культура для большинства — это приобретенный вкус. Лично я полностью согласен с университетским профессором. Я считаю знания, побуждающие к наблюдениям и ведущие к размышлениям, самым лучшим багажом, каким может обеспечить себя человек, путешествующий по жизни. Мне бы хотелось обладать еще большими знаниями. Иметь возможность насладиться картиной куда лучше, чем иметь возможность ее купить.

Все, что тот университетский профессор может предложить во славу идеализма, я готов поддержать. Но при этом мне… ну, скажем, тридцать девять. В четырнадцать я бы откровенно заявил, что он несет чушь. Глядя на старого джентльмена — узкогрудого старого джентльмена в очках, проживавшего на соседней улице, — я бы не сказал, что он получает какое-то удовольствие от жизни. Это точно был не мой идеал. Он говорил, что мне должны понравиться книги, написанные на языке под названием «греческий», но тогда я не успел прочитать даже всего «Капитана Мариэтта», а еще были книги сэра Вальтера Скотта и «Школьные дни Джека Харкуэя». Мне казалось, что с греческими можно немного погодить. Там был один парень по имени Аристофан, он писал комедии, высмеивающие политические законы страны, исчезнувшей две тысячи лет назад. Без капли стыда могу сказать, что пантомимы «Друри-Лейн» и цирк Барнума интересовали меня намного больше.

Желая дать тому старому джентльмену шанс, я полистал переводы. Некоторые из этих стариканов оказались не так плохи, как я предполагал. Старикашка по имени Гомер писал по-настоящему интересные вещи. Возможно, кое-где занудно, но в общем и целом очень даже ничего, и действия хватает. Был еще один такой — Овидий. Этот Овидий мог рассказать отличную историю. Воображения ему хватало. Почти так же здорово, как «Робинзон Крузо». Я думал, что моему профессору будет приятно, если сказать ему, что я почитал его любимых авторов.

— Почитал! — воскликнул он. — Но ты же не знаешь ни греческого, ни латыни!

— Зато я знаю английский, — ответил я. — Их всех перевели на английский, а вы мне этого не говорили!

Оказалось, что это не одно и то же. Имелись какие-то тонкие нюансы, неизбежно ускользнувшие даже от лучших переводчиков. И насладиться этими тонкими нюансами я мог, только посвятив следующие семь или восемь лет жизни изучению греческого и латыни. Это повергнет университетского профессора в скорбь, но я не считал, что наслаждение теми тонкими нюансами — пожалуйста, не забудьте, в то время мне было всего четырнадцать — стоит такого труда и потери времени.

Юноша склоняется к материальной стороне жизни — американский профессор это уже обнаружил. Я не хотел быть идеалистом, живущим в каком-нибудь закоулке. Я хотел жить в самом большом доме на самой лучшей улице города. Хотел ездить верхом на лошади, носить меховое пальто и есть и пить столько, сколько захочу. Хотел жениться на самой красивой женщине на свете, видеть свое имя, напечатанное в газете, и знать, что мне все завидуют. Скорбите над этим, мой дорогой профессор, сколько пожелаете — таковы идеалы юности. И до тех пор, пока человеческая природа останется тем, что она собой представляет, такими они и будут. Это материалистические идеалы — низменные идеалы. Возможно, это необходимо. Возможно, мир не ушел бы далеко, если бы молодые люди начинали размышлять слишком рано. Они хотят разбогатеть, поэтому неистово кидаются в борьбу. Они строят города, прокладывают железнодорожные пути, вырубают леса и добывают из земли руду. Потом наступает день, когда они понимают, что попытка разбогатеть — это довольно жалкая игра; что утомительнее, чем быть миллионером, лишь одно — пытаться стать миллионером. А тем временем мир уже получил то, чего хотел.

Американский профессор боится, что художественное развитие Америки оставляет желать много лучшего. Я боюсь, что художественное развитие большинства стран оставляет желать много лучшего. Почему сами афиняне вставляли свои драмы между состязаниями по борьбе и боксерскими матчами? Пьесы Софокла или Еврипида давались как побочные представления. Главными событиями ярмарки были игры и скачки. Кроме того, Америка пока еще юноша. Он занят тем, что «встраивается» в мир, и пока еще это не закончил. Однако появились признаки того, что юноша Америка приближается к тридцати девяти годам. Он уже находит немного времени и немного денег, которые можно потратить на искусство. Я почти слышу, как юноша Америка — уже не такой молодой, как раньше, — входит в лавку, закрывает за собой дверь и говорит миссис Европе:

— Ну, мэм, вот и я, и, может быть, вы будете рады узнать, что я готов потратить немного денег. Да, мэм, я многое наладил там, за океаном, голодать мы не будем. И теперь, мэм, мы с вами можем поболтать насчет этого вашего искусства, о котором я наслышан. Давайте-ка взглянем на него, мэм, показывайте — и не бойтесь назначить за него честную цену.

Я склонен думать, что миссис Европа не колебалась, назначая хорошую цену за искусство, которое продала Дяде Сэму. Боюсь, миссис Европа кое от чего просто избавилась, всучив это Дяде Сэму. Как-то раз, теперь уже много лет назад, я беседовал с неким дельцом в клубе «Все-чего-пожелаешь».

— Какая картина скорее всего исчезнет в следующий раз? — спросил я его во время разговора.

— Одна маленькая штучка от Хоппнера, раз уж что-то должно, — ответил он с полной уверенностью.

— Хоппнер, — пробормотал я. — Кажется, я слышал это имя.

— Ага. А в следующие примерно восемнадцать месяцев будете слышать его куда чаще. Смотрите, как бы оно вам не надоело, — засмеялся он. — Да, — продолжил он задумчиво, — Рейнолдс уже исчерпал себя. Из Гейнсборо тоже много не выжмешь. Заниматься ими — все равно что держать почтовую контору. Хоппнер — вот это многообещающий парень.

— Вы покупали Хоппнера дешево? — предположил я.

— Между нами, — ответил он, — да, и думаю, что мы собрали все. Может, осталось еще несколько, но не думаю, что мы что-то пропустили.

— А продадите намного дороже, чем отдали за него, — намекнул я.

— А ты умен, — произнес он, глядя на меня с восхищением. — Видишь все насквозь.

— А как вы это делаете? — спросил я. Это было как раз то время суток, когда он впадал в доверительное настроение. — Ну, вот есть художник Хоппнер. Полагаю, вы скупили его по средней цене сто фунтов за картину, и за эту цену большинство владельцев с радостью его продали. Мало кто слышал о нем за пределами художественных школ. Бьюсь об заклад, что в настоящий момент не найдется ни единого художественного критика, который сумеет правильно написать его имя, не заглядывая в словарь. За полтора года вы распродадите его по цене от тысячи до десяти тысяч фунтов. Как это получается?

— А как получается все, что получается хорошо? — отозвался он. — Нужно как следует постараться. — И придвинул ко мне кресло. — Есть у меня один парень — ну, из таких парней, вот он напишет статью про Хоппнера. Я найму другого, чтобы ему ответить. И прежде чем я успею оглянуться, появится сотня статей про Хоппнера — о его жизни, о том, как он в юности пытался пробиться, анекдоты о его жене. И тогда одну картину Хоппнера продадут на публичном аукционе за тысячу гиней…

— Но почему вы так уверены, что за нее дадут тысячу гиней? — перебил его я.

— Я случайно знаю человечка, который собирается ее купить. — Он подмигнул, и я понял. — А две недели спустя будет продаваться полдюжины картин, но цена к этому времени взлетит вверх.

— А потом? — полюбопытствовал я.

— А потом, — ответил он, вставая, — американский миллионер! Он будет стоять на пороге и дожидаться, когда откроется аукционный зал.

— А если я случайно наткнусь где-нибудь на Хоппнера? — засмеялся я, собираясь уходить.

— Не держи его у себя слишком долго, вот и все, — дал он мне совет.

© Перевод И. Зыриной

Как по-вашему, сколько очарования в музыке?

Покойный герр Вагнер утверждал, что опера (музыкальная драма, как он ее называл) включает в себя все остальные искусства, а значит, отменяет в них необходимость. Разумеется, в музыкальной драме присутствует музыка во всем ее разнообразии: в этом я признаю правоту покойного герра Вагнера. Временами, признаю, мои музыкальные пристрастия шокировали бы покойного герра Вагнера — порой я чувствую, что не способен следить за тремя отдельными темами одновременно.

— Слушай, — шепчет мне восторженный вагнерианец, — сейчас корнет играет тему Брунгильды.

Мне в моей безнравственности кажется, что с корнетом просто творится что-то неладное.

— Вторые скрипки, — продолжает восторженный вагнерианец, — ведут тему Вотана.

Не просто ведут, а волокут, что совершенно очевидно: по лицам музыкантов струится пот.

— А медные, — объясняет мой друг, задавшись целью развить мой слух, — аккомпанируют певцам.

Я бы сказал — заглушают их. Бывают случаи, когда я готов восторгаться Вагнером вместе с лучшими из его поклонников. Всех нас иногда охватывают возвышенные настроения. Разница между людьми возвышенными и нами, обыкновенными трудягами, примерно такая же, как между орлом и цыпленком со скотного двора. Вот я — цыпленок со скотного двора. У меня есть крылья. Случаются восторженные моменты, когда мне хочется оторваться от низменной земли и воспарить в царство искусства. Я действительно взлетаю, но тело мое тяжело, и я добираюсь лишь до забора. Спустя некоторое время на заборе мне становится одиноко, и я плюхаюсь обратно вниз, к своим товарищам.

Когда я в таком филистерском настроении слушаю Вагнера, мое чувство справедливости просто вопиет. Одинокая, всеми покинутая женщина стоит на сцене и пытается перекричать оркестр.

Ей приходится этим заниматься, чтобы выжить; возможно, у нее мать-инвалид или от нее зависят малолетние братья и сестры. Сто сорок человек, все вооруженные до зубов мощными инструментами, хорошо организованные, большинство из них на вид весьма откормленные, собрались вместе, чтобы ни единая нота из тех, что поет несчастная женщина, не пробилась бы сквозь грохот. Я вижу, как она стоит там, открывая и закрывая рот, все краснея и краснея лицом. Она поет, в этом можно не сомневаться; ее бы услышали, если бы эти сто сорок человек слегка сбавили тон. И вот она делает последнее величайшее усилие и издает последнюю отчаянную ноту, перекрывающую грохот барабанов, рев труб и пронзительный визг струн.

Она победила, но победа досталась ей очень дорого. Она опускается на пол, лишившись чувств, и рабочие сцены ее уносят. Рыцарское негодование сильно усложняет мне необходимость сидеть и наблюдать за неравным состязанием. Все мои инстинкты требовали, чтобы я подскочил к барьеру, сдернул лысого главаря ее врагов с высокого стула и отходил его тромбоном или кларнетом — до чего легче дотянуться.

— Вы, трусливые разбойники! — хотелось мне крикнуть. — Как вам не стыдно? Сто сорок человек против одной, и эта одна — все еще красивая и относительно молодая леди! Помолчите хоть минутку, дайте бедняжке шанс!

Одна моя знакомая дама говорит, что слушать оперу Вагнера — все равно что слушать одного певца, которому аккомпанируют четыре оркестра, играющие одновременно четыре разные мелодии. Как я уже говорил, иногда Вагнер увлекает меня за собой, и я с наслаждением погружаюсь в грохот и вихрь его противоборствующих гармоний. Но увы, бывает и другое настроение — такое, послеобеденное, — когда мне хочется послушать что-нибудь, по-настоящему напоминающее мелодию. Впрочем, кроме Вагнера, существуют и другие оперные композиторы. Должен отдать должное герру Вагнеру — в том, что касается музыки, опера может обеспечить нас всем необходимым.

Но Вагнер также утверждает, что в опере можно совместить драматургию и пение. Я видел актеров, которых учил сам этот великий человек. Певцы они превосходные, лучше и желать нельзя, но вот актерская игра в опере меня никогда не впечатляла. Вагнеру так и не удалось достичь успеха и избежать оперных условностей, и никому другому это тоже никогда не удастся. Когда оперный влюбленный встречается со своей милой, он заталкивает ее в угол, поворачивается к ней спиной и рассказывает зрителям, как он ее любит. Закончив, он, в свою очередь, удаляется в угол, а она оттуда выходит и рассказывает зрителям, что просто без ума от него.

Узнав, что она в самом деле в него влюблена, он, охваченный восторгом, идет направо и сообщает, что это самый счастливый миг его жизни. А она стоит слева, в двенадцати футах от него, и предчувствует, что все это слишком хорошо, чтобы длиться долго. И они вместе, бок о бок, пятясь, удаляются в кулисы. Если и есть между ними какие-то проявления любви в моем понимании этого слова, то они происходят за сценой. Нет, я не так представляю себе актерскую игру, но не вижу, как это можно заменить на что-нибудь более естественное. Когда ты поешь во весь голос, тебе вовсе ни к чему, чтобы на твоей шее висела тяжелая женщина. Когда ты убиваешь кого-то и одновременно сообщаешь об этом трелями, тебе вовсе не нужно, чтобы он болтался по сцене, да еще и защищался. Ты хочешь, чтобы он проявил разумное терпение и подождал в подходящем месте, пока ты закончишь рассказывать ему — точнее, толпе зрителей, — как сильно ты его ненавидишь и презираешь.

Когда наступает нужный момент и ты, пытаясь взять верхнее «до», находишь своего врага там, где рассчитывал, то просто легко ударяешь его мечом по плечу, и пусть себе умирает под свою собственную тему. Если тебя жестоко ранили в битве или в другой заварушке и, прежде чем окончательно умереть, тебе нужно спеть длинную балладу, ты вряд ли будешь раздумывать о том, как ведет себя и что чувствует человек, зная, что через пять минут умрет. Скорее всего ему вовсе не захочется петь. Женщина, которая по-настоящему его любит, не станет поощрять его к пению, а предпочтет, чтобы он полежал спокойно, пока она хлопочет вокруг — вдруг еще можно что-нибудь для него сделать?

Если вверх по лестнице мчится толпа, жаждущая твоей крови, ты не будешь стоять с распростертыми руками в добрых восемнадцати дюймах от двери и подробно перечислять причины, которые привели к этой неприятности. Если играть естественно, ты изо всех сил навалишься на дверь и будешь во весь голос орать, умоляя притащить тебе комод, кровать и еще что-нибудь в этом роде, чтобы забаррикадироваться. Будь ты королем, дающим прием, тебе бы не хотелось, чтобы твои гости посадили тебя в другом конце комнаты и оставили там одного, так что даже и поговорить не с кем, кроме как с собственной женой, а сами повернулись к тебе спиной и начали танцевать длинный и сложный танец. Ты бы захотел принять в нем участие, а заодно напомнить им, что ты король.

В драме все эти мелочи должны быть учтены. В опере, и это справедливо, жертвуют всем ради музыки. Я видел молодых оперных певиц и певцов энтузиастов, верящих, что они могут петь и представлять одновременно. Опытный актер встает в середине сцены и экономно расходует свои силы. Предполагается ли, что он негодует, потому что кто-то убил его мать, или радуется, собираясь идти сражаться с врагами отечества, которые только и ждут, когда он закончит петь, чтобы напасть на город, опытный актер предоставляет композитору право все это разъяснять.

Кроме того, именно герр Вагнер решил, что сценический задник заставит завсегдатая оперы исполниться равнодушия к картинным галереям. Замок на скале, добраться до которого можно только на воздушном шаре; сразу же после заката солнца во всех окнах замка одновременно вспыхивает свет; полная луна стремительно возносится на небо со скоростью кометы; чудесное море внезапно разверзается и поглощает корабль; покрытые снегом горные вершины, на которые, как грозная туча, падает тень проходящего мимо героя; величественный старый замок, трепещущий на ветру, — разве есть необходимость, спросит вас оперный завсегдатай будущего, в этих ваших Тернерах и Коро, если за какой-то шиллинг с небольшим перед нами каждый вечер разворачивают и сворачивают до дюжины таких картин?

Но вероятно, самой дерзкой мечтой герра Вагнера и его самой большой надеждой было то, что оперные певцы, расположенные группами хористы в конце концов удовлетворят жажду публики любоваться наилучшей скульптурой. Я не очень уверен в том, что публика любит скульптуру. Не знаю, приходила ли такая мысль анархистам, но если бы мне пришлось организовывать тайную встречу с нечестивыми целями, я бы пригласил своих товарищей в местный музей, в отделение скульптуры. Не могу придумать другого такого места, где нам не угрожали бы любопытные глаза и подслушивающие уши. Хотя, конечно, некоторые избранные ценят скульптуру, и я склонен думать, что они не отучатся от этой страсти, созерцая оперных певцов и певиц в причудливых костюмах.

И даже если тенор будет отвечать нашему идеальному представлению об Аполлоне, а сопрано походить на сильфиду, как обещает либретто, даже тогда я буду сомневаться, что настоящий ценитель согласится считать стандартный оперный хор дешевой и приятной заменой барельефам мраморов Элгина. Главное, что требуется от оперных хористов, — это опыт. Дирижеру хора не нужны молодые, легкомысленные хористы. Серьезные, почтенные, старательные леди и джентльмены, разбирающиеся в музыке, — вот его идеал.

Больше всего в хоре меня восхищает единство. Вся деревня одевается одинаково. В грешных и суетных деревнях существует соперничество, ведущее к ревности и зависти. Скажем, одна леди появляется на празднике в соблазнительном голубом наряде и завоевывает все мужские сердца. На следующем празднике соперница затмевает ее зеленой шляпкой. В оперной деревне девушки, должно быть, заранее встречаются, чтобы все это решить. Вероятно, созывается общее собрание.

«Всем вам будет приятно услышать, что венчание дорогого графа назначено на одиннадцать утра четырнадцатого числа, — объявляет председательница. — Все жители деревни собираются в десять тридцать, дожидаются возвращения свадебного кортежа из церкви и приносят свои поздравления. Замужние дамы, разумеется, приходят в сопровождении мужей. Каждая незамужняя дама должна привести с собой мужчину ростом с себя. К счастью, число мужчин в нашей деревне равно числу женщин, так что картина испорчена не будет. Дети сами собираются в отдельную группу и располагаются живописно. Думается, целесообразнее всего, — продолжает председательница, — встретить дорогого графа и его невесту где-нибудь неподалеку от местной пивной. Дамы надевают наряд, состоящий из короткой розовой юбки до колен, украшенной цветочными фестонами, и болеро из розовато-лилового шелка, без рукавов, с декольте. Туфли желтого атласа, чулки телесного цвета. Дамы на переднем плане надевают жемчужные ожерелья, а на голову — простое украшение из изумрудов. Слава Богу, мы все можем себе это позволить, а если погода продержится и не случится ничего неожиданного — его нельзя назвать везунчиком, нашего графа, так что лучше быть готовыми к любым случайностям, — ну, думаю, мы можем рассчитывать на действительно славный день».

Это невозможно осуществить, герр Вагнер, поверьте мне. Нельзя заменить музыкальной драмой все остальные виды искусства. Мудрый композитор должен поставить себе целью заставить нас, слушая музыку, забыть обо всех прочих актерских ухищрениях.

© Перевод И. Зыриной

Бремя белого человека! Должно ли оно быть таким тяжелым?

До чего дивная прогулка — пройтись солнечным летним утром из Гааги до Хейс-тен-Босх, «маленького лесного домика», построенного для принцессы Амелии, вдовы штатгальтера Фредерика-Генриха, при чьем правлении Голландия наконец сумела избавиться от рабской зависимости своим врагам и вступить в обещанное царство свободы. Оставив позади тихие улицы, обрамленные деревьями каналы с их жутковатыми баржами, проходишь сквозь приятный парк, где вокруг тебя толпятся олени с кроткими глазами, оскорбленные и негодующие, если у тебя в карманах ничего для них нет, даже кусочка сахара. Дело не в том, что они алчные, — их ранит недостаток внимания. «Я-то думал, он джентльмен, — словно говорят они один другому, если оглянуться, — внешне похож на джентльмена».

Их кроткие глаза преследуют тебя, и уж в следующий раз ни за что не забудешь. Парк переходит в лес; ты идешь по извилистым тропинкам и доходишь до ухоженного голландского сада, окруженного рвом, а в центре сада стоит чопорная старомодная вилла, которая простому голландцу представляется дворцом. Консьерж, старый солдат, низко кланяется тебе и знакомит со своей женой — величественной седовласой дамой, которая немного говорит на большинстве известных языков, когда речь идет о том, что находится внутри и имеет отношение к крохотному лесному дворцу. Ее умение поддерживать разговор не распространяется на вещи, находящиеся снаружи, за пределами леса: очевидно, такие мелочи ее не интересуют.

Она проводит вас в Китайскую комнату. Солнце струится в окна, освещая изумительных позолоченных драконов, что дерзкими рельефами выступают из отполированных до блеска лакированных поверхностей, украшая светом и тенью изящные шелковые вышивки, над которыми с бесконечным терпением трудились тонкие изящные руки. Стены увешаны рисовой бумагой с изображениями обычных сцен обычной китайской жизни.

И мысли начинают блуждать. Эти гротескные фигуры, эти карикатуры на человечество! Право же, комическое создание этот китаец, этот шут цивилизации. Как он подходит нашим фарсам, нашим комическим операм! Этот желтый младенец в широком безрукавном халате, проживший уже тысячи лет, а теперь переживающий странное второе детство.

Но он умирает — или все-таки нация просыпается, как после долгого сна? Такое ли он забавное безобидное существо, каким изображает себя здесь? А если нет? Представьте себе свежие соки, забродившие среди его трехсот миллионов соотечественников. Мы-то думали, он давно умер; мы думали, пришло время разделать его на части и разделить, предполагая лишь одну опасность — вдруг мы начнем ссориться между собой над его скелетом?

А вдруг все обернется, как в той басне про дровосека и медведя? Дровосек наткнулся в лесу на лежащего медведя. Сначала он сильно испугался, но медведь лежал совершенно неподвижно. Так что дровосек подкрался поближе и решился пнуть медведя — легонько, готовый в случае нужды бежать прочь. Ну точно, медведь мертв! А его мясо так хорошо на вкус, а его шкура так согревает бедного лесного жителя холодными зимними ночами. И тогда дровосек вытащил нож и приступил к делу. Но медведь вовсе не был мертвым…

Что, если китаец не умер? Если процесс разделывания послужил только для того, чтобы пробудить его? Мы узнаем это очень скоро.

Из Китайской комнаты седовласая леди ведет нас в Японскую комнату. Может быть, у нежноликой принцессы Амелии возникали смутные предчувствия о будущем, когда она планировала две эти комнаты с переходом из одной в другую? Японское убранство более гротескно и куда менее комично, чем у кузена-китайца. Эти чудовищные бесформенные борцы, эти боги с терпеливыми лицами и непроницаемыми взглядами! Это было здесь всегда, или только в связи с последними событиями мы проникаем в ускользавшие от нас раньше фантастические образы художника, творившего много лет назад на пороге своего бумажного домика?

Но главное, чем привлекает к себе Хейс-тен-Босх, — это великолепный Оранжевый салон, свет в который попадает из купола, вознесенного на пятьдесят футов над полом. Стены его буквально пылают картинами, главным образом дивной школы Йорданса — «Победа над пороками», «Время преодолевает злословие», — в основном аллегорическими, восхваляющими все добродетели, просвещение и прогресс. Как и следует в помещении с таким убранством, здесь состоялся знаменитый Конгресс мира, завершивший прошлое столетие. Трудно не улыбнуться, думая о торжественном конклаве вельмож, собравшихся, чтобы заявить о популярности мира.

Осенью того же года Европа решила заняться разделом Китая, христианские монархи проинструктировали своих солдат, распорядившись убивать мужчин, женщин и детей, чтобы впечатлить узкоглазых язычников превосходящей цивилизацией белого человека. И почти сразу же после этого началась Бурская война. С тех пор белый человек очень занят своими «экспедициями» и «миссиями» во всем мире. Мир, вне всякого сомнения, становится намного более изысканным. Мы больше не употребляем грубых слов. Даже грабитель изящно высказывается о «небольшой работе», которой собрался заняться, и можно подумать, что он нашел себе работу в деревне. Я не удивлюсь, если узнаю, что прежде, чем приступить, он читает молитву, а на следующее утро телеграммой сообщает беспокоящейся жене, что его дело увенчалось благословением.

До далекого Дня всемирного братства война будет продолжаться, а вопросы, которые обе стороны считают не важными, будут — под громкий звон фанфар — переданы в третейский суд. Недавно я беседовал о знаменитом финансисте с его бывшим секретарем. Помимо прочих анекдотов, он рассказал мне о некотором соглашении, из-за которого возник спор. Знаменитый финансист сам взял в руки документ и быстро произвел кое-какие подсчеты.

— Плюньте, — заключил он. — Тут речь идет от силы о тысяче фунтов. Когда-то можно побыть и честными.

Дело об одном-двух погибших рыбаках, дело о границах между бесплодными горными грядами мы передадим в третейский суд и будем гордиться своей добродетелью. Но за золотые рудники и хорошие пастбища будем сражаться, как и раньше, присовокупив слова о чести, чтобы придать делу респектабельность. И раз уж война неизбежна, гуманный человек возрадуется тому, что благодаря одной из таких вот блестящих находок — кажущихся столь простыми после объяснения — война будущего будет равно удовлетворительна для победителя и побежденного.

Во время дополнительных выборов, как заметил один остроумный писатель, не бывает поражений — только победы и моральные победы. Похоже, что эту идею уже подхватили. Война в будущем, очевидно, будет вестись на этих же условиях. Вот представьте: давным-давно из одной далекой страны некий генерал телеграммой поздравил свое правительство с тем, что враг не выказал ни малейшего желания помешать его отступлению. И вся страна возликовала.

— Ну как же, они даже не попытались его остановить, — говорили друг другу граждане, встречаясь на улице. — Да уж, задал он им жару! Спорим, они только обрадовались, что наконец-то от него избавились. Говорят, он сколько ни бежал, даже следа врага не увидел.

Вражеский же генерал, в свою очередь, тоже написал домой и поздравил свое правительство. Таким образом, победу можно бурно праздновать обеим сторонам. Удовлетворение — вот главный секрет счастья. Все, что ни делается, делается к лучшему, если только посмотреть на это под правильным углом. Такими и будут доводы. Генерал будущего пошлет телеграмму в свой штаб и сообщит, что рад возможности проинформировать его величество — враг, сумев подавить сопротивление, успешно преодолел границу и сейчас находится на пути к столице его величества.

— Я заманиваю его, — добавит генерал, — как можно быстрее. Если мы сумеем сохранить теперешние темпы продвижения, надеюсь привести его домой к десятому числу.

Если глупые штатские начнут удивляться, где повод для ликования, военные снизойдут до объяснений. Врага завлекают все дальше и дальше от его базы. Потерпевший поражение генерал вовсе не потерпел поражение, он всего лишь хитрит, а если вам кажется, что он бежит, так он вовсе не бежит. Совсем напротив — он бежит домой и приводит, как уже сказал, противника с собой.

Если память меня не подводит (очень уж давно не доводилось играть), существует такая салонная игра «Кисонька в углу». Вы маните игрока пальцем и приговариваете: «Кисонька, кисонька!», а он оставляет свой стул — свою «базу», как скажет военный, и пытается добраться до вас так, чтобы с ним ничего не произошло.

Война будущего превратится в «Кисоньку в углу», только бо́льших масштабов. Вы заманиваете противника подальше от базы. Если все пройдет хорошо — если он не заметит расставленной ловушки, — что ж, он и глазом моргнуть не успеет, как окажется в вашей столице. На этом игра закончится. Вы узнаете, чего он на самом деле хочет. Если это «что-то» в пределах разумного, а у вас оно как раз под рукой, вы ему это отдадите. Он, ликуя, отправится домой, а вы расхохочетесь, думая, как ловко сумели увлечь его прочь от базы.

Во всем этом есть светлая сторона. Джентльмен, отвечающий за оборону крепости, встретится с другим джентльменом, сумевшим ее взять, и они среди руин пожмут друг другу руки.

— Ну наконец-то вы здесь! — скажет первый. — Что ж вы так долго? Мы вас так ждали!

И разошлет депеши, поздравляя своего командира с тем, что он все-таки сбыл с рук эту крепость, а заодно избавился от забот и расходов по ее содержанию. Враг начнет брать пленных, и вы можете утешаться размышлениями о том, что теперь кормить их придется ему. Он поволочет прочь ваши пушки, и вы с облегчением вздохнете им вслед.

— Чертовски тяжелые штуки! — скажете вы себе. — Слава Богу, что я от них избавился. Пусть теперь он потаскает их по нашим отвратительным дорогам, посмотрю я, как ему это понравится!

Война — это смехотворный способ решать споры, и все, что сможет сделать эту смехотворность еще более очевидной, только приветствуется. Новая школа составления военных донесений вполне может способствовать тому, чтобы даже смех толпы обратился против нее.

Современных волнений на Востоке можно было бы избежать, если б не энтузиазм, с которым белый человек стремится взвалить себе на плечи чужое бремя. То, что мы называем «желтой угрозой», — это опасение, что желтый человек может попросить нас сложить его ношу с наших плеч. Вдруг он разглядит, что это его собственность, и захочет сам ее нести?

Как-то на днях лондонский полицейский рассказал мне историю, показавшуюся ему образцом юмора кокни в сложных обстоятельствах. Но она с таким же успехом может послужить басней. Рано утром на пустынной улочке в районе Ковент-Гардена констебль услышал, как кто-то детским голоском кричит: «Держи вора!» Он прибыл на место преступления как раз вовремя, чтобы схватить за шиворот молодого хулигана; тот отнял корзину с фруктами у мальчишки-посыльного из лавки зеленщика и хотел сбежать. Мальчик, всхлипывая и заливаясь слезами, выдвинул обвинение, но хулиган посмотрел на него с негодованием.

— Что значит — украл? — воскликнул мистер Хулиган. — Да я просто решил помочь тебе ее нести!

Белый человек взял себе в привычку «нести» груз других людей, но похоже, что желтый начал возражать против этого. Возможно, он настолько обнаглеет, что настоит на своем и понесет свою ношу сам. Вот это мы и называем «желтой угрозой».

Один мой друг, человек, который просит извинения, наткнувшись на фонарный столб, считает, что заря, занимающаяся над Востоком, сулит новый день в истории человечества. Желтая угроза кажется ему золотой надеждой. Он видит, как раса, долго находившаяся в спячке, неуклюже возвращается к жизни, словно великан, который потягивается и расправляет свои гигантские конечности. Мой друг — плохой патриот. Полагаю, сам он называет себя белым человеком, но при этом бесстыдно сознается, что предпочтет увидеть, как миллионы людей в Азии поднимаются из руин своей древней цивилизации, чтобы принять участие в строительстве будущего человечества, чем согласится, чтобы половина населения земного шара осталась погрязшей в варварстве и дикости ради удовольствия и выгоды своего собственного рода.

Он заходит настолько далеко, что думает, будто белому человеку есть чему поучиться. Этот мир принадлежит ему уже несколько тысячелетий. Сделал ли он в нем все, что следовало сделать? Разве его идеалы — это последнее слово?

Не то, что желтый человек почерпнул у Европы, а то, что он готов дать Европе, — вот что интересует моего друга. Он следит за рождением новой силы, незнакомого доселе фактора влияния. И цепляется за уверенность, что новые идеи, новые доктрины, которые вот-вот заменят старые затасканные предрассудки, на протяжении всех этих тысячелетий совершенствовались в острых умах, что так долго мыслили в таинственном молчании, скрываясь за выразительными желтыми масками.

© Перевод И. Зыриной

Почему он не женился на этой девушке?

И все-таки чем уж так плох брак? Я часто ловлю себя на этой мысли, читая хорошую литературу. И снова задал себе этот вопрос на днях, когда ходил на представление «Фауста». Почему Фауст не мог жениться на этой девушке? Допустим, сам бы я на ней ни за что не женился, но это не довод. Вроде бы Фауст ничего плохого в ней не видел. Оба они были просто без ума друг от друга. И все же им даже в голову не приходила мысль о спокойном, скромном бракосочетании, неделе медового месяца где-нибудь, скажем, в Вене, и дальнейшей жизни в аккуратном маленьком коттедже недалеко от Нюрнберга, чтобы к ним могли приезжать друзья.

Они могли бы разбить там садик. Маргарита завела бы курочек и корову. Таким девушкам, воспитанным, чтобы выполнять тяжелую работу, и не слишком образованным, лучше заниматься чем-нибудь полезным. Потом, по мере прибавления в семействе, они бы наняли себе в помощь добрую расторопную женщину. Фауст, конечно, оборудовал бы себе кабинет и снова приступил к своей работе; это удержало бы его от дальнейших бед и неприятностей. То, что мозговитый человек его возраста может быть счастливым, целыми днями ничего не делая, а лишь ошиваясь вокруг женской юбки, было смехотворным с самого начала. Валентин — хороший он малый, этот Валентин, со славными задумками — проводил бы с ними все выходные от субботы до понедельника. Они с Фаустом за бокалом вина, покуривая трубку, обсуждали бы местные дела.

Он качал бы на колене детишек, рассказывал им байки о войне, учил старшего мальчика стрелять. С помощью такого практичного человека, как Валентин, Фауст мог бы, наверное, изобрести новое ружье, а Валентин бы сумел пристроить его куда нужно.

Из этого могло бы получиться что-то толковое. Зибель со временем женился бы и остепенился — возможно, поселился бы в маленьком домике неподалеку от них. Они с Маргаритой шутили бы (удостоверившись, что миссис Зибель нет рядом) о его прежней безрассудной страсти. И старуха мать прибредала бы к ним из Нюрнберга — не часто, всего на денек.

Чем больше об этом думаешь, тем больше представляешь себе картинок. Почему им это даже в голову не пришло? Конечно, со стариком могли бы возникнуть сложности. Я представляю, как Мефистофель расстроился бы, решив, что его одурачили. Разумеется, если бы Фауст сам себе сказал: «Я бы и рад жениться на этой девушке, но не женюсь — это будет нечестно по отношению к старику. Он так старался все устроить! Из обычной благодарности я сейчас не могу резко передумать и повести себя, как порядочный и разумный человек, это будет не по правилам игры». Если Фауст рассуждал именно так, мне тут больше нечего сказать. Тут он предстает перед нами в хорошем свете, благородном, это своего рода донкихотство.

Но если бы он взглянул на этот вопрос с другой стороны, в интересах себя и девушки, я думаю, все бы у них получилось. В те времена, если ты хотел избавиться от дьявола, достаточно было показать ему рукоятку меча. Фауст и Маргарита могли бы как-нибудь утром проскользнуть в церковь и все время церемонии не подпускать к себе Мефистофеля, показывая ему эфес. Даже нанять ради этого какого-нибудь мальчишку:

— Видишь вон того джентльмена в красном? Он хочет нас заполучить, а нам он совершенно не нужен, и в этом вся разница между нами. Так что возьми этот меч и, как только он попытается подойти ближе, показывай ему рукоятку. Ранить его не нужно, просто показывай меч и мотай головой, он поймет.

Представляю, какую интересную гримасу скорчил бы старый джентльмен, когда после венчания Фауст представил бы его Маргарите:

— Позвольте представить, моя супруга. Дорогая, это… мой друг. Возможно, ты помнишь, что вы с ним встречались в ту ночь у твоей тетушки.

Как я уже говорил, поднялся бы шум и гам, но поделать бы уже ничего было нельзя. В договоре, насколько нам известно, нет ни слова о том, что Фаусту запрещено жениться. А старик обладал чувством юмора. Лично я считаю, что после первого приступа негодования он бы и сам понял, что шутка вышла очень даже неплохая. Я даже представляю себе, как он время от времени навещал бы мистера и миссис Фауст. Детей быстро отправляли бы в постель, и, конечно, какое-то время атмосфера была бы несколько натянутой.

Но старик умел найти подход к любому. Он бы рассказал пару-тройку баек, услышав которые Маргарита бы покраснела, а Фауст заухмылялся. Я прямо вижу, как старина Мефистофель обедает с ними по-домашнему. Дети бы поначалу его побаивались и сидели молча, вытаращив глазенки. Но, как я уже заметил, старик умел найти подход к любому. И почему бы ему самому не измениться? Невольное доброе женское влияние, милый детский лепет! То и дело слышишь о таких вещах. Кончилось бы тем, что его стали бы называть дядюшкой.

Сам я (кажется, об этом уже упоминалось) не женился бы на Маргарите. Это вовсе не мой идеал добропорядочной девушки. Мне никогда не нравилось, как она обманывала свою мать. А эта ее тетка! Знаете, приличная девушка не подружится с такой женщиной. И с Зибелем она себя повела не очень красиво. Мне совершенно ясно, что она просто соблазнила юношу. Кстати, а как Маргарита поступила с той шкатулкой с драгоценностями? Ведь она вовсе не дура и не могла каждый день ходить к фонтану, болтать с подружками и ничему не научиться. Должна бы понимать, что люди не оставляют на пороге драгоценностей на двадцать тысяч фунтов просто так. Интуиция, будь она порядочной девушкой, подсказала бы ей, что трогать шкатулку нельзя.

Я не верю в этих невиновных, кто якобы не ведает, что творит. Спросите любого судью в Лондоне, что он думает о даме, так объясняющей, откуда у нее в руках оказалась брошка с бриллиантами:

— Ну конечно же, ваша честь, я и не собиралась ее брать. В жизни бы такого не сделала. Это случилось вот как, ваша честь. Я себе там стояла, а в лавке никого не было, и вот я открыла шкатулку и вытащила брошку, потому что подумала, что она чья-то; и тут появляется этот джентльмен, которого я раньше не заметила, и говорит: «Пойдемте со мной», вот что он говорит. «С какой стати, — удивляюсь я, — если я вас даже не знаю?» «Вы воровка», — отвечает он. «Разве можно говорить такие слова леди? — спрашиваю я. — Знать не знаю, о чем вы».

А если она, не подумав, и надела на себя все эти драгоценности, как бы поступила по-настоящему хорошая девушка, если бы к ней подошел джентльмен и заверил ее, что теперь они принадлежат ей? За полминуты посрывала бы их все с себя и побросала обратно в шкатулку!

— Благодарю вас, — сказала бы она, — но теперь я попрошу вас покинуть этот сад так же быстро, как вы в него вошли, и забрать все это с собой. Я не из таких девушек.

А Маргарита оставляет драгоценности себе, берет молодого человека под руку и идет прогуливаться с ним под луной. А когда в ее невинную головку закрадывается мысль, что они слишком долго гуляют по тенистому саду, что она делает, попрощавшись и закрыв за собой дверь? Открывает окно на первом этаже и начинает петь!

Может, я и не поэтичен, но справедливость люблю. Когда подобные вещи вытворяют другие девушки, их называют разными нехорошими словами. Не понимаю, почему именно эту девушку нужно считать идеалом. Она убивает собственную мать. Если верить ее словам, это был несчастный случай. Не самый оригинальный способ защиты, но нам даже не дают выслушать показания обвинения. Кроме того, она убивает своего ребенка. Но обвинять ее в этом нельзя, потому что в тот момент ей было очень плохо. Не понимаю, почему для этой девушки выделили целый специальный эшелон ангелов, чтобы забрать ее на небеса. В Нюрнберге наверняка были приличные трудолюбивые женщины, куда больше заслуживающие такой чести.

И почему все эти годы мы обязаны считать Маргариту образцом невинности и добродетели? Полагаю, причина в том, что Гете писал во времена, когда по традиции всех женщин считали порядочными. Надела юбку — значит, ты добродетельна. И если женщина поступала плохо, виноват был всегда кто-нибудь другой. Cherchez la femme[35] — сказали позже. Во времена Гете говорили только: Cherchez l’homme[36]. Во всем и всегда был виноват мужчина. Или виноват дьявол. Виноват кто угодно, только не женщина.

Эта традиция до сих пор не исчезла окончательно. Недавно я читал очень интересную книгу блестящей американской писательницы. Учитывая, что живу я далеко от мест обитания леди, рискну назвать ее имя. Речь идет о «Терпеливой Спархок» Гертруды Атертон. Я выбрал эту книгу, потому что она очень типична для беллетристики. Жизнь мисс Спархок идет как-то не так, и это ее озадачивает. Она спрашивает себя, в чем дело, и находит ответ — дело в цивилизации.

А если виновата не цивилизация, значит, это американский мужчина… или природа… или демократия. Мисс Спархок выходит замуж не за того человека. Потом она обручается с другим неподходящим мужчиной. В конце нас подводят к мысли, что она вот-вот выйдет замуж за того, за кого следует. Но я бы предпочел услышать саму мисс Спархок через полгода после третьей свадьбы. Если она опять совершит ошибку, я уверен, что, по мнению мисс Спархок, виновата будет не она. Довод всегда один и тот же: мисс Спархок — леди, а значит, не может поступить неправильно.

Если бы мисс Спархок взяла на себя труд выслушать меня какие-нибудь пять минут, я бы наверняка сумел наставить ее на путь истинный.

— Чистая правда, дитя мое, — сказал бы я ей, — что-то идет не так. Совсем не так. Но виноват не американский мужчина. Не нужно его обвинять, пусть он сам беспокоится о своем спасении. Ты не та девушка, которая сможет ему помочь, даже если он ошибается. И цивилизация ни при чем. Признаю, что на цивилизации лежит много грехов, так не добавляй ей еще и этот. В том, что твоя жизнь пошла наперекосяк (прости, что вынужден тебе это говорить), виновата только ты сама. Ты сама себя одурачила; ты вышла замуж за человека со скотскими наклонностями, потому что эти наклонности взывали к твоим животным инстинктам. Потом, как леди, вскричавшая: «Увы, я обвенчалась с чернокожим!», ты обращаешься к небесам и жалуешься на несправедливость того, что замужем за клоуном. Не такая уж ты хорошая девочка — то ли помыслами, то ли поведением. Я не виню тебя за это, ты не сама себя создавала. Но если ты изо всех сил пытаешься привлечь к себе только самое низменное в мужчине, то зачем же удивляться тому, что ты в этом преуспела? Согласен, в американских мужчинах много шокирующего. Но таких можно встретить и далеко от Америки. Хорошие американские девушки расскажут тебе, что существуют и славные американские мужчины. Помнишь старую пословицу о том, что птицу узнают по перу? В следующий раз, оказавшись в обществе гадкого американского мужчины, просто спроси себя, как он рядом с тобой очутился и почему чувствует себя как дома. Научись владеть собой. Выкинь из головы мысль, что ты — центр вселенной, запомни, что юбка — это еще не нимб, и тогда ты обнаружишь, что цивилизация вовсе не так плоха, как тебе казалось.

Я знаю, что бы мне ответила мисс Спархок.

— Вы говорите все это мне — мне, леди? Боже праведный! Куда подевались рыцари?

Однажды француза судили за убийство отца и матери. Он признавал свою вину, но молил о милосердии, так как остался сиротой. Рыцарство основывалось на предположении, что женщина достойна поклонения. Современная женщина считает, что ее ошибки следует рыцарски прощать, потому что она леди.

Мне нравится озорная героиня с недостатками; нам всем она нравится. Героиня ранней Викторианской эпохи — ангел в белых одеждах — была скучна. Мы точно знали, что она совершит только правильные поступки. Нам даже не требовалось задаваться вопросом: «Что она сочтет правильным при сложившихся обстоятельствах?» Она всегда поступала так, как того требовали традиции. Можно было обратиться в воскресную школу и всякий раз получать верный ответ. Можно только приветствовать героиню, полную страстей, инстинктов и чувств. Но хочется, чтобы она поняла — она всего лишь одна из нас. Право же, она понравилась бы мне больше, если бы не восклицала постоянно: «Что случилось с нашей цивилизацией? Куда катится этот мир?», а время от времени признавалась бы себе: «Кажется, на этот раз я поступила очень глупо, и мне должно быть стыдно».

Она ничего при этом не потеряет, напротив, мы начнем уважать ее гораздо больше.

© Перевод И. Зыриной

Что об этом думает миссис Уилкинс?

В прошлом году, во время поездки в подземке, я встретил одного знакомого, и такого печального человека мне не доводилось видеть много лет. В прежние времена, когда мы оба занимались журналистикой, мы с ним приятельствовали, так что я сочувственным тоном поинтересовался, как у него дела, ожидая в ответ потока слез и того, что в конце мне придется раскошелиться на пятерку. К моему удивлению, он сказал, что дела идут просто превосходно. Не хотелось спрашивать в лоб: «Так почему у тебя вид плакальщика на похоронах без спиртного, что с тобой случилось?», поэтому я только сказал:

— А как твои домашние?

Я решил, что если неприятности у его близких, то он ухватится за предложенную возможность поделиться. Но он даже как-то просветлел. Выяснилось, что со здоровьем у жены все в полном порядке.

— Ты же ее помнишь, — улыбаясь, продолжал он, — всегда прекрасное настроение, всегда весела, кажется, ничто не может выбить ее из колеи, даже…

Внезапно он замолчал и вздохнул.

Из дальнейшего разговора я узнал, что его теща довольно давно скончалась, оставив им приличное наследство, а старшая дочь помолвлена и собирается выйти замуж.

— Это брак по любви, — рассказывал он, — и жених такой славный, добрый парень, что я бы не стал возражать, даже будь он бедняком. Но разумеется, радуюсь, что у него есть состояние.

Старший сын, выиграв стипендию, собирался осенью в Кембридж. Здоровье моего знакомого тоже значительно улучшилось, а роман, написанный им в свободное время, обещал стать одним из самых больших успехов сезона. И тогда я не выдержал и спросил напрямик:

— Если я задеваю слишком болезненную рану, так и скажи. А если это обычная неприятность и сочувствие коллеги поможет пролить на эту рану бальзам, то объясни — в чем дело?

— Сам я, — ответил он, — с радостью бы тебе все рассказал. Мне от этого только полегчает и, я надеюсь, может натолкнуть на верную мысль. Но ради себя самого послушайся моего совета: не настаивай.

— А как это может затронуть меня, если не имеет ко мне никакого отношения? — удивился я.

— Оно и не будет иметь к тебе отношения, — ответил он, — если ты поступишь разумно и будешь держаться от всего этого подальше. Если я тебе расскажу, это станет и твоей заботой тоже. Во всяком случае, именно так произошло в четырех других случаях. Хочешь стать пятым и дополнить нашу полудюжину — добро пожаловать. Но не забывай, что я тебя предупреждал.

— А что случилось с остальными пятью? — воскликнул я.

— Они из веселых общительных людей превратились в мрачных зануд, одержимых одной мыслью, — сказал он. — Думают только об одном, говорят только об одном, видят сны только об одном. И не могут этого преодолеть, наоборот — со временем оно завладевает ими все сильнее и сильнее. Конечно, есть люди, на которых оно не действует, — они в состоянии просто отмахнуться. Я специально тебя предостерегаю, потому что, несмотря на все сказанное, я уверен, что у тебя есть чувство юмора, а значит, оно тобой завладеет. Будет терзать денно и нощно. Ты же видишь, во что оно превратило меня! Всего три месяца назад дама, бравшая у меня интервью, назвала меня человеком с солнечным темпераментом. Я бы на твоем месте вышел на следующей же станции.

Теперь я жалею, что не послушался его совета, но тогда любопытство взяло верх, и я упросил его объяснить мне, в чем дело. Так он и сделал.

— Это случилось под Рождество, — сказал он. — Мы, трое или четверо, в курительной комнате клуба «Девоншир» обсуждали очередную пантомиму в «Друри-Лейн», и юный Голд сказал, что, по его мнению, было ошибкой затрагивать тему бюджетного вопроса в истории о Шалтае-Болтае. Ему совершенно очевидно, что эти две вещи не имеют между собой ничего общего. И добавил, что испытывает искреннее уважение к мистеру Дэну Лино, с которым однажды вместе ехал на пароходе, но предпочтет, чтобы этот джентльмен наставлял его в других вопросах. Неттлшип, со своей стороны, заявил, что не согласен с утверждением, будто артисты не должны вмешиваться в гражданские дела. Актер — это гражданин, такой же, как мы все. Он сказал, что, согласны мы с ними или нет, все равно должны признать, что нация должна быть благодарна миссис Браун Поттер и мисс Ольге Нетерсол за то, что они поделились с ней своими соображениями по этому поводу. Он лично беседовал с обеими дамами и вынес убеждение, что они разбираются в этом так же хорошо, как и большинство остальных.

Бернсайд, тоже принимавший участие в обсуждении, заявил, что если уж нужно принять чью-то сторону, то пантомима непременно должна была поддержать вопрос о бесплатном питании, поскольку этот вид развлечения рассчитан преимущественно на вкусы сторонников «Малой Англии». Тогда в дискуссию вступил я.

— Бюджетный вопрос, — сказал я, — сейчас у каждого на языке. И раз уж так, то вполне правильно и прилично затронуть его в нашей ежегодной пантомиме, которая считается обзором событий за год. Но его не следовало преподносить с политической точки зрения. Более подобающей позицией было бы невинное добродушное подшучивание без малейших намеков на горячую поддержку.

Подошел старый Джонсон и встал позади нас.

— Именно этого я и пытаюсь добиться вот уже несколько недель, — сказал он. — Ярких, забавных выводов по всей проблеме в целом, но так, чтобы не обидеть ни одну сторону. Вы знаете нашу газету, — продолжал он, — мы избегаем политики, но при этом стараемся идти в ногу со временем, а это совсем не просто. Такое толкование этого вопроса, как вы только что предложили, и есть то, что нам требуется. Будьте добры, напишите мне несколько строк.

Он хороший малый, этот старина Джонсон, и мне показалось, что задача довольна проста. Так что я согласился. И с тех пор обдумываю, как мне это сделать. Собственно, я больше ни о чем и не думаю. Может, ты сумеешь что-нибудь предложить?

На следующее утро я был в прекрасном рабочем настроении. «Пилсон, — сказал я себе, — извлечет из этого недурную выгоду. Ему не нужно ничего особенно смешного. Несколько игривых остроумных замечаний по данному вопросу — и получится идеальная статья».

Я раскурил трубку и начал думать. В половине первого, перед тем как пойти на ленч, мне потребовалось написать кое-какие письма, и я выкинул бюджетный вопрос из головы.

Но не надолго. Он беспокоил меня всю вторую половину дня. Я надеялся, что, может быть, меня осенит вечером, но потратил впустую весь вечер и все следующее утро. Во всем есть смешная сторона, говорил я себе. Комические рассказы пишут даже про похороны и про свадьбы. Вряд ли в истории человечества существует несчастье, о котором нельзя придумать комический рассказ. Один мой американский друг подписал контракт с редактором «Страхового журнала» на четыре юмористических рассказа — про землетрясение, про циклон, про наводнение и про ураган. И я в жизни не читал ничего более смешного. В чем же дело с этим бюджетным вопросом?

Я и сам весело писал про биметаллизм. Над самоуправлением мы смеялись в восьмидесятых. Помню один восхитительный вечер в Коджерс-Холле. Он был бы еще восхитительнее, если б не один костлявый ирландец, поднявшийся часов в одиннадцать и осведомившийся, есть ли еще желающие отпустить шутку насчет старушки Ирландии. Если есть, то костлявый джентльмен был готов сэкономить время, подождав и разделавшись потом со всеми сразу. Но если нет, тогда — так объявил костлявый джентльмен — он намерен разделаться с последним и со следующим ораторами одним ударом, причем без предупреждения.

Не поднялся ни один юморист, и костлявый джентльмен выполнил свою угрозу, чем слегка испортил веселье. Даже о Бурской войне мы отпускали шепотом шуточки в укромных уголках. В этом бюджетном вопросе тоже должно быть что-то смешное, но где оно?

Много дней я не мог думать ни о чем другом. Моя прачка (так мы называем их в Темпле), заметила, что со мной творится что-то неладное.

— Миссис Уилкинс, — признался я, — я пытаюсь придумать что-нибудь невинное и забавное про бюджетный вопрос.

— А-а, я слышала о нем, — ответила она, — но у меня не так уж много времени, чтобы читать газеты. Вроде они хотят заставить нас больше платить за продукты, да?

— За некоторые, — объяснил я. — Но зато мы будем меньше платить за другие вещи, так что на самом деле нам не придется платить больше.

— Что-то не вижу я в этом особого смысла, — заметила миссис Уилкинс.

— Верно, — согласился я, — но в этом и есть преимущество системы. Это никому ничего не будет стоить, зато все будут жить лучше.

— Жаль, — заметила миссис Уилкинс, — что никто не додумался до этого раньше.

— До сих пор, — объяснил я, — все неприятности исходили от иностранцев.

— А! — воскликнула миссис Уилкинс. — Никогда я о них ничего хорошего не слыхала, хоть и говорят, что Всемогущий находит толк почти во всем.

— Эти иностранцы, — продолжал я, — эти немцы и американцы, они, знаете ли, занимаются демпингом.

— А это что значит? — негодующе воскликнула миссис Уилкинс.

— Демпинг? Ну, это значит… демпинг. Они берут и заваливают нас вещами.

— Да какими вещами? Как они это делают? — спросила миссис Уилкинс.

— Ну как же, самыми разными вещами: чугуном в болванках, беконом, дверными ковриками — всем, чем угодно. Привозят их сюда — на кораблях, как вы сами понимаете, и пожалуйста — просто вываливают их на наш берег.

— Вы же не хотите сказать, что они просто выбрасывают их с кораблей и оставляют там лежать? — спросила миссис Уилкинс.

— Ну конечно, нет, — ответил я. — Выражение «вываливают вещи на наш берег» — это просто фигура речи. Я имею в виду, они их нам продают.

— Так зачем же мы их покупаем, если они нам не нужны? — удивилась миссис Уилкинс. — Мы же не обязаны их покупать, правда?

— Это все их хитрость, — объяснил я. — Эти немцы, и американцы, и все прочие (все они хороши и друг друга стоят) — они продают нам вещи дешевле, чем их стоило изготовить.

— Ну, это как-то глупо с их стороны, верно? — задумалась миссис Уилкинс. — Наверное, эти иностранцы, бедняжки, вообще плохо соображают.

— Посмотреть со стороны, это и вправду кажется глупым, — согласился я, — но мы должны думать только об ущербе, который они нам наносят.

— Что-то не пойму я, какой от этого может быть вред, — возразила миссис Уилкинс. — Вроде как наоборот, нам повезло. Пусть бы они еще чего-нибудь вывалили у меня на дороге.

— Кажется, я не совсем верно освещаю вам этот вопрос, миссис Уилкинс, — признался я. — Это долгое объяснение, и я не уверен, что вы все поймете. Просто примите, как уже доказанный факт, что чем дешевле вы покупаете товары, тем быстрее у вас кончаются деньги. Позволяя иностранцу продавать нам все эти вещи за полцены, мы становимся беднее, а он с каждым днем все богаче. Если мы, как государство, не сумеем настоять на том, чтобы платить за все, что нам требуется, хотя бы на двадцать процентов больше, то через несколько лет у Англии не останется ни единого пенни. Это уже подсчитано.

— Как-то все это шиворот-навыворот, — усомнилась миссис Уилкинс.

— Может, на первый взгляд так и кажется, — ответил я, — но боюсь, что сомнений никаких не осталось. Статистические бюллетени министерства торговли доказали это окончательно и бесповоротно.

— Слава Богу, что мы вовремя это обнаружили! — набожно воскликнула миссис Уилкинс.

— Да, с этим нас можно поздравить, — согласился я, — но сложность в том, что многие другие говорят, будто мы далеки от краха, отлично справляемся и становимся богаче с каждым годом.

— Но как же они могут это говорить, — возмутилась миссис Уилкинс, — если, по вашим словам, эти самые статистические бюллетени доказывают обратное?

— Ну, так они тоже утверждают, миссис Уилкинс, что статистические бюллетени министерства торговли доказывают обратное.

— Да не могут же и те, и другие быть правы! — воскликнула миссис Уилкинс.

— Вы не поверите, миссис Уилкинс, — сказал я, — какое количество разнообразнейших вещей можно доказать при помощи статистических бюллетеней министерства торговли!

Но я так и не придумал, что написать в той статье для Пилсона.

© Перевод И. Зыриной

Погубит ли нас дешевая китайская рабочая сила?

— А что это я все слышу разговоры про китайцев? — спросила меня как-то утром миссис Уилкинс. Обычно мы с ней беседуем кое о чем, пока она накрывает стол для завтрака. Письма и газеты в мою часть Темпла приносят не раньше девяти, поэтому с половины девятого до девяти я весьма рад присутствию миссис Уилкинс. — Говорят, они опять затеяли какую-то хитрость?

— Иностранец, миссис Уилкинс, — ответил я, — будь он хоть китайцем, хоть кем, всегда задумывает какую-нибудь хитрость. И разве премудрое провидение не подготовило Англию специально, чтобы расстраивать эти жульнические хитрости? Но о каких именно хитростях вы говорите сейчас, миссис Уилкинс?

— Ну как же, китаец идет сюда — правда же, сэр? — чтобы отнять у нас работу и вырвать изо рта кусок хлеба!

— Ну, не совсем сюда, не в Англию, — объяснил я. — Он направляется в Африку, чтобы работать там на копях.

— Забавная штука, — сказала миссис Уилкинс, — но как послушать некоторые разговоры у нас в квартале, так можно подумать (ну, если не знать тамошних жителей), что работа — это единственная их радость в жизни. Я тут вечерком сказала одному (он называет себя полировщиком меди, хотя, Господь свидетель, единственная медь, какую он полирует, — это монетки, что заработала, но не успела спрятать его несчастная жена)… так вот, я ему и говорю — как бы там ни было, а будет очень умно, если китайцы отнимут у тебя работу. Вот уж я их тогда посмешила!.. — добавила миссис Уилкинс с простительной гордостью. — Ах, — продолжала эта славная леди, — прямо удивительно, до чего малым они готовы довольствоваться. Ну, некоторые. Дай им работящую женщину, чтоб заботилась о них, и раз в неделю выходной с демонстрацией безработных, они больше ничего и не попросят. Вот как тот красавчик, за которого моя сестра Джейн, бедняжка, сдуру вышла замуж. Так тебе и надо, говорила я ей сначала, а уж теперь она и сама поняла. А ведь у нее уже был один хороший муж, так что нечестно ей заполучить еще одного такого, тем более что их слишком мало среди кучи других. Но с нами, вдовами, всегда так: если нам повезет в первый раз, так мы думаем, что это мы такие умные и не можем ошибиться. А если вытягиваем плохую карту, как говорит поговорка, так доказываем, что во второй раз провидение должно все исправить. Да как же, я сама чуть не выставила себя дурой три года назад, не окажись он таким молодцом — зашел ко мне как-то днем, когда меня дома не было, да и унес мой лучший чайник, в котором лежали два фунта восемь шиллингов; я сама ему о них рассказала в минуту слабости. И после этого ни разу мне больше на глаза не попался. Да благословит его Господь! Он один из этих, что устали, едва на свет появившись, из них, и бедняжка Джейн и сама бы это увидела, если б посмотрела на него, а не только слушала.

Но оно так на всем белом свете, когда ухаживают, что молодые, что старые, уж я-то вижу, — высказала свое мнение миссис Уилкинс. — Мужчина смотрит во все глаза, а женщина слушает во все уши. Вроде как других чувств у них и не остается. Шла я это вечером домой и наткнулась на него на углу Грей-Инн-роуд. Там, как обычно, собралась толпа — смотреть, как итальянцы кладут асфальт в Холлборне, ну и он был в этой толпе. Нашел там единственный фонарь и держался за него, чтоб не упасть.

Я ему и говорю — мол, привет, хорошо, что ты еще не потерял работу. Нет ничего лучше, как за нее держаться, пока не упадешь туда, где тебе и место.

— О чем это ты, Марта? — спрашивает он. Ну, он не из тех, кого можно назвать умником. Никакой сарказм до него не доходит.

— Ну как же, — говорю, — смотрю, ты все не свернул со своей старой дорожки, все ищешь работу. Гляди не столкнись с ней случайно, а то не успеешь увернуться и ушибешься.

— Да это все паршивые иностранцы, — жалуется он. — Погляди на них только.

— Довольно и того, что ты на них любуешься, — говорю я. — А мне нужно привести комнату в порядок да еще пошить часика три, только потом можно спать ложиться. Так что не буду тебе мешать. Но как бы ты не забыл, что такое работа, если не будешь хоть время от времени за нее браться.

— Они сюда приезжают, — говорит он, — и отнимают работу у нас, славных малых.

— А-а, — говорю я, — бедняжки! Видно, они не женаты.

— Ленивые черти! — возмущенно восклицает он. — Глянь на них, сигареты они курят! Я б такую работу тоже делал, ничего в ней особенного нет. И не нужны нам иностранцы-язычники, чтобы шлепать гудрон на дорогу.

— Да, — говорю я, — ты всегда мог сделать чужую работу, только не свою.

— Я не могу ее найти, Марта, — вздыхает он.

— Нет, — говорю я, — и не найдешь никогда в тех местах, где ищешь. Работа не висит на фонарных столбах и не валяется на углу улиц. Иди домой, — говорю, — и покрути гладильный каток вместо своей несчастной жены. Он достаточно большой, ты его найдешь даже в темноте…

— Ищет работу! — презрительно фыркнула миссис Уилкинс. — Я заметила, что мы, женщины, находим ее безо всякого труда. Иной раз я думаю, что не отказалась бы потерять ее на денек.

— Но что он ответил, миссис Уилкинс? — спросил я. — Этот ваш приятель, полировщик меди, который затронул вопрос о дешевой китайской рабочей силе?

Миссис Уилкинс не умеет придерживаться заданной темы разговора, а мне было любопытно узнать, что об этом думает рабочий класс.

— Ах, это, — отозвалась миссис Уилкинс, — да ничего он не сказал. Он не из тех, кому есть что сказать. Он из толпы, которая держится сзади и только и делает, что кричит. Но там был и другой, молодой парень с женой и тремя детьми, вот его мне жалко. Ему не везет последние полгода, и, надо заметить, не по его вине. «Дураком я был, — вздыхает он, — когда бросил хорошую работу и пошел на войну. Мне говорили, что я буду сражаться за равные права белого человека. Я думал, это значит, что у нас у всех появятся хорошие возможности, а ради этого стоило и пожертвовать кое-чем. А сейчас я был бы рад, если б мне дали работу на тех рудниках, чтобы я мог прокормить жену и ребятишек. Это все, о чем я прошу!»

— Это сложный вопрос, миссис Уилкинс, — сказал я. — Если верить владельцам рудников…

— Ах! — воскликнула миссис Уилкинс. — Эти владельцы рудников, они вовсе не кажутся людьми, каких можно назвать популярными, правда? Но я думаю, они вовсе не такие плохие, какими их рисуют.

— Некоторые люди, миссис Уилкинс, — ответил я, — рисуют их только черной краской. Это те, кто считает, что южноафриканский владелец рудников вообще не человек, а своего рода демон из пантомимы. Возьмите Голиафа, кита, проглотившего Иону, наименее уважаемых граждан Содома и Гоморры в наихудшем их варианте, Синюю Бороду, королеву Марию Кровавую и морского змея — точнее, возьмите самые ужасные качества всех этих персонажей и перемешайте их. В результате получите южноафриканского владельца рудников, монстра, который охотно поддержит фирму, выставившую на рынок новый мясной экстракт, приготовленный исключительно из новорожденных младенцев, да еще и придумает план, как законным образом обобрать вдову и сироту.

— Я слышала, что они очень скверные, — сказала миссис Уилкинс. — Но ведь и все мы покажемся такими, если послушать, что про нас говорят другие люди.

— Совершенно верно, миссис Уилкинс, — согласился я. — Если слушать только одну сторону, до правды ни за что не доберешься. С другой стороны, есть и такие, кто решительно утверждает, будто южноафриканский владелец рудников — это своего рода духовное создание, сплошь сердце и чувствительность, кого против своей воли обрушили, если можно так выразиться, на землю в результате перепроизводства высшего класса архангелов. Число архангелов наилучшей отделки превысило потребность рая; излишки спустили на землю в Южной Африке и заставили стать владельцами шахт. Не то чтобы эти небожители с немецкими именами сами интересовались золотом. Единственное их желание во время своего земного паломничества — это осчастливить род человеческий. В этом мире ничего нельзя получить без денег…

— Это верно, — вздохнула миссис Уилкинс.

— Но за золото можно получить все. У архангела-рудниковладельца есть цель — обеспечить мир золотом. Зачем людям утруждаться, выращивать овощи и изготавливать вещи? Давайте-ка, говорят эти архангелы, временно поселимся в Южной Африке, добудем и распределим по всему миру много-много золота, и тогда мир сможет купить все, что захочет, и будет счастлив… Возможно, в этих доводах есть изъян, миссис Уилкинс, — допустил я. — Я не утверждаю, что это последнее слово по данному вопросу. Просто цитирую точку зрения южноафриканского владельца рудников, который считает себя непонятым благодетелем человечества.

— Мне кажется, — произнесла миссис Уилкинс, — что они обычные христиане, как и мы с вами, и хотят как можно лучше устроиться сами, не особенно интересуясь остальными.

— Я склонен думать, миссис Уилкинс, — заметил я, — что вы не далеки от истины. Один мой друг год назад очень горько высказывался по вопросу дешевой китайской рабочей силы. Но чуть позже скончался его дальний родственник и оставил ему на двадцать тысяч акций южноафриканских рудников. Теперь мой друг думает, что протестовать против китайцев — это узколобость, ограниченность и вообще идет против всех религиозных учений. Он купил себе сокращенное издание учения Конфуция и рассказывает мне, что в китайской этике много облагораживающего. От него я узнал, что китайцы, привезенные в Южную Африку, спасут эту страну. Благородные китайцы дадут несчастному белому человеку наглядный урок, демонстрируя, как добродетельны воздержание, бережливость и смирение. Я также полагаю, что и сами благородные китайцы извлекут из этого неоценимую пользу. Христианский миссионер соберет их всех в кучу, если можно так выразиться, и вдохновит высшей теологией. И получается, что это один из тех редких случаев, когда все получат выгоду, причем не за чей-то счет. Всегда жаль упустить такую редкую возможность.

— Ну, — произнесла миссис Уилкинс, — я против китайца ничего плохого сказать не могу. А что до того, что он язычник, так если ты бросаешь камни в церковь, как говорится в поговорке, это еще не делает тебя христианином. Видывала я христиан, которые не сильно себе напортят, если и поменяют религию. А что до чистоплотности, так знавала я одну чистоплотную христианку, и та была прачкой. В вагоне третьего класса на праздник я лучше сяду рядом с китайцем, чем с некоторыми из них!..

Мне кажется, — продолжала миссис Уилкинс, — что мы взяли в привычку слишком много говорить о грязи у других людей. Лондонский воздух не помогает сохранить одежду чистой, а ведь порядочно людей считают, что помогает. То и дело наталкиваешься на свободнорожденных британцев, кого я не взялась бы отчистить за шиллинг со своим мылом.

— Это всеобщая слабость, миссис Уилкинс, — объяснил я. — Поговоришь, например, с путешественником-французом, так он с удовольствием будет сравнивать парижского ouvrier[37] в его синей блузе с внешним видом лондонского рабочего — в пользу парижанина, разумеется.

— Я думаю, они правы со своей колокольни, — сказала миссис Уилкинс, — но все-таки мне кажется немного неверным, что если наши собственные рабочие хотят трудиться (после всего, что они сделали, чтобы добыть нам эти рудники), им эту работу не дают.

— И опять, миссис Уилкинс, очень сложно прийти к справедливому заключению, — сказал я. — Владелец рудников, если верить его врагам, ненавидит британского рабочего в силу собственных природных инстинктов, которые злобные создания испытывают по отношению к благородным и добродетельным. Он готов нарваться на неприятности и пойти на расходы, лишь бы досадить британскому рабочему и не пустить его в Южную Африку. А если верить его друзьям, владелец рудников отказывается от белых рабочих по двум причинам. Первое и главное — это труд не из приятных; владельцу рудников отвратительна мысль, что его возлюбленный белый брат будет выполнять тяжелую работу в шахте. Благородный белый человек не должен унижать себя такой работой, это неправильно. Во-вторых, труд белого человека стоит слишком дорого. Если за добычу золота людям придется платить столько же, сколько за добычу угля, шахты прекратят работать. А мир потеряет все то золото, которое владелец рудников так стремится ему даровать.

Владелец рудников, следуя собственным склонностям, завел бы себе небольшую ферму, стал выращивать картофель и жить прекрасной жизнью — может, немного писать стихи. Но, раб своего чувства долга, он прикован к благотворительному труду — золотым рудникам. Если мы будем его беспокоить и ему мешать, есть опасность, что он на нас рассердится, прикажет заложить свою огненную колесницу, да и вернется туда, откуда появился.

— Ну, он же не сможет забрать с собой золото туда, куда отправится? — возразила миссис Уилкинс.

— Вы так рассуждаете, миссис Уилкинс, будто золото более ценно миру, чем владелец рудников, — сказал я.

— А разве нет?! — воскликнула миссис Уилкинс.

— Это новая мысль, миссис Уилкинс, — ответил я, — и она нуждается в обдумывании.

© Перевод И. Зыриной

Как решить проблему со слугами?

— рад видеть, миссис уилкинс, — сказал я, — что американский женский союз домохозяек наконец-то преуспел в решении проблемы с прислугой — нужно заметить, не особенно они торопились.

— Ах, — ответила миссис Уилкинс, сняв крышку с бекона и еще раз протерев фартуком баночку с горчицей, — они там умные люди; по крайней мере я только это и слышу.

— Я склонен считать вот это их последнее достижение, миссис Уилкинс, — заметил я, — величайшим успехом. Надеюсь, что американский женский союз домохозяек, покончив с Соединенными Штатами и Канадой, найдет способ открыть отделение и в Англии. У меня есть знакомые леди, которые, я уверен, будут только приветствовать любое удовлетворительное решение этой проблемы.

— Ну, все, что я могу сказать, — это удачи, — отозвалась миссис Уилкинс, — и если они сделают так, что все девушки будут довольны своими местами, а все хозяйки счастливы своими служанками, так что же? Да благословит их Бог, вот что я говорю.

— Из того, что я читал, — сказал я, — выходит, что до сих пор главная ошибка была в том, что служанки попадали не на свое место. Американский женский союз домохозяек предлагает делать так: подбирать для каждой служанки подходящее место. Вы видите разницу, правда, миссис Уилкинс?

— Вот в этом и весь секрет, — согласилась миссис Уилкинс. — И они не предвидят никаких сложностей в выборе подходящей девушки, я правильно понимаю?

— Видимо, нет, миссис Уилкинс, — ответил я.

Миссис Уилкинс — человек с пессимистическим складом ума.

— Что-то я не очень в этом уверена, — произнесла она. — Кажется мне, что Всемогущий создал не так уж много таких девушек. Разве только те американские леди, о которых вы говорите, собираются открыть собственную фабрику. Боюсь, разочаруются они.

— Ну что ж вы, миссис Уилкинс, идея едва зародилась, а вы на нее сразу ушат холодной воды. Не надо! — взмолился я.

— Знаете, сэр, — ответила миссис Уилкинс, — я и сама была девушкой в услужении, в свое время сменила несколько хозяек и уж наслушалась про других. Может, вы и сами знаете, сэр, что леди бывают разные, и некоторые если они и не совсем ангелы, то близко к тому, насколько это возможно в нашем климате, и это вовсе не те, на которых в основном жалуются. А вот обычная хозяйка… ну, ей нужна не девушка, а гипсовая статуя, и чтоб у нее никаких внутренностей не было, — такое, что и в человеческой природе не бывает. Ну а потом она сердится, если ты не можешь оказаться в двух местах одновременно.

— Вы боитесь, что стандарты для этой «подходящей девушки» слишком завышены, миссис Уилкинс? — предположил я.

— Как некоторые из них себе представляют, — едко отозвалась миссис Уилкинс, — так этой «подходящей девушке» не место среди нас, простых смертных. Ее место там, на небесах, с арфой в руках и золотым нимбом на голове. Взять хоть мою племянницу Эмму… Не скажу, что она святая, но уж более сердечной и работящей девушки за двадцать фунтов в год и не найти, если только ты не уродился полным дураком. Она искала место. Пробыла дома почти полгода, ухаживала за стариком отцом — он всю зиму пролежал с ревматизмом, и ей едва хватало денег на одежду. Вот сейчас то и дело говорят, будто девушки требуют выделить им час в день, чтобы учиться играть на пианино, да еще и право приглашать своего кавалера в гостиную. Может, кто и считает, что это смешно, но я таких девушек не встречала, только на картинках в юмористических газетах. И ни за что не поверю, пока своими глазами не увижу, что кто-нибудь встречал. И вот бюро по найму отправило Эмму к одной леди в Клэптон.

— Надеюсь, ты любишь вставать рано утром? — спрашивает леди. — Мне нравится, когда девушка приступает к работе с веселым настроением.

— Ну, мэм, — отвечает Эмма, — не могу сказать, что я от этого в восторге, но что поделаешь, приходится, и я уже давно привыкла.

— Я большая сторонница ранних вставаний, — говорит миледи, — по утрам человек чувствует себя намного свежее и работает лучше; мой муж и младшие дети завтракают в половине восьмого, а мне и старшей дочери завтрак нужно подавать в постель к восьми.

— Хорошо, мэм, — отвечает Эмма.

— И я надеюсь, — говорит миледи, — что у тебя хороший характер. А то бывают девушки, что приходят на твой звонок с таким надутым видом, что лучше б и не звонила.

— Ну, — объясняет Эмма, — если тебе звонят в двадцатый раз и приходится откладывать то, чем ты занималась, да еще в самую важную минуту, то, конечно, веселиться тут не с чего. Иная леди и шляпку сама в руки не возьмет.

— Надеюсь, ты не из дерзких? — спрашивает леди. — Терпеть не могу дерзкую прислугу.

— Никому не нравится, когда ему возражают, в особенности если сам он не прав. Но я знаю свое место, мэм, и грубить не буду. Лучше держать рот закрытым, тогда и неприятностей не случится.

— А детей ты любишь? — спрашивает миледи.

— Это смотря какие дети, — отвечает Эмма. — Встречались мне такие, от которых жизнь кажется милей, а с другими я бы распрощалась, ни слезинки не пролив.

— Мне нужна девушка, — говорит миледи, — которая любит всех детей. Это говорит о ее добром характере.

— А сколько их у вас? — интересуется Эмма.

— Четверо, — отвечает миледи, — но в основном тебе придется иметь дело только с двумя младшими. Очень важно подавать им хороший пример. Ты христианка?

— Да, — отвечает Эмма.

— Вот мое правило — я предоставляю прислуге два свободных воскресных вечера в месяц, но, разумеется, ожидаю, что она будет посещать церковь.

— В мое свободное время или в рабочее, мэм? — спрашивает Эмма.

— Разумеется, в свободное, — отвечает миледи. — Куда тебе еще ходить?

— Ну, мэм, — говорит Эмма, — мне бы хотелось иногда навещать своих.

— В мире есть более полезные дела, чем, как ты выражаешься, «навещать своих», и я не потерплю у себя в доме девушку, которая ставит развлечения выше религии. Надеюсь, ты ни с кем не помолвлена?

— Вы хотите сказать, встречаюсь ли я с кем-нибудь, мэм? Нет, никого такого нет, во всяком случае, пока.

— Я никогда не найму девушку, — объясняет миледи, — если она помолвлена. Это отвлекает ее от работы. И вынуждена настаивать, чтобы ты, если хочешь у меня работать, сменила шляпку и жакет. Если я и возражаю против чего-нибудь у прислуги, так это против пристрастия к дешевым украшениям.

Ее собственная дочь сидела рядом, нацепив на руку с полдюжины серебряных браслетов, и на шее у нее тоже болталась штучка, которая, будь она настоящей, стоила бы не меньше тысячи фунтов. Но Эмме была нужна работа, так что свои мысли она оставила при себе, а сказала только: «Я могу снять эти вещи и купить себе что-нибудь другое, мэм, если вы не против дать мне часть моего жалованья за три месяца вперед. Боюсь, я немного поиздержалась».

Леди пошепталась о чем-то со своей дочерью и говорит: «Я хорошенько подумала и решила, что ты нам все-таки не подходишь. Выглядишь недостаточно серьезно. Судя по прическе, ты девушка легкомысленная». Так что Эмма ушла и, скажем прямо, не особенно расстроилась.

— Но ведь такие хозяйки все равно находят себе прислугу, верно, миссис Уилкинс? — спросил я.

— Еще как находят, — согласилась миссис Уилкинс, — и если это девушка приличная, она становится скверной, смотрит на каждую следующую хозяйку, как на своего врага, и ведет себя соответственно. А если она от природы была не очень хорошей, то становится еще хуже, и тогда только и слышишь, какие ужасные все эти девушки. И я не говорю, что это ерунда, — продолжает миссис Уилкинс, — это в точности как с замужеством. Хорошей хозяйке достается плохая прислуга, а плохой хозяйке частенько везет.

— Но как же так? — возразил я. — Ведь в отелях, к примеру, обслуга просто превосходная, и девушки в общем и целом выглядят довольными. А работа там тяжелая, и жалованье ничуть не выше, а то и ниже.

— А, — сказала миссис Уилкинс, — вот тут вы попали в точку, сэр. Они поступают в отель, и работают там, как негры, и знают, что если хоть что-то сделают неправильно, их будут так бранить и распекать, что они перестанут понимать, на ногах стоят или вверх тормашками. Но у них есть рабочие часы. Девушка знает, когда ее работа заканчивается, и стоит только часам пробить, она снова превращается в человека. Так что она ждет этой минуты весь день, и это ее поддерживает. А когда ты прислуга в доме, то и надеяться не на что. Если леди достаточно рассудительна, то не заваливает служанку работой, но она все равно не хозяйка сама себе, не может уходить и приходить, когда хочет, или носить украшения, или просто повеселиться. Она работает с шести утра до одиннадцати или двенадцати ночи и только тогда может пойти спать, и то если ее услуги больше не требуются. Прислуга в доме себе не принадлежит, и это, конечно, сильно раздражает.

— Я понимаю вашу точку зрения, миссис Уилкинс, — сказал я, — и, конечно, в доме, где имеется двое-трое слуг, проще все устроить. Девушка, начавшая работу в шесть утра, освобождается в шесть вечера, и чем она занята, как одевается в свое свободное время, — это ее личное дело. Фирму не волнует, в какую церковь ходит ее служащий и с кем водит компанию. Я склонен думать, что хозяйки в таких вопросах взваливают на себя ответственность, в которой нет необходимости. Пусть девушка прилично ведет себя, пока находится в доме, и выполняет свою работу, — на этом контракт заканчивается. Естественно, что хозяйка, считающая своей обязанностью сочетать роли нанимательницы и незамужней тетки, вызывает негодование. В следующем месяце девушка может, к примеру, поменять рабочие часы и трудиться с двенадцати до двенадцати, а другая служанка с удовольствием будет трудиться с шести до шести. Но как быть в небольшом доме, миссис Уилкинс, там, где всего одна прислуга за всё?

— Ну, сэр, — ответила миссис Уилкинс, — мне кажется, что это довольно просто. Леди любят рассуждать о том, что труд облагораживает, и не устают подчеркивать, что девушка должна предпочитать домашнюю работу любой другой. Вот пусть бы они поступали по своим проповедям. В доме, где всего-то и есть, что хозяин, хозяйка и, скажем, парочка маленьких детишек, пусть бы леди тоже что-то делала. В конце концов, это ее прямая обязанность, как, к примеру, у ее мужа в собственной конторе или в магазине. А если в доме уже подросшие мальчики и девочки, не будет большого вреда, если они чуть меньше поиграют, а чуть больше сами за собой поухаживают. Всего лишь прибраться за собой — не так уж много от них требуется.

— Вы напомнили мне про одну мою знакомую семью, миссис Уилкинс, — сказал я. — Отец, мать и пять печальных, но вполне здоровых девочек. У них было двое слуг — точнее, слуги у них никогда не задерживались; они жили в постоянном поиске прислуги, страдали из-за прислуги, моментально увольняли прислугу, безутешно смотрели вслед уволенной прислуге и не понимали, куда катится этот мир. И однажды мне пришло в голову, что они могли бы вести прекрасную мирную жизнь вообще без слуг. Старшая девочка училась рисованию — и казалось, что больше ничему научиться не могла. Да и рисовала-то она плохо, и сама это видела, но почему-то считала, что если будет много об этом говорить и ни о чем больше не думать, то все как-нибудь устроится. Вторая девочка играла на скрипке. Она играла с раннего утра до позднего вечера, и к ним перестали заглядывать друзья. В целой семье не было даже искры таланта, но все они не сомневались, что смутная тоска по тому, чтобы ими восхищались, — это то же самое, что гениальность.

Третья дочь возомнила, что желает стать актрисой, и целыми днями вопила что-то на чердаке. Четвертая сочиняла стишки, печатала их на машинке и не понимала, почему их нигде не принимают; а пятая страдала странной убежденностью, что поджигать деревяшки раскаленной кочергой — очень толковое занятие само по себе. Все они охотно трудились, да только их труд не был нужен ни одной живой душе. А ведь немного здравого смысла да время от времени помощь поденщицы — и все они могли бы вести куда более приятную жизнь.

— Если бы я решила выдать тайну, — произнесла миссис Уилкинс, — я бы сказала хозяйкам: докажите себе, что вы можете стать независимыми. Девушки знают, что их хозяйки не могут без них обойтись, вот и задирают иногда нос.

© Перевод И. Зыриной

Почему мы ненавидим иностранца?

Преимущество иностранца перед англичанином в том, что он рождается добропорядочным. Ему не нужно стараться стать добропорядочным, как нам. Ему не приходится начинать Новый год с решения быть добропорядочным и преуспевать в его выполнении (за исключением случайностей) вплоть до середины января. Он просто добропорядочен круглый год. Если иностранцу сказано, что с этой стороны нужно входить в трамвай, а с той выходить из него, ему даже в голову не придет, будто можно сделать это не через ту дверь.

Однажды в Брюсселе я стал свидетелем дерзкой попытки одного непокорного иностранца сесть в трамвай, нарушив правила. Дверь была открыта, он стоял рядом. Дорогу перегородили экипажи, и если бы он начал их обходить, чтобы воспользоваться нужной дверью, трамвай бы уехал. Когда кондуктор отвернулся, он вошел внутрь и сел. Обнаружив нового пассажира, кондуктор пришел в безмерное изумление. Как тот вошел? Ведь кондуктор все время смотрел на входную дверь, а этот человек мимо него не проходил. Чуть позже он начал подозревать истину, но какое-то время колебался, не в силах обвинить ближнего своего в таком преступлении.

Кондуктор обратился к самому пассажиру. Чем следует считать его появление — чудом или грехом? Пассажир честно признался. Скорее огорчившись, чем рассердившись, кондуктор попросил его немедленно сойти — у них респектабельный трамвай! Пассажир проявил упрямство, пришлось сделать остановку и обратиться к жандармерии. Как это принято у полицейских, они возникли словно из-под земли и выстроились позади внушительного офицера, которого я счел сержантом. Сначала сержант просто не мог поверить словам кондуктора. Даже тогда, скажи пассажир, что он вошел, как полагается, ему бы поверили. Склад ума иностранного должностного лица таков, что ему легче поверить во внезапную временную слепоту кондуктора, чем в то, что человек, рожденный земной женщиной, сознательно совершил поступок, четко запрещенный напечатанными правилами.

Лично я бы в этом случае солгал, избежав неприятностей. Но тот пассажир был или слишком горд, или не очень разумен, одно из двух, поэтому решительно держался правды. Ему указали, что он должен немедленно сойти и ждать следующего трамвая. Со всех кварталов собирались жандармы; сопротивление в этих обстоятельствах казалось безнадежным. Он сказал, что сойдет, и хотел на этот раз выйти через правильную дверь, но им еще требовалось торжество справедливости. Раз сел не с той стороны, выйти должен тоже не с той стороны. В результате его высадили посреди улицы с оживленным движением, после чего кондуктор посреди вагона прочитал проповедь о том, как опасно входить в трамвай и выходить из него не там, где положено.

В Германии существует закон — и это превосходный закон, хотел бы я иметь такой же в Англии: никто не смеет разбрасывать на улице бумагу. Мой английский друг, военный, рассказывал, как однажды в Дрездене, не зная этого правила, он прочитал длинное письмо, разорвал его примерно на пятьдесят кусочков и кинул себе за спину. Его остановил полицейский и очень вежливо разъяснил соответствующий закон. Мой друг согласился с тем, что это очень хороший закон, поблагодарил полисмена за информацию и сказал, что учтет на будущее. Тогда полицейский указал, что для будущего это, конечно, хорошо, но пока необходимо разобраться с прошлым — с пятьюдесятью обрывками бумаги, разбросанными по тротуару и мостовой.

Мой военный друг, приятно улыбаясь, признался, что не знает, как тут быть. Полицейский, обладавший более богатым воображением, сказал, что выход есть. Моему военному другу следовало приступить к работе и собрать все эти пятьдесят обрывков бумаги. Он английский генерал в отставке, с внушительной внешностью и высокомерными манерами, так что он плохо представлял себе, как ползает на четвереньках посреди главной улицы Дрездена среди бела дня и собирает бумажки.

Немецкий полицейский признал, что положение и в самом деле неловкое. Если английский генерал не согласен, имеется и другой выход. В этом случае английскому генералу придется в сопровождении полицейского и обычной толпы уличных зевак пройти примерно три мили до ближайшей тюрьмы. Поскольку времени около четырех пополудни, судья скорее всего уже ушел. Но генералу предоставят все удобства, какие только возможны в тюремной камере, и полицейский ничуть не сомневается, что, заплатив штраф в размере сорока марок, генерал снова станет свободным человеком на следующий день к ленчу. Генерал предложил нанять мальчика, чтобы тот собрал бумажки. Полицейский сверился с текстом закона и выяснил, что это не дозволяется.

— Я хорошенько все обдумал, — поведал мне мой друг, — представил себе все возможные варианты, в том числе возможность сбить полицейского с ног и удрать, и пришел к выводу, что самое первое сделанное им предложение приведет к наименьшим неудобствам. Но я представления не имел, что подбирать крохотные клочки тонкой бумаги с грязных булыжников — такое трудное дело! Это заняло у меня почти десять минут и развлекло, по моим подсчетам, больше тысячи человек. Но имейте в виду, это прекрасный закон. Жаль, я не знал его раньше.

Как-то раз мне пришлось сопровождать одну американскую леди в немецкий оперный театр. В немецких Schausspielhaus[38] полагается в обязательном порядке снимать шляпы, и опять же жаль, что такого закона нет в Англии. Но американские леди привыкли пренебрегать правилами, установленными простыми смертными. Она объяснила швейцару, что войдет в зал в шляпке. Швейцар, в свою очередь, объяснил, что она этого не сделает. Разговаривали они друг с другом несколько резковато. Я воспользовался возможностью и отошел в сторону, чтобы купить программку: мне всегда казалось, что чем меньше народу втянуто в спор, тем лучше.

Моя спутница вполне откровенно объяснила швейцару, что ее мало волнуют его слова, она не намерена обращать на них внимание. Он вообще не показался мне человеком разговорчивым, и, вероятно, это заявление окончательно привело его в уныние. В любом случае он даже не попытался ответить, а просто встал в дверях с отсутствующим взглядом. Ширина дверного проема составляла примерно четыре фута; ширина швейцара — примерно три фута шесть дюймов, а весил он около двадцати стоунов. Как я уже сказал, я покупал программку, а когда вернулся, моя приятельница держала шляпку в руке и втыкала в нее булавки. Мне показалось, она воображает себе, что это сердце швейцара. Она уже не хотела слушать оперу, а хотела беспрестанно говорить о швейцаре, но окружающие не позволили ей даже этого.

После этого она провела в Германии три зимы, и теперь, если ей хочется пройти в дверь, которая распахнута прямо перед ней и ведет туда, куда моей приятельнице нужно попасть, но служащий отрицательно качает головой и говорит, что не положено, что нужно подняться вверх на два лестничных пролета, пройти по коридору, спуститься на пролет вниз и таким образом попасть в нужное место, она извиняется за ошибку и торопливо уходит с виноватым видом.

Правительства на континенте вымуштровали своих граждан до совершенства. Подчинение — вот основной континентальный закон. Я вполне могу поверить в байку об испанском короле, едва не утонувшем, потому что придворный, обязанностью которого было нырять за испанскими королями, выпавшими из лодки, неожиданно умер, а следующего еще не назначили. Если на континентальных железных дорогах вы поедете в вагоне второго класса с билетом в первый, то, вполне вероятно, попадете в тюрьму. Не могу сказать, какое наказание полагается за проезд в первом классе с билетом во второй, — возможно, смертная казнь. Хотя один мой друг однажды едва не выяснил это на собственном опыте.

Все бы прошло хорошо, не будь он столь чертовски честен. Он из тех людей, что гордятся своей честностью. Полагаю, он испытывает истинное наслаждение от своей честности. Он купил билет во второй класс до высокогорной станции, случайно встретил на платформе знакомую леди и сел с ней в купе первого класса. Прибыв на место назначения, он объяснил контролеру, что произошло, вытащил бумажник и хотел заплатить разницу. Его отвели в какую-то комнату и заперли дверь. Записали его признание, прочитали ему вслух, велели подписать и послали за полицейским.

Полицейский допрашивал его с четверть часа. Рассказу о леди никто не поверил. Где эта леди сейчас? Он не знал. Обыскали окрестности, но ее не нашли. Он предположил (в конечном итоге оказалось, что так оно и было), что, устав ждать на станции, она поднялась в гору. Несколько месяцев назад в соседнем городке анархисты устроили беспорядки, и полицейский предложил обыскать моего друга — вдруг у него есть бомбы? К счастью, появился человек из агентства Кука, возвращавшийся с группой туристов, и взялся деликатно объяснить, что мой друг несколько глуповат и не сумел отличить первый класс от второго. Его сбили с толку красные подушки: он решил, что ехал в первом классе, хотя на самом деле во втором.

Все с облегчением выдохнули, с ликованием разорвали признание, и тут этот болван, контролер, возжелал выяснить, что за леди ехала в купе второго класса по билету первого. Складывалось впечатление, что, когда она вернется на станцию, ее будут ждать крупные неприятности.

Но замечательный представитель агентства путешествий Кука снова оказался на высоте. Он объяснил, что мой друг немного приврал. Сказав, что путешествовал с леди, он всего лишь хвастался. Ему бы хотелось ехать с ней, вот что он имел в виду, да только его немецкий не очень хорош. Все снова возликовали. Репутация моего друга была восстановлена. Оказалось, что он не законченный негодяй, за которого его приняли, а всего лишь странствующий идиот. Такого человека немецкое должностное лицо вполне могло уважать. Немецкое должностное лицо даже готово выпить пива за его счет.

Не только иностранные мужчина, женщина и ребенок, но даже иностранная собака рождена добропорядочной. В Англии, если вы оказались владельцем собаки, немалая часть вашего времени уходит на то, чтобы вытаскивать ее из драк, ссориться с владельцем другой собаки, выясняя, кто первым затеял драку, объяснять раздраженным пожилым леди, что ваша собака не убивала кота, что кот, должно быть, скончался от сердечного приступа, перебегая через дорогу, заверять недоверчивых егерей, что это вовсе не ваша собака, что вы ни малейшего представления не имеете, чья это собака. С иностранной собакой жизнь протекает мирно. Когда иностранная собака видит шумную ссору, на глаза ее наворачиваются слезы; она спешит найти полицейского. Когда иностранная собака видит бегущего кота, она отходит в сторону и пропускает его. На иностранную собаку (на некоторых из них) надевают пальтишко с карманом для носового платка и башмачки на лапы. Шляпу ей еще не дали — пока. Но когда наденут, она непременно изыщет способ вежливо приподнимать ее при встрече с вроде бы знакомым котом.

Как-то утром в городе на континенте я натолкнулся на уличное столпотворение — точнее сказать, столпотворение натолкнулось на меня: налетело и увлекло за собой раньше, чем я успел что-нибудь понять. Это был фокстерьер, принадлежавший одной молодой леди, — впрочем, мы выяснили, что он принадлежит этой молодой леди, только после того, как буча разошлась вовсю. Леди, задыхаясь, появилась к концу происшествия — пробежала целую милю, бедняжка, и кричала почти всю дорогу. Оглядевшись, увидев все, что случилось, и услышав рассказ о том, что произошло без нее, она разразилась слезами. Английский хозяин этого фокстерьера кинул бы на окружающее один-единственный взгляд и запрыгнул в первый попавшийся трамвай. Но, как я уже говорил, иностранец рождается добропорядочным. Я ушел, когда та леди сообщала свое имя и адрес семи разным людям.

Но я хотел подробнее поговорить о собаке. Все началось довольно невинно — пес погнался за воробьем. Ничто не может больше обрадовать воробья, чем преследование собаки. Пес не меньше дюжины раз думал, что уже поймал воробья, и тут ему на пути попалась другая собака. Не знаю, как называется эта порода, но за рубежом она очень популярна: хвоста у нее нет, а сама она похожа на поросенка — если у нее все в порядке. Но именно этот представитель своей породы, когда я его увидел, больше напоминал обрывок дверного коврика. Фокстерьер схватил его за загривок, и они покатились в канаву прямо наперерез проезжающему мотоциклу. Хозяйка, крупная леди, кинулась спасать своего пса и столкнулась с мотоциклом. Крупная леди отлетела на полдюжины ярдов и сшиблась с итальянским мальчишкой, который нес поднос с гипсовыми статуэтками.

За свою жизнь я не раз оказывался свидетелем различных неприятностей, и ни одна так или иначе не обошлась без итальянского уличного продавца гипсовых статуэток. Где эти мальчишки скрываются в мирные времена — большая загадка, но при первой возможности попасть в передрягу они возникают перед тобой, как мухи, летящие на солнечный свет. Мотоцикл врезался в тележку молочника, и обломки тележки аккуратно усеяли самую середину трамвайных путей. Движение трамваев на четверть часа остановилось, но почему-то каждый вагоновожатый считал, что если он будет энергично звонить в звонок, препятствие на пути само собой исчезнет.

В английском городе все это не привлекло бы особого внимания. Кто-нибудь объяснил бы, что виной всему собака, и последующие события показались бы людям обычными и естественными. Но иностранцы перепугались — вдруг Всемогущий по какой-то причине разгневался на них? Полицейский кинулся ловить собаку. Пес пришел в восторг, отскочил назад, яростно залаял и начал задними лапами скрести булыжники мостовой. Нянька, катившая коляску, перепугалась, и в этот момент в ход событий вступил я. Сидя на краю тротуара, с коляской по одну руку и орущим младенцем по другую, я высказал псу все, что я о нем думаю.

Забыв, что я в чужой стране, что пес скорее всего меня не поймет, я высказывался по-английски, подробно и обстоятельно, громко и отчетливо. Он стоял в каком-то ярде от меня и слушал с выражением исступленной радости — ни до, ни после того я не видывал ничего подобного ни на человеческом лице, ни на собачьей морде. Он упивался моими словами, как райской музыкой.

«Где я слышал эту мелодию раньше? — словно спрашивал он себя. — Этот давно знакомый язык, на котором со мной разговаривали, когда я был юным…»

Он подошел ближе ко мне, и когда я замолчал, в глазах его будто появились слезы.

«Скажи все снова! — словно умолял он меня. — О, повтори их еще разок, милые старые английские ругательства и проклятия, какие я и не надеялся вновь услышать в этой Богом проклятой стране!»

Молодая леди сообщила, что этот фокстерьер родился в Англии. Это объясняло все. Иностранная собака ничего подобного не устраивает. Иностранец рождается добропорядочным, за это мы его и ненавидим.

© Перевод И. Зыриной

Примечания

1

Томас Гуд (Thomas Hood, 1799–1845) — британский юморист и поэт. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Уолтер Рэли (1552–1618) — английский авантюрист; впервые привез в Англию табак и картофель.

3

Эдвин и Анжелина — герои баллады Оливера Голдсмита. На русский язык переведена В.А. Жуковским под названием «Пустынник».

4

Рыцарь Красного Креста и Уна — герои неоконченной поэмы Эдмунда Спенсера «Королева фей».

5

Герой романа Уильяма Теккерея «Ньюкомы, жизнеописание одной весьма почтенной семьи».

6

Герой романа Уильяма Теккерея «Ньюкомы, жизнеописание одной весьма почтенной семьи».

7

Пер. В.В. Лунина.

8

Строки из стихотворения Лонгфелло «Ветер в ночи».

9

Роберт Саути. «Суд Божий над епископом». Пер. В.А. Жуковского.

10

Герой романа Томаса Карлейля «Жизнь и мнения профессора Тейфельсдрека».

11

Пер. К. Чуковского.

12

Пер. С. Маршака.

13

Автор известного учебника французского языка.

14

Пятое ноября — годовщина Порохового заговора, неудачной попытки католиков взорвать здание парламента 5 ноября 1605 года во время тронной речи Якова I.

15

Пер. И. Бунина.

16

Идут на горку Джек и Джилл,

Несут в руках ведерки.

Свалился Джек и лоб разбил,

А Джилл слетела с горки.

(Английская детская считалка. Пер. С. Маршака.)

17

Миссис Гранди — нарицательный персонаж, олицетворение чопорности и рабской зависимости от мнения общества.

18

«Лайон-комик» — комический жанр мюзик-холла викторианских времен; объектом пародии служил светский оболтус и дамский угодник.

19

Уильям Бут (1829–1912) — проповедник, основатель Армии спасения и ее первый генерал.

20

Уида (1839–1908) — псевдоним английской романистки Марии Луизы Раме.

21

Господа сочинители (фр.).

22

Элизабет Фрай (1780–1845) — общественная деятельница и благотворительница, выступавшая за реформу тюрем.

23

Девятое ноября — День лорд-мэра в Лондоне. По улицам идет процессия, сам лорд-мэр присоединяется к ней, когда она проходит мимо Мэншн-Хауса, резиденции лорд-мэра.

24

Ричард Корни Грейн (1844–1895) — актер-комик, автор комических куплетов.

25

Угольный бассейн Бельгии.

26

Эвердьюпойс — английская система мер веса для всех товаров, кроме благородных металлов, драгоценных камней и лекарств.

27

Девушки (фр.).

28

Регион в швейцарском кантоне Граубюнден, горно-туристический курорт.

29

Американский врач, поэт и писатель (1809–1894).

30

Олив Шрейнер (1855–1920) — английская писательница, выступавшая под псевдонимом Ральф Айрон; в повести «История африканской фермы» она выступает в защиту прав женщин и против религиозного ханжества.

31

Клубленд — район лондонского Вест-Энда, где сосредоточено большинство светских и деловых клубов.

32

Строчка из стихотворения Вордсворта.

33

Псевдоним популярной в свое время английской писательницы Луизы де ла Рамэ (1839–1908), автора многочисленных авантюрных и психологических романов.

34

Vrouw (голл.) — женщина, жена.

35

Ищите женщину (фр.).

36

Ищите мужчину (фр.).

37

Мастеровой, рабочий (фр.).

38

Театр (нем.).

Content

Джером К. Джером
ДОСУЖИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ ДОСУЖЕГО ЧЕЛОВЕКА

Предисловие

Досужие размышления досужего человека

О праздности

О влюбленности

О хандре

О тощем кармане

О суете и тщеславии

Об успехе в обществе

О погоде

О кошках и собаках

О застенчивости

О младенцах

О еде и напитках

О меблированных комнатах

Об одежде и манерах

О памяти

И снова досужие размышления

Об искусстве принятия решений

О том, как вредно не получать желаемое

Об особой ценности того, что мы намерены сделать

О варке и употреблении любовного зелья

О радостях и выгодах рабства

О бережном обхождении с женским полом

О вмешательстве в чужие дела

О времени, потерянном перед прыжком

О нашем величии

О материнском инстинкте человечества

О бесполезности следующего совета

Об исполнении маршей на кукольных похоронах

Досужие размышления в 1905 году

Так ли мы интересны, как думаем?

Должны ли женщины быть красивыми?

Когда лучше всего веселиться?

Не слишком ли подолгу мы залеживаемся в постели?

Следует ли женатым мужчинам играть в гольф?

Являются ли ранние браки ошибкой?

Не слишком ли много пишут писатели?

Должны ли солдаты быть вежливыми?

Должны ли быть правдивыми рассказы?

Существа, которые однажды станут людьми

Как быть счастливым, несмотря на размеры?

Следует ли нам говорить то, что мы думаем, и думать, что говорим?

Сделан ли американский муж исключительно из цветного стекла?

Знает ли молодой мужчина все, что следует знать?

Как по-вашему, сколько очарования в музыке?

Бремя белого человека! Должно ли оно быть таким тяжелым?

Почему он не женился на этой девушке?

Что об этом думает миссис Уилкинс?

Погубит ли нас дешевая китайская рабочая сила?

Как решить проблему со слугами?

Почему мы ненавидим иностранца?

Примечания