Тэд Уильямс

ПРОСПАТЬ СУДНЫЙ ДЕНЬ

ПРОЛОГ

Я еще никогда не бывал на суде на Небесах — лично. Во-первых, не так часто они случаются.

Подожди же, о мудрый ангел, скажете вы. Как вообще могут быть суды на Небесах?

Очень хороший вопрос, поскольку, раз уж ты очутился в Великой Радости, ты уже должен быть просто золото, да? Тебя уже судили и признали праведным, иначе ты бы туда и не попал, а если ты трудишься во славу Всевышнего, как вообще ты можешь совершить неправедное?

Ну, во-первых, вся эта штука со Свободой Воли — люди и ангелы должны иметь свободу совершать ошибки, иначе мы жили бы во вселенной, подобной часовому механизму, где все идеально и предопределено. По большей части, на Небесах все так и есть, огромное стадо безмятежных золотых созданий, которые живут в совершенной гармонии, будто огромный улей, жужжащий с ощущением счастья и причастности общему делу. Но всем нам известно, что в природе, как бы совершенна ни была система, всегда найдется пара тупых пташек, которые к зиме полетят на север, когда все на юг летят, один придурочный лосось, который радостно понесется вниз по стремнинам, крича «Вау, блин! Посторонись, все!», врубаясь башкой в рыла нормальных рыб, которые плывут против течения на нерест. И ничего, что потом эти редкостные идиоты замерзнут и рухнут на землю, или просто сдохнут, не исполнив предназначение, главное — Свобода Воли. Очевидно, мы, ангелы, способны поддаться импульсивному желанию точно так же, как и все остальные. Так что суды на Небесах бывают, и сейчас я должен был впервые присутствовать на одном из них.

Правда, слово «присутствовать» несколько обманчиво в этом случае. Да и не первый это случай на моей памяти, поскольку я слышал о нескольких других судах. Здесь, в Обители Радости, важные вещи узнаешь, и достаточно подробно, даже не присутствуя непосредственно. Это трудно объяснить, поскольку… ха, это же Небеса. Представьте себе, что вы сидите в битком набитом баре, уже начался плей-офф в чемпионате, и сегодня матч, в котором участвует местная команда. Вам вовсе не обязательно прилипать к экрану, чтобы знать, как идет игра. Можно узнать об этом множеством других способов. Так и я знал о судах, которые бывали прежде.

Но на этот раз все было иначе, и я занял превосходное место, посередине в первом ряду. Бедному оплошавшему ангелу предстояло в полной мере вкусить правосудие Небес, и весь Сияющий Город был исполнен ожидания. Дворец Правосудия искрился и пульсировал светом множества ангелов, ангелов, которые хотели не просто получить общее впечатление о суде, но хотели ощутить это более непосредственно и лично. Мне показалось, что я даже заметил неподалеку архангела Темюэля (которого мы, рядовые ангелы, обычно называли «Мулом»).

Толпа Спасшихся, прижатых друг к другу в огромном сияющем зале, пусть они и были осязаемы где-то наполовину (еще одна штука на Небесах, которую так просто не объяснишь), начала взволнованно перешептываться, когда появились судьи, огромные пламенеющие фигуры, олицетворяющие добро и величие. Одни из самых великих и добрых во всей Третьей Сфере. Я знал их всех.

— Мы собрались пред взором Всевышнего, чтобы вершить справедливость.

Эти слова прозвучали от фасетчатого многогранника ослепительно-белого света, являвшего внешний облик Терентии, могущественного ангела, которая обычно вела торжественные церемонии. Другие четверо небесных судей, Караэль, Разиэль, Энаита и Чэмюэль, молча взирали, стоя позади нее, и их пламена выстроились в ряд, будто огни огромной меноры в пятый день Хануки.

— Бог любит вас всех, — добавила Терентия, а затем обратила внимание на меня. — Ангел-адвокат Долориэль, ты обвиняешься в заговоре против законов Небесных. Помимо нескольких преступлений, ты также обвиняешься в грехах Гнева, Гордыни, Зависти и Алчности, самых ужасающих. Если ты будешь признан виновным, ты будешь изгнан с Небес в Преисподнюю, где будешь страдать вечно. Есть ли у тебя вопросы, прежде чем мы начнем?

Ага, мне досталось такое хорошее место лишь потому, что судили меня. И если у вас на моем месте возникли бы вопросы, поверьте, у меня они тоже были, начиная с «Как я сюда попал?» и заканчивая «Куда я теперь попаду отсюда?», но в силу причин, которые я объясню по ходу дела, я не считал, что какие-то вопросы пойдут мне на пользу.

— Слушайте, вы же уже все равно решили, что сделаете, — сказал я, круто, хладнокровно, спокойно, по крайней мере, мне бы так хотелось, хотя чувствовал я себя совершенно иначе. — Давайте ближе к делу, поскольку все мы знаем, что главное веселье начнется, когда вы зачтете приговор.

Но, подожди, скажете вы, как ты вообще докатился до такого, чтобы попасть на суд Небесный, Бобби Доллар? Как такое могло случиться с тобой, одним из самых любимых и уважаемых ангелов Небесных?

Да уж, смешно, нечего сказать. Пни того, чью бессмертную душу судят на Небесах, так, поржать.

Вы действительно хотите знать, как я до такого докатился? Наверное, стоит начать с того сна, что мне приснился.

ГЛАВА 1

ПРОСТО АНГЕЛ

Дрова были сложены в кучу, выше голов зрителей, радостно улюлюкающих. На вершине огромного костра виднелся приговоренный, повисший на шесте, к которому он был привязан, выглядящий как-то нереально, будто выброшенный из магазина манекен или выброшенная ребенком игрушка. На приговоренном был сверкающий доспех воина, но фигура его не была фигурой могучего мужа. К сожжению была приговорена женщина. Святая Жанна д'Арк.

Она подняла голову и обвела взором заполненную народом площадь городка. Наши взгляды встретились. Я увидел поблекшие золотисто-русые волосы и глаза, красные, будто кровь. И мое сердце сжало холодом. Это не была Орлеанская Дева — это была Каз, моя Каз, моя прекрасная женщина-демон, создание, завладевшее моей душой и подвергшее ее такой опасности.

Кто-то поднес к дровам факел. Сначала занялась растопка, от нее пошли струи белого дыма, оплетая ноги приговоренной. В считаные секунды пламя взобралось по сложенным дровам, придав дыму цвет закатного солнца. Каз извивалась, пытаясь освободиться от уз, все отчаяннее и отчаяннее, по мере того, как пламя подымалось выше.

Я не мог шевельнуться. Открыл рот, чтобы окликнуть ее, но не мог вымолвить ни слова. Я оцепенел, беспомощный. Сейчас, когда она более всего нуждалась во мне, я ничего не мог сделать.

— Не могу докричаться! — крикнула она, а кольца дыма обвили ее корчащееся тело, будто змеи. — Бобби! Не могу докричаться до тебя!

И ее слова стали воплем.

Языки пламени взметнулись в небо, и я уже не видел ее, сквозь огонь и дрожащий от жара воздух. Ее корчащийся силуэт, дым, дома позади нее, все начало изгибаться и колебаться, будто под водой. А потом, сквозь подымающееся вверх облако дыма, я увидел мелькание силуэтов над ней. Крылатых силуэтов, падающих с неба.

Аллилуйя! Зазвонили колокола во всем городке, запели песнь искупления. Аллилуйя! Крылатые пронизали дым — ангелы, ангелы, прилетевшие спасти ее! Ангелы…

А затем я разглядел их четче. Может, это были лишь искажения, от дрожащего раскаленного воздуха, но те, кого я принял за спасителей, выглядели мрачными и ужасными, со сверкающими, словно молнии, глазами, крыльями цвета опаленной бумаги, светящимися по краям. Ибо огонь был природой их.

Ангелы или демоны, подумал я. Пришли, чтобы спасти ее или, напротив, утащить в вечную муку? Парализованный, онемевший, я лишь слушал, как колокола звонят все громче.

Аллилуйя!

А-А-лли-лу-йя!

А-А-лли-лу-йя!

Я резко сел, путаясь в одеяле. В комнате было темно, лишь свет уличного фонаря едва пробивался в щель между дешевыми занавесками. Ни пламени, ни дыма, только мобильный, пищащий, играющий эту ужасную музыку, снова и снова.

А-А-лли-лу-йя!

Мой мобильный. Всего лишь мой мобильный.

Ага, подумал я, ощущая, как колотится сердце, с трудом, медленно собираясь с мыслями. Хренов ты Гендель, хренов твой хор. На хрен того в Небесах, кто решил, что у нас на мобильных должен быть такой звонок.

Скинув добрую половину всего того хлама, что лежал у меня на прикроватном столике, я нащупал мобильный и нажал кнопку ответа. Осанны умолкли, наконец-то.

— Что? — спросил я. Сердце колотилось так, будто я сорвался с обрыва. — Лучше бы по делу, а то кому-то не жить.

— Кто-то уже не жив.

Элис, из нашего офиса в деловом квартале. Из местной Небесной конторы.

— У тебя клиент, Доллар.

Она изложила подробности так, будто читала список покупок.

— Давай уже туда, ковбой. Может, ты бы и не чувствовал себя таким комком дерьма, если бы не напивался в стельку всякий раз.

И повесила трубку прежде, чем мне в голову пришли несколько вариантов едкого ответа.

— Не могу докричаться до тебя! — кричала в моем сне Каз. И я до нее не мог добраться, докричаться, поскольку нас разделяло нечто, куда большее, чем расстояние. Один из нас был в Аду реально. А другой лишь чувствовал себя будто в Аду.

Я лежал, ожидая, пока схлынет первая волна черной безнадежности, и услышал какой-то скребущий звук с другой стороны стены у меня над головой. Я уже его слышал, когда спать ложился, решил, что это крысы. А может, кто-то из соседей что-то со стены соскребает. На этот раз звук продолжался дольше. «Шкряб-шкряб-шкряб». Он мгновенно взвинтил мне нервы, и я стукнул кулаком в стену. Все затихло.

Не то чтобы эта новая квартира меня бесила, но вещи и люди постоянно меня доводили, безошибочно находя меня, так что в последнее время я уже не мог долго оставаться на одном месте. А переезжать я ненавидел.

После ночного кошмара, в котором мою подругу жгли на костре, и шума за стеной мне понадобилось минуту или две стоять, окунув голову в раковину, наполненную холодной водой, чтобы успокоиться и заставить свой ум работать.

Ангел-адвокат, ты кому-то нужен, напомнил я себе.

Клиент оказался неподалеку, на автостраде у Бэйшор, но после того, как я выбрался из квартиры, у меня ушло минут десять на то, чтобы найти свою машину. И не потому, спешу сказать вам, что я пришел домой пьяным (хотя я, наверное, был достаточно выпивши), а потому, что после недавних встреч с агрессивным зомби по имени «улыбающийся убийца» я взял за правило каждую ночь оставлять машину в другом месте.

Ощущение было такое, что поспал я минут десять, но уже светало, а это означало, что поспал я неплохо. Я вырубился почти сразу, как пришел домой. Опять же, не потому, что выпил, хотя за ужином я пару бокалов пива вроде бы пил. Последнее время я старался сдерживать себя в этом, вести себя более ответственно. Нет, я засыпал в неурочное время и забывал, где оставил машину, лишь потому, что очень плохо спал. А спал плохо потому, что мне постоянно снился Ад. Знаете ли, я провел там что-то типа полугода, и это было скверно, настолько, насколько вы могли бы себе представить. Если не больше. Такое за одну ночь не забудешь. Не говоря уже о том, что единственной причиной, по которой я туда отправился, была женщина-демон, которую я любил, Казимира, графиня Холодные руки, я ничего там не добился. Все провалил. По полной. Так что ваш приятель Бобби, в дополнение к постоянному чувству своей несостоятельности, поимел мерзкие кошмары, повторяющиеся каждую ночь.

Нынешний был в новинку, еще хуже, чем обычно. Обычно мне снилась Мраморная, подделка, которую подсунул мне Великий Герцог Элигор вместо Каз, наколов меня, как последнее из ничтожеств, и которая прямо у меня в руках превратилась в жидкое ничто. Еще иногда мне снились ужасные вещи, которые происходили с Каз, пока Элигор, ее босс и бывший любовник, пытал меня. На самом деле, я был практически уверен, что большинство этого с ней не происходило. Мне действительно надо было в это верить. Так что же такого в этом новом сне? Каз как-то мне говорила, что когда ее казнили, она вспомнила про Жанну д'Арк, так что вполне логично, что мое подсознание добавило этот мерзкий штрих в общий регулярный рисунок моих сновидений.

Но на этот раз было и нечто иное. Нечто более глубокое, чем я был способен понять, так, будто она действительно пыталась докричаться до меня, связаться со мной. Как и зачем, я понятия не имел.

Найдя свой старый приземистый «Датсун» в переулке у Хеллер Стрит, я едва вспомнил, как же я выбрал это место. На дворе стоял конец ноября, но погода была сухая и ясная, так что движение было свободным, даже здесь, рядом с деловым кварталом. У меня ушло меньше четверти часа на то, чтобы добраться до места аварии, немного южнее развязки на автостраде Вудсайд. Какой-то мини-вэн, с надписью на борту, лежал вверх колесами, сильно помятый, оставив за собой на дороге полосу из обломков. У обочины стояли машины дорожного патруля и «Скорой помощи», мигали синие и красные маячки, но тело уже лежало на земле, накрытое окровавленной простыней. Похоже, никто уже никуда не спешил.

Время ангелов.

Я оставил машину на обочине, метрах в тридцати от места аварии, и пошел обратно, через поросль ледяника. Странно — по крайней мере, большинство людей сочли бы это странным, — но ни один из полицейских не обратил на меня внимания, когда я подошел. Так оно обычно и бывало — когда ангелы выполняли свою работу, особенно там, где кто-то погиб, нас просто не замечали. Конечно, скоро полицейские и медики вообще перестанут меня видеть. Оказавшись в паре метров от тела, я остановился и открыл вневременной портал яркого мигающего света, который мы, ангелы, называли «молнией».

Да, так мы их называли. И не надо грубых шуток, поверьте, я их уже все слышал, по большей части — от других ангелов. «Молнии» представляли собой всего лишь проходы туда, где мы выполняли свою работу. Дыры в нормальном течении времени. Оказавшись внутри, ты будто попадал в пузырь, фиксирующий текущий момент.

Шум дороги мгновенно утих, как только я вошел внутрь. На другой стороне прохода все выглядело так, будто все машины и люди замерли на месте, будто их залили миллиардом галлонов абсолютно прозрачного пластика. Копы стояли неподвижно, замерев в полушаге и полужесте, маячки тоже замерли, светясь по-разному. Вся вселенная стала безмолвна, будто гробница. Единственным, кто двигался, был парень в рабочей одежде. Он ходил меж машин, стучал в окна, пытаясь добиться того, чтобы его хоть кто-то заметил. Конечно, этого не могло произойти. Он оказался вне Времени, а остальные все так же пребывали в его потоке.

Увидев меня, он бросился навстречу. С густыми усами и темной кожей, но сейчас я мог сосредоточиться лишь на белках его наполненных ужасом глаз.

— Помогите мне! — закричал он. — Я попал в аварию!

— Гурдип Малхотра, — сказал я. — Бог любит тебя.

— Кто ты? — спросил он, резко остановившись.

— Я Долориэль, твой ангел-адвокат.

Я сделал паузу, давая ему время осознать смысл слов.

— Боюсь, ты не выжил в этой аварии.

Он глядел на меня. Если бы в его жилах еще текла кровь, я бы сказал, что он побледнел. На мгновение решимость покинула его, уступив место шоку.

— Но… но я не могу! Мой сын! Это его…

Он медленно покачал головой.

— Моя жена! Неужели я больше никогда ее не увижу?

— Есть очень многое, чего я не могу сказать тебе, — со всей теплотой, насколько мог, сказал я. — Но сначала мы должны подготовить тебя к суду. Такова моя работа. Я сделаю все, что смогу, чтобы защищать тебя. Знаю, что ты был хорошим человеком.

На самом деле, я пока не знал этого, но нет ничего плохого в том, чтобы успокоить клиента прежде, чем начать работать с ним.

Он продолжал глядеть на меня.

— Но ты… ты ангел? Как такое может быть? Я не христианин!

— Это нормально, мистер Малхотра. Я не христианский ангел. Я просто ангел.

Суд прошел не так быстро, как мне бы хотелось. Демоном-обвинителем был Крысоед, мелкий выскочка, из тех, кто считает, что выиграет любое дело, сделав ловкий ход в стиле Перри Мэйсона. Вытащил на свет самые мелкие прегрешения погибшего бедняги — даже случаи небрежного вождения, такие, за которые ему и штраф не выписывали! Попытался нарисовать образ человека, совершенно не заботящегося об остальных, несмотря на то, что в это утро Гурдип спешил лишь потому, что хотел покрасивее упаковать подарки сыну на день рождения, прежде чем тот пойдет в школу. Это меня достало, и, боюсь, я не сдержался, назвав обвинителя «дерьмом, которое соскребли с пола сортира в Аду», что, несмотря на точность определения, было несколько неподобающе для суда. В любом случае, к счастью мистера Малхотры и моему, судьей была лучезарная Сасимиэль, в присутствии которой я вел дебаты не один десяток раз и которая вовсе не собиралась впечатлиться тем, как обвинитель пытается заработать себе репутацию. Выдержав подобающую паузу, она попросту прервала Крысоеда на середине фразы и объявила решение в пользу моего клиента. Хлоп! Гурдип Малхотра отправился дальше, к тому, что его ожидало.

Несмотря на то, что то же самое, очевидно, произошло со мной в свое время, я ничего не помню, и, боюсь, уже никогда не заполню эти пробелы.

Судья с хлопком исчезла туда, куда отправляются Начала и Власти в промежутках между судами, Крысоед исчез, дымясь от раздражения, а я был свободен.

ГЛАВА 2

СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ, НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

Когда я вернулся в так называемый реальный мир из вневременного Внешнего, было почти девять утра. Видите ли, то, что мы выходим за границу времени, не означает, что Время действительно останавливается. Думаю, это касается именно нас, земных ангелов, находящихся в смертных телах. Как только мы проходим обратно через «молнию», то разница между Внешним и реальным миром компенсируется. В данном случае она составляла около пары часов. Я совсем не «жаворонок», но мысль о том, чтобы снова забраться в постель и увидеть сон о Каз, не привела меня в восторг, и я двинулся вдоль берега, к бару «Устрица Билл», в котором, типа, кормили. У меня была слабость к этому заведению, и я ходил туда столько, сколько себя помнил, так что, можно сказать, привычки во мне были сильнее доводов разума. На самом деле, не будь я уже умершим, это послужило бы мне хорошей эпитафией.

Я доедал остатки хрени с маслом, которую Билл лукаво именовал «завтраком», когда в бар ввалился старый пьянчужка и потихоньку двинулся в сторону стойки, исподтишка протягивая руку (поскольку Биллу не нравилось, чтобы у него в баре попрошайничали, — он считал, что это понизит статус заведения, один из самых крутых доводов в этом духе из всех, что мне доводилось слышать). Большинство посетителей не отвечали пришедшему, а то и вовсе его демонстративно не замечали, дожидаясь, пока он не поймет, что к чему, и не уйдет сам. Однако когда он подошел ко мне, я сунул руку в карман в поисках мелких банкнот. У старика были слезящиеся глаза, а волосы выглядели так, будто их поставили торчком с гелем где-то в восьмидесятых и с тех пор к ним не притрагивались. А еще от него пахло так, будто он пьет нечто, для питья не предназначенное, типа лосьона после бритья «Аква Вельва», процеженного через старую рубашку.

— Удачи. Бог любит тебя, — сказал я, положив купюры ему в руку. Сказал тихо, поскольку вести себя вежливо у Устрицы Билла было все равно, что ходить мимо прайда голодных львов, хромая. Но он услышал. Беззубо улыбнулся и похлопал меня по плечу.

— Спасибо, друг, — сказал он, вовсе не так невнятно, как я ожидал. — Хотел бы дать тебе кое-что за твою доброту.

— Нет, на самом деле, незачем…

Он сунул руку в карман штанов и достал мятый, когда-то белый кусок бумаги, сложенный как письмо. И отдал мне, будто эта бумажка чего-то стоила, что, опять же, меня не порадовало.

— Пообещай, что прочитаешь. Пообещай, что подумаешь об этом. Бог ведает о тебе, и у Него есть место для тебя в Его великом плане.

И он побрел обратно на улицу, шаркая.

О'кей, ладно, несколько смешно, конечно же, когда пьяница убеждает ангела в том, что у того есть место в Божественном плане. Я глянул на кусок бумаги, но мне показалось, что это нечто скорее политическое, чем религиозное. Заголовок что-то вроде «Кто-то в Белом Доме хочет уничтожить тебя!» Я едва не оставил его на стойке, но мне показалось, что старый недотепа следит за мной в окно, явно пораженный тем, что кто-то взял одну из его мятых бумажек. И я убрал ее в карман прежде, чем выйти.

Домой идти все равно не хотелось, но в десять утра было слишком рано переться в «Циркуль» и напиваться в компании доброжелательных сослуживцев даже для меня. Так что я решил попытаться связаться с моим приятелем ангелом Сэмом, с которым я не общался уже пару дней. Сэм, кстати, непреднамеренно затащил меня в большую часть того дерьма, в котором я теперь барахтался, так что то, что я до сих пор считал его своим лучшим другом, говорит о многом.

Я терпеть не мог одновременно идти и говорить по телефону, точно так же, как терпеть не мог других людей, которые на ходу болтают по телефону, так что, найдя свободную скамейку на автобусной остановке на Пэрэйд-Стрит, как обычно заполненной туристами, офисными работниками в коричневых костюмах и крысиного вида молодыми парнями, у которых даже собаки в банданах ходят, я спешно уселся и достал мобильный. В процессе этого клочок пьяницы (теперь это звучит, будто название фильма ужасов — «Клочок пьяницы! Возвращение клочка пьяницы! Проклятие…») вывалился из кармана, и я глядел на него, слушая гудки в мобильном, пока звонил Сэму.

Не слишком-то много там и написано было. Сверху, большими печатными буквами, от руки. «Кто-то в Белом Доме хочет тебя уничтожить!» И картинка с изображением вышеназванного здания, окруженного облаками. Потом помельче. «У тебя есть враги. Не хочешь о них узнать? ОНИ о ТЕБЕ знают!» А потом — непременная цитата из Библии, которую так часто любят приводить в самых безумных образчиках подобного рода писаний:

Екклезиаст 9:12

Ведь человек не знает, когда придёт его час. Как рыба попадается в злую сеть и птицы — в силки, так застигает человека бедственное время, которое приходит внезапно.

Ниже были вещи более странные, похоже, вырезанные из журналов и приклеенные к оригиналу, перед тем как его пересняли. Картинки, ангел и осел. Ангел — несколько интересное совпадение. Я поглядел на осла, раздумывая, не должно ли это означать партию демократов, ныне главенствующих в Белом Доме. В трубке продолжались гудки. Наконец я нажал кнопку отбоя, но теперь меня беспокоило что-то еще.

А потом осенило. Осел. Мул. Архангел Темюэль, мой супервайзер.

Потом еще две картинки, изображение часов из детской книжки и изображение садовой скамейки из мультфильма. Снова отдаленное совпадение, поскольку прежде я пару раз встречался с архангелом на скамейке в Бигер-Сквер. Если это не совпадение, то мне назначили встречу.

Я быстрым шагом пошел к площади, но ни на одной из скамеек не увидел благоухающего старика. Мог ли это действительно оказаться Темюэль? Наш архангел любил маскироваться, особенно когда хотел что-то сделать втайне, и вполне вероятно, что он знал, что все в нашем отделе зовут его Мулом. «Белый Дом», небольшое отличие от «Большого Дома», как мы, рядовые ангелы, называли Небеса. Но нужно ли мне было это послание, чтобы знать, что некоторые обитатели Небес хотят поймать меня? Блин, я и так это знаю. Темюэль знает, что я это знаю. Значит, либо это чистейшее совпадение, еще одно послание из Страны Безумия, либо мой шеф решил-таки отправиться на Землю, чтобы предупредить меня о том, что мои неприятности серьезнее, чем я думаю. А я не пришел на встречу.

Поглядев на часы на бумажке, я вдруг понял, что их стрелки показывают одиннадцать. Ткнул мобильный, проверяя время. Девять сорок. Неудивительно, что Темюэля нигде нет — у меня в запасе еще час с четвертью. Так что придется идти в «Циркуль», как ни крути, поскольку сидеть столько времени на ветру на Бигер-Сквер мне не улыбалось. С другой стороны, я шел в «Циркуль» не для того, чтобы напиться, а просто чтобы убить время, а потом убедиться, действительно ли мне пришло сообщение от начальства. Так что без разницы.

Часто ли вам случалось держать в руке клочок бумаги и молиться, чтобы это действительно оказался пьяный бред вонючего бомжа, действительно пахнущего кислым потом и лосьоном после бритья, а не послание от архангела?

У меня такое случилось впервые.

Когда я пришел в «Циркуль», там почти никого не было — пара ангелов, которых я знал не слишком хорошо, Француз Диди и еще один парень. Они сидели в одной из кабинок, распивая на двоих бутылку вина, так, будто сейчас было десять вечера, а не десять утра. Посмотрели на меня, кивнули и снова принялись спорить насчет гонок «Формулы-1». Как я уже сказал, я не слишком был знаком с ними, не особенно интересовался «Формулой-1», так что я едва не пошел обратно к выходу. Но потом дошел до бара и попросил бармена Чико подкинуть пива.

Да, я помню, что сказал, что собрался завязывать. Знаете ли, водка — это выпивка. А пиво… ну, пиво, это так, рот намочить.

По-любому, Чико двинул по стойке бутылку «Негро Модело» и поглядел на меня внимательнее.

— Похоже, все вы, спецназовцы, решили сегодня прийти отдохнуть сюда.

— А кроме меня, кто?

— Я тебе, что, секретарь? Поди в заднюю комнату, глянь сам.

Я решил, что, скорее всего, это Сэм, который теперь, к несчастью и без видимой причины, вернулся к прежнему, снова начав пить. Здесь с ним обращались, как с героем, вернувшимся с войны, все остальные персонажи Тошнотворного Хора, но то, что он оказался здесь в такой час, было выше моего понимания. Это меня очень нервировало, и даже не потому, что было еще совсем рано. А потому, что я знал, что он замешан во всех этих делах с Третьим Путем, что Сэм стал ангелом нон грата для наших боссов на Небесах.

Задняя комната в «Циркуле» представляла собой на самом деле просто большую нишу в стене, отделенную занавесью, по дороге к туалету. Британцы называют такое «укромным местом». Отодвинув занавеску, я увидел сидящего за столом Уолтера Сандерса, ссутулившегося над кружкой с пивом.

Да, того самого Уолтера Сандерса, ангела, которого ткнул ножом взбесившийся мертвец, который, как я полагал, собирался ткнуть меня, как раз в тот момент, когда Уолтер хотел сказать мне нечто важное. А теперь я практически был уверен, что целью был именно Уолтер. Кто-то решил заткнуть ему рот. Потом он исчез, совершенно. Последний раз я видел Уолтера в Аду, в демоническом теле, на корабле с рабами. Последнее, что он сделал — это прямо указал на Энаиту, одного из могущественнейших наших ангелов-супервайзеров, как на ту, что стояла за Третьим Путем и всеми моими недавними неприятностями. Я расстался с Уолтером Сандерсом в Аду, так что я был более чем удивлен, увидев его здесь, в пальто, с выпивкой, в качестве обычного посетителя «Циркуля».

— Уолтер! — вскричал я, плюхаясь на скамейку рядом с ним. — Какого черта — прошу прощения за каламбур — ты здесь делаешь?

Сначала он вздрогнул, но потом, увидев меня, улыбнулся. Улыбка его была усталой.

— Привет, Бобби. Рад тебя видеть. Я вернулся.

— Ага, блин! Я заметил. Но как? Когда? Что случилось?

— Пока что не понял. Последнее, что я помню, как мы с тобой шли по улице, а потом… ничего. Когда я получил новое тело, то обнаружил, что меня не было не одну неделю! Весьма странно. Немного тяжеловато… снова войти в колею.

Он натянуто рассмеялся, а потом отпил пива.

— Но приятно увидеть знакомое лицо.

Все вопросы, которые были готовы выплеснуться из меня, забурлили в моей голове, будто перекрытая плотиной река. На то, чтобы осознать сказанное им, ушла пара секунд.

— Погоди. Ты ничего не помнишь? С того момента, как тебя ножом ударили?

Он покачал головой.

— Ни капли. С трудом могу вспомнить вообще, что происходило тем вечером. Помню только, что ты там был. Надеюсь, тебе не пришлось слишком тяжко, Бобби. Я знаю, что ты пытался помочь мне.

Я мог лишь сидеть, тупо глядя на него и не притрагиваясь к пиву. Что происходит? Уолтеру стерли память, после того как выдернули из Ада? Или он просто осторожничает, стараясь не болтать лишнего в баре, где собираются ангелы, обо всем том, что случилось на самом деле? Я сделал глубокий вдох, стараясь унять дрожь в руках, и принялся болтать с ним о пустяках, попивая пиво, хотя мне уже совсем не хотелось пить. Выпив где-то половину, я поставил бутылку на стол и сказал, что мне пора. Спросил его, не пойдет ли и он, не хочет ли побыть с кем-то, но Уолтер лишь покачал головой, со все тем же ошеломленным выражением лица.

— Нет, — сказал он. — Нет. Скажу напрямик, Бобби. Сегодня первый день, как я вернулся, и я больше не в состоянии разговаривать… я уже с парой парней поговорил до тебя. Я… я не знаю… я устал. Сильно устал. Сейчас допью это, вызову такси и уеду.

У меня было безнадежное ощущение.

— О'кей. Но ты уверен, что ни о чем не хочешь со мной поговорить? Не обязательно сегодня. Когда угодно. Потому что тем вечером ты хотел со мной поговорить. Собирался что-то рассказать мне.

Он странно поглядел на меня.

— На самом деле, есть кое-что. Не знаю, значит ли это хоть что-то?

Достав бумажник, он покопался в нем и вынул листок бумаги, сложенный. Листок из ежедневника, из тех, что без конкретной даты, просто для записей. «Поговорить с Д насчет Э-?», было написано на нем.

У меня слегка ускорился пульс.

— Это твой почерк?

— Ага. Но я писал это до того, как меня пырнули, и не могу вспомнить, о чем это. Просто вдруг подумал, что «Д» может означать тебя. Есть мысли?

— Возможно.

Куда уж проще. Поговорить с Долларом насчет Энаиты, которая задает вопросы, вот что это значило.

— Благодарю тебя, Уолтер. Я насчет этого подумаю. Поправляйся.

Когда я вернулся к бару, Чико поглядел на бутылку, выпитую лишь наполовину, которую я поставил на стойку.

— Нездоровится?

— Слегка, — ответил я. Нервно, так было бы правильнее сказать. Я понял, что больше я ничего не узнаю от Уолтера Сандерса. Что бы там он ни хотел мне сказать в ту роковую ночь, оно уже исчезло, было выжжено дотла в мастерских Небес. Но, благодаря записке, которую Уолтер написал сам для себя перед тем, как его вышвырнули за борт, мне теперь не надо было тратить время на догадки, прав ли я был насчет этой начальствующей суки-ангела Энаиты. Теперь мне оставалось лишь предполагать, что она окончательно решила разделаться со мной.

Весьма маленькая радость — осознать тот факт, что некто, куда более могущественный, чем я, пытается заставить меня замолчать, если не вообще уничтожить меня окончательно.

Я вышел из «Циркуля», жалея, что бросил курить, и тут краем глаза увидел, как что-то юркнуло под машину. В обычной ситуации я бы не обратил на это внимания, но возвращение Уолтера… возвращение части Уолтера, вовсе не той, которая была мне нужна, взвинтило меня, и я внимательно поглядел в ту сторону. В конце концов, если «Улыбающийся убийца» с ножом снова вернулся, думая, что я — Бобби Скверный Ангел, мне не хотелось, чтобы меня снова застали врасплох. Но то, на что я глядел, за долю секунды нырнуло в кювет. Нечто, не крупнее кошки, но слишком приземистое и со слишком большим числом ног, чтобы быть обычным котом, гоняющимся за мышами. Может, конечно, енот. Еноты постоянно лазают по кюветам. Правда, не столь уж часто они делают это среди дня.

Однако если отбросить подобные мысли, то я бы сказал, что существо, которое беззвучно убежало в темноту за мусорный бак, выглядело, как паук размером с велосипедное колесо. Хотя вполне возможно, что это обман зрения и моего задерганного, чрезвычайно усталого сознания.

ГЛАВА 3

ЛОСЬОН «АРХАНГЕЛЬСКИЙ»

Я увидел старика в грязной одежде на другой стороне Бигер-Сквер. Он сидел на скамейке один, что неудивительно.

— С запахом ты переборщил, — сказал я, усаживаясь поодаль.

Любые возможные сомнения исчезли, когда я увидел его застенчивую улыбку.

— Хорошо получилось? Я не перебрал с этим?

— Уж точно не недобрал, — ответил я, вытягивая ноги. Что хорошо, в такой ситуации вряд ли кто-то сядет рядом и прервет наш разговор. Аромат лосьона после бритья, процеженного через старый носок, венчал богатую гамму из запахов кислого пота и почти приятного запаха человеческой мочи.

— Только что был в «Циркуле». Видел Уолтера Сандерса.

— А-а, — ответил Темюэль.

— Ага, «а-а». Что с ним случилось?

— Он вернулся к работе. Вернулся к норме.

— Чушь собачья! Этого парня выпотрошили, как рыбу, стерли воспоминания. Это случилось из-за меня, и мы оба это знаем. Потому, что он что-то знал, почему со мной вся эта хрень происходит.

Что-то насчет Энаиты, хотелось мне сказать, этой адской суки, которую остальные почему-то все еще зовут ангелом. Но Темюэль достаточно давно ясно дал понять, что не хочет открыто называть имена и признавать факты.

— Последний раз я видел Уолтера на корабле с рабами в… ну, скажем так, в очень неприятном месте. Ты его вытащил?

Темюэль не смотрел мне в глаза, глядя на голубей, дерущихся из-за куска тортильи.

— Сыграла роль твоя информация. Ватриэль вернулся к исполнению обязанностей. Это все, что я могу сказать тебе.

Ага, большой желтый знак «Тупик».

— О'кей, попробую по-другому. Если это не касается Уолтера… Ватриэля, то зачем тебе нужно было говорить со мной сегодня? Зачем совать мне в руки этот странный ребус?

Он раздраженно поглядел на меня. Лиловая сетка сосудов на щеках и переносице была очень реалистична, не меньше, чем запах.

— Потому, что я не могу говорить с тобой об этом на Небесах. Только здесь никто не увидит, что я с тобой разговариваю. Но, Бобби, ты должен знать, что дела плохи. Некоторые важные персоны Наверху потеряли терпение насчет тебя.

Так странно было слышать, как он называет меня земным именем, хотя за пределами Небес мы редко пользовались другими. Меня это озадачило. Я все еще не освоился до конца со своим «супервайзером и тайным покровителем», хотя без его помощи у меня не было бы ни малейшего шанса отправиться в Ад и попытаться спасти Каз. В том, что это не сработало, не было его вины, по крайней мере, исходя из того, что знал я, но у меня все равно оставалось слишком много вопросов к нему, которые не позволяли мне почувствовать симпатию.

— Что это значит? И насколько плохо?

— Плохо. Не очень-то легко было скрыть твое… долгое отсутствие. Дело не только в том, что эфоры стали задавать вопросы, теперь вопросы задают и другие из вышестоящих. Ты понятия не имеешь, насколько трудно скрыть что-то от Начал и Властей.

Чувство вины начинало утомлять меня.

— Так зачем же это делать?

— Что ты имеешь в виду?

— Имею в виду, для чего это тебе, архангел! Зачем тебе нужно хоть пальцем пошевелить, ради меня? Зачем рисковать своей собственной душой? Потому, что я тебе нравлюсь? Выглядит странно, поскольку я вряд ли нравлюсь остальным.

— Думаю, Бобби, ты мне нравишься, — ответил он, глядя на меня, как дед на внука, если внука бы порадовал дед в образе воняющего мочой дегенерата. — Но, безусловно, дело не только в этом. Конечно же, нет. Караэль, Терентия, Энаита, все они куда могущественнее меня, но даже они не входят в Ближний Круг, круг самых главных Его слуг. Всего лишь чины Третьей Сферы, как и все мы, непосредственно работающие с Землей. Есть начальство и над Началами, сам понимаешь.

Он расставил грязные пальцы с обломанными ногтями, иллюстрируя образ Вселенной как театр марионеток.

— Ради всего святого, это все идет выше и выше…

— Ага, усек. Мне ни к чему, чтобы столь высокие чины изрядно мною интересовались. Так что же мне прикажешь делать с этим их нежелательным интересом? Встать на колени и не двигаться с места?

— На текущий момент это был бы неплохой вариант, — ответил он жестко, словно ветхозаветный пророк, почему-то одетый в грязный китель. — Просто постарайся какое-то время не высовываться, понял? Не просить об отпуске. Не привлекать внимания. И перестань бегать туда-сюда, ради всего святого. За последний год ты сменил несколько квартир, не говоря уже о том, как бегал из одного дешевого мотеля в другой.

— Я бы останавливался в мотелях получше, если бы Небеса оплачивали нам сколько-нибудь достойное жилище.

Как вы сами можете догадаться, командного духа во мне было маловато еще до всего этого безумия с Третьим Путем, всей этой катавасии с ангелами и демонами и прочего.

— Слушай, я понимаю, что ты хочешь мне помочь. Понимаю и благодарен. Но ты ведь знаешь, почему мне приходилось все время бегать с места на место, так? Помнишь, как разные существа с упорством, достойным лучшего применения, пытались меня грохнуть?

— Да, но для Небес это не имеет значения, поскольку с другими ангелами-адвокатами такого не происходит. Дело в тебе, Бобби. Ты притягиваешь неприятности, и даже Начала, которые хотят… даже Начала, у которых ничего нет против тебя, начинают задумываться, почему твое имя всплывает намного чаще других.

— Ага, усек. Не гони волну, не делай ничего дурацкого. Но ведь именно всякое дурацкое само ищет меня.

— Ты сам знаешь, что дело не только в этом.

Теперь раздражение. По полной программе.

И ведь он прав. Да, со мной творится безумная хрень, но по большей части потому, что вместо того, чтобы заниматься своим делом, я попросту сам бегу туда, где живет безумная хрень, и кричу: «Эй, не хочешь развлечься?»

— Слишком многое поставлено на кон, чтобы я вышел из игры, — сказал я. — Ты знаешь, почему я отправился… в академический отпуск. В то самое место.

В Ад, подразумевал я.

— И почему ничего не получилось.

— Не говори ничего, — остановил меня Темюэль, поднимая руки к ушам. Сейчас он был похож на картину Мунка «Крик». — Просто прошу тебя, что бы ты ни делал, не лезь в неприятности. Будь на виду у начальства. Оставайся на одном месте. И занимайся своим делом, своим нормальным делом. Чем смогу, помогу тебе.

Он внезапно встал и пошел прочь, через площадь.

Если даже пьянчуги поворачиваются к тебе спиной, значит, жизнь стала совсем никудышной.

ГЛАВА 4

СТАНОВИТСЯ ЖАРКО

Я дважды за ночь просыпался, в первый раз — услышав, как что-то стучит в окно. Взяв фонарь и пистолет, на всякий случай, я подошел к окну, но ничего не увидел. Второй раз я внезапно проснулся, но толком не понял, что заставило меня сделать это. Лежа и не двигаясь, в полной темноте, я вдруг почувствовал мерзейший запах, будто между труб отопления забралась большая крыса и там сдохла.

Может, мне просто так везет?

В третий раз я проснулся минут за пять до будильника и, лежа, принялся размышлять обо всех ошибочных решениях, принятых мною за последний год. И тут зазвонил мобильный. Конечно же, Элис, как всегда, вовремя. У нее для меня была работа. Восьмидесятивосьмилетняя леди, только что умершая в Орчарде, в западной части латинского квартала. Я успел только заглотить чашку вчерашнего кофе, разогретого в микроволновке, и выскочил. Ощущение было такое, будто голова наполнена мокрым песком.

Наверное, могло бы быть и хуже. Работа оказалась не слишком сложной. Все факты жизни покойной были вполне обычными и даже достойными похвалы, и к одиннадцати утра я узрел, как ее душа отправилась на Небеса (по крайней мере, в одиннадцать я вернулся в нормальное земное время).

Поскольку срочных дел не было, я припарковал машину у станции «Амтрэк» в Сан-Джудасе, которую некоторые старожилы по привычке называли «Депо», и пошел через Вокзальный Пассаж, построенный в начале двадцатого века, когда вокзал был средоточием городской жизни. Мне очень нужно было чем-то себя взбодрить, а тут была кофейня, которая мне нравилась, и не потому, что там продавали что-то, кроме простейших и дорогущих товаров, которые в наши дни можно найти везде, а потому, что менеджер, или кто-то еще из персонала, любил джаз и музыкальная система в кафе чаще всего играла именно его.

На самом деле, у меня была слабость к этому пассажу, в целом. Не из-за кофейни, не из-за величественного купола из стекла и стали, венчавшего проход от вокзала и до самого Бродвея. Когда я ходил по верхним ярусам, под самой крышей атриума, глядя на снующих внизу покупателей и пассажиров, это странным образом напоминало мне Небеса. Конечно, в отличие от Великой Радости, торговцы, работающие в Пассаже, понавешали повсюду эмблем своих фирм, несколько испортив архитектуру здания в стиле времен короля Эдуарда, но он мне все равно нравился. Мне нравились люди, понимаете, правда нравились. Я просто не любил, когда их слишком много и они слишком близко ко мне.

Кофейня именовалась «Ява-программерс», что, как я понимаю, было определенной шуткой технического толка, но я готов был простить им ее за музыку. Я заказал обычный кофе, сэндвич с курицей и салатом и какие-то некартофельные чипсы (ошибка, которую я больше никогда не повторю, поскольку по вкусу они больше всего напоминали печеные опилки). Музыкальная система играла что-то современное, чего я не знал, какой-то саксофонный дуэт. Я жевал, попивал кофе и слушал, пытаясь привести мысли в порядок и понять, что же делать дальше.

Не поймите меня неправильно, было совершенно чудесно вернуться к нормальной работе, снова жить нормальной ангельской жизнью, в возможности которой я сильно сомневался, когда меня колошматили в Аду. С другой стороны, я получил этот короткий отпуск в нормальную жизнь лишь потому, что ухитрялся избежать того, чтобы меня порвали в клочки, застрелили или зарезали, и не один раз, те, кто, насколько я знал, продолжал желать исполнить это. Несколько хвостов после визита в Ад так и повисли. Самыми главными из них были Каз, женщина, которую я любил и которая оставалась пленницей в Аду, и Энаита, могущественный ангел, продолжавшая попытки устранить меня по причинам, о которых я не только не знал, но даже и не догадывался. Можно подумать, я занял ее привилегированное место на стоянке для начальства на Небесах.

И вся эта чехарда, похоже, заварилась вокруг некоей сделки, которую Энаита, выступая под именем ангела Кифы, заключила с Великим Герцогом Элигором, влиятельным демоном, держащим в плену Каз. В качестве подтверждения сделки Элигор получил от Энаиты ангельское перо. На самом деле, оно играло роль компрометирующего свидетельства, которое заставило бы ее молчать, если бы сделка провалилась. Затем перо странным образом попало ко мне (даже не спрашивайте как, если у вас нет в запасе недели), а потом, когда я вернулся из Ада, я попытался обменять его на свободу для Каз. Элигор обманул меня, получив перо, но оставив в своей власти Каз.

И лишь тогда, когда я стал всерьез задумываться, может ли ангел совершить самоубийство, мой младший товарищ Клэренс вдруг задал простой вопрос. А что Элигор отдал в качестве своего свидетельства? Что демон отдал взамен пера? Я о таком не задумывался и теперь понял, что есть причина жить дальше. Понимаете, если я смогу заполучить то, что демон отдал Энаите — а это наверняка один из его рогов, — для него он будет обладать ценностью, не меньшей, чем перо, и я смогу обменять его на Каз, теперь уже правильным способом.

Проблема была лишь в одном — у меня не было рога Элигора, и я понятия не имел, где он может находиться. Мне предстояло выяснить, где его спрятала Энаита, а потом украсть его у нее. Ага, и смыться так, чтобы ни Энаита, ни мои боссы этого не узнали, как не узнали бы ничего о том, чем я занимался в последнее время.

Легко, не правда ли?

Доев сэндвич и чипсы из опилок, я глядел, как группа подростков толпится у витрины магазина видеоигр напротив. Что-то в том, как один из них бегал кругами, стегая приятеля шерстяным шарфом, напомнило мне образ Мистера Фокса, танцующего безумца, с которым я повстречался, когда вся нынешняя чехарда только начиналась. Фокси помог мне устроить аукцион по продаже пера. Я не собирался продавать его (в тот момент я даже не знал, что оно действительно у меня), но я хотел узнать, что же это за вещь, которая, как все считали, у меня есть, и решил собрать вместе кучку безумцев, чтобы они сделали свои ставки.

Что ж, тогда это казалось хорошей идеей.

Как и большинство Захватывающих Приключений Бобби Доллара, дело окончилось тем, что куча мерзавцев вломилась на аукцион, пытаясь разнести меня в клочья при помощи мощного оружия, а потом гигантское Что-То-Там родом из древнего Вавилона превратило в металлолом мою машину, внутри которой были я и Сэм. Однако мысли о мистере Фокси-Фокси напомнили мне о том, что он знаком с теми, кто интересуется странными вещами, такими, как настоящее перо ангела. Это делало его подходящим кандидатом на роль того, кто может что-то знать про рог Великого Герцога Элигора. Не то чтобы это был идеальный ход, поскольку Фокси знал про перо лишь потому, что уже пошли слухи о том, что его украли у Элигора, но он вполне мог посоветовать мне того, кто даст мне хоть какую-то отправную точку. Мне определенно нужна была чья-то помощь, поскольку сейчас сам я был пуст, будто гигантский картонный стакан, содержимое которого я только что выпил, — то, что в наши дни пришло на смену нормальной кофейной чашке.

Итак, это, может, еще и не план, но, но крайней мере, кофеин уже дошел до мозгов. Следующий шаг — спросить Фокси.

Я был достаточно близко от делового квартала, так что решил оставить машину на стоянке у вокзала и пройтись пешком. Погода была прекрасной — ноябрь в Северной Калифорнии был таким, каким в других местах обычно бывает сентябрь, и я был не прочь размять ноги.

Я прошел мимо нескольких автоподъемников. Декабрь еще не наступил, но в Сан-Джудасе начинали устанавливать украшения к Рождеству сразу после Дня Благодарения. Сами понимаете, если кто-то вдруг забыл, то уже начался сезон предпраздничных распродаж, и каждый магазин в городе уже был украшен мишурой, а из динамиков неслись звуки «Маленького барабанщика» и «Храни вас Бог, добрые люди».

За последние десять лет деловой квартал Сан-Джудаса изрядно разросся. Я уже мог считать себя в достаточной степени старожилом, чтобы это уже начало меня немного раздражать. Все делалось достаточно аккуратно, старинные здания особо не портили, но вот все новые были тех ярких цветов игрушечного городка, которые меня не радовали — огромные мазки желтого, голубого и лилового, ярко раскрашенные навесы, кислотно-зеленые фонарные столбы. Иногда начинало казаться, что весь деловой квартал превратился в одну большую продленку для детей-переростков. Можно было бы сказать, что в этом был определенный прогресс — мне рассказывали, что в семидесятых и восьмидесятых старые кварталы города были мрачными, что здесь не было ничего, кроме магазинов с выпивкой, стрип-баров и бродяг, но я жил в деловом квартале с той поры, как перестал служить в «Арфах», и, наверное, оказался достаточно романтической натурой, поскольку предпочел бы жить в прежней версии этого места, а не на Улице Сезам. Недавно я слышал, что Коммерческая Палата Сан-Джудаса собирается переименовать старую часть делового квартала в «Район Пионеров». Б-р-р.

Я пошел медленнее, пропуская вперед большое семейство, которое вознамерилось перейти улицу на перекрестке у Джефферсон, неподалеку от Бигер-Сквер, и тут заметил, что пара парней, которых я уже видел раньше, продолжают идти за мной. Они тоже остановились и принялись о чем-то спорить, стоя перед витриной магазина товаров для грудничков «Маленькое Чудо», тыкая пальцами и оживленно беседуя. Они несколько напоминали молодых мормонских проповедников, молодые, чисто выбритые и коротко стриженные белые парни в правильных до убожества костюмах. Возможно, просто пара парней, которым вскоре предстояло стать отцами, но их разговор выглядел каким-то нарочитым, да и что-то в их костюмах и черных ботинках тоже показалось мне неправильным. Полицейские? Копы с каждым годом казались мне все моложе. Или это кто-то поопаснее?

Меня так и подмывало заманить их в переулок, а потом перепугать до полусмерти и вытрясти все, что мне надо, но пока что они более всего походили на пару юнцов, ищущих тех, кто нуждается в проповеди слова Иисусова. Нехорошо было бы терроризировать невинных мормонов, но если это копы под прикрытием, то все оказалось бы еще сложнее. Кроме того, у меня были свои дела, и мне не надо было, чтобы меня увидели. Поэтому я быстрым шагом пошел на Бигер-Сквер, свернул за автоларек с едой, которым позволяли заезжать на площадь во время ланча и обеда, а затем нырнул в кабинку одного из общественных туалетов. Стоял там несколько чудесных минут, наслаждаясь запахами человеческой бренности, а затем вышел наружу. Миссионеров нигде не было видно, и я двинулся к углу улицы, туда, где я впервые удачно вызвал Фокси-Фокси, всеми любимого танцующего дилера сверхъестественных товаров.

Дойдя до перекрестка Маршалл и Мэйн, я зашел на островок для пешеходов, нажал кнопку «ИДТИ» и сделал вид, что жду разрешающего сигнала светофора. Одновременно провел рукой сверху вниз, открывая патентованную «молнию» Небес. Когда вокруг меня собралась группа пешеходов, я немного выждал. Как только переключился светофор и все пошли вперед, я наклонился вперед, внутрь портала, и тихо позвал Фокси, послав звук голоса в сияющую реальность, видеть которую могли только ангелы и некоторые другие избранные.

В первый раз, когда я это делал, он появился почти мгновенно, и сейчас я огляделся по сторонам. Обычный поток машин, еле движущихся, но нигде ни намека на Мистера Лису — и, поверьте, он такой парень, которого трудно не заметить. Я подождал около минуты и сделал вторую попытку. И тут краем глаза увидел какое-то колебание на дальней стороне Маршалл-Авеню. Белый силуэт, будто крохотный беспокойный призрак. Приглядевшись, я увидел, что это платок, которым машут снизу вверх, из-за дощатой изгороди вокруг стройплощадки. Я подождал, пока не переключится светофор, поскольку даже ангелу не хочется, знаете ли, чтобы его земное тело размазали в лепешку по дороге. И пошел.

Дошел до забора из неструганой доски, глядя на полный набор всевозможных граффити, и снова увидел руку с платком, которым мне махали от края строящегося здания. Подойдя ближе, я увидел знакомую фигуру.

Мистер Фокс, Фокси, или как там его звали, на самом деле выглядел, будто помесь Дика Ван Дайка из «Мэри Поппинс» и ведущего какого-нибудь забойного японского телешоу. На нем был мешковатый костюм и свободно болтающийся шарф, а внешне он был более всего похож на альбиноса. Я говорю «похож» лишь потому, что он выглядел как человек-альбинос. Если не хотите делать выводы сгоряча, потусуйтесь немного с Бобби Ди и поглядите на тех, кто с ним общается. Серьезно. Ручаюсь, эта привычка у вас очень быстро исчезнет. Одним из прекраснейших парней, с которыми мне приходилось общаться за последние пару лет, был субъект ростом метра три с раной от огромного топора прямо на макушке. В остальном он выглядел так, будто его любимым занятием было делать сэндвичи из детишек, но на самом деле он добрейший парень. Ему лишь не повезло жить в Аду.

Ладно, вернемся к Фокси. Я сразу же понял, что что-то не в порядке, поскольку, хотя это точно был он — с белой, как у трупа, кожей и желтыми кошачьими глазами, — он не танцевал. По крайней мере, не так, как обычно, постоянно кружась вихрем, сгибаясь, вертясь, помесь степа на мягкой подошве, джаза и биг «финита». Примерно так. Вместо этого он стоял на месте, и единственным его движением было нервное шарканье ногами.

— Мистер Боб! — сказал он, улыбнувшись, но весьма неубедительно. — Рад вас видеть! Жаль, не могу сейчас поговорить!

— В смысле? — спросил я, оборачиваясь, на случай, если он видит что-то, чего не вижу я, но вокруг никого не было. От посторонних взоров нас прекрасно скрывал поток машин, забор из досок и ткань, которой было затянуто строящееся здание.

— О, сам понимаешь, Доллармен — работы куча! Фокси-Фокси всегда ждут. Но я с тобой очень скоро увижусь…

Он уже начал уходить в тень.

— Подожди-ка. Мне надо тебя спросить. Насчет аукциона в «Айлендерс-Холл». Ты ведь помнишь, так?

Он засмеялся с еле заметной горечью, как мне показалось.

— О да! Очень весело! Столько стрельбы! Совершенно никаких проблем для бизнеса, мистер Бобби.

— Слушай, я огорчен этим не меньше, чем ты. Видел бы ты, как я провел остаток той ночи.

А это включало бегство от Вавилонского Чего-То-Там, которое разнесло не только мою машину, но и половину «Циркуля», когда погналось за мной и Сэмом.

— Мне нужно знать, кто был на аукционе. Конкретнее, надо знать, кого интересуют определенные предметы. Не тот, который я продавал в тот вечер, но нечто… э-э… похожее.

А вот теперь суетливые движения Фокси перешли в полноценную нервную пляску.

— Очень жаль, мистер Доллар Боб. Никого не помню, совсем! Никого оттуда не помню! Даже не помню, о чем ты говоришь, — все это внезапно будто во мрак погрузилось.

И он начал настойчивее пятиться назад, дергаясь, будто человек, которому срочно надо было отлить.

— Чо за хрень, Фокс? Ты сам ко мне пришел, помнишь? Сам сказал, что будешь рад со мной работать, всегда.

— О да, буду, я правду сказал! Но сейчас… нет. Становится жарко. Слишком много хрени творится. Прости!

— Что значит, жарко? Кому становится жарко?

— Тебе. Все дела эти. Мистер Фокси лучше встанет в сторонке. Все слишком круто, для маленького бедного Человека-Лисы.

Мне это совсем не понравилось.

— Просто скажи, что ты знаешь.

— Не могу. Поговорю чуть позже с вами, мистер Доллар Бобби. Уверен, что у вас все будет просто круто. Без проблем. Просто… просто…

Пока я ждал завершения фразы, заревел сигнал машины, совсем рядом. Я подпрыгнул, но причиной этому оказалась всего лишь машина такси, водитель которой засигналил пешеходу, решившему перейти улицу в неположенном месте. Когда я снова поглядел вперед, Фокси-Фокси исчез, будто новогодний зарок в феврале.

Нравилась ли мне мысль о том, что какие-то безумные полулюди считают меня обреченным, которого следует избегать? Не нравилась. На самом деле, если бы моя машина не стояла на другом конце делового квартала, я бы быстренько вернулся в «Циркуль» и опрокинул пару стопок напитка «Заткнись, Реальность». Но мне и не хотелось получить вызов с работы, будучи в пятнадцати минутах пешком от машины, совершенно трезвому, не говоря уже о последующих двадцати пяти минутах езды по пробкам, так что я повернулся спиной к прибрежным небоскребам и пошел обратно к вокзалу. Внимательно глядел по сторонам, но на этот раз не увидел знакомых в костюмах миссионеров, или — чему я был рад еще больше — всяких тварей, типа гигантских пауков, убегающих под машины.

Надо всегда быть благодарным судьбе даже за такие мелочи.

Я вернулся домой, в квартиру на Тьерра Грин. Как только я открыл дверь и потянулся к выключателю, что-то мохнатое пробежало у меня под ногами. Признаюсь, в том настроении, в котором я пребывал, несколько взвинченном, вполне понятно, что я подпрыгнул и заорал от неожиданности, так громко, что сосед сверху принялся стучать в пол. Это вполне объясняет и то, что я практически не успел разглядеть, что там убежало к открытому окну моей квартиры на втором этаже. Но не объясняет, почему я увидел на подоконнике лохматую серо-черную лапу с крохотной ладошкой цвета синяка, больше всего похожую на Обезьянью Лапу, которую не высушили. Прежде, чем я успел высказать неподобающее пожелание или снова заорать, державшиеся за подоконник пальцы разжались, и тварь исчезла.

Конечно же, я бросился к окну, но не увидел внизу в переулке ничего, кроме пары мусорных баков, слишком маленьких, чтобы в них спряталась даже скромных размеров обезьяна.

Может, окружающее меня безумие оказалось заразным. Может, это был просто посттравматический шок. Ведь я до сих пор спал с пистолетом под подушкой.

ГЛАВА 5

ЗАТРАВЛЕННЫЙ

— Правда, это уже начинает меня немного пугать, — сказал я Клэренсу, младшему ангелу, пока мы ожидали официанта, чтобы сделать заказ. — Это продолжается уже не первый день. Сначала эти скребущиеся звуки. Да, и запах тухлого мяса, время от времени. Просто чудесно. А потом эта Обезьянья Лапа, или что там это было.

— Обезьянья Лапа?

Клэренс смахивал пушинки со свитера, пока я рассказывал ему про крохотную серую руку, которая держалась за подоконник. Парнишка с запозданием начал одеваться поприличнее, больше в стиле GQ и меньше — «Папочки в Дискуссионном Клубе, Когда Он в Школе Учился». Даже нацепил крутые очки с тонкой металлической оправой и немного отпустил волосы, стал выглядеть несколько небрежно, в стиле «проваливай с моего корабля».

А еще на его лице было выражение астрофизика, внимательно выслушивающего безумца с шилом в заднице, доказывающего реальность существования пришельцев. Это меня слегка злило, поскольку в прошлом практически все, о чем я ему говорил, оказывалось реальным.

— Да, лапа, чтоб ее, — сказал я. — И не надо так на меня смотреть. С маленькими пальцами и крохотным большим пальцем.

— Может, это енот был.

— Иди на хрен, енот. Есть и еще кое-что. Этой ночью я услышал, как что-то стучится мне в окно, когда в постели лежал. Будто очень большая муха, знаешь, как это бывает, но тут было так, будто она огромная. Пытался ее поймать, но каждый раз, как вставал, шум прекращался. А когда утром проверил окно, снаружи была какая-то слизь. Будто в окно тыкалось нечто совершенно омерзительное.

Парнишка продолжал медленно кивать.

— Итак, тебя затравили мормоны, обезьяны и какая-то хрень с мокрым носом… типа, призрак ирландского сеттера?..

— Ага, вот посмотрю, что ты будешь думать, когда тебя начнут травить в твоей собственной квартире. О, погоди — в квартире старших.

Клэренс снимал комнату у богатой семейной пары. Живя вместе с ними в одном доме.

— Берт и Шейла действительно отличные люди.

— А я уверен, что меня действительно посетила отличная проклятая тварь с Обезьяньей Лапой. Очень добрая к детям и собакам, и вся такая хрень. Тем не менее, я не хочу, чтобы она была у меня в квартире, когда меня там нет, в особенности с тех пор, как Мул сказал, что мне нельзя переезжать с места на место. Что я сделал бы, непременно. И, кстати, младший, благодарю за поддержку.

— Слушай, Бобби, я не смеюсь над тобой. Просто не знаю, что сказать. Для меня все это еще в новинку, все эти демоны, чудовища и прочее.

Он снова поглядел в меню, на которое пялился большую часть времени с того момента, как мы пришли.

— Кстати, насчет нового, я вообще ничего в этом меню не понимаю. Правда, ничего и выбрать не могу. Они там в Индонезии вообще что-нибудь нормальное едят?

— Малыш, малыш. Если ты хочешь приспособиться жить здесь с большими парнями, такими, как я и Сэм, пора привыкать к взрослой еде. Ты живешь в Сан-Джудасе, городе, в котором одни из лучших ресторанов мира. Здесь продают шаурму, вьетнамскую и мексиканскую еду и даже курятину с вафлями с одной и той же машины на улице! Не говоря уже о миллионах ресторанов национальной кухни, таких, как этот. Тебе еще долго жить — ха, ты, наверное, и так уже прожил немало, насколько я понимаю, — так что можешь хоть свое дело открыть.

— Ага, но почему надо начинать именно с индонезийской кухни? Только погляди, что они тут едят. Камни и кору!

Я покачал головой.

— Во-первых, это даже не индонезийская, а яванская кухня. Ява — один из тысяч островов, входящих в Индонезию. Это примерно, как бостонская устричная похлебка — американская кухня, но американская кухня не ограничивается бостонской устричной похлебкой. Во-вторых, то, что едят эти ребята, называется наси гудег, и это весьма вкусно. То, что ты по невежеству назвал камнем, на самом деле — вареное вкрутую яйцо, расписанное под мрамор. А то, на чем оно лежит, не кора, а гудег — жареный рис с соусом из джекфрута.

— Да ну? А вот эта жареная тряпка для мытья посуды?

— Это бычья кожа. Может, и коровья, на самом деле. Нет, она вкусная. И хватит кривиться. Позволь мне заказать ланч нам обоим, и постарайся не шлепнуться в обморок от гипервентиляции.

Пока мы ждали нашу еду, а Клэренс провожал блюда, которые несли на другие столики, взглядом человека, которого заставили смотреть на секс между уродами, я рассказал ему все остальное. Ну, кроме того, что я расценил произошедшее с Уолтером как подтверждение тому, кто мне противостоит. Мальчишка был еще слишком неопытен, в плане того чтобы не подчиняться боссам и все такое, а Энаита занимала весьма высокое положение в иерархии. Я еще не был готов втягивать его в такое. Он слушал, но как-то невнимательно, будто не переставая о чем-то думать. Продолжал говорить «сам знаешь, Бобби», каждый раз не завершая фразу, будто боясь что-то сказать. Что бы это ни было, я понял, что он сам скажет, когда будет готов, кроме того, у меня и своих забот хватало — не просто необъяснимого бум-бум в окно среди ночи, а вполне конкретного Фокси с его клиническим случаем Страха.

— Кстати, кто вообще этот Фокси? — спросил младший. — И как он вообще узнал насчет тебя и пера?

— Я не знаю, но как только его украли у Элигора, тут же пошли слухи, я уверен, а наш пляшущий мистер Фокс, похоже, привык подыскивать странный товар для странных покупателей.

Клэренс нахмурился.

— Наличие пера означает, что Кифа заключил сделку с Великим Князем Ада.

— Элигор действительно великий князь. Насколько я понимаю, таких немного.

Но единственным среди них, чье сердце я желал собственноручно вырвать из его груди бессмертного и раздавить, как спелый помидор, был именно Элигор Всадник.

— Но зачем высокому ангелу, такому, как Кифа, делать это?

— Затем, что никто не может создать новую территорию, такую, как этот мир Третьего Пути, без согласия влиятельного ангела и влиятельного демона. Это идет еще со времен Тартарского Договора.

Увидев, что на подносе несут что-то похожее на наш заказ, я подозвал официанта и заказал еще один «Бинтан» (я говорил, что завязываю, и от слов не отказываюсь. В пиве «Бинтан» не особенно много алкоголя. Честно. Однако в таком ресторане всегда нужно что-нибудь мокрое и холодное, чтобы запить острое.)

— Ага, понял, но зачем? — спросил Клэренс. — Эти двое заключили крутую сделку и создали новый мир, это я понял. И я понял что… Кифа… хотел сделать это, чтобы проводить свои эксперименты, или что там еще.

Он почему-то запнулся прежде, чем произнести псевдоним Энаиты. Не возникли ли у него собственные подозрения насчет того, кто именно является этим загадочным ангелом, руководящим Сэмом?

— Но зачем все это Элигору?

— Хороший вопрос, на самом деле, и ответа я не знаю. Может, чтобы ангел был у него в долгу. Когда ты один из крупных игроков в Аду, такое может пригодиться. Эти парни враждуют друг с другом похлеще, чем с нами.

— Все равно, как-то чудно.

Его недовольный взгляд мгновенно переменился, когда он увидел лежащее на тарелках, которые принес нам официант.

— Ты заказал эти камни.

— Яйца, малыш, яйца. Мне плевать, если ты собираешься тут сидеть и с голоду помирать, но если ты продолжишь мешать мне наслаждаться едой, я разобью одно из этих яиц о твою голову. И это будет больно.

Пока мы ели, я обдумывал сказанное Клэренсом, и начал понимать, что, возможно, он прав. Если я собираюсь найти рог, который отдал Элигор в знак договоренности, то мне стоило бы получше понять смысл самой сделки.

— Может, пришло время согласиться с Сэмом, чтобы он показал мне этот новый мир, — сказал я и отправил в рот последний, дрожащий на вилке кусок бами ява. — Может, узнаю что-то об этом Третьем Пути, что покажет мне ситуацию в новом свете. Поскольку сейчас я буксую.

Третьим Путем назвали альтернативу Раю и Аду, созданную Энаитой. Сэм согласился работать с ними в последний момент, но я пока что не был уверен, что мне нравится сама идея. В смысле, ага, конечно, Рай и Ад несколько скучны и старомодны — неудивительно, после девяноста девяти газиллионов лет существования, — но я не был уверен в том, что создать мир, конкурирующий с ними обоими, — хорошая идея. В конце концов, в Аду народ злопамятный и юристов до хрена.

— Кстати, а где Сэм? — спросил Клэренс. Он попробовал пару блюд, но по большей части вел себя, как десятилетний мальчик, делающий вид, что ест только для того, чтобы заслужить сладкое. — Я думал, он к нам придет сюда.

— Я оставил ему сообщение и пригласил его, но, возможно, у него дела нарисовались.

За столом позади Клэренса двое девочек-подростков, совершенно американского вида, сидели вместе с родителями и женщиной постарше, азиатской наружности, судя по всему, их бабушкой. Девицы выглядели так, будто были рады здесь оказаться настолько же, насколько и Клэренс, закатывая глаза при виде каждого нового блюда, которое им приносили.

— Так или иначе, мне придется найти этот чертов рог. Это единственное, что даст мне возможность торговаться.

Чтобы вернуть Каз, мог бы сказать я, но не стал. Клэренс и так знал это. Он был в том гараже, когда все обернулось худо, когда Элигор получил перо ангела, а у меня осталась лишь пара галлонов жидкости, в которую превратилась поддельная Каз. Тогда он и Сэм отвезли меня домой, а спустя пару недель ухитрились вытащить из бутылки с водкой, на дно которой я опустился.

Девицы за соседним столом уже совсем не обращали внимания на родителей. Взрослые тихо разговаривали на каком-то индонезийском диалекте (если вы думаете, что я способен различить балийский и индонезийский, то вы определенно имеете дело не с тем ангелом), а девицы хихикали и болтали по-английски. «Она говорит, что нашла себе работу на после школы!..» — презрительно сказала одна из них.

— Посудомойкой! — сказала вторая. Они снова закатились смехом. Родители и пожилая женщина на них даже не глянули. Может, они и английский-то не слишком хорошо понимали.

Взрослые, наверное, не слишком-то хорошо знают, во что превращаются их дети здесь, в Земле Свободных, подумал я.

Это навело меня на мысль, которая сильно меня заняла, достаточно, чтобы я не расслышал части слов Клэренса.

— …поскольку этот Кифа спрятал рог где-нибудь на Небесах, тебе его никогда не найти, Бобби.

— Нет, я не думаю, что он там, — ответил я, продолжая раздумывать над фразой девочек. «Работа после школы».

— Если у тебя есть штука, принадлежащая влиятельному демону, в последнюю очередь ты станешь прятать ее Наверху. Она там будет выделяться, будто ворона белая! Это все равно, будто попытаться спрятать кусок урана на фабрике, где делают счетчики Гейгера.

— Значит, ты думаешь, что рог где-то тут, на Земле?

Клэренс фыркнул.

— Легко же его будет найти, настолько сократив ареал поисков.

— Сарказм — костыль для лишенных чувства юмора, — ответил я. — Хочешь еще пива?

— Нет, спасибо. У меня сегодня еще кое-какие дела есть, — ответил Клэренс, и внезапно мне показалось, что он что-то скрывает. — Спасибо, в любом случае. Эта бычья тряпочка действительно оказалась вкусной.

— Ты просто гений терпения, Младший, — сказал я, кидая на поднос купюры, по счету и немного на чай. — Я тоже тут подумал, что мне кое-что надо сделать.

— А-а, — несколько разочарованно протянул Клэренс. — Я думал, мы еще немного посидим.

— Зачем?

— Так просто.

Но на его лице было написано, что он действительно чего-то хотел. Он выглядел слегка разочарованным.

— Я просто хотел поговорить с тобой… а, ладно, забудь. Успеется.

— Хорошо. Поскольку я только что понял, что у меня есть еще один источник информации, помимо чудесного Мистера Фокса, который тоже может мне кое-что рассказать по поводу аукционов — особенно аукционов, где продают экзотические предметы, типа перьев ангелов. Может, и рогов демонов тоже.

Мало есть дел, которые могут заставить такого, как я, выглядеть и чувствовать себя извращенцем, и среди них — медленно ехать на машине мимо католической школы для девочек в то время, когда кончаются занятия, внимательно оглядывая выходящих наружу девушек. А приглядываться приходилось внимательно и с близкого расстояния, поскольку в школьной форме они все очень похожи, сами понимаете.

Но, если честно, причина для этого была, и совершенно другая.

Наконец я заметил ее, и остановил машину у бордюра. К счастью, она шла одна. Подозреваю, что так случалось почти всегда. Я опустил стекло в двери.

— Привет. Девушка, вас молочным коктейлем не угостить?

Она подняла взгляд расфокусированных глаз, будто все еще не могла разглядеть меня и понять, насмехаются над ней или ситуация опасна. Поправила очки и улыбнулась.

— Мистер Доллар! Привет. Что вы здесь делаете?

— Как я уже сказал, Эди, хотел угостить тебя молочным коктейлем — если ты не возражаешь. Сможешь уделить мне пятнадцать — двадцать минут?

— Конечно. Хотите, чтобы я села?

— Нет, люди могут что-нибудь не то подумать. Кафе-мороженое за углом, в квартале отсюда. Буду ждать тебя там.

Машин было предостаточно, поскольку родители забирали своих девочек из школы, и я добрался до кафе даже позже, чем Эди. Сел за столик напротив нее, глядя на нее и ее огромный школьный рюкзак. Несмотря на юный возраст, Эди Парментер была одним из лучших экстрасенсов Северной Калифорнии, и ее работа после школы не имела никакого отношения к скатыванию буррито в кафе или перекладыванию стопок джинсов в магазине «Гэп».

Мы оба заказали шоколадные коктейли. Я еще совершенно не проголодался после ланча, но трудно отказаться от вкусного молочного коктейля, такого, какие здесь делали.

— Очень странно видеть вас здесь, мистер Доллар, — сказала Эди. — Не то чтобы плохо, просто…

Она рассмеялась.

— Просто совершенно не ожидала вас встретить.

— Ни меня, ни Испанскую Инквизицию, — ответил я. — Извини, старую шутку вспомнил.

Эди упрямо поглядела на меня.

— Я хорошо знаю все шутки из «Монти Пайтон», мистер Доллар. Папа их постоянно цитирует.

— Вау, — ответил я, откидываясь на спинку стула. — Как жизнь? Как учеба?

— Десятый класс — лажа полная, но, по крайней мере, теперь я уже не обязана жить при школе. Должна сказать, из монашек плохие учителя по естественным наукам. Типа, Сестра Вероника вчера нам сказала, что люди отправились на Луну лишь затем, чтобы найти Бога. А сегодня другая учительница сказала мне, что Господь ненавидит Сан-Джудас за то, что здесь живет много геев.

— Ага, особенно вокруг магазинов одежды в деловом квартале, — ответил я. — Такая серьезная проблема для Небес, что ты! Армагеддон определенно начнется прямо здесь, в районе Пионеров.

Она внимательно пригляделась.

— Поняла. Вы шутите. На самом деле с геями никакой проблемы нет.

— Согласен. Не говоря уже о том, что у меня нет проблем с теми, кто недолюбливает монашек.

Я подождал, поскольку как раз принесли наши коктейли, кивком поблагодарил официанта и вынул соломинку из бумажки.

— Знаешь, Эди, я хотел тебя кое о чем спросить. Последний раз я тебя видел… помнишь?

— «Айлендерс-Холл»? — спросила она, снова поправляя очки, чтобы разглядеть, куда воткнуть соломинку. — Аукцион, ага. Жуть какая! Вся эта стрельба! А вы меня сшибли с велосипеда.

— Да уж, почка выдалась еще та. Но я хотел спросить тебя, что ты помнишь из тех событий. По большей части мне хотелось бы знать, кто там был.

Я не ошибся в этой девочке. Эди принялась перечислять, очень быстро. Последователи Кроули, из Японии, иезуиты, скифские жрицы (Фокси называл их «амазонками», насколько я мог вспомнить) и другие. Но ни одно из названий не наводило на мысли. Я попытался обиняками спросить Эди, не слышала ли она в последнее время что-нибудь про рог, такой, что может оказаться не менее ценным, чем перо, но она лишь покачала головой.

— О нет! С этим пером и так было полное безумие! Я раньше никогда ни о чем подобном не слышала. И после этого тоже.

Она на мгновение умолкла, собираясь с мыслями.

— Тот, кто послал меня туда тем вечером, ну, этот человек (она явно не желала называть имя, оберегая тайну заказа), тоже просил меня описать всех, кто там присутствовал, в том числе вас.

— Не собираюсь создавать тебе проблем, но не могла бы ты что-то сказать мне о твоем заказчике? Хоть что-то?

Она поставила стакан с коктейлем.

— Вы знаете, мистер Доллар, что я не могу этого сделать. Это слишком серьезное дело.

— Понял. Пей, не стесняйся. О'кей, тогда другой вопрос. У меня есть серьезная необходимость выяснить некоторые вещи, и та ночь, а также люди, которые там были, — хорошая отправная точка. Не может так случиться, что твой заказчик согласился бы поговорить со мной?

— Я так не думаю, — ответила Эди, и ее глаза расширились.

— Ну, тогда сделай одолжение, свяжись с ним, или с ней, и спроси. Скажи, что это для меня важно, и я постараюсь сделать что-нибудь ценное взамен.

— Я не знаю… — обеспокоенно сказала она.

— За спрос не бьют в нос. Ты меня уже не первый год знаешь, Эди. Я тебе когда-нибудь лгал? Делал что-нибудь непотребное?

— Вы тогда того парня по лицу ударили.

— Ты говоришь о том пацане, который пытался продать поддельный Священный Препуций? Ладно тебе, это вообще было мерзко, и он другого и ожидать не мог. И, будем честными, он сам грозился меня ножом пырнуть.

Она захихикала.

— На самом деле, круто было. Как в кино.

Она высосала остатки коктейля и откинулась на спинку стула, глядя на меня через слегка погнутые очки. Сейчас она сошла бы за Лероя «Энциклопедию» Брауна, только в женском обличье.

— О'кей, мистер Доллар. Я свяжусь с моим заказчиком. Как мне потом связаться с вами?

Я написал на чеке номер моего мобильного и подвинул его по столу в ее сторону.

— Мне бежать надо. Целую тонну на дом задали по математике. Спасибо за коктейль!

Она выскользнула из кабинки и направилась к двери, катя за собой рюкзак на колесиках, простая десятиклассница, которая умеет читать тексты на древнеаккадском и отличать настоящий Камень Жирамфиэли от приличной подделки с расстояния в пару десятков метров.

Когда я уже остановил машину рядом с домом, зазвонил мобильный. На этот раз звонил мой соратник по странным делам, Сэм. Наконец-то.

— Извини, Би, сегодня не смог прийти на ланч. Надо было сделать дела и позлить людей. Что хорошего скажешь?

— Хорошего скажу «гудег», парниша, и ты его не поел.

— Ага, знаю. В другой раз.

— Но поговорить с тобой мне все равно надо. Дерьмо становится все гуще. А теперь, в дополнение ко всему, меня начали доставать прямо на квартире.

Я коротко описал ему мои последние контакты с привидениями.

— Ты уверен, что это к тебе не стучатся твои девицы на одну ночь? — спросил он. — Учитывая твои последние дела, я бы пока не спешил вызывать экзорциста.

— Ага, и ты иди на хрен.

Мы обменялись еще парой дежурных оскорблений, а затем договорились встретиться за ланчем в ближайшие пару дней. Поднявшись по лестнице на второй этаж, я вдруг ощутил, будто действительно продвинулся вперед в разрешении четырех-пяти тысяч проблем, нависших над моей головой. Подошел к двери и сунул руку в карман, за ключами, и тут увидел, что дверь закрыта не до конца.

Знаете, как вопит ревун, когда подводная лодка идет на погружение? Вот именно такое ощущение пробежало у меня по позвоночнику! Оставив ключи в кармане, я достал пистолет и, пригнувшись, проскользнул внутрь, так тихо, как только мог.

Далеко идти не пришлось. Двое молодых бледных парней в костюмах — угу, те же самые, которых я видел, когда они шли следом за мной в деловом квартале — вытаскивали шмотки с полок дешевого книжного шкафа, наводя ужасающий беспорядок. Что хуже, они нарисовали на стене над телевизором большую изломанную свастику.

— Стоять! — сказал я, входя и поднимая пистолет. Переводил его с одного на другого. Оба молодые, лет по двадцать с чем-то. Один темноволосый, другой светловолосый, но оба с четкими европейскими чертами лица, будто дети Бетти Крокер.[1] Они были похожи на спортсменов из студенческой команды, может, чуть постарше, но точно не старше тридцати. Однако, хотя оба они смотрели на пистолет, широко открыв глаза, похоже, они не слишком-то испугались, и это не радовало. Они не были простыми ворами или грабителями, хотя я был абсолютно уверен в том, что они люди.

— Итак, Общество Свидетелей Иеговы теперь нуждается в деньгах, а? — спросил я. — За эти старые номера «Кар энд Драйвер» много не выручишь.

Я махнул рукой в сторону свастики, не сводя с них взгляда.

— Или вы из другой оперы? Из неонацистского отделения фирмы «Вэлкам Вэгон»?

Один из них начал опускать руки, но я жестко махнул ему рукой с пистолетом, приказывая снова поднять их.

— Если ты просто скажешь нам, где он, то не будет никаких неприятностей, — спокойно сказал он. Какая американская фраза, скажу я вам.

— А если ты ляжешь мордой в пол, так, чтобы я видел твои руки, то я не отправлю тебя к Иисусу с кучей дырок в башке, — заметил я.

В следующую секунду произошло сразу несколько событий. Я услышал шум позади, потом что-то жестко ударило меня в затылок, и я пошатнулся. Поэтому единственный выстрел, который я успел сделать, пошел сильно выше парней в костюмах. Я упал вперед, на четвереньки, в голове возникло ощущение, как в разгерметизировавшемся салоне самолета на высоте десять километров, и все мысли рухнули в черноту. Кроме того, хотя на мое свидетельство в такой ситуации было бы сложно положиться, я готов был поклясться, что нарисованная на стене свастика убежала.

Я стоял на карачках в тишине, последовавшей за выстрелом, качаясь и пытаясь найти силы на то, чтобы встать, и тут услышал, как сосед сверху снова принялся стучать в пол, будто выстрел из пистолета для него ничем не отличался от громко играющей музыки. Потом кто-то ударил меня ногой по голове, той самой, уже болящей голове, и я отправился в очень темную землю снов.

ГЛАВА 6

«ЧЕРНОЕ СОЛНЦЕ»

Нельзя назвать день хорошим, если ты потерял сознание от удара, а придя в сознание, понял, что тебя продолжают бить.

Двое парней держали меня за руки, стоя по обе стороны. Я не мог их нормально разглядеть, поскольку по лицу текла кровь, но я был уверен, что это те же два миссионера, поскольку парень в черной футболке, который бил меня кулаками по лицу, был новым персонажем в этой истории. Мускулистый, бритый бандит, немного ниже меня ростом и с руками размером с бедро. В отличие от первых двух, по его виду сразу было понятно, что ему не впервой выколачивать из людей деньги. Вместо того, чтобы продолжать превращать мое лицо в котлету, он время от времени наносил удары в корпус, по ребрам, будто по груше, а потом снова бил в голову, едва я успевал прийти в себя. Судя по крови, у меня уже были рассечения над глазами, а хрящ носа сломался и согнулся в сторону.

Увидев, что я на него гляжу, он сделал паузу.

— О'кей. Теперь можем перейти к делу.

Лысый Бандит вел себя так, будто действительно был местным крутым. Не могу быть уверен, но мне показалось, что я даже раз или два видел его в «Устрице Билле», под конец субботнего вечера. Он завершил дело одним хорошим ударом в солнечное сплетение, и я согнулся пополам.

— И… как… мне… го…ворить? — промычал я, пытаясь, чтобы яванская еда не выплеснулась мне на ботинки.

— Блин, мне плевать, можешь ли ты говорить, — сказал Лысый. — Просто покажи. Где он?

Боже, как я на хрен устал от таких вопросов. Сколько раз я уже его слышал от ожившего трупа с длинным ножом в руке, уже в этом году. Тогда это касалось пера. Сейчас, я уверен, это касалось рога, и это беспокоило меня еще больше, чем избиение, поскольку никто и никак не мог так сразу узнать, что я его ищу. И я прикинулся тупым.

— Где что?

Он ударил меня, резким прямым с правой, раскровив губу, и струйка крови потекла на рубашку.

— Не морочь голову. Где он? Серьезные люди желают знать это — быстро.

— Что бы это ни было, у меня его нет.

Удар открытой ладонью с левой откинул меня назад. Я не переставал размышлять о том, где же мой пистолет. Я его выронил, когда получил первый удар, и теперь нигде его не видел. А сейчас он мне был очень нужен, поскольку я был совершенно уверен, что речь идет о роге Элигора. Но кто же эти люди и зачем он им? Я был абсолютно уверен, что это обычные люди, следовательно, у них должно быть мало информации, и они вполне могли считать, что я их дурачу. И это скверно. Молодые парни, висящие у меня на руках с мрачной решимостью, не выглядели профессионалами в таких делах, но вот Лысый Бандит был вполне способен убить меня, по крайней мере, убить нынешнее мое тело. Я всегда терпеть не мог умирать, а в данный момент я абсолютно не был уверен в том, что мои боссы дадут мне новое тело.

Я намеренно обмяк, и двое парней, стоявшие по бокам, были вынуждены ухватить меня покрепче, чтобы я не упал. Изобразив состояние на грани нокаута, что для них было вполне убедительно, если они не знали, что я ангел, а этот крутой парень задал мне серьезную трепку, я исподволь огляделся по бокам. И случайно заметил, что у одного из миссионеров на запястье была татуировка со знаком, которого я никогда еще не видел. Не смог разглядеть его в точности, но он все равно привлек мое внимание.

А затем, когда они приготовились подымать меня, я с силой ударил пяткой в подъем стопы парню справа и тут же ударил обратным ударом в голень парню слева. Оба парня взвыли от боли, отпуская меня, а я ринулся вперед, ударяя головой в живот Лысому Бандиту. Сбив его с ног, тут же со всей силы ударил его коленом в лицо. Попал не очень удачно, но в любом случае уже сбил ему дыхание. И тут же бросился на пол. На четвереньках добежал до дивана, торопясь, поскольку слышал, что Лысый позади меня уже подымается на ноги. Если бы я хотел сбежать, мне бы это не удалось. Но я не собирался бежать. Я всего лишь хотел добраться до своего ночного пистолета.

Что, у вас нет ночного пистолета под подушкой? Я думал, у всех есть.

Мой был спрятан посередине дивана, между подушек, там, куда никто никогда не садится (в особенности потому, что гостей у меня практически не бывало). Старый добрый пятизарядный револьвер «Смит-Вессон», который теперь был у меня на заслуженном отдыхе. Самое подходящее оружие, если вы хотите спрятать его между диванных подушек. Вырвав его из щели, я перекатился на спину. Лысый Бандит стоял уже меньше чем в метре от меня, и я навел револьвер ему между глаз.

— На колени, — сказал я. — Руки за голову. Что, знаешь, как это делается?

Я отошел назад, чтобы держать под прицелом всех троих, но продолжал разговаривать с профессиональным бандитом.

— Я не стану бить тебе морду только потому, что ты мне морду набил, дебил, я не мстительный. Но если ты или кто-то из твоих приятелей пошевелится, я тут же сделаю хорошую дыру у тебя в морде и продолжу разговор. Понятно?

Бандит кивнул, не убирая рук из-за головы, так, будто выполнял упражнение из йоги.

— Хорошо.

Я пару секунд глядел на него, а потом посмотрел на его подручных.

— О'кей, мальчики, а теперь закатайте рукава. Я хочу поглядеть, что у вас на запястьях. Нет, баран, на другом запястье.

Как я и ожидал, у них обоих на запястьях были татуировки, которые я теперь разглядел полностью.

— И какого черта это означает? — спросил я. Никто из них не смотрел мне в глаза. — Настоятельно рекомендую, чтобы кто-то из вас объяснил, что происходит и кто вы такие, пока я не разозлился сильнее.

Странно, но похоже, держать рот закрытым намеревался не только мускулистый бандит, но и оба миссионера.

Я повернулся к тому, что стоял правее.

— Эй, хочешь, я тебе яйца отстрелю? Это тебя слегка расслабит, если ты не гений мужества.

Я перевел револьвер на другого миссионера.

— Или всажу вам обоим по пуле в живот, и вы будете глядеть друг на друга, истекая кровью, пока не сдохнете, раздумывая, насколько проще было бы ответить на мой вопрос — особенно после того, как вы вломились в мой дом, нарисовали на стене долбаную свастику и избили меня.

Однако я заметил, что теперь на стене ничего не было, будто она мне действительно причудилась, как и то, что она убежала.

— Куда она делась, кстати? Вы ее стерли?

Странно, но оба молодых парня лишь еще больше перепугались, когда я спросил об этом. А Лысый покачал головой.

— Они говорить не станут, — сказал он. — Они безумные. А чтобы из меня что-то вытянуть, у тебя кишка тонка.

Я подошел к миссионеру, тому, что был ближе ко мне, темноволосому, и приставил ствол револьвера 38-го калибра к его глазу. Он явно боялся, но держался стойко.

— Это правда, мальчик? Ты действительно лучше пулю схлопочешь вместо дружеской беседы?

Он лишь стиснул зубы. Я уже начал раздумывать, что же теперь с ними делать. Я не мог быть уверен, что ни у кого из них нет оружия. Блин, у них у всех может быть оружие. Так что непонятно, сколько еще пройдет времени, прежде чем кто-то из них сделает глупость и начнется серьезная стрельба. Даже если все они безоружны, все равно, просто не будет.

Темноволосый парень, пусть он и не был машиной убийства, такой, как Лысый Бандит, но и он, и его светловолосый напарник выглядели вполне тренированными, и они совершенно точно не паниковали. Оба они были чисто выбриты, с одинаковыми прическами, на затылках и над ушами волос практически не было, одна щетина. Военный стиль, но если так, то они из какого-нибудь финского добровольческого отряда, поскольку на их коже не было ни капли загара. Они выглядели как фанатики, и это было серьезной проблемой. Чем больше я на них глядел, тем больше осознавал, что они ничего не расскажут, если только боль не станет слишком сильной. Проведя изрядное время в Аду, я не был уверен, что хочу делать такое, даже с подобными кусками дерьма, которые вполне этого заслуживают.

Но что же тогда делать? Просто их пристрелить? Ага, а потом избавляться от трех тел посреди делового квартала Сан-Джудаса. Можно позвонить в полицию, но эти парни — не простые преступники, а я не был уверен, что хочу привлекать к себе излишнее внимание, если попытаюсь сдать их за попытку ограбления. Может, стоило бы позвонить в «Циркуль», чтобы мне кто-нибудь помог разобраться, кто они такие, но в данный момент я желал делиться своими проблемами с товарищами по службе еще меньше, чем с полицией.

Чем дольше я думал, тем больше я склонялся к единственно возможному решению.

Продолжая держать револьвер у глаза темноволосого парня, я быстро обыскал его, мысленно назвав его «Тимоном», а потом обыскал второго, которого назвал для себя «Пумбой». К моему удивлению, ни у одного из них не было оружия, только один баллончик с перцовым спреем на двоих. Достав его, я жестом показал им, чтобы они шли к двери.

— Вперед, не останавливаясь. Убирайтесь на хрен отсюда. А я немного поболтаю с вашим другом.

Я махнул револьвером в сторону Лысого Бандита, который глядел на меня холодно и расчетливо, как загнанный в угол хищник.

— Когда я закончу, от него не слишком много останется, так что не ждите его. И если я еще хоть раз вас увижу, то не стану тратить время на столь информативные разговоры. Просто вышибу вам мозги.

Тимон и Пумба поглядели на меня, а потом друг на друга. Было очевидно, что они раздумывают.

— Ага, пробовать можно, — сказал я. — Обещаю, прежде, чем вы доберетесь до меня, в каждом из вас будет по дырке, не меньше. Может, вы и фанатики, но не супермены, что бы вы ни думали. Двинетесь куда-то, кроме этой двери, и будете кишки за собой в руках носить.

Они развернулись, недостаточно быстро, на мой взгляд, и я слегка брызнул им вслед из перцового баллончика, а потом пинком отправил к двери, кашляющих и судорожно дышащих. Повернулся обратно к Лысому Бандиту, но слышал, как они пробежали по коридору и сбежали по лестнице, не переставая кашлять и ругаться.

Парень в черной футболке глядел на меня, пока шум стихал вдали. Покачал головой.

— Хороший спектакль. Но от меня ты ничего не узнаешь, так что можешь сразу стрелять.

— Слушай, приятель, я отпустил их потому, что ты был прав — они действительно безумцы. Дети, которые предпочтут стать мучениками. А вот ты — нет.

Я подошел чуть ближе, осторожно, не сводя револьвер с его груди. Он был заряжен пулями с высечкой, очень хорошими для короткоствольного оружия ближнего боя. Если он попытается на меня броситься, дырки в нем будут очень неопрятные.

— Полагаю, ты просто деньги зарабатываешь. Ты профессионал, и у тебя нет причины хранить преданность этим парням.

Он почти что улыбнулся. Странно было видеть это, поскольку его улыбка явно имела иное значение, чем у обычного человека.

— Хватит лекции читать. Ты ни хрена не знаешь, ни обо мне, ни о них.

Он скривился.

— Ты ни хрена не знаешь, на кого они работают и что могут сделать эти люди. Они по уши в мерзейшем дерьме, самом настоящем. Я бы скорее дал тебе меня пристрелить, чем согласился бы, чтобы они потом пришли со мной поговорить, за углом, что называется.

И в этот момент я услышал шаги в коридоре. Когда дверь распахнулась, я уже повернулся к ней, уверенный, что Чудесные Двойняшки собрались с духом, чтобы вернуться.

В дверном проеме стоял Сэм, на его широком лице было недоумение, и он отчаянно махал рукой, пытаясь отогнать от лица остатки перцового спрея.

— Эй, Би, глаза жжет, что…

Это было все, что он успел сказать. Лысый Бандит сбил меня с ног, простейшей подсечкой, как на занятии по карате в младшей группе, и я не успел ничего сделать. И тут же вскочил на ноги и побежал. Не разгибаясь, ударил головой в живот Сэма, и мой приятель, хоть он и был выше ростом и не меньше весом, упал назад, в коридор. Лысый Бандит выскочил наружу и побежал по коридору. Сэм все еще пытался достать пистолет, а я едва успел вскочить и выбежать в коридор, когда Бандит уже добежал до лестницы. Я не стал стрелять, поскольку, если бы я промахнулся, то попал бы либо в соседскую стену, либо даже в кого-нибудь из соседей.

Не то чтобы они еще имели шанс и дальше оставаться моими соседями, подумал я, оборачиваясь. Наверняка кто-нибудь вызвал полицию. Даже в этом районе Сан-Джудаса стрельба в доме была явлением необычным. Прости, Темюэль, но похоже, мне опять придется переезжать в какую-нибудь дерьмовую квартирку в результате проблем, вызванных моей работой, понравится это парням Наверху или нет.

— Какого хрена?.. — спросил Сэм, вытащив пистолет как раз вовремя, чтобы стрелять в закрывшуюся дверь, ведущую на лестницу.

— Ага, — ответил я, замолчав и прислушавшись. Бандит был парнем немаленьким, и я слышал, как он с грохотом скатывается по лестнице, будто стокилограммовый бильярдный шар. — Ага, прямо с языка снял, Сэмми.

Сэм открыл окна, чтобы выветрились остатки перцового спрея, а затем, с присущей ему добротой, соорудил для меня полотенце со льдом. Поскольку у меня не было полотенца, достаточно большого, чтобы накрыть им все побитые места, я занялся своим лицом. Я лежал на диване с револьвером в руке, на случай если мои новые друзья решат вернуться, а Сэм принялся рыться в буфете в поисках чего-нибудь безалкогольного. И наконец нашел банку теплого «Вернора», которые я держал специально для него.

Дернул за ключ, и крохотные пузырьки вылетели из дырки, будто обозленные осы. Сэм сделал изрядный глоток.

— О, — сказал он. — Имбирный эль с перцем — самое оно к твоему новому освежителю воздуха.

Пододвинув стул к дивану, он подал мне мой бельгийский пистолет 45-го калибра.

— На полу в кухне нашел. Видимо, кто-то ногой в сторону откинул.

Я в общих чертах описал ему происшедшее, а также последние новости, в том числе историю Проклятого Особняка, в которой я разбирался до того, как только что пришел домой и обнаружил здесь Лысого Бандита с друзьями.

— Что заставляет задуматься, — сказал я. Я вовсе не желал в чем-то подозревать своего единственного настоящего друга, но время его появления было уж очень странным. — Какого черта ты здесь делаешь?

— Я оказался в городе, и уж коли не пришел на ланч…

Он умолк, приглядевшись к знаку, который был на татуировках у миссионеров и который я как раз закончил рисовать на бланке доставки из китайского ресторана, чтобы не забыть.

— Вот это, а? Никогда не видел. Похоже на что-то восточное, может, индийское.

— Ага, но выглядели они, как студенты местного колледжа, а одеты были, как те, что летают в черных вертолетах.

— Тебе всегда такие интересные люди попадаются, Би. Вот только все время убить тебя хотят, — сказал Сэм, хмуро глядя на рисунок. — Надо посмотреть это в сети.

— Знал бы, как это называется, посмотрел бы. Но, поскольку не знаю, придется добывать информацию другим способом.

Я сделал цифровую фотографию рисунка и переслал своему другу Джорджу по прозвищу Жировик, гениальному исследователю.

— Черт, — сказал я, мельком глянув на часы. — Он еще несколько часов в человека не превратится.

— Не ругайся без дела. Мы с тобой уже не один год людьми не являемся.

— Ты понял, о чем я.

Мой главный исследователь был оборотнем в свинью, а это явление редкое, что бы вам там ни говорили некоторые одинокие женщины.

— Когда у него мозги свиньи, он ничего не может сделать полезного.

— Можем и подождать. Кстати, что ты собирался делать нынче вечером, приятель? Морда у тебя, как отбивная, а судя по тому, как ты дышишь, и пара ребер сломаны. Я бы посоветовал тебе полежать, приложив лед к куску мяса, каковым сейчас является твое лицо, и позволить мне принести какой-нибудь еды.

Он поглядел на оборотную сторону доставочного бланка.

— Как насчет «Веселого Будды»?

— Я только что ел азиатскую еду, — ответил я. Ощупал челюсть и застонал. — Но ты бери, что захочешь. Судя по всему, мне ничего, кроме супа, не светит, по крайней мере, до завтра.

Где-то часов в одиннадцать я вдруг понял, что не помню ни слова из того, что сказал Сэм за последние полчаса. Надо было проспаться, обязательно, а то уже голова не подымалась. Сказал Сэму, что ему совсем не обязательно сидеть со мной всю ночь.

— Фига, я остаюсь. Что, если эти задницы вернутся, а, Би?

— Чудесно. Но я не двинусь с этого дивана, все болит зверски. Можешь поспать на моей кровати.

Сэм встал и оглядел несвежие простыни.

— Не морочься. Посплю внизу, в машине.

— Не будь ты таким привередой. Просто скинь это белье и возьми в шкафу мой спальник. А может, в шкафу и простыни чистые с одеялом есть…

На самом деле, я вовсе не был в этом уверен.

— Ага, спальник возьму Приходилось мне спать в местах и похуже.

Он высунулся в дверь спальни.

— Не сочтите за оскорбление, странные твари, живущие в грязной комнате Билли.

— Иди ты на хрен, Сэмми.

Я опустил голову на диван, подтянул к подбородку одеяло, но все еще не мог расслабиться. На самом деле, хотелось выпить, но я не собирался просить моего приятеля-трезвенника мне налить, даже если бы он согласился. С трудом поднялся и доковылял до стола, где стояла бутылка водки, и принес ее обратно к дивану.

— Не буди меня, если причина будет менее серьезна, чем Судный день.

Но столько поспать мне все равно не удалось. Где-то около полуночи зазвонил телефон.

— Привет, мистер Доллар. Это я, Эди. Вы просили позвонить. Надеюсь, еще не слишком поздно.

С учетом того, что голова моя была подобна цветочному горшку, который уронили с третьего этажа, было очень любезно, что я ответил: «Ничего, нормально».

— О'кей, хорошо. Профессор Густибус сказал, что согласен поговорить с вами.

— Кто? — еще не до конца проснувшись, спросил я.

— Профессор Густибус. Сами понимаете, тот человек, по поручению которого я пришла в «Айлендерс-Холл». Он говорит, что согласен с вами пообщаться, если вы хотите. У него дома. Я скажу, куда ехать, если у вас под рукой ручка.

В моей спальне мерно похрапывал Сэм, поэтому я тихо, насколько мог, встал, превозмогая пульсирующую головную боль, и некоторое время искал, чем записать адрес.

— Давай.

Когда Эди закончила и повесила трубку, я мутным взглядом поглядел на клочок бумаги, чтобы удостовериться, что я записал все нормально. Убрал клочок в бумажник и снова провалился в сновидения с марширующими колоннами персонажей диснеевских мультфильмов, каждый из которых останавливался, бил мне по лицу, и тут же сворачивал в сторону, по всем правилам строевой. И было их немало.

Боже, какая долгая была эта ночь.

ГЛАВА 7

КРАЙ СВЕТА

Звонок телефона разбудил меня без четверти пять. Снова клиент. Ну, если точнее, звонила Элис, чтобы сообщить, что у меня новый клиент. Элис работала диспетчером столько, сколько я помню себя ангелом. Она всегда была хорошим сотрудником, типа того, что по-крайней-мере-поезда-приходят-вовремя, но голос у нее был такой, что от него бы побледнел и растерялся даже вшивый комодский варан. Выбор ее в качестве диспетчера, как и хора «Аллилуйя» в качестве звонка на мобильных, ясно демонстрировал, что у кого-то из небесного начальства третьесортное чувство юмора.

— Ты когда-нибудь спишь? — спросил я.

— Не могу. Лежу с открытыми глазами и страдаю, что приходится будить таких похмельных бродяг, как ты.

Понимаете? Уста этой женщины просто источали мед ангельской доброты.

Сэм спал на моей кровати, развалившись, как морской слон на песке, и звуки издавал похожие. Я быстро принял душ, изо всех сил стараясь не заорать, когда мыло начало попадать на ссадины и рассечения, а потом позвонил моему приятелю Жировику, чтобы узнать, как там у него дела на ниве исследований.

— Доброго утра, мистер Ди!

Его голос был весьма радостным для человека, который в любой момент мог превратиться в безмозглое животное в человеческом теле.

— Только что выслал все, о чем вы спрашивали.

— Благодарю, Джордж. Что-то интересное есть?

— Ничего за пределами обычной для вас загадочности. Рисунок называется «зонненрад», «солнечное колесо». Его часто используют националисты в Европе, но его использовали и оккультисты из гитлеровских СС, и его связывают с некоторыми из их темных ритуалов. Конечно же, в силу этого нынешние неонацисты его обожают, и существует достаточно мерзкая организация под названием «Движение Черного Солнца» — а другое название для этого рисунка — как раз «Черное Солнце». Я не слишком много о них нашел, но найденное выглядит пугающе.

— Круто. Все прочитаю, когда будет возможность. Счет вышлешь, ага?

— Не беспокойтесь, уже выслал. Я сейчас коплю на эту новую шведскую штуку, отслеживающую движения глаз. Устройство голосового управления слишком старое и слишком медленное, да и ошибки часто делает.

Чтобы ни у кого не возникало недоумения, объясню. Джордж Носеда, тот Джордж, с которым я сейчас говорил, имел серьезные проблемы с использованием клавиатуры, поскольку у него вместо кистей рук были копыта. Потому что он свинья. Свинья с человеческим мозгом ночью, и человек со свиным мозгом днем. Дерьмовейший из возможных вариантов оборотня в свинью. Причина, по которой это случилось, уходит в далекое прошлое. Если коротко, слуги Ада его обманули.

— Надеюсь, приятель, она тебе поможет.

— Вы очень добры, мистер Би. Хватит мне по телефону говорить, светает уже. Иди с Богом, — добавил он по-испански.

— И ты, парень.

Я серьезно. Я бы и Дональду Трампу не пожелал того проклятия, что досталось Джорджу, а он, на самом деле, чудесный малый.

Клиентом, которого мне предстояло защищать, оказалась милая пожилая леди по имени Эйлин Чейни, только что умершая в главной больнице Секвойи, за час до того, как я туда добрался. Когда я вышел на Внешнюю Сторону, она терпеливо меня дожидалась и, похоже, ничуть не удивлялась происходящему, кроме разве того, что у меня не было крыльев.

— Пока их не заслужил, — сказал я. Пусть это и не было чистой правдой, но так было проще всего ответить.

— Уверена, ты их заслужишь, юноша, — сказала она, пожимая мне руку. — У тебя чудесное лицо.

О'кей, значит, со смертью ее зрение не улучшилось. Но я все равно был полон решимости сделать для нее все. Хотя, как оказалось, делать было особо и нечего. Прошлое миссис Чейни не скрывало ничего шокирующего, обвинитель от Ада был новенький и неопытный и смог выдвинуть лишь самые общие и незначительные обвинения. Все закончилось, по ощущениям, в течение получаса.

Когда миссис Чейни и судья исчезли, я остался наедине с обвинителем. Если не считать белков его глаз, демон, носивший очаровательное прозвание Дерьмохлюп, выглядел, будто статуя, высеченная из гигантской очищенной от шкурки лиловой виноградины. И он глядел на меня с нескрываемым интересом.

— Я про тебя слышал, Долориэль, — сказал он.

— Ага. Как только всем становится скучно, всплывает мое имя.

— Я серьезно. Некоторые ребята на нашей стороне серьезно тебя недолюбливают. Типа, и планы у них есть. На твоем месте я бы подыскивал другую работу.

— Будь ты на моем месте, твои друзья уже давно бы тебя прибили, — ответил я.

Пока он раздумывал над моими словами, я вышел обратно. Уже опасался, что он попросит у меня автограф или что-нибудь в этом роде.

Было семь тридцать утра, когда я вернулся к своему дому. Скверное время суток для любого вменяемого человека, и в особенности для того, у кого столько всего болит, как у меня. Припарковав машину на другой стороне улицы, я внимательно огляделся, но не заметил никакой слежки. В вестибюле дома я столкнулся с соседями, двумя молодыми женщинами, живущими на одном этаже со мной. Мы пару раз встречались, но никогда не заговаривали. Я думал, что они — пара, поскольку все время видел их вместе. Одна из них была худощавой, рослой и темноволосой, вторая — чуть пониже, рыжая и весьма мускулистая, хотя и не слишком массивная. Сейчас они были одеты для утренней пробежки. Я шагнул в сторону, пропуская их. Рыжая поглядела на мое лицо.

— Ой! З вами усе гараздо? — спросила она. Похоже на русский язык. — Вы вполне в порядке? — спросила она по-английски.

Я понял, что она хотела сказать «все ли с вами в порядке».

— Я в порядке, благодарю. На меня напали.

— Боже ж мий!

Она что-то еще сказала темноволосой, чего я совсем не понял, и та мрачно покачала головой. Они сочувственно поглядели на меня и пошли дальше.

— Держите осторожно! — сказала мне темноволосая. Она тоже явно плохо говорила по-английски.

Я попытался еще немного поспать, но был слишком взвинченным, чтобы расслабиться, не говоря уже о голове и ребрах, ощущение от которых было такое, будто они побывали под промышленным прессом. Поэтому я встал, заглотил одиннадцать таблеток ибупрофена и принялся разглядывать адрес, который дала мне Эди Парментер вчера вечером. Ее заказчик, некий Профессор Густибус, жил достаточно далеко за городом, на холмах у побережья, но я был не против, чтобы у меня было время на раздумья.

Когда я подъезжал к въезду на автостраду, то позвонила Элис и попросил снять меня с ротации на пару часов, пока я буду заниматься личными делами.

— Можешь называть это, как тебе вздумается, — сказала она. — По мне, я бы честно сказала «буду валяться дома, смотреть телешоу и валять дурака», но можешь говорить, что хочешь.

— Для меня полнейшая загадка, Элис, почему ребята так часто произносят слова «злобная сука», говоря о тебе.

Она повесила трубку прежде, чем я успел развернуться в своей витиеватой грубости. Терпеть не могу.

Мне действительно нравится водить машину, особенно когда не надо ждать звонка с работы. Я проехал по шоссе Вудсайд, потом через холмы у Тихоокеанского побережья, где дубрава сменилась лесом секвой. Солнце поднялось уже достаточно высоко и частично разогнало утренний туман. Не то чтобы это можно было назвать чудесным ноябрьским днем, по крайней мере для калифорнийского Ноября, но погода была достаточно хороша. В это время года золотой свет солнца, что был в октябре, становится по цвету ближе к бронзовому, а в декабре он станет почти серебряным. Сегодня в нем было больше желтого, но в воздухе был четкий оттенок зимы, холодный укол, напоминающий о смертности всего сущего, от которого вздрагиваешь, даже стоя на ярком солнечном свету.

Выписывая зигзаги среди холмов, я принялся подбивать баланс.

Я уже был практически уверен, что загадочный Кифа — не кто иной, как Энаита, влиятельный ангел, стоящий несколькими ступенями выше меня в иерархии, создательница Третьего Пути. Если честно, Третий Путь представлял собой не некое место, а целый мир, убежище для человеческих душ, куда они отправлялись после смерти, вместо того чтобы отправиться в Ад или на Небеса. Конечно же, одним из важнейших и нерешенных вопросов было, зачем она его создала.

А еще, зачем же Элигор, Очень Влиятельный Демон, помог ангелу сделать такое. Я никогда не слышал о том, чтобы влиятельный ангел и один из влиятельных обитателей Ада делали что-то вместе, за исключением тех случаев, когда приказ был отдан с самого верха. Однако возмущение насчет Третьего Пути, царившее на Небесах, похоже, было совершенно искренним, следовательно, данная операция не санкционирована.

Итак. Энаита заключила с Элигором какую-то сделку, и, насколько я мог понять, они обменялись Пером и Рогом в знак договоренности. Элигор на время потерял перо, но теперь оно снова у него, благодаря мне, любимому ангелу из цирка Барнума. Я так себя называю, поскольку, очевидно, идиоты рождаются каждую минуту даже в загробной жизни, и я — загробное тому доказательство. Но рог все еще где-то спрятан.

Замаскировавшись под никому не известного ангела Кифу, Энаита завербовала моего друга Сама и еще изрядное количество ангелов, чтобы создать и населить этот новый загробный мир. Но Кифа, как я узнал недавно, нанимал и «улыбающегося убийцу», злобного зомби, который гнался за мной до самого Ада. Из этого следовало, что наниматель Сэма желал уничтожить меня, чтобы заполучить перо, как и то, что она спрятала рог демона на Небесах, Земле или (что менее вероятно) в Аду А это означало, что она, на самом деле, чудовище и совсем не такой враг, которого бы я желал разозлить. Однако рог был единственным средством, с помощью которого я смог бы добыть у Элигора свободу для Каз, так что мне надо найти его.

Так о чем же я беспокоюсь? В смысле, как сказал Клэренс, не так уж и сложно найти десятисантиметровый кусок рога демона на такой небольшой планете, как эта. Можно хоть сейчас начинать, со дна Тихого океана и дальше, в восточном направлении.

А теперь еще, для пущего веселья, эти неонацисты и мерзавец-бандит, которые тоже принялись искать рог, по неизвестной причине, отвлекшись на то, чтобы немного избить меня, когда это позволил плотный график работы. Я понятия не имел, как встроить этих парней в общую картину происходящего, но, когда я делал вид, что собираюсь продать перо, этим сразу же заинтересовались многие. Вполне возможно, что некоторые из участников аукциона с пером работали по поручению «Черного Солнца» или были еще как-то с ними связаны. Оставалось лишь надеяться, что заказчик, работавший с Эди, сможет рассказать мне хоть что-то, кроме названий и имен. Именно поэтому я и заехал так далеко от города. Если я не смогу узнать от этого Густибуса (что за имечко, черт подери?), то снова вернусь на первую клетку игры. И на первой клетке мне ничего не светит, кроме пустого места.

Я заехал повыше, и туман начал превращаться в морось. Включив дворники, я ткнул кнопку CD-плеера, одно из немногих новшеств, которые я засунул в эту ужасно старую японскую машинку. Блюз Чарли Паттона нес меня вперед, дождь начался и кончился, снова выглянуло солнце, и я выехал на мокрое широкое полотно Первого Шоссе на другой стороне гор и поехал дальше на север.

Небо было покрыто облаками, хотя местами виднелись и кусочки голубого. Океан был серо-стального цвета, и, судя по всему, волна была хорошей, поскольку я увидел стоящие в нескольких местах машины и людей в мокрых гидрокостюмах, идущих к берегу с досками для серфинга.

Описание Эди гласило: «Не доезжая Хаф Мун Бэй, свернуть налево, у летающей лошади». Я уже пожалел, что не перезвонил ей перед тем, как выезжать, поскольку она не уточнила, является ли это чудо природы улицей, рестораном или самой настоящей лошадью с крыльями. Подъезжая к Хаф Мун Бэй, я сбросил скорость. К счастью, время было едва за полдень, поскольку ближе к вечеру, когда солнце опускается к океану и светит в глаза, увидеть что-то здесь становится сложно. Я проехал несколько ресторанов и баров с красочными названиями, но ни в одном из них не было и намека на лошадь, пернатую или иную.

Я был в паре миль от поля для гольфа и уже всерьез подумывал над тем, чтобы развернуться и ехать назад, когда в очередной раз попал под небольшой дождик. Когда дворники смахнули последние капли с лобового стекла, я его увидел. Действительно, это была летающая лошадь — спешу уточнить, не живая, просто эмблема одной из старых заправок, хотя в данном случае трудно было увидеть что-то, кроме красного Пегаса, и то не целиком, так как знак стоял у высокого дерева, окруженный порослью. Я невольно подумал, что странно, почему никто еще не стащил знак и не продал его какому-нибудь коллекционеру.

Первое Шоссе, по крайней мере, на этом участке, представляло собой совершенно обычную старую дорогу — не надо было искать специальный съезд с нее. Так что я свернул перед ржавым знаком с лошадью на грунтовую дорогу, которую иначе бы и не заметил. Там едва хватало места, чтобы проехать одной машине. Петляя, но, в целом, двигаясь в сторону океана, раскинувшегося от края до края горизонта, я глядел по сторонам. Проехал через рощу старых эвкалиптов, и запах, хлынувший в открытые окна машины, был будто у самой большой в мире таблетки от кашля. Дорога пошла вверх, и я увидел, что приближаюсь к вершине возвышенности, заросшей вечнозелеными соснами и кипарисами. И никакого намека на дом.

Но когда я выехал на вершину возвышенности, то увидел, что дорога не кончается. Вместо этого она, став еще уже, спускалась дальше, вдоль поросшего деревьями утеса. Миновав поворот, я увидел справа от себя крутой склон скалы из песчаника и белую пену океана внизу, а слева увидел дом, приткнувшийся к утесу, входом в сторону океана.

Сначала здание не показалось мне странным, просто большое трехэтажное здание белого цвета с высокой двускатной крышей, совершенно скрытое от шоссе деревьями. Однако подъехав ближе, я увидел, что на участке немало и других построек. Не меньше дюжины совершенно крохотных домиков, стоявших ровными рядами ниже по склону.

Я припарковал машину на гравийной подъездной дороге. Других машин не было, и оставалось лишь надеяться, что этот Густибус решил съездить в Пискадеро за ящиком артишоков или чего-то еще, и мне придется приехать сюда в другой раз. У входной двери было холодно, от осеннего ветра с Тихого океана меня ничто не защищало, поэтому, постучав в дверь тяжелым железным кольцом, я поднял воротник куртки и принялся ждать.

Уже начал задумываться, не был ли я прав насчет экстремально срочного сафари по артишокам, когда дверь наконец-то открылась. За ней стояла женщина, которой можно было бы дать лет двести, одетая, как плакальщица на Ренфэйр, в длинное черное одеяние, похожее на плащ-палатку. Ее головной убор был тоже черным, с плоским верхом и вуалью по обе стороны головы, открывавшей только лицо. Она поглядела на меня так, будто уже давно не видела живых людей.

— Я приехал, чтобы повидаться с Профессором Густибусом. Меня зовут Бобби Доллар.

Она кивнула. Это заняло у нее столько времени, что я уже подумал, что хорошо бы ее смазать, как Железного Дровосека.

— Идите за мной, — сказала она, разворачиваясь, и медленно пошла, шаркая. Снова восточноевропейский акцент. Неделя под девизом «Претворяем в Жизнь Ваш Любимый Фильм Ужасов от „Хаммера“», или как? Я пропустил, когда об этом объявили?

Мы прошли через недлинный коридор, и старая простушка в черном постучала в дверь. Потом открыла и пустила меня внутрь. Открывшееся мне зрелище было впечатляющим. Не в архитектурном смысле, в этом плане оно было похоже на огромный старый сарай такого вида, будто последние работы по отделке велись там лет сто назад, но из-за книг. Я никогда не видел чего-то, хоть близко похожего на это. По всем стенам помещения, метров пятнадцать в длину и в половину от этого в ширину, с потолком, который во всем остальном доме, по всей вероятности, был потолком второго этажа, были устроены книжные полки до самого верха. У полок стояло множество самодельных стремянок, некоторые — вполне хорошие, с колесиками, чтобы катать их вдоль полок, некоторые — совершенно примитивные, будто их соорудили, чтобы пытать ведьм. В центре помещения стоял огромный библиотечный стол, тоже покрытый книгами. Некоторые другие предметы мебели были замаскированы точно так же. В тех немногих местах, где не было книг, лежали другие вещи — кости, кувшины, раскрашенные камни. За исключением того, что некоторые из томов выглядели исключительно старыми, все это походило на заброшенный второсортный музей.

В дальнем конце помещения, у камина размером с мою спальню, в котором горел скромных размеров костер, но в котором можно было бы целиком зажарить быка, чтобы накормить рыцарей и сквайров, стоял человек, одетый в то, что я сначала принял за белый лабораторный халат. Вероятно, это и есть…

— Профессор Густибус? Привет, я Бобби Доллар. Эди Парментер должна была предупредить, что я приеду.

Он аккуратно засунул закладку в тяжелую книгу и положил ее так, что у меня было время разглядеть его. Густибус оказался одним из интереснейших людей из всех, с кем я встречался в последнее время (конечно, если не считать Ада, где совершенно свое понятие «интересности»). Высокий и худощавый, и, если уж речь зашла о фильмах ужасов от «Хаммера», слегка похожий на Кристофера Ли в зрелые годы, если говорить о строении черепа. Его длинные седые волосы были убраны в «конский хвост», а подбородок покрывала реденькая седая борода.

Густибус поглядел мимо меня, на дверь, где стояла в ожидании старая женщина.

— Благодарю тебя, Сестра, — сказал он голосом актера из программы «Мировые шедевры театра», растягивая гласные и подчеркивая согласные.

— Сестра? — спросил я. — Она ваша сестра?

Она выглядела достаточно старой, чтобы приходиться ему бабушкой, не то, что сестрой.

Он холодно улыбнулся.

— Нет. Сестра Филотея — монахиня. Была монахиней. Это… сложный вопрос. Для всех них.

В качестве продолжения странной фразы он протянул мне бледную худощавую руку.

— Я профессор Карл Густибус. А вы — Долориэль. Я очень долго ждал встречи с вами.

Прошло секунды полторы, пока до меня дошел смысл его слов. Когда дошло, по воздействию это было сравнимо с тем ударом, который Лысый Бандит залепил мне в солнечное сплетение.

— Дол… Долориэль? Простите, но меня зовут Бобби Доллар…

— Да, мистер Доллар, я знаю.

На его лице была все та же легкая улыбка, но глаза его были холодны и далеки, как звезды в ночном небе.

— Но знаю и другое ваше имя. А также подозреваю, по какой причине вы пришли сюда. В последнее время у вас возникли некоторые неприятности с парнями с Небес, не так ли? Маленькие… неприятности.

Улыбка исчезла.

— Или, зная, по крайней мере, некоторых из участников, мне бы следовало назвать это большими неприятностями?

Я понятия не имел, что ответить, да и не понимал, надо ли это делать. Поэтому схватился за пистолет.

ГЛАВА 8

ВЫВИХ МОЗГА

Я навел бельгийский пистолет ему на грудь. В голове завывал сигнал тревоги, говоря мне, что я попался в ловушку, как самый зеленый новичок изо всех ангелов, какого только посылали искать носилки для нимба в первую ночь в Кэмп Зион.

— Прошу прощения, но кто ты, на хрен, такой и откуда ты все это знаешь? — спросил я. Боюсь, привычного спокойствия и самообладания сейчас мне не хватало, так что, если соберетесь писать мою биографию, найдите слова поприличнее.

Густибус не отшатнулся и не испугался, но по его виду было понятно, что он воспринял угрозу всерьез. Хоть какое-то облегчение. Добрая половина ублюдков, на которых я наставлял пистолет в последнее время, обычно совершенно не беспокоились. Обычное дело, если сталкиваешься с демонами и безумцами.

— Будьте добры, направьте это в другую сторону, — сказал он. — Здесь нет надобности в таком.

— Спрашиваю еще раз. Откуда ты знаешь мое имя?

— Я знаю множество имен. Это мой хлеб.

Он показал на книги, покрывающие стены и столы, тысячи книг, будто морские птицы, рассевшиеся на утесах.

— Я своего рода исследователь, мистер Доллар. Такой же исследователь, как ваш друг мистер Носеда, который так интересуется всем, чем заняты адские силы. Разница в том, что я посвятил свою жизнь изучению Небес и того, кто правит там.

Он знает обо мне и знает о Джордже Инфосвине. Что же это за человек? Я никак не мог понять этого, но и не мог махать на него пистолетом, раз уж он не делает ничего плохого. К сожалению, нет способа убрать пистолет обратно так, чтобы это выглядело круто. Так что я просто щелкнул предохранителем и убрал пистолет в карман.

— О'кей. Говорите дальше.

— Я уже некоторое время хотел встретиться с вами, если честно. Когда Эди сказала, что вы хотите задать вопросы, что ж, это судьба, решил я.

— А зачем вам было бы встречаться со мной?

— Давайте не будем спешить.

Он прошел мимо меня и подошел к окну. Поглядел на океан.

— Эди ничего вам обо мне не сказала?

— Ни слова. Только имя и как сюда добраться.

— Она хорошая девочка.

Я даже и не знал, что ответить на это, поэтому продолжил глядеть на него.

— Слушайте, вы не хотите что-нибудь рассказать мне про аукцион в «Айлендерс-Холл»? — наконец спросил я. — Я здесь именно за этим.

— О, если это все, чего вы хотите, я с радостью это сделаю. Но могу рассказать вам и куда больше. Почему бы вам не присесть?

Очевидного места для сидения в помещении не было, в нем стояли лишь несколько стульев, и на каждом лежали старые книги и странные предметы. Густибус снял книги с ближайшего и переложил на другой, на котором их было не меньше и до того. Махнул рукой.

— Пожалуйста, не ждите меня. Я не люблю сидеть.

Этот парень все больше вводил меня в недоумение. А я к такому не привык. Но сел.

— Итак?

— Я с удовольствием расскажу вам про всех остальных участников аукциона по продаже вашего пера ангела, хотя и несколько удивлен, что вы сами ничего для себя не отметили.

— Я там был слегка занят, — ответил я, вспоминая наемников Элигора и огромную раскаленную тварь под названием галлу. Ночь тогда выдалась знатная.

— Отлично. Тогда, в качестве жеста доброй воли…

И он перечислил всех, кто присутствовал на аукционе, в том числе и тех, о которых забыла Эди. Выдал краткую биографическую справку по каждому. Но ни одно из имен или связанных с ними фактов не дало мне ни малейшего намека на то, где Энаита может прятать рог Элигора. И я спросил его о «Движении Черного Солнца».

— Да, я кое-что знаю о «Черном Солнце», — ответил он. — Насколько мне известно, все они — люди, но одни из самых неприятных людей в мире. Им приписывают несколько убийств и бесчисленные случаи поджогов, ограблений и других преступлений. Они фанатики с политической точки зрения, но весьма опасные. Однако ни их, ни связанных с ними людей на аукционе не было, насколько мне известно.

— А что насчет Фокси? Мистера Фокса, того парня, который организовал аукцион. О нем вам что-нибудь известно? Кто он? И что он?

Густибус слегка улыбнулся.

— Абсолютно уверен, что он именно тот, кем себя называет. Лиса.

— Э-э… это не значит, что вы считаете его сексуально привлекательным? Или он действительно, э-э, маленький хищник семейства псовых, с пушистым рыжим хвостом?

— Нет, он не простая лиса. Дух лисицы. Изначально из Японии, но вы сами знаете, как там теперь тесно стало. Есть основания считать, что он эмигрировал оттуда лет десять назад, где-то так.

— Японский дух лисицы, занимающийся перепродажей краденых сверхъестественных предметов и встречающийся с клиентами на перекрестках Сан-Джудаса?

Я пожал плечами.

— Почему бы и нет? Остальное не более логично, так что почему бы и не так?

Думаю, выражение моего лица было достаточно красноречиво, поскольку Густибус опять улыбнулся.

— Как я уже предлагал, мистер Доллар, я могу рассказать вам куда больше полезного, особенно учитывая ситуацию, в которой вы сейчас оказались. Мы заключим сделку?

— Сделку?

— О, ладно вам. Я собиратель, а не даритель.

Я пересел поудобнее, на случай, если понадобится быстро выхватить пистолет.

— И что вы хотите взамен? Можете даже не говорить — начинается на «д», потом «у», «ш» и «а».

Он покачал головой и поглядел на меня так, будто я только что пукнул.

— Прошу вас. Я не на той стороне. На самом деле, я ни на какой стороне, хотя каждая из сторон влияет на меня сильнее, чем мне бы того хотелось.

Он поднял с одного из подоконников толстенный фолиант и раскрыл. Страница была покрыта паутиной линий и рукописными отметками.

— Прошу, подойдите и поглядите сами.

Я пододвинул стул вперед, все еще не уверенный в том, желаю ли я находиться в пределах досягаемости его рук. Не то чтобы Густибус выглядел особенно опасным, на самом деле он выглядел тощим Санта-Клаусом, в буддийской или друидической версии, но роста он был приличного, и, судя по манере его движений, он мог действовать очень быстро, при надобности.

Поскольку до книги было чуть меньше метра, пришлось прищуриться.

— Похоже на карту Сан-Джудас.

— На самом деле, это карта всего полуострова к югу от Сан-Франциско, до самого Алвизо. Видите имена, которые там написаны?

Мне пришлось прищуриться еще сильнее. Потом я сдался и встал со стула. Карта была разделена на районы синим карандашом. В центре карты был синий квадрат, в деловом районе города, и надпись чернилами, «Масонская ложа». Ниже пометка — «ныне — „Циркуль“, бар». А потом целый список имен. Первым шло имя Нахебарот — настоящее имя моей старинной подруги, бывшей или не бывшей, Моники Нэбер. Потом пара десятков других, в том числе Сэммариэль и Долориэль. Ага, я. Я поглядел на Густибуса, удивленный тому, как сильно забилось мое сердце.

— Здесь все мы.

— Совершенно точно. Это результат многих лет работы. Если же вы обратите внимание на имена, написанные рядом с баром на Пэрэйд-Стрит, под названием «Приемный покой», то заметите, что это члены другой команды.

Я поглядел туда. Черными буквами были написаны знакомые имена. «Мокротун», «Гнилодрев», «Мокрослизень» и несколько других, большинство — обвинители от Ада. И даже Дерьмохлюп, тот обвинитель, который выглядел, как член моего фан-клуба, с которым я познакомился лишь сегодня утром.

— Я не понимаю. Что все это такое?

— Что это? Это история, мистер Доллар. Некоторые люди всю жизнь отдают изучению одной лишь битвы при Босуорте или Марафоне, другие охватывают картину глобальнее, занимаясь войной Алой и Белой Розы или Пелопоннесской. Но та война, которая захватывает мое воображение, продолжается по сей день. Война между Небесами и Адом.

— Вы историк?

Он пожал плечами.

— В своем роде. Тем, чем занимаюсь я, занимаются очень немногие исследователи, подобные мне, и впереди у нас намного больше материала, чем мы могли бы надеяться собрать. Жажда знаний не знает компромиссов и не делает скидок на слабости своих поклонников.

Вот теперь мне стало на самом деле интересно. Я никогда о нем не слышал, однако, судя по всему, он находится здесь уже весьма давно. Человек он или нет?

— Так что же вы надеялись услышать от меня?

Густибус поглядел на меня с искренним удивлением.

— Конечно, информацию. Что же еще? Мне очень редко предоставляется шанс расспросить непосредственных участников сражений этой вечной битвы. Если вы ответите на мои вопросы, я постараюсь помочь вам найти то, что вы ищете.

— И откуда бы вам знать, что вообще я ищу?

Густибус положил фолиант на подоконник и взял небольшой колокольчик с ручкой. Резко тряхнул им.

— Я знаю весьма немало, и о вашей борьбе с Элигором Всадником, и о ваших нынешних проблемах с… некоторыми из ваших товарищей. Уверяю вас, в моих методах нет ничего злого. Я взыскую информацию, я приобретаю ее, некоторую — в виде книг, которые вы здесь видите, некоторую — благодаря современным технологиям, поскольку обрести ее иначе было бы невозможно.

Он махнул рукой в сторону библиотечного стола, и я увидел новехонький настольный компьютер, который не увидел до этого из-за стопок книг, окружавших его.

— Но я не просто собираю информацию, мистер Доллар. Я ее изучаю.

Открылась дверь, слегка меня напугав. Вошла старая монахиня. Другая, но я смог определить это лишь потому, что на ней был другой головной убор, классический апостольник, полностью закрывающий волосы.

— Сестра Кассия, не принесете ли чего-нибудь попить моему гостю и мне? — сказал Густибус.

Она кивнула и с трудом вышла наружу, будто нечто, жизнь в чем с трудом поддерживалась усилиями безумного ученого-недоучки. Я пребывал в изрядном замешательстве от всего, только что услышанного, так что решил спросить про нее.

— Что такое, с этими всеми монахинями?

— Это поместье было русским монастырем, когда я его купил в 1947 году, — ответил Густибус. — Монастырь был упразднен, но по разным причинам, политическим и прочим, им было некуда уходить. Я позволил всем желающим остаться здесь. Они помогают мне по дому, ухаживают за садом и огородом — большую часть пищи мы выращиваем себе сами. За эти годы появилось несколько новеньких, а большинство тех, кто был здесь изначально, уже умерли. Я бы сказал, что от колонии в сотню человек осталась едва дюжина.

Так он купил поместье в 1947 году? Это же было больше шестидесяти лет назад, а он сам и на шестьдесят не выглядит. Кто же этот субъект? Я не чувствовал, чтобы от него исходили эманации Ада, но это не слишком-то много значило. Такого почти никогда и не чувствуешь, если они сами того не пожелают. Возможно, Густибус вроде моего приятеля кузнеца Орбана, который заявлял, что прожил уже не одно столетие просто благодаря тому, что отказался умирать.

Разных субъектов я встречал, скажу я вам.

Сестра Кассия вернулась раньше, чем я ожидал, неся поднос с графином ледяной воды, большой гроздью винограда, хлебом и ломтем брынзы.

— Попробуйте, — предложил Густибус. — У нас свои козы, из их молока делаем.

Я отломил немного, из вежливости, но брынза оказалась действительно вкусной. Налил себе стакан воды. Оторвав пару виноградин, снова сел.

— Если мы хотим заключить соглашение, какое… какая информация вам нужна? В смысле, я вас еще совсем не знаю, и, если честно, есть многие вещи, которые я не могу или не стану рассказывать вам в любом случае.

Я подумал о Клэренсе, которому я до сих пор не доверял полностью, хотя он тоже ангел и Сэм к нему хорошо относится.

— Мне не нужны имена, — ответил Густибус. — Как вы уже поняли, у меня есть для этого другие источники информации. Но чего мне не могут рассказать эти источники, так это что это значит — быть ангелом Бога. Я хотел бы расспросить вас, что вам довелось пережить, как выглядит ваш повседневный распорядок.

— Значит, типа того, Устроить Ребенку Экскурсию на Небеса, — сказал я.

Он озадаченно поглядел на меня, но недолго.

— Взамен, мистер Доллар, я обещаю выдать вам всю информацию, которая могла бы помочь вам — вероятно, даже сделать вероятным то, что вы найдете, тот самый уникальный рог, который вы ищете.

Он впервые упомянул рог, и я снова занервничал. Сделал паузу прежде, чем ответить, будто вступая на шаткий путь.

— Рог, точно. Вы знаете, где он?

— Нет. Но я могу выдать вам некоторые рекомендации, которые, возможно, позволят вам сильно сэкономить время.

— Например?

— Я не считаю, что было бы честно выдавать то, что у меня, не получив то, что у вас.

На его лице снова появилась холодная улыбка. Он явно развеселился.

— Наверняка мы найдем способ помочь друг другу, так?

Он уже начинал мне нравиться, хотя в плане доверия к нему я не сдвинулся ни на дюйм. Определенно, он знал многое, чего не знали ни другие люди, ни ангелы.

— А не могли бы вы, Проф, рассказать мне что-нибудь о себе? — спросил я. — Откуда вы здесь появились, как долго вы всем этим занимаетесь?

Он улыбнулся.

— Пройдет очень много времени, мистер Доллар, пока вы заработаете право на такую информацию. Но, возможно, когда-нибудь.

— О'кей, тогда будем исходить из текущей ситуации. Как насчет того, чтобы я выдал вам некоторое количество информации, а затем вы дали мне что-то взамен? И так по очереди?

— Превосходно. Пожалуйста, расскажите мне о том, что вам довелось пережить. Вы начали осознавать себя на Небесах или на Земле?

Я начал рассказывать ему основные реалии жизни ангелов, начиная со своих первых воспоминаний, потом рассказал о тренировках в лагере Зион под началом сержанта Лео, потом о первых днях моей работы в качестве ангела-адвоката. Прервал повествование задолго до нынешней кутерьмы, не упоминая ни об Элигоре, ни о моем путешествии в Ад и, конечно же, не говоря ни слова о Каз. Старался быть осторожным с именами, рисовал все в общих чертах, но, в целом, говорил правду, насколько я помню. Густибус не делал никаких заметок, но я чувствовал, что он просто отложил это дело, и было ощущение, что он вряд ли быстро забывает услышанное.

— Превосходно, — сказал он, когда я закончил. — И, по большей части, очень информативно. Конечно же, мне известно про лагерь Зион, но никогда не доводилось слышать об отрядах ответного удара от того, кто в них служил.

Он улыбнулся, но уже не очень приятно.

— Однако я общался с некоторыми, которые подверглись грубому обращению, побывав у них в руках. Вы припоминаете вооруженное столкновение с силами Ада в местечке у залива, которое называется Гваделупское Болото? Насколько мне известно, ваше подразделение, «Арфы», принимало в нем участие.

— Там был склад у контрабандистов, и мы нанесли удар, — ответил я. — Бой был жестокий. Но это случилось за пару лет до того, как я стал служить.

— Ды, вы правы. У меня выдалась возможность поговорить с джентльменом, который был известен под именем Эдуардо Стейнер, по крайней мере среди людей, хотя по большей части он был известен как Замораживатель, демон низкого ранга. В дальнейшем он оказался в тюрьме Фолсом в камере смертников, за участие в неудавшемся угоне, в результате которого погибли двое охранников из «Бринкса». Поскольку он был уверен, что получит новое тело после того, как нынешнее отправят в газовую камеру, и снова вернется к работе на тех же адских хозяев, он спокойно рассказал мне в деталях о перестрелке у Гваделупского Болота. Ваш лочагос Лео, судя по всему, тогда выстрелил ему в голову, и он все никак забыть этого не мог. Он, конечно же, исцелился, но шрамы остались изрядные.

— Умираю от жалости к нему.

Снова улыбка.

— Как и я, впрочем. Весьма неприятный персонаж. Но он был первым живым информатором из числа солдат Оппозиции, за очень долгое время, и, поскольку я очень хороший слушатель, он рассказал мне намного больше, чем собирался.

— Да, интересное совпадение… в своем роде, — сказал я. — Но это не совсем то, на что я надеялся, когда вы сказали, что сообщите мне то, что мне поможет.

— Это намного интереснее, чем вам кажется. Сами понимаете, многое из того, что я собираюсь вам рассказать, узнано мною от Замораживателя, хотя впоследствии я смог подтвердить большую часть этой информации от… из других источников.

Густибус продолжал стоять, видимо, он действительно не любил сидеть, но тут он подошел к окну и оперся на подоконник. Море за окном темнело, тучи становились все гуще. Одежда Густибуса, которую я сначала принял за лабораторный халат, как я теперь разглядел, была сделана из очень качественного белого шелка и была больше похожа на роскошный домашний халат. А теперь я увидел и то, что он стоял на полу босиком. И понял, что Профессор Густибус больше похож на монаха, чем на ученого.

— Я бы предложил вам налить себе стакан воды, мистер Доллар, — сказал он.

— Благодарю, пока не хочется.

— Как пожелаете. Теперь я намерен поделиться с вами парой историй.

Вспоминая это, я согласен, что зря не внял его совету насчет воды, поскольку в течение следующих минут я услышал такое, от чего у меня волосы дыбом встали и мозги вывихнулись. А еще очень-очень сильно пересох рот.

ГЛАВА 9

БУДДИЙСКО-ДРУИДИЧЕСКОЕ РОЖДЕСТВО

— Судя по тому, как вы высказывались о Сан-Джудас Тадео, вам дорог этот город, мистер Доллар.

— Правда?

В таком меня еще никто не обвинял. В смысле, ага, наверное, у меня несколько сентиментальное отношение к Сан-Джудасу, что-то вроде того, что вы чувствуете по отношению к пьющему родителю, который очень вас любит, но постоянно устраивает пожары, ненамеренно.

— Это вполне очевидно. Но проблема в том, что вы не видите все в долговременной перспективе.

— Говорите, Проф. Я слушаю.

Снова эта легкая улыбка. Он был не то чтобы холоден или отчужден, подумал я, скорее… ну, несколько не от мира сего. Я все еще не был уверен в том, что он — человеческое существо, по крайней мере, обычное, смертное.

— Очень хорошо. Позвольте дать вам пример того, о чем я хочу сказать. В середине девятнадцатого века, в разгар Золотой Лихорадки, Берберский Берег у Сан-Франциско стал перевалочным пунктом для искателей удачи и приключений. Один парень, игрок, а иногда — и владелец салуна, поскольку права на такие заведения многократно переходили из рук в руки по воле случая, носил прозвание Португалец Джейк. Он был опасным бойцом, и говорили, что он пристрелил из своего «кольта» с перламутровой рукоятью, который он всегда носил с собой, не одного и не двоих. Со временем он занялся производством виски и нажил огромные деньги, продавая его в другие салуны. Рассказы о буйных попойках, которые он устраивал в своем особняке на Ноб Хилл, стали легендами.

— Я слушаю, но пока не понимаю, к чему это.

— Не торопитесь, мистер Доллар. Возможно, вам станет интереснее, когда я скажу, что этот Португалец Джек не только слыл отменным стрелком и человеком, которого звали «подробным каталогом пороков», но он также был известен как превосходный наездник.

— А-а. Всадник.

— Вот именно. В любом случае, он исчез во время Великого Пожара в 1906 году, и, хотя более он нигде не фигурирует, могу вас заверить, что изрядная доля активов, накопленных им в Сан-Франциско, со временем оказалась в чемоданчике у человека по имени Сайрус ван Лейдекен, или «Майора», как все его называли, служившего в армии во времена осады Форт-Каноза, во время американо-испанской войны. Майор ван Лейдекен занялся оружейным бизнесом, но вместо того, чтобы разворачивать его в Сан-Франциско, решил переместиться чуть южнее, в небольшой, но бурно растущий городок Сан-Джудас.

— Не был ли этот майор ван Хрен-знает-как, по случаю, также исключительно хорошим наездником?

Густибус кивнул.

— У него в собственности были отличные лошади, и он очень о них заботился. Одна из его лошадей выиграла скачки «Прикнесс», а от его жеребцов ведут родословную лучшие кони на побережье Залива. Он построил большой особняк в поместье площадью в несколько сотен акров, на холмах, ныне именуемых Этертон-Парк, и стал одним из основателей города Сан-Джудас, такого, каким мы видим его ныне.

— В 30-х годах двадцатого века ван Лейдекен умер, по крайней мере, так рассказывают. Его сын, который, по всей видимости, жил за океаном, прибыл сюда, дабы вступить в права собственности семейного предприятия. Его звали Яспер ван Лейдекен, и сходство молодого человека с отцом было просто поразительно.

Ван Лейдекен-второй расширил семейный бизнес, распространив его на многие сферы, в том числе — на зарождавшуюся тогда авиакосмическую промышленность, благодаря которой впоследствии возникнет район, называемый ныне «Кремниевой Долиной». Позже, судя по всему, он вступил в партнерские отношения с неким предприятием, называвшимся «Валд Фэмили Траст». Это имя вам знакомо, я уверен.

— Да уж.

— Когда умер ван Лейдекен, компанией управляли юристы обоих семей, пока на сцену не вышел Кеннет Валд. Одним из созданных им предприятий было «Валд Кредит», которое, как вам, вероятно, известно, продолжает доминировать в местной экономической сфере и по сей день, под названием «Ви-Си Инкорпорейтед».

— Значит, вы хотите сказать, что мой самый «любимый» демон, Элигор Всадник, находится здесь с середины девятнадцатого века. О'кей, понял. Но что это означает для меня?

— Это означает, что вы задаете множество правильных вопросов, но вам следует мыслить масштабнее. И в более длительной перспективе.

Он помолчал.

— Мне и самому интересно, почему Элигор счел Сан-Джудас такой удобной базой для своих дел. У него есть несколько других паспортов и крупный бизнес в других частях мира, но он проводит большую часть своего земного времени здесь. Возможно, тут что-то простое, например, мягкий климат Калифорнии, поскольку большую часть Эпохи Возрождения он провел в Италии, где климат похож на здешний, но я подозреваю, что здесь есть нечто большее. То, что привлекает сюда его и остальных, хотя я и пока не могу сказать, что.

Я изо всех сил пытался осознать услышанное, но, должен признаться, это заставляло меня чувствовать себя все глупее.

— О'кей, но какое?..

— Какое это имеет отношение к вам? Я дойду и до этого, мистер Доллар. Терпение. Во-первых, давайте назовем еще некоторые имена. Мне стало известно об этом Третьем Пути, появление которого вызвало такое смятение на Небесах, в последнее время. Как писал Уильям Блейк: «Если птицу в клетку прячут, Небеса над нею плачут». Так что строительство новой клетки для птичек сильно огорчило ваше начальство, которое считает этих птичек своей личной собственностью. Небеса плачут, Небеса в возмущении. Ну, большая часть Небес, но есть немногие, которые не в возмущении, вот они-то нас и интересуют.

Он налил себе воды, но пить не стал.

— Насколько я понимаю, причина тому, что вы до сих пор лишь пытаетесь найти ответы, в том, что вы слишком вовлечены в это дело.

— В смысле?

— В том смысле, что вам следует дистанцироваться от проблемы, и исторически, и в иных смыслах, чтобы обрести истинное понимание ситуации. В данный момент есть враг, которого вы опасаетесь даже больше, чем Элигора, так ведь?

Похоже, этот парень знал все.

— Думаю, будет правильно сказать именно так.

— Один из тех самых Эфоров, который выносит оценки вашему поведению. Высокопоставленный ангел — из числа Начал, если быть точным.

Он хорошо все знал, это точно, по крайней мере, информаторы у него хороши.

— Ага. И, полагаю, вы можете с легкостью напеть имя этого ангела.

— Думаю, да. Энаита, Ангел Дождя.

Внезапный приступ суеверия заставил меня умолкнуть, будто само произнесение ее имени могло вызвать ее появление.

— Продолжайте.

Неслабое безумие, сидеть рядом с этим странным человеком, которого я сегодня впервые увидел, и слушать, как он рассказывает мне про мою нынешнюю жизнь такое, чего не может знать ни один обычный человек. Будто разломать пирожок на счастье и прочитать записку в нем: «Начальник пошлет тебя в командировку в Хьюстон, твоему младшему ребенку надо к зубному, а в четверг ты получишь чек из налоговой на возврат налога в количестве трехсот сорока долларов».

— Опять же, вам не хватает необходимой здесь широты перспективы. Что вам известно о данном конкретном ангеле?

— Немного, — признался я. — Она могущественная. И очень древняя.

— Есть еще кое-что, что следует учитывать, — сказал Густибус и отточенным движением отпил небольшой глоток воды. — Она не всегда была ангелом.

— Что? Вы имеете в виду, что она была обычным человеком? Смертным?

Густибус покачал головой.

— Этого я не могу сказать. Но задолго до того, как ее стали считать ангелом, она была богиней.

— Богиней? Вы шутите, да? Типа, как Пеле, богиня Вулканов, или что-то вроде? И какого черта это теперь означает?

— Мир бессмертных куда сложнее, чем вы можете себе представить. Она носила разные имена, но Энаита — Анахит, или Анахита, было ее именем, когда она была богиней. Ей поклонялись древние персы.

Я почувствовал, что мне надо встать и пройтись. Уже паршиво, что меня пытается убить влиятельный ангел, но богиня?

— Как же существо может получить, так сказать, повышение, из богинь в ангелы? Если это вообще повышение?

Густибус слегка надул впалые щеки, снова сдул, и сделал так еще раза два. Я уже был готов услышать его брачный клич, но вдруг понял, что так он смеется.

— О, это мне нравится, мистер Доллар. Просто прекрасно. Я не знаю в точности, как это произошло, но могу вас уверить, что сущность, именуемая Энаитой из Третьей Сферы, в свое время была известна как Анахит, Богиня Дождя и Плодородия. Конечно же, это было несколько тысяч лет назад. Уверен, вам известно, сколь многие великие владыки Ада в свое время считались богами и богинями, но как эта Энаита… сменила команду, простите за сравнение, до сих пор неизвестно, хотя я и очень надеюсь когда-нибудь раскрыть это.

— О'кей, значит, я влип еще хуже, чем думал. Не думаю, что от осознания этого мне станет сильно лучше.

— Вы были терпеливы, мистер Доллар. Продолжайте слушать, будьте добры. Суть не в том, ангел она или богиня — она то, что она есть. Но это указывает на тот факт, что вы имеете дело с бессмертными, или почти бессмертными существами, поэтому вам необходимо перестать мыслить человеческими категориями.

— Думаю, я привык быть человеком. Наверняка дело в этом.

Он махнул длинной кистью руки.

— Конечно же. Но вам необходимо думать над вопросами, на которые пока нет ответов, поскольку по крайней мере один из ответов может помочь вам решить самую серьезную из нынешних проблем.

— Вопрос первый — кому нужен этот Третий Путь? И зачем?

— Вопрос второй — если Энаита и Элигор пошли на сотрудничество, чтобы создать этот новый мир (а если бы они этого не сделали, не было бы ни пера, ни рога, о которых вы беспокоитесь), то как было организовано это сотрудничество? Не забывайте, эти существа эквивалентны высокопоставленным правительственным чиновникам двух воюющих стран, за исключением того, что их начальники ведут между собой войну уже бесчисленные тысячелетия. Они не могут так вот запросто прийти в кабинет друг к другу и поболтать. На самом деле, если их вообще обнаружат в одном месте и в одно время, пойдут слухи и сплетни, и среди бессмертных, и среди смертных.

— Вы хотите сказать… какое бы они ни заключили соглашение, они сделали это не сейчас.

— Именно, мистер Доллар. Тот, кто делал первый шаг, должен был делать это с исключительной осторожностью. Что, если он или она неправильно оценит намерения другого? Сделка с врагом — наивысшее преступление, с точки зрения обеих сторон. Есть и еще один вопрос, который может помочь нам в ответе на первые два. Кто, если судить по внешним признакам, командует этим Третьим Путем?

— Ну, по словам моего друга, это Энаита — под именем Кифы, которое она взяла для маскировки, когда все это устроила. Я совершенно точно помню, как он говорил о приказах, полученных от Кифы и ни от кого другого. Не думаю, что у Элигора есть какие-то причины заниматься этим миром. Так что, вероятно, это ее идея. Значит… вероятно, это она пошла на контакт с Элигором.

Густибус кивнул.

— Вот теперь вы мыслите правильно. Помните, эти существа бессмертны, но в земном мире их силы достаточно ограниченны. Они не могут просто махнуть рукой, чтобы что-то произошло — по крайней мере, не могут делать это слишком часто, применяя при этом большие объемы энергии. По этой причине им приходится использовать местные ресурсы, когда есть такая возможность. Как я узнал, что Португалец Джейк, Сайрус ван Лейдекен и Кеннет Валд — одно и то же существо? Очень просто. Я следил за деньгами, мистер Доллар — кроме шуток, кстати, — и понял, что имена менялись, но деньги всякий раз позволяли новым персонажам процветать, и шли они из одного источника, десятилетиями, с того самого времени, как я впервые обнаруживаю следы Элигора на плодородной почве Калифорнии.

Теперь мы должны пройти по другому следу, менее очевидному, но не менее подвластному логике, который должен привести нас к Энаите и, возможно, к ответу на ваш вопрос. Но сначала…

Он отпил воды.

— Сначала мы вспомним, что теперь ваша очередь отвечать на мои вопросы. Если вы еще не усомнились в том, что я могу быть вам полезен…

— Нет, сэр. Вываливайте.

Это был один из самых странных дней, проведенных мною на Земле, но я уже начал ощущать, насколько глубоко копает этот Густибус, и мне надо было узнать больше. Мне никогда не приходило в голову, что Элигор уже так долго ведет дела в Сан-Джудасе, и я понял, что есть еще очень много вещей, о которых я и не задумывался.

Я позволил Густибусу расспросить меня о том, что он желал знать, и была это (тщательно отредактированная, безусловно) история последнего года моей жизни, в том числе тонкости моей вражды с Элигором. Я все же оставил за кадром мои отношения с Каз и мое путешествие в Ад. Такие вещи я не был готов обсуждать с чужими. Однако Густибус, похоже, и так знал почти все по этому поводу, по крайней мере, в общих чертах. Когда я его чем-то удивлял, он переспрашивал, говоря «Правда?», а затем просто кивал. Особенно часто ему пришлось делать это, когда я стал рассказывать про мои дела с эфорами, ангелами-следователями, которые некоторое время занимались моим делом.

— Превосходно, — сказал он, когда я ответил на последний его вопрос. — О, какое это удовольствие, говорить с тем, кто находится в гуще событий и является непосредственным свидетелем происходящего.

— Так вы никогда не были на Небесах?

Он поглядел на меня с искренней печалью.

— Моя информация всегда приходит от других. Я общался с ангелами, помимо вас, но в очень стесненных обстоятельствах, отдавая по крохам важную информацию в обмен на такую же, не связанную между собой. На самом деле, я надеюсь, что нам еще когда-нибудь удастся поговорить вот так же, вам и мне.

— Ага, вероятно.

Я собирал информаторов еще с тех пор, как служил в «ООУ». Джордж, Сестрички Соллихалл, чудное создание по прозванию Обломыш, но этот парень оказался совсем другим. Я вполне мог представить себе, что он окажется очень полезен мне и в будущем.

Если у меня есть будущее.

Он снова отпил воды.

— Итак, возвращаемся к вашей текущей ситуации, расследования со стороны ваших супервайзеров и… неоконченными отношениями между вами и Элигором Всадником. Что важнее, вы стали мишенью для Энаиты. Однако у нее есть нечто, очень вам необходимое — рог Великого Герцога Элигора.

— И вы хотите сказать мне, где он?

— О нет, мистер Доллар. Нет, боюсь, я не знаю, где находится рог.

— Но вы сказали!..

— Я сказал, что помогу вам. Слушайте меня внимательно, и, я уверен, вы согласитесь, что я выполняю свою часть сделки.

— Если честно, в последнее время мне уже по уши хватает сделок. Похоже, все они разваливаются, одна за другой.

— Ну, нашу нынешнюю мы выполним, в любом случае, — сказал Густибус. — Это вопрос чести. Как я уже говорил, вам необходимо видеть все в более широкой перспективе, и теперь я это объясню. Элигор делал свои дела в этом городе более ста лет. Энаите понадобился он, или кто-то равный ему по статусу, чтобы достичь ее целей, а именно — создать новую обитель для человеческих душ после смерти. Зачем и почему — нам еще предстоит понять, но мы знаем одно — если ей был нужен Элигор, то бывшая богиня, скорее всего, и была тем, кто первым пошел на контакт. Также нам известно, что Элигора что-то привлекает в Сан-Джудасе, поэтому он и сделал его основной базой своих операций…

Я наконец-то уловил нить.

— Следовательно, она, скорее всего, вышла на контакт с ним здесь. На Земле. Скорее всего — именно в Сан-Джудасе.

— Скорее всего, — кивая, ответил Густибус. — И совсем не обязательно, что это произошло недавно — не забывайте, эти существа ведут свои игры очень долго.

— Но даже если я узнаю, как именно они встретились, это ничего не скажет мне о том, где может находиться рог.

— Возможно, нет. Но не следует быть так уж уверенным в этом, пока мы не узнаем истину о первой их встрече. Как ученый, могу сказать, что нужно, скорее, переходить от одного вопроса к другому, а не пытаться с ходу найти ответ. Как долго находится здесь Энаита? И в каком виде она здесь присутствует? Уверен, это первое, что вам необходимо выяснить. При некоторой удаче это приведет вас к ответам на следующие вопросы.

— Это приведет меня к куче новых вопросов, готов поспорить.

— В этом случае, если вы хоть немного на меня похожи, вы будете счастливы.

Честно говоря, я совсем не похож на него. Мне не нужен еще один чертов вопрос, на который придется искать ответ, не говоря уже о том, когда их три-четыре десятка. Но придется иметь дело с тем, что есть. Часть сказанного Густибусом уже заставила меня совершенно по-новому взглянуть на ситуацию. Конечно, будь здесь Сэм, он бы сказал что-нибудь вроде «Как только ты начинаешь думать, то попадаешь в неприятности». Но он говорил то же самое и тогда, когда я ни о чем не думал.

— Почему у меня такое ощущение, что вы сможете догадаться до всего остального в течение получаса? — спросил я Густибуса.

Тот улыбнулся.

— Для меня честь, что вы так думаете, но я всего лишь представил вам результаты долгих размышлений, основанных на годах исследований. Не следует меня переоценивать. Я всего лишь исследователь, как я уже сказал. Школяр, если позволите воспользоваться этим старинным и почетным титулом. У меня нет ни желания, ни возможности путешествовать в некоторые из тех мест, где вы побывали.

Хороший намек на Ад, один из тех эпизодов, о котором я ему не рассказал. Я подозревал, что он и об этом знает, но решил, что эта часть информации может позволить мне торговаться с ним позже, за другую необходимую информацию, и решил не отдавать это даром.

Из-за двери появилась голова одной из старых монахинь, другой, или той же самой.

— Ужин почти готов, Профессор Густибус, — сказала она.

— Ах. Не желаете присоединиться, мистер Доллар? — спросил он. — У нас на ужин капуста со своего огорода, морковь и поздняя цветная капуста с местной фермы, приготовленная на пару. Я не употребляю мяса.

— Нет, благодарю. Еще один вопрос, если можно. Откуда у вас такое имя?

— Густибус? — переспросил он, медленно кивнув, будто это был философский вопрос, заслуживающий долгого обсуждения. — Это не то имя, которым меня нарекли, но когда я был моложе и только начал заниматься наукой, то выбрал себе латинское имя, поскольку мы пользовались латынью в работе, в первую очередь. У меня на родине мое имя означало «вкус» и «язык», и, поскольку я не счел словосочетание «Профессор Язык» подобающим, то выбрал латинский перевод слова «вкус». И конечно же…

Он сделал паузу.

— … это позволило мне говорить друзьям и товарищам-ученым: «С Густибусом не спорят!»

Он явно ждал, что я рассмеюсь, но я лишь улыбнулся.

— «Густибус нон диспутандем», сами понимаете, «о вкусах не спорят», — добавил он.

— Ага, — ответил я.

Он слегка разочаровался.

— Признаю, это несколько академичная шутка, зато моя собственная, — сказал он.

Он не стал провожать меня до дверей, возможно, потому, что я не оценил его шутки. В последний раз я увидел его стоящим у окна. Он глядел на угасающий свет дня и волны Тихого океана. Оказавшись снаружи, я увидел, что на дорогу опустился туман. Возвращаясь на шоссе, я едва не съехал с края утеса, но не заблудился и вскоре ехал через покрытые вечерним туманом холмы, а магнитола тихо наигрывала «Свингин Эфэйр» Декстера Гордона.

Чем больше я думал о сказанном Густибусом об Элигоре и Энаите, тем сильнее становилось ощущение безнадежности. Будто сама по себе ангельская жизнь не была достаточно сложной. Так я сам ухитрился оказаться на пути у богов и чудовищ.

Серьезно разозлив их.

ГЛАВА 10

ЧЕТЫРЕ ЛАПКИ, ВХОД ВОСПРЕЩЕН

Я вполне ожидал увидеть на двери квартиры повестку о выселении, а может, и пару полицейских, ожидающих меня для разговора о стрельбе. Но, приехав домой, с удивлением не обнаружил ни того ни другого.

Наверное, надо было уезжать отсюда сразу же, подумал я. Сначала меня доставали и преследовали, потом избили посреди собственной комнаты, так что теперь я точно не мог ощутить ни малейшего уюта в квартире на Тьерра Грин (говоря по правде, я его не ощущал здесь с самого начала). Но у меня был четкий приказ с Небес оставаться на одном месте. Кроме того, я уже устал и замучился оттого, что всякие люди (и нелюди) попросту приходят сюда и уходят, когда им заблагорассудится. Но вместо того, чтобы покидать все шмотки в багажник машины и отправиться к ближайшему «Эконолоджу», как сделал бы человек разумный, я лишь заехал по пути в хозяйственный, где купил цепочку на дверь и пару запоров на окна. Придя домой, включил шуруповерт и установил их. По большей части я делал это для того, чтобы у моих новых друзей из «Черного Солнца» проникновение в квартиру заняло побольше времени. Твари похуже, с которыми мне время от времени приходилось сталкиваться, вряд ли сочли бы замки и цепочку за препятствие, но, по крайней мере, я услышу, когда они будут вламываться.

Закончив эти нехитрые дела, я доел остатки китайской еды, которую заказывал вчера вечером Сэм и которая ждала меня в холодильнике, а потом позвонил Джорджу Жировику. Трубку взял Хавьер, старый домработник и скотник, поскольку в это время суток Джордж все еще пребывал в состоянии человека со свиными мозгами, нагишом валяясь в грязи. Я никогда не звал Джорджа Жировиком в лицо, кстати говоря. Не я ему это прозвище придумал, но я не знал его настоящего имени, пока не повстречался с ним лично, так что время от времени у меня это выскакивало. Я попросил Хавьера о возможности оставить сообщение на автоответчике хозяина и дополнил список того, что я желал выяснить при помощи Джорджа.

Потом я позвонил Сэму и оставил сообщение ему. Я решил, что, каковы бы ни были мои личные предубеждения, мне необходимо самому увидеть этот мир Третьего Пути. Если уж одно из детищ Энаиты пыталось погубить мою душу, то мне следует знать и о прочих ее увлечениях.

Ах, да, и я опять спрятал в особое место револьвер. На этот раз не в диван, конечно же, на случай, если парни из «Движения Черного Солнца» снова припрутся. Несмотря на запоры и цепочку, я вовсе не был уверен, что не увижу их снова. В конце концов, я задолжал Лысому Бандиту хорошую трепку, и прощать этот долг я не собирался.

Видимо, я уснул прямо на диване, поскольку я был именно там, когда меня разбудил шум у окна. Не что-то вполне обычное, такое, как скребущаяся по стеклу ветка или шорох листьев, поднятых сильным ветром. Тот же самый стук, который я уже слышал раньше, снова и снова, но без какого-либо очевидного ритма, как у пьяного родственника, танцующего на свадьбе. Я встал, но не стал включать свет, только взял в руку пистолет.

Чем ближе я подходил к окну, тем больше убеждался, что этот звук ненормален. В темноте я видел какое-то движение, но то, что там двигалось, было не крупнее мелкой птички и неуклюже билось о стекло, которое вздрагивало от этого. Когда я медленно подобрался к самому окну, существо прекратило свои попытки.

В темноте за окном не было никакого движения, и я уже собрался отползать обратно к дивану, поскольку, что бы это ни было, оно не могло причинить никакого вреда, в силу своего размера, а часы моей небесной работы неумолимо приближались, я в любой момент мог получить вызов. Но последнее время со мной случались странные вещи, и я стал осторожнее, чем обычно, поэтому я пошел на кухню, взял фонарик и вернулся к окну.

То, что стучалось в окно, снова оставило на нем склизкие пятна, будто следы улитки под «кислотой», но другие были похожи на прозрачные круглые отметины, будто окна коснулись чем-то небольшим и круглым, размером с шарик для настольного тенниса, вымазанный чем-то склизким. Я понятия не имел, что это означает, но мне это не нравилось.

Безусловно, в соответствии с печально знаменитым Везением Доллара, как только я снова растянулся на диване, накрывшись курткой (кто же захочет идти в кровать через всю квартиру?), зазвонил телефон.

Это была Элис, милая дорогая Элис, со сладким голосом и кровью температуры жидкого азота. Выразив разочарование тем, что не разбудила меня, она сказала, что у меня работа в Испанском Квартале. И не слишком приятная, поскольку это оказалась домашняя ссора, окончившаяся убийством.

Хэй-хо, хэй-хо, на работу мы идем.

К несчастью для жертвы (и к счастью для меня), погибший клиент был шурином убийцы, прекрасный парень, который попытался помешать убийце бить его сестру, жену преступника. Везение было в том, что мне не надо было защищать человека, застрелившего шурина только для того, чтобы продолжить колошматить супругу. Шурин оказался совершенно отличным парнем, рабочим со стройки, по имени Мехия, и я без проблем добился для него отправки в Великое Блаженство. Единственное что, он вовсе не хотел уходить, продолжая беспокоиться за сестру. Когда я подъехал к дому, то видел полицейские машины, так что я, не нарушая никаких правил, убедил его в том, что его зятя уже наверняка арестовали и увезли в тюрьму. Этого оказалось достаточно, чтобы убедить мистера Мехию уйти во свет.

Когда я вышел обратно через «молнию», в мигающий синий и красный свет маячков полицейских машин, уже сворачивавших с Макдональд-Стрит на ярмарочную площадь, снова зазвонил мобильный.

— Бобби?

— Джордж!

Я почему-то поглядел на часы на мобильном. Начало второго.

— Значит, ты получил мое сообщение…

— Слушай, это, я просто хотел сообщить тебе, Бобби, что вокруг творятся очень странные дела. Странные дела.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не знаю. Шум всякий. Я думал, может, крысы на чердаке хлева, но они должны были бы быть слишком здоровые, Бобби. Это продолжается уже пару дней. Хавьер посылал туда своего сына, но он не нашел никакого помета. А еще Хавьер рассказал, что видел что-то странное на территории. Нечто большое, в кустах, и что-то мохнатое, убежавшее под дом.

Значит, кто бы это ни был и чем бы они ни пользовались, мои враги принялись следить и за Каса-Пуэрка. Я почувствовал себя виноватым, поскольку был уверен, что этого бы не случилось, если бы я не попросил его найти данные по «Черному Солнцу».

— Ага, именно тогда и началось, — подтвердил Джордж. — С той самой ночи. Думаешь, это те ребята? Но ведь они — просто банда фашиствующих панков!

Я не хотел ему рассказывать все, что узнал от Густибуса. Не было смысла пугать его еще больше, поскольку он, похоже, и так был изрядно напуган.

— Ага, ладно, знаешь, я же в достаточно странных кругах вращаюсь, — сказал я ему. — Попроси Хавьера, чтобы он подежурил ночью рядом с тобой. Если завтра все продолжится, я приеду и погляжу, что к чему.

Не то чтобы я намеревался добиться этим каких-то результатов, поскольку я не мог оградить от странных тварей даже собственную квартиру.

Мое обещание, похоже, несколько успокоило Джорджа. Мы уже собирались окончить разговор, когда я вспомнил то, что пришло мне в голову, когда я ехал по Испанскому Кварталу, району, сохранившему на себе отпечаток культуры прошлых столетий. Густибус говорил, что Энаита, в бытность свою богиней, была почитаема персами. Может, это послужит отправной точкой для поиска, в результате которого я получу нужные ответы.

— Слушай, а в Сан-Джудасе случайно нет никакого центра персидской культуры?

— Персидской? Типа, иранской?

— Наверное. Но те, насчет которых я размышляю — конкретный субъект, о котором я размышляю, — должны иметь глубокие исторические корни. Поэтому меня интересует все, связанное с Персией, — библиотеки, архивы, всяческая историческая фигня. Вероятно, вплоть до статей в журналах и газетах.

— Даже и не знаю… слишком широкое поле для поиска. Но попробую. Что-то еще?

— Не более того, что у тебя на автоответчике. И пусть Хавьер проверит все двери и окна, о'кей? Если что-то еще случится, звони.

— Хороший ты человек, мистер Ди, хоть и не совсем человек.

— Так она и говорила, Джордж, друг мой. Так она и говорила.

По крайней мере, мне удалось его развеселить. Хоть что-то, в такую плохую ночь, правда? Иначе бы я почувствовал себя охренительно бесполезным.

Видимо, я не заснул как следует, поскольку подсознательно продолжал прислушиваться к странному стуку в окно, но проснулся резко и внезапно. 4.19. Услышал шум, но теперь это был не дурацкий стук в стекло. Что-то тихо скреблось, и звук был такой, будто это происходило внутри моей квартиры. Сердце заколотилось.

Я бесшумно сполз с дивана, не надевая ботинок, чтобы не создавать лишнего шума. С пистолетом в одной руке и фонариком в другой я пошел, чтобы посмотреть на еще одного ночного посетителя. Сначала мне показалось, что звук идет из спальни, поскольку он становился громче по мере моего продвижения туда, но когда я добрался до двери спальни, то понял, что звук исходит откуда-то позади меня. Я прокрался обратно в комнату, но шум все так же звучал позади.

Стенной шкаф в коридоре. В моей квартире был всего один шкаф, небольшой, места в котором хватало на пару курток и груду прочих шмоток, которыми я пользовался от случая к случаю. Перчатки, зонтики, шляпы. Человек, больше склонный к здоровому образу жизни, чем я, наверное, мог бы повесить там свой дорогущий горный велосипед, на стене.

Я остановился у раздвижных дверей и задержал дыхание. Скребущийся звук возобновился. Он не был похож ни на что, что можно было бы услышать в доме среди ночи, и на мгновение какой-то первобытный инстинкт, оставшийся во мне, наверное, со времен, предшествовавших моей ангельской жизни, настойчиво сказал мне: «Не открывай эту дверь». Чьей бы памятью это ни было, памятью ребенка, перепуганного страшной историей, рассказанной на ночь, или строгой проповедью о том, что случается со всеми грешниками, это не имело никакого отношения ко мне, нынешнему. Испугался ты шума в шкафу или нет, придется открыть дверь. Такая теперь у тебя работа. И я открыл ее.

Как только дверь начала откатываться в сторону, я услышал скребущийся звук, потом глухой стук и лязг, будто что-то упало на зонтики и другие зимние шмотки. Я резко дернул дверь в сторону и сунул в шкаф включенный фонарь.

Ничего.

Ну, почти ничего, как я понял спустя мгновение. В верхней части шкафа на боковой стенке над полкой, поверх штанги для вешалок, я увидел выдранную из стены и сдвинутую в сторону доску. Слишком маленький проход, чтобы пробраться человеку нормальных размеров, но я слишком давно занимался своим делом, чтобы знать, что нормальные люди нормальных размеров обычно не являются главным источником проблем.

Ладно, подумал я, по крайней мере, я теперь знаю, как эти уроды забираются внутрь.

Краем глаза я уловил движение, между куртками и сложенным стопкой хламом, внизу шкафа, и, не думая, откинул часть хлама в сторону ногой. У меня было полсекунды на то, чтобы увидеть нечто, спрятавшееся в углу, нечто, размером с небольшую собаку, с длинными лохматыми лапами. Оно тут же выпрыгнуло и, пробежав мимо меня, скрылось за дверью комнаты. Вероятно, когда оно выпрыгнуло, я издал какой-то звук. Может, даже вскрикнул.

Поскольку оно от меня убегало, я решил, что превосходство в силе на моей стороне, и двинулся следом. Существо держалось вне моей досягаемости, да и видел я его еле-еле, черно-серую тень с мохнатыми паучьими лапами, мечущуюся от одного укромного места к другому по мере того, как я за ним гонялся, держа перед собой пистолет. Шуму мы наделали изрядно, в какой-то момент я споткнулся о диван, безуспешно пытаясь загнать тварь в угол. Но в потолок никто не стучал. Соседи наверху либо крепко спали, либо уже съехали, либо оставили попытки меня урезонить.

А может, и нет — в следующий момент кто-то начал стучать в дверь моей квартиры, громко и с силой.

Как вы можете догадаться, я был в нерешительности. Если я проигнорирую того, кто за дверью, кто бы это ни был, это может оказаться полиция, и тогда они просто вышибут дверь. Опять же, это могли быть все те же неонацисты, и тогда, если я открою дверь, начнется настоящее веселье. А может, это просто кто-то из моих злосчастных соседей.

Тварь снова спряталась где-то в комнате, но двери шкафа теперь были закрыты, так что туда ей не сбежать. Я решился и быстро подошел к двери.

К моему удивлению, я увидел в глазок не тех, кого мог бы ожидать. Это была одна из двух молодых женщин, живших по соседству, рослая, с короткими черными волосами. Лицо у нее было решительное. Я слегка приоткрыл дверь.

— Извините, — сказала она, пытаясь разглядеть меня через щель. — Такой громкий шум! Просто пришла домой и… и…

Она развела руками.

— …беспокоюсь.

— Извините, извините, — ответил я. — Это мышь была. Шкряб-шкряб, понимаете? Я очень удивился и решил ее поймать.

Я делано усмехнулся.

— Сами понимаете… начал за ней гоняться, сшибать мебель, бам-бам-бам!

— Вы уверены? — спросила она. Достала что-то из кармана и что-то написала на клочке бумаги. — Вот телефон. Я хорошо управляюсь с мышами. Звоните, если я и Галина поможем вам.

Ага, подумал я, вам очень понравится помогать мне уничтожать гнездо адских пауков. Но открыл дверь чуть шире, чтобы взять бумажку. Это был странный способ общаться с женщинами, даже для меня.

Я услышал еле различимый шум позади, и внезапно комок из шерсти и лохматых ног проскользнул между моих лодыжек и ринулся в щель. Я попытался навалиться на дверь, чтобы закрыть ее, но рука девушки все еще была в проеме, и мне не хотелось оставить ее со сломанной рукой посреди большого чужого города. Пока я мешкал, тварь протиснулась наружу. Будто кошка, которая может пролезать через дырки, значительно меньшие, чем можно было бы представить, глядя на нее.

— О нет, ваш зверь убегает! — крикнула девушка и побежала следом.

Все становилось все хуже и хуже. Я побежал следом, но она уже убежала далеко вперед, преследуя тварь, до конца коридора и по темной лестнице, к самому выходу, где стояли мусорные баки, приготовленные для того, чтобы быть выставленными на тротуар. К счастью, наружная дверь оказалась закрыта, и бежать твари было некуда. Девушка остановилась, огляделась, но нам обоим уже было понятно, что есть единственное место, где тварь могла спрятаться.

— Позади, — сказала она, и прежде, чем я успел остановить ее, она наклонилась и отодвинула пластиковый бак в сторону. В свете моего фонарика мы увидели моего нежеланного гостя, замершего на месте.

Оно было ужасным.

При очевидном сходстве с пауком, тварь имела четыре длинные мохнатые лапы, черно-серые, соединяющиеся в середине, будто в один общий сустав. Я не разглядел ни глаз, ни рта, но, что самое худшее, каждая из четырех лап — рук, как вы бы их назвали — заканчивалась крохотной сморщенной человеческой кистью. Детской кистью.

Я в ужасе глядел на тварь, и та тут же убежала за другой мусорный бак.

— Никуда не уйдет, — с поразительным спокойствием сказала девушка. — Теперь вы двиньте другой…

Она показала на бак. Должно быть, я глядел на нее как на сумасшедшую, поскольку она повторила:

— Правда. Вы двигайте.

Наведя пистолет, я протянул другую руку, с фонарем, и взялся за ручку бака. Когда я дернул его в сторону, тварь снова попыталась скрыться от света, но соседка была права. Деваться ей было некуда. Тварь прижалась к стене, а потом забралась на полметра вверх, будто настоящий паук. Она согнула свои длинные суставчатые лапы, готовая снова бежать, а может, и напасть.

Теперь я понял, что за свастика была у меня на стене. И почему мне показалось, что она убежала. Я навел на тварь пистолет, стараясь унять дрожь в руке. Очень уж трудный и длинный выдался день.

— Нет, — сказала девушка. — Не это. Не громко.

И одним быстрым движением выхватила из рукава сверкающий боевой нож, из тех мерзких штуковин, что выглядят, будто дешевые игрушки с пластиковой рукоятью, но способны при этом перерезать свинцовую трубу. И вонзила его в середину твари, туда, где четыре лапы соединялись в комок мышц. Раздался странный звук, смесь хруста и хлюпания, будто отрезали ножку от жареной курицы. Тварь зашипела, забила лапами, но девушка крепко пригвоздила ее к стене.

Как будто одного этого было недостаточно, чтобы удивиться, корчащаяся тварь начала дымиться. Девушка выдернула нож, давая ей упасть на пол. В считаные секунды от моего четырехлапого гостя не осталось ничего, только грязное пятно на старом линолеуме и вонь, будто от хорошо протухшей рыбы.

— Серебро работает хорошо, — сказала девушка, очищая лезвие ножа о край мусорного бака. — И соседям тоже лучше. Тише будет. Оксана я. Идите в нашу квартиру, выпьем кофе и поговорим, да?

— Да, — ответил я. Неплохо, сказал бы я, время 4.30, мы только что убили мохнатую свастику в вестибюле моего дома. Что еще я мог сказать?

ГЛАВА 11

ЧАЙ С СЮРИКЕНАМИ

Галина, мускулистая рыжеволосая подруга Оксаны, с которой они жили в одной квартире, уже встала и включила чайник в их квартире-студии. Волосы у нее были забраны в тугую косу, но одета она была, судя по всему, в то, в чем спала, в длинную мужскую футболку с таким коротким рукавом, что когда она наклонялась, я стыдливо отворачивался, поскольку через них были видны ее грудь и верх живота. Для полноты картины скажу лишь, что у Галины были весьма привлекательные груди и идеально мускулистый живот спортсменки.

Оксана пошла по какому-то делу в ванную, а я уселся на скатанный тренировочный мат, будто в секции карате. Мебели у них особо не было, только низенький столик и две койки армейского вида, стоящие вдоль стены. Если они и пара, то достаточно странная, но мне было намного спокойнее разглядывать обстановку, чем постоянно стараться отвести взгляд от открытых рукавов Галины. Личными элементами обстановки были плакаты и фотографии на стенах, девушки с оружием, плакаты и страницы газет, вроде бы на русском, но я не разобрал. А еще куча оружия — до хрена оружия, простите за выражение, и отнюдь не только на картинках. Некоторое оружие стояло у стен, походя на сельхозинструмент у стены амбара, некоторое, такое, как метательные звездочки, висело на крюках на стене. На полу валялись еще пара скатанных матов и куча куда более острых предметов. Я заметил метательные топоры с длинными рукоятками, ножи длиной с мачете и даже багры с вилами, как будто эти миловидные девушки иногда развлекались, собирая и раскидывая сено. У стен стояло еще несколько скатанных матов, и я понял, что они, по всей вероятности, освободили пол, чтобы поспарринговаться.

Галина подошла с тремя стаканами чая с молоком и поставила их на стол, вместе с тарелкой, на которой, готов поклясться, лежал яблочный пирожок из «МакДоналдса», разрезанный на три части. Ради меня расстарались, подумал я.

Вернулась Оксана. Она была не менее привлекательна, чем Галина, и я лишь возблагодарил Всевышнего за то, что она все так же была одета в свободный походный костюм, тот же самый, в котором она подошла к моей двери. С меня уже было достаточно Галины, и я не хотел позволять своим мозгам пускаться в бесплодные размышления.

— О'кей, — сказала Оксана, когда Галина расставила стаканы. — Вы, вероятно, хотите вопросы.

— Да, наверное, у меня есть вопросы. Что это была за тварь, откуда вы знали, что серебро ее убьет, и кто вы такие, черт вас дери?

Оксана взяла кусок пирожка и съела его, быстро. Судя по всему, она была голодна, чего никак нельзя было сказать обо мне после того, как я наконец нашел тварь, последнее время ползавшую по моей квартире. Девушка тщательно облизала пальцы прежде, чем ответить.

— Она называется Дитя Кошмара. Серебро не убивает ее, но назад отправляет ее.

— Назад отправляет?

— Отправляет обратно, — объяснила Галина. — В место, откуда оно приходит.

Похоже, она несколько лучше говорила по-английски, чем ее подруга.

— В темное место.

— Продолжайте, — сказал я. — Кто вы такие?

Я обвел рукой комнату, показывая на собранный арсенал холодного оружия.

— Для чего все это?

— Защищать, — сказала Оксана. — Мы защищаем.

— Кого? И от чего?

— От врагов. Защищаем, что они уничтожить хотят.

— Мы скифы, понимаете, — с гордостью сказала Галина, будто это что-то объясняло. Я даже не сразу узнал слово, она произнесла его протяжно, «скии-фыы». — Также некоторые зовут нас амазонками. Они были нашими предками.

Щелк! Наконец-то хоть какая-то логика.

— Амазонки. Скифы. — Я кивнул. Фокси-Фокси что-то о них говорил, насколько я помнил. — Вы же были на аукционе по поводу пера, так ведь?

Галина покачала головой и подула на чай.

— Нет. То были наши сестры, но они вернулись в Украину. Сейчас наш черед быть смотрящими. Быть защитниками.

Я попробовал чай. Несколько слаще, чем я привык, но после такой ночи и раннего утра, какие мне выдались, я счел его вполне приемлемым.

— Начнем с начала, — сказал я. — Почему именно вы считаете себя амазонками?

Рассказ занял некоторое время, поскольку английский у Оксаны был странненький, а еще обе женщины горели желанием изложить основы скифской философии. Если коротко, то это была группа женщин из Украины, в том числе и две мои новые знакомые, которые возводили свою историю к античности и амазонкам из греческих мифов. По их словам, амазонки были одним из племен в Малой Азии, еще до того, как приход Христа ознаменовал наступление новой эры. Эти древние амазонки, как заверили меня Оксана и Галина, были женщинами-воительницами, шедшими в бой наравне с мужчинами, и которых хоронили с оружием, когда они гибли в битве. Нынешние амазонки Оксана и Галина являлись представителями современного культа (мои слова, не их), выработавшими особый уклад жизни. Они были одержимы изучением единоборств и самообороны, а их амазонизм тесно переплетался с украинским национализмом и религией, густо замешенными на нелюбви к России. И, к моему удивлению, еще более сильной нелюбви к Персии. Не к Ирану, в нынешнем его виде, поскольку в современном мире очень просто найти тех, кто не любит Иран, но именно Персии как Персидской Империи. Типа той, которая существовала более двух тысяч лет назад.

— Но ведь она больше не существует, — заметил я.

— Неправда, — мрачно ответила Галина. — Некоторые худшие ее части… очень даже живут.

Они рассказали мне о пути жизни в понимании скифов — лесных лагерях в Карпатах южнее Львова, наполовину летних лагерях, наполовину бункерах, без единого мужчины, чтобы не создавать помехи обучению и тренировкам.

— Тренировкам, в чем? — спросил я. — И откуда вы знаете про это создание — этого щенка свастики?

Название, данное мною мохнатому ужасу с детскими ручками, их озадачило.

— Простите, как вы это сами назвали? Кошмарный?..

— Дитя Кошмара, — сказала Галина. — Мы знаем, что это, поскольку уже уничтожали их прежде. Это любимое орудие «Черного Солнца».

Щелк! Щелк! Снова логическое совпадение.

— А откуда вы знаете о «Черном Солнце»? Они ведь не с Украины, так ведь? Я вообще думал, что они американцы.

— Они из разных мест, — ответила Галина. — И они хотят получить сокровище Энаиты. А мы тоже хотим его получить. Они используют его для плохих дел. А мы не станем.

Энаита. Щелк, щелк, щелк. Головоломка начала складываться в целое, по крайней мере, в духе «добро пожаловать в мой мир». К сожалению, если под сокровищем Энаиты подразумевался рог Элигора, то и я, и амазонки хотели заполучить одно и то же. Как, очевидно, и «Движение Черного Солнца», со всеми их бандитами и мерзкими пауками с лапами-руками и без лица. Мне рог был нужен, чтобы вернуть Каз. И я не намеревался никому его отдавать. Хотя, конечно, не стал говорить этого моим новым знакомым.

— Правда? Сокровище Энаиты, а?

Наверняка они имели в виду рог Элигора, и они наверняка о нем знали. Не получилось ли так, что я последним это понял, или то, что я узнал, послужило подсказкой другим?

— И для чего же вы хотите его использовать?

— Чтобы уничтожить ее, — сказала Оксана. И, судя по тону, она явно не шутила.

— О'кей. Тогда у нас действительно есть о чем поговорить.

Позже, когда они изложили мне кое-какие подробности, и о себе, и о том, что им известно о «Черном Солнце», я решил задать вопрос.

— Как долго вы обе были в этом доме? Долго ли вы следили за мной?

— Следили за вами? — спросила Галина и нахмурилась. — Нет, мы следили для вас. Чтобы не позволить им забрать у вас сокровище.

— Но у меня его нет.

— Теперь мы знаем, — сказала Оксана. Она с жадностью глядела на оставшийся кусочек яблочного пирожка. — Не знали, когда начали.

— Четыре недели назад, — объяснила Галина. — Другие люди уехали, квартира открыта. Тогда мы пришли, сказали менеджеру дома, что мы работаем служанками. Служанки приходят, уходят, в любое время, ночью и днем, все нормально, понимаете? Никто не заметит.

Я махнул рукой Оксане, давая понять, что не претендую на свой кусок пирожка. Она схватила его и быстро съела, будто боялась, что я передумаю.

— Я вас двоих заметил, — сказал я. — Но не нашел в вас ничего необычного, кроме того, что вы иностранки. Но если вы тут кидаетесь всеми этими штуками, тренируетесь с оружием и отягощениями, спаррингуете врукопашную и на оружии, то я удивлен, если соседи ничего не заметили. Люди в квартире надо мной стучат в пол всякий раз, когда я устраиваю шум.

Хотя они и не стали делать этого сегодня ночью, когда я гонялся по всей квартире за щенком свастики, сшибая мебель. И это было несколько странно.

Галина удивленно поглядела на меня.

— Над вами никого нет.

— В смысле? Боже, я много раз слышал, как они стучат по полу, будто Макс Роуч в экстазе.

Она покачала головой.

— Никого. Мы спрашивали менеджера, потому что подумали, что там, наверное, самое удобное место, чтобы слушать.

Она слегка покраснела, и это было заметно лишь потому, что у нее была очень бледная кожа.

— Может, поставить подслушивающий аппарат. Устройство. Сами понимаете. Но менеджер сказал, что да, пусто, но там скоро будут красить, поэтому никому не сдается.

— И с того времени никто туда не пришел, — сказала Оксана. — Мы следили так внимательно.

— Мы говорим об одной и той же квартире? Той, что прямо над моей?

Они обе кивнули. Я на мгновение задумался, что маляры, которые, по моему опыту, обычно приносят с собой большие магнитолы, включают на полную «Ленерд Скенерд» и играют в догонялки, прыгая по алюминиевым стремянкам, вряд ли стали бы стучать по полу, жалуясь на шум. И внезапно у меня возникло нехорошее предчувствие.

— Ждите здесь, — сказал я. — Принесу кое-что из своей квартиры. Вернусь через минуту.

Вернувшись в квартиру, я взял свой набор отмычек, пистолет и, конечно же, мобильный, поскольку при моей работе убийственно раннее время не является страховкой от зова долга, а если точнее, зова Элис. И позвал амазонок с собой. Галина натянула джинсы и куртку, что несказанно облегчило мне сосредоточение на текущей задаче. Мы тихо поднялись по лестнице, благо, похоже, в доме еще никто не вставал, и я приложил ухо к двери квартиры, находившейся прямо над моей, третьей по счету от лестницы, на третьем этаже. Ничего. Я постучал, и мы стали ждать. Снова ничего. По звуку эха мне показалось, что внутри совершенно пусто. И я принялся за дело.

Через двадцать пять секунд, или около того — большинство замков в квартирах — дерьмо полное, — я аккуратно толкнул дверь, отходя вместе с амазонками в сторону, на случай, если кто-нибудь примется стрелять. Ничего, полная тишина. Пригнувшись и выставив вперед пистолет, я вошел внутрь.

Тишину нарушал лишь хор жужжащих мух, и пахло смертью. Не недавней, с соленым запахом телесных жидкостей человеческого тела, но более мерзкий запах, будто от холодильника, который давно выключили, забыв вынуть содержимое.

А еще внутри было темно. Выключатель не работал, но на улице уже начало светать, и проходящего сквозь шторы света было достаточно, чтобы увидеть, что в квартире действительно никого нет. Однако признаки того, что не так давно здесь кто-то был, я разглядел. Судя по всему, последними эту квартиру населяли члены семьи. Если точнее, то семейки Адамсов или Мэнсонов.

Бежевые стены были изукрашены символами — надеюсь, что краской, хотя большая ее часть выглядела, как засохшая кровь. Ни язык, ни алфавит не были мне знакомы. Палас был порезан на куски и откинут в сторону, а посреди комнаты кто-то, судя по всему, разводил костер в железном тазу. В нем еще валялись пепел и куски обгорелого дерева, а таз стоял посередине грубо намалеванного на полу символа Черного Солнца. Линии были нарисованы чем-то, напоминающим блестящий жир. Мухи, взлетевшие в воздух при нашем появлении, снова уселись на эти линии и продолжили свое мушиное дело.

Оксана зажала нос ладонью. Галина прикрыла нос и рот воротом футболки.

— Фу! Как плохо! — сказала Оксана.

— Очень плохо, ты права, черт подери. Эти ублюдки жили прямо надо мной, возможно, они въехали сюда раньше, чем вы прибыли. Ничего удивительного, что меня так доставали!

Мы глядели на мерзкое зрелище, и тут у меня в кармане завибрировал мобильный. Я глянул на него. Звонила Элис.

— Мне надо ответить, — сказал я, выходя в коридор.

Конечно же, клиент. Сердечный приступ, в спортзале на Мэйфилд.

— Извините, — сказал я девушкам. — Мне надо ехать. Работа. Поговорим позже, хорошо? Вечером.

Галина и Оксана кивнули. Они глядели на надписи на стенах с деланной небрежностью, но Оксана продолжала прикрывать нос рукой.

— Просто закройте эту квартиру и не подходите к ней. И, пожалуйста, не уходите из своей квартиры, пока я не вернусь, о'кей? Нам еще о многом надо поговорить.

— Это означает послать смерть, — хмуро сказала Галина. Присела рядом с железным тазом и достала из него обломки серого обгорелого дерева. — Это не дерево. Это кость. Кость ребенка. Они пытаются убить вас.

— Тогда им стоило послать что-то серьезнее одного чернющего паука, — ответил я. Но лучше бы она мне этого не говорила. Поскольку я был практически уверен в ее правоте.

По дороге я позвонил знакомому и попросил, чтобы прислали команду по уборке, ангелов, которые сделают так, чтобы мерзкая грязь исчезла. Я ни за что не вернусь в квартиру, зная, что в квартире надо мной осталось такое.

Совершенно угнетало общение с парнем лет сорока с чем-то, у которого остались жена и дети и который угробил себя, перекачавшись на эллиптическом тренажере, даже если в перспективе у него было приглашение на Небеса. В смысле, я понимал, что это неплохо, но даже если его домашние верят в загробную жизнь, они все равно будут тосковать по нему. В любом случае, работа заняла у меня некоторое время. Поздним утром я позавтракал в кафе и некоторое время катался на машине, пытаясь понять, что делать дальше. Свежие новости были еще безумнее прежних, а прежние и так были достаточно безумны. Неонацисты, посылающие ко мне безголовых пауков с детскими ручками. Ангелы, оказывающиеся древними богинями и вовлеченные во вражду, длящуюся тысячелетиями. Настоящие живые амазонки. В смысле, если идиотизм конвертировался бы в деньги, то я был бы Бобби Миллион Баксов, а не просто Доллар.

Парни из «Черного Солнца» не вернутся, конечно же, по крайней мере, в эту квартиру, особенно после того, как там, пока меня не было, побывала команда по уборке. Я едва заглянул туда, на всякий случай зажав нос, и убедился, что внутри стало чисто. Квартира была готова к приему новых жильцов. Я убрал руку от носа. Пахло так, будто стены только что покрасили. Да, некоторые сотрудники Небес работают намного быстрее и эффективнее, чем «Искренне Ваш». Тем не менее, когда я зашел в собственную квартиру, то никак не мог отделаться от ощущения, что сверху несет запахом разложения, через вентиляцию. А еще я понимал, что на Небесах возникнут вопросы по поводу того, что пришлось убирать парням из команды и откуда я об этом узнал.

Но в данный момент я не имел возможности всем этим заниматься, поскольку чувствовал себя совершенно разбитым и уставшим с недосыпа. Я поставил на места опрокинутую мебель, попутно собирая на выброс старые носки и пустые бутылки с банками. Азарт уборки продолжался у меня минуты полторы, а потом я завалился на диван, включил тихую музыку, чтобы отгородиться от дневного шума на улице, и позволил себе провалиться в забытье.

Да, конечно же, на двери снова была цепочка, доска в шкафу была прибита на место, а пистолет был очень-очень близко ко мне.

Я проснулся от стука в дверь. Наверное, герл-скауты со своими помадными лепешками, или скауты-амазонки с пирожками фастфуд, или скауты «Черного Солнца» с грузом пастилы в шоколаде «Кровавая Метка» от «Молломарс», так что я поглядел в глазок прежде, чем открывать.

Это оказался Клэренс. Поскольку он был одним из немногих, кто, по моему мнению, в данный момент не собирался меня уничтожить, я его впустил.

— Привет, Бобби, — по-простому поздоровался он.

— Сам привет, Младший. Какого черта ты тут делаешь?

— Эй, просто чудно. Я забежал, чтобы повидать тебя, и что я слышу?

— Ты всегда ко мне приходил только заодно с Сэмом. Сэм с тобой?

— Нет, — пожимая плечами, ответил он.

— Тогда почему ты здесь?

Фраза получилась несколько грубее, чем я хотел. Мне уже надоели посетители, знакомые и незнакомые, а еще я был туп и раздражителен, поскольку совсем не выспался. Поглядел на часы. 17.30. Скоро начнет темнеть. Может, действительно уже пора было встать?

— Извини, день трудный выдался. Заходи. Сделать тебе чего-нибудь выпить?

Он зашел, но остался рядом с дверью. Он уже бывал в этой квартире, так что от дальнейшего продвижения его удерживала не брезгливость, в особенности учитывая то, что после уборки квартира стала выглядеть получше.

— На самом деле, Бобби, я ненадолго. Просто хотел узнать, как у тебя дела. Тебя последнее время не видно в «Циркуле». Ты знаешь про?..

— Уолтера Сандерса? — перебил я его. — Ага. Он не помнит ничего, что могло бы пригодиться.

Клэренс кое-что знал об Уолтере, например, то, что его ударил ножом тот, кто хотел проткнуть меня, но он не знал, что я видел Уолтера в Аду, как и то, что я теперь был убежден в том, что все это устроила Энаита. Пока я не знал в точности, кто из моих собратьев-ангелов на кого работает, я держал при себе большую часть информации.

— Так что насчет попить? У меня молоко есть. Даже еще жидкое.

Клэренс скривился, но так и остался стоять на месте.

— На самом деле, я не…

Похоже, он слегка нервничал.

— Меня машина ждет внизу. Я просто хотел забежать, поздороваться.

Прежде, чем я успел ответить на это странное заявление — кто бы это решил приехать к моему дому и подняться по лестнице, просто для того, чтобы поздороваться, да еще со мной, на улице бибикнула машина. Раздумывая, не Сэм ли там, снаружи, и не является ли все это сложным трюком, чтобы выманить меня наружу, я подошел к окну и открыл его. Перед домом стояла дорогая на вид и достаточно новая машина, припаркованная по-дурацки, вдоль Бич-Стрит. Понятия не имею, что за машина. Не люблю современные, для меня они все на одно лицо — похожие на кроссовки для гигантского робота, все до единой. Парень, стоящий рядом, вероятно, тот, что бибикнул, увидел меня и помахал рукой. Мне он показался знакомым — приятный на вид, светловолосый, одетый в дорогой свитер крупной вязки.

— О, привет! — крикнул он. — Вы, должно быть, Бобби. Не попросите Гаррисона поторопиться? Мы уже опаздываем к заказанному месту.

Имя «Гаррисон» было официальным земным именем Клэренса, производное от «Харахелиэль». Товарищи по работе называли его Клэренсом, просто потому, что мы паршивцы.

Я, типа, улыбнулся и кивнул парню прежде, чем отойти от окна. Не махнул рукой. Я никогда не машу рукой.

— Гаррисон? — окликнул я. — Твой товарищ просил сказать тебе…

— Я слышал, — ответил Клэренс, скривившись, как ребенок, которого отругали, но в его выражении лица было и что-то другое.

— Кстати, кто это? Мне кажется, я его где-то видел.

— Это Уэнделл. Он один из нас — в смысле, ангел, и адвокат. Работает в Сан-Франциско, в районе Кау Холлоу и Догпатч.

На этот раз парнишка и впрямь покраснел, сначала по щекам, а потом и по лбу.

— Мы… типа, встречаемся.

— О'кей, — ответил я, даже не зная, что сказать еще. Учитывая, какая охренительная загробная жизнь настигла меня, как думаете, есть ли у меня склонность осуждать других? Черт, у меня обычно даже времени на это не хватает.

— Я бы предпочел, чтобы ты его сюда не притаскивал, — добавил я.

— Бобби, я же говорю… он один из нас!

Он умолк, и я увидел, как он бледнеет, начиная злиться.

— Или ты хотел сказать что-то другое?

— Блин, мне плевать, встречаешься ты хоть с ковбоями, хоть с коровами. Но мне не нравится, когда все подряд знают, где я живу, даже если они на нашей стороне. Блин, в особенности, если они на нашей стороне. Сейчас я не могу верить никому, буквально, а последние пара дней у меня выдались особенно скверными.

— Правда? — спросил он с сочувствием, и мне захотелось стукнуть себя по лбу. Ничего, это сделали за меня, раньше.

— Я вижу, у тебя синяки и рассечения. Что случилось?

— Слушай, не заставляй своего приятеля ждать. Когда соберемся, я тебе обо всем расскажу, но не сегодня.

Постепенно я убедил его идти и вернуться к Уэнделлу и его классному свитеру, но даже после того, что случилось со мной в последнее время, ощущение у меня осталось странное. Клэренс никогда еще ко мне сам не приходил. Неужели для него было настолько важно, чтобы я знал, что он гей? Оставалось только догадываться. Или здесь что-то другое?

Здорово, подумал я. Я уже не верю парням, с которыми мне, возможно, придется идти в бой. Это плохо, поскольку я был уверен, что мне придется идти именно в бой, и очень скоро.

ГЛАВА 12

ШАБА ПЛАВЛЕНАЯ ИЩЕТ ДРУЖКА ПЛАВЛЕНОГО

После ухода Клэренса у меня нарисовался еще один клиент, женщина, испустившая последний вздох в хосписе на холмах, после долгого сражения с раком. Хотя в ее прошлом и были пара моментов, достойные рассмотрения, обвинитель не смог найти ничего серьезного, что помешало бы ей присоединиться к племени Авраамову (или чего там именно мы помогали достичь всем этим людям).

Честно говоря, я и сам бы желал иметь возможность ответить на это точнее. Получше понимать, как все устроено. Это сделало бы мой рассказ куда интереснее, особенно для людей со склонностью к теологии. Но нет. Я обычный ангел. Рядовой. Нас очень много. Некоторые из нас живут на Земле, в смертных телах, и пытаются защитить души людей ото лжи (а иногда и от неприятной правды) Ада. Помимо этого, я мало что знаю. В смысле, я регулярно наблюдаю счастливых Спасенных на Небесах и в Полях, но я понятия не имею, что они чувствуют и о чем думают — это будто попытаться заговорить с людьми в тематическом парке, когда они находятся в роли.

Вернувшись домой с работы, я включил музыку, открыл пиво и начал разгребать ворох информации, которую собрал для меня Джордж, он же Жировик. Ничего особо впечатляющего, но в почте от моего свиного дружка были достаточно неприятные новости.

Бобби, вот еще немного о Ч. Солнце и много о Персии. Честно, я мог вывалить тебе сотни статей про персов в районе Залива, но я попытался отсеять то, что тебе не нужно. Если я ошибся, дай знать.

Тебе придется делать это по электронке, поскольку я уезжаю из города. Я больше не могу здесь находиться, это все равно, будто жить внутри фильма «Эмитвилль», так что я сказал Хавьеру и его сыновьям, чтобы они приготовили трейлер. Они отвезут меня к хорошему ветеринару в Визалии, которого я знаю. Следовательно, оборудование у меня останется только переносное, но я все равно смогу помочь тебе, если нужно. Но оставаться здесь я не могу. Думаю, вернусь через неделю, где-то так.

Значит, с тонущего корабля побежали даже свиньи. Не то чтобы я в чем-то винил Джорджа, недавно воочию увидев одну из тварей, ползавших в моей квартире, но у меня уже начиналась легкая паранойя. Сначала этот танцующий лисий дух Фокси-Фокси отказался со мной говорить. Теперь Джорджа достали, и он вынужден сматываться в люксовый спа-курорт для свиней в округе Тулар. И даже Младший Ангел Клэренс начал вести себя как-то замысловато. Что дальше? Похоже, друзей у меня осталось совсем немного.

В файлах Джорджа насчет «Черного Солнца» было не слишком много нового. Крохи информации, которые складывались в картину весьма скверной организации, даже без учета их неонацистской направленности. Все сходились в том, что они находились в общем тренде «Нового Национализма», но их члены были родом из разных стран, и национализм их, по большей части, ограничивался приверженностью белой расе. Местное отделение «Движения Черного Солнца» состояло, в большинстве своем, из американцев, со связями с уголовным «Арийским Братством», но один из его подающих надежды руководителей в Америке был самым настоящим норвежцем и носил имя Бальдур фон Варенменш.

Хотя, конечно, Бальдур еще не возглавлял все «Черное Солнце». Даже многочисленные источники, с которыми поработал Жировик, не могли дать однозначного ответа. В целом, все сходились на том, что есть некий парень, стоящий за сценой, по прозвищу «Император», который стоял во главе организации еще в пятидесятых. Следовательно, он очень стар.

В материалах Джорджа я нашел намеки (не забывайте, он ловил свою рыбку в очень мутных и странных водах) на то, что в «Черном Солнце» всегда сильно интересовались темной магией. Была даже пара упоминаний о «щенках свастики», или, как все их называли, «Детях Кошмара», хотя мое название явно лучше подходило этим тварям. В некоторых источниках даже выдвигались предположения, что ДК были отнюдь не худшими из тварей, которых Император и его подручные могли использовать против «предателей, неверующих и других любителей грязных полукровок», как написал у себя в журнале на расистском портале очаровательный персонаж с сетевым ником «Молот евреев». Конечно, это были всего лишь слухи, и, к моему раздражению, ни один человек не выдал рекомендаций, что делать, если «щенки свастики» завелись у тебя в квартире. Убивать их одного за другим серебряным ножом, как Оксана, приемлемо, но очень утомительно.

Ладно, хватит этих неонацистов и их маленьких мерзких помощников. Я переключился на информацию по Персии.

И сразу же понял, почему Джордж не обрадовался слишком общим условиям поиска. Зато кое-что узнал об американцах персидского происхождения. Их еще называли амероиранцами, но большинство их предпочитали вариант с персами, поскольку это сразу отделяло их от нынешнего иранского государства и правительства и подчеркивало их этническую принадлежность. В современном Иране отнюдь не все были персами. В Штатах жило наибольшее количество персов из всех, живущих за границей, и на этом я заканчиваю урок истории. Да, забыл сказать, что подавляющее их большинство эмигрировали из Ирана в начале 80-х, когда в Иране пришли к власти Аятолла и его безумные исламисты.

Большая часть присланного Джорджем была куда менее информативна. Новости общественной жизни, гражданская и прочая активность американцев персидского происхождения. Иногда этот сегмент общества привлекал более пристальное внимание, в результате какого-нибудь преступления или другого значительного события, но, по большей части, передо мной оказался лишь список труднопроизносимых персидских имен без какой-либо информации, с ними связанной. А следовательно, бесполезный. Я заметил, что некоторые из имен упоминались неоднократно, и решил, что нужно или провести статистический анализ, или выбрать ключевую дату для отсева. Например, 1980 год. Это я мог сделать и сам, но в остальном приходилось надеяться на то, что часть работы сделает Джордж, пока будет получать шведский массаж окороков и обертывания водорослями, или что там еще предложит ему этот особенный свинячий доктор, чтобы он чувствовал себя счастливым и посвежевшим.

Я отправился ужинать, и вернулся домой с упаковкой в шестерку пива. Уже темнело. Пока меня не было, амазонки оставили на моей двери записку. «Мы уходим, но мы зайдем позже». Мило с их стороны.

Проверка квартиры с фонарем не обнаружила «щенков свастики» по углам, но увидел доску в шкафу, все так же прибитую гвоздями на место (и закрепленную пятнадцатью метрами сантехнического скотча для уверенности. Может, эти четырехлапые твари и могут перемещаться в темных мирах, но я был уверен, что с достаточным количеством сантехнического скотча им не справиться).

Надо было бы поделиться новыми тревогами с Сэмом, так что я позвонил ему и оставил сообщение, в надежде, что он скоро вернется из мира Третьего Пути. Недолго смотрел игру «Уорриорс», но баскетбольный сезон только начинался, чтобы меня заинтересовать, да и в команде в этом году было слишком много новых парней, которых я не знал. Развалившись на диване под трескотню телевизора, я почувствовал, что засыпаю. И позволил себе отключиться.

Да, бельгийский пистолет был у меня под боком. Заряженный серебряными пулями. Я небрежен, да, но не совсем глуп.

И снова проснулся от знакомого звука — не тихой возни крохотных пальчиков в шкафу, а неровного стука в окно.

На этот раз стук был в другом окне, окне ванной, достать до которого было сложновато, поскольку для этого надо было наклониться над сливом, стоя на краю ванны. Стекло там тоже было такое, сквозь которое не слишком много увидишь, рифленое, будто набор из маленьких кривых зеркал из комнаты смеха, так что я не мог разглядеть, что там снаружи. Разве что оно было примерно того же размера, как то существо, которое я видел в прошлый раз, и такое же тупо настойчивое, с привычкой делать пум-пум-пум по стеклу. Открыть окно быстро и схватить его не было никакой возможности, если только то, что находилось снаружи, не было одновременно исключительно глупым и при смерти. Поэтому я приоткрыл окно на несколько сантиметров. Стук прекратился. Я выключил свет в ванной и отошел назад, садясь на крышку унитаза и сжимая в руке стакан от зубной щетки.

Что-то-там вернулось через пару минут и снова начало стучаться в окно, в верхнюю его часть. Я терпеливо ждал, как мог прикидывая, что это существо не крупнее колибри, а я — нормального человеческого размера, обученный приемам боя. Но почему-то продолжал нервничать. Наверное, потому, что это было чем-то неестественным. Понимаю, такое странно слышать от ангела, особенно от того, который побывал в Аду, но в Аду вы и не ожидаете увидеть ничего естественного. А в собственной квартире вы ожидаете нормального. Вы желаете, чтобы здесь все было нормально. Так что я продолжал сидеть, стараясь выровнять дыхание, и тварь, жужжа, постепенно спустилась ниже по окну, а потом шлепнулась на подоконник, где некоторое время елозила, продолжая жужжать своими крыльями. Это была не птица и не жук, уж точно. Даже в полутемной ванной я видел, что оно слишком крупное для насекомого, а его крылья слишком малы для птичьих. Подождав, пока оно сползет на несколько сантиметров от стекла, я резко вскочил с унитаза и накрыл его стаканом.

Оно не пыталось сопротивляться, и это было несколько странно. Пчела или оса, если вы ее стаканом накроете, начинает злиться. А это существо лишь продолжало тихо жужжать и кружить внутри стакана, будто единственной целью его жизни было биться о стекло, без разницы, снаружи оно или где-то еще.

Я встал и включил свет. Если я и надеялся на то, что это увечный воробей или нечто подобное, то меня ждало жестокое разочарование. Это даже был не жук. В этом я оказался прав. Но даже в ярком свете лампы, расположенной над шкафчиком с аптечкой, я не мог понять, что же это такое. За исключением того, что оно было несомненно и ужасающе ущербным.

Постараюсь описать вкратце. Представьте себе небольшую жабу. А теперь представьте себе, что жаба задолжала денег Мафии, и они вытащили ее в укромное место и как следует отколошматили, до такого состояния, что ее морда стала похожа на морду крохотного уродливого гнома. А заодно сломали ей несколько костей, которые потом неправильно срослись. Теперь представьте себе жабу, не здорового зеленого или коричневого цвета, а серо-синюю и исключительно склизкую. А, и не забудьте приставить к ней крылья стрекозы, просвечивающие и чудесного малинового цвета. И три глаза, красные и светящиеся, будто светодиоды на видеопроигрывателе.

Я долго глядел на пойманное существо, раздумывая, не стоит ли мне найти молоток и расплющить его в лепешку. Оно явно не принадлежало Земле, но если это шпион или убийца, подосланный «Черным Солнцем», то они круто просчитались. Немного постучавшись о стакан, существо уселось и сложило крылышки. Его рот начал двигаться, странно, будто ему было трудно дышать. Мне вдруг показалось, что я должен дать ему задохнуться, а может, и ускорить процесс, поставив внутрь зажженную свечу или что-то в этом роде. Да, я понимаю, что это звучит трусливо, но если бы вы это увидели, вы бы точно не захотели к нему прикасаться, даже чтобы убить. Поверьте, вы бы согласились съехать с квартиры и вызвать бомбардировщики. Я серьезно. Оно было уродливо.

В конце концов я нашел круглую картонку, которая совсем недавно была частью упаковки пиццы, и аккуратно подсунул ее под стакан. У твари, по сути, даже ног не было, только пара отростков, похожих на ножку гриба, состоящих из слиземускулов. И, похоже, картонка ее не слишком обеспокоила. Тварь заползла на бумагу, как только она оказалась под стаканом. И я понес эту странную ношу в комнату.

Поставил на стакан тяжелую книгу, а потом ринулся в коридор, чтобы поглядеть, не вернулись ли скифские девушки, на случай, если они смогли бы идентифицировать эту тварь как одну из особых слуг «Черного Солнца», но их все еще не было, хотя уже было почти десять вечера. Я вернулся, втайне надеясь на то, что тварь опрокинула стакан и ухитрилась выбраться из квартиры и мне не придется с ней возиться, но маленький ужасный комок слизи все так же сидел внутри стакана на моем дешевом кофейном столике, непонимающе глядя на меня тремя глазами. Я бы не сказал, что ее взгляд был каким-то злобным, но будь у нее даже лицо голливудской звезды, она вряд ли нашла бы себе много друзей.

Она снова начала шевелить ртом, и это выглядело, будто какое-то тихое пение посреди темного болота. Жаба плавленая ищет дружка плавленого. Сжалившись, я приподнял стакан, чтобы впустить внутрь немного воздуха, и услышал тихий писклявый голос, исходящий оттуда.

Слова. Клянусь Всевышним, настоящие слова. По-английски. Я разобрал лишь слово «месть», но этого было достаточно.

Что это за хрень?

Я пошел на кухню и рылся, пока не нашел сито, которым в последний раз пользовался, когда что-то сам готовил. Спагетти варил. Отвечаю на следующий вопрос сразу. Да, месяцев четырнадцать назад. Принес сито, поставил поверх стакана и дернул из стороны в сторону так, чтобы стакан упал.

Тварь явно никуда не спешила. Летающая типа-жаба зажужжала крылышками и выбралась из стакана, на открытое пространство под ситом. Снова усадила свое уродливое крохотное бледное тело и, моргнув всеми тремя глазами, заговорила.

— Дорогой, дорогой мой Бобби…

ГЛАВА 13

ВЕЛИЧАЙШИЙ ОРАТОР

Когда я услышал, как маленькая уродливая тварь произнесла мое имя, я отпрыгнул на метр, а потом быстро накинул на сито куртку. Но слышал ее тихий писклявый голос даже из-под куртки. Сердце колотилось так, будто готово было выскочить из груди. Нет, не потому, что уродливый жабожук из Ада сидел у меня на столе, зная мое имя. Я совершенно перепугался потому, что несмотря на писклявый отрывистый голос, помесь хрена и гелия, ритм и интонация слов были слишком мне знакомы.

Этот голос принадлежал Каз.

Спустя мгновение, оправившись от шока и понимания, я вдруг задумался, не удалось ли моей графине Холодные Руки ускользнуть из Ада после наказания, полученного от Элигора, в таком вот виде. Я сдернул куртку. Тварь продолжала говорить. Если это и была Каз, то ее голос звучал, как записанный в автоответчике, у которого уже кончался срок службы.

— …надеюсь, ты уже перестал орать на это существо. Это не я, — произнес крохотный ужас. — Это низзик, мелкий демон, посланец. Не думай о том, как я смогла его найти или как он выбрался из Ада и добрался до тебя. Теперь, если ты уже взял себе выпить то, что я посоветовала, присаживайся поудобнее. Мне надо сказать тебе несколько вещей.

Я был слишком ошеломлен, чтобы сделать что-то, кроме как плюхнуться на диван и глядеть на крылатый комок слизи, бездумно озвучивающий мне послание моей возлюбленной, которая каким-то образом заставила его все запомнить.

— Во-первых, я тебе солгала. Не обижайся, я солгала и себе самой. Лишь теперь, когда я знаю, что ты в безопасности и за пределами Ада, я могу сказать тебе о том, что как бы ты это ни называл — нужда, одержимость, безумное влечение, любовь… ну, я тоже это чувствую, Бобби. И чувствовала с самого начала. Но все остальное, сказанное мною, — правда. Не имеет значения, что мы чувствуем, поскольку все остальное — против нас. Я имею в виду совершенно все.

Я не стану мучить тебя мыслями о том, что могло бы быть, поскольку это невозможно. И не стану больше дурачить тебя в самом главном. Что бы ты ни чувствовал, Бобби, я тоже это чувствую. Я представить себе не могу, что больше никогда тебя не увижу. Но именно так оно и есть.

Элигор наконец доволен. Его жестокий трюк сработал. Он получил назад перо, он заставил тебя страдать, он заставил страдать меня, и отдельное удовольствие он получил, заставив страдать Мраморную, девушку-утопленницу. Зная тебя, я понимаю, что ты твердо намерен свершить месть.

Ты должен забыть об этом. Положение таково, что теперь он, наверное, оставит тебя в покое. Даже не надейся выжить, если вновь привлечешь его внимание. Но я выживу, Бобби. Я буду жить дальше. Я не какая-нибудь смертная женщина, не чувствительный ребенок, который не сможет выжить среди боли и трудностей. Я выживу. Я провела с тобой лучшие моменты своей жизни, отдавая тебе лучшую часть себя. Мысль об этом будет поддерживать меня все грядущие времена.

Я люблю тебя. Будучи здесь. Прости, что ни разу не сказала этого тебе в глаза. А теперь, прошу, забудь обо мне.

Перестав говорить, низзик сидел, медленно моргая глазами, но совершенно не шевелясь, будто кусок исключительно грязного воска или дохлая мышь, очень долго пролежавшая под диваном. Прошло несколько секунд, и он снова принялся излагать сообщение, все тем же странным голосом, похожим и не похожим на голос Каз. Я прислушался, подмечая пропущенные мной слова, тогда, когда я накрыл сито курткой, но в этой части не было ничего особенно важного (кроме того, что это все было словами женщины, которую я любил и которую, как я иногда думал, мне было уже никогда не суждено ни увидеть, ни услышать, так что каждое слово было для меня драгоценно, будто бриллиант). Но когда существо снова начало воспроизводить то, что я уже слышал, я решил, что с меня хватит. Это было все равно, что слышать Каз по старому междугородному телефону, с эффектом многократного повторения. И я снова накинул куртку на этот маленький ужас.

Хотя часть меня была благодарна, нет, даже в истинном экстазе от того, что я услышал слова Каз и был ошеломлен смыслом ее послания — она сказала, что любит меня! Она сказала! — другая часть меня ощущала разгорающееся внутри пламя. Оно стало разгораться при упоминании имени Элигора, даже, скорее, оттого, как Каз посоветовала мне смыться в кусты и подождать, пока Элигор Всадник окончательно обо мне забудет.

Он в хорошем настроении, сказала она. Чудовище, которое мучило и меня, и Каз, не говоря уже о несказанных ужасах, которые оно творило с людьми бесчисленные тысячелетия — в хорошем настроении. Ага, бодрит, нечего сказать. А если мне действительно очень повезет, то ему уже наскучило мучить и унижать меня. В смысле, да, он до сих пор держит в плену женщину, которую я люблю, возможно, насилуя и пытая ее, но мне не следует обращать внимание на такие мелочи.

В прошлом я уже ясно понял, что в моем списке дел нет более важного, чем выжать черную липкую кровь из черного липкого сердца Великого Герцога Ада, и с тех пор ничего не изменилось. Если бы сейчас мне предложили выбирать между тем, чтобы уничтожить Энаиту, или уничтожить его, даже если бы это означало, что Энаита в любом случае до меня доберется… что ж, у меня даже вопроса бы не возникло. Элигор был выродком. От его внезапной и, по возможности, болезненной кончины стало бы лучше для всей Вселенной.

Но в данный момент Элигор не имел для меня никакого значения, поскольку я не мог сделать с ним ничего, буквально. Я уже однажды побывал в Аду, испытал жестокие мучения и выяснил, что, как я и ожидал, я и секунды против него не могу выстоять. Заплатил за это глупое решение часами ужасающей боли, какой не испытывает никакое другое существо во Вселенной и которая повторялась с неумолимой периодичностью ежемесячного журнала. Но главным для меня оставалось лишь то, что Каз до сих пор в руках этого ублюдка. У Энаиты есть рог Элигора, и у меня нет шанса с ней сладить, не заполучив его. Я провалил дело с пером, но я прекрасно знал, что Элигор ни мгновения не задумается, если я предложу ему обменять мою прекрасную Графиню на его рог, поскольку это даст ему величайшее облегчение. В отсутствие рога никто, ни на Небесах, ни в Аду, не сможет доказать, что он заключил сделку с ангелом. Может, ему и начхать на Бобби Доллара, но он определенно боится дать преимущество другим властителям Ада, толстому склизкому Ситри, Верховному Канцлеру Кейму и остальным.

Так что, несмотря на все безумие ситуации, при звуках голоса Каз меня охватили радость и горечь одновременно, хотя ничего и не изменилось. Единственной моей надеждой на счастливую жизнь — черт, единственной моей надеждой на жизнь вообще — было заполучить рог и как-то вынудить Элигора отдать мне Каз.

Я пошел и сделал себе напиток, тот, что посоветовала Каз. Слышал, как крылатый комок слизи продолжает бормотать под курткой. И тут мне пришло в голову, что я, возможно, смогу использовать это создание, чтобы отправить ответное послание. Я понятия не имел, как это действует, но, как кто-то сказал, «Фортуна любит смелых». «И давит глупых», — обычно добавлял в таком случае Сэм. Но я не считал, что это всегда правильно. Пока что я все делал правильно, правда, меня обычно называли не умным, а «умником».

Выпив водки с тоником, я поднял куртку. Мерзкая маленькая тварь снова пыталась взлететь, но безуспешно. Продолжала биться о металлическую решетку сита, продолжая повторять послание, как сломавшаяся игрушка. Я поднял сито и взял ее рукой, поразившись, насколько она горячая, будто игрушка из «Силли Патти», которую кто-то только что обжарил в масле. Я выронил ее, едва не сунув пальцы в рот, но тут же понял, что я рискую занести себе в организм. Схватил кухонное полотенце и сделал вторую попытку.

— «…не думай о том…» — как раз говорила тварь, но начала слегка дергаться.

— Заткнись, — сказал я, сильно сжимая тварь, но не слишком, чтобы она не лопнула.

— «…выбрался из Ада…» — тихо сказало существо. Я сжал его чуть сильнее.

— Заткнись, дерьмо летучее!

После еще пары раундов этого веселого занятия мелкая бородавка наконец поняла намек и перестала бормотать, пересказывая послание Каз. Сидела внутри полотенца, глядя на меня тремя красными глазами, будто собака, которая что-то сожрала на улице и которую вот-вот стошнит. Я наклонился поближе и ощутил исходящий от нее жар.

— Я собираюсь тебя освободить, — медленно и отчетливо сказал я. — Пакуй шмотки. Я не знаю, сколько это займет, но собираюсь освободить тебя. Клянусь Всевышним.

Низзик глядел на меня, но мне явно удалось убедить его молчать. Я снова повторил послание, еще раз сжав его, для верности, а потом снова и снова. Где-то на пятый раз существо выпучило глаза и открыло рот, но вместо того, чтобы повторить сказанное мной, тихонечко рыгнуло, будто крохотный труп пернул. Запаха было достаточно, чтобы я отшатнулся со слезящимися глазами.

— Хорошо, мелкая хреновина, — сказал я. — Хочешь поиграть во взрослые игры? Хочешь выпендриться?

Я замотал тварь в полотенце, будто Фрэнсис Фармер в смирительную рубашку, и отнес на кухню.

— Последний раз. Повторяй за мной. Я собираюсь тебя освободить…

Но низзик глядел на меня тремя глазами, в которых не было ни малейшего проблеска понимания, будто самый маленький в мире сотрудник отдела по рекламациям. И я, открыв холодильник, сунул его в морозильник, прямо в полотенце, а потом пошел и сделал себе еще один коктейль.

Спустя пять минут я открыл дверцу холодильника. Тварь лежала на спине, разевая рот, будто вынутая из воды рыба, из ее рта и крохотных дырочек ушей и ноздрей текло что-то горячее. Тварь дрожала, когда я вынул ее наружу, а потом начала ползать кругами по ладони. Теперь держать ее было куда проще. Я снова повторил ей свое послание.

Тварь не сделала ничего нужного, и я снова положил ее в морозильник.

Это продолжалось около часа. Я включил новости спорта по телевизору и попытался расслабиться, но ничего не получалось. За последнее время случилось слишком много безумных событий. Вооруженные амазонки, странные предостережения, послание от любимой женщины, переданное склизким уродцем, не говоря уже о бандитах-нацистах и демонических пауках с детскими ручками, ворвавшихся в мою жизнь. Я устал, ничего не понимал и был зол, как черт. Я был в отчаянии.

Когда я вынул низзика из морозилки раз в четвертый, до него, похоже, что-то начало доходить. Он лежал у меня на ладони, судорожно дыша и всасывая обратно все горячие жидкости, которые испустил до этого, видимо, пытаясь согреться. Когда я снова повторил ему послание, он открыл рот и прохрипел: «Я собираюсь… я собираюсь… я собираюсь…»

Я уже подумал было, что он собирается изречь нечто трагическое, но понял, что это первые слова моего послания.

Но он больше ничего не сказал, поэтому я бросил на него строгий взгляд.

— Любой, нарушивший порядок, проведет ночь в карцере, — процитировал я фразу из любимого старого фильма и сунул его обратно в морозилку, но ненадолго на этот раз.

Я выпил, наверное, четыре коктейля с водкой к тому времени, когда мелкий кусок дерьма наконец ухитрился повторить все мое послание. Уверен, у Каз имелся более эффективный способ перепрограммировать этого уродливого ублюдка, но приходилось исходить из наличествующих средств, а я был твердо намерен не только дать ей знать, что я услышал ее послание, но и быть уверенным, что тварь ничего не перепутает. Я уже слегка шатался, поскольку последнее время не пил столько водки, как я уже говорил, но ощущал себя более чем немного довольным. И тут в дверь постучали.

Я обернул полотенцем летучего хобгоблина и выглянул в глазок. И открыл дверь. Вошел Сэм. Оглядел меня с головы до ног.

— Странно выглядишь, — сказал он. — Что у тебя в руке?

Я поглядел на колышущееся кухонное полотенце.

— Погоди. Я уже почти закончил.

Я развернул полотенце, и низзик сел, продолжая дрожать. Его крылышки были похожи на мятый целлофан.

— Что скажешь, мелкий уродливый дерьмоворобей? Скажешь что-нибудь?

— Думаю, тебе нужна помощь профессионала, нужна больше, чем новый домашний любимец, хотя я и рад, что ты пытаешься обрести смысл в жизни, — сказал Сэм.

— Заткнись, — сказал я. — Любой, кто будет орать, проведет ночь в карцере.

— О Боже, ты цитируешь «Хладнокровного Люка», — покачав головой, сказал Сэм и поглядел на низзика. — Что это?

— Погоди. Как я уже сказал, я уже почти закончил.

Я заставил крохотное чудовище целиком повторить послание, без ошибок, а затем отнес его к окну и выставил руку наружу Тварь некоторое время сидела у меня на ладони, а затем расправила крылья и взлетела. И стала описывать неуклюжие круги, будто перегруженный до предела вертолет.

— Вот, значит, как ты теперь ночи проводишь? — сказал Сэм. — Проповедуя бессмертную любовь всяким склизким жукам?

— Не склизкий жук это, — сердито сказал я и усмехнулся. — Не то. Склизкий. Но не жук. Склизкий гоблин. Огромная разница.

— Блин, Би, ты сколько выпил, а?

— Немного. Четыре. Семь или восемь, если считать пиво. Без разницы. Это от Каз. Она прислала мне письмо.

— Не поскупилась, уж точно. Что за девушка!

— Ты… ты задница полная.

Я помнил, что хотел о чем-то поговорить с Сэмом, но никак не мог вспомнить, о чем, будь я проклят. На самом деле, я осознал, насколько я проклят, по-любому И снова рассмеялся.

— Кофе, — сказал Сэм. — Ты останешься идиотом, но, по крайней мере, будешь бодрым идиотом.

Он крепко взял меня за локоть и повел вниз, к своей машине, одной из его суперскучных таратаек. Сэм всегда ездил на машинах, выглядящих так, будто их ему правительство предоставило. Причем не то правительство, в распоряжении которого имелись бы снайперские винтовки и сложное оборудование. В смысле, что он ездил на таком дерьме, будто работал в федеральной почте или Федеральном Бюро Тюрем.

Мы приехали в круглосуточное заведение на Камино Рил, на краю Испанского Квартала. После пары чашек кофе я почувствовал, что жизнь, возможно, не так уж и плоха, и рассказал Сэму обо всем. О низзике, присланном Каз, о «Движении Черного Солнца» и «щенках свастики», об амазонках и даже о предупреждении, полученном от Темюэля. Потом алкоголь начал выходить из меня, и в крови остался только кофеин. Я уже всерьез подумывал, кого из посетителей я хочу придушить, чтобы хоть немного избавиться от ненависти к миру, но тут Сэм вернулся из короткого путешествия в туалет.

— Говорят, человек предполагает, Бог располагает, — сказал он мне, втискиваясь между стеной и столом. — Но мне кажется, что располагать, по большей части, пришлось мне. Парень, я, похоже, сейчас расположил в унитаз несколько галлонов. Правда. Как скаковая лошадь.

— Нашел, чем удивить.

— На самом деле, я кое-что хотел тебе сказать, — продолжил Сэм, посмотрев на кофе, который уже замерз в чашке, и махнул рукой престарелой официантке, чтобы она принесла другой.

— И что же?

Наверное, мне стоило бы поесть, подумал я. Состояние было взвинченным. Может, хоть пирожок съесть.

— Ты меня спрашивал, нельзя ли тебе побывать в Каиносе.

— Каиносе?

— Так мы называем этот мир. Третий Путь, сам понимаешь. Ты говорил, что хочешь поглядеть на него.

— Эй, только не говори это в том духе, что я узрел свет, и все такое. Я не обратился в вашу веру. Мне просто надо побывать там, чтобы узнать кое-что.

— Ну, в этом и проблема, Би. Тебе не судьба совершить это путешествие. Ситуация изменилась.

— Что это значит?

— То, что операция прекращается, более или менее. Кифа только что сказал нам, чтобы мы больше не приводили туда души, и с нынешнего момента никто не отправляется ни туда, ни оттуда, за исключением меня и других, кто участвовал в этом, — остальных Волхвов.

Волхвами именовалась группа, состоящая из Сэма и других ангелов, которые подыскивали подходящих для отправки на Третий Путь людей, тех, кто готов был рискнуть своим посмертным существованием.

— Значит, говоришь, я не могу туда попасть?

— Я понятия не имею, какие схемы контроля устроил Кифа, но, определенно, ты не сможешь попасть туда так, чтобы об этом не узнали другие, а результатом будет то, что меня возьмут на прицел. Не забывай, Бобби, в отличие от тебя, мне некуда будет деться, если дерьмо полетит в разные стороны.

Я чувствовал себя изнеможенным, ничего не понимающим и взвинченным одновременно. И алкоголь еще явно влиял на мою способность рассуждать, хотя меня это вовсе не радовало. Наверное, мне не следовало развивать тему, по крайней мере, в тот момент, но у меня было ощущение, что мне наконец надо узнать, кто сейчас за кого. Кто действительно на моей стороне.

— Хочу тебе кое-что сказать, Сэм. Я знаю, кто такой Кифа. И, знаешь, что? Это именно твой Кифа хочет до меня добраться.

Он долго глядел на меня, а потом взял ложку и принялся мешать свой черный кофе. Тоже достаточно долго.

— Говори, — наконец сказал он.

И я заговорил. Не забывайте, я очень долго себя сдерживал, с тех самых пор, как зомби «улыбающийся убийца» сказал мне, что Кифа — его босс, а потом и Уолтер Сандерс сказал нечто, что дало мне возможность понять, что под личиной Кифы скрывается Энаита. Мне надо было объяснить Сэму все. Слишком долго я все от него скрывал, и то, как встретил Уолтера в Аду, и все остальное. Так что говорить мне пришлось немало. Я даже рассказал ему об украинских амазонках и «Движении Черного Солнца». Сэм просто сидел и потихоньку пил кофе, не говоря ничего, но было видно, что настроение у него отнюдь не радужное.

Когда я закончил, то надеялся, что сейчас Сэм сделает что-нибудь классное. Похлопает меня по плечу, скажет, что будет со мной до конца, или предложит свое объяснение, лучше, чем мое, и все встанет на свои места. Вместо этого, когда я закончил говорить, он все так же глядел на меня.

— Ты закончил? — спросил он через пару секунд.

Я сказал, что да.

— Хорошо. Поскольку я скажу тебе, что это самая большая куча навоза, которую мне когда-либо доводилось слышать, а я многие годы разгребал Авгиевы конюшни лжи.

Он откинулся на спинку стула.

— Погляди на себя, Бобби. Ты в полном дерьме. Ты влюблен в женщину, которую сожгли на костре и которая признавалась, что заслужила этого. Ты отправился ради нее в Ад, во имя Небес! Ты разозлил одного из главных тяжеловесов Оппозиции, из-за тебя разнесли на куски «Циркуль», а теперь ты пытаешься сказать мне, что все то, над чем я годами работал с чистым сердцем, — просто дерьмо. На самом деле, ты, похоже, думаешь, что это всего лишь еще одна ловушка для тебя. Не думаешь ли ты, Бобби, что и я в этом замешан? Что я враг, просто потому, что я что-то хранил от тебя в тайне? Что я работаю с Кифой, чтобы уничтожить тебя?

— Нет, Сэм, не говори глупостей…

— Глупостей? Блин, ты на себя посмотри, послушай сам себя. Ты переезжаешь с места на место каждые пару недель, у тебя в квартире дырки от пуль в стенах, ты не спишь, ты разозлил всех боссов, не говоря уже о полчищах Ада. И вместо того, чтобы выйти чистеньким и отправиться со мной в Каинос, ты упорно хочешь сделать все по-своему. Ладно, старина. Мне больно говорить это, но ты хрень творишь.

Я все сидел, лишь открыв рот, будто рыба на багре, когда он встал. Швырнул на стол пятерку, за выпитый им кофе, потом швырнул мне двадцатку.

— Возьмешь такси, парень. Я сейчас с тобой ни на минуту не останусь. Если бы ты и так не был в синяках, я бы тебя выволок наружу и сам тебе морду набил.

Сделав пару шагов, он обернулся.

— Я понимаю, что ты чувствуешь себя безнадежно. Понимаю, что ты считаешь, что весь мир безнадежно испорчен, и человеческий, и тот, в котором живем мы. Блин, я даже более-менее с этим согласен. Но это не означает, что я должен лечь и валяться в этом дерьме вместе с тобой. Может, в чем-то ты и прав, но это не значит, что ты прав в целом. И в данный момент мне плевать на это.

— Сэм, прости…

— Поговорим в другой раз, может, я соглашусь тебя слушать, — сказал он, уходя. Он был в таком настроении, что по дороге задел полами пальто тарелки двоих парней, сидевших в соседнем закутке. Но Сэм — парень огромный, и если он зол, надо быть самоубийцей, чтобы вскочить и затеять разборки. Парни даже не стали говорить о том, что он за ублюдок, пока за ним не закрылась стеклянная дверь.

После этого я продолжил сидеть, глядя на замерзающий в чашке кофе. Официантка пару раз прошла мимо, предлагая налить мне новую, но я отмахнулся. Не нужен мне был этот долбаный кофе, хватит.

ГЛАВА 14

ЧУЖИЕ ПРОБЛЕМЫ

Этой ночью я спал немного, и не из-за скверных снов. У меня было четкое ощущение, что на моей шее затягивается петля, все сильнее. Надежда была одна — найти рог и стащить его у Энаиты. Тем временем я терял друзей и союзников со всех сторон.

Я не думал, что Сэма уже не вернешь, на самом деле. Но и не привык к тому, чтобы он так на меня злился. Кроме того, я все еще не знал подробностей его соглашений с Кифой. Более всего, у меня была еще пара поводов не доверять ему. В конце концов, он с самого начала лгал мне по поводу Третьего Пути, а я и подумать не мог, что такое когда-то случится.

Так кто же остается в «Команде Бобби»? Фокси-Фокси ясно дал понять, что более не желает во все это ввязываться — думаю, старая добрая фраза «обгадился со страху» вполне к нему применима, если можно сказать такое о японском духе. Клэренс… ну, Клэренс, возможно, еще со мной, хотя он еще не до конца оправдался в моих глазах, после того как начал свою карьеру, шпионя за мной и пытаясь арестовать Сэма. Конечно, я тогда ему двинул по башке рукоятью пистолета, но это не делало меня великим учителем. Джордж Иннфосвин обретался где-то в Сентрал Вэлли, Сестрички Соллихалл в таких делах совершенно не котировались, а Обломыш обломался еще больше обычного, ответив на мои последние вопросы. Кто же у меня оставался?

Две амазонки, с которыми я только что познакомился, Орбан, поставщик оружия и мой автомобильный гуру — две девушки, едва говорящие по-английски, и бессмертный венгр, который не станет за меня драться. Кто еще? Профессор Густибус, но он слишком странный и непонятный, чтобы на него рассчитывать.

Конечно же, я забыл про моего старину Джи-Мэна, Гарсию Виндовера, дебильного подростка, косящего под гангстера и считающего себя одним из моих оперативников. Он сделает для меня все, несмотря на полное отсутствие квалификации и элементарного соображения. По-английски он тоже говорит плоховато, хоть это и его родной язык. Здорово, вверить свою бессмертную душу заботам Джи-Мэна.

Я решил поскорее забыть о нем.

И всю ночь пытался решить судьбоносные вопросы, те, от разрешения которых зависит не только моя загробная жизнь, но и, возможно, равновесие между Небесами и Адом. Когда я понял, что нормально поспать не удастся, то сделал себе кофе. И пришел к одному серьезному решению, тому, что меня очень и очень огорчало, но которое придется исполнить.

Пора продавать мою машину.

— Ты шутишь.

С Орбаном всегда было сложно отличить вопрос от утверждения, да и вообще понять, не говорит ли он с кем-то еще, поскольку он редко смотрел в глаза и обычно вокруг него толпились бородатые мужики, желая привлечь его внимание, будто гномы в брачный сезон вокруг Белоснежки. Я дождался, пока очередная группа оружейников отойдет в сторону. Орбан повторил свои слова, что давало основание предположить, что он все-таки со мной разговаривает.

— Хотелось бы, — ответил я. — Я люблю эту машину так, как обычный человек любит мать родную. Более того, поскольку эта машина никогда не кормила меня ливерной колбасой на ланч и не водила за ручку в школу, я люблю ее еще больше. Но мне нужны деньги, и, честно говоря, я уже не уверен, что когда-нибудь смогу на ней ездить, не чувствуя себя Самым Разыскиваемым Преступником в Америке.

Орбан пошел вместе со мной в гараж и скинул брезент с моей машины, моего любимого АМС «Матадор». Медная окраска, черно-белая обивка салона — такая красота, что я едва не расплакался.

— Уродливая хреновина, но мотор как часики работает, — сказал он. — Новехонький 401-й.

— Даже не напоминай.

Почему все кому не лень брались ругать внешний вид моей машины? Неужели у всех в этом городе в душе не было ни капли чувства прекрасного?

— Я тебе уже десятку должен. Как думаешь, сколько сможешь за него выручить?

— Если найду слепого с любовью к быстрой езде, может, штук двадцать пять в итоге.

Он поглядел на меня, прищурившись, и нахмурился, отчего стал выглядеть, как венгерская версия Лупоглазого Моряка.

— Все совсем плохо? Если ты действительно хочешь его продать, могу дать тебе еще десятку прямо сейчас, если это поможет.

— Поможет. Еще как.

Я уже начал мыслить странно, совсем не как прежний Бобби, думать о том, как бы укрыться в лесу, обложившись оружием и отпустив бороду. Или просто устроиться на работу к Орбану, поскольку остальные его работники именно так и выглядели. Но мне нужна была наличность, и быстро.

В силу специфики своей работы, вернее, своей клиентуры, Орбан всегда имел дело с наличными. Это хорошо знали наркоторговцы и грабители, которые были постоянными покупателями оружия и бронированных машин и пытались взять его под покровительство, но пока что никто из них не попытался его ограбить. Возможно, это многое говорит об Орбане, как и о десятках хорошо вооруженных парней, которые здесь работали днем и ночью. Сам Орбан заявлял, что лично изготовил пушки, применявшиеся при осаде Константинополя. Даже не лезьте в Google, я сам скажу. 1453 год от P. X. Возможно, он был просто отъявленным лжецом, но учитывая то, что моя подруга родилась примерно в те же времена, я был более чем склонен принимать его слова на веру. Еще он говорил, что попросту решил не умирать, почему и остался в живых до сих пор. Проведя с ним полчаса, особенно, если бы он посмотрел на вас так, как это он часто делает, вы бы тоже приняли его слова на веру. Он не был особенно большим, но ощущение от него было сильное, которое нельзя было не заметить, как иглы у дикобраза.

У себя в конторе он отсчитал мне сотню «Франклинов», и я расписался на малиновом листочке. Потом он открыл бутылку вина, и мы выпили. Еще один совет, по поводу Орбана. Никогда не говорите ему, что венгерское пойло, которое он пьет, на вкус типа коровьей мочи. Он, конечно, говорит, что это вино называется «Бычьей Кровью», но, думаю, это ошибка перевода.

Я сразу же отдал ему обратно пару сотен за то, чтобы его парни покрасили древний «Датсун», на котором я уже некоторое время ездил. Опять же, к кому за таким обратиться, как не к Орбану. Если я хотел исчезнуть, мне нужна была машина, которой еще никто не видел, но я предпочел просто покрасить прежнюю в непритязательный черный цвет. Когда высохнет, пыли на него кину.

Пока парни возились с машиной, я пошел к Солт Пирс в небольшую забегаловку, где давали бургеры, и позавтракал. Пока я ждал хашбрауны и яичницу с колбасой, принялся читать добытые Жировиком материалы по Персии, а потом отправил ему по электронке рекомендации по уточнению сферы поиска. За окном шумно переругивались чайки. Сложно было не представить на их месте воронов, которые точно так же будут драться из-за моих останков, когда Энаита со мной разделается.

Я ехал обратно, а слова Сэма все жгли мне сердце и голову. Может, он прав? Может, все это случилось только потому, что я — упертый засранец? В том смысле, никто не спорит, я действительно упертый засранец, и уже давно перестал спорить по этому поводу, но неужели я действительно сам во всем виноват? В конце концов, ведь именно Сэм сунул перо мне в карман (в некотором смысле этого слова — оно было не только в моем кармане, но и в другом кармане, вневременном), и я ввязался во всю эту кутерьму. Не то чтобы я был зол на него за это, поскольку в результате я встретил Каз. Конечно, в результате за мной гонялся древний шумерский монстр, пытаясь меня убить, и у Элигора ко мне личные счеты появились, и в Ад я потом отправился…

На самом деле, я действительно был на него зол. Ублюдок.

Даже после часа под термолампами новая краска не схватилась окончательно. Она будет застывать еще где-то месяц, но сверкала она уже сейчас, и я развернулся обратно, чтобы проехать по парочке покрытых песком грунтовых дорог, которые, как я знал, шли вдоль залива. Да, я портил новую краску, но суть была не в том, что она «новая». Главное, что она «другая» и более «незаметная». Мне не нужна была сверкающая черная краска, мне нужно было, чтобы машина выглядела потертой, старой и чтобы она выглядела так к моменту, когда я вернусь на старую квартиру, пусть и ненадолго.

Это действительно будет ненадолго, поскольку я решил, что бы там ни думали на Небесах, я съеду с квартиры на Терра Грин. Слишком много неприятностей меня там нашли. Наиболее важные вещи я уже упаковал заранее. Сейчас я не собирался брать с собой многое, поскольку не хотел, чтобы для моих боссов и моих врагов стало очевидным, что я уезжаю, так что большую часть хлама я оставил на старой квартире. А какая же будет новая? Ну, скажем так, у меня была на этот счет мысль.

Как только я подъехал к деловому кварталу, то позвонил на мобильный, номер которого мне дала Галина (или Рыжая Амазонка). Я не общался с девушками с Ночи Свастики, так что удивился и обрадовался, когда она взяла трубку. Я сказал ей, что мне надо встретиться с ней и Оксаной, объяснил, что взять с собой и куда ехать, добавил, что жду их через час, и нажал отбой.

Я снова оказался в центре города с некоторым количеством лишнего времени, но я не собирался даже близко подъезжать к «Циркулю», особенно на свежеперекрашенном «Датсуне». Если за заведением следили, а скорее всего, так оно и было, я мог с тем же успехом вывесить в Интернете фотографию с подписью «Вот моя свежеперекрашенная машина! ЛОЛ!» Вместо этого я отправился в бар, в котором никогда не бывал, и припарковал машину на муниципальной стоянке за углом. Заведение называлось «Затычка» и по уровню было именно таким, как можно было бы подумать по названию — темное депрессивное тихое место, где можно было нажраться среди дня и на тебя бы никто и не глянул. Мне нужно было лишь пиво и тишина, чтобы снова заняться материалами по Персии, хотя пиво было очень кстати, чтобы опохмелить мою гудящую от водки голову. Надо было еще прояснить ситуацию с Клэренсом, Мистером-Угадай-Что-Я-Гей, Мистером-Я-Просто-Завалился-Без-Спросу, но это могло подождать.

В любом случае, оставался вопрос с очаровашками из «Черного Солнца», особенно с тем лысым, с большими, костистыми кулаками, который так славно поразвлекся с моим лицом и ребрами. В обычной ситуации я бы уже давно нашел этих ублюдков и порадовал бы их семьи, но последние дни у меня были очень занятые.

Продолжив просматривать файлы Жировика, я все больше и больше убеждался, что реально возможными из всех персидских имен, которые могла бы носить Энаита в Сан-Джудасе, были четыре-пять из приведенных. Я отправил Джорджу письмо по электронке, чтобы он сосредоточился на них. А потом просто откинулся на спинку стула, потягивая пиво и слушая, как парень у бара жалуется на свою бывшую. Это странным образом успокаивало, слышать о чужих проблемах.

На город спускался вечер, когда я пришел в Гувер-Парк. Окна в высотных домах уже зажглись, и я был окружен ими, будто висящими в небе квадратными звездами. Дойдя до скамейки в южной части парка, я уселся. Сюда амазонки могли добраться от нашего дома без особых хлопот.

Спустя десять минут я их увидел, с армейскими вещмешками на плечах, вполне похожих на обычных современных молодых девушек, без своего жилья. Помахал им рукой.

— Давайте пройдемся, — сказал я.

Мы пошли в более уединенную часть парка, подальше от детских площадок. Единственным человеком в парке в это время оказалась молодая мамаша с парой сопливых детишек, но и они уже собирались домой. Глядя, как они пошли прочь по дорожке, я обратился к Галине:

— А теперь расскажите мне снова, что вам нужно. Подробно. И почему вы мне помогаете.

Она несколько удивилась вопросу. Удивилась еще больше, когда я достал пистолет.

— Что происходит?

— Ничего особенного. Говоря технически, «проверка благонадежности». Оксана, ты тоже присядь.

Они широко открыли глаза, но, к их чести, явно ни разу не испугались. Интересно, подумал я, сколько уже скверных ситуаций им пришлось пройти за их короткие, лет в двадцать с небольшим, земные жизни?

— Зачем это? — спросила Оксана, показывая на пистолет.

— Затем, что мне нужны ответы, и ответы настоящие, правдивые. Сначала ваши люди, ваши Скифские Амазонки, или как там вас, хотели заполучить перо, а теперь вы пытаетесь не допустить, чтобы рог попал к «Черному Солнцу». Откуда вы вообще знаете о «Черном Солнце»? Откуда вы обо всем этом знаете и какое вам до этого дело?

— Мы знаем потому, что сука Энаита была нашим врагом уже сотни лет, — зло ответила Галина. Судя по всему, злилась она не на меня. — Она приказывала своим персидским прислужникам красть наших сестер и обращать их в рабство.

— Когда?

— Когда? Когда все персы ей повиновались. Поклонялись ей.

— Вы ведь понимаете, что говорите о том, что происходило более двух тысяч лет назад.

— Мы не забываем, — сказала Оксана.

— Нас растили, чтобы мы не прощали этого, — добавила Галина.

— А откуда вы знаете про «Черное Солнце» и их лохматых зверушек?

Галина кивнула.

— Потому, что после пера и аукциона «Черное Солнце» заинтересовалось вами. Но мы уже их знали, поскольку в России они тоже есть, и русские из «Черного Солнца» ненавидят нас, скифов. Называют нас предателями расы и шлюхами.

Она улыбнулась.

— О, и, конечно, лесбиянками, хотя некоторых из нас это не особенно беспокоит. Они однажды пытались пробраться в наш лагерь, одного мы убили. С тех пор между нами идет война.

— Значит, они не работают на Энаиту?

— Нет. Я не знаю, почему им нужен рог, кроме того, что это могучий предмет, — ответила Галина, пожимая плечами. — Нас рог не интересует, только, чтобы навредить Энаите.

— Значит, вы собрались низвергнуть богиню. Теперь ставшую ангелом. Вы ведь понимаете, что этого невозможно достичь, так?

Оксана продолжала нервно глядеть на пистолет, но Галина, похоже, совершенно забыла о нем. Я старался не спускать взгляда с их рук и стоял так, чтобы им было не слишком просто до меня дотянуться. У меня достаточно хорошая реакция, особенно по сравнению с обычными людьми, но я видел те острые предметы, с которыми тренируются эти девушки, и их здесь двое. Кроме того, я был совершенно уверен, что в прошлую ночь ни одна из них не выпила семь стаканов алкоголя.

— Мы ведем долгий бой, — сказала Галина, и прядь рыжих волос упала ей на лоб, будто струйка крови. — Мы не даем ей победить. В этом наша победа. Наши лидеры говорят, что, поскольку у нас нет ее пера, мы не можем нанести ей вред, но если мы получим рог, мы сможем причинить ей вред другим способом. Она потеряет власть.

Да, Энаита потеряет власть над Элигором, это точно. А если Элигор падет, то он уж точно попытается прихватить Энаиту с собой — уж это великий князь постарается сделать. Я надеялся на то, что его влияние достаточно велико, чтобы поднять очень серьезные вопросы среди старших ангелов на Небесах, если дойдет до такого.

— Значит, это не имеет отношения ко мне? Тогда зачем вы живете в одном доме со мной?

— Чтобы следить за вами, — сказала Оксана. — Не вредить.

— Потому, что много людей знают, что вы обладали пером, — объяснила Галина. — Теперь они прослышали, что у вас, возможно, есть рог. Для некоторых людей это важная новость, особенно для плохих людей. Мы думали, что «Черное Солнце» придет к вам, поэтому следили. Они не должны получить рог.

Галина пожала плечами.

— Вот и все. Мы делаем свое дело. Ради наших людей.

— Всем только и нужен, что этот рог. Вот в чем проблема. Я не могу допустить, чтобы он оказался у вас. Вы понимаете? Мне он нужен больше, чем кому-либо. Но могу вам пообещать, что если я получу его, результат очень не понравится Энаите. И мы вполне можем сойтись на том, что его не должны получить эти ублюдки из «Черного Солнца».

Галина повернулась к Оксане, и они быстро заговорили по-украински. Я не опускал пистолет, но уже не держал его направленным им в лицо. Иногда вежливость не менее важна, чем доверие.

— О'кей, — наконец сказала Галина. — Это о'кей. Вы обещаете, мы верим. Не отдавать рог Энаите, все о'кей. Мы можем работать вместе.

— Не просто работать вместе, — сказал я. — Воевать. Вы готовы к этому?

Оксана с воодушевлением закивала.

— Мы всю жизнь на войне. На этой войне. Той же самой войне. Против персидской суки.

— О'кей, — сказал я. — И последнее.

Я развернул пистолет рукоятью вперед и отдал Галине. Та взяла его, с удивлением на лице.

— Зачем? — спросила она, приподняв брови. — Не заряжен?

— О, совершенно точно заряжен. Давай, погляди.

Я смотрел, как она быстро проверила обойму, набитую патронами.

— Серебряные. Последнее время мне пришлось окончательно отказаться от свинца.

Галина подержала пистолет, потом навела на меня. Судя по всему, она была вполне способна спустить курок, если бы сочла нужным.

— Зачем вы даете этот пистолет мне?

— Потому что я устал не верить людям. Честно говоря, отныне я уже не думаю, что у меня будет время проверять их как следует. Так что, если на самом деле вы хотите убить меня, застрелите меня сейчас. Я слишком устал ото всего этого надувательства.

Галина поглядела на пистолет, потом на меня.

— Что такое… надувательство?

— Забудь. Скажу по-другому. Я слишком устал от одного и того же дерьма. Мы на одной стороне? Если нет, то просто всади мне пару пуль в череп, и я буду смотреть за происходящим из другого места.

Галина пару секунд глядела на меня, потом быстро глянула на Оксану, которая тоже явно была готова ко всему, а потом отдала мне пистолет.

— На одной стороне, Бобби Доллар.

— Хорошо. Берите вещички. Немного прокатимся.

Знаете, сообщение-через-слизедемона, пришедшее от Каз, не просто напомнило мне о ней, о том, что я к ней чувствую, поскольку, если честно, то я ни на мгновение не переставал думать о ней с этой точки зрения. Оно еще напомнило мне, что она и я всегда играли с судьбой, даже до того, как встретились, и Графиня — в большей степени, чем я, учитывая, что это именно она украла самый ценный предмет своего хозяина. Почему же тогда Элигор просто не схватил ее? Потому, что часть этого времени он не знал, где она находится. И это было важно.

Я поехал кружным путем, убеждаясь в том, что никто не сидит на хвосте у моего старого нового «Датсуна». Амазонки очень удивились, когда я остановился у автоматических ворот жилого комплекса на Рэвенсвуд, еще сильнее — когда я зарулил в крохотный гараж, но вот когда задняя стена гаража открылась, пропуская нас в тайное убежище Каз, они окончательно остолбенели.

Оказаться здесь для меня было сомнительным удовольствием. Отличное укрытие, поскольку, как мне было известно, никто о нем не знал, с обеих сторон. Я рассказал Элигору все, что он хотел узнать (поскольку, ребята, меня пытали), но, насколько я помню, он ничего не спрашивал про убежище Каз. Поверьте, я с радостью вывалил бы ему и эту информацию, чтобы хоть на минуту отвести жгучее пламя, но мне просто не задали такой вопрос. Те, кому не довелось проводить дни, пока с них медленно сдирают кожу, потом дают вырасти новой, а потом снова начинают сдирать, не имеют права обсуждать нехватку у меня молчаливого терпения. Нет, правда, заткнитесь на хрен. Вы просто ничего не знаете.

Итак, я начал говорить о смешанных чувствах. Квартира Каз была чертовски красивее и удобнее моей прежней, но еще это было место, где мы проводили время вместе — ночь и утро, не особенно отвлекаясь на сон. И это были лучшие мгновения моей жизни. Раньше я никогда и не думал, что смогу вернуться сюда, поскольку понимал, как это будет болезненно. Так оно и оказалось.

Амазонкам здесь очень понравилось. Все то время, что они провели в Америке, они жили как цыгане, и у меня было ощущение, что в их украинском лагере в Карпатах вряд ли было очень комфортно. На самом деле, из того, что они мне рассказали, это больше походило на Гомосексуально-Садистический Лагерь, но, поскольку я отслужил в «Арфе», то питал отвращение как к дисциплине, так и к половому разделению. Сейчас можно было бы сказать, что Оксане с Галиной дали увольнение. Они бегали по квартире, все рассматривая, возились с телевизором, трогали дорогие ткани, которыми были отделаны комнаты, открывали и нюхали духи Каз, от одного Запаха которых у меня сжимало сердце, в изумлении глядели на дорогую одежду в ее шкафу Я два дня не был в душе, так что, пока они принялись драться на подушках — говорю вам, это было все равно, что вытащить подростков в лесной домик на каникулы, — я пошел в ванную и принялся сдирать с себя грязь и пот.

Когда я вышел, то заказал ужин из «Эль Сальвадоран», заведения, находившегося рядом. Амазонки никогда в жизни не пробовали панес реленьос и, откусив по первому кусочку, поглядели на меня, как на волшебника. Местное заведение оказалось весьма приличным. Мы выпили немного пива, и я оставил в их распоряжении спальню. Я был готов вынести в этой квартире практически все, но не нашел в себе сил спать на кровати Каз. Сам я устроился на диване, со своими всевозможными заметками, бумагой и ручкой. Долго просидел, рисуя в блокноте тонкие линии и пытаясь выстроить диаграмму связей между всем тем безумным дерьмом, которое происходило в последнее время, пытаясь понять хоть как-то, что происходит и что делать дальше. Но я не думал, что такая диаграмма действительно отражает реально существующее в этом материальном мире, так что на самом деле я просто пытался занять свой ум, спасаясь от преждевременного безумия.

Задремав, я проснулся посреди ночи. Устраиваясь поудобнее, я услышал шум из соседней комнаты. Сначала я решил, судя по шлепкам, крикам и стонам, что амазонки спаррингуют, но через некоторое время понял, что они заняты несколько более дружеским взаимодействием. Это продолжалось некоторое время. Достаточно долгое.

Какая ирония. Скрыться от мира, будучи снова отвергнутым любимой женщиной, наедине с двумя горячими юными амазонками и лежать на диванчике, слушая их возню, будто старый грустный извращенец. Не то чтобы у меня был выбор, слушать или нет. Но даже если мне это было бы интересно и если бы им тоже стало интересно, я был человеком влюбленным и должен был хранить верность хоть чему-то, даже если это что-то означало просто самоотречение.

Не скажу, что это мне сильно нравилось.

ГЛАВА 15

АМЕРИКАНСКОЕ ВЕСЕЛЬЕ

Когда настало утро, я оставил амазонок спать почти невинным сном и вышел наружу, на ухоженный дворик с кирпичной стеной, пытаясь выяснить, как далеко мне надо уйти в сторону от дома, чтобы поймать сигнал сотовой сети. Сама квартира Каз была защищена от мобильной связи, чтобы ее местоположение было невозможно определить. Это было хорошо для маскировки, но плохо для связи, поскольку я понятия не имел, насколько в наши дни можно доверять проводным телефонам. Оказалось, что надо пройти пару кварталов, и то прием оставался неуверенный. Однако, учитывая, что парень, которому я звонил, однажды уже использовал мой мобильный (при содействии наших боссов), я не слишком печалился.

— Клэренс, — сказал я. — Ты один?

— Бобби? — зевнув, ответил Клэренс. — Вроде да.

— Ты уверен, что рядом с тобой нет маленького Уэнделла, или Уэнделло-заменителя, спрятанного где-нибудь в простенке?

— Каком простенке? Нет, ничего такого здесь нет.

— Наивная молодость. Нам надо встретиться, и я не поеду до самой твоей квартиры. Возьми такси и жди меня через двадцать минут в том заведении, где мы встречались с Сестричками Соллихалл — помнишь сестер-призраков? Думаю, да. И удостоверься, что у тебя никто на хвосте не висит.

Я отбился прежде, чем он успел возразить. Мне, в общем-то, было плевать, я мог и доехать туда, но я не затем возился с покраской машины, чтобы сразу похерить плоды моих трудов, заявившись на ней в то место, где ее сможет увидеть всякий, кто решит за мной следить.

Я взял в местном кафе «Русалочка» кофе и пару более-менее приличных маффинов для девушек. Забыл посмотреть в холодильник в квартире, но, поскольку Каз здесь не было уже не один месяц, вряд ли я пропустил что-то важное. Когда я вернулся, Галина и Оксана разгуливали по квартире в футболках и трусах, так что я напустил на себя вид строгого папочки, чтобы скрыть тот факт, что их неприкрытая женственность начинает пробирать Вашего Покорного Слугу, который, за исключением пары часов, выпавших на его долю в Аду с Каз, уже не первый месяц вел монашескую жизнь.

— О'кей, девушки-подружки полного равноправия, залейте в себя кофе, и будем составлять список покупок.

— Пистолеты? — просветлев лицом, спросила Оксана.

— Ножи побольше? — предложила Галина. — У меня был нож-буви, но я его в автобусе потеряла.

Спустя мгновение до меня дошло, что она имела в виду нож Боуи. Такие изрядные хреновины, с лезвием сантиметров двадцать, так что он должен был изрядно громыхнуть, когда выпал у нее из вещмешка.

— Нет, не оружие. Это потом. Сегодня я хочу, чтобы вы подобрали себе подходящую маскировку. Ничего особенного, просто пару париков и нормальную гражданскую одежду, чтобы вы не выглядели, как девочки из эстонской панк-рок-группы.

— Вам эта одежда не нравится? — спросила Оксана, задрав футболку сильно выше, чем мне хотелось бы, обнажив плоский загорелый живот над трусами. Я, может, и не совсем человек, но иногда я просто человек.

— Не для того, чем нам придется заниматься, — ответил я, решительно поглядев ей в глаза, в которых промелькнул намек на кокетство. Если бы я не видел все то оружие в их комнате и то, как она мгновенно проткнула маленькое лохматое чудовище, я бы мог принять ее за помесь студентки-политолога и капитана болельщиков, если вы хотите понять, к чему я склонен в своих фантазиях. — Давайте писать список.

Когда мы закончили, я дал им наличных и набросал карту. Рэвенсвуд представлял собой небольшой район города, а его квартал магазинов — тем более, но я решил, что они найдут все необходимое в экономмагазинах. Потом я дал им кодовую комбинацию от двери квартиры и сказал, что прибью их, если они приведут домой кого-то или что-то. Закончив с воспитательным процессом, я отпустил на свободу этих двух яростных украинских созданий рыться среди бывших в употреблении комбинезонов и бабушкиных шарфов.

До закусочной я добрался быстро. Все проверил, припарковал машину в квартале от нее и дошел до места пешком. Не слишком хорошее это было место, но я здесь уже несколько месяцев не был, с тех пор, как Сестрички Соллихалл перестали одолевать это место и перебазировались куда-то еще, и я решил, что это заведение вряд ли сочтут таким, где я часто бываю. Кроме того, у него имелась задняя дверь. Это мне нравилось.

Пока я ждал Клэренса, то проглядел последнюю информацию, присланную моим свиным другом. В этой порции были полезные сведения, так что, даже несмотря на то, что в данный момент Джордж, скорее всего, валялся нагишом в грязи, не думая ни о чем сложнее странного отвращения к яблочному пюре и квашеной капусте, я послал ему письмо с благодарностью, которое он сможет прочесть позже. Делая это, я заметил, что он написал небольшое примечание к высланной мне информации.

Привет, мистер Ди! Не угадаете! У меня глисты! Кажется, они называются аскариды. Для свиней это весьма вредно, но я не думаю, что они успели мне сильно навредить. Здесь отличный ветеринар, и они реально соблюдают личную тайну пациента. Придется принимать какой-то там мибендазол, чтобы выгнать глистов. А еда здесь отличная!

Я был рад, что еще не успел заказать никакую еду.

Джордж и я сузили список кандидатов на земное воплощение Энаиты, то есть теперь уже можно было изучать конкретных людей, а не общую демографию. Я предложил Джорджу несколько параметров поиска: 1) Перс, или американец персидского происхождения, иначе сама идея поиска теряет смысл, 2) богатый человек (почему бы ей не быть таковой), 3) появляется периодически (поскольку, как я понимал, такой высокопоставленный ангел, как Энаита, не имеет возможности очень долго оставаться на Земле) и 4) человек, участвующий в общественной жизни, но не очень интенсивно. С помощью последнего параметра мне удалось отсеять по крайней мере четверых из предложенных Джорджем, у каждого из которых были большие семьи и обширные родственные связи.

В результате осталась где-то дюжина, но я решил волевым решением исключить кандидатов-мужчин, для пробы. Естественно, если она не хотела, чтобы ее обнаружили, Энаите было лучше выбрать себе мужское воплощение, но у меня было ощущение, что она не станет такого делать. В том смысле, что, будучи в прошлом богиней, в отличие от ангелов (по крайней мере, насколько я знал образ мыслей ангелов), она должна была бы гордиться тем, что она женщина. А еще, ведь она была богиней плодородия, так ведь? Вроде бы, Густибус так сказал?

Исключение мужчин сузило круг поиска до трех человек. Все они были достаточно интересны, но, глядя на список, я раз за разом возвращался к одному из имен.

Уже собирался снова написать письмо Джорджу с просьбой найти больше информации по конкретной женщине (как только он закончит свое лечение от круглых червей), когда дверь кафе звякнула, и вошел Клэренс.

С Гарсией Уиндовером.

Джи-Мэн увидел меня и подбежал к столику, как всегда, изо всех сил не давая штанам свалиться. Не хочу выглядеть старым и сварливым, но, блин, даже рэперам иногда приходится бежать со всех ног, спасая жизнь, да? Не то чтобы Джи-Мэн был рэпером или кем-то в этом духе, просто белый парнишка из пригорода из чудесной прихиппованной семьи, чей интерес к афроамериканской культуре вышел далеко за пределы разумного. На самом деле, в этот раз его одежда была не совсем уж ужасна, кроме, разве что, банданы узлом вперед и идиотского золотого медальона, болтавшегося на его тощей груди, который, готов поспорить, он стащил из шкатулки с украшениями какой-нибудь девяностолетней леди.

— Пре-вет, Бобби! — сказал он, махнув кулаком, в надежде стукнуться со мной кулак в кулак. Но я не ответил на его жест. Понимаю, мелочно с моей стороны, ну и ладно. — Не парься, я не помешаю вам говорить, просто хотел зайти, показать тебе мою новую татушку.

Он выставил руку и развернул, показывая мне участок кожи цвета мортаделлы, который, видимо, до недавнего времени был чист. Теперь там красовалась надпись «Миссия от Бога», выписанная сложным готическим шрифтом.

— Типа, ты же мне сказал, что ты Божий ангел мщения, и это круто, а поскольку ты мой кореш…

Я вдохнул. Если он действительно просто подбросил сюда Клэренса, будет проще и безопаснее для всех, если я завершу разговор быстро и без ругани, так что вместо того, чтобы объяснить ему, какой он идиот, я сказал другое.

— Ага, брат. Классная татушка.

Да, так и сказал. Если бы я уже не побывал в Аду, то мог бы сказать, что когда-нибудь туда обязательно попаду, за ложь. Но когда я вернусь в Ад, очевидно, на мне будут висеть дюжины куда более серьезных преступлений. И случиться это может куда скорее, чем мне хочется.

Я бросил взгляд на Клэренса, ясно давая ему понять, как мне хочется ударить его сразу и посильнее, будь на то моя воля.

— Итак. Тебя подбросил Джи-Мэн. Я думал, у тебя своя машина есть.

— Она не завелась, — ответил младший ангел очень мрачно. — А ты сказал, через двадцать минут, Бобби.

— Знал, что вы оба забили стрелу в тему сверхсекретного бизнезза, — громко сказал Джи-Мэн, и пара посетителей, уже принявшиеся за еду, обернулись и поглядели на него. — И я, типа, прокатился мимо. Когда тебя подхватить, Гаррисонио?

Пока они обсуждали подробности, я просто сидел на месте, и мои брови подымались все выше и выше, так, что уже лоб заболел. Когда Джи-Мэн наконец-то ушел, Клэренс повернулся ко мне уже с вызывающим видом, заранее.

— Гаррисонио? — переспросил я. Земным именем Клэренса было Гаррисон Элай, но никто его так не звал. По крайней мере, из тех, кто был хоть наполовину крут.

— Хоть кто-то вообще меня настоящим именем называет.

— Я и не знал, что ты гондольер. Эй, тогда тоже буду звать тебя Гаррисонио.

— Не надо, пожалуйста.

Он взял меню.

— Что случилось?

— Делай, что хочешь, только не заказывай здесь говядину Ее явно делают из людей, причем уродливых и худых. Все остальное — на твое усмотрение. Детали расскажу, когда сделаешь заказ.

Мы подозвали изможденного официанта в переднике и сказали, что хотим поесть. Я обратился к Клэренсу.

— Теперь, сделай мне большое одолжение и расскажи обо всем, что случилось перед тем, как ты познакомился со мной и Сэмом.

— В смысле? Типа, как я умер? Я этого не знаю. Как и ты.

— Нет, тупица. Я говорю о твоей ангельской жизни.

— Зачем?

— Просто сделай одолжение.

Я убедил себя в том, что получил от амазонок честные ответы, наставив на них пистолет, но счел, что в данном случае это будет неправильно. По одной причине — мы находились в кафе, среди дня. Кроме того, если Клэренс доносил боссам все так же, то он просто получит новое тело, если я продырявлю это, так что угроза оружием тоже была так себе. В особенности, если ему не доводилось уже пару раз умирать, так, как некоторым из нас, и он не знал, как болезненно это бывает.

Парнишка потягивал чай со льдом и рассказывал, как пробудился на Небесах, почти так же, как я сам, а потом его послали работать в Архив, где, по словам Клэренса, работа представляла собой безмятежную и законченную скуку. Законченную — для него, скуку — для любого, у кого был хоть грамм интереса к реальности, таких, как я, но я не выносил суждений, а просто слушал.

— Потом, через некоторое время, пришел босс и сказал, что кое-кто хочет со мной поговорить. Я прибыл в другое место, узрел сияющего ангела, которого я не знал, но он был очень сияющий, понимаешь? Очень яркий. Я сделал вывод, что это кто-то влиятельный.

— И кто это был?

— Я его не узнал.

— Это произошло на Небесах?

— Как мне кажется, — ответил Клэренс, пожав плечами.

Когда принесли еду, мы ненадолго замолчали. Я до сих пор был немного не в себе от возобновления общения с крепкими напитками прошлой ночью, поэтому налегал на углеводы — вафли, хашбрауны и немного фруктов, чтобы не есть всухомятку. Клэренс съел блинов с черникой, и я дал ему знак продолжать.

— В любом случае, этот сияющий ангел сказал, что у Небес для меня очень важное задание, такое, что если я его выполню, то сам Всевышний будет гордиться мною. Похоже, выбора у меня не было, так что я согласился. И в следующий момент оказался на Земле.

— Правда? Ты уверен?

— Насчет Земли? Думаю, да. Это было что-то типа склада, но не было похоже на то, что мне доводилось видеть на Небесах. И там пахло. Пахло тем, что я не ощущал, пока был на Небесах. Потом. Машинным маслом. И звуки стали другими.

Он застыл с вилкой у рта.

— Теперь, когда я это рассказываю, я понимаю, что… я стал мыслить по-другому, когда туда попал. Лучше понимать некоторые вещи, хуже понимать другие. И не было ощущения радости, уже привычного.

Это звучало так, будто его просто выкинули из Небесного гнезда.

— О'кей. И что случилось потом?

— Меня более-менее… обучили. Самым основам. Как пользоваться игольным пистолетом, который мне дали, и парой других штук. И телефонами, особенно — аппаратурой для слежения. Там были еще с десяток ангелов, которых тоже учили, как меня. Иногда мы спарринговали.

Он покачал головой.

— Это у меня не слишком хорошо получалось…

— Погоди. Тебя тренировали на Земле вместе с еще несколькими ангелами? Тренировали в обращении с оружием? И это не был лагерь Зион, большой тренировочный лагерь посреди пустыни?

Меня самого обучали в Зионе, как и всех ангелов, которые когда-либо служили в «Арфе». Если кто-то обучал ангелов в другом месте тому же, чем занимались в «Арфе», то это не просто новость, а очень скверная новость. Насколько крутое дерьмо заваривалось вокруг?

— Я не знаю, где это было, Бобби. Просто то место, куда меня послал Самкиэль. Но это не была пустыня.

— Вау, погоди-ка, ковбой. Что за Самкиэль?

— Тот сияющий ангел, который послал меня туда. Влиятельный. Я слышал, как один из ангелов как-то назвал его имя, а остальные не очень-то обращались по именам, так что я запомнил.

— О'кей, Самкиэль.

Имени я не знал, но запомнил, на всякий случай.

— Уже что-то. А что произошло потом?

Клэренс смутился.

— Я не уверен. Честно говоря, большую часть того времени я вообще плохо помню, и стал лишь немного вспоминать с тех пор, как начал общаться с тобой и Сэмом.

Он поглядел на меня.

— Эй, а где же Сэм? Как получилось, что он больше с нами не встречается?

Я откинулся на спинку стула, попивая кофе и думая. Я не мог заполнить пробелы в рассказе Клэренса, и сам его рассказ ничего не доказывал — люди, на которых он работал, если можно их так назвать, были куда более могущественны, чем мы. Раз они способны стирать воспоминания, то, очевидно, и способны внедрять ложные воспоминания, прямо в мозг ангелу. По крайней мере, придется придерживаться этого, пока не доказано обратное. С другой стороны, у меня не было выбора, кроме как верить Клэренсу. Союзники у меня подходили к концу.

— Я и Сэм несколько не сошлись во мнениях. Поэтому мне необходимо иметь возможность доверять тебе. И поэтому мы начали со «Сто одной истории».

— Доверять мне? Разве я не сделал вместе с тобой ту штуку с этим парнем из Ада? Против всяких правил.

Он вдруг перестал сердиться.

— Что значит не сошлись во мнениях?

— Хорошо, поругались. Если точнее, Сэм сказал, что я тупой параноидальный хрен. Подробности расскажу тебе в другой раз. Не думаю, что он окончательно поругался со мной, но в данный момент я не могу на него рассчитывать. Поэтому, мальчик, ты мне нужен.

— Для чего?

— Пока не знаю. Но каша заварилась серьезная. С нынешнего момента не разговаривай на Небесах ни с кем, если тебе это не необходимо, и никому не рассказывай обо мне — в том числе и Сэму.

— Правда? — очень встревоженно переспросил он.

— Нет, Клэренс, я тут шутки шучу. Встретимся с ним в семейном центре «Чак Э Чиз» и сыграем в ски-бол. Да, Сэму. Пока я точно не узнаю, на чьей он стороне в ситуации с Кифой, мне придется действовать очень, очень осторожно.

Конечно, Клэренс не успокоился, пока я не рассказал ему столько, сколько счел безопасным, про Кифу, про то, что под этим именем, вероятно, скрывается Энаита, которая почему-то желает исторгнуть мою душу и скормить ее демонам-крокодилам, хотя, даже если я был прав в том, что она за всем этим стоит, я понятия не имел, как мне удалось так сильно ее разозлить, для начала. Да, я связался с ее пером, но я его не крал, и мне оно не было нужно. Поначалу у нее не было никаких причин уничтожать меня. Конечно, когда началась вся эта история с Элигором и Каз, видимо, я узнал слишком много, чтобы меня оставили в покое.

— Эх, Клэренс, — сказал я. — И еще одно. Теперь мы друзья, странные, но друзья. Но если ты не тот, кто ты есть, по твоим словам, если ты все еще работаешь на наших боссов и шпионишь за мной и Сэмом, клянусь Всевышним, я сделаю так, что ты пожалеешь, что вообще меня встретил.

Он испугался перемены в моем тоне и поглядел на меня взглядом обиженного щенка.

— Не то чтобы для меня это будет что-то новое, Бобби.

— Это потому, что я сложен в общении. Потому, что я груб. Но если мне действительно придётся пойти против тебя, у тебя возникнут совершенно иные причины так думать. Настоящие причины.

— Спасибо за доверие, — мрачно сказал он. — Хорошо же ты думаешь об ангелах.

— Не моя вина. Я таков, каким меня создал Всеблагой Господь.

Ага, будто я должен автоматически верить тому, кто начал свою работу со мной как стукач.

У меня не было ни малейшего желания снова встречаться с Джи-Мэном, так что я оставил Клэренса за столом, пока он продолжал сокрушенно качать головой, и пошел к моей машине. Пока мобильный еще держал сеть, притормозил на стоянке, по дороге, и позвонил в офис Элис, чтобы сообщить, что мне нужен новый отпуск, на неопределенное время. В своем самом лучшем стиле Элис ответила, что шанс на то, что такое случится, равен шансу снежка в Аду, и я сказал ей переадресовать мою просьбу напрямую архангелу Темюэлю. Я надеялся, что Мул меня подстрахует или, по крайней мере, задержит обработку заявки на достаточно долгое время, прежде чем ответить отказом. Все происходило слишком быстро, и я не мог позволить себе, чтобы меня внезапно вызвали для отчета о проделанной работе к Сиятельному Начальству.

Сидя в машине, стоящей у тротуара, я снова занялся документами Жировика по поводу влиятельных женщин персидского происхождения. Чем дольше я глядел на файлы, тем больше мне нравился выбранный мною кандидат — богатая, без единого близкого родственника, по крайней мере, из найденных, и очень, очень скрытная. Набрав номер Джорджа, я попал на автоответчик.

— Привет, надеюсь, лечение от глистов идет здорово, мои поздравления. Бросай всех остальных и ищи всю доступную информацию — всю — насчет женщины по имени Донья Сепанта. И побыстрее, если сможешь оторваться от своих лечебных грязевых ванн. Пожалуйста.

Когда я вернулся в квартиру Каз, то застал там амазонок за шоу переодевания. Оксана вышла ко мне в золотистом парике Долли Партон и мини-юбке, которая выглядела бы нескромной даже у стюардессы 60-х. Галина надела красный кожаный комбинезон без рукавов и парик с афрокосичками, хотя с ее мышцами она была больше похожа на Айка, чем на Тину. Обе остались в армейских высоких ботинках и шипастых напульсниках и ошейниках. Комбинация показалась мне несколько вызывающей.

— Вам обеим повезло, что у меня достаточно денег, иначе я бы выставил вас в небольшом, но очень элитарном лесбо-садомазо-борделе имени Нэнси Синатры, — сказал я. — Нет, вы обе выглядите чудесно, но, думаю, мы немножко приглушим краски перед тем, как отправимся на дело.

— Не настолько, — сказала Галина, кокетливо поправляя комбинезон. — Это самое большое веселье, какое у нас было в Америке.

— Наша великая страна особенно воздействует на туристов, — сказал я. — Вы не первые и не последние в этом.

Как ни приятно мне было глядеть на двух молодых женщин, снимающих и надевающих одежду, это лишь снова заставило меня подумать о Каз. Я ненадолго закрылся в ванной, чтобы иметь возможность сосредоточиться на работе. В конце концов, Небеса сами себя не свергнут.

ГЛАВА 16

ПУСТЬ КРОВОТОЧИТ

Откуда-то из окрестностей Аляски к нам принесло один из тех холодных атмосферных фронтов, и, проезжая через город, мне даже пришлось включить обогрев стекол и дворники. Шел холодный дождь, и я предпочел бы сидеть в теплой квартире, в которой еще остался запах Каз, хотя из-за того, что амазонки принимали горячий душ по два раза в день, запах почти исчез. В нашем прежнем доме домовладелец поставил совершенно старый и убогий водонагреватель, произведенный где-то в «третьем мире», который вырубался не реже пары раз в неделю. Так что девушки месяцами не видели горячей воды вдоволь, и теперь наверстывали упущенное.

Я слушал «Роллинг Стоунз», «Let it bleed» — почти идеальный альбом как для дождливых дней, так и для дней, когда кончается привычный нам мир. Не то, чтобы я действительно планировал низвергнуть Небеса целиком, лишь малую их часть — отдельную, весьма могущественную, если быть точным, но даже так, «Ты не можешь всегда получать желаемое» и «Безнадежная любовь» были поразительно кстати.

Я припарковал машину на Пэрэйд, все еще пытаясь скрывать мой недавно перекрашенный автомобиль от любопытных глаз, и пошел кружным путем к «Циркулю», по дороге проверяя, не следят ли за мной. Приятель, небесный адвокат Кул Фильтер, ссутулившись, стоял у дверей «Альгамбра Билдинг», пытаясь укрыться от дождя под козырьком, но дождь несло сильным ветром, и у него ничего не получалось.

— Молчаливый протест против несправедливости законов об ограничении курения, — сказал я, проходя мимо.

Кул выставил кулак, и я стукнул по нему своим.

— Молчаливый, блин. Я уже два года по этому поводу ругаюсь. Но какая разница, если никто не слушает.

— Наше истинное положение в этом мире незаметно.

— Что за хрень? — спросил он, уставившись на меня.

— Сам знаешь. Все мы работаем на незримые силы, следуем правилам, которых не понимаем, а когда жалуемся, то ничего не происходит.

— Не знаю, парень, что происходит, когда ты жалуешься, — ответил он, выкидывая сигарету в лужу, — но знаю, что когда жалуюсь я, то получаю пинков от Мула.

Кул мне нравился. Он был хорошим парнем, прямодушным — моим идеалом ангела.

— Ты не думаешь, что все это вообще чушью может оказаться? — спросил я.

— Ага. Так и есть, — ответил он, снова поглядев на меня. — Погоди-ка, как там ты тогда говорил?

— Наверное, что… те, на кого мы работаем, не настолько совершенны, как кажутся. Что, возможно, некоторые из них испорчены. Что некоторые вещи, которые мы делаем, нужны вовсе не для того, чтобы помочь людям и прославить Всевышнего.

Кул рассмеялся.

— Черт, парень, что на тебя нашло? Наши боссы несовершенны? Что-то из того, что мы делаем — полная чушь, а остальное — сомнительно?

Он прикурил сигарету.

— Что еще новенького, вот и все, что я могу спросить в ответ на это.

Он выпустил клуб дыма.

— Но это оплачивается, — с улыбкой сказал он. — Типа, в метафизическом смысле слова.

Я оставил его там, ссутулившегося у двери, пытающегося не замочить под дождем чудесную одежду. Штука в том, что Кул, наверное, прав. Наверное, все мои товарищи по работе, все ангелы, во всех городах, уже давно это поняли. Может, один я не желал мириться с положением дел. Каз несколько раз называла меня романтиком, и это не выглядело комплиментом.

В «Циркуле» все было так, как можно было и ожидать днем в среду — несколько обычных посетителей, пара заезжих, зашедших случайно. Практически все ангелы в окрестностях Залива знали, где есть хорошие бары, безопасные, где можно ненадолго снять нимб и, так сказать, распустить волосы. Я увидел Джимми Стола и еще несколько знакомых за одним столом, за другим сидели Моника и Тедди Небраска. Моника помахала рукой. Последнее время у меня не было возможности поговорить с ней, но Моника Нэбер была еще одной из попадающих в категорию «хороших людей», даже несмотря на то, что, как и большинство моих друзей, она не была человеком.

Я позволил Молодому Элвису на минуту отвести меня в угол и рассказать мне, что он успел за последнее время сделать со своим «Камаро» 72-го года выпуска — кучу усовершенствований, на мой взгляд, дорогих, бессмысленных и крикливых, в его обычном стиле, но, только что выставив на панель моего любимого АМС «Матадор», я был не в настроении о таком разговаривать. И ушел, взмолившись, что мне срочно надо пива, что, по счастливой случайности, было правдой. Дошел до бара. За стойкой стояла Кейси, подменный бармен, Чико же занимался учетом товара. И после того, как Кейси дала мне пиво, я пошел на склад.

Помещение за баром, вероятно, раньше было частью Масонского Зала, по крайней мере, судя по обоям с цветочным орнаментом начала 20-го века, которые полосами проглядывали там, где были видны стены. Теперь большая часть стен была закрыта полками до потолка. Хотя одну стену занимали холодильники с едой, остальные были уставлены всевозможными бутылками. Зрелище потрясающее, все эти бутылки с выпивкой, разных форм и оттенков стекла, объединяемые лишь тем, что содержимое каждой из них позволяло тебе напиться вдребезги. В прежние дни я с радостью бы выбрал из них пару самых особенных, чтобы опробовать на себе, но я пришел сюда по работе. Моей собственной работе, но, тем не менее, работе.

Я не увидел Чико сразу и окликнул его по имени. Он встал, одетый в передник с кучей карманов, будто милая Домохозяйка Сьюзи из тюрьмы сверхстрогого режима.

Поглядел на меня гневно, так, будто не рад был меня видеть. Иногда я раздумывал, не заключили ли Чико и Элис тайный брак, или, по крайней мере, не были ли они братом и сестрой, разлученными в детстве.

— Ну, Доллар. Чего надо?

— Пару минут твоего драгоценного внимания, которое наполнит меня отвагой, чтобы прожить этот унылый день.

— Эй, знаешь что, пошел на хрен.

Я обожал Чико. Он чудеснейший ангел из всех, кого я знал, которому никто и ничто не нравилось. Кроме клиентов, разумеется, и то, поскольку они деньги приносят. В остальном он реально их ненавидел. А, поскольку он был способен согнуть железную трубу голыми руками и отлично стрелял, я постоянно раздумывал над тем, из какой такой особенной части Небес происходит наш бармен. Может, в этом и дело. Может, и он, и Элис служили в одной части в «ООУ».

— И тебе тем же концом, чувак. На самом деле, хотел попросить об одолжении.

— Попросить — не значит получить.

— Что у тебя была за такая соль серебряная, в твоем ружье?

Он поглядел на меня так, будто я разом встал ему на обе ноги, не заметив этого.

— Чо?

— Откуда ты ее берешь?

Он пожал плечами и снова повернулся к полкам.

— Через друзей. Сам понимаешь.

— Как считаешь, твой друг не мог бы мне достать ее, некоторое количество?

— Это просто нитрат серебра, в порошке. Можешь сам такую хрень купить, через Интернет. Сколько тебе надо?

— Не знаю. Двадцать пять кило, полсотни.

Чико резко рассмеялся.

— Блин, чувак, это тебе обойдется тысяч в двадцать баксов где-то — это же серебро, чтоб его! Хочешь поохотиться на крупную дичь в Аду?

Было бы даже смешно, если бы не прошла всего пара недель, как я оттуда вернулся.

— Нет, парень. Но у меня есть идея, и я хочу попробовать.

— Ладно, только не рассказывай. Хватит того, что ты приволок сюда этого громадного демонического ушлепка, который разнес мой бар. Я не хочу потерять лицензию только потому, что ты еще какую-нибудь безумную хрень сотворишь.

По крайней мере, я знал, с чего начать. Возможно, Орбан сможет мне достать некоторое количество Оружия Массового Поражения со скидкой.

— Круто. Не напрягайся. Меня здесь не было, если что. Спасибо за совет.

— Эй, погоди-ка, — сказал он, когда я уже дошел до двери. Поставил пару бутылок на полку и снова выпрямился. — Чуть не забыл — у меня кое-что есть для тебя.

— Прямо для меня? Еще рановато для Дня Святого Валентина, Чико, даже для Рождества, но я тронут.

— Знаешь, Доллар, за что я тебя люблю? — начал он, ведя меня через склад к небольшой комнате с низким потолком, в которой он держал документы «Циркуля».

— За что?

— Хитрый вопрос. Не за что.

Протянув руку он взял что-то со стола и отдал мне. Это был запечатанный конверт, на котором было написано мое имя — земное имя.

— Какой-то парень в костюме оставил это для тебя. Спросил, когда ты будешь в следующий раз. Я сказал, что, будь моя воля, век бы тебя не видеть.

Я поглядел на конверт. Не знал, что это, но он мне уже не нравился.

— Ты все злишься за то, что то шумерское чудовище бар сломало? Сам знаешь, это Сэму в голову пришло сюда прийти, не мне.

— Такая же задница вместо головы, — ответил Чико, закрывая дверь конторы. — Обоим вам веры нет.

Вернувшись в бар, я допил пиво и решил, что могу позволить себе еще одно. Немного поболтал с Джимми Столом, который хотел, чтобы я в пятницу вечером пришел играть в покер, но только не в пятницу, поскольку теперь еженедельную игру перенесли на четверг, пусть мероприятие и продолжало именоваться Покером по Пятницам. Я насилу отговорился.

— Мы тебя вообще не видим, Бобби, — печально сказал он. — И Сэма тоже. Вы нашли себе другое место?

— Не знаю, как Сэм, но я предпочитаю пить дома, под свою музыку, в окружении классных книжек и двух горячих украинских девчонок, которые со мной живут.

— Шутник, — ответил он. — Ладно тебе, не ерепенься.

— Не более, чем обычно, — сказал я, наклоняясь и целуя в щечку Монику. Хлопнул по плечу Тедди Небраску, дружески (поскольку это все время заставляло его нервничать, а мне это, типа, нравилось), а затем вышел. Мне очень хотелось открыть конверт, но, поскольку я понятия не имел, что внутри, то решил, что лучше сделать это в укромном месте. Половина того, чем я нынче занимался, должна была совершаться в строжайшем секрете от Небес, так что если мне прислали тайное послание или угрожали, то один из самых популярных среди ангелов баров в Сан-Джудасе был не лучшим местом для просмотра такого письма.

Дождь немного ослаб, но все равно, пока я дошел до машины, замерз и промок. Хорошо было то, что сейчас было намного проще определить, не следят ли за мной, поскольку на улице почти никого не было. Тем не менее, я выехал из делового квартала кружным путем, на всякий случай поглядывая в зеркало заднего вида. Но на хвосте никого не было.

Остановился у гастронома, чтобы купить сэндвичей. На самом деле, я не очень-то представлял, что едят амазонки, хотя пока что напрашивалось определение «все, до чего дотянутся», так что я выбрал еду на свой вкус. И поехал обратно к квартире Каз.

Когда я уже заезжал в подземный гараж, то вдруг понял, что с того момента, как я отправил послание Каз, по крайней мере, попытался это сделать, я продолжал надеяться на то, что снова получу от нее весточку. Проблема только в том, что я переехал, после того как низзик нашел меня. Я, конечно, сомневался, что все это работает обычным способом, с адресом и картой, но даже если этот мелкий расплющенный жабик обладает каким-то чутьем, чтобы найти меня на новом месте, сейчас, когда я оказался в бункере без единого окна, принадлежащем моей подруге-демону, я вряд ли даже узнаю, если он снова меня найдет. Еще один повод для размышлений.

Меня совершенно не удивило, когда я увидел, как Галина и Оксана смотрят телевизор, одно из тех ужасных реалити-шоу, где ведущий подлавливает людей на вопросах родительских прав и супружеских измен. Похоже, оно им нравилось, так что я просто кинул несколько купленных сэндвичей на тарелку и поставил перед ними.

— Когда что-нибудь начнет происходить, мистер Бобби Доллар? — спросила Галина, не сводя взгляда с неряшливого парня на экране, который кричал, повернувшись к слушателям: «Вы ничего об этом не знаете! Ничего не знаете!»

— Этот человек безумен, — сказала Оксана, с удивлением молодой девушки, которая только что поняла, какими глупыми могут быть окружающие.

— Нет, правда. Мы хотим помочь вам, — сказала Галина. — Когда мы сможем помочь вам?

— Раньше, чем вам того бы хотелось, по всей видимости, так что наслаждайтесь свободой.

Я взял из шкафчика под раковиной на кухне резиновые перчатки и пошел к столу Каз, где освещение было получше. Большая часть ламп в гостиной были скрыты за просвечивающими вуалями, придавая всему отчетливое сходство с борделем. Когда я увидел это в первый раз, меня это ошеломило, но потом я осознал, что Каз, насколько бы она ни изменилась за сотни лет загробной жизни, в глубине души так и осталась средневековой девушкой. Наверное, в молодости она мечтала жить в такой обстановке, чем-то вроде мавританской роскоши, совсем не такой, как в холодном замке в Польше.

Надев перчатки, я снова оглядел конверт. Его не пересылали по почте, так что никаких отметок на нем не было, только мое имя — «Мистер Роберт Доллар», написанное фломастером. Даже смешно.

Внутри все оказалось иначе. И не только то, что письмо было написано на специальной дорогой бумаге для писем и начиналось со знакомого мне символа.

Уважаемый мистер Доллар

Напечатано с компьютерного файла, шрифтом «Гельветика» 14-го размера.

Мне поступила информация о трагической ошибке, которую совершили некоторые из моих сотрудников, нарушив Вашу неприкосновенность. Уверяю вас, что я бы никогда такого не допустил, а когда я узнал, что дело дошло до физического противостояния между вами и моими излишне ревностными подчиненными, я наказал ответственных за это.

Мы не враги, мистер Доллар, и нам незачем быть врагами. Надеюсь, что смогу вам это доказать. На самом деле, у нас есть ряд общих целей, и моя организация может посодействовать вам в достижении Ваших. Был бы очень признателен, если бы мы смогли обсудить с вами это, а также другие вопросы. Приходите к нам в наш офис в 15.00 в пятницу, и я все вам объясню.

Вынужден извиниться за необычный способ связи, но вы, похоже, сменили место жительства, и у меня не было другого способа связаться с вами. Если по какой-либо причине вы не сможете прийти в назначенное время в пятницу, пожалуйста, позвоните, и я с готовностью назначу другое время. Очень важно, чтобы мы поговорили и чтобы между нами более не осталось никакого недопонимания.

С уважением

Бальдур фон Варенменш

Директор местного отделения

Sonnenrad.org

Там даже был адрес. 378, Сентениэл-Авеню, Сан-Джудас, Калифорния, 90460. В деловом квартале, поблизости от магазинов и больших стадионов, где так удобно проводить факельные шествия.

Я не смог удержаться от смеха. «Физическое противостояние»? Должно быть, герр Варенменш имел в виду, как нанятый им громила едва не выбил (в буквальном смысле слова) все святое дерьмо из меня? Да, недопонимание, это уж точно. Мы вполне можем работать вместе, я и нацисты. Мне от них будет очень много пользы.

— Ага, — сказал я. — Как полякам.

Переписав адрес и время встречи, я порвал письмо и выкинул. Для меня в нем не было ничего ценного, разве что еще раз посмеяться. Взял со дна пакета сэндвич с бастурмой, который оставил для себя, разогрел утренний кофе и сел поесть. К тому времени, как я принялся стряхивать крошки со стола, то пришел к выводу, что отморозки из «Черного Солнца» сейчас имеют слишком сильное влияние на мою жизнь, чтобы их проигнорировать, а поскольку у них в распоряжении имеются сверхъестественные твари, такие, как «Дети Кошмара», то они достаточно опасны. Надо получше выяснить, какое место они занимают в этом мишигасе из Элигора, Энаиты, пера и рога. И простейшим способом узнать это было принять их приглашение.

Позже вечером, когда я составил неотложный список того, что мне понадобится прежде, чем я отправлюсь в гости к Бальдуру и его Воинам Бликрига, то понял, что не могу усидеть на месте. Амазонки отправились в кровать, заниматься своей лежачей гимнастикой, так что я взял пива и вышел во внутренний двор жилого комплекса, чтобы размять ноги. В некоторых окнах горел свет, но пока что я не видел ни одного из соседей. Это можно было понять — Каз выбрала для своего «земного пристанища» место, где ей не пришлось бы слишком часто встречаться с другими людьми, но, поскольку, как я теперь знал, неонацисты не одну неделю жили в квартире надо мной, на старом месте, то подумал, что был слишком небрежен в вопросе того, кто находится внутри охраняемой зоны рядом со мной.

Я пробыл снаружи почти час. Ливень уже закончился, но холод в воздухе остался. Было весьма холодно даже для ангела, но я твердо вознамерился дать шанс посланцу Каз найти меня, а низзик, похоже, отправлялся в путешествия только после наступления темноты. Но единственным, кто в это время был на улице, кроме меня, оказался какой-то пес, живший неподалеку и оглашавший окрестности громким хриплым лаем снова и снова. Он прекратил свои усилия, отчаявшись, но спустя пару минут снова залаял, возмущаясь несправедливостью мира, в котором люди спят дома и в тепле, а ему приходится ночевать на холоде снаружи.

— Я тебя понимаю, брат, — тихо сказал я ему и, допив пиво, вернулся в дом.

ГЛАВА 17

Т-С-С-С

Четверг стал для меня днем чтения. Вознамерившись уделить этому лишних пару часов, я просто выдал амазонкам карту мест, в которых мне надо было добыть нужные вещи, а потом вышел из машины на Мидлфилд-Стрит, неподалеку от делового квартала. Галина вполне нормально водила машину, но я сомневался в том, что у нее есть права, да и, судя по тому, как мы ехали до этого, я бы ни за что не доверил ей мой почивший и оплакиваемый «Матадор». В этот раз обе девушки оделись посдержаннее, под моим руководством, поскольку менее всего мне было нужно, чтобы некоторые из достаточно опасных предметов, мне необходимых, покупали люди, выглядящие членами сообщества анархистов. На самом деле, теперь обе амазонки выглядели, как школьные преподаватели, чего я и добивался. Выглядели безобидно.

— Профессионализм, — сказал я им, выходя из машины. — Если возникнут проблемы, просто звоните мне. Но ведите себя профессионально!

— Вы слишком беспокоитесь, — попыталась успокоить меня Оксана. — Мы никого не пристрелим.

Библиотека имени Харпера находилась в здании, когда-то принадлежавшем первой в Сан-Джудасе пожарной части, и ее история ясно читалась в архитектуре — высоких потолках и арчатом фасаде, через который, в свое время, могли с максимальной быстротой выехать четыре десятка снаряженных пожарных машин. Но за последние семьдесят-восемьдесят лет многое изменилось. Кирпичные стены и испанская черепичная крыша остались теми же, но внутри все стало так, что старожилы не узнали бы прежнее помещение. Около двадцати лет назад, когда я впервые появился в Сан-Джудасе, в городе как раз принялись полностью перестраивать библиотеку, расчистив все внутри, сделав больше окон, расширили комплекс, устроив позади библиотеки парк с дорожками и скамейками. Как и большинство современных библиотек, эта была оборудована множеством мультимедийных устройств — компьютеров, комнат для просмотра видеоматериалов и прочей мишуры, чтобы заманить сюда избалованную Интернетом молодежь города. Мне это всегда напоминало попытки завлечь людей покушать их любимой и полезной лимской фасоли, предлагая в меню изысканные гамбургеры, но я не считал себя профессионалом в области библиотек. Я ходил в библиотеку не чаще пары раз в году, и не потому, что я не любил библиотеки и книги, а… в общем, потому. В последний раз я был в библиотеке имени Харпера по работе, если честно — старший библиотекарь умерла прямо за столом. Возможно, она и не желала себе лучшей смерти. Очень интересно было наблюдать ее во время последующего суда. Когда-нибудь расскажу вам об этом.

В любом случае, на этот раз работа у меня здесь была самая настоящая, так что я уселся за один из компьютеров с каталогом библиотеки и начал проглядывать все, связанное с Доньей Сепантой. На всякий случай проверил двоих других, но все равно был уверен, что Сепанта — та, кто мне нужен. Задал работы библиотекарям, которые принялись приносить мне старые журналы, те, что не успели оцифровать, просмотрел кучу старых газет, и с экрана, и обычных, из старой, трескающейся бумаги.

После получаса такой работы я бросил проверять других кандидатов и полностью сосредоточился на Сепанте, стараясь собрать по частям ее биографию, которая, несмотря на то, что она являлась влиятельной персоной в городе, особенно среди американцев персидского происхождения, до сих пор была жива и жила неподалеку отсюда, была очень даже фрагментарна.

Несмотря на обилие противоречивой информации, все сходились на том, что она родилась в начале пятидесятых. Я видел упоминания о 52, 53 и 55-м годах во всевозможных справочниках и контекстных меню, всплывающих, когда набираешь чье-то имя, чаще всего, чтобы просто затем всадить тебе на подкорку еще какой-нибудь рекламы. Но все сходились в том, что она родилась в Хамадане. Это название ничего для меня не значило. Оказалось, что это ныне существующий город на северо-западе Ирана, с населением в полмиллиона человек. Что интереснее, оказалось, что он был построен на развалинах Экбатаны, древней столицы Мидийской Империи, одного из древнейших городов мира.

Годы ее жизни в Иране были покрыты мраком, опять же в силу противоречивой информации из разных источников. Большинство биографов сходились на том, что она родилась в семье богатых людей, которые много времени проводили в Европе и Америке и благоразумно покинули Иран после революции 1979 года. Странно, но других упоминаний о ее родителях я не нашел, ни имен, ни того, что с ними стало потом. Ну, странно в том случае, если они реально существовали, поскольку их дочь Донья начала оставлять заметный след в печатных изданиях с середины 80-х, когда переехала из Южной Калифорнии в старый добрый Сан-Джудас.

Участвовала во множестве благотворительных мероприятий по созданию парков, постройке зданий, вошла в список спонсоров практически всех значимых проектов, продвигавшихся местной персидской диаспорой. Долгое время поддерживала борцов с правительством современного Ирана, вошла в список спонсоров сына Шаха, но, согласно одной статье в газете, выходившей на персидском, вскоре разошлась во взглядах со сторонниками Резы Пехлеви на почве того, что они не желали критиковать воинствующий ислам в целом.

Значит, новая религия ей не нравилась. Для нее новая, если это действительно была Энаита.

Чем дальше я изучал источники, тем лучше вписывалась в картину мисс Сепанта. Окончательно увериться в этом меня заставило ее полнейшее нежелание фотографироваться. Раз за разом она фигурировала лишь на групповых фотографиях, где чаще всего были представлены члены «Сепанта Фаундейшн», ее главного благотворительного фонда. Но всякий, кому удавалось пообщаться с ней лично, упоминал ее красоту и обходительность, равно как и ее щедрость. Я не хочу сказать, что в природе есть такое явление, как застенчивые филантропы, но личное общение всегда помогает при сборе средств, как и желание простолюдинов пообщаться с аристократами и знаменитостями. Так что закрытость Сепанты выглядела несколько странной на фоне той жизни, которую она вела. Кроме того, хотя это и не привлекало особого внимания, но нигде не было упоминаний о ее семье, лишь о давно почивших и совершенно неизвестных миру родителях.

Я уже был практически уверен, что нашел нужного персонажа, и начал искать другую информацию, о том, где можно найти эту женщину, но, помимо постоянных упоминаний в местных газетах, обычно характеризовавших ее как «одного из влиятельнейших граждан Сан-Джудаса», я практически ничего не нашел. В одной статье упоминался район Лос-Альтос, в другом — Вудсайд, но даже без прямого упоминания о том, что она там живет. Судя по многочисленным упоминаниям о ее «частых поездках» и «влиятельных друзьях по всему миру», она редко бывала у себя дома.

Оторвавшись от документов, я понял, что уже темнеет. Уже собирался уходить, как вдруг наткнулся на очень-очень интересный момент в одном из своих последних запросов. В старом выпуске «Сансет», хотите верьте, хотите — нет. Для тех, кто никогда не жил в Калифорнии, поясню, что «Сансет» изначально был туристическим журналом для пассажиров железной дороги «Саутерн Пасифик», но пережил саму фирму и до сих пор не потерял популярности. Это был журнал, в котором могли найти свои статьи любители путешествий, кулинарии и хороших домов, хорошо обеспеченные и те, кто лишь желал выбраться в этот круг. Если вам вдруг захотелось узнать, как лучше всего приготовить чиоппино из краба на восьмерых, как потом его лучше подать на улице, в беседке в вашем саду, летним вечером, при свете десятков мексиканских свеч в бумажных фонариках, то «Сансет» — ваш выбор.

И вот, к моему полнейшему изумлению, в номере за июль 1988 года, между статьями об алюминиевых шкафах с фигурной перфорацией, испанских закусочных-тапас, которые тогда были в новинку, и способах ухода за обширным садом в засуху — частая проблема в Калифорнии — я нашел статью, озаглавленную «Персидский оазис на холмах Калифорнии». И упомянутый сад-оазис принадлежал, конечно же, не кому иному, как «Знаменитости всего Залива и известному филантропу Донье Сепанте». Я вцепился в статью, внимательно проглядывая страницу за страницей, пропуская снимки садов с низкими стенами, прудами, кипарисами и плодовыми деревьями, пытаясь лишь найти фотографию неуловимой Доньи. Одну нашел, но она оказалась не слишком полезна — на ней, по большей части, была лишь ее рука, в которой она держала перед фотографом гранат. Совершенно идеальная и ухоженная рука, но это мне было без надобности. Прочитав текст, я тоже не нашел ничего полезного — кучу информации о садах в персидском стиле, но ничего более о самой мисс Сепанте, за исключением упоминаний о том, что «открывается вид на холмы Калифорнии» и «на золотые просторы долины Санта-Клара», той самой, которую позже стали называть Кремниевой.

Я уже снова решил, что с меня хватит и пора уходить, чтобы встретиться с амазонками, но мой взгляд упал на другую фотографию, поменьше. На ней были несколько квадратных бассейнов, украшенные мозаиками и выстроенные перед домом. Кадр был увязан с тем самым упоминанием о виде на долину Санта-Клара. В углу фотографии, поверх зелени и дорог, покрывающих пространство между ближайшим бассейном и заливом вдали, над деревьями что-то торчало, будто выставленный палец. Будто застенчивый человек, пытающийся подозвать официанта. Это была Башня Гувера, та, что стояла посреди студенческого городка Стэнфордского университета. Что важнее, башня представляла собой геодезическую фигуру, со стенами, сориентированными по сторонам света. Я выбрал изображение в самом лучшем имеющемся разрешении и отправил его на свою электронную почту. А потом отправился в железнодорожное депо, чтобы сесть в машину.

Девушки пребывали в боевом настроении.

— Мы взяли все! — сказала Галина. Она прищуривалась и наклонялась вперед, едва не утыкаясь носом в лобовое стекло. Видимо, прежде, чем давать ей ключи от машины, надо было спросить ее, не надо ли ей надеть контактные линзы, но уже было поздно.

— Все. Без проблем.

— Нет, одна проблема. Парень из «Пакаж Плюс», — радостно сообщила Оксана. Ее английский становился лучше, но иногда мне приходилось догадываться, что именно она хотела сказать. — Скорчил рожу, не хотел продавать порошок. «Твоего имени на этом нет!» — сказал он. «Здесь сказано Роберт Доллар. Ты не Роберт Доллар!» Но Галя сказала ему: «Если мы не американцы, не значит, что мы не работаем у американца!»

— Он всегда осторожничает, — ответил я. — Поэтому у меня там свой ящик. Я дал вам записку — вы ему ее показали?

— Говорила тебе, — сказала Галина Оксане. — Я ей говорю: «Где записка, Бобби дал нам записку». Но она сказала мне, что вы не дали.

— Забыла, — сказала Оксана, виновато глядя на меня. — Оставила в другой одежде.

— Ничего, — сказал я. — Я видел, чем он там торгует, так что он должен был вам дать то, что нужно.

— А потом, — продолжила Оксана, просияв, — Галина сказала, давай или мистер Доллар разозлится, плюс я тебя в нос щелкну.

— Стукну! — возмущенно сказала Галина. — «Стукну» я сказала.

Я закатил глаза. Судя по всему, мне придется заехать в «Пакаж Плюс» и извиниться.

— И мы купили это в магазине. Но зачем вам нужен сахар, Бобби? — спросила Оксана, протягивая мне семейную упаковку сахарного песка фирмы «Си энд Эйч». — Вы будете печь пирог?

— Ха-ха, — ответил я. — Да, собираюсь немного заняться готовкой. У меня завтра важная встреча, хочу напечь сладкого.

Я еще не рассказывал им о приглашении встретиться с фон Варенменшем и его дружками из «Черного Солнца», и вкратце обрисовал ситуацию.

Галина была так ошарашена, что свернула из полосы на обочину прямо на автостраде Вудсайд, что, даже посреди дня, до того, как начнется реально сильное движение, было действием неразумным. Ехавшие позади, которым пришлось срочно уходить в левую полосу, дружно нам засигналили.

— Вы не сделаете это! Вы не пойдете один! Они убийцы!

— Вернись обратно на дорогу, будь добра, — сказал я. — Я знаю, что делаю. Меня пытаются убить с тех времен, когда вы еще в детский сад ходили. Можешь заметить, я еще жив.

— Но вы не знаете этих людей. «Черное Солнце» — они очень, очень плохие. У них есть сила!

— Знаешь ли, большая часть тех, кто меня ненавидит — вообще не люди, — сказал я, но не стал заострять. Я был уверен, что амазонки до сих пор не знают, что я не просто обычный смертный чувак, и, если мне повезло, то и Бальван фон Варено-моченый и его сотоварищи тоже не знают. Понимаю, что все выглядит так, будто тайна моей личности — ни для кого не тайна, но только потому, что я имею дело с теми, кого хорошо знаю. Остальные жители Сан-Джудаса, знающие меня, думают, что я обычный парень, время от времени попадающий в странные ситуации.

По какой-то причине амазонки решили, что зрелище того, как я что-то буду готовить в одних трусах, — самое смешное, что они когда-либо видели.

— Знаете, леди, я делаю это не для того, чтобы вас возбудить. Я работаю с весьма опасными веществами, а у меня остались только одни нормальные брюки.

— Нет, хорошо, — сказала Оксана. — У вас очень красивая нога.

— Ноги, — поправила ее Галина. — У него их две.

— Может, ей особенно понравилась одна из них, — предположил я. — Дай мне вон ту пластиковую кружку, будь добра.

Пока я кипятил, то попросил амазонок включить какую-нибудь музыку. Сделать это вызвалась Оксана. После девяноста секунд зубодробительной европейской попсы мои мозги почувствовали себя, как после электросудорожной терапии. Я положил ложку и поставил другую музыку, более подходящую для аккуратной работы со взрывоопасными химикатами. В данном случае это оказался «Литл Герл Блю», первый альбом Нины Симон.

— Вы старый! — сказала Оксана.

— Нет, здорово, — сказала Галина, слушая музыку. — У нее в голосе столько… личного.

— Совершенно верно, — сказал я. — Не принесешь вон те ботинки?

— Зачем вам ботинки? — спросила Галина. — Такие скучные?

— Потому что я не собираюсь делать то, что начал, в тех, которые хочу сохранить в целости.

Я достал из коробки черные «окфорды» и оглядел каблук. Твердая резина. Идеально. Она должна была выдержать хорошую нагрузку, чтобы я мог спокойно ходить, но не быть слишком упругой, чтобы исполнить свою роль в нужный момент. Взяв кусок мелкой наждачной шкурки, я слегка содрал лак. В конце концов, любой, кто хоть немного меня знает, заподозрит неладное, увидев меня в сверкающих ботинках или, да простит меня Всевышний, при галстуке. В любом из мест, где я обычно бываю, увидев на мне галстук, меня бы сочли за самозванца.

К тому времени, когда я закончил остальные приготовления, в колонках тихонько шелестел «Сентрал Парк-Блюз», а амазонки сдались и отправились в кровать. Закончив уборку, я аккуратно расставил все сушиться и отвердевать, а потом соорудил себе хорошенький коктейль. Учитывая то, что я не устроил в квартире Каз пожара и остался с целыми пальцами после всех своих химических опытов, я счел это заслуженным. Оставив включенной вытяжку, чтобы ликвидировать все запахи, поскольку в квартире не было окон, я пошел в ванную. Закрыв дверь и сняв наручные часы, я начал тренироваться с «молнией», открывая ее, заходя внутрь и возвращаясь, чтобы выяснить разницу между субъективным временем внутри и объективным временем в реальном мире. Потому что очень скоро мне понадобится достаточно точно оценивать, сколько времени прошло в реальном мире, пока я буду Снаружи.

Дожди кончились, и я вышел на внутренний двор, позвякивая льдом в бокале и пытаясь не думать о первой ночи, когда я был здесь с Каз, чтобы не было очень больно. Иногда мне казалось, что лучше было бы, если бы один из нас умер, или оба сразу, поскольку тогда, по крайней мере, пришел бы хоть какой-то конец всему этому. Вместо этого мы оказались в небытии, Каз — в буквальном смысле, я — в переносном, хотя я и провел некоторое время в ее мире. Хотя я и понимал, что все, что я делаю, — единственный шанс попытаться вернуть ее, иногда у меня заканчивалось терпение — хотелось орать, бить кулаками и делать прочие глупости, пока кто-нибудь не щелкнет меня шокером и не увезет в палату для буйных в Атаскадеро. Но это, напомнил я себе, не принесет Каз никакой пользы.

Получила ли она вообще мое послание? Почему она не прислала ответ? Может, замораживая и мучая низзика, я что-то сделал не так? Откуда мне знать? Летающие сопледемоны не комплектуются инструкцией по эксплуатации.

Надо мной что-то прожужжало, и я резко вскинул голову. Сердце заколотилось. Но это была всего лишь ночная птичка. Никакого послания, по крайней мере, того, что я ждал.

Так прошли минут двадцать, но я все так же был один, наедине с запахом мокрого бетона и парой кубиков льда в пустом бокале.

ГЛАВА 18

ЗАВОДИМ ДРУЗЕЙ, СЖИГАЕМ ЛЮДЕЙ

Я хромал, шагая по Сентениэл-Авеню, но хромота эта была намеренной.

Поглядел, как мой «Датсун» доехал до угла и свернул обратно к Рэвенсвуду. Новая краска выглядела правдоподобно потертой после недавнего продвинутого издевательства. Я снова пустил амазонок за руль, поскольку не мог рисковать тем, что в каблуке ботинка взорвется заряд, но будь я проклят, если бы я позволил им участвовать в этой разведывательной операции, одном из тех глупых и, возможно, ненужных дел, которые я обычно выполнял сам.

Как, например, моя интимная жизнь. Отскок!

Сентениэл когда-то была одной из главных улиц города, в 60-х, но потом наступили более скудные времена, а большая программа реконструкции города в середине 90-х не дошла до нее буквально пару улиц. Она была широкой, но не выглядела такой, поскольку была обрамлена приземистыми домами постройки начала прошлого века. Но по ней ездили достаточно быстро, и, хотя здесь еще жили люди — на верхних этажах коммерческих зданий располагались квартиры — плохое освещение и быстрое автомобильное движение, казалось, заставляли даже местных ходить быстрее. Не говоря уже о менее приглядных элементах уличной жизни, которые можно было найти на Сентениэл, как сказали бы по телевидению, «в изобилии». На перекрестке Сентениэл и Индастриал, в паре кварталов отсюда, было самое лучшее место для съема шлюх и покупки наркотиков в любое время суток.

Здесь же, немного западнее Сендастриал, как называли ее некоторые местные, все было не столь мрачно, но только потому, что волна облагораживания сюда еще не дошла. На первых этажах располагались небольшие такерии, мексиканские закусочные, заведения восточной кухни, химчистки и педикюрные салоны, такие, какие обычно бывают в торговых рядах в пригородах.

Дом 378 оказался большим песчано-серым зданием того же возраста, что и большинство остальных, но на этаж выше соседних. Еще он был в несколько лучшем состоянии, чем остальные дома в квартале. Три входа, один — во врачебный кабинет, второй — финансовая контора, третий — с вывеской «Зонненрад Комьюникейшнз», золотыми буквами по стеклу. Я толкнул дверь и вошел внутрь. Там никого не было, это была всего лишь скромная приемная со столиком и журналами на нем (никакого неонацизма, кстати, имею честь доложить, но, полагаю, вы бы не выложили экземпляр «Геноцида в иллюстрациях» так, чтобы его увидел, скажем, курьер из UPS). На стене висел листок, с напечатанным на лазерном принтере указателем и сообщением, что приемная находится этажом выше. Я осторожно похромал по лестнице и оказался в другой комнате, еще меньше. Секретарша за столом, лет двадцати пяти, была белокурой, словно немецкая школьница из «Триумфа воли». Но говорила с четким акцентом жителя Сан-Джудаса.

— Чем могу помочь?

— У меня приглашение. Меня зовут Доллар.

Она кивнула, нажимая кнопку, сказала мое имя в микрофон гарнитуры.

— Сейчас к вам выйдут, — сказала она и вернулась к важной работе на благо расы, коей в данном случае оказалось чтение «Ю. Эс. Мэгэзин».

Через пару секунд появился один из двух ублюдков, которых я застал у себя в квартире, темноволосый, которого я прозвал «Тимоном». Он открыл другую дверь и жестом позвал меня. Я вошел, и тут «Пумба», светловолосый и коренастый, встал по другую сторону от меня.

— Герр фон Варенменш ждет вас, — сказал Тимон, зажатый, как парень, в первый раз пригласивший девушку на медленный танец. — Мы очень сожалеем о непонимании, которое возникло между нами позавчера.

Я не собирался тратить силы на имитацию вежливости.

— Давай забудем об этом.

Мы поднялись на третий этаж по лестнице, и Тимон постучал в дверь в коридоре. А затем впустил меня внутрь.

Комната когда-то была очень приятной, что-то вроде кабинета практикующего юриста или старомодного кабинета практикующего врача, но выцветшие обои контрастировали с новой мебелью. Большую часть северо-восточной стены занимало большое окно, закрытое кованой железной решеткой. Напротив меня, за большим дубовым столом, сидел мужчина лет тридцати с белой кожей и черными волосами. Волосы у него тоже были коротко острижены, в военном стиле, как и у моих сопровождающих, едва не сбриты, но, в отличие от Тимона и Пумбы, у него была густая борода. Он не был похож на стандартного неонациста, которого я ожидал увидеть, скорее, он был похож на Авраама Линкольна во время эпидемии чесотки. Ощущение лишь усилилось, когда он встал, поскольку он оказался высокого роста, метра два, с длинными руками и кистями рук.

— Мистер Доллар! — сказал он со слабым, но отчетливым скандинавским акцентом. — Так любезно с вашей стороны, что вы пришли. Еще раз хочу принести извинения за ошибки моих коллег. Уверяю вас, их проступок повлек наказание.

Мне, правда, не казалось, что мои сопровождающие как-то особо пострадали, но я лишь кивнул.

— А вы, должно быть, Бальдур фон Варенменш.

Он улыбнулся, так, будто я встретил его в людном месте и попросил автограф.

— Я и есть! Да! Нам надо о многом поговорить. Но сначала, прошу прощения, но мои коллеги должны…

Он сделал извиняющийся жест.

— Ну, давайте будем откровенны. Они должны обыскать вас на предмет оружия. У меня достаточно врагов, а с вами я еще не установил дружеских отношений.

Пожав плечами, я позволил им обыскать меня. Один нашел мой FN и осторожно, одними пальцами, достал его и положил на стол. Другой нашел нож в рукаве, но не нашел другой, спрятанный ниже воротника на спине. Решив сыграть в хорошего парня, я сам достал нож и отдал светловолосому Пумбе.

Фон Варенменш нахмурился.

— Томас, ты был тороплив, — сказал он, сдвигая пистолет и два ножа на край стола, подальше от меня. — Повтори обыск еще раз.

На этот раз они нашли третий нож, маленький, запрятанный в пряжке ремня, с рукояткой кастетного типа. А потом нащупали и свинцовую трубу, вшитую в рукав. Дабы не провоцировать их на то, чтобы порвать на куски мой пиджак, я просто снял его и кинул фон Варенменшу. Тот аккуратно сложил пиджак и положил его поверх остального.

Томас «Пумба» поставил мне стул рядом со столом, я сел, и оба парня встали по бокам от меня.

— Могу я что-нибудь вам предложить? — спросил главный.

— Нет, благодарю, — ответил я. — Только что был на ланче с дочерью.

Я проследил за реакцией бородатого, но тот лишь кивнул, и это меня очень обрадовало. Я не придумал несуществующую дочь для того, чтобы дать объяснение на тот случай, если кто-то видел, как меня подвозили амазонки, скорее, попытался выяснить, знают ли в «Черном Солнце», что я ангел. Отсутствие реакции означало, что вероятно, не знают. А тогда куда вероятнее, что все окончится в мою пользу.

Мне пришлось минут пять сидеть, выслушивая слова Бальдура фон Ерундатора о том, насколько неправильно его люди поняли указание выйти на контакт со мной, а потом и закончили свою глупую слежку, по его словам, «достойным сожаления физическим противостоянием».

— Так теперь называется бить меня, пока я кровью харкать не начал?

Он махнул рукой, видимо, призывая меня не обращать внимания на подобные мелочи.

— Как я уже сказал, мистер Доллар, мы сожалеем о допущенной ошибке. Но приняли серьезные меры к тому, чтобы подобного больше не случилось.

— Правда? Я, может, ошибаюсь, но двое парней, которые дышат мне в спину, стоят вполне нормально. Вряд ли кому-то из них ногу сломали.

БФВ улыбнулся, совершенно откровенно, и тут я забеспокоился по-настоящему. В смысле, он был рад, что я завел речь об этом. Я вспомнил сказанное амазонками. То, что эти люди опасны.

— Ну, они там были всего лишь помощниками. Все испортил так называемый профессионал, которого мы наняли.

Он имел в виду Лысого Бандита. Значит, они собираются все на него свалить. А какой смысл? Его здесь нет, тогда он сбежал, так что же они хотят сказать? Зачем вообще было заводить речь об этом?

— Ну, он явно был уверен в том, что его работа заключается в изменении моей внешности.

— Ужасно, ужасно. Но не беспокойтесь. Мы об этом позаботились.

Фон В. открыл стоящий перед ним ноутбук, с самым большим монитором, с каким ноутбук еще в состоянии остаться переносным и быть допущенным к провозу в ручной клади в самолете. Развернул его экраном ко мне.

— Глядите. Увидите сами.

Мгновение изображение на экране было смазанным, но потом камера сфокусировалась, и я увидел человека в круге света, лежащего на боку на грязном асфальте. Нет, не совсем лежащего, скорее, стоящего на коленях, со связанными за спиной руками. Достаточно хорошо разглядел его лицо, чтобы узнать Лысого Бандита. Нос кольнуло болью от воспоминаний. Л.Б. говорил, но звука не было, так что я ничего не услышал.

— О'кей, ага, вот ваш парень. Что, вы его отшлепали?

— Смотрите.

Спустя мгновение человек, державший Лысого Бандита, наклонился вперед, и я его разглядел. Сложно было понять, кто это, поскольку у него на голове была лыжная маска, но, возможно, это был сам фон Варенменш. Парень в лыжной маске достал большой нож с широким лезвием и показал его в камеру. Судя по форме, хоть я и не мог разглядеть надпись на клинке, там было написано «Meine Ehre heist Treue» — «Верность — моя честь», и это был кинжал, какие носили нацистские эсэсовцы во Вторую мировую. Я уже хотел было спросить насчет того, что еще у них есть в коллекции, но двое других людей крепко ухватили Лысого Бандита, а первый принялся резать ему горло.

Смотреть на это было ужасно, еще ужаснее, поскольку это происходило медленно. Даже сильному человеку требуется некоторое время, чтобы перерезать кинжалом мускулистую шею, даже острым, особенно, если физически крепкий человек отчаянно сопротивляется, дергаясь и вопя. Я был рад, что хотя бы не слышу его криков. Зрелище было мерзким и тошнотворным, как на бойне. Когда все закончилось, камера выключилась, и на экране осталось изображение перерезанной шеи и залитого кровью тела.

Бальдур фон Варенменш закрыл ноутбук и откинулся на спинку кресла с удовлетворенным и самодовольным выражением лица.

— Честь нашего общества очень важна для нас, мистер Доллар. Мы не прощаем долгов. На случай, если вы решите, что мы устроили инсценировку, как в каком-нибудь американском телешоу, у меня для вас подарок.

Наклонившись, он поднял что-то с пола и со стуком поставил на стол. Штуку, которую еще называют диджейским чемоданчиком, кубическую коробку сантиметров в тридцать размером с плотно закрывающейся крышкой, в которой диджеи таскают виниловые пластинки с одного концерта на другой.

— Это подарок вам, мистер Доллар, в качестве доказательства нашей искренности. Давайте, загляните внутрь. И тогда узнаете, что это злосчастное нападение на вас не осталось неотмщенным.

Многое я видывал на своем веку, так что не опасался, что меня стошнит или что случится что-то подобное, но настроение у меня уже было не такое лучезарное, как тогда, когда я пришел сюда. Конечно, и амазонки, и Густибус говорили мне, что эти парни — убийцы, в этом не было ничего удивительного, но явное удовольствие, с которым фон Варенменш продемонстрировал мне казнь, перевело его в разряд садистов и безумцев.

Черт, и чему тут удивляться, подумал я. Это те самые люди, для которых Всевышний создал Ад в первую очередь.

Я изо всех сил постарался держаться хладнокровно, но не стал открывать коробку, оставив ее на столе, будто крохотный космический корабль, прибывший с планеты Обезглавливание.

— О'кей, если ваша скромная презентация окончена, тогда я хотел бы получить ответы на вопросы. Вы сказали, что мы можем работать вместе. Что у нас общего, на ваш взгляд?

Варенменш равнодушно улыбнулся.

— Рог, мистер Доллар. Вы это знаете не хуже меня, я не собираюсь подвергать сомнению вашу осведомленность. Рог Абигора.

Очко. По крайней мере, не надо терять время.

— Абигор? Вы имеете в виду Элигора?

Он снова махнул рукой.

— Абигор, Элигор, Элигос — у этих бессмертных существ много имен, какими их именовали люди, им поклонявшиеся, в расчете на их милость. Вы обладаете редкой способностью находить артефакты, о которых другие лишь мечтают. Рог Абигора был бы особенно для нас полезен. Сколько бы вам ни платили, от имени нашего лидера я уполномочен предложить вам в полтора раза больше.

— Вашего лидера? Я думал, лидер — вы.

Он снова улыбнулся, на этот раз несколько натянуто.

— Нет, нет. «Черное Солнце» — древнее и великое общество, и, хотя мне и повезло пробиться в высшие эшелоны нашего движения, все мы принесли клятву верности владыке — Императору, будь он благословен.

Тимон и Пумба хором повторили за ним последнюю фразу, словно на катехизации.

— Мы куда более мощная сила, мистер Доллар, чем вы могли бы себе представить. Мощное движение, по сути — армия. Мы можем очень многое вам предложить, помимо нашей дружбы, но и наша дружба сама по себе — нечто очень ценное.

— Не сомневаюсь, — ответил я. — И что же вы сделаете с рогом, когда получите его?

Он покачал головой, продолжая улыбаться.

— Полноте, мы не можем ответить на все вопросы. Кроме того, решение об этом будет принимать наш владыка. Но вам незачем беспокоиться. Это пойдет исключительно на всеобщее благо. Мы не нигилистическая секта, не анархисты, желающие уничтожить цивилизацию. Мы созидатели, мистер Доллар!

— Ага, точно. Но ведь советским танкам потребовалось не слишком много времени, чтобы снести все построения нацистов в Берлине, не так ли?

На мгновение я увидел на его лице не просто злость, но отблеск безумия в его зеленых глазах. Уже приготовился к тому, что меня ударят, но он лишь снова откинулся на спинку кресла и погрозил мне пальцем, будто сердящийся учитель в школе.

— Не дождетесь, мистер Доллар, чтобы я на такое клюнул. Да, мы имеем связи с некоторыми из Народных движений, но Гитлер был дураком и любителем — а еще расистом!

Он сказал последние слова, явно рассчитывая на мое удивление.

— Он слишком много времени потратил на евреев, когда настоящие враги были рядом, совсем рядом.

— И что это за настоящие враги?

— Мы слишком много времени потратили, мистер Доллар, — сказал он, подымая свое рослое подтянутое тело из кресла быстро, будто кто-то щелкнул тумблером у фигуры Линкольна в Диснейленде.

— Итак, договариваемся ли мы о сотрудничестве? Для вас это — больше денег, а в длительной перспективе — и многое другое. Вы станете частью очень, очень влиятельного движения, которое в предстоящие годы будет все больше набирать силу.

— А что, если я отвечу «нет»? В силу того, что, типа, привык работать один.

— Именно в этом и состоит проблема, — сказал фон В. — Она приводит к непониманию… подобного рода.

Он показал на коробку на столе.

— Нет, я думаю, что вы скажете «да». В конце концов, что еще вам остается сказать?

— Итак, я говорю «да», и просто ухожу?

— Более-менее так, — ответил он. Нажал кнопку на телефоне, и открылась боковая дверь. Появились еще трое мужчин, того же возраста и внешности, что и миссионеры (я все еще так их называл). На них были куртки, очень удобные для скрытого ношения, и, как я был уверен, вовсе не перцовых баллончиков.

— Безусловно, некоторые мои сотрудники пойдут с вами, чтобы помогать вам во всем, пока вы не переберетесь к нам сюда. На верхнем этаже есть просторные комнаты, есть, из чего выбирать. Уверен, вам это понравится больше, чем то, прошу прощения, гетто, в котором вы жили прежде.

Значит, они не знали, что я переехал и куда я переехал. Приятно слышать.

С учетом еще троих парней в комнате мои шансы вырваться с боем сильно ухудшались. Но я не собирался этого делать. Однако решил, что пора начинать праздник, пока не появится еще больше неонацистов. Встал и осторожно шагнул к столу. Как я и ожидал, фон В. переместился так, чтобы остаться между мной и моим оружием. Он был не только большим и сильным, но и умным. Я напомнил себе, что не следует быть беспечным, купившись на весь этот маскарад со Столом Переговоров.

— Да, кстати, еще хотел спросить, — сказал я, останавливаясь у стола. — А почему Бальдур фон Варенменш?

— В каком смысле? — спросил он, явно застигнутый врасплох.

— В смысле, Бальдур, языческий бог света? «Варенменш» — «истинный человек»? Это вам не напоминает что-то вроде «Иисуса Супермена»? В том смысле, никто из вашей организации не посмеивается?

Его вытянутое бледное лицо стало холодным.

— Ах. Мне говорили, что у вас… странное чувство юмора.

— На самом деле, нет. Я провел кое-какие исследования.

Я повернулся к Тимону, Пумбе и остальным.

— Вы, ребята, это знаете? В смысле, что у вашего босса уже до хрена имен было? Сначала он был просто Мортеном Эгге, сыном стоматолога из Осло и большим фанатом «Звездных войн». Потом, некоторое время — Свеном Хвиткригером, или как-то похоже, когда начал тусоваться с долбанутыми блэк-металистами. Эй, никто из вас в такой группе не играет? Так, что там у нас дальше?

Я повернулся к фон Варенменшу, который стал еще бледнее.

— Ах, да, дела с блэк-метал шли так хорошо, что он снова сменил имя, назвав себя «Уруком». Стал пресс-секретарем движения — движения дет-металистов, сжигающих церкви и глушащих сироп от кашля, которые так обожают имена из книг Толкина. А теперь он — Бальдур фон Варенменш, обер-лейтенант «Движения Черного Солнца».

Я покачал головой.

— Оппортунист или просто подросток? «Помогите, я не понимаю, кто я такой!» Вы не планируете в будущем стать хиппи, назваться Ячменем, или Подсолнечником, или как-то еще?

Фон Варенменшу стало не до шуток.

— Бейте его, — приказал он своим людям.

— Ага. Можете пытаться, — сказал я, вскидывая руку в нацистском приветствии. — Зиг хайль, крошка!

И я изо всех сил ударил в пол правой пяткой.

Если это не сработает, то у меня будет море проблем. Дайте мне пистолет, пару острых предметов, хорошо выспаться и прикрытую спину, и я, с моим преимуществом ангела, наверное — наверное — одолею пять-шесть парней. Но ничего не обещаю. Посреди вотчины моих врагов, в офисе на верхнем этаже, с руками, в которых нет ничего, кроме капель пота, меня, скорее всего, разнесут в клочки пулями. Вот поэтому-то я и не ложился спать так долго вчера вечером.

Может, вы и не знаете, но можно сделать прекрасную светошумовую хреновину в духе ниндзя из того, что имеется в обиходе. Я добавил пару собственных компонентов к этому, чтобы дыма было больше и он быстрее расходился, но вы сами можете соорудить нечто подобное из калийной селитры, сахара и той крупинчатой хрени, которую можно найти повсюду во время китайского Нового года, в маленьких петардах, которые бросаешь, и они взрываются с легким хлопком.

А еще я приклеил небольшую металлическую пластинку внутри дырки, просверленной в каблуке ботинка, на случай того, чтобы мне не разнесло ногу, если я в чем-то просчитался. Я ангел, и нога, конечно, со временем отрастет, но это не доставит мне никакой радости.

В любом случае, я топнул, и заряд рванул. Вау, как он рванул. Поскольку я прикрыл дырку лишь черной замазкой, весь импульс ушел назад (ощущение было такое, будто мне кто-то прострелил каблук). Прямо в Тимона и Пумбу. БУМ был такой, что все в комнате, кто не ожидал взрыва, оглохли и пошатнулись, а меня он едва не свалил с ног. И дым пошел очень хороший. В течение первых полутора секунд все только могли, что хвататься за кобуры, пытаясь вытащить оружие, а облако уже поднялось на уровень головы. Бальдур фон Белый Мальчик что-то кричал, но остальные лишь дергались туда-сюда, пытаясь найти рассказывающего это.

Вот почему я был так рад, что они не знают о том, что я ангел. Я упал на колени, в самый густой дым, открыл «молнию» и заполз внутрь.

Знаете, приятная особенность «молний» и пузырей вне Времени, куда они ведут, что их в состоянии видеть только ангелы и подобные им существа. С точки зрения парней из «Черного Солнца», я просто исчез. Внутри вневременного пространства я оказался среди клубов застывшего в воздухе дыма, упругих на ощупь, будто сахарная вата.

Разницу во времени между Внешним и реальным мирами нельзя определить точно, так что мне надо было подождать достаточно, чтобы Бальдур и его люди отправились искать меня. Если я вылезу слишком рано, то окажусь посреди нескольких полуоглушенных и разозленных нацистов с оружием в руках, и жизнь моя станет ужасна и болезненна.

Я не мог слышать и видеть, что происходит за пределами пузыря, в котором я находился, и ждал, считая про себя. Прикинув, что прошло уже три-четыре минуты, я вышел обратно через «молнию». В комнате не было ничего, только остатки дыма. Окно за железной решеткой было открыто, и свежий ноябрьский ветер выдувал дым наружу. Я схватил со стола фон Варенменша пистолет и прочее оружие. Заметив торчащую из его ноутбука флешку, тоже схватил, и выскользнул за дверь в коридор третьего этажа так тихо, как только мог.

Парни из «Черного Солнца» понятия не имели, что я сделал, поэтому они рассредоточились по всему зданию в поисках меня. Я слышал, как пара человек перекрикивается от пожарных выходов в обоих концах коридора, которые были первыми в моем плане бегства, значит, это не пройдет. Я ринулся по лестнице вниз, на второй этаж, где секретарша все так же сидела за столом, явно не понимая, почему ее товарищи бегают по всему зданию, размахивая оружием и крича.

Я остановился у ее стола. Глаза секретарши расширились от страха, хотя я даже не повел пистолетом в ее сторону.

— Слушай, — сказал я. — Не знаю, такая же ты, как эти потребители «Кул-Эйда», но если ты не расистское чудовище, хватай куртку и сумочку и уматывай ко всем чертям отсюда и никогда не возвращайся. Там наверху в кабинете — отрезанная человеческая голова. Скоро здесь будет полиция, и все станет весьма сложно.

Я не стал смотреть, что она сделает, поскольку услышал, как уличная дверь с грохотом распахнулась и по лестнице загрохотали чьи-то ноги. Ринувшись на лестницу и пробежав до половины, я снова открыл «молнию», но на этот раз не для того, чтобы прятаться от них — я не хотел рисковать, дважды повторяя один трюк, — а просто чтобы получить пару секунд на размышления. Выйдя наружу, я с размаху ударил первого из подымавшихся по лестнице рукоятью пистолета промеж глаз. Он рухнул, как бык, получивший удар из пистолета с ударником, валясь под ноги своему товарищу, и выпущенная из пистолета напарника пуля пролетела над моим правым плечом. Я перепрыгнул через них обоих и ринулся к двери, ударом распахивая ее. К своему стыду, забыл про лестницу снаружи и едва не сломал ногу, но, встав, понял, что дело обошлось драной штаниной и ссадиной на колене.

Я пытался понять, куда мне лучше всего бежать, чтобы скрыться без перестрелки, когда второй парень с лестницы (который всего лишь упал) с грохотом распахнул дверь. Мне показалось, что это Тимон, темноволосый миссионер. У него в руке был пистолет, и вид у него был такой, будто он только что понял, что «Акуна Матата» на самом деле означает «Забот полон рот». К этому времени я уже бежал, конечно же.

Бах! Пуля пролетела мимо меня и отколола кусок кирпича, осколки полетели во все стороны, в том числе мне в лицо. Я обернулся, пытаясь прицелиться на бегу, так, чтобы не попасть в случайных прохожих, если промахнусь, и врубился в долбаный паркометр. Будто получил удар клюшкой для гольфа от самого Бога. Пистолет вылетел из руки, я упал и покатился вперед, на улицу.

Когда я сумел сесть, Тимон уже понял, что поймал меня, и перешел с бега на шаг, наставив на меня пистолет. Я прикидывал ничтожные шансы того, что смогу попасть в него единственным из моих ножей, сбалансированным для метания, сидя на заднице в десятке метров от него, как вдруг он споткнулся и завопил, будто человек, которому внезапно удалили аппендикс без наркоза. Упал на тротуар и лежал, хрипло крича и катаясь, и из него торчало нечто тонкое и странное, будто не к месту оказавшаяся в нем палочка для еды.

Рядом со мной с визгом шин затормозила машина. Открылась дверь, и прежде, чем я что-то понял, кто-то принялся втаскивать меня внутрь. Я уже начал было отбиваться, но узнал Оксану. Стряхнул ее с себя, дополз до пистолета, взял его и ринулся к машине. Я еще не успел закрыть заднюю дверь, когда Галина вдавила педаль газа в пол, и приземистая машина, сделав «полицейский разворот», вызвала шквал сигналов от машин со встречной полосы. Тимон все еще стонал на тротуаре, когда мы уже свернули за угол.

— Я его подстрелила! — гордо заявила Оксана, помахивая спортивным арбалетом с переднего сиденья.

— Вы должны были держаться подальше, — сказал я, пытаясь перевести дыхание.

— Он пытался тоже вас застрелить, поэтому я застрелила его! — сказала Оксана, не обращая внимания на мои слова.

— Хорошо попала, — признал я. — Прямо под колено. Наверное, ему придется уйти из команды Арийского Университета по ориентированию.

— Колено? — разочарованно переспросила она. — Я пыталась попасть ему в яйца.

— Знаете, что? Смешные вы девчонки, но иногда вы меня пугаете, — сказал я, откидываясь на спинку кресла и обливаясь потом. — Прежде, чем выедем на автостраду, надо найти таксофон, если такие вещи еще остались в этом мире. Мне надо позвонить полицейским и сделать анонимное сообщение об очень нехороших людях на Сентениэл-Авеню.

ГЛАВА 19

НАСМЕШКА КАРМЫ

Девушки все еще возбужденно обсуждали вопрос стрельбы из арбалета по яйцам, когда мы въехали в подземный гараж квартиры Каз.

— Была бы моя мама жива, — внезапно сказала Оксана.

— Что? — спросил я, переставая разглядывать подошву ботинка. Взрывчатка в каблуке изрядно ее оплавила, что объясняло, почему подошва моей ноги горела, как от солнечного ожога. — Твоя мать?

— Да. Она была очень церковная, очень религиозная. Я сказала бы ей, что спасла ангела, она бы очень гордилась!

Полсекунды в машине царило молчание, будто кто-то громко выпустил газы.

— Вы обе знаете, что я ангел? — наконец спросил я.

— Конечно, знаем, — сказала Галина, глуша мотор. — Думаете, мы рискнули бы броситься в бой с Энаитой вместе с обычным человеком? Она большой и могущественный ангел, даже могущественнее вас!

Я испытал мимолетное разочарование тем, что не добился их расположения своим обаянием и манерами, но, должен признать, все это избавило меня от необходимости долгих и неловких объяснений насчет того, как Божество любит планету, потом они женятся, а потом у них появляются маленькие херувимчики.

— О'кей, — сказал я вместо этого. — Рад, что вы прониклись.

Не знаю, как вы, но я всегда остаюсь несколько взвинченным после того, как в меня стреляют. Что же до амазонок, то им так понравились все эти приключения, что я даже позволил им снова сесть в машину и доехать до «Джуниор Кэтеринг», чтобы взять еды, пока я займусь стратегическим планированием.

«Джуниор бургеры», которые можно купить только там и только тогда, когда Джуниор их готовит, я считаю одним из выдающихся кулинарных изобретений современности. Он кладет между двух котлет сыр, жареный лук и острый перец, потом закладывает внутрь большой котлеты и кидает на плиту. Когда готово — просто волшебно. Иногда мне кажется, что Джуниор тащит за собой всю экономику района Рэвенсвуд. У него всегда полно народу, люди десятками ждут снаружи, просто чтобы войти и сделать заказ, и три четверти из них ради этого переходят с другой стороны автострады.

Вечер уже вполне наступил, так что я взял пиво и вышел во двор, чтобы поразмыслить. Наконец-то увидел соседа, молодого парня в костюме, который помахал мне рукой (как человек собаке, не зная, опасна она или нет). И спешно ушел в свою квартиру. Люди, живущие в этом оазисе богатства посреди бедного квартала, похоже, были из той породы, что делают деньги, никогда не бывая дома. Одиночки, которые каждые выходные ездят на Тахо, чтобы покататься на сноуборде или заняться чем-то еще в этом роде. Интересно, что бы они подумали, узнав, что ангел занял квартиру женщины-демона. Хотелось бы думать, что им на это плевать, пока они не вынуждены болтать со мной по дороге из гаражей в свои квартиры с множеством замков.

Зазвонил мобильный, и это меня даже немного испугало. Но связь оборвалась. Я пошел в сторону от дома, до тех пор, пока линейка не показала нормальную. Мобильный зазвонил снова. Я нажал кнопку ответа, ничего не говоря.

— Бобби?

Я немного расслабился.

— Клэренс. Как дела у самого младшего из ангелов?

— Что с тобой происходит? — спросил он. — В «Циркуле» все только и говорят, что ты бросил работу, в этом духе.

Я невольно рассмеялся.

— Если бы. Не знаешь, какая пенсия у вышедших в отставку ангелов? И я не знаю, поскольку такого нет в природе. Я просто взял небольшой отпуск.

Однако меня не воодушевила мысль о том, что коллеги уже говорят об этом, хотя я и не получил никакого ответа с Небес.

— Откуда ты об этом услышал?

— А кто об этом не знает?

Элис. Почему так получается, что ты не можешь получить от начальства подтверждение отпуска без технического обоснования и отчета о возможном влиянии на природу, но Элис позволено болтать о моих делах со всеми, с кем захочется?

— Не, я не уходил, просто надо кое-что сделать. На самом деле, мне надо с тобой поговорить. Твоя машина на ходу?

— У меня есть под рукой одна.

— Хорошо. Встречаемся на стоянке клуба «Крещендо». Это на Камино Рил, между Санта-Круз и Вальпараисо.

— В смысле, сейчас?

— Нет, в смысле, после Трубы Архангела. Сам понимаешь, когда все остальные понесутся на Страшный суд. Да, сейчас.

— Но я только что вошел!

— Прости, но мне действительно надо там с тобой встретиться. Ни в коем случае — повторяю, ни в коем случае не приводи с собой Уэнделла. И даже не думай приехать с Гарсией «Джи-Мэном» Виндовером. Если что-то случится с машиной, дай мне знать, я сам доберусь до Бритэн Хайтс, чтобы тебя подхватить, несмотря на то, что у меня сегодня был охренительно тяжелый день, меня пытались пристукнуть, я устал и весь болею.

— Я же сказал, машина есть, — ответил он глухо, будто обиженный подросток.

— Хорошо.

Я вспомнил, что амазонки все еще не вернулись из «Джуниор».

— Кое-что вспомнил. Лучше приезжай минут через сорок.

Я ехал по Камино Рил с бургером в руке. Вот хороший урок жизни от Бобби Доллара: не пытайтесь есть бургер одной рукой, если не хотите испачкать брюки. К счастью, опыт еды за рулем у меня был обширный, и я привык использовать обертку в качестве салфетки на коленях, чтобы не представать перед недавно почившими с крошками и пятнами горчицы на бедрах и в паху.

Клэренс как раз парковал омерзительно большую машину, когда я добрался до места, такую, какая могла бы таскать за собой на тросе человека на водных лыжах. Я остановился рядом.

— Что это, черт подери? — спросил я. — Служебный, что ли?

— Моя в ремонте. Это машина моих домовладельцев.

— Кто бы мог подумать. Давай, залезай.

— Зачем? Я думал, мы пойдем, попьем чего-нибудь, поговорим.

— Нет. Я выбрал это место именно потому, что заведение работает допоздна и твою машину никто не утащит на эвакуаторе. Да, мы попьем и поболтаем, но не здесь. Не нервничай, колесная яхта твоих домовладельцев не пострадает. Никто ее не угонит, поскольку никто уже не знает, как водить «Паровую Повозку Толедо».

Он лишь мрачно поглядел на меня. Мальчик учится, подумал я.

— Куда мы едем? — спросил он, когда мы быстро поехали через город.

— Увидишь. Но это секрет, на самом деле секрет, на этот раз такой, о котором ты не будешь рассказывать ни Уэнделлу, ни домовладельцам, ни Джи-Мэну, а в особенности — Элис, которая немедленно разнесет весть об этом в Небесах и на Земле. Понял?

— С чего бы мне говорить Элис?

— Не знаю, просто предупреждаю. Дерьмо заварилось реально крутое, а скоро станет еще круче.

— Куда еще?

— Заткнись на хрен, мальчик. И слушай. С нынешнего момента я на войне. До тех пор, пока твое существование со всей трагической неизбежностью связано с моим, ты тоже. Усек?

Он молчал некоторое время, пока мы ехали по Эмбаркадеро. Высота зданий менялась, будто столбики на индикаторе зажиточности живущих.

— Сам понимаешь, позавчерашняя угроза меня не обрадовала, — сказал он наконец.

На самом деле, я не знал, на что он жалуется. Амазонкам я пистолетом в лицо ткнул, но они не стали заводиться.

— Ну, мог бы сказать, что мне жаль, но не скажу. Я не шучу, абсолютно. Я воюю. Сегодня меня пытались пристрелить нацисты, и, хочешь верь, хочешь — нет, но вооруженные фашисты — не самая большая моя головная боль.

— Но я уже рискую своей карьерой, Бобби. На самом деле, рискую своей душой, помогая тебе и Сэму. Почему же ты до сих пор обращаешься со мной, как с тупым ребенком?

О'кей, признаю, что почувствовал себя виноватым.

— Слушай, я делаю все, что могу, но я недоверчив по натуре. Каждый раз, как я начинал доверять людям, я прокалывался по полной. А насчет тебя, черт, я пока даже не уверен, что ты мне нравишься.

— Спасибо огромное, — удивленно и зло ответил он. — Я-то думал, что ты мне не веришь потому…

— Что, потому, что ты гей?

Вот теперь уже я разозлился. Хорошо, что я давно съел бургер, иначе бы укроп уже во все стороны полетел.

— Блин, неужели ты думаешь, что мне это важно? Я в Аду побывал, мальчик! Мне все равно, что именно делает конкретный человек во имя любви и дружбы в этой вонючей вселенной. Мне все равно, кто там тебя возбуждает. Усек? Все. Равно.

— На самом деле, я хотел сказать «потому, что я пытался арестовать Сэма».

Он рассмеялся.

— Вау, кто-нибудь долго разбирал бы это по косточкам, по Фрейду, а?

— Заткнись.

Как вы понимаете, спор я выиграл. Моя машина — мои правила.

Представив его амазонкам, которые еще вытирали майонез с губ, когда мы вошли, с радостными лицами парочки непорочных дев из мастер-класса по чизбургерам, только что радостно лишившихся девственности, я провел Клэренса по квартире Каз. Он выпучил глаза.

— Это безумно, — сказал он. — В смысле, отделка, это…

— Нет, — перебил его я. Для меня такие вопросы были болезненны.

— Я не хотел сказать ничего плохого.

Клэренс остановился у стола, за которым я работал на ноутбуке Каз.

Необходимый комментарий. Когда я только привез амазонок в квартиру, я просмотрел содержимое компьютера Каз, чтобы ничто не могло повредить ее безопасности, если амазонки вдруг это увидят. Мерзко, но необходимо. Странно, но помимо предустановленных приложений, там было всего три-четыре других, совершенно невинных, на уровне обзора рейтингов ресторанов. Все равно, что я бы проверил компьютер какой-нибудь бабушки, вот только фотографий кошек тут столько не было. Вполне логично, учитывая, что Каз родилась за столетие до того, как Леонардо да Винчи придумал полупроводники.

В любом случае, на экране ноутбука, на который глядел Клэренс, сейчас была куча спутниковых фотографий с Google Earth. Рядом было десятка четыре листков с заметками, сложными (и, вероятно, бесполезными), где я пытался прикинуть угол, с которого велась съемка в саду Доньи Сепанты, чтобы сузить район поисков.

— Что ты делаешь? — спросил он. Я принялся объяснять, но мелкий выскочка меня перебил.

— В смысле, я понял, Бобби, почему ты думаешь, что это она. Но почему ты не попытался получить адрес нормальным способом?

— Каким нормальным способом? Неужели ты думаешь, что такой влиятельный ангел, как Энаита, которая вряд ли проводит на Земле много времени и которая по самые свои святые уши во всевозможных странных интригах, одна из которых — поставить под угрозу распорядок Небес и Ада, создав альтернативный мир для человеческих душ, обязана иметь официальный домашний адрес?

Он покачал головой.

— Нет, но если она живет земной жизнью, даже время от времени, вряд ли она сама кусты стрижет и деревья обрезает, так? Она иногда проводит мероприятия, так? Фигурирует в обществе? Тогда у нее должны быть повара, портной, работники по дому, садовники, сам понимаешь. Ты можешь неделями возиться, пытаясь найти ее так…

Он махнул рукой в сторону экрана и бумажек.

— Как бойскаут. Ты всегда добываешь огонь трением, а? А спички — для слабаков?

— Не задавайся, Санни Джим.

— Слушай, давай я сам это сделаю. Я же работал в Небесном Архиве, Бобби. Я кое-что умею, в плане поиска информации.

— Ага, но из тебя плохой лжец. Иногда приходится лгать людям…

Он жестом показал мне, чтобы я отошел в сторону, и сел за стол.

— Займись чем-нибудь полезным. Почисти пистолет, например. Если мне потребуется тот, кто не говорит всей правды, даже когда от этого его жизнь зависит, я тебя позову.

Надо ли говорить, что с учетом любвеобильных амазонок, спящих в соседней комнате, но не спящих часами после того, как они отправятся в кровать, а еще расхаживающих по квартире в полуголом виде, все мое оружие было начищено и смазано до блеска, а ножи наточены до состояния маникюрных ножниц. Однако теперь предстояло задуматься и о том, что я буду делать, когда выясню, где живет подозреваемая, и я решил заняться этим плотнее.

Она взяла трубку после второго гудка.

— Нэбер.

— Моника? Это Бобби.

Повисло молчание. Как всегда. В нашей с Моникой истории есть тот плюс, что я всегда могу ей позвонить, но вот разговор всегда начнется с такой вот паузы.

— Да, привет, Бобби. Как поживаешь?

— Бывало и получше. Бывало и похуже. Не вариант мне тебя чашкой кофе угостить?

Клянусь, я слышал, как в ее голове вращаются колесики.

— Что это значит, можно уточнить? — наконец спросила она.

— Ничего плохого, обещаю. Мне действительно надо поговорить с тобой. На самом деле, я прошу об одолжении.

— А-а.

Она явно успокоилась.

— Когда? Я только что выехала к клиенту, тут, у холмов.

— Могу встретиться с тобой, когда поедешь обратно.

— О'кей.

Она назвала ресторан с баром, где мы с ней никогда не бывали.

— Дай мне час на то, чтобы уладить дело. Элис сказала, что случай несложный.

Ее голос слегка изменился.

— Похоже, речь идет о ребенке.

— Прискорбно. Ага, через час. Буду очень тебе признателен. Ты просто прелесть.

— Ага, это про меня — прелесть полка.

Знаете, я не самый чуткий парень во всем мире, но когда Моника вошла, я сразу понял, что случай был тяжелый, поэтому сразу же пошел к бару и взял ей выпить, а потом заставил выпить, по крайней мере, до половины, прежде чем разговаривать.

— Все плохо?

— Сам видишь. Девочка, девять лет. Отчим насмерть забил.

Она поболтала бокалом, сделала хороший глоток, пока кубики льда не застучали по дну.

— Ненавижу детей. Ненавижу, когда приходится работать с детьми. Делать нашу работу с ними.

Я мог лишь кивнуть в ответ. С детьми тяжелее всего, и не только потому, что они чего-то не понимают, если они только не совсем маленькие, а потому, что они задают слишком много вопросов, а ты только и можешь отвечать им: «Не могу сказать тебе» или, если ты честнее, «не знаю».

— Хочешь еще выпить?

— Нет, мне еще за руль садиться.

Она поглядела на меня. Глаза у нее были немного красные.

— Чем могу быть полезна, мистер Доллар?

Я еще не был готов с ходу приступать к делу.

— Все хотел тебя спросить, как у тебя с Тедди Небраской дела? Это всерьез?

— Я не знаю. Он классный, но такой старомодный. Клянусь, он вряд ли покинул мир живых позже конца 19-го века.

— Так вот почему он так странно себя со мной ведет, да?

Она рассмеялась, но невесело.

— Думаю, это больше относится к тому, что он тебя до смерти боится. Хочет быть уверенным, что ты не злишься на него за то, что он со мной встречается.

— Правда? Меня боится? Почему? Думает, я ревновать буду?

— Я ему говорила, что не будешь.

Она с сожалением улыбнулась.

— Я, может, и хотела бы, чтобы ты ревновал, но знаю, что не будешь. Да, думаю, он опасается, что ты его поколотишь, или что-то в этом роде.

Я откинулся на спинку стула.

— Ты шутишь. Я?

— Именно так, Доллар. Я-то знаю, что ты мямля бесполезная, и ты это знаешь, но все остальные в «Циркуле» думают, что ты крутой забияка. Воюешь с демонами и чудищами, вечно куда-то исчезаешь — самый крутой пацан на детской площадке.

Как же это отличалось от того, каким я сам себя видел — злополучной пешкой в руках судьбы, едва могущей удержать себя в руках минут девять-десять. Я расхохотался так громко, что пьяницы из соседнего закутка возмущенно на меня поглядели.

— Ты шутишь.

— Сил нет на такое, — сказала она, со вздохом ставя бокал. — Так чего же ты хочешь, Бобби?

Снова я оказался виноват. Женщины умнее мужчин, я всегда это знал. Но это странный талант избрать себе целью самое неуклюжее создание во всем лесу и продолжать расставлять ему хитроумные ловушки, которые не видишь, пока в них не попадешься. Ладно вам, леди! Может, найдете себе более увлекательное занятие, чем снова и снова доказывать нашу глупость? Научитесь излечивать рак, добьетесь мира во всем мире.

Наверное, мужчины тоже глупы, в этом смысле слова.

Я рассказал Монике, конечно же, не уточняя, кто именно является моей целью, что мне надо как-то подобраться к Донье Сепанте как можно ближе.

— А почему тебе не сделать все, как обычно? Вломиться в парадную дверь и идти вперед, пока кто-нибудь не попытается тебя грохнуть?

Я склонил голову.

— Пытаюсь улучшить свою карму, Моника. С нынешнего момента я буду пытаться решить все миром, сначала. А потом, когда ни хрена не получится, вернусь под грохот пушек.

Ее взгляд меня встревожил.

— Шучу. Никаких пушек. Просто мне нужно туда попасть и пообщаться с этой женщиной, лицом к лицу.

— Должно быть, она очень красивая. Но, мне казалось, У тебя уже есть новая подружка.

У меня сжало всю грудь, и сердце, и легкие. Кто проболтался?

— Откуда ты это узнала?

— Слухи — не электронная почта, где указано, кому и от кого. Не знаю. Все об этом говорят. Какая-то загадочная женщина, которую никто даже не видел.

Она улыбнулась, на этот раз несколько радушнее.

— Честно говоря, Бобби, меня не волнует. Ведь между нами все не было слишком серьезно, так ведь?

Я почуял очередную ловушку.

— Ты мне всегда была дорога, Моника. И до сих пор дорога.

— Видимо, за такое стоит выпить.

Она махала рукой, пока занятая официантка не подошла к ней.

— А ты как?

— Ну, почему бы и нет?

— Итак, значит… насчет твоей новой подруги.

— Это очень сложно. И она сейчас в отъезде. На некоторое время.

— Значит, ищешь новые дарования?

— Если поклянусь, что нет, ты все равно не поверишь. Думай, что хочешь. Но мне действительно надо встретиться с этой Сепантой. Поможешь?

— Я не пытаюсь грубить, честно. И если у тебя с этой нынешней все серьезно, той, о которой ты ничего не рассказываешь, желаю тебе всего наилучшего. Итак, что я могу сделать, по поводу этой Доньи Сепанты?

Мой план все еще был в стадии разработки, и я коротко изложил ей, что мне нужно, стараясь не выболтать лишнего. Хотя до смерти боялся того, что все сказанное быстро станет новостями в «Циркуле». Если народ узнает, что я взялся за Энаиту, последствия будут еще хуже, чем если бы они узнали про Каз. В обоих случаях, как я думаю теперь, результатом стало бы немедленное низвержение моей бессмертной души с Небес куда-нибудь изрядно ниже, так что это была чистая угадайка.

Моника согласилась помочь, с условием, что я выдам ей остальную информацию о Донье Сепанте, как только она у меня будет.

— Она прекрасна, по крайней мере, я так слышала. Ты уверен, что не замахнулся слишком высоко?

— Это не имеет никакого отношения к сексу, Моника. Клянусь Всевышним.

— Бобби, чем бы ты ни занимался, оно имеет отношение к сексу. У меня просто сил нет, чтобы копнуть достаточно глубоко и узнать самой. Если я понадоблюсь, дай знать. А я попробую поднять кое-какие старые связи.

— Благослови тебя Бог. Я серьезно.

— Ага. Поцелуй в щечку старого солдата и пожелай ему доброй ночи. Мне надо домой. Некоторые из нас еще работают, чтобы прожить.

Это прозвучало так, будто она уже знала о моем «отпуске». Неужели все знают о моей жизни больше меня самого? Конечно же.

Мы обнялись на прощание на стоянке, и я не мог отделаться от мысли, насколько теплой и живой оказалась Моника. Об отсутствии Каз, наедине с которым я оставался.

Когда я вернулся домой, в свой нынешний дом, то застал Клэренса за танцами с амазонками посреди гостиной под «Джуниор Уокер и Все Звезды», «Ружье». Я и не думал, что в коллекции Каз есть такое. Откуда польской графине из пятнадцатого столетия знать про Джуниора Уокера?

— Простите, что прерываю, — громко сказал я, перекрикивая музыку. — У меня сегодня был тяжелый день, меня пытались убить, и все такое, а еще мне Клэренса обратно отвозить.

— Присоединяйтесь! — крикнула Оксана. — У нас есть праздник!

— Да, мы тут оттягиваемся, — сказала Галина.

— Потому, Бобби, что я нашел адрес, — провозгласил Клэренс, не переставая отплясывать ватуси с изяществом студента-естественника. До этого мне всегда казалось, что геи обязательно умеют танцевать.

— Хиллтоп Вэй, один, — крикнул он. — Огромное поместье! На ноутбуке спутниковая карта!

Я подошел к столу, чтобы поглядеть. Если бы Каса Сепанта построили несколько сотен лет назад, то это можно было бы назвать замком. Очень большой дом и вспомогательные постройки окружала стена с домиком охраны, добрых восемь метров высотой. Под кронами деревьев виднелись те самые пруды, фотографии которых я увидел в «Сансете». Младший постарался. Теперь начинался Этап Номер Два.

Вот только почему у меня было ощущение, будто я проглотил большой холодный камень?

ГЛАВА 20

ЛЬВИЦА

Стояло прекрасное осеннее утро, как это бывает в Северной Калифорнии, деревья все еще блестели от пролившихся в предыдущие ночи дождей, по небу плыли пышные облака, меж которых, будто лучи прожекторов Господних, падали колонны солнечного света. Отличный день, чтобы отправиться вверх, на холмы, если бы не все остальное.

Я не стал включать в машине никакой музыки, поскольку пребывал в напряженном и встревоженном состоянии, и, что бы я ни включал, амазонки сразу же начинали упрашивать меня включить Леди Гагу, а спорить с ними я был не в настроении. Отчасти они поддались моему настроению, возможно, потому, что я полчаса их инструктировал, прежде чем мы уехали из квартиры Каз. Моника сделала свое дело, у меня было приглашение, и единственное, что могло бы мне помешать им воспользоваться, это то, что несколько раз мне хотелось остановить машину, выйти и стошнить.

Понимаю, вам странно слышать, что парень, побывавший в Аду, обливается потом от страха перед таким простым делом. На самом деле, объяснить трудно, но думаю, это что-то вроде, буквально, страха Божьего, который есть в каждом ангеле. В смысле, то, что я делаю, не просто было недолжным, это было плевком в лицо всему, чему учили меня на Небесах. Ты не должен сомневаться в старших по чину. Совершенно точно ты не должен приходить к ним домой (если я был прав насчет последнего, что еще предстояло выяснить). Ты не должен бросать им вызов. Но, раз уж я действительно собрался совершить измену, с точки зрения ангела, я должен был убедиться в том, что мои подозрения обоснованны. Лучше я объяснить не смогу.

— Когда мы приедем, ты, Галина, остаешься в машине.

— Так нечестно.

Она с презрением поглядела на Оксану.

— Почему она должна изображать фотографа?

— Потому, что она водить не умеет. И, несмотря на все мои умные планы, опыт показывает, что изрядный процент моих мероприятий заканчивается воплями, стрельбой и пожарами. Если это произойдет здесь, я бы предпочел не искать ключи от машины на бегу.

В этот момент я свернул на Хиллтоп Драйв, и дорога пошла круче вверх.

— Теперь ты, Оксана. Помнишь, что я сказал тебе?

— Да. Ходить по дому. Не уходить далеко. Делать снимки.

Она подняла руку, в которой держала цифровой фотоаппарат.

— Я знаю.

— И «не уходить далеко» означает держаться поблизости от меня, в пределах одной комнаты. Соглашаться со всем, что я скажу. Улыбаться и кивать. Если кто-то задаст тебе вопрос, на который ты не захочешь отвечать, забудь английский и скажи что-нибудь по-украински…

Я внезапно замолчал, поскольку дорога сделала крутой поворот, и я наконец увидел дом. Он не просто стоял на вершине холма, он являлся вершиной холма. Площадь поместья была такова, что сюда без труда поместился бы деловой квартал Сан-Джудаса, и еще на большую часть Испанского хватило бы. Действительно, совершенно прекрасное поместье, комбинация мавританского и калифорнийского испанского стилей, насколько можно было разглядеть с такого расстояния.

Мы доехали до первой стены, жуткого вида конструкции с железными шипами наверху и воротами с домиком охраны. Два конкретно выглядящих частных охранника, сидевшие внутри, явно были вооружены. К счастью, ворота были не слишком серьезные, возможно, нам удастся их протаранить, если придется, особенно с учетом того, что для визита на вражескую территорию я оставил маленький тщедушный «Датсун» дома и взял в аренду массивный «крайслеровский» седан.

— Меня зовут Ричард Белл, — сказал я неулыбчивому парню в домике. — Меня ожидают.

Парень поглядел на экран, который мне не было видно, и две створки ворот с тихим рокотом разъехались в стороны.

— По основной дороге до самого верха, — сказал охранник. Выдал мне пропуск на машину и три гостевых пропуска, ламинированные и, судя по всему, электронные. — Там охранник скажет, куда идти.

Еще охрана. Я был чрезвычайно рад, что не стал действовать обычным для себя образом, то есть не перелез через ограду, ожидая, что будет дальше. С другой стороны, я с раздражением осознавал, что на этот раз отвечаю не только за свою жизнь.

— Не забывайте, все это смертельно опасно, — напомнил я девушкам, пока мы ехали по извилистой дороге, обрамленной пальмами.

— Знаем, — ответила Галина. — Вы нам уже много раз сказали.

— Ага, но я считаю своим долгом вывести вас отсюда в целости и желаю исполнить свой долг.

Галина улыбнулась. Это не была нервная улыбка или невинно-кокетливая, просто понимание сделанного трудного выбора.

— Не беспокойтесь о нас слишком сильно, Бобби. Мы прошли хорошую подготовку.

Азартная она.

Появился второй домик охраны, рядом с еще более широкими железными воротами, закрывающими проход в настоящей, без дураков, каменной стене, которая явно могла выдержать небольшой артиллерийский обстрел. Позади виднелись красные скаты крыши дома. Зачем Энаите, если это действительно она, такие меры безопасности? Может, она считает, что так и надо. Если Густибус прав, когда-то она была богиней. Может, если ты был одним из таких, то уже тяжело жить по стандартам смертных, даже если пытаешься прикинуться таковым.

Опять же, подумал я, когда мы миновали вторую линию охраны, я могу быть неправ, в корне. Может, это просто причуды исключительно богатой американки персидского происхождения, постоянно занимающейся благотворительностью и живущей в сказочном особняке.

У охранников на второй линии в домике была оружейная стойка с ружьями, и неизвестно что еще, чего я не увидел. Мне очень хотелось надеяться, что нам не придется пробиваться через эти ворота под обстрелом.

Ворота открылись, и мы вкатились внутрь, выехав на огромную полукруглую дорогу, идущую вокруг фасада дома площадью тысячи три квадратных метров, не меньше. Интересно, что я заметил множество мотивов в отделке, которые счел бы персидскими или, по крайней мере, восточными, но ни малейшего намека на купола и минареты, которые бы архитектор обязательно использовал, если бы строил роскошный дом для богатого эмигранта-мусульманина. У Энаиты, напомнил я себе, нет никаких оснований любить ислам, в который, вполне вероятно, были насильно обращены ее приверженцы, те, кто сам не отказался от старой веры. Но пока что нечего играть в сыщика. Очень скоро я узнаю истину.

Я оставил Галину в машине, сказав ей, чтобы она писала мне сообщения на мобильный, если увидит что-то странное или опасное. Она согласилась, но, судя по ее печальному виду, это было все равно, что попросить одного ребенка подождать снаружи, пока другого ведут за мороженым и печеньем. Эти девушки круты, да, но в каких-то отношениях они оставались невинны. И уж наверняка — в вопросе выбора между Небесами и Адом. Если бы мне не нужна была живая сила, если бы со мной был Сэм, все было бы по-другому. Но первое правило клуба Бобби Доллара гласило: «Все таково, каково оно есть, и хватит жаловаться».

Второе же правило гласило: «Никогда не спрашивай „Разве может быть хуже“, поскольку хуже будет, обязательно».

У дверей нас встретил то ли дворецкий, то ли личный секретарь. Сложно было сказать, кто именно, поскольку он был одет в длинные восточные одежды и назвался Арашем. Опытным взглядом оглядел меня.

— Вы мистер Белл, из «Вэнити Фэйр»? Мисс Сепанта ждет встречи с вами.

— Благодарю. Это моя помощница. Надеюсь, мисс Рот объяснила по телефону, что это всего лишь подготовка к предстоящему интервью. Мы хотим получить общее представление о месте съемки, назначить дату, когда придут фотографы, а основную часть интервью сделаем по электронной почте или по телефону.

«Вэнити Фэйр», ага. Даже не спрашивайте, на какие ухищрения пришлось пойти Монике, чтобы эта уловка сработала. Поскольку под предлогом интервью, да еще для знаменитого журнала, можно пообщаться с людьми, которые в ином случае тебя на порог не пустят.

— Совершенно верно, — ответил Араш, слегка поклонившись, и повел нас внутрь, сначала по коридору, а потом через внутренний двор, в котором сверкал и переливался выложенный изразцами фонтан, и привел в приемную с высоким потолком, до отказа набитую, без сомнения, дорогущим восточным антиквариатом и прекраснейшими коврами на полу, такими, какие я видел только в музеях.

— Подождите здесь, пока я сообщу о вас, — сказал он и ушел в соседнее помещение, открыв высокую дверь.

Я поглядел на Оксану, чьи расширившиеся глаза явно показывали, что она в жизни еще не была в таких больших зданиях, за исключением, быть может, аэровокзалов.

— Сфотографируешь? — прошептал я. — Помни, все, где есть надписи, и все фотографии, которые выглядят современными.

— Со-вре?.. — переспросила она, недоуменно глядя на меня.

— Новыми. Все фотографии, которые похожи на новые.

Снова появился Араш и снова почтил нас поклоном.

— Мисс Сепанта примет вас.

— Походи вокруг, — сказал я Оксане, достаточно громко, чтобы он услышал. — Уверен, мистер Араш с удовольствием покажет тебе наилучшие объекты для съемки.

Мистер Араш воспринял это без особого удовольствия, если честно, но кивнул, натянуто мне улыбнувшись.

— Безусловно, — сказал он.

И впустил меня внутрь, в оранжерею. По крайней мере, так мне показалось на первый взгляд, даже несмотря на отсутствие стеклянной крыши. Со всех сторон стояли растения всех оттенков зеленого — в кадках вдоль стен, в горшках поменьше на подставках и даже в подвесных корзинках. Рядом с несколькими стояли увлажнители, отчего орхидеи и другие цветы раскачивались от потока влажного воздуха, будто головы разноцветных змей. В помещении было так влажно, что у меня было ощущение, будто у меня внезапно начался насморк.

А затем я увидел Донью Сепанту, которая встала из-за тикового стола в дальнем конце помещения. Мне в голову пришли сразу две мысли.

Первая была о том, что я влюбился.

Вторая: «Это она».

Моника была права — она оказалась прекрасна, с длинными черными волосами, сплетенными в такую сложную прическу, какой я в жизни не видел, но, тем не менее, большая их часть свободно лежала по ее плечам. Она была рослой, с безупречной кожей цвета старой слоновой кости и с таким идеальным строением черепа, которого я никогда не видел у смертного тела. Ей с одинаковым успехом можно было дать и тридцать, и пятьдесят, это не играло роли. В любом месте, куда бы она ни вошла, она стала бы единственной женщиной, на которую бы смотрели.

К счастью, я подавил в себе непреодолимое желание броситься к ее ногам и извиниться за то, что даже мог подумать о ее виновности хоть в чем-то, не говоря о том, чтобы считать это правдой. В ней был блеск, древний, почти магический, тот, что заставлял смертных мужчин до самой смерти танцевать с феями или каждый год приходить на одно и то же место на вершине холма, где они однажды узрели обнаженную красавицу, в ночь солнцеворота, до тех пор, пока они не умирали, убогими и несчастными стариками.

— Мисс Сепанта, — сказал я, с трудом собрав в пересохшем рту слюну, чтобы сглотнуть ее и не хрипеть, — очень любезно с вашей стороны, что согласились принять меня. Мои редакторы будут в восторге.

— Добро пожаловать, мистер Белл.

Ее голос был потрясающим, звучное альто, но мне показалось, что я уловил в нем отзвуки детского голоса Энаиты, эфора ангелов, спрятанного внутри, будто крохотные жемчужины среди черного бархата.

Она пошла навстречу мне, и я увидел, как ее глаза на мгновение еле заметно расширились, но она быстро замаскировала это, улыбнувшись идеальной белозубой улыбкой, такой, что я снова едва не рухнул на колени. Либо она решила, что я просто соблазнительный придурок, либо уже пронизала всю мою маскировку взглядом, через всю комнату.

— Я вас ждала.

Она поздоровалась со мной, и ее рука оказалась теплой и сухой. Как она может оставаться сухой в помещении, в котором влажно, как в бане? Снова поглядела мне в глаза, достаточно долго, так, что моя рука вспотела еще сильнее.

— Не хотите чего-нибудь выпить?

Я ответил согласием, надеясь, что Араш-первосвященник, или кто он там, принесет напиток, оставив Оксану одну, на некоторое время, но Донья Сепанта вернулась к столу и нажала кнопку на телефоне. И сказала кому-то, чтобы принесли напитки.

— У вас потрясающий дом, — сказал я. Сердце мое колотилось так, что я удивлялся, что стекла не дребезжат. Это действительно она, та, что пыталась стереть меня из мироздания. Наконец-то мы оказались лицом к лицу — просто прекрасный.

— Благодарю вас.

Она умолкла, когда девушка в тунике и свободных штанах тихо вошла с подносом и поставила на небольшой столик у окна графины с ледяной водой и лимонадом. Поставив туда же тарелку с фруктами, она удалилась, все так же бесшумно.

— Давайте присядем здесь, чтобы любоваться садом. Это главная радость моей жизни.

Голос у нее был просто медовый. Я не повторяю клише, я говорю о реальном ощущении, которое возникало при звуках ее голоса, такое, будто на меня изливалось нечто сладкое, золотое, теплое и липкое.

Действительно, Богиня Плодородия. Одно то, что я находился с ней в одном помещении, вызывало желание оплодородить все, что на глаза попадется. Я взял пару ломтиков дыни и половинку граната, чтобы хоть чем-то занять руки, заставил себя сосредоточиться, хотя хотелось лишь пасть ниц и слушать ее.

Несмотря на свою невероятную красоту и исключительную уверенность, как мне показалось, я уловил оттенок напряжения в действиях хозяйки дома. Она знает, кто я, наверняка, по крайней мере, что я такое. Я вполне ожидал такого, разве что думал, что неопределенность продлится несколько дольше.

— Итак, с чего мы начнем, — сказала она и рассмеялась. Ее смех, как можно было ожидать, был мелодичен. — Должно быть, у вас множество вопросов ко мне. Пожалуйста, не стесняйтесь.

Не будь идиотом, Бобби, сказал я себе. Она играет спектакль — и тебе придется подыгрывать. Но я не мог отделаться от ощущения, что она со мной забавляется.

— О, у нас есть множество вопросов о вашей потрясающей жизни и еще более потрясающей деятельности, мисс Сепанта, — сказал я. — Все, кого я встречал здесь, в Сан-Джудасе, говорят о том, что вы сделали для города, но большую часть этого мы опишем в основной части интервью. Я просто предпочитаю… почувствовать человека. Увидеть его на его территории.

— Ну, значит, вы весьма дотошный молодой человек! — сказала она, и снова рассмеялась. Может, и немного напряженно, но у меня все больше создавалось ощущение того, что я сижу в клетке с очень большой и очень красивой львицей, которая в состоянии заглотать меня целиком, не испачкав усов. — Я это ценю. И как ваше… ощущение?

— Честно говоря, несколько ошеломлен. Все настолько впечатляюще.

Она небрежно махнула идеально ухоженной рукой.

— Мне нужно место, в котором я могу уйти от стресса. Думаю, современный мир — слишком утомительное место. А вы что скажете, мистер Белл? Не кажется ли вам иногда, что современный мир иногда подавляет?

— Наверное. Но это единственный мир, какой у меня есть.

— А-а.

Она откинулась на спинку кресла со стаканом воды в руке, качая его и играя с плавающим в нем ломтиком лимона.

— Что до меня, я тоскую по старине. Вам же известно, что моя родина не здесь, да?

— Слышал об этом.

— Тогда можете себе представить, насколько важно мне чувствовать себя в безопасности здесь, в моем новом доме. Поэтому у меня столько охраны. Уверена, вы заметили охранников.

— Да. Да, заметил.

— Я не хочу быть… параноидальной, — сказала она, снова улыбнувшись. — Но женщина в моем положении… есть люди, от которых мне приходится защищаться. Плохие люди. И из моей прежней страны, и из этой, новой, где так трудно защитить неприкосновенность своей жизни. Спутники, взломщики компьютеров, множество людей и волшебных устройств, которые выведывают тайны, нарушают границы личности, разрушают жизни.

Это было четкое послание, но я пока не мог понять его смысл. В любом случае, пока что я был на коне, просто потому, что она еще не позвала охрану и не приказала оторвать мне голову или, что хуже, сообщить на Небеса, что у нее тут в саду сидит ангел-отщепенец.

— Неужели вас такое беспокоит, мисс Сепанта? Люди из вашего прошлого пытаются причинить вам вред?

— О, наверное, я немного сгустила краски. Нет, основная причина моего желания жить уединенно в том, что я избегаю людей, которые охотятся за богатыми и успешными. Похитители людей. Шантажисты.

О, вот теперь я начал понимать. И намеренно пошел по заданному ею направлению.

— Похитители людей, конечно. У вас есть родные, мисс Сепанта?

Ее губы изогнулись, и мою грудь снова сковало страхом.

— Я не желаю рассказывать о вещах столь личного характера, мистер Белл, вам… или вашему журналу.

Ее лицо стало мягче.

— Уверена, вы меня поймете. У нас есть множество других тем для обсуждения.

Она налила себе еще воды.

— Итак, расскажите мне, что именно вы желаете, — сказала она очень четко.

Энаита подумала, что я пытаюсь ее шантажировать. Подумала, что я здесь для того, чтобы дать ей понять, что знаю о ее земной жизни, намекнуть, что я знаю и другие, более серьезные тайны, и надеюсь на то, что она попытается от меня откупиться. Или просто надеюсь, что она оставит меня в покое. Я и сам не знал, хочу ли я, чтобы она думала так, или нет, так что продолжил разговор с величайшей осторожностью.

— Все, что я от вас хочу, мисс Сепанта, это совсем немного ответов. Я понимаю, что ваше время очень ценно, что у вас есть другие места, где вам необходимо бывать, другие люди, с которыми вам надо разговаривать, помимо такого скромного журналиста, как я. Просто хотел бы узнать немного о том, что сделало вас такой, какая вы есть.

— Вы и правда этого желаете? — спросила она, снова откидываясь назад и расчетливо глядя на меня, так, как не глядела до этого. Я был бы дураком, если бы считал, что смогу перехитрить ее, понял я. Передо мной сидело существо, которое было в мире всегда, почти всегда, которое перенесло потерю своего государства и людей, верующих в нее, но лишь для того, чтобы снова стать одним из крупных игроков на Небесах. Она была из тех, кто настроен выжить всегда, а с такими труднее всего сражаться. Они играют, никуда не торопясь, и не попадаются на обычные уловки. Зачем ей испепелять меня прямо сейчас? У нее есть столько времени, сколько она пожелает, а у меня — ничего, кроме упорства и редкого везения, которое выпадает дуракам.

И которое обычно не длится особенно долго.

— Мне просто любопытно. Вы потратили столько сил, чтобы создать для себя целый мир, прекрасный мир.

Я огляделся вокруг, будто обводя взглядом огромный дом и сад, но мы оба понимали, что я говорю о другом.

— Прекрасный мир, не такой, как ваш прежний мир, но и не часть вашего нового мира. Нечто, находящееся между ними, так можно сказать.

Я намеренно сделал паузу.

— Зачем? В смысле, простите за прямоту, но вы вложили в это огромные силы. Неужели вам так важно создать то, что не принадлежит ни одному из миров?

Ее улыбка появилась медленно и была очень соблазнительной. Не будь я ангелом, или, по крайней мере, не будь мои бесплотные части ангельскими, у меня бы сразу случилась либо эрекция, либо сердечный приступ. Либо и то, и другое одновременно.

— Вы чрезвычайно интересный человек, мистер Белл. Вы собираетесь все вопросы в таком духе задавать? Ничего более земного, более практичного? Обычно другие хотят знать, сколько у тебя чего есть, чем ты владеешь — материальным. Но вы хотите услышать ответы на трудные вопросы.

— Такова уж моя природа, мисс Сепанта. Меня всегда больше интересовало не «как», а «зачем».

— Что ж, тогда…

И она встала со стула, так молниеносно и грациозно, что напрашивалось лишь сравнение со взлетевшей огромной птицей.

— …тогда можете придумывать любые вопросы, какие пожелаете, Ричард Белл, чтобы быть готовым к следующему этапу нашего взаимодействия. Можно, я буду называть вас Ричард? Поскольку интервью обязательно состоится. Скажу больше, наша следующая встреча предопределена.

Она нажала кнопку на столе.

— Прошу прощения, что заканчиваю разговор так быстро, но мне должны позвонить по важному делу.

— Безусловно, — ответил я, застигнутый врасплох, но вполне готовый уйти, пока меня отпускают подобру-поздорову. — Не смею вас стеснять.

— Но будьте готовы к встрече.

Открылась дверь, и вошел секретарь, явно уже ждавший меня.

— Поскольку, обещаю, в следующий раз вы получите ответы. Все ответы. И некоторые из них удивят даже такого человека, как вы.

Она кивнула Арашу.

— Проводи нашего гостя.

Схватив за руку Оксану, которая была в приемной, я попытался идти так, чтобы не походить на парня, который только что едва не обмочился от ужаса, когда прекрасная женщина ему сказала, что они снова встретятся. Когда мы дошли до машины, я упал на заднее сиденье и снова сосредоточился на дыхании. Было такое впечатление, что некоторое время я этого вообще не делал.

— Поехали, — сказал я. — Просто поехали.

Пожав плечами, Галина включила передачу, и мы медленно поехали по внутренней дороге поместья. Оксана принялась болтать с ней насчет обстановки в доме, а потом повернулась ко мне.

— Много снимков, Бобби. Я делала их так, как вы сказали.

Мы проехали через первые ворота. За зелеными холмами виднелся залив, а еще дальше, намного дальше и намного ниже — целый мир.

— Вы слышали, Бобби? — спросила Оксана. — Я сделала много фотографий.

— Помолчи немного, — сказал я. — Пожалуйста. И, Галина, потише на поворотах, ладно? Что-то я себя скверно чувствую.

ГЛАВА 21

ПРОБЛЕМЫ С МАШИНОЙ

Миновал полдень, когда мы вернулись в квартиру Каз, но я дошел до дивана, упал на него и накрыл голову подушкой, чтобы закрыться от шума. Амазонки смотрели телевизионные игры, а я провалился в глубокий и неспокойный сон. Я был изнурен и телом, и душой. Просто находиться в присутствии Энаиты было все равно, что провести пару часов в бою под обстрелом, не говоря уже о том, что понимание того, что я совершил, лишь начинало зарождаться во мне.

Мне снилась Каз, но на этот раз я оказался на высоком холме, глядя вниз, как я глядел на Сан-Джудас из окна дома Доньи Сепанты, и вдалеке с женщиной, которую я любил, происходили страшные вещи. То, что это было далеко, не делало их менее ужасными, просто заставляло меня острее ощущать беспомощность. Я проснулся, обливаясь потом. Смешал себе крепкий коктейль и вышел во двор, чтобы выпить его там.

Ноябрьское солнце уже перестало согревать Сан-Джудас ближе к вечеру, но холод меня не беспокоил так, как он беспокоит обычных людей, а мне хотелось подышать нормальным воздухом, не из кондиционера, особенно такого, как наш, который работал с усиленной нагрузкой. Галина курила, и нашла пару блоков сигарет, оставленных Каз в одном из шкафов. Я периодически пытался выпроваживать ее наружу, но, как бывший курильщик, не мог заставлять ее выходить под дождь или на ветер в двадцать метров в секунду, так что в квартире уже начало немного попахивать.

Сидя и размышляя, я понял, что мое сердце, похоже, до сих пор бьется быстрее обычного. Энаита очень напугала меня. Даже не столько она сама и даже не то, что может случиться со мной, как то, что я предпринял решительный шаг и пути назад уже нет.

Поскольку, как только она поняла, что это не шантаж, это означало одно. Войну. Я выложил перед ней все карты. Ты хочешь разделаться со мной, я хочу разделаться с тобой. Перчатки долой. Разберемся с этим по-взрослому. Конечно, разница в могуществе делала меня похожим на шестилетнего ребенка, пинающего в колено борца сумо. Борца сумо, злого и с крутого похмелья.

Честно говоря, я сделал все это не потому, что я нетерпеливый дурак. В смысле, это тоже, но еще и то, чему меня учил в «отряде ответного удара» мой прежний командир, Лео. Часто наступает момент, когда самого умного плана недостаточно, чтобы добиться желаемого, и тебе приходится просто трясти дерево и смотреть, что свалится тебе на голову. Иногда это бывает кокос, и вместо того, чтобы голодать, ты ешь. Иногда это бывает леопард, и… ну, по крайней мере, ты узнаешь, где был леопард. Что он уже за тобой охотился.

И я узнал сегодня некоторые вещи, причем — чертовски важные. Во-первых, теперь я знал, что я был прав. Энаита та, кто стоит за всем этим Третьим путем, следовательно, можно быть практически уверенным в том, что это она послала за мной «улыбающегося убийцу», равно как и отправила в Ад беднягу Уолтера. Откуда я это узнал? Ну, уверяю вас, что если бы все происходило иначе, Ангел Дождя не стала бы тратить полчаса на двусмысленные разговоры со мной, высказывая замаскированные, но совершенно определенные угрозы. Будь она невиновна, как только она меня узнала, то заговорила бы иначе.

— Ты Долориэль, — сказала бы она. — Что ты здесь делаешь, беспокоя меня во время моего отдыха?

Но она этого не сказала и, по сути, не один раз намекнула на возможный шантаж. Ангелы, особенно древние, ничего не говорят по случайности. Тем, что она немедленно не назвала меня настоящим именем, она, по сути, признала, что ей есть что скрывать.

Следующая мысль ударила меня, как молотом, хотя сутью ее было понимание, почему я сейчас сижу в прекрасном саду у дома, вместо того чтобы меня с позором тащили по улицам Небес. Энаита не только созналась в том, что ей есть что скрывать, она меня опасалась. Меня, ангелического эквивалента человека, который моет ей полы в доме. Она не знала, что мне известно, с кем я разговаривал, не знала, какие у меня есть союзники. На самом деле, наглость, хотя можно назвать это и идиотизмом, с которой я пришел к ней в дом, серьезно ее встревожила. Поскольку она не понимала, какой психически нормальный ангел посмеет злить Власти или Начала в их собственном доме.

И настоящей причиной этому был я. Энаита знала не только меня нынешнего, но и мое прошлое, видимо, достаточно, чтобы о чем-то догадываться. Но не была уверена полностью, что, вероятно, было единственной причиной, по которой я все еще был жив и более-менее здоров.

Была ли какая-то возможность того, что мне удастся привлечь на свою сторону тяжелую артиллерию? Я не мог поверить в то, что все четыре остальных эфора были с ней заодно, Караэль, Терентия и другие. Возможно, я недостаточно хорошо знал расклад сил, не знал, что происходит между моими начальниками. Черт, я даже не знал, могу ли я доверять архангелу Темюэлю, моему непосредственному начальнику, хотя несколько раз он мне помог. Интересно, не следует ли мне еще раз пообщаться с Карлом Густибусом?

Я сидел, глядя на птиц, прыгающих по цементной плитке двора в поисках зерен, старательно отъедающихся перед наступлением настоящей зимы, когда им придется реально хреново, и вдруг ощутил прилив решимости. Единственные альтернативные решения, хорошие для меня, уже остались за пределом, раз и навсегда положенным сегодняшней встречей с Энаитой, так что нет смысла еще пугаться того, что случилось со мной ныне. Я большую часть года двигался в этом направлении и сегодня всего лишь закрыл за собой дверь. Но точку, из которой можно было бы развернуться и пойти обратно, я миновал уже давно.

Полезным в сегодняшней поездке в огромное поместье Доньи Сепанты было то, что я увидел амазонок в деле, пусть и не самом серьезном, но обе они оказались хорошими солдатами. Никакой ерунды, ненужных сомнений, каждая из них сделала то, чего я от них ждал. Это было важно, поскольку я официально уведомил Энаиту о своих намерениях, и теперь предчувствовал неприятности, как моряк предчувствует шторм.

Надо было еще сделать кое-какие дела, пока Оксана пыталась загрузить фотографии в компьютер Каз, и я позвал Галину проехаться со мной в деловой квартал.

— Куда едем? — спросила она, когда мы проезжали через Мидлфилд в северном направлении, мимо магазинов, изысканных ресторанов и нескольких бешено дорогих домов, которые теперь поделили на квартиры умеренной стоимости.

— За новыми телефонами.

— Но у вас действительно хороший телефон!

— Да, и он побывал в руках у стольких людей, что если они захотят меня подслушивать, то встанут в очередь. Я не собираюсь начинать войну с ненадежными средствами связи.

Она непонимающе поглядела на меня.

— Я более не доверяю моему мобильному, — объяснил я. — Мне его начальство дало. А им я тоже не доверяю.

— Так ваш начальник не Бог? — удивленно спросила Галина.

— Вроде того, но есть еще множество промежуточного начальства, между мной и идеалом, каковым является Всевышний, — объяснил я, пожимая плечами. — Кто твой командир? Я имею в виду, там, в Земле Амазонок.

Она скорчила рожу, но не всерьез.

— Это не так называется.

— Но я серьезно, кто всем командует? Ты говорила, это какой-то политик.

— Она была политиком, раньше. Теперь она глава скифов. Ее зовут Валентина Войтенко. Очень сильная и умная женщина.

— Можно догадаться. А что ты, Галина? Как ты оказалась среди амазонок?

Теперь уже рыжая девушка пожала плечами.

— Это не слишком интересно будет.

— Все равно, расскажи, если не возражаешь. До Кабби еще далеко ехать.

— А что это за «Кабби»?

— Не что, а кто. Кабби Спинкс — леди, у которой я беру мобильные. У нее и ее мужа. Познакомишься с ними. А пока расскажи все-таки, как ты оказалась в горном тренировочном лагере, где вас обучали, чтобы убить персидскую богиню.

Она снова скорчила мину.

— Тут много больше. Скифия — образ жизни, понимаете? Как религия, но религия для женщин. Не религия с Богом. Как жить правильно, так, как жили женщины в прежние времена, очень давно.

Я кивнул.

— А откуда ты об этом узнала? С семьей как-то связано?

Галина фыркнула.

— С ними? Они никчемные. Я от них ничего не получила, только телевизор смотреть и забот им не делать.

Она вдруг стала хуже говорить по-английски, будто впадая в детство.

— Пришло новое правительство, везде деньги, деньги, деньги. Моя семья тоже денег хочет.

Она умолкла, подбирая слова.

— Я, я просто… обычная девушка. Ни политики, ничего такого. Встречалась с девочками, даже с одним или двумя мальчиками. Пила, трахалась. Травку курила. Но однажды сбежала, и скифы, мои сестры, приняли меня. Научили меня. Валентина показала мне, что значит жить на самом деле. Валентина дала мне понимание и причины.

Она махнула рукой.

— Где теперь мой отец? Я не знаю. Где моя мать? Без разницы. У меня теперь другая семья. Семья.

— А Оксана?

— Она тоже семья. Она мне как любимая сестра.

Прошлой ночью звуки из спальни наводили на другие мысли, но я не стал придираться к терминам. Мы ехали по окраине делового квартала, к многоквартирным высотным домам у залива. В Сан-Джудасе не каждое здание на берегу — образчик изящества. К одному из таких не-образчиков мы и ехали.

Я не замечал признаков того, что за нами следят, так что припарковал машину прямо перед домом. На самом тихоходном в мире лифте мы поднялись на шестой этаж, и я постучался в квартиру 68.

Дверь открыла Кабби Спинкс. Ей было около шестидесяти, она была совершенно округлого телосложения, с короткой армейской стрижкой и загорелая до цвета орехового полироля для мебели. Загорала она, все лето проводя на балконе и слушая трансляции бейсбольных матчей, хотя к нынешнему времени загар уже поблек до цвета выцветшего тика. На ней была ее обычная одежда: шорты-бермуды и футболка-алкоголичка.

— Бобби Ди! — воскликнула она. — Заходи-ка!

Поглядела на Галину и приподняла бровь.

— Вау, — демонстративным громким шепотом сказала она. — Так ты теперь со школьницами встречаешься. А говорил, что виделся с той Парментер только по делу.

Галина поглядела на нее, не уверенная, смеются над ней или нет.

— Не обращай внимания на Кабби, — сказал я ей. — Когда у Бога закончился запас чувства юмора, Он наделил ее чем-то другим.

Появился Гершон, муж Кабби, одетый точно так же, как и жена, плюс передник, грациозно пробрался меж стопок коробок с электронным оборудованием, покрывавших пол в комнате. Задача была не из легких, поскольку в обхвате он был еще больше, чем Кабби.

— Привет, Бобби, — сказал он, протягивая руку в рукавице для горячего.

Я пожал ему руку.

— Просто кое-что обжариваю на плите. Ты и твоя подруга заночуете?

— Прости, Герш, не могу. Это Галина. Нам нужны новые мобилы. Штук пять-шесть, на случай если растеряем.

Следующие пятнадцать минут мы провели в ожидании, пока Кабби и Герш рылись среди коробок. В конце концов Кабби нашла то, что они искали.

— Новехонькие, — сказала она мне, протягивая коробку. — Дешево, поскольку меню на сербском. В Белграде с грузовика упали, если понимаешь, о чем я. Но совершенно чистые.

Мы дружески поторговались, примерно столько, сколько потребовалось, чтобы первая порция жареного была снята с плиты. Курятина, сочная и божественно пахнущая. Мы съели пару порций, поблагодарили Спинксов и отправились вниз.

— Хорошие люди, — сказала Галина. — Как украинцы.

— Скажу им об этом. Я их давно знаю. Уж точно, люди хорошие. Кабби служила в военном флоте. А Герш, кажется, был мелким наркоторговцем в шестидесятых.

Галина кивнула. Она не стала никого осуждать, и мне это понравилось.

Мы уже почти доехали до автострады, когда Галина обратилась ко мне.

— О, я знаю, где мы! Дом недалеко. Не можете остановить здесь? Я хочу кое-что взять.

— Наш старый дом? Не думаю, что это хорошая мысль.

— Это важно. Правда, Бобби. Пожалуйста, остановите, на одну минуту.

Вот тогда-то я и совершил свою самую худшую из ошибок. Голова моя была наполнена планированием дальнейших действий: кому какой телефон дать, куда мы отправимся, если оставаться в квартире Каз станет опасно, как мне выкручиваться, если меня вызовут на Небеса. Другими словами, я отвлекся.

— Ладно, — сказал я. — Но только быстро, и я не стану парковаться совсем рядом с домом.

Мы остановились в паре кварталов, на Хилтон Драйв, и Галина вышла. Я остался в машине, сполз пониже, поглядывал по сторонам, но, хотя был конец рабочего дня и на тротуарах было много народу, я не заметил ничего тревожного. Однако когда Галина не вернулась через пятнадцать минут, настроение у меня сменилось.

Спрятав новые телефоны под сиденье и закрыв машину, я пошел своим обычным маршрутом к старому дому. Смеркалось. Я несколько минут следил за домом, но, хотя несколько человек зашли и вышли за это время, я не видел признаков серьезных неприятностей. Но, несмотря на это, уже взялся за рукоятку пистолета под курткой. Уже собрался идти к дому, когда вышла Галина. Она постоянно оглядывалась по сторонам, явно встревоженная, но не было похоже, что она как-то пострадала. Дождавшись, пока она ушла вне сектора обзора из дома, я перешел через улицу, чтобы подойти к ней.

— Бобби! — сказала она, увидев меня. — Я одного видела. Видела одного человека.

— Погоди, — сказал я. — Тише. Какого человека?

— Человека, которого уже видела раньше. «Черное Солнце», тот, со светлыми волосами. Он был сзади дома, в смысле, внизу. Я увидела его из окна!

Она выглядела куда более встревоженной, чем я мог бы ожидать от женщины, которая в честной драке сделает котлету из любого среднестатистического мужчины.

— Блин.

Я разозлился на себя. Занявшись Энаитой, я совершенно забыл о моих друзьях-неонацистах. Но почему они продолжают мною интересоваться? Я ясно дал им понять, что не собираюсь им помогать, а также, вероятно, изрядно подгадил им с местной оперативной базой, вызвав туда полицию. Небесная команда по зачистке должна была удалить все следы их пребывания в той квартире, откуда они за мной следили, так что, в отличие от Галины, им незачем было сюда возвращаться.

— Не надо было нам приходить сюда, черт подери. Что тут такого важного?

Она показала мне мятый картонный мешок, свернутый в размер книги в твердом переплете.

— Письма от моей сестры, — печально, но без раскаяния ответила она. — Я не могла их оставить. Она единственная из родных, кто мне еще не безразличен!

— Ага. Ладно.

Я даже и не знал, что сказать. Злился больше на себя, чем на нее.

— Садись в машину, поехали отсюда.

Но, как только мы тронулись, я увидел, как что-то метнулось из-под машины в кусты, росшие у тротуара. Может, белка или кошка, но я почему-то был уверен, что это нечто другое. Выругался, но решил не говорить Галине, и сосредоточился на том, чтобы обнаружить возможную слежку.

Темнело, движение было плотное, так что у нас ушло минут двадцать, чтобы выехать из делового квартала. Я не собирался выезжать на автостраду, и пришлось ехать в плотном, бампер к бамперу, потоке по Вудсайд, пока мы не свернули на Мидлфилд. К югу от автострады начинались промышленные кварталы, тянувшиеся до самого Этертона, и я подумал, что так мы быстрее домой доберемся. В других обстоятельствах я оказался бы прав.

Когда мы ехали по автостраде, небо на западе было красным. Солнце недавно зашло за холмы, и впереди горизонт стал темно-синим, почти черным. Горели фонари, но, в остальном, тротуары и здания выглядели пустыми.

— Слишком темно, — вдруг сказала Галина.

— В этой части города после пяти все заканчивается, — сказал я, но амазонка повернулась и стала смотреть назад.

— Бобби, — сказала она. — Что-то на окне.

Я сбавил скорость и обернулся, чтобы поглядеть, о чем она говорит. И через мгновение понял, что заднее окно с пассажирской стороны стало черным. Совершенно черным, хотя я видел фонари во всех остальных окнах.

Колесо машины ударилось о бордюр, и мне пришлось посмотреть, куда мы едем, как раз вовремя, чтобы не въехать в измазанную мыльным раствором витрину. Я выехал обратно на дорогу, едва не налетев на пожарный гидрант.

— Что-то… что-то проникает через окно, — слегка дрожащим голосом сказала она. — Как черные змеи…

Я обернулся снова и увидел, как что-то протискивается в щель над окном, что-то темное и слегка светящееся, сделавшееся толщиной в лист бумаги, чтобы просочиться в щель между окном и проемом задней двери. Спустя мгновение мелкие лепестки превратились в перетекающее резиновое полотно, лентами скатывающееся на заднее сиденье, будто кто-то закачивал внутрь жидкий латекс.

Щупальце из темного резиноподобного вещества хлестнуло вперед и схватило меня за шею. Другое пролетело у меня перед глазами. Галина завопила от неожиданности, да я, наверное, тоже, вот только слизь, обхватившая мою шею, уже закрыла мой рот. То, что проникло в машину, насколько я мог разглядеть, не имело ни формы, ни костей, ни конечностей, но я почувствовал, как руку, которой я пытался убрать это щупальце, кусает что-то острое.

И я ничего не видел. Забыл сказать? Плохо, когда сидишь за рулем.

Я крутанул руль вправо, вслепую, и вдавил педаль газа. «Датсун» рванулся вперед, снова ударил колесами в бордюр, так сильно, что я услышал, как лопнула шина, а затем вся машина качнулась, как от удара огромного кулака. Странно, но именно желеобразное вещество, обволакивавшее меня, не дало мне вылететь через лобовое стекло.

Столкновение оглушило эту резиновую тварь, ровно настолько, что я успел поднять руку и сдернуть склизкое щупальце с глаз. Лобовое стекло было покрыто паутиной трещин, но не разбилось. Мы врезались в стену дома, и на мятом капоте лежали осколки штукатурки и кирпича. Галина продолжала визжать и продолжала бороться со щупальцами, которые обхватили и ее.

У меня не было никаких предположений насчет того, с чем мы боремся. Нечто странное, слизистое, бесформенное и явно превосходящее силой человека. Если это было одно существо. Схватившись за ложноножку, которая обвила Галину, я резко дернул, пытаясь освободить ее. А тем временем существо напряглось и начало тащить меня назад, где лежала его основная масса, темным бесформенным комом.

Я уже почти стоял, выпрямившись над сиденьем. Все выглядело так, будто я боролся с гигантским осьминогом, ужасающе сильным и скользким, но существо не имело хоть сколько-то определенной формы. К счастью, мое сопротивление отвлекло его достаточно для того, чтобы Галина наконец открыла дверь и вывалилась наружу. Спустя мгновение она дернула ногами и, освободившись, перекатилась на пару метров в сторону.

— Беги! — успел крикнуть я прежде, чем тварь выбросила еще одну амебоидную конечность и снова закрыла мне лицо, но у меня не было времени смотреть, что она делает, поскольку что-то начало вгрызаться мне в грудь. Толкнувшись ногами и дернув руками, я снова оторвал ложноножку от моего лица.

К этому моменту я уже оказался почти вверх ногами, на своем сиденье. Тварь решила перетечь на меня, и это не казалось мне ни хорошим, ни полезным для моего здоровья. Рывком освободив руку, я сунул ее под сиденье, схватил первое, что попалось, а это оказалась коробка с телефонами, и принялся изо всех сил стучать по ближайшей конечности. Тварь слегка отступила, но не утратила желания атаковать. Проблема была в том, что я наполовину лежал под рулевым колесом, и двигаться мне было сложно. С трудом развернувшись в сторону пассажирского сиденья, я наконец-то смог вытащить пистолет. И выпустил в сердцевину склизкой твари четыре или пять серебряных пуль, так быстро, как только мог спускать курок. В замкнутом пространстве звук был зубодробительный, но выстрелы оказались на хрен никому не нужны. Все, чего я добился, это нескольких дырок в твари, которые быстро затянулись, и дырок в крыше «Датсуна», которые почему-то этого не сделали.

Я понимал, что погибну, если не выберусь из машины. Неизвестно, что может сделать со мной это бескостное чудовище. В голове почему-то мелькнул термин «поглотить», и почему-то мне это не понравилось. Поэтому я бросил пистолет и сунул руку в перчаточный ящик, надеясь найти там что-нибудь острое, чем я мог бы освободить себя от хватки твари. Я лежал поперек сидений, с упершимся в спину рычагом переключения скоростей. Открытая дверь с пассажирской стороны была меньше, чем в полуметре от моей головы, но тварь обхватила мои ноги и сжимала их, будто удав, а остальная ее часть пыталась перетечь с заднего сиденья и накрыть меня. Она нависала надо мной, будто сотня килограммов взбесившегося от голода желатина.

В перчаточном ящике я ничего не нашел, и каждая секунда боя одной рукой приближала меня к гибели. Карты, пульт от ворот гаража, прочая ерунда высыпались на меня, пытающегося понять, откуда тут столько всего. Ручки, фальшфейер… фальшфейер! Я попытался подтащить его к себе, раздумывая, не поможет ли огонь там, где не помогли пули, но комок выбросил в сторону моей головы и руки еще одно щупальце, и фальшфейер вылетел наружу.

К этому моменту тварь почти полностью затекла на спинку кресла, прижавшись комом своего тела к крышке лампы, и от падения вниз ее удерживали только удары моих ног. Я снова схватил коробку с телефонами и принялся изо всех сил колотить тварь, снова и снова, но это было все равно, что колотить самого большого и самого мерзкого в мире мишку-гамми. Тварь протекла между спинкой сиденья и потолком кабины и начала медленно стекать на меня, весом прижимая мои ноги мне к груди. А потом я увидел, как большой тупой нарост на конце ближайшего щупальца начал изменяться.

Он отвердевал — по крайней мере, так это выглядело. Будто лед, намерзающий на лобовом стекле. Темное резиноподобное вещество стало сереть, почти побелело, а потом треснуло посередине. Зазубренные края трещины начали удлиняться и заостряться, превращаясь в пасть мурены.

Как же я облажался, только и мог подумать я, глядя, как растут зубы на конце щупальца.

У меня было где-то полсекунды для того, чтобы приготовиться, что мне начнут отъедать лицо, как вдруг в проеме двери появилось что-то очень ярко светящееся, красного цвета. Ложноножка с зубами дернулась в сторону от яркого света, раскрыв псевдопасть. Даже зашипела. Мне так показалось, по крайней мере, хотя это вполне мог быть звук фальшфейера, который держала в руке Галина.

Желеобразное чудовище попятилось обратно на заднее сиденье, когда огонь приблизился к нему, сплющиваясь и обретая форму чего-то среднего между подсолнухом и бензопилой. Я пополз наружу. Пистолет валялся где-то под сиденьем, но я схватил коробку с телефонами, вывалился на тротуар и ударом ноги закрыл за собой дверь.

Мы врезались в стену большого белого здания с вывеской «Авторемонтная мастерская Каркинеса», большими печатными буквами, но я сомневался, что сейчас нам помог бы автослесарь. Тварь внутри машины взбесилась, молотя в окна, которые стали трескаться, и маленькая машина раскачивалась, как пудинг во время землетрясения. Галина помогла мне встать. Ее лицо было покрыто ссадинами. Я выхватил фальшфейер из ее руки.

Хрясь! Большая лилово-черная конечность пробила дыру в окне у заднего сиденья. Тварь уже начала вытекать наружу, когда я рывком открыл крышку бензобака. Хвала Господу, что машина слишком старая и у нее нет там замка. Ткнув внутрь фальшфейером, я резко развернулся, хватая за руку Галину, и побежал.

Из горловины бензобака вырвалась струя бело-желтого пламени, а спустя секунду раздался оглушительный хлопок, и нас ударило в спину ударной волной. Сверху дождем посыпались куски металла и пластика. Обернувшись, я увидел, что «Датсун» объят пламенем, новая черная краска пузырится, и на мгновение под ней проступает старая, тут же чернея от жара. Желеобразное чудовище внутри долго билось в огне, пока не осело вниз. У меня была секунда или две, чтобы перевести дух, а затем черное щупальце, плоское, будто лента, полезло в щель между дверью и кузовом, будто пластилин с фабрики игрушек, принадлежащей Дьяволу.

Бух! Новый взрыв, пламя взлетело еще выше, и тянувшееся в нашу сторону щупальце резко выпрямилось и начало сморщиваться. От его конца начали отваливаться куски и падать на тротуар. С разных сторон к нам бежали люди, поэтому я ринулся вперед и жег огнем отвалившиеся куски твари, пока они не превратились в жирные пятна сажи.

— Черт, — сказал я. — Черт, черт, черт! Моя машина!

— Твоя машина к чертям, — мрачно сказала Галина. Убрала мокрую от пота прядь рыжих волос с глаз. Ее лицо было смертельно бледным. — Ко всем чертям. И как мы теперь домой доберемся?

Я услышал приближающееся завывание сирен. Пламя вздымалось на высоту дома, а столб черного дыма — намного выше. Наверное, в любом достаточно высоком доме делового квартала Сан-Джудаса было видно, как горит моя машина.

ГЛАВА 22

БАЛОВЕНЬ СУДЬБЫ

К тому времени, как я закончил общение с полицией и мы взяли такси, чтобы добраться домой (по крайней мере, достаточно близко к дому, чтобы дойти пешком, поскольку в фирмах регистрируют, до какого места вас доставило такси), можете догадаться, в каком дерьмовом настроении я пребывал. Не то чтобы меня сильно огорчила потеря машины — да, конечно, машины дороги, и деньги у меня заканчивались куда быстрее, чем я рассчитывал, — но было ощущение, что я упустил игру.

Оксана ринулась разыскивать аптечку, чтобы обработать Галине ссадины, синяки и порезы, а я уселся и принялся разглядывать свои травмы при нормальном освещении. Ничего особо серьезного, вот только несколько противных следов от укусов на руках и ногах.

— О'кей. Кто-нибудь может мне сказать, что это было? — спросил я.

Галина и я уже пытались обсудить это в присутствии полиции, шепотом, но она все шептала, что это какой-то «жук», совершенная чушь, если только у них теперь на Украине в ядерных реакторах жуков не выращивают.

— Такие есть у «Черного Солнца», — сказала на ходу Оксана, с флаконом перекиси в руке. — Птицы-жуки.

— Не существует никаких птиц-жуков.

— Не птица. Жук-медведь, — сказала Галина, поправив неверное произношение и отодвигая руки Оксаны. — Так это называется. Я слышала. Жук-медведь.

Я долго глядел на нее, а потом до меня дошло.

— Багбер. Не «бер баг», жук-медведь, а багбер. Я о таких тоже слышал. Но вызвать такого непросто.

— «Черное Солнце» — очень плохие люди, — ответила Галина. — Мы вам говорили. Говорили. У них есть такие существа, как это, они могут вызвать.

Я застонал.

— Чудесно. Значит, теперь против меня не только разгневанная богиня, но и «Черное Солнце», пытающееся натравить на меня мерзких желеобразных чудовищ.

Очень странно. Странных четвероруких Детей Кошмара я не только никогда не видел, но и не слышал о них. Однако про багберов немного знал. Это вовсе не мелочь в ряду Чудищ Древней Тьмы. Как может кучка идиотов, таких, как Бальдур фон Как-его-там и его тупая банда расистов, вызвать подобное существо? Еще более странно, зачем им это? Просто потому, что я отказался на них работать? Я же не отвлекся от прочих дел и не сжег их контору. Не убил ни одного из них, как бы они того ни заслуживали, просто вызвал копов, чтобы прикрыли их лавочку. Почему они, как простые и незамысловатые безумцы, не ушли в тень, чтобы дожидаться своего Расистского Апокалипсиса, а продолжили день за днем следить за моей старой квартирой?

Я положил пистолет и открыл коробку с мобильными, которая зловеще загремела. Но, выложив их, я с удовлетворением убедился, что с ними ничего не случилось, только пара задних крышек отстегнулась. А вот куртка пахла горелым маслом и горелым багбером (что куда хуже). Чтобы запах выветрился, придется держать ее в гараже, пока не появится время отнести ее в чистку. Так что я начал выкладывать все из карманов. И что-то нащупал на самом дне одного из них.

— Вот блин, — сказал я, вынимая предмет. — Неудивительно.

Амазонки кинулись ко мне.

— Флешка, — сказала Оксана.

— Важнее то, что эта флешка торчала в ноутбуке у парней из «Черного Солнца», — сказал я. — Прихватил, когда позавчера у них побывал. И забыл, поскольку и без нее дел хватало. Интересно, что на ней такое, ради чего стоило натравливать на меня багбера? Видимо, я их всерьез разозлил. Но, самое главное, откуда у них могли появиться сила и умение, чтобы вызвать эту тварь?

Я воткнул флешку в компьютер Каз, но оказалось, что она закодирована в полный инь-ян. Мы попытались ввести самые предсказуемые из паролей — «Гитлер», «Арийская раса», «Фатерлянд», но безуспешно. До меня дошло, что они вряд ли такие тупые, как в кино, и с равным успехом пароль может оказаться каким-нибудь набором типа 4Dkah%9ja3mv5, или любым другим. Я открыл пиво и задумался, а затем вышел наружу и шел, пока мобильный не поймал Сеть нормально.

— Клэренс, — без предисловий начал я, когда он взял трубку. — Ты мне снова нужен. У меня флешка тех неонацистов, которые меня убить пытались. Она имеет отношение к чему-то еще. Мне надо ее открыть, но она закодирована по самые уши, а я в этом дерьме не разбираюсь.

Он долго молчал.

— Во-первых, Бобби, я хочу, чтобы ты наконец начал называть меня «Гаррисон». Я уже не раз говорил тебе, что таково мое земное имя и что мне не нравится, когда меня зовут Клэренсом.

— О'кей-о'кей. Шантажист. Прости, Гаррисон, но мне нужна твоя помощь. Не сможешь добраться?

— Спасибо тебе, Бобби. Ну, не знаю, что у тебя там за флешка, но, на самом деле, я не слишком-то хорошо в этом разбираюсь.

Голос у него был такой довольный, что мне очень захотелось надеть ему на голову мусорное ведро и постучать, чтобы слегка остудить его.

— Вот блин, ладно тебе! Ты тогда адрес нашел раз в десять быстрее меня!

— Тут другое. Там надо было просто проверить регистрационные записи. А теперь тебе надо взломать кодирование.

Он помолчал.

— Знаешь, на самом деле, Уэнделл хорошо в таких вещах разбирается.

— Уэнделл? Который твой… приятель?

— На самом деле, он мне еще не друг. Мы встречаемся, но пока не готовы к таким…

— Не надо. Просто… не надо. Лучше расскажи, как ты с ним познакомился? Типа, он подошел к тебе в каком-нибудь баре, сказал: «Слушай, ты реально классный. Слышал, ты работаешь с Бобби Долларом. Давай потусуемся вместе, ты и я». Или что-то в этом роде?

— Нет, — возмущенно ответил он. — Если хочешь знать, я встретил его в клубе, но именно я подошел к нему и пригласил потанцевать.

— Если ваши отношения пережили танец, то он либо слепой, либо отчаявшийся. Он везде за тобой таскается, даже по ресторанам?

— Не смешно, Бобби. Не забудь, это ты меня об одолжении попросил.

Я начал выходить из себя. Все разворачивалось слишком быстро, вопросов все так же было намного больше, чем ответов, особенно с учетом того, что «Движение Черного Солнца» снова вошло в их число. Ко всему, у меня еще и машины не было теперь.

— О'кей. Я дам ему шанс, только не тащи его ко мне. На Университетской есть кофейня, с той стороны автострады, где Пало Альто. Сможешь сам найти? Приводи Уэнделла, поговорим. Мне придется пешком идти, так что не раньше чем через двадцать минут.

— Почему пешком?

— Какая разница? Двадцать минут. Белая гвоздика в петлице. Пароль «Гей-Мафия Крута Ангел в Беде».

Я отбился прежде, чем он успел возмутиться.

Несмотря на то, что мне пришлось тащиться пешком, я опередил парочку на несколько минут и успел выпить первую чашку кофе, чтобы быть в состоянии пережить этот вечер. Не знаю, как вы, но когда с утра могущественный ангел понимающе усмехался, глядя тебе в глаза, а потом хлюпающее желе с зубами пыталось убить тебя ближе к вечеру, почему-то очень устаешь. На самом деле, больше всего мне хотелось вздремнуть, поскольку у меня было ощущение, что в ближайшие дни возможность нормально поспать для меня будет драгоценна.

Что еще сказать? Всевышний хорошо знал, что делает, придумывая кофеин. Серьезно, шляпы долой перед Господом.

Уэнделл оказался симпатичным светловолосым парнем, ровно таким же, каким я увидел его из окна квартиры. Что еще хуже, он был красив. Конечно, это не давало оснований думать, что он заслуживает доверия. Мы пожали друг другу руки. Его пожатие оказалось сильным.

— Много о вас слышал, Бобби, — сказал он.

— У меня на все алиби, кроме мелких проступков. О которых я не беспокоюсь.

Он рассмеялся, что меня несколько разозлило. Терпеть не могу, когда люди, к которым я не желаю испытывать симпатии, находят меня забавным. В этом плане я как кот. Почешете пузо — буду урчать, но будете смеяться — располосую когтями, пожалеете, что вообще внимание обратили.

— На самом деле, нет, — сказал он. — И я слышал о вас не только от Гаррисона.

Наверное, у меня на лице было недоверие, поскольку в разговор вступил Клэренс.

— Уэнделл одно время служил в «отряде ответного удара»!

Мой скепсис стал еще сильнее.

— Ты шутишь.

— Отряд «Нефелай», — сказал Уэнделл. — «Облака». Вы служили в «Арфах». Там до сих пор вас вспоминают.

«Облака» представляли собой одно из подразделений поддержки передовых групп, таких, как моя. Мы часто брали с собой ребят оттуда, чтобы обеспечить защищенные каналы связи или разобраться со сложной аппаратурой на месте. Такой парень был бы для меня сущим кладом, учитывая, что мне предстоит делать в ближайшее время. Значит, это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Или мотор моей паранойи окончательно перегрелся? Два раза за день пройти на волосок от смерти и не такое с тобой сделает.

Я немного порасспросил его, но Уэнделл отвечал вполне логично. Он знал людей, которых знал я, знал многое, чего нельзя знать, не послужив в «ООУ», даже помянул вечно ломающийся автомат с газировкой в лагере Зион, который все называли Святым Петром, за то, что он всякий раз тебя обламывал, когда ты уже думал, что достиг Земли Обетованной. Это, конечно, ничего не доказывало. Я бы в течение суток нарыл нужное количество информации, чтобы успешно выдать себя за агента Сикрет Сервис или телеведущего детской программы, если бы мне понадобилось. Кроме того, меня беспокоило не то, что он отслужил в «ООУ», а то, что он мог продолжать работать на наше начальство, причем я мог оказаться его текущим заданием.

— Не знаю, объяснил ли тебе Клэ… Гаррисон, но в нынешние времена сам факт того, что ты со мной общался, может послужить серьезным обвинением. А то, о чем я хочу тебя попросить, намного хуже. Не люблю создавать другим проблемы заодно со своими.

Уэнделл поглядел на меня безмятежным взглядом, который я уже начинал ненавидеть.

— Гаррисон мне достаточно рассказал. Достаточно, чтобы понять, что ты пытаешься делать правильные вещи.

Я покачал головой.

— Легко сказать, пока. Сложнее будет, когда наше начальство сунет тебя в грузовой лифт, идущий в горящий подвал. Я влез в очень серьезное дерьмо, и тут нет ничего смешного. Как я могу верить новобранцу?

Как я вообще могу кому-то верить, правильнее было бы сказать, но выбора у меня не было. Я ничего не добьюсь, если у меня не будет союзников.

Уэнделл кивнул.

— Я понял, что я гей, еще там, в Зионе, — сказал он. Поглядел на Клэренса и улыбнулся. — Несколько стреманулся, типа. Пошел к лоху… в смысле, к непосредственному командиру…

Я сам едва не улыбнулся.

— Не беспокойся, я знаю, кого в «ООУ» лохом зовут.

— Точно. Конечно. По-любому, я к нему пришел и сказал. Только что с Небес спустился, решил, что со мной что-то неладно. Не понимал, то ли мне досталось тело с гомосексуальными задатками, то ли моя душа перемешалась с какой-то другой, гомосексуальной, но был уверен, что сам что-то напортачил. А он мне и сказал, цитирую: «Сынок, солдаты имели других солдат с незапамятных времен. Черт, древние греки в бой без штанов ходили, с развевающимся на ветру хозяйством! Любой армейский тебе скажет, что большинство парней на флоте — голубые, почище артистов в театре. Что до меня, мне плевать, нравятся тебе леди или джентльмены. Наплевать, запомни. Уважай братьев по оружию, это главное, поскольку вам в бою друг друга защищать. А это означает, что все мы должны друг другу верить». Так он сказал.

— Отлично, — сказал я, немного подумав. — Но я не уверен…

— Погоди. Три месяца спустя наш лох отказался участвовать в операции. Там были заложники, дети. В парня вселился демон, и он отправился в детсад с мачете в руках. Угрожал, что сейчас начнет выкидывать наружу куски тел. Рамиэль, мой командир, сказал, пусть с этим разбирается людская полиция, поскольку мы не должны рисковать человеческими жизнями.

— Но ты же знаешь устав, — сказал я так серьезно, что сам был готов себе поверить. — Нельзя выбирать, какие приказы выполнять, какие — нет. Наша работа — защищать души, и это всегда было главным для Небес. Нельзя позволить демону резвиться на Земле, если он нарушил правила.

— Ага, но адвокатом я тоже побывал, как и ты, Бобби. Попадались мне разные души, и детей среди них было куда больше, чем хотелось бы. Никому не хотелось, чтобы дети гибли, как бы их потом ни осыпали конфетти, когда они на Небеса попадут. А вот моего лоха за это разжаловали. Больше я его не видел. И понял, что то, чего хотят Небеса, — не всегда правильно. С тех пор я не видел ничего такого, что смогло бы убедить меня в обратном. Тогда я жутко перепугался, но с тех пор я ничему не удивляюсь.

Клэренс протянул руку и сжал руку Уэнделла.

Честно говоря, я не понимал, что делать. Верить этому парню или нет. Если бы Сэм ответил хоть на одно из двух или трех сообщений, которые я ему оставил, я бы спросил его. Сэм всегда давал хорошие советы. Не то чтобы я им следовал, по большей части, но было понятно, где именно я могу облажаться. А без него я остался один. Если мои боссы решили бы до меня добраться, то они давно бы меня упаковали и отправили прямиком в Гадес, еще до того, как началась нынешняя кутерьма. Если Уэнделл работает на Энаиту — другой вопрос, но, по-любому, лучше иметь его под рукой, чтобы хотя бы следить за ним.

Подразумевая, что Клэренс не знает, что Уэнделл подставной. Если только он сам не такой же.

Клянусь, я думал об этом, не переставая. Приходилось. Неудивительно, что все вокруг считали меня неуживчивым.

«Фортуна любит смелых» — стало моим девизом за последнее время. Оставалось надеяться, что полным его вариантом было «Фортуна любит смелых, глупых и отчаявшихся, находя в этом развлечение». Поскольку «смелость» не была главной моей добродетелью из перечисленных. Если уж я сорвусь (а я, очевидно, прилагал к этому все мыслимые усилия), нет надобности цепляться за последние мгновения. Понимаю, вы скажете: «О'кей, я выбегу перед кортежем и выстрелю в Папу — только в руку». Все равно потом будут пули из твоего трупа выковыривать, которыми тебя швейцарская гвардия нашпиговала из автоматов.

— Тогда поехали ко мне на квартиру, — сказал я Клэренсу. — Пусть уж Уэнделл познакомится с остальными.

Вот так вот. Вперед и с песнями, сержант Доллар и его Воющие Коммандос ЛГБТ, против самих Небес.

После того как Клэренс провел Уэнделла в квартиру и они отдышались, глянув на отделку, я пустил Уэнделла к компьютеру Каз, попробовать сломать код, поставленный в «Черном Солнце». И принялся рассказывать Клэренсу о том, что случилось за последние несколько часов. Он сгорал от любопытства.

— Энаита? — прошептал он. — Шутишь. Ты пришел к ней домой?

— Эй, я только что привел еще одного ангела-извращенца к себе на конспиративную квартиру, Младший. Жизнь полна опасностей.

— Гаррисон, не забыл? И почему ты назвал Уэнделла извращенцем? Постой, ты и меня извращенцем считаешь?

— Так или иначе, малыш. Отныне вы оба совершенно официально накалываете либо Небеса, либо меня. Выбирай сам. А теперь помоги мне разобраться с фотографиями расчудесного дворца Энаиты.

Дело продвигалось медленно, поскольку нам приходилось смотреть их на телефоне Оксаны. Она сделала пару сотен снимков, и, хотя на десятке первых была дорогая мебель и Оксана с трудом могла объяснить, почему решила их сделать, потом мы принялись за приемную Энаиты — не то место, где был я, а другое, более официальное, в другой части дома. Большое, со вкусом оформленное помещение, но все его стены были покрыты фотографиями, и Оксана, благослови Небеса ее влюбленное в сюрикены сердце, сфотографировала почти все, с близкого расстояния. К сожалению, они выглядели не то чтобы совсем бесполезными, но бесполезными в ближайшей перспективе. Большая часть их представляла собой фотографии на мероприятиях — ужинах, церемониях награждения и прочих. Сборище богатых людей, не более того. Незнакомых лиц было куда больше, чем знакомых, несмотря на то, что Донья-Энаита явно водила знакомство с кучей влиятельных и даже популярных людей. Ради Бога, она даже с Джоном Бон Джови сфотографировалась. В смысле, можете ли вы себе представить что-то более странное? Богиня, тысячи лет назад ставшая ангелом, фотографируется с Бон Джови. Наверное, так она добивалась того, чтобы ее человеческое обличье стало максимально правдоподобным. Да уж, будь ты богатым иранским изгнанником, ты бы наверняка решил сфотографироваться с рок-звездами и Рональдом Рейганом.

— Что именно мы ищем? — спросил Клэренс через некоторое время.

— Я не думаю, что она стала бы хранить рог дома, — ответил я. — Это было бы нелогично. В таком месте, которое у всех на виду.

— Но ты сказал, что у нее там целая армия частной охраны…

— Да, но подумай сам. От кого она его прячет?

— Ото всех, — нахмурившись, ответил Клэренс. — В смысле тех, что с Небес.

— Ага, конечно, поэтому она не может прятать его на Небесах. Но от кого ей надо прятать его более всего?

Он продолжал раздумывать.

— Давай, Младший. Кто сделал так, что он у нее оказался?

Я поглядел на Уэнделла, но тот не слушал нас, или, по крайней мере, делал вид.

— Элигор, конечно же, — кивнув, сказал Клэренс.

— Точняк. Если кто и может пройти мимо охраны — под ними или сквозь них, если пожелает, то это именно Элигор. Черт, эти долбаные идиоты из «Черного Солнца» натравили на меня багбера, который пролез в машину через закрытое окно! Сложно ли будет одному из самых влиятельных демонов Ада пробраться в дом Энаиты? Ей бы пришлось быть настороже ежесекундно, как минимум. Какой хороший, отдых от небесных забот! И у меня четкое впечатление, что она изо всех сил старается изобразить из себя смертную, хозяйку особняка.

— Так что же ты ищешь?

— Нет, это ты ищешь, Санни Джим. Не забывай, ты со мной во все это влез. По самые уши. Это ты мне нужен, чтобы выяснить, кто это такие и почему они все здесь оказались. Кто, когда и зачем.

— И что ты собираешься делать? Нацепить на ремень шестизарядные «кольты» с перламутровыми рукоятками и вызвать на поединок Братство Черного Солнца? В полдень на середине Сентениэл-Авеню?

Мысль мне понравилась, но я покачал головой.

— Нет, с ними я разберусь позже. Я собираюсь провести детальное изучение всех владений Доньи Сепанты. Поскольку, если у нее есть другая недвижимость, а она у нее наверняка есть, и не в одном месте, то именно там я намереваюсь искать утерянную деталь головного убора Мистера Элигора.

Я решил, что с этим мне мог бы помочь Густибус, поскольку частная жизнь больших звезд с Небес — его профиль, но пока не желал рассказывать об этом всем, чтобы они не решили, что я не желаю делать грязную работу вместе с ними.

— Мистер Доллар?

Я так и не привык к тому, чтобы меня называли «мистер». Знай я своего родного отца, я бы отвечал на такое обращение: «Мистером Долларом папу моего зовут», как некоторые. Конечно, ничего такого я не сказал.

— Что, Уэнделл?

— Я их вскрыл. Файлы этих неонацистов. Честно говоря, не слишком сложно оказалось. Эти ребята не профессионалы в таких делах.

— Аллилуйя, — сказал я, взяв пиво и подходя к нему.

Следом подошел Клэренс. Амазонки продолжили просматривать фотографии с телефона Оксаны, охая и ахая, то по поводу охранных систем, то по поводу дорогой мебели.

— На самом деле, я снял защиту пару минут назад, — сказал Уэнделл. — И сразу наткнулся на видео с названием Der Bindung. «Связывание». Оно было с дополнительной защитой, которую я смог снять только что. Думаю, вам стоит на это посмотреть.

— Зачем? В конце концов, это же не Танец без Штанов Урука Арийского Зверя, правда?

— Наверняка, — ответил Уэнделл. Несмотря на то, что я только что с ним познакомился, я сразу уловил, насколько он мрачен. — Гляди.

Он кликнул файл, и началось воспроизведение.

На экране было темное помещение, и сначала я больше ничего не увидел. Я уже был готов узреть очередное ритуальное убийство, возможно, то самое, которое я уже видел. Но там происходило нечто иное.

— О Боже милостивый, — сказал я, когда начал понимать. — Эти парни из «Черного Солнца» реально чокнутые.

Позади меня встали амазонки и Клэренс, и тоже глядели на экран.

— Что они делают? — спросила Галина.

— Ну, я могу ошибаться, — ответил я, глядя, как в полутемном помещении фигуры разложили предметы и начали читать. — Но почти уверен, что эти безумные идиоты-нацисты пытаются открыть дверь в Ад.

Последнее, что они поместили на пол темного помещения — возможно, того же самого, где нашел свою безвременную, но вполне заслуженную смерть Лысый Бандит, — было какое-то существо, не сильно больше собаки вельш-корги. Но это была не собака. Это был человеческий младенец. Мы слышали его пронзительные крики, хриплый, захлебывающийся плач ребенка, который проплакал уже очень долго.

— Не могу смотреть, — сказала Галина, отворачиваясь.

Хотел бы я сделать то же самое, но мне пришлось смотреть.

Одна из фигур в длинном одеянии зажгла огонь в чем-то, похожем на крышку от мусорного бака, так, чтобы костер не развалился. Мы не издавали ни звука, лишь судорожно вдыхали, видя, как появился кинжал. Застонали от ужаса и омерзения, когда один из людей в масках перерезал младенцу горло и поднял его тельце так, чтобы кровь лилась в огонь.

Мне так хотелось убить этих ублюдков, немедленно. Хотелось прийти к ним, обмотавшись лентами с С-4, и подорвать себя, уничтожить все это в одной вспышке очищающего огня, даже ценой своей жизни. Но я не сделал этого. Я обращался с ними, как с обычными мерзкими панками. И подумать не мог, что они стоят большего. Как я ошибался.

Поэтому сейчас мне приходилось лишь смотреть дальше снятый с плохим качеством короткий фильм.

Дальше было еще хуже.

ГЛАВА 23

ТЕНЬ ВО СВЕТЕ

Так поразительно видеть все это через крохотное окно монитора ноутбука. Так, будто мы подглядываем, будто это происходит сейчас, будто мы дети, глядящие в замочную скважину, пытающиеся понять, чем это там взрослые занимаются.

— Это… ужасно, — сказала Оксана.

Младенец перестал шевелиться, и его бросили в сторону, как пустой мешок.

— Кто эти люди? — спросил Уэнделл.

— Безумцы-неофашисты, но их цели явно идут много дальше, чем заставить поезда ходить по расписанию, — ответил я. — Они не одну неделю за мной следили. Думали, что я знаю, где спрятан рог Элигора.

— Мы говорим о том самом Элигоре? — спросил Уэнделл. — Великом Герцоге Ада?

— Ты о нем знаешь? — удивленно спросил Клэренс. Видимо, он считал, что в таком дерьме копаются только умалишенные ангелы, типа меня.

— Я о нем знаю, точно так же, как любой рядовой американской армии знает, кто такие Гиммлер и Геринг. Он один из худших среди них.

Уэнделл поглядел на меня.

— Зачем им нужен этот рог?

— Понятия не имею. Мог бы предположить, что они работают на Элигора, но не могу себе представить, что он стал бы нанимать такую кучку дешевых клоунов. Он слишком умен для этого.

— А у тебя есть этот его рог или ты знаешь, где он? — спросил Уэнделл, внимательно глядя на меня и явно ожидая объяснений, зачем такая штуковина ангелу.

— Нет. Но у меня есть свои причины искать его. Уважительные причины, — ответил я, уязвленный сомнением в его взгляде.

Клэренс наклонился к Уэнделлу.

— Проблемы с девушкой, — громким сценическим шепотом произнес он.

— Все совсем не так просто, будь ты проклят! Но я заверяю тебя, что это связано со всеми остальными проблемами, и мои причины абсолютно уважительные. Я ничуть не меньше желаю, чтобы эти долбаные фашисты не получили его, и желаю получить его сам.

— Что там теперь? — спросила Оксана, не слушая нас. — Все темно.

Я повернулся к экрану. Прямоугольное окно экрана стало совершенно черным, будто мерзкий фильм Урука закончился. Но так продолжалось буквально секунду. Потом в темноте что-то появилось и стало расти.

Поначалу это был лишь тусклый желтый свет, медленно пульсирующий на полу вокруг чадящего пламени. Кровь в огонь, вспомнил я. Кровь невинного. Свечение начало подыматься, скорее, словно туман, и превратилось в колеблющуюся колонну мерзкого желтого цвета. Я увидел нечто в центре, там, где был огонь. Нечто, совершенно отдельное от окружающего его сияния, искаженное, дрожащее, будто изображение при съемке из-под воды или на планете, где атмосфера в тысячу раз плотнее земной. Грязно-желтый свет образовал полую колонну, до самого верха картинки.

Существо, находящееся внутри колонны, было огромным, и его покрывала тень. Я не мог разобрать очертания, лишь две моргающие щели в верхней части комка мрака. Глаза. Затем открылся рот, слишком широкий даже для такого уродливого тела, так и остававшегося внутри переливающейся желтой колонны.

— Кто звал меня?

Голос был похож на звук бетономешалки, наполненной камнями и падалью.

И я знал этот голос.

Галина снова подошла к экрану, увидев наши ошеломленные лица и услышав этот жуткий грохочущий голос.

— Так это ты, толстый ублюдок, — сказал я.

Бальдур фон Варенменш появился в кадре, на коленях подползая к колонне света, ничтожный пред тварью, им вызванной.

— Ситри, великий принц! Ты, именуемый Битру, Владыкой Тайн! Мы призвали тебя! Мы связали тебя! Пока ты находишься внутри круга, ты не причинишь нам вреда!

— Простите за ругань, — сказал я Клэренсу и Уэнделлу. — Хрен мне в бок! Поверить не могу, что в «Черном Солнце» такие идиоты, что решили заключать сделки с Ситри. Они еще узнают, чего им это стоить будет.

Силуэт внутри колонны резко шевельнулся, растягиваясь в одних местах и съеживаясь в других, но так и оставшись тенью посреди света. Теперь он напоминал человека с огромными ястребиными крыльями и лицом, похожим на кошачью морду.

— И что же вы от меня хотите? — изумленно спросил голос.

— Твоей помощи, чтобы низвергнуть полукровок и неверующих! Твоей помощи, чтобы принести на Землю эру чистоты, эру власти тех, кто этого действительно заслуживает!

Я явственно слышал, как запинается фон Варенменш, испугавшись своего собственного успеха. Может, я и ненавидел его до глубины его мерзкого нутра, но не мог винить его в трусости. Заняться вызовом демона и узреть перед собой самого Ситри было все равно, что поставить мышеловку, а потом увидеть в ней медведя-гризли.

— Взамен вы исполните мое поручение, так?

Голос остался тем же, но силуэт внутри потоков света изменился, превратившись в дерево с человеческими пальцами и глазами, горящими огнем. Прежде, чем фон Варенменш успел ответить, силуэт снова изменился, превратившись в черный перекошенный трон.

Главу неонацистов будто загипнотизировали эти перемены.

— Д… да, конечно, Повелитель, — наконец сказал он. — Конечно же, великий Ситри! Мы сделаем все, что ты скажешь. Ты почтил нас своим доверием.

Ситри превратился в каменную колонну.

— Я почтил вас моей сдержанностью, — произнес рокочущий голос. — Одно мое слово, и ваши души будут порваны на клочки и натянуты на вратах внешней тьмы. Помните это.

Произошла новая перемена, более сложная, и теперь внутри колонны света плавало существо с щупальцами, клювами и нитями, помесь кальмара и медузы.

— Вы найдете то, что я желаю, и принесете мне. Чтобы помочь вам в этом, я дам вам власть над тремя слугами, Детьми Кошмаров, Бескостными и самыми могучими из трех…

Силуэт перестал говорить. Тянулись мгновения, а внутри желтой колонны света ничто не шевелилось, лишь несколько тонких отростков колыхались в невидимом течении. Силуэт снова изменился, очень резко, превратившись в нечто слишком длинное, угловатое и многосуставчатое, чтобы уместиться внутри колонны. Будто человек, собранный из деревянных палок, или пугало.

— Что это? — спросило существо, и его грубый голос стал еще более холодным и угрожающим. — Что делает это создание?

Фон Варенменш поглядел в сторону камеры.

— Он… записывает нашу историческую встречу, великий принц! Во славу «Черного Солнца» и…

— Нет.

И спустя мгновение из колонны света вырвалась струя тьмы, прямо в камеру. Все мы вздрогнули — Галина, опершаяся о мое плечо, едва не грохнулась задницей на пол. Экран стал черным. Запись кончилась.

Очень долго мы лишь переводили взгляд с пустого экрана друг на друга и обратно.

— По-моему, меня сейчас стошнит, — сказал Клэренс и ринулся к ванной комнате.

— Это тот, против кого ты воевать собрался? — спросил Уэнделл. Здоровый румянец напрочь исчез с его лица. Я чувствовал себя не лучше.

— Круглые сутки, на хрен. Но не только с ним.

Я повернулся, чтобы поглядеть на Галину, и увидел, что она и Оксана сели на диван и испуганно перешептываются.

— На самом деле, чтобы расставить все точки, я не думаю, что Принцу Ситри есть до меня хоть какое-то дело. Он хочет навредить Великому Герцогу Элигору. Они друг друга ненавидят. Если про рог узнают все, у Элигора будут большие проблемы с остальными властителями Ада, поэтому Ситри и хочет его найти.

— Но зачем? — спросил Уэнделл, закрывая окно видеоплеера. — К чему ведет вся эта борьба за этот рог? Почему он вообще начал фигурировать?

— Сделай-ка лучше себе кофе, — ответил я. — Даже Кл… Гаррисон всего этого не знает. А когда ты узнаешь все, то, возможно передумаешь насчет того, чтобы в этом участвовать. Как я уже говорил, тут замешаны очень скверные персоны.

— Мне плевать, будь это хоть сам Отступник, — сказал Уэнделл. — Этих людей надо остановить.

— «Черное Солнце»? Ага, с удовольствием это сделаю, если шанс представится. Но они здесь не главные.

Конечно, я никому не говорил, что для меня главное — вернуть Каз. Вражда между демонами, нацисты, убивающие детей, разборки между ангелами — ничто это не имеет для меня значения, если я не спасу ее.

«Я тоже это почувствовала. С самого начала», — призналась она мне в своем послании. Вот это и было для меня главным.

Когда я изложил всю картину событий, Уэнделл и Клэренс были настолько ошеломлены, что я просто отправил их домой, дав им пару новых мобильных, которые нельзя было отследить. Выглядели они так, будто побывали в перестрелке, и неудивительно. В смысле, одно дело — думать, что за кулисами происходит совсем не то, что ты думаешь, и совсем другое — что смысл происходящего совершенно безумен. Все мы, и ангелы в том числе, большую часть времени действуем так, будто окружающая нас реальность безопасна, мир более-менее нам известен, и наибольшие трудности можно преодолеть упорством и тяжелым трудом, а также (если мы сентиментальны) благими намерениями. Но все обстоит совершенно иначе, и иногда напоминание об этом очень болезненно.

Когда ангелы уехали, амазонки отправились в спальню. Услышав шум, я решил было, что они находят утешение в объятиях друг друга, но через некоторое время понял, что был прав лишь отчасти. Они спарринговали. В какой-то момент начали тренироваться на клинковом оружии, поскольку квартиру заполнил звон стали о сталь. Наши соседи и понятия не имели, как им повезло, когда Каз выдала указание соорудить толстые бетонные стены.

Время шло к полуночи, заканчивался один из самых тяжелых дней в моей жизни за пределами Ада, но у меня остались еще несколько дел. Ждать, пока у Жировика снова образуется человеческий мозг, я не хотел, однако хотел, чтобы он занялся новой информацией, теперь, когда я получил подтверждение того, что Донья Сепанта и есть Энаита. А особенно я хотел побольше узнать о багберах, по крайней мере, о том, как их убить. Кроме того, в моей голове до сих пор звучали зловещие слова Принца Ситри насчет трех слуг. С Детьми Кошмаров я уже познакомился, лучше, чем хотелось бы, но багберы, Бескостные, как назвал их Ситри, оказались намного опаснее «щенков свастики». Не хотелось даже и думать, что там за третий слуга, но, скорее всего, он еще могущественнее, так что я хотел быть готовым ко всему.

К моему приятному удивлению, Хавьер ответил на звонок из дома Жировика. Джордж вернулся в город, сказал он мне, и чувствует себя намного лучше после посещения долины. Да, он даст мне оставить сообщение на автоответчике, хотя если я перезвоню всего через полчаса, то смогу лично поговорить с хозяином…

Но я просто слишком устал. Оставил сообщение Джорджу и тут же, по наитию, позвонил Густибусу. Трубку взяла одна из русских монахинь и сообщила мне, что Густибус отошел. Оставалось только надеяться, что отошел он ко сну. Я попросил ее передать ему, чтобы он со мной связался, и дал ей номер одного из новых мобильных.

К этому времени я едва мог держать глаза открытыми, но в то же время ощущал некоторую нервозность и взвинченность, отчего мне хотелось выпить. С выпивкой такое дело, я все время к ней возвращаюсь, как мужчина, который не может оставить женщину, которая продолжает терзать ему сердце. Выпивка помогает выключить мозги, когда не помогает ничто другое. Ослабляет натянутые нервы настолько, чтобы я мог уснуть, в такие ночи, когда ничего не остается кроме как спать.

Это не оправдание, вернее, это и есть оправдание, чтобы вы поняли, почему я так поступаю. Да, я пью больше, чем следовало бы, и не будь у меня идеального тела, данного ангелу, которое в течение суток может справиться с самым жестоким похмельем, наверняка бы моя печень заняла достойное место в банке со спиртом, рядом со знаменитой распутинской сосиской и тонко нарезанным мозгом Эйнштейна. Но я пью, потому что мне это помогает.

Только я успел разлечься на диване, в надежде посмотреть новости спорта или что-то еще, что займет те части мозга, которые не выключила водка, как мимо меня из ванной прошла Галина, в носках и фуфайке с капюшоном, на улицу покурить. Я как раз раздумывал над тем, что студенческий американский футбол, наверное, самый перерекламированный из видов спорта, после гольфа, конечно же, у которого в этом не было конкурентов, когда Галина вернулась обратно с очень озадаченным выражением лица.

— Вы разбираетесь в битах? — спросила она.

Шестеренки в моей голове провернулись не сразу. Сезон игр в бейсболе давно кончился.

— Биты?

До меня дошло, что в английском у слова «бэт» есть целых два значения.

— Ты имеешь в виду летающих грызунов?

— Да. Вы в них разбираетесь?

— Немного знаю о них. А что? Ты снаружи увидела летучую мышь?

Может, она наткнулась на больную или увечную, подумал я, уже хотел предупредить ее насчет бешенства, но выражение на ее лице было слишком уж озадаченное.

— Что такое?

— Там… летучая мышь, на заборе. Кажется. И она разговаривает.

Полные две секунды я вообще не мог понять, что она сказала, что за выверт случился у нее в голове с переводом с украинского на английский, приведя ее в область невозможного. И вдруг понял, что происходит. Подпрыгнул и ринулся к двери, отталкивая ее в сторону. Она выбежала во двор следом за мной.

— Вон, — напряженно и тихо сказала она. — На заборе.

Что-то действительно повисло на заборе, и выглядело оно действительно как летучая мышь, вот только одно ее крыло было сильно больше другого, а тело больше походило на пулю, за исключением множества мохнатых лап. Когда я подошел, маленькое чудовище повернуло голову, на пол-оборота, оказавшись одновременно спиной и мордой ко мне. Похоже оно было на одно из тех мадагаскарских созданий, лазающих по веткам, лори, потто, или как их там. За исключением того, что лори и потто не состоят из слизи и не имеют всего один большой глаз посреди морды.

— Ты самый упертый, надоедливый и эгоистичный мужчина из всех, кого я встречала, — сказала сидящая на заборе тварь, голосом, искаженным ртом и глоткой демона, но четко узнаваемым голосом Каз. — Не забудь, я столетия провела в Аду, так что я встречала там весьма неприятных мужчин, и не одного. Я не забыла сказать насчет твоих безумных болезненных иллюзий насчет твоих способностей?..

— Я ее заберу, — сказал я Галине. — Это для меня. Посланец издалека.

Интерлюдия: трансляция через слизедемона

— Ты самый упертый, надоедливый и эгоистичный мужчина из всех, кого я встречала. Не забудь, я столетия провела в Аду, так что я встречала там весьма неприятных мужчин, и не одного. Я не забыла сказать насчет твоих безумных болезненных иллюзий насчет твоих способностей?..

Для начала, ты очень, очень жесток по отношению к низзикам. Тот, которого ты перепрограммировал, если использовать ваше новое слово для этого, просто испорчен. Он до сих пор целыми днями сидит в пламени свечи, дрожа и стеная. Если ты сочтешь нужным ответить — а я уверена, что сочтешь, поскольку тебе никогда не удавалось держать рот закрытым, даже когда надо, просто сожги у него под носом немного белой камфары, и он будет готов запомнить новое сообщение. Пожалуйста, не делай с ним то, что сделал с предыдущим. Ты понятия не имеешь, как сложно мне было добыть этих, да еще и отправить к тебе.

А теперь самое важное. Ты НЕ СМОЖЕШЬ вытащить меня отсюда, Бобби. Даже не думай об этом. Последнее время тебе досталась вся возможная удача, выделенная тебе судьбой, и все равно ты едва смог выкарабкаться. Элигору было что-то от тебя надо, поэтому ты остался жив. Второй раз такого не случится.

Я серьезно. Не делай ничего. Пусть будет как есть. В любом случае, у нас бы ничего не получилось. Случись нам жить вместе, ты бы от меня ушел или я бы тебя бросила, не прошло бы и года. Мы слишком разные, и я говорю не только о различии между Небесами и Адом.

Позаботься о себе, ты, упертый, ужасный и такой чудесный мужчина.

Ответное сообщение.

— Ты вообще слушаешь, ты, склизкий мелкий ублюдок с кривым крылом? Тогда сиди на месте, нюхай свою камфару и сделай вид, что слушаешь, иначе окажешься в кутузке, как предыдущий.

— О'кей. Прошла пара часов после того, как я получил твое послание, Каз. Ты никогда не думала, насколько сложно найти белую камфару после полуночи, даже в Сан-Джудасе? В конце концов я нашел круглосуточную индийскую бакалейную лавку.

Что ты хочешь сказать, мы не можем быть вместе? Неужели ты думаешь, что мне в самом деле нравится быть таким, какой я есть, жить, как я живу? Ради тебя я отправился в Ад, неужели ты думаешь, что ради тебя я не научусь мыть посуду и держать рот закрытым, пока ты будешь смотреть тупые телешоу, которые тебе нравятся и которые я ненавижу? Я не претендую на совершенство. Но небольшой простор для того, чтобы изменить себя, у меня есть.

На самом деле, в последние дни моей первоочередной целью является жить, как обычный рабочий из пригорода. Я не шучу, Каз. Действительно не шучу. Я пожертвовал бы нимбом и крыльями — ладно, у меня нет ни того, ни другого, но ты понимаешь, о чем я — ради того, чтобы весь день валяться с тобой в постели, занимаясь любовью и читая воскресные газеты, если только газеты до сих пор еще печатают. И пусть мои боссы говорят мне, что «тысячи душ не попадут на Небеса, если ты бросишь свою работу». «Ага, жалко это слышать. Вышлите выходное пособие по адресу». Вот что я скажу в ответ. «Следующий месяц, как минимум, я намерен провести в постели».

Серьезно, неужели ты даже попытаться не хочешь? Я и ты, обычная, скучная парочка. Ходить вместе на вечеринки, не беспокоясь, что какой-нибудь древний демон Прежнего Мира выпрыгнет из гуакамоле и попытается нас убить? Отправляться в отпуск, не думая, что Апокалипсис случится сразу же, как мы уйдем от наших рабочих: столов?

Я буду рад проводить годы, просто целуя все твое тело, сверху донизу. Я не преувеличиваю. Ты мне снишься, все время. Хочу облизывать, кусать и сосать каждый дюйм твоей прохладной кожи. Ты будто один большой кусок кокосового фруктового льда, бледная, холодная, сладкая. О, и горячая внутри. Такая горячая.

Как ты смеешь сдаться, женщина. Как ты смеешь забыть то, что было между нами.

ГЛАВА 24

ТРЕВОГИ СВИНЬИ-ОБОРОТНЯ

Не хочу показаться тем, кто вечно жалуется (хотя такой я и есть), но когда я только занялся ангельскими делами, я всерьез думал, что все это касается арф, облаков и улиц, мощенных золотом, а не прощальных посланий типа «Дорогой Джон…» от моей подруги из Ада и звонков в шесть утра от встревоженной свиньи-оборотня.

На самом деле, телефон у меня зазвонил в пять двадцать, и я едва смог продрать глаза, чтобы разглядеть номер Центральной Жировой.

— Джордж, — сказал я. — С возвращением.

Вроде бы, я именно это сказал. Даже в лучшие дни я плохо чувствовал себя по утрам, всегда.

— Бобби, меня хакнули. Вернее, ограбили. Я думаю… думаю, кто-то побывал у меня дома!

— О чем ты говоришь?

— Мы вернулись вчера. Пока нас не было, всем заправлял внук Хавьера, но как-то ночью он ушел, хотя мы и сказали ему не делать этого. Кто-то хорошо порылся в моих шмотках.

— Потише. В каких шмотках?

— В компьютерах, автоответчике — всем том, где есть сообщения от тебя, Бобби.

— Блин, ты шутишь. Все наши разговоры, переписка по электронке, все?

Вот это была настоящая катастрофа. Я уже не первый год работал с Джорджем, и легальной, с точки зрения Небес, была половина этой работы, не больше. Кроме того, большая часть нелегального случилась в течение последнего года.

— Нет, нет, не все. В этом плане все о'кей, Бобби, я не идиот. Жесткие диски я с собой забрал. Но все, что приходило, пока меня не было в городе, да, поскольку все письма копировались в мою домашнюю систему. И твои сообщения на автоответчик. Все было сделано так, чтобы ничего не упустить. Извини.

Он на мгновение замолчал.

— Думаю, я уже все проверил. Не могу быть уверен, но не думаю, что они получили хоть что-то, что позволило бы им хакнуть мои главные архивы.

Даже если дело касалось лишь последних двух недель, это все равно было ужасно. Это было имя Доньи Сепанты и тонны исследовательского материала на нее, не говоря уже об исследованиях по поводу «Движения Черного Солнца» и некоторых других вещей. Могло быть и много хуже. Стояла ли за этим взломом Энаита? Я почти надеялся на это, поскольку она никак не смогла бы использовать это против меня, не подставившись под очень неприятные вопросы со стороны других эфоров и Небесного начальства в целом. Однако, скорее всего, это были неонацисты, пытавшиеся узнать, что мне известно по поводу рога.

— Итак, что произошло?

Джордж рассказал мне, что Хавьер уже нашел следы колес, либо от «Джипа», либо от «Лендровера», ведущие прямо к дому от заброшенной пожарной дороги. Похоже на то, что плохие парни очень долго ждали, пока место для высадки освободится — в данном случае, пока Стивен, внук Хавьера, смоется с друзьями на концерт популярной в 90-е хип-хоп-группы в «Катализаторе» в Санта-Круз, оставив дом и хлев без охраны. И быстренько провернули свое дельце типа «разбей-схвати». В данном случае — «разбей-хакни».

— Что-нибудь взяли? Деньги, ценности, что-нибудь необычное?

— Ничего. Только информацию, и, по большей части, насчет тебя.

— Полицию вызывал?

Он безрадостно рассмеялся.

— И когда мне просить их заехать? Когда я представлю из себя огромного хряка? Или когда я в человеческом теле, но с мозгами огромного хряка?

Джордж почувствовал приближающийся рассвет, и я сказал ему, что заеду сразу, как смогу. Не то чтобы я думал, что найду там хоть что-то, но общее ощущение было нехорошее. Джордж не виноват в том, что его начали преследовать, что в его дом вломились, виноват в этом я. Он тактично не сказал мне об этом, но у меня было ощущение, что я обязан навестить его.

— У меня прямо сейчас нет машины, так что, возможно, это меня на пару дней задержит.

— Что с твоей машиной случилось, Бобби?

Учитывая обстоятельства, я не думал, что ему станет лучше, если он узнает, что те же люди, что побывали в его доме, натравили на меня и мою машину гигантского смертоносного слизняка, так что я просто сказал ему, что отдал машину в ремонт.

Вот чего я никогда не мог подумать, начиная свою ангельскую карьеру, так это сколько мне придется лгать людям. Хорошо хоть, что я умею это делать.

Я изо всех сил постарался снова уснуть по окончании разговора с Джорджем, но по-настоящему забылся только на час, а в девять амазонки разбудили меня завтракать. Они сходили в ближайшее заведение быстрого питания и принесли кусок совершенной хрени под названием «Утренний Тако» и пакет непропеченных «Гуд Морнинг Тейтерс». Я все это съел, а потом изо всех сил делал вид, что не хочу сразу же убежать в ванную и немедленно утилизировать эту еду. Девушки мне добра желали. А еще помог невероятно крепкий и невероятно горячий кофе, которым я обжег язык, и не почувствовал вкуса всего остального.

Когда «Утренний Тако» прошел точку невозврата моей пищеварительной системы и я осознал, что могу безбоязненно выйти из дома, я занялся делами. Галина и Оксана отправили сделанные Оксаной снимки Клэренсу, я отошел от дома достаточно, чтобы заработал мобильный, вызвал такси на Университетскую через двадцать минут и пошел пешком.

Первоочередной проблемой — первой из примерно четырехсот — было отсутствие у меня машины. Я, знаете ли, не могу брать машины в прокат под своим именем, потому, ну, потому, что я часто их бью. Не намеренно, просто так случается. Возможно, вы уже заметили. Странно, совершенно нечестно, но компании по прокату машин такие дела отслеживают. Для того, чтобы заполучить «Крайслер», на котором мы приехали к Энаите, мне пришлось использовать поддельное удостоверение личности, и я не хотел им пользоваться чаще, чем надо.

Кроме того, я самую малость аккуратнее обращаюсь с машиной, за которую я не отдал денег, а в моей ситуации раздумье в полсекунды может оказаться решающим. Однажды я протаранил огромное шестиногое что-то-там машиной другого парня из «Арф», когда еще служил в «ООУ». Спас жизнь себе и ему, но он все равно заставил меня заплатить за кузовной ремонт. Значит, придется идти к Орбану и искать другую машину. Это меня и беспокоило. Я распланировал, на что пойдут деньги от продажи «Матадора», и, хотя денег у меня еще было достаточно, их количество должно было сильно поуменьшиться после того, как я закуплю у Орбана всякие штуки, которые взрываются и стреляют. Я не мог позволить себе потратить существенную сумму на то, что урчит мотором. Но какой у меня выбор? Невозможно сражаться с неонацистами и могущественными ангелами, разъезжая на городских автобусах Сан-Джудаса.

Это правда. Клянусь, я нисколько не привередничаю.

В любом случае, когда я добрался до Университетской, такси уже ждало меня. За рулем сидел потасканный мужик в очках и с бородой, такого сорта, каких можно встретить в баре, которые всю дорогу говорят, почему все вокруг неправы, по любому поводу, только он прав, но, пока он не настаивал на обсуждении политики либертарианцев, мне было плевать. Первый отрезок пути я провел, пытаясь прочесть инструкцию к моему телефону. Проблема была лишь в том, что она была на сербском, а я его подзабыл чуток.

— Чудесный день, а? — сказал таксист. С учетом небольшого дождя, серого неба и холода, я не был уверен, что именно он хочет сказать, и просто кивнул.

— В смысле, могло быть и хуже, — добавил он. — Я прав?

Не знаю, как он, а по мне, хуже могло получиться, только если у него в багажнике тоже окажется багбер.

— Наверное, — ответил я, снова кивнув.

— Я всегда стараюсь не забывать, что могло быть и хуже. Сам понимаешь, что я мог в Аду оказаться, или что-то вроде.

Я окаменел и украдкой глянул на его лицо, в зеркало заднего вида. Но он жевал зубочистку, глядя на проносящиеся машины на перекрестке, где мы остановились на красный.

— А тебя это сильно волнует? — спросил я.

— Не слишком. Но хорошо помнить о таком. В смысле, некоторые люди и опомниться не успевают, как там оказываются. Понимаешь, о чем я? Мы никогда не знаем, что произойдет дальше. Никогда не знаем, кто наши настоящие друзья, до последнего… кто наши настоящие враги.

Вот теперь я уже всерьез забеспокоился, хотя это была и не самая странная из моих бесед с таксистами. Тем не менее слегка сменил позу, чтобы легче достать оружие, при случае. Бельгийский FN накрылся вместе со сгоревшей машиной, но у меня остался старый добрый револьвер «Смит-Вессон», тот, что я раньше прятал в диване. Теперь он вернулся на действительную службу. На самом деле, немного печально. Я и припомнить не мог, когда в последний раз куда-нибудь отправлялся, не имея выбора оружия.

Мы выехали на Бэйшор и поехали на север, к Солт Пирс и мастерской Орбана. Я уже почти что перестал беспокоиться насчет водителя, как тот вдруг задал вопрос.

— Ты уверен, что тебе именно туда надо?

— Ага. А что?

— Не знаю. Просто место такое… ну, тебя, наверное, там знают, знают, что ты приедешь. А значит, другие люди… могут следить.

Я аккуратно приставил ствол калибра-38 к его шее, так, чтобы он почувствовал его кожей.

— Ты мне не нравишься, приятель. Думаю, ты остановишь машину у следующего съезда. Хорошо?

Он не слишком испугался, по крайней мере, внешне. Может, я не первый пассажир, который так реагирует. Аккуратно перестроился в левый ряд, и мы свернули на Марш-Роуд, в сторону Бэйлендс Презерв. Прежде, чем мы окончательно выехали из города, я сказал ему остановиться у здания, похожего на заброшенный цементный завод, большого серого куба, огороженного колючей проволокой. В такой мерзкий пасмурный день он больше походил на концлагерь. Остановив машину, он не стал шевелиться. Умный.

— Не хотелось бы в тебя стрелять, — сказал я. — Поскольку я парень такой… доброжелательный, дружелюбный, заботящийся о других. Но если ты не объяснишь, что за чушь ты тут нес, возможно, мне придется пару раз в тебя выстрелить, начиная с не очень важных частей и заканчивая теми, что «о-боже-только-не-это». Мы друг друга поняли?

— Совершенно, — ответил он. — Думаю, мне будет получше.

— Какого хрена, позволю себе наглость спросить, ты несешь? Поскольку тебе вряд ли будет лучше, тебе будет очень даже хуже. Эта штука заряжена разрезными пулями тридцать восьмого калибра, и если я всажу тебе такую в шею, твоя голова отскочит, как виноградина с кисти.

— Я всегда восхищался тем, как хорошо это у тебя получается, — сказал он. — Тебе надо тренироваться.

— Говори! И не мели ерунды!

— Ты меня правда не узнал? — изумленно сказал он, и я внезапно понял, что происходит.

— Темюэль?

— Наверное, мне надо было заговорить о спорте — ведь такие люди об этом говорят, так? Но я совершенно в этом не разбираюсь и мог что-нибудь не то ляпнуть.

— Какого черта ты тут делаешь, архангел? Прости за вопрос, конечно. Ты меня только что так охренительно напугал, что я уже хотел револьвером по башке тебе дать.

— Вот видишь? Обожаю. Это так… аутентично. Ты умеешь бить стволом пистолета?

Я упал на спинку сиденья. Знаю, я не мог быть на сто процентов уверен, что это Темюэль, а не особо хорошо информированный и ловкий демон, но, правда же, кто еще станет рядиться в тело такого урода?

— Зачем ты здесь?

— Решил, что пришло время поговорить. Происходят достаточно неприятные вещи, и…

— Погоди. Почему ты оказался в такси, которое я вызвал? Как это могло случиться?

— Пожалуйста, Бобби, поверь в меня, хоть немного. Неужели ты думаешь, что архангел не в состоянии заполучить такси, если он этого захотел?

— Не морочь мне голову, пожалуйста. Откуда ты узнал, что я вызвал такси?

Ответа не последовало. Он встретился со мной взглядом, в зеркале заднего вида, а затем поглядел в сторону. Клянусь, мне показалось, что на его лице промелькнуло нечто, похожее на стыд.

— Ты сказал мне, что снял все оборудование слежения и программы записи с моего телефона.

Даже и не знаю, что это я разозлился. А чего я ждал?

— Ты вернул его мне и сказал, что он чистый. Сказал, что убрал оттуда все это дерьмо!

Только теперь я понял, что частью этого обмана было то, что Клэренс появился в Шорлайн-Парк, не имея никакой возможности узнать, что я и Сэм там находимся.

— Я это сделал, — нервно ответил Темюэль. — Клянусь Всевышним, я сказал тебе правду. Я вынул или выключил все эти штуки в твоем телефоне.

— Ага, но это чушь… — начал я и вдруг понял, что он, возможно, говорит правду. Поскольку я уже не пользовался тем телефоном. В кармане у меня был новый, совершенно чистый телефон с сербской прошивкой, взятый у Кабби.

— Погоди. Откуда ты знал?

— Не могу тебе сказать. Тебе придется мне поверить.

— Прошу прощения? У нас в вечерней программе комический блок? Будь ты проклят, просто скажи, что происходит!

— Не разговаривай со мной так, пожалуйста.

На мгновение я уловил в его голосе нечто новое. Жесткость, а может, и холодную ярость, скрытую вежливыми словами. Это напомнило мне о том, кем он является. Темюэль, архангел Господа Бога, а я с ним разговариваю, как с уличным хулиганом.

— Слушай, извини. У меня просто напряг. И я по горло сыт секретами.

Когда Темюэль заговорил снова, голос у него стал обычным.

— Обещаю тебе, Бобби, что я только пытаюсь сохранить тебя в целости. Хочу знать, где ты находишься, на случай, если тебе потребуется помощь. Как сейчас.

— Ты, может, и чудесный ангел, но лжец ты никудышный, архангел, — мрачно ответил я. — Уверен, что «пытаться сохранить меня в целости» включает в себя и то, чтобы оградить от неприятностей тебя самого.

Снова пристыженный взгляд, как у персонажа ситкома, укравшего мороженое из холодильника. Он был бы просто прекрасен, если бы на карту не были поставлены моя душа и психическая нормальность.

— Конечно. Я вожу тебя на длинном поводке, по крайней мере, так я знаю, куда ты бежишь.

Я оставил эту мысль на потом. Не имел ли он в виду, что знает о моем визите к Энаите? Как же он за мной следил? Готов поклясться, что никто не сидел у меня на хвосте и никто не следил за квартирой. Но если он решил мне этого не говорить, то и не скажет. Нельзя принудить архангела к чему-либо. Если ты только не ангел рангом выше.

Поняв, что я до сих пор держу револьвер у его шеи, я тихо убрал оружие в карман куртки.

— Ладно, тогда просто скажи мне, что ты здесь делаешь сейчас. Что происходит? Зачем снова такая неожиданная встреча?

— Это по поводу твоей просьбы об отпуске, на самом деле… я же тебя предупреждал, помнишь? Я прикрывал это так долго, как только мог, но когда ты не делаешь свою работу, Бобби, это замечают. Ты обрел скверную славу. Эфорат снова недоволен, они уже поговаривают о том, чтобы отозвать тебя для дисциплинарного взыскания.

— Что означает?..

— Вероятно, ничего хорошего.

— Когда ты сказал «Эфорат», что именно ты имел в виду? Всех сразу?

Он обеспокоенно поглядел на меня.

— Очень трудно объяснить все «за» и «против», но более всего обеспокоены Чэмюэль, Энаита и Разиэль. Терентия и Караэль, ну, не то чтобы тебя защищают, но, говорят, что нужно побольше информации. Караэль даже сказал, что думает, что случившееся весной повлияло на тебя куда хуже, чем могли бы подумать остальные.

— Караэль меня защищает? Хвала ему.

— Он верит своим солдатам, а ты был солдатом. Это, по большей части, и спасает тебя от неприятностей, пока что.

— Наряду с дерганьем за веревочки за кулисами, в твоем исполнении?

Он пожал плечами, но все еще выглядел встревоженным.

— Я делаю то, что могу, но у меня нет реальной власти. По сравнению с Терентией и остальными.

Проблема была в том, что я не знал, на чьей стороне Темюэль на самом деле. Особенно что касается Энаиты. Поэтому я не мог расспросить его о самом необходимом. Нельзя делать слишком много допущений там, где замешаны наши боссы. В смысле, исходя из того, что я слышал от моего прежнего наставника Лео и других, таких, как Густибус, на Небесах разворачивается вражда и месть, основанная на мелких разногласиях, случившихся в те времена, когда люди еще бизонов на стенах пещер рисовали.

— Так что ты мне посоветуешь?

— Будь я на твоем месте, я бы сам попросился на допрос к начальству и высказал причины, по которым ты хочешь в отпуск. Чтобы они увереннее себя чувствовали относительно того, что ты делаешь, и почему ты не выполняешь свою работу. По крайней мере, это дало бы тебе немного времени.

— Времени на что?

На этот раз настала его очередь жестко глядеть на меня.

— Не знаю. И, если честно, Бобби, и знать не хочу.

Пауза затянулась на несколько секунд.

— Зачем ты вообще стал мне помогать, архангел? — наконец спросил я.

— Все, что я могу ответить, будет выглядеть… сущим дерьмом, — ответил он. Клянусь, я впервые услышал от него ругательство. — Ты мне не безразличен. Иногда я даже тобой восхищаюсь, когда ты не ведешь себя как полный идиот. И я думаю… думаю, есть вещи, которые должны быть выяснены, секреты, которые должны быть раскрыты. Если тебе это удастся, Небеса станут лучше.

— Но как Небеса могут стать лучше? — с долей сарказма спросил я. — Они и так совершенны.

— Все мы хотим, чтобы это было правдой, — ответил Темюэль. — Но некоторые из нас знают, что это не так.

Он снова умолк, а я задумался. Что можно у него спросить, не раскрывая моих проблем с Энаитой?

— Мне стоит ценить это, наверное. Но в следующий раз, если можно, пропусти этап с игрой угадай-кто-я-такой, ладно? А то нервы не выдерживают.

— Прости. Наверное, иногда я заигрываюсь. Но, признаюсь, мне это нравится.

Он снова стал собой, изящным и подшучивающим, и это снова наполнило меня недоверием. Боже, как плохо быть мной.

— Ага, это уж точно. Не высадишь меня у Солт-Пирс, или тебе надо возвращать эту машину в фирму, настоящую? Мне надо насчет машины разобраться.

— А, я и забыл! — сказал он. — Выйди из машины, пожалуйста.

Я вышел и встал, потягиваясь. Темюэль вылез с места водителя, с ключами в руке. Брелок на цепочке был сделан в виде эмалевого изображения ангела по дешевому серебру.

— Ты не переборщил немного, а? — сказал я. — Это и было моей главной просьбой — чуть меньше переигрывать.

Он виновато поглядел на ключи и протянул их мне.

— Бери.

— И зачем мне брелок с ангелом?

— Нет, такси. Машина твоя. Тебе же машина нужна, так?

Не удержавшись, я открыл рот, глядя на него.

— Ты даешь мне такси?

— Да. Не беспокойся, я его не украл. По крайней мере, у реальной фирмы.

Он приставил палец к губам. Такое я видел только в старых фильмах.

— Только не говори про это никому Наверху, хорошо? Молчание — золото!

— Но что мне делать с этим дурацким такси?

— Ездить. Мне много говорили о том, что люди на машины такси внимания не обращают. Это будет удобно для тебя… и всего того, что ты делаешь.

В ответ я лишь покачал головой. А он уже пошел по дороге, пешком, в сторону залива.

— Куда ты идешь?

— Домой вернусь, — ответил он. — Но, думаю, сначала прогуляюсь. Так хорошо было выбраться из кабинета.

Я провожал взглядом архангела, пока он не стал еле различимым силуэтом на фоне камышей и проса. Еще один дурацкий мужик, решивший пообщаться с природой. Сев обратно в такси, я поехал домой.

В этой долбаной колымаге даже CD-плеера не было, ехала она как грузовик, но в любом случае это лучше, чем пешком.

ГЛАВА 25

СЛИВКИ ОБЩЕСТВА

Когда я вернулся к дому, все выскочили в гараж, чтобы поглядеть на мою новую машину (и посмеяться над ней).

— Это так круто! — воскликнула Галина. Оксана хохотала.

— Вы очень смешной, Бобби!

— И кто ты у нас теперь? — спросил Клэренс. — «Битлз»?

— Слушай, ты, юный балбес, желтой была субмарина. Сказал бы уж, «кто ты теперь, Джоуни Митчелл?», поскольку ее папашу увезло Большое Желтое Такси. Твое знание культуры повергает в дрожь, Младший.

— Всякий раз, открывая рот, ты выглядишь все более старым и чудным, — ответил Клэренс.

Амазонки вернулись к своим делам, то спаррингуя, то готовя еду. Я им сказал, что уже устал от роли повара. Их планы на ужин, услышанные мною, в восторг не приводили, речь шла о чем-то вроде супа с перловкой. Поэтому я сел за стол с Клэренсом. Он притащил свой компьютер и теперь проглядывал снимки, сделанные Оксаной в Замке Сепанты.

— Я отметил все, какие меня заинтересовали, Бобби. Никогда не было желания узнать побольше о богачах Сан-Джудаса.

Он остановился, разглядывая одну из фотографий.

— Смотри, вот губернатор. Неужели думаешь, что он тоже в этом замешан?

Я махнул парню рукой, давая понять, что не воспринял его слова всерьез.

— Политики меня не беспокоят, хотя ты бы удивился, узнав, сколь многие имеют «связи» с представителями обеих сторон.

— Скверно, поскольку их тут уйма. Гляди, вот мэр Сан-Джудаса. А вот толпа народу из Конгресса, на каком-то мероприятии. Хотя большинство людей на фотографиях — не столь известные, по крайней мере, сразу их не узнаешь. Мы целую вечность их имена выяснять будем.

— Можешь смело пропускать настоящие знаменитости, поскольку вряд ли Энаита стала бы отдавать рог на хранение кому-то из них. Она не может положиться на то, что смертные смогут уберечь рог от Великого Герцога Ада, а уж политики — в последнюю очередь.

Я нахмурился. Подавляющее большинство фотографий у Доньи Сепанты были фотографиями формальных мероприятий. Она, вернее, Энаита, и на фотографиях выглядела прекрасно, но не так потрясающе, как вживую. Будто собственная сестра, несколько менее величественная. Фотографии не могли передать ангельского блеска и великолепия. На самом деле, она, возможно, открылась полностью только перед вашим покорным слугой.

— На самом деле, мне надо только узнать, где этот проклятый рог. Я ищу что-нибудь…

До меня кое-что дошло.

— Слушай, ты звонка не ждешь? В этом месте мобильники не работают… тебе могут названивать, и если ты не ответишь…

Клэренс закатил глаза.

— Да, Бобби, я помню, ты мне говорил. Поэтому я время от времени выхожу во двор, чтобы проверить.

Он кликнул, и появилась следующая фотография.

— Погоди, верни-ка. Нет, вот эту. Я что-то видел. Что же там было?

На фото была Донья Сепанта с другой женщиной и двумя мужчинами.

— Судя по всему, какое-то благотворительное мероприятие. Я это понял лишь потому, что она в том же платье, как на другой фотографии, там, где она вручает кому-то огромный символический чек. А мисс Сепанта, кем бы она ни была на самом деле, никогда не надевает одно платье дважды. Почему? Неужели ты не знаешь, как ведут себя такие люди?

— Нет.

Оба мужчины были типичными руководителями верхнего звена из Кремниевой Долины, плохо бритые и слегка заросшие в стиле «ну я же не злобный плутократ». Неизвестная женщина была одета в том же стиле, то есть чуть-чуть лучше мужчин (поскольку она все-таки женщина). Они стояли с бокалами шампанского в руках, фото было типичным случаем того, когда фотограф неожиданно прерывает разговор и просит всех улыбнуться. Но мое внимание привлекла не Энаита и не остальные. Что-то в толпе людей, человек десять, стоявших позади них, вне фокуса камеры. Что-то, чего я никак не мог понять.

— Не можешь сделать порезче?

— Нет. Могу увеличить, но ведь Оксана это снимала сквозь стекло и при освещении, далеком от идеального. Возможно, лучшие правительственные лаборатории и смогли бы это сделать, но не я.

Он нахмурился.

— Верь не верь, Бобби, но иногда даже ангелы не могут творить чудеса.

— Ты не открыл для меня ничего нового, Младший.

— Я думал, мы договорились, что ты будешь называть меня Гаррисоном, моим нормальным именем.

— Нет, я пообещал, что буду звать тебя Гаррисоном вместо Клэренса, Клэренс… извини, Гаррисон. Я не обещал, что не буду звать тебя мальчиком, Младшим или Мистером Умником.

— Шутка в том, что именно ты ведешь себя, как восьмилетний, но продолжаешь называть мальчиком меня.

— Нет, шутка в том, что ты, одевающийся, как шестидесятилетний, не благодаришь меня за это. Сделай изображение лучше.

— Я только что объяснил…

— Сделай изображение лучше. Найди его. Если эту фотографию делал не личный фотограф Сепанты, а кто-то другой, оригинал может оказаться в каком-нибудь журнале или на веб-сайте. Давай, Капитан От Архивов. Ищи снимок получше. А я снова займусь поиском ее другого недвижимого имущества. Помни, Бог тебя любит.

Я похлопал его по плечу и пошел. Не расслышал его ответа, но вряд ли он был таким же.

Суп с перловкой, приготовленный амазонками, пах куда лучше, чем я ожидал, особенно после того, как они закинули туда грибы, лук и мелко нарезанный бекон. На самом деле, я уже предвкушал хороший ужин, когда Клэренс пошел наружу, проверить сообщения на мобильном. Его не было достаточно долго.

— Нет покоя проклятому, — сказал он, вернувшись. — Клиент на Фрэндли Экрз. Но, кажется, я нашел фотографию в нормальном качестве.

Я поглядел на экран.

— Но это другая фотография.

— Нет, то же самое мероприятие, те же самые люди, только снимок немного с другого ракурса.

Он шлепнул по моим пальцам, когда я попытался увеличить изображение.

— Если собираешься рыться в моем компьютере в мое отсутствие, только не сломай что-нибудь. У старых людей с новыми технологиями плохо бывает, иногда они вещи портят.

— Клево. Возвращайся быстрее.

Но я уже разглядывал снимок. Почти с того же ракурса, но теперь то, что привлекло мое внимание, куда-то исчезло. Я просмотрел недавние ссылки, по которым ходил Клэренс, и нашел другие фотографии. «Благотворительное мероприятие, Сан-Джудас, 17.06.03». Перечисление других важных персон, помимо Энаиты, но меня они не интересовали. То, что привлекло мое внимание, было на заднем плане.

Я снова вывел на экран первую фотографию, встал и поглядел на нее с расстояния в метр, потом вблизи, едва не ткнувшись носом в экран. Отошел к дальней стене, начал медленно подходить. Поглядел сбоку, снизу и сверху. Распечатал и принялся расхаживать с распечаткой в руке, вертя так и сяк, давая взгляду расфокусироваться, так, чтобы изображение смазалось, и я подсознательно уловил то, что привлекло мое внимание до того. И вдруг, по абсолютно непонятной причине, снова увидел. Плечо и затылок, мужчина в толпе, который начал отворачиваться как раз тогда, когда делали снимок. Кто бы он ни был, я не мог его узнать, но теперь я хотя бы понял, что я ищу. Что-то в этом человеке заставило звякнуть мое Долларово Чувство.

Клэренс вернулся, когда амазонки начали разливать суп по тарелкам. Я открыл бутылку хорошего вина, оставшегося здесь от Каз, судя по всему, хорошо выдержанного бургундского (оно же хорошее, да? Я же уже вам говорил, что я специалист по водке, а не вину). Принялся наливать его в бокалы.

— Пахнет хорошо, — сказал Клэренс. — Можно и мне немного? Вина, в смысле. Мне только что пришлось защищать совершенно мерзкую старуху. Что хуже, я добился, что ей дали всего сотню лет в Чистилище. Сам бы я ее в Ад отправил.

— Не шути таким, пока сам там не побывал, — сказал я. — А я вот что-то нашел, что, возможно, улучшит твое настроение. У нас есть ниточка.

Вручив ему бокал, я отвел его к компьютеру.

— Видишь этого парня? Вон там? Он был в толпе, сзади. На одной из фотографий, что ты нашел, есть его лицо.

— Не самое симпатичное из лиц, какие мне доводилось видеть, но я его не знаю, — покачав головой, сказал Клэренс.

— Ты — нет, а вот Сэм и я — знаем, поскольку последний раз, когда мы с ним виделись, он пытался разнести Сэма в клочья и утащить меня в Ад.

— Но это не Элигор… как там его земное имя, Кеннет Валд? Это не Валд.

— Нет, это бывший начальник охраны Валда, конченый урод по имени Реворуб, о котором я могу с удовлетворением сообщить, что его проглотило то чудовище, с которым ты встречался, у Шорлайн-Парк. Помнишь галлу? Может, даже помнишь, как оно тебя… пнуло?

Клэренс посмотрел на меня с нескрываемой враждебностью.

— Не совсем. Помню, как ты меня вырубил ударом рукояти пистолета, а потом свалил это на чудовище.

— Пришлось импровизировать. Если тебе нужны извинения, что ж, прошу прощения. Ты тогда пытался Сэма арестовать.

С безрадостным лицом Клэренс повернулся к экрану.

— Но что такого интересного в этом Реворубе? В смысле, он же ходит туда, куда Элигор ходит, так? Все охранники так поступают.

— Правильно. Я же пытаюсь найти связь между Энаитой и Элигором, так что это очень интересный момент. Но ты не услышал остального.

Я отхлебнул бургундского. Не уверен, что когда-нибудь стану любителем вина, но, надо отметить, в тот момент эта хрень показалась мне вкусной.

— Гляди, я нашел и то, на что шли средства. Да, твой старый Дедушка Бобби тоже нахватался кое-чего, в тему компьютеров. Мероприятие проходило в Стэнфордском музее искусств имени Элизабет Этелл, тот самый старинный дом в университетском городке. И Донья Сепанта выступила в качестве одного из основных спонсоров.

Клэренс встрепенулся.

— И Элигор там был?

— Нет. Я перерыл кучу статей, светские хроники, всякие пиар-компании в журналах, ублажающие богатых хренов, которые любят послушать о своих добрых делах такие штуки. Кеннета Валда в этом деле не было. По крайней мере, никто не счел нужным упомянуть об одном из самых известных миллиардеров мира, живущем в Сан-Джудасе, почтившем присутствием мероприятие в музее.

— Но что тут тогда важного?

— То, Младший, что зачем Реворубу было бы появляться там, если это не имело никакого отношения к Элигору? Он оказался там потому, что либо Элигор там был, либо потому, что он проверял площадку для предстоящей встречи. В любом случае, это первая настоящая зацепка, какая у нас есть. Теперь нам надо побольше узнать про музей, особенно про его вновь выстроенное крыло. Копать глубже, сильно глубже, найти все, что сможем. На самом деле, ты этим займешься. Хотя, конечно, сначала можешь поужинать.

— Что ты имеешь в виду, «я буду»? А ты чем собираешься заниматься?

— Выпей еще бокал вина. И подумай, что мне может понадобиться, чтобы вломиться туда.

— Вломиться?

Клэренс едва не уронил бокал.

— Зачем, ради всего святого, тебе это надо?

— Мне нужно получить ощущение от места, а для этого мне потребуется прислушиваться и принюхиваться, совать нос туда, куда не положено. Не забывай, наша милая мисс Сепанта расщедрилась, вбухав туда десять миллионов долларов, и, по слухам, половину из них — свои собственные, половину — собранные фондом. И все ради того, чтобы пристроить к музею новое крыло для азиатской экспозиции. По всей вероятности, там должны были встретиться она и Элигор. Мне нужно узнать точно, зачем она вложила туда столько денег.

— Но зачем вламываться? Ты же сказал, мы будем исследовать все…

— Да, сначала исследовать. Возможно, это окажется тупиком. Но если нет, то я готов к тому, чтобы забраться туда и как следует оглядеться. Так уж я привык.

Клэренс снова поглядел на меня неодобрительно.

— Так уж ты привык? Как наркоман-подросток, который ищет, что стащить, чтобы на наркотики денег взять?

Налив себе еще красного, я уселся перед тарелкой с супом. Пахло изумительно.

— Отлично пахнет.

Галина с Оксаной уже съели по тарелке, и я принялся нагонять их. Клэренс наконец сел за стол.

— Бобби, когда ты начинаешь делать такое, происходят плохие вещи, идиотские. Почти всегда это проваливается. Напомнить тебе про «Файв Пейдж Милл»?

— Да, случаются и плохие, идиотские вещи. Именно потому я так и поступаю. Потому, что когда все выходит из-под контроля, рушатся планы.

— В том числе и твои.

— В том числе и мои, иногда. Но я привык к такому. А другие — нет. Энаите уже очень давно никто не противостоял.

— Потому, что остальные уже мертвы, — сказал Клэренс.

— Или изнасилованы, — сказала Галина.

— Или обращены в рабство, — сказала Оксана.

— Боже, какие вы все жизнерадостные. Заткнитесь, я хочу отметить успех.

И я занялся этим, будь оно проклято.

ГЛАВА 26

СОВРЕМЕННАЯ МОЛОДЕЖЬ

Не подумайте, что я всегда бросаюсь навстречу опасности с криком «Джеронимо!» Иногда я просто пропускаю скучные подробности. Вся следующая неделя была такой.

Ноябрь сменился декабрем, я и амазонки провели много времени, следя за музеем и выясняя, какая еще у Энаиты есть недвижимость. Я быстро выяснил, что у Доньи Сепанты ее много, но побывать мы смогли только в ее доме у залива. Я продолжал считать, что она не хранит там ничего важного, отчасти потому, что это было бы слишком очевидно, но и потому, что Элигору было бы очень легко внедрить своих людей в обслуживающий персонал, который состоял из обычных людей. С другой стороны, это не означало, что музей представляет собой нечто большее, чем просто место, где Энаита и Элигор когда-то организовали встречу.

Наблюдение за музеем, насколько мы могли заниматься им из машины такси (которые, по счастью, совершенно обычны для территории студгородка, как, например, пустые бочонки от пива), показало, что Энаита не только помогла собрать кучу денег на реконструкцию, но и заезжает сюда раз в два-три дня, и находится тут не меньше пары часов. Решив, что надо узнать больше, я позвонил другу.

— Не хочешь еще поработать, Эди? Заплачу, как обычно.

— Догадываюсь.

На заднем плане в трубке болтал телевизор.

— Но у меня экзамены, мистер Доллар. Что вы хотите, чтобы я сделала?

— Ничего сложного. Просто в музей сходишь.

— О-о, музеи я люблю. Ну, по большей части. Иногда… иногда я попадаю в гадость, понимаете? — добавила она тише.

— Гадость?

— Сами понимаете — не сам музей, а какая-нибудь вещь в нем. Нечто, испускающее совершенно мерзкие вибрации. Еще хуже, если я этого коснусь.

Я заверил ее, что не надо будет ничего касаться, мы назначили время для встречи, после ее учебы, но так, чтобы мистер и миссис Парментер не перепугались оттого, что дочь вернется домой чуть позже, чем обычно.

— О'кей. Скажу им, что пошла заниматься к Молли.

Как вы можете догадаться, я с таким рвением взялся за дело, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о Каз. Должно быть, когда я был живым человеком, до того, как стал ангелом, то влюблялся по паре раз за неделю, но с тех пор, как у меня появился нимб, такого не было. И дело было не в сексе и не в совместимости. Уверяю, я мог бы легко найти и то, и другое, куда легче, чем связываться с демоницей с пропиской в Аду. По сути, я вполне мог найти и то, и другое в «Циркуле» или любом другом баре, где собирались ангелы. Что бы там ни думали некоторые, это произошло не потому, что я люблю нарушать правила. Я действительно нарушил несколько правил, но я делаю такое в силу двух причин: либо правило глупое и моя совесть не позволяет мне поступить иначе, либо мне лень, а правило такое незначительное, что я считаю, что мне это сойдет с рук. Вполне понятно, что ты не влюбляешься, чтобы выразить свои политические убеждения, и тем более понятно, что в данном случае не было и речи о лени. Ленивые парни не спускаются в Ад следом за своими подружками.

Нет, просто с того самого момента, как я и графиня Холодные Руки остались наедине, с нами случилось нечто иное, более мощное, чем секс, и более объединяющее, чем просто совместимость. В каком-то смысле мы дополнили друг друга. Тогда мы этого еще не понимали, но оба мы были незавершенными, будто кусочки головоломки со странными причудливыми краями, не подходящие ни к каким другим. А потом мы соединились и стали целым. А затем Жизнь, Вселенная, а в особенности — Великий Князь Ада Элигор разорвали нас снова.

Я так и не смог с этим сжиться. Это была настоящая ампутация. Можно было думать, что когда-нибудь я смогу жить с этим чувством потери, но я понимал, что никогда уже не буду чувствовать себя нормально без нее.

Для парня, который всю свою ангельскую жизнь дивился, почему он нигде не приживается, почему он не может воспринимать все спокойно, как остальные, такие, как Кул Фильтер, качая головой при виде безумств жизни, но принимая ее такой, какая она есть, эта потеря была ужасающей. Она и осталась ужасающей. Я нуждался в ней. А теперь узнал, что и она во мне нуждается. Все остальное, в том числе и невозможность снова быть вместе, было мелочами.

Я прочел материалы по Музею искусств имени Элизабет Этелл Стэнфорд. Он был назван в честь второй жены основателя университета, богатого парня по имени Леланд Стэнфорд. После смерти первой жены и сына Стэнфорда в архитектуре и ландшафте университетского городка стали преобладать мрачные мотивы, и даже в начале двадцатого века не было недостатка в тех, кто считал, что готический облик университета стал данью Элизабет Этелл, которая стала жить со Стэнфордом после того, как тот десять лет прожил вдовцом. Вторая миссис Стэнфорд была изрядно моложе мужа и слыла женщиной широких взглядов, интересуясь спиритизмом и оккультизмом, в частности, которые в те времена были распространены и считались общественно приемлемыми. Вторая жена Леланда не только приняла деятельное участие в разработке проекта музея, но и, по слухам, использовала его по ночам в качестве места для спиритических сеансов, вместе со своими единомышленниками. В одном из источников даже прямо говорилось, что она намеревалась сделать музей памятником спиритуализму, но другие источники этого не подтверждали.

Каковы бы ни были изначальные мотивы, Музей искусств дважды капитально перестраивался, в 30-х и в 70-х годах двадцатого века, но после того, как ваш покорный слуга появился в Сан-Джудасе, это произошло лишь раз. Это случилось лет десять назад, или около того, и в ходе реконструкции к музею добавили новое крыло, столь важное для Доньи Сепанты. К экспозиции азиатского искусства добавили целую секцию, посвященную Западной Азии, и в особенности Персии. Я бывал в музее раз или два, до того, как Энаита там все это устроила, но тогда не заметил ничего необычного, кроме, конечно, экспозиции скульптур на открытом воздухе, заполненной гротескными экспонатами, привезенными Элизабет Э. Стэнфорд из Европы в двадцатые годы. В наши дни эта экспозиция стала местом притяжения для туристов и любителей необычного.

Я сидел в такси на Блох Драйв почти два часа, делая пометки, читая и бесясь от скуки. Читал я Джима Томпсона, если кому интересно. Ждал так долго, что на ум уже стали приходить образы того, как амазонок и юную Эди Парментер допрашивают в каком-нибудь подземелье под музеем. Было минуты две до того, как я бы уже вломился в музей, подобно Американской Кавалерии, но я увидел, как они торопливо идут в мою сторону по Кампус Драйв. Все втиснулись в такси. Последней села Эди, и лицо ее было немного бледным.

— Ты в порядке? — спросил я ее.

— Поедемте, мистер Доллар.

Галина открыла сумку и вытряхнула на переднее сиденье кучу туристических путеводителей и прочей ерунды.

— Охранники нас не любят. Все время смотрят. Нам пришлось долго там оставаться, чтобы они подумали, что мы действительно пришли смотреть музей.

— Ага. Ничего не нашли?

— Там что-то есть, мистер Доллар, — подала голос Эди с заднего сиденья. — Что-то сверхмощное! Такое, что мне даже дурно стало.

Она скривилась.

— До сих пор буквально вкус чувствую!

— Вкус? Что ты такое говоришь? Вы там, что, в общепите тусовались?

— Что такое «общепит»? — спросила Оксана.

— Нет, просто такое ощущение возникает, когда я оказываюсь поблизости от чего-то мощного, — ответила Эди, опуская стекло, хотя на улице уже темнело и было изрядно холодно. — Как… я не знаю, вы никогда не пробовали батарейку лизнуть?

— Мне не дозволяется говорить о таком с младшими, — ответил я. — Таковы правила. Так, Эди, значит, эта мощная штука, ты ее видела?

Я ждал, пока скучающий охранник откроет нам выезд через Теллер Гейт. Наконец он сподобился сделать это.

— Оно выставлено в витрине, или как?

Мысль о том, что можно заполучить рог Элигора, просто разбив стекло и схватив его, меня воодушевляла.

— Боюсь, мистер Доллар, ничего не могу сказать по этому поводу. Я ничего не видела. Но могу сказать точно, что в конце этого крыла, в азиатской экспозиции, есть какая-то штука, и ее энергия очень пугает. Никогда еще у меня не было таких сильных ощущений. До сих пор озноб бьет.

По дороге к дому Эди, в северной части делового квартала, она и амазонки рассказали мне, как долго бродили по основному помещению, делая снимки и заметки по поводу разных экспонатов. Когда один из охранников остановился, чтобы побеседовать с ними, то они сказали, что собирают материал для занятий по истории искусств в колледже.

— Но именно в том крыле, где находится азиатская экспозиция, на третьем этаже, я что-то почувствовала, — сказала Эди. — Что там такое, мистер Доллар? Я никогда в жизни такого не чувствовала.

Наверняка не чувствовала, подумал я. Даже такой талантливый и востребованный экстрасенс, как Эди, не каждый день натыкается на настоящий рог Герцога Ада.

— Лучше тебе не знать этого. Какое у тебя было ощущение?

— Я не знаю. Просто… сильное. Чем дальше мы шли, тем сильнее. Я даже спросила Галину и Оксану, не чувствуют ли они что-нибудь. Ощущение было такое, не знаю, будто на улице кто-то асфальт долбит. Зубы болели.

— Это все, что ты можешь сказать? Только то, что это очень мощная штука?

— Самое сильное ощущение было в экспозиции Западной Азии, в самом конце. Такое, что я не смогла там долго находиться, но и источник не смогла обнаружить. В смысле, я не видела ничего конкретного, что создавало его, оно просто будто окружило меня.

Что означало, к сожалению, но не к удивлению, что рог где-то спрятан, возможно, в одном из подсобных помещений.

Когда мы высадили Эди у ее дома, я расплатился с ней, прибавив пятьдесят баксов за вредность. В принципе плохо эксплуатировать детей с паранормальными способностями, но еще хуже недоплачивать им за это.

Значит, музей. Донья Сепанта, она же Энаита, Ангел Дождя, регулярно его посещает. Вероятно, здесь она встретилась с Элигором, когда их сотрудничество только начиналось. Сотрудничество, приведшее ко всем тем безумным и опасным событиям, которые произошли со мной в течение последнего года. Сотрудничество, зафиксированное обменом — ее пера на его рог. А теперь Эди Парментер сообщила мне, что в азиатском крыле музея, строительство которого спонсировала Энаита, находится нечто мощное. Скучная часть работы закончилась. Пришло время придумывать, как украсть у могущественного ангела то, что она никак не желает потерять.

На самом деле, после нескольких дней разработки операции я уже просто был не в силах ждать. Эта спешка не имела никакого отношения к надвигающемуся сезону покупок к Рождеству, как и к красным, черным и зеленым флагам, посвященным Кванза, африканскому Новому году, которые развесили по всем улицам Рэвенсвуда, района, где располагалась квартира Каз. Я уже толкнул снежный ком, и он катился по склону, становясь все больше и обретя собственную инерцию. Неизвестно, сколько еще я смогу динамить моих боссов, кроме того, я уже оповестил Энаиту о том, что перешел в наступление. Не говоря уже о «Движении Черного Солнца», если за ограблением дома Джорджа стояли они, а я в этом был почти уверен. В этом случае они знали, что я интересуюсь Доньей Сепантой, ее делами и имуществом. Так что момент, когда очередной порыв ветра снесет какой-нибудь из карточных домиков, был лишь вопросом времени.

На следующий после посещения музея день я приступил к Второму Этапу.

Амазонки снова принесли «Джуниор Бургеры» и жареные луковые кольца, еду, к которой они теперь пристрастились. Я дал им поесть, а потом заговорил.

— О'кей, народ. Отправляемся за покупками.

— Замороженная пицца, — сказала Галина. — Здесь в Америке хорошая замороженная пицца. В Украине она только замороженная, но не пицца вовсе.

— Я уже немного начинаю сомневаться в вашей приверженности делу Скифии, — сказал я. — Похоже, вы больше пробуете разные виды помоечной еды, чем пытаетесь завербовать в амазонки американских подруг.

— Мы не вербуем, — со всей серьезностью сказала Оксана. — Только принимаем тех, кто приходит к нам.

— А дорога в наш лагерь в горах долгая и трудная, — сказала Галина, жуя луковое кольцо. — Большинство сворачивают обратно. Так мы узнаем, что они — не настоящие скифы.

Я не был уверен, что сам бы согласился подыматься по холодным заснеженным Карпатам, имея лишь слабую надежду на то, что где-то в лесу меня ждут друзья, но спорить не собирался.

— В любом случае, нет, мы больше не покупаем мороженую пиццу. Я не виноват, что вы купили ту ерунду, которую теперь есть не хотите. Есть множество нормальной еды, не являющейся пиццей, например курица «Кун Пао», кальмары, ягненок, запеченный в тандыре. Нет, даже не спорьте. И сегодня мы отправляемся покупать оружие.

Похоже, это вызвало у них даже больший энтузиазм, чем идея покупки пиццы. Поскольку мы отправлялись к Орбану, то я даже не стал настаивать на том, чтобы амазонки переоделись. Мне даже было интересно, как тамошние бородатые ребята, похожие на латиноамериканских партизан, среагируют на моих юных лесбо-анархистско-феминистских подруг с Украины, одетых, как панк-рокерши. Загрузив все купленное в багажник, я сел за руль. Девушки сели сзади. В сороковой или пятидесятый раз я отказался включить Леди Гагу. К этому моменту мне наконец удалось поймать на древнем радиоприемнике машины станцию, крутившую джаз. Но они всю дорогу пели «Покерфэйс», так громко, что я едва слышал Оскара Питерсона с товарищами.

Потому что амазонки — сущие задницы.

Сюрприз первый. Девушки и кузнецы-оружейники Орбана были без ума друг от друга. В смысле, настолько, как если бы я притащил в детсад корзинку со щенками. Этому очень поспособствовала любовь амазонок к оружию. Их сразу же утащили в тир, чтобы дать им пострелять из больших и малых бабахалок.

Сюрприз второй заключался в том, что Орбан, глядя на то, как девушки и парни сорвались с места, как оксфордские студенты и их подружки, бегущие на лодочные гонки, вдруг озабоченно поглядел на меня.

— Я за тебя беспокоюсь, Бобби, — сказал он.

Это последнее, что я ожидал от него услышать, кроме, может, «Я тебя люблю, Бобби, и хочу провести с тобой романтическую ночь». Обычно он говорил в таком грубом тоне, что его голосом можно было бы оттирать плитку в ванной. Единственный раз, когда он что-либо говорил о моем здоровье, так это когда одолжил мне пистолет-пулемет и посоветовал случайно себе хрен не отстрелить.

— Если ты беспокоишься, что меня затрахают до смерти, расслабься. У меня и этих двух девушек исключительно платонические отношения, основанные на желании разнести на хрен некоторых людей, которых мы одинаково не любим.

— Нет, не из-за них. Они девочки о'кей. Слишком умные, чтобы с тобой трахаться, если только не во сне и не спьяну. Я беспокоюсь потому… что слышал разное. Время от времени. Насчет того, где ты работаешь.

Это уже было интересно, поскольку я всегда считал, что Орбан знает все и обо всем, и лишь выдает информацию по крохам, фразами на пару секунд, от которых сам же потом и отказывается. И я всегда старался ничем не пугать его.

— И?..

Он наклонил голову.

— Пошли. У меня в кабинете поговорим.

Кабинет Орбана представлял собой помещение, изящно украшенное пожарными ведрами с песком, но помимо этого у него был стол, старая счетная машинка и пара кресел. Налив себе бокал вина, он предложил вина мне. Я не был уверен, что мне хочется, но не стал отказываться, чтобы не портить общение. Отпил немного.

— Итак? — спросил я.

— Итак… я слышал разное, как уже сказал. Слышал достаточно о том, какой ты скверный.

— Скверный? — удивленно переспросил я.

— Да, скверный. Типа, «Этот Бобби Доллар всегда куда-нибудь влипает. Слышал, что он впутался в что-то скверное».

— Кто тебе это сказал?

Он покачал головой.

— Я тебе не скажу. Да и это неважно. Не тот, кто знал бы тебя лично, тот, кто знает о тебе немного. Но он не единственный. Слышал от другого. «Бобби спер что-то важное, и теперь плохие парни его преследуют, а еще он разгневал Небеса».

— Что ж, обе фразы верны, отчасти, за исключением того, что я ничего не крал. Это можно было бы сказать обо мне в любой момент моей карьеры.

Я рассмеялся, но это явно не убедило Орбана.

— Ладно тебе, Орбан, о людях, которые чего-то добиваются, всегда болтают всякое. О тебе тоже говорят немало.

— Потому, что я это позволяю. Потому, что мне нет нужды в секретности. Кто хочет Орбана, вот он, Орбан.

Он почесал жесткую бороду, вероятно, размышляя, какие интересные и болезненные вещи он бы сотворил с тем, кто пришел бы и сказал, что «хочет Орбана». Сделал хороший глоток, опорожнив бокал.

— Но ты, думаю, вряд ли хочешь, чтобы все знали о твоих делах. А люди, которые реально знают твои дела, не болтают. Но другие болтают.

Я кивнул, пока что не понимая, к чему он клонит.

— И это означает?..

— Это означает, что кто-то намеренно говорит о тебе плохие вещи. Кто-то пытается тебя убрать, Бобби. Может, даже готовит все к тому, чтобы никто не удивился, когда с тобой случится что-то скверное.

Я знал, что плохое уже происходит со мной, просто потому, что все остальное Мироздание, даже альбинос, дух лисицы, мой босс Темюэль и все ангелы, с которыми я общаюсь, давно мне это высказали. Но почему-то, услышав такое от Орбана, крепкого стоика, я ощутил реальный страх. Если это Энаита, ей спешить некуда. Она не собиралась просто найти и прихлопнуть меня, ей надо было, чтобы сначала все прониклись мыслью, что я — опасный вредитель. И потом, когда она наконец сделает свое дело, никто не только не спросит, почему, ей, наверное, медаль дадут за то, что она меня уничтожила.

— Ценю. Правда. Но я уже, типа, в колее, на полной скорости. Мне уже не свернуть.

— Тогда будь очень осторожен.

Видеть перед собой Переживающего Орбана было непривычно. От этого я занервничал. И решил сменить тему.

— Ты мою машину продал?

— Нашел покупателя. Прекрасный парень, коллекционер из Сиэтла. Он о ней хорошо позаботится.

Будто это могло меня утешить. «Арабский шейх, которому мы продали в гарем твою дочь, классный парень». Ага, очень обнадеживает. Но в том, что я потерял «Матадор», Орбан не виноват.

— Спасибо, — сказал я. — Еще по делу. Нет идей насчет того, как сделать аэрозольный баллон с нитратом серебра?

Орбан поглядел на меня так, будто я издал обезьяний вопль.

— Что, с чем?

Я объяснил. Он нахмурился. Я почувствовал себя получше. Это был куда более привычный вид Орбана для меня.

— Не знаю, пока не попробую. Конструирование и испытания за отдельную плату, сам понимаешь. Надо было оставить при себе те деньги, что я тебе отдал.

— Ага, думаю, ты все их назад получишь, к тому времени, когда я покончу с делами.

Но у меня был план (вернее, я планировал его составить, что почти одно и то же), и надо было снарядить себя и других так, чтобы он реализовался. Это было главным. Да, мне было о чем беспокоиться, но сначала работа.

— Такова жизнь, правда? Нельзя быть богатым и счастливым одновременно, так?

Орбан фыркнул.

— Ложь. Я именно таков.

— Ага, потому что ты венгр.

Он раздумывал, нет ли в этом какого-то скрытого оскорбления, но я позвал его за собой на поиски девушек. Надо было выяснить, какое оружие нам потребуется. Девушки радостно общались с работниками Орбана, которые устроили им подробную экскурсию по фабрике смерти, и явно наслаждались процессом.

— Бобби! — крикнула Галина. — У них танк есть! Русский. Надо брать!

— Хорошая забава, — сказала Оксана. — Въедем прямо внутрь…

Я оборвал ее прежде, чем она успела ляпнуть, что мы собираемся вломиться в Стэнфордский музей имени Элизабет Этелл. Всецело доверяя Орбану, я не слишком хорошо знал его работников. На самом деле, некоторые из них выглядели так, будто вполне могли втайне разделять взгляды на мир и на жизнь, проповедуемые в «Черном Солнце». Может, я и ханжа, но татуировка «Белая Сила» заставляет задуматься.

— Нам нужно нечто более тихое, — сказал я. — Но, думаю, один огнемет нам бы пригодился. Как насчет этого?

— Вы серьезно? — спросила Галина. — Ха! Тогда я его возьму!

— Поделишься, — сказала Оксана тоном девочки, которой подарили на Хэллоуин зубную щетку. — А мне что?

— Ружья, — ответил я. — И, вероятно, распылитель нитрата серебра.

— Он пламя делает?

— К сожалению, нет.

Я наклонился к ее уху.

— Но от него те мерзкие Дети Кошмара будут корчиться, как слизни, которых солью посыпали, — прошептал я.

— О'кей, наверное, — обреченно ответила Оксана. Стоящая позади нее Галина изображала шум огнемета, делая вид, что испепеляет рабочих. Те вернулись за верстаки.

— Думаю, смогу.

Современные дети, им всегда мало, так ведь?

ГЛАВА 27

НОВАЯ СМЕРТЕЛЬНАЯ УГРОЗА

Я постучал в дверь.

— Входите, — сказала одна из них. И я вошел.

Обе амазонки были в дорогущей ванне Каз. Нагие. Мокрые, скользкие, вспотевшие, со сверкающими татуировками. Вода была и на плитках пола. Галина соорудила из мыльной пены комочки, прикрыв соски, и принялась втирать шампунь в рыжие волосы. Оксана не озаботилась и этим, но водрузила большой ком пены себе на голову, будто пену капучино. Куча подтянутого, мускулистого, молодого тела, в количестве двух женщин, мокрых и покрытых мыльной пеной. Я глядел на это секунды две, а потом выскочил обратно и захлопнул дверь.

— Иисусе Генри Христос! — воскликнул я. — Что вы творите? Убить меня хотите?

— Что плохого, Бобби? — отозвалась Галина с другой стороны двери.

— Что плохого? Вы обе нагие. Я храню воздержание, на хрен, и мне это не нравится. Вы либо чудовища, либо тупые, либо и то, и другое вместе.

Я услышал, как они обе захихикали. Никогда не слышал, чтобы украинские лесбиянки издавали такие звуки, подобно злым герл-скаутам.

— Но вы же ангел, Бобби! — крикнула Оксана. — Это все равно, что доктор.

— Нет. Вовсе не все равно. Вы, значит, обнажились и намылились для медосмотра, да? Надеюсь, что нет. Серьезно, не делайте со мной такой хрени.

— Простите, Бобби.

Но по тону было ясно, что они вовсе не чувствуют себя виноватыми. Терпеть не могу, когда люди пользуются моей добротой, поскольку, в первую очередь, на хрен мне сдалась эта моя доброта.

— Я хотел вам сказать, что ребята прибыли. Выходите поскорее, пора приниматься за дело.

Я сделал паузу, поняв, что дал им пространство для маневра.

— Выходите, прикрыв одеждой все важные части. Может, Клэренсу с Уэнделлом и все равно, но у меня другие вкусы, нежели у них.

— Это точно, — сказал Клэренс из другой комнаты. — У тебя привычка быть задницей. Меня Гаррисон зовут, помнишь?

Я вернулся в комнату и плюхнулся в кресло.

— Слушай, я обещал, что постараюсь. Иногда я ошибаюсь. Сделай одолжение, не поправляй меня каждый раз, о'кей?

Я начал раскладывать карты, ожидая появления девушек.

— Кстати, как вы, оба? На работе все нормально? Слишком много вопросов не задают?

— Большинство даже не знают, что мы пара, — сказал Уэнделл, улыбаясь Клэренсу. — Мы стараемся не выставлять это из-за наших нынешних занятий.

— На самом деле, я не об этом спрашивал, — сказал я, сделав пару пометок на карте музея. — Может, Уэнделл держит рот закрытым потому, что стыдится тебя, Гаррисон. В конце концов, кому нравятся такие придиры.

— Пытаться сподвигнуть тебя на нормальное человеческое поведение и придираться — не одно и то же, Бобби.

Он закатил глаза.

— По меркам ангелов, ты полная свинья.

— Ага, и именно поэтому я только что захлопнул дверь в ванную, где в моей ванной стоят две нагие женщины, так быстро, что даже татуировки их не успел разглядеть.

— Ты бы ничего и не понял. Там по-украински написано.

— Гм. Интересно, есть ли в их языке понятие «злобного и продуманного эксгибиционизма»?

— Лечиться надо вам, Бобби, — сказала Галина, с волосами, убранными в подобие тюрбана из полотенца. Остальное ее тело покрывали футболка и шорты. Внутри все колыхалось и шевелилось, но, по крайней мере, я не был вынужден глядеть на все это воочию.

— Не медицину, а медитацию, размышление я имел в виду. Черт, вы бегаете по квартире нагишом, шумно занимаетесь сексом в соседней комнате, а мне еще надо объяснять свои шутки. У меня в тюрьме соседи лучше были.

— Наверное, и возможностей трахаться там больше было, — сказала Оксана, выходя из ванной в халате.

— Блин, они еще и шутят. Если это была шутка. В сибирском ГУЛАГе вы были бы записными шутниками. Ладно, садитесь. Надо поговорить о многом.

— Я не хочу оставаться снаружи, если туда пойдет Гаррисон, — сказал Уэнделл. — У меня есть опыт в таких делах, а у него нет.

— Я смогу о себе позаботиться, — сказал Клэренс тоном девятилетнего ребенка. Но это напомнило мне о том, что с нами были и обычные люди, и, в отличие от «Арф» и «Облаков», где служил Уэнделл, я не мог пообещать им новые тела, если что-то случится.

— Дело не в этом, — сказал я. — Не беспокойся, обещаю, я присмотрю за… Гаррисоном.

— Эй! — воскликнул тот. — Я не ребенок!

— Однако дело не в этом, — продолжил я. — Он уже, в некотором роде, скомпрометирован. В смысле, наши боссы знают, что он предпочел остаться адвокатом после того, как был их шпионом, и что он общается со мной. Но о том, Уэнделл, что ты с нами, не знает никто.

— И что?

— То, что если все пойдет плохо, нам нужно, чтобы был человек со стороны, который не даст им просто аннигилировать нас.

— Вы думаете, будет плохо? — спросила Оксана.

— Не знаю, но, будем честны, вполне может. Мы идем на вражескую территорию. Самое малое, даже если там ничего не окажется, мы вламываемся в очень известный в стране музей. Не знаю, как вы, но мне точно не хочется пробиваться обратно с боем, стреляя во всех подряд, с возможностью убить невинных людей, так что может получиться, что нам придется сдаться. Именно поэтому нам надо, Уэнделл, чтобы ты не лез в пекло. Кроме того, снаружи у тебя будет достаточно дел. Сможешь поколдовать с камерами, так, как ты говорил?

— Что, пустить изображение по кругу? Ага, но это не безотказный метод. Часы не будут менять показания, если на мониторах идет отсчет времени. Плюс к тому, мне бы очень хотелось знать, сколько там на самом деле охранников.

Я проглядел заметки.

— Двое в азиатской экспозиции, насколько я знаю. Еще четверо, плюс начальник смены, в главном здании, там, где у них мониторы. Но мне надо, чтобы ты следил за изображением с камер и мог сообщить нам, где они, так что тебе все равно придется остаться снаружи.

Уэнделл махнул рукой, соглашаясь.

— Но зачем все это оружие, Бобби? — спросил Клэренс. — Если ты не хочешь ни в кого стрелять, то ты слишком много его набрал.

— Я не сказал, что не хочу ни в кого стрелять. Сказал, что не хочу стрелять в невинных людей. Насколько нам известно, это второе по важности место в Сан-Джудасе для Энаиты. А может, и первое, если рог там. Я буквально ни малейшего понятия не имею, с чем мы там можем столкнуться, особенно, если она устроила там тайное помещение. Есть существа, которые способны спать годами, и пробудиться, как только придет чужой. Это я знаю, поскольку в прошлом такие твари уже пытались сожрать меня.

— Ага, знаем, знаем, — сказал Клэренс. — Бобби Доллар крутой джокер смерть похер — смертельная комбинация Сэма Спейда и Эдди Мерфи…

— Думаю, скорее, Оди Мёрфи, — тихо сказал Уэнделл.

Ну, хоть один из них правильные фильмы смотрел.

— Как пожелаешь. Но с этим можно перемудрить, Бобби.

— Нет, Младший, невозможно, если тебе еще жить не надоело. Именно поэтому мы сейчас снова все прогоним.

Клэренс застонал. Амазонки уже играли в крестики-нолики на одной из карт.

— Мы уже три раза все прогнали!

— И у нас есть время сделать это еще раз, пока я не ушел.

Я жестко глянул на них всех.

— У Папочки через сорок минут встреча в «Краун Руст».

Клэренс приподнял бровь.

— «Краун Руст»? Непохоже на твои обычные заведения, Бобби. С информатором встречаешься?

Я уже хотел было солгать, но я хотел, чтобы эти люди и ангелы рискнули вместе со мной своей безопасностью и даже жизнями, и не стал.

— Вроде того. Не совсем. Я задолжал ужин Монике Нэбер за то, что она устроила всю ту штуку с «Вэнити Фэйр». Она попросила подыскать заведение, где не подают сырые рыбьи яйца и лапшу, сделанную из хвостов редиски, — я цитирую. Так что я решил отвести ее туда, где ей понравится. Рыба с мясом и графины с «Сангрией».

Я покачал головой.

— Это еще одна жертва, на которую пошел ваш бесстрашный командир ради всеобщего блага. Принесу вам халапеньо со сливочным сыром или что-нибудь в этом духе.

— О, так это значит, что сегодня вечером вы тоже займетесь сексом? — спросила Галина.

— Может, потом ворчать меньше будете, — добавила Оксана.

— Языки прикусите. В смысле, чтобы я больше такого не слышал. Все и так слишком сложно и без этой ерунды. Не забывайте, через сорок восемь часов мы выступаем. Приготовьте все и выучите наизусть легенды. Все знают, что им делать, так? На всякий случай повторю еще раз.

К тому времени, когда Моника рассказала мне все новости, мы уже почти закончили есть. Я взял себе вырезку, запеченную с картошкой, — все дела. Как истинная женщина, Моника съела крохотный стейк, мышиную дозу, и огромный салат. Если бы вы дали этот салат той же мыши, она бы им не одну неделю питалась.

Пили мы «Сангрию». Болтали. У Юного Элвиса появилась новая подружка, смертная.

— Точно такая, как ты можешь себе представить, — сказала Моника. — С накладными ресницами и прической с начесом. Если бы она надела еще и клешеную юбку, то можно было бы принять ее за девочку из тех, что все ждут бедного Бадди Холли с его последнего турне. Из которого он не вернется никогда.

Я улыбнулся.

— Если она гуляет с Молодым Элвисом, то, я бы сказал, она во вкусе Биг Боппера.

Хорошо было повидаться с Моникой. Во-первых, она ценила все то же, что и я. Во-вторых, у нее не было украинского акцента.

— Как там Душечка?

— Все так же. Череда разбитых сердец, чаще всего — его собственное, иногда — какого-нибудь бедняги, которого он полюбил, но потерял на следующий же день. Но все это напоказ. Клянусь, Бобби, я ни разу не слышала, чтобы он был чем-то по-настоящему огорчен. Даже когда он в очередной раз трагически страдает, все выглядит, будто хорошо поставленный ситком.

— А остальная братия?

— Сам знаешь. Все то же, все то же. Уолтер потихоньку в себя приходит. Сказал мне, чтобы привет передала. А у тебя как дела?

Застигнутый врасплох, я решил отшутиться с обычной небрежностью.

— Чо?

— У тебя, Бобби. Ты спрашиваешь о других, ты даже спросил, как дела у меня и Тедди, но о себе ничего не говоришь. Что происходит?

— Ты, кстати, так и не рассказала, как дела у тебя с Тедди. Раз уж напомнила, скажи. У вас все хорошо?

Она выразительно поглядела на меня, понимая, что я ушел от вопроса, но приняла это с достоинством.

— У нас все о'кей. Мне нужен был другой, не такой, как ты. Я его нашла. Он надежный, добрый, всегда перезванивает. Открывает передо мной дверь.

— Я тоже перед тобой дверь открывал!

— Только потому, что у тебя была эта дурацкая маленькая машина, у которой двери открытыми не держались, и я все время ими по голове получала, когда пыталась выйти.

— А, ага, тот «Бьюик» с мягким верхом. Тоскую по нему. Целиком его чувствовал, будто на огромном скейтборде с мотором катишься.

— Ага, на копчике до сих пор синяк остался.

— Знаешь, мне «Матадор» пришлось продать.

— Тот, с клетчатой обивкой?

— Угу.

— Могла бы сказать «как плохо», но, если честно, ездить в нем было тесно, как в бочке. Нет, как в купе на двоих в стиле пятидесятых.

— Ага, давай, вали в кучу, теперь, когда мой бедный «Матадор» уже не здесь и не может возразить.

— Ты все так же уходишь от вопроса, Бобби.

— Какого вопроса?

— Того, что происходит у тебя. А что-то происходит, совершенно точно.

У меня немного кольнуло затылок.

— Почему ты это сказала?

Она рассмеялась невесело.

— Ладно тебе. Ты меня на ужин пригласил? Когда ты последний раз меня на ужин приглашал, даже тогда, когда мы спали вместе?

— Придется проверить все чеки.

— В начале двухтысячных. Правда, ты меня поужинать приглашаешь, ты вежливо расспрашиваешь обо всех старых друзьях, не пытаясь пойти и узнать самому — хотя все они сидят в том же самом баре, что и раньше. Черт, большинство из них на тех же самых местах сидят.

Она нахмурилась.

— Я-то тебя знаю, Бобби. Нельзя три года просыпаться рядом с одним и тем же парнем, ну, время от времени, честно сказать, и ничего о нем не узнать. Ты встревожен. Нет, ты чем-то охренительно напуган. У тебя новая подруга, но я ни от кого ничего о ней не слышала, и не потому, что меня пожалеть решили. Никто о ней ничего не знает, а ты ничего не рассказываешь. Единственный раз, когда я о ней что-то услышала, так это когда тебе понадобилась помощь, чтобы проникнуть в дом к очень богатой даме. Что, твоя новая девушка на наркоте сидит? И ты решил спереть персидский антиквариат, чтобы заплатить за ее лечение?

Ее лицо внезапно переменилось.

— Извини, грубо это было с моей стороны. Я не хотела. Но что с тобой происходит? Я думала, мы расстались друзьями.

— Мы и есть друзья. Погляди на нас, мы сидим тут совершенно по-дружески. Я — доедая за тобой сухарики из салата.

— Все твои клевые трюки я знаю как свои пять пальцев, Доллар. И все твои оправдания не раз слышала. Меня сложно сбить с толку. Если ты мне друг, то рассказывай.

И я хотел бы рассказать ей. На самом деле, тогда мне очень надо было с кем-то поговорить. Наверное, именно поэтому я настоял на том, чтобы она со мной поужинала. Моника была единственной из тех, с кем я мог бы поговорить и кто поняла бы меня и посочувствовала. И даже не по поводу ситуации с Каз.

Но я этого не сделал. Я не мог рассказать Монике то, что ей пришлось бы держать в тайне, особенно, если предстоящая операция в музее сорвется. На тот момент ее участие в моих делах ограничивалось аферой с «Вэнити Фэйр», и она не знала, что именно она сделала и зачем. Как мог я изменить все, сделать ее частью моей авантюры, просто ради того, чтобы поплакаться в жилетку, просто ради того, чтобы кто-то похлопал меня по плечу и сказал, что все будет хорошо? Блин, я эгоист, но не настолько.

Нет, все это вообще было плохой затеей, а то, что мне было так хорошо оттого, что я снова увиделся с Моникой, вспомнил, как хорошо мне бывало с ней когда-то, лишь ухудшало ситуацию.

— Не могу, — наконец сказал я. — Поверь мне, прошу. Не потому, что я тебе не верю, а потому, что не хочу тебя в это впутывать.

— Правда? И это не твое обычное «дело не в тебе, дело во мне»?

Она пристально поглядела на меня, так, будто могла увидеть что-то внутри меня. Иногда мне казалось, что так бывает, но, по большей части, я так не считал. В смысле, как женщина вообще смогла бы жить со мной, если бы она видела того, настоящего Бобби?

— Вот блин, — сказала она.

— Что?

— Вот теперь мне страшно. Думаю, ты правду говоришь. Куда ты влез, Доллар? Скажи мне. Прошу, не молчи.

— Ничего такого, с чем я бы не справился.

Это была моя самая большая ложь за последнее время.

— Честно говоря, не беспокойся. Я просто соблюдаю осторожность.

Я вернул официанту чек, вместе с наличными, которых хватало и по счету, и на чай.

— Сдачи не надо, — сказал я ему. — Не выпьешь на дорожку, Нэбер?

Она все так же глядела на меня, так, как глядят на выжившего из ума дедушку, который только что заявил, что отправляется в дальний путь.

— Не стоит. Я собиралась заскочить в «Циркуль», встретиться с Тедди. Там, наверное, и выпью. Если меня не вызовут. Ты сейчас действительно в отпуске?

— Во временном. До тех пор, пока не разберусь с другими делами.

Я проводил ее до машины. Она остановилась, развернулась и обняла меня, прежде чем я успел это понять. Обняла крепко. Я напрягся и немного подался назад. Ее прикосновение было очень приятным. Невольно мои руки опустились ей на бедра. Чудесные бедра.

— Позвонишь мне, хорошо? — сказала она. — Дашь знать, что с тобой все в порядке?

— Конечно.

Обычно я без труда говорил женщинам такое, ничуть не собираясь выполнять обещание, даже женщинам, которые мне нравились, таким, как Моника.

— Я справлюсь. Все будет в порядке.

Я помолчал. Надо было идти, но я не мог.

— И… спасибо тебе за все. Ты чудесная, Моника. Лучшая на Небесах.

Ее объятия стали еще крепче.

— Снова ты меня пугаешь. Или флиртуешь.

— Нет. Никакого флирта.

Наклонившись, я мягко и аккуратно поцеловал ее в губы. Ничего романтического поначалу, но мы не могли оторваться друг от друга, и поцелуй перерос во что-то другое. Я был одинок и напуган, а она была так хороша — не просто привычна, но именно хороша, та, кого я знал и кому я доверял. Та, за которую мне хотелось держаться. Та, которую мне не хотелось отпускать, в те несколько секунд. Моя рука заскользила по ее спине, и тут я вспомнил, почему я вообще влип во все нынешние проблемы.

Каз. Миниатюрная, пылкая, яркая, как фейерверк на День Независимости… под домашним арестом в Аду. Вечная узница, если только я не совершу невозможное. И я должен попытаться.

Я отпустил Монику и сделал шаг назад.

— Я всегда буду помнить тебя, Моника. Что бы ни случилось, — сказал я и пошел к своей машине.

— О боже мой, — громко сказала она у меня за спиной, отчасти, наверное, чтобы очнуться от только что случившегося. — Ты избавился от тесной машины с клетчатой обивкой и купил такси?

— Не каждому такое урвать удается, — ответил я, не оборачиваясь.

Много чего она могла бы сказать, что я бы обернулся. Но к счастью для нас обоих, не сказала.

— Никому такое урвать не удается, Доллар.

Я помахал ей рукой со всей своей небрежностью.

— О, слаба вера моя. Погоди, вот услышишь, как ревет эта малышка. Там под капотом не меньше семи-восьми «лошадей».

— Береги себя, Бобби, — сказала она, когда я открыл дверь и сел в машину. — Я серьезно. Не шучу. Если сделаешь какую-нибудь глупость и погибнешь, я… я тебя прибью.

Это была самая лучшая из угроз, которые я слышал за последнее время.

ГЛАВА 28

ЧТО ПРОИСХОДИТ В ОКЕАНИИ?

— О'кей, — сказал я в рацию. — Мой ход. Остальные оставайтесь на местах и попытайтесь выглядеть странно.

Это была не шутка и не оскорбление. Мы находились в скульптурном парке позади Стэнфордского музея, а всякий, кто там бывал, знает, что там полно странных, очень странных скульптур.

Нащупав первую зацепку, я полез вверх по стене. Она была густо покрыта плющом, высохшим и без листьев, в это-то время года, но по горькому опыту я знал, что на такие средства можно полагаться только в экстремальной ситуации. Например, если неожиданно потребовалось выпрыгнуть из окна, сами понимаете. Так что я выбрал медленный и постепенный путь, благо кирпичная кладка способствовала этому Музей располагался в бывшем доме Стэнфордов, в глубине студгородка, и представлял собой то, что британцы любовно именуют «громадой». Британцам лучше знать, поскольку этот дом, построенный в начале 19-го века, был скопирован с другого, который до сих пор сохранился в Британии и носил имя какого-то герцога. Можете сами посмотреть в Сети. В любом случае, как и оригинал, этот дом представлял собой чудовищное нагромождение красного кирпича с башенками и прочей фигней. Нам надо было пробраться во вновь построенное крыло здания, которое, до перестройки, было конюшней, или чем-то в этом духе, но теперь стало просто длинным двухэтажным зданием со стеклянной крышей. Поскольку перестраивали его лет двадцать назад, то пробраться туда с крыши было проще через старое здание. Именно поэтому я лез вверх, цепляясь за кирпичи, аккуратно хватаясь пальцами и ставя ноги так, как будто я точно знал, что делаю.

Возникла непредвиденная трудность, когда водосточный желоб задрожал у меня под ногой, не вовремя, но я уже оперся животом о край стены и перевалился на крышу прежде, чем успел устроить шум. Мгновение лежал там, переводя дыхание. Потом вытащил из рюкзака веревочную лестницу, закрепил на краю крыши и скинул вниз своим товарищам, надеясь, что не случится сильного грохота. Ждать их не стал. Как только прошла дрожь в ногах, я начал потихоньку продвигаться по краю крыши, очень осторожно, поскольку идти приходилось по стеклянным панелям. Добравшись до главного здания, я встал и пошел (ладно, побежал), от одного дымохода к другому, пока не добрался до служебной двери.

Дверь была вполне современной, с массивным замком, который сложно было бы взломать, не создавая звуков боевых тренировок, но, по счастью, он был электронным, с кардридером.

— Кастет, это Бакс, — тихо сказал я в рацию. — Я у Двери Номер Один. Ты уже справился с сигнализацией?

— Да. Охранник только что вышел из Океании, идет вниз. У тебя карточка есть?

Уэнделл сидел в ужасающем «Плимуте» Клэренса, на стоянке главного конференц-зала, в паре сотен метров от нас, за деревьями. Сегодня там должен был читать лекцию академик с Восточного Побережья, известный своими оригинальными взглядами, поэтому на стоянке было много машин и людей. Они обеспечивали хорошую маскировку. Работающие в студгородке Стэнфорда полицейские не любили, когда люди находились на территории без уважительной причины.

Я достал карточку из кармана.

— Сейчас ею воспользуюсь.

Нам повезло, что музеи, даже самые лучшие, не уделяют вопросам безопасности такое же внимание, как, скажем, финансовые учреждения и правительственные лаборатории. Не то чтобы Стэнфордский музей искусств был особенно уязвим, просто стырить информацию у сотрудников музея намного проще, чем у ученых из НАСА. Так что моя карточка была просто дубликатом той, которая имелась у куратора музея. Она должна была не только открывать все замки с кардридерами, но и оставлять ложный след, сбивающий с толку, поскольку куратор сейчас вовсю занимался работой, помогая обустраивать новую экспозицию в отделении Северной Америки, в главном здании. Не слишком далеко от того места, где я находился. Я прокатил карточку через ридер. Загорелся огонек, и дверь открылась.

— Идеально, — сказал я. — Вхожу.

Должен признаться, если я и сомневался раньше насчет прошлой истории Уэнделла и его умений, то теперь оставил это. Он работал хорошо и качественно. Конечно, я еще не окончательно ему поверил, как я мог это сделать? Но я уже вышел на тот отрезок пути, когда приходилось некоторое принимать на веру. Если вы простите меня за такие слова в отношении деяний, включающих себя взлом, проникновение и разборки с могущественными ангелами и демонами. Уэнделл и остальные — все, что у меня есть. Без Сэма, который так и не перезвонил мне, у меня не было выбора, кроме как отправиться на операцию с тем, что есть. Кинуть жребий и надеяться на лучшее.

Спустя пару секунд меня догнали Оксана и Галина, а затем и Клэренс. Ведущая вниз лестница была металлической, изрядно грохотала, поэтому мы двигались медленно. Спустившись до конца, мне пришлось снова воспользоваться карточкой. Снова открылась дверь, и мы оказались в техническом коридоре, идущем по периметру отделения Северной Америки. Я предупредил остальных о том, что в паре десятков метров от нас работают сотрудники музея, и мы быстро миновали коридор. Прошли через еще две двери (одну из которых мне пришлось открывать по старинке, отмычками, потными пальцами и тихими ругательствами) и оказались на верхнем этаже Азиатского крыла здания. Чтобы добраться до следующей лестницы, надо было миновать отделение Океании и Тихоокеанского региона.

Место было препротивнейшее. Если вы считаете, что во всем Сан-Джудасе найдется хоть кто-то, кто спокойно будет расхаживать по музею в темноте, буду рад с таким познакомиться. В смысле, ладно вам, некоторые из моих лучших друзей — призраки, и я в Аду побывал. Тем не менее, признаюсь, что красться по музею в темноте, прерываемой лишь небольшими пятнами лунного света, проникающими снаружи, между устрашающими церемониальными масками из Меланезии и полноразмерными фетишами культа предков из Новой Гвинеи, с волосами и зубами умерших людей, было несколько тревожно. Типа того, что я живо представлял себе, как все это оживает в ночи, будто в аттракционе «Маленький Мир», как все эти фигурки начинают перешептываться о том, с каким удовольствием они бы замучили и убили всех этих орущих детишек и ухмыляющихся взрослых, сидящих в лодках.

Коллекция на верхнем этаже этого здания также напомнила мне, к моему неудовольствию, «Айлендерс-Холл», где я не так давно провел интереснейшую ночь, наполненную насилием, кровью и воплями. Оставалось надеяться, что это не дурное знамение.

Кстати, одни из самых отвратительных экспонатов музея были собраны лично Элизабет Этелл Стэнфорд, так что можете догадаться, какие у нее были вкусы.

Не поймите меня неправильно. Я ничего не имею против культуры Океании, но когда на каждом повороте ты сталкиваешься с выпученными злобными глазами и зубами, взятыми у мертвеца, возникает стойкое желание того, чтобы все то, что происходит в Океании, там и оставалось.

Я поглядел на часы. Если все пойдет по программе, у нас еще добрых десять минут до того, как охранник завершит обход на нижних этажах. Мы хотели забраться внутрь как можно скорее после его ухода, поскольку было необходимо обследовать эту часть музея. Столпившись у лестницы, мы дождались сигнала Уэнделла о том, что можно идти. Друг Клэренса подобрал отличную аппаратуру связи, ту, которую Орбан взял у наркодилера в оплату за бронированный автомобиль, из-за небольших текущих проблем на рынке крэка. У Галины и Оксаны за плечами были баки. Галина вооружилась старым русским огнеметом, а Оксана — промышленным распылителем, заправленным раствором нитрата серебра. Женщины также взяли инфракрасные очки, которые мне и Клэренсу не были нужны, поскольку зрение ангела превосходит человеческое и прекрасно работает в темноте без технических приспособлений. Глядя на все то, чем мы запаслись, — штурмовое оружие с глушителями, мотки веревок, крюки и монтировки, можно было бы подумать, что мы отправились на штурм цитадели «Аль-Каиды» в горах Спин Гар, а не сидели рядом с манекеном, облаченным в величественное одеяние из перьев райской птицы. Накидка действительно выглядела великолепно, и я даже пожалел, что темнота мешает моему ангельскому зрению разглядеть все ее оттенки.

Когда Уэнделл наконец дал команду двигаться, мы быстро спустились по ступеням. Подождали внизу, ожидая следующего сигнала. Мы оказались в Тихоокеанском секторе Азиатского отделения музея (спланированного по географическому принципу). Предстояло миновать Японию, Китай, Корею и Юго-Восточную Азию прежде, чем мы попали бы в сектор Западной Азии, туда, где Эди ощутила наибольшую интенсивность энергии. Интересно, где же спрятан рог? Что, если он запрятан в крохотном тайнике, как у контрабандистов? Что, если он спрятан внутри чего-то более крупного? Знают ли об этом распорядители музея? Это должна была быть поистине хитрая проделка, найти место, достаточное, чтобы спрятать нечто важное, да так, чтобы никто об этом не знал. Хотя откуда нам знать, как далеко простираются способности архангелов по контролю человеческого сознания?

Мы плотной группой быстро миновали витрины с терракотовыми статуэтками из Танагры и китайскими позолоченными изделиями. Я бегло поглядывал на витрины, не ожидая увидеть что-то полезное — даже самый безумный и отчаявшийся ангел Небес подумает дважды, прежде чем прятать рог демона у всех на виду, а Энаита долгое время играла на крупных ролях в таких местах, которые заставили бы Запретный Город выглядеть, как Улица Сезам.

— Мы почти дошли, Кастет, — прошептал я в рацию, когда мы добрались до сектора Западной Азии. — Слышишь меня, прием? Где охранники?

— Пока не знаю, — послышался ответ. — Но в вашем крыле движения нет. Бакс, выступайте.

Что ж, я не большой любитель музеев, для начала, а еще мы пришли сюда с недобрыми намерениями, посреди ночи (и в полутьме), под угрозой возмездия разгневанных ангелов, но, даже несмотря на это, я скажу, что персидская экспозиция была прекрасна. Большинство экспонатов относились к периоду расцвета империи, случившемуся две с половиной тысячи лет назад. Роги для вина, выполненные в форме бычьих, великолепные ковры с серебряным и золотым узором по шелку, сложным, будто музыкальные узоры Джона Колтрейна, воплощенные в математическую абстракцию, такие замысловатые, что хотелось остановиться и получше их разглядеть. Но времени на это не было, в чем состояла самая большая из наших проблем. Я начал беспокоиться.

Что если рог здесь есть, но вместо того, чтобы спрятать его в сейф в кабинете, Энаита действительно замаскировала его внутри одного из экспонатов, на виду? Этих экспонатов тут сотни, только в этой части музея, построенной на ее пожертвования, и половина из них вполне подходит размером для того, чтобы спрятать в них предмет такого размера. Даже если я ограничу круг поисков предметами, похожими на рог, их все равно окажется много — рогов животных, рогов для вина, охотничьих рогов, рогов на изображениях демонов! Что мне было делать, украсть их все, уникальных предметов старины на миллионы и миллионы долларов, притащить домой и вскрывать по одному, на случай, если в каком-то из них спрятан рог Элигора?

Еще хуже, если Энаита спрятала его этажом ниже, в Длинном Доме ирокезов, в отделении Северной Америки. Или в карман куртки капитана китобойного судна из Бостона. Жаль, что нельзя было взять с собой Эди Парментер, чтобы искать его, но для меня было достаточно того, что я подверг опасности вооруженных амазонок, не то что безоружную школьницу. Нет, единственной нашей надеждой было найти какой-нибудь скрытый сейф или хранилище и забраться туда. Именно это мы и намеревались сделать. Поскольку было лишь вопросом времени, когда кто-нибудь из охраны поведет себя неожиданно, кто-нибудь из кураторов вспомнит, что забыл какую-нибудь вещь в этом крыле музея, например — степлер рядом с корзинами из Таиланда. Или сам Ангел Дождя решит заявиться сюда среди ночи, поглядеть, хорошо ли используют ее деньги. Это же будет просто идеально, правда?

С этой мыслью я увидел прямо перед собой изображение Энаиты.

Признаюсь, что даже несмотря на то, что я сразу понял, что это мозаика, набранная из цветного стекла и полудрагоценных камней, сердце дрогнуло так, что я едва не почувствовал вкус крови во рту.

Панель, на которой висело изображение, выполненное по мягкой штукатурке и закрытое прозрачным экраном из стекла или крепкого пластика, стояла у одной из боковых стен, в самом конце персидской экспозиции сектора Западной Азии. Богиня была изображена в короне и с крыльями, а по бокам от нее были изображены два свирепых льва. Табличка гласила, что мозаика относится к третьему веку и ранее располагалась во дворце Бишапур. Не было написано, что это Энаита, но я сразу узнал противницу. Странная улыбка на мозаичном лице, безмятежный взгляд той, кто на три-четыре шага впереди любого, кто осмелится хотя бы попытаться ее свергнуть. Такого, например, как я.

Клэренс, Галина и Оксана тихо крались через выставочный зал, проверяя стены дефектоскопом, способным обнаружить скрытые полости. Виднелись пара дверей, пара коридоров, ведущие в общественные туалеты и к пожарному оборудованию. Небольшая дверь, ведущая в кабинет куратора. Я прокатил карточку и зашел внутрь. Проверил все стены на предмет тайников и потайных дверей, но не нашел ничего подозрительного. Обыскивая стол и полки, даже ничего не опрокинул.

Когда я вышел обратно в зал, у меня в микронаушнике щелкнуло.

— Бакс, это Кастет, прием.

— Кастет, прием.

— Что-то… что-то странное происходит.

Голос у Уэнделла был спокойный, но напряженный, и мне это не понравилось. В нем было дрожание голоса человека, который пытается все сдержать, когда все уже готово развалиться.

— Охранник над вами, как понял? Думаю, охранник. В экспозиции Океании.

— Блин.

Мы проработали план на случай таких осложнений, могло быть и хуже.

— Немного рановато, но мы можем спрятаться…

— Нет. Слушай. Он готов.

— Что? Кастет, повтори. Ты сказал «готов»? Что это значит?

— Лежит на полу. Я на него смотрю, вижу только нижнюю половину тела. Лежит на полу рядом с лестницей, по которой вы вошли. Это вы сделали?

— Что, охранника по голове стукнули? Нет, блин. Ты уверен, что это не тень или что-нибудь еще?

— Бакс, он готов, по-моему, я кровь вижу. Большую лужу, которая увеличивается. Пора сворачиваться.

— Блин. Принял.

Выключив рацию, я бросился за Клэренсом и Оксаной, которые были в дальнем конце экспозиции. Махнул рукой Галине, чтобы шла за мной, но, оглянувшись, увидел, что она продолжает глядеть на мозаику с изображением Энаиты. Я знал, что она ненавидит эту бессмертную суку, но сейчас было самое неподходящее время предаваться этому. Я бросился обратно, к ней.

— У нас проблема, — прошептал я. — Нам надо сматываться отсюда.

— Что-то не так с этой картиной, — сказала Галина, будто не слыша меня. Сняла инфракрасные очки, поглядела на мозаику больше трех метров высотой, снова надела очки.

— Большая холодная зона, в самой середине.

— Сейчас нет времени, — сказал я. — Надо пробираться к выходу. Возможно, нам придется пробиваться к выходу.

Галина шагнула вперед, все так же не обращая на меня внимания, и начала водить пальцами по стеклу, так высоко, как только могла дотянуться, а потом вниз, до самого пола. Зашла с другой стороны и сделала то же самое. И, видимо, коснулась чего-то скрытого, поскольку Энаита внезапно взлетела.

Да, по крайней мере, так это выглядело, будто богиня Энаита и ее большие кошки-спутники поднялись в воздух. И поднимались, пока не оказались метрах в двух над полом, открыв нашим взглядам дверь, спрятанную за мозаикой. Там тоже был кардридер, но я был уверен, что несчастный слизняк-куратор, чью карточку мы скопировали, вряд ли знал об этой двери и уж тем более не имел права открывать ее. Я несколько раз провел карточкой через ридер. И оказался прав. Ничего не произошло.

К нам подошли Клэренс и Оксана.

— Что происходит? — спросил Клэренс.

— Непредвиденная ситуация и безумие, мать их так, — тихо сказал я. — Уэнделл говорит, что этажом ниже кто-то завалил охранника и что он вроде бы видит кровь. Погляди, что Галина нашла.

— Это?..

— Это оказалось за мозаикой. Ты как думаешь? Что до меня, я считаю, что времени у нас ноль, но мы тут, и я не могу просто так уйти. Как бы нам открыть эту дверь?

Я включил рацию и доложил Уэнделлу о том, что мы нашли.

— Больше ничего нового насчет охранника? — спросил я.

— Ничего. Он так и не шевелится. У меня очень скверное предчувствие, Бакс.

— У меня тоже, Кастет, но я принял решение, как командир. Что бы ни случилось с охранником, этого еще никто не заметил. Ты продолжаешь крутить по кругу изображение в мониторы?

— Да, но, возможно, именно поэтому он и пришел. Люди со временем замечают, что ничто не движется…

— Никаких предложений, как эту дверь открыть? У тебя там в запасе нет волшебных паролей?

— Нет. И я бы посоветовал не трогать это. Мы всегда сможем вернуться.

— Я так не думаю. Прежде все дерьмо встанет дыбом в моем мире, вместе со мной. Бакс, конец связи.

— Это вроде гордиева узла, — сказал я остальным.

— Вроде чего? — спросила Оксана.

— Лекция по истории — потом. Сейчас — решаем проблему, — ответил я.

Достал новенький «Глок» с глушителем и разнес кардридер к чертям специальными пулями, которые продал мне Орбан вместе с глушителем. Дозвуковые пули бьют очень тихо, вряд ли кто-то что-то услышал за пределами зала. Сунув пальцы в дымящиеся обломки, я начал выдирать куски, а потом, схватив монтировку, которая была прицеплена к станку рюкзака Клэренса, принялся ломать дверь со всей своей немаленькой силой.

Клэренс перепугался. Пули сработали тихо, а вот монтировка создавала такие звуки, будто самый гигантский в мире суслик грызет металлические овощи металлическими зубами.

— Я думал, мы уходим отсюда, Бобби… блин, я думал, мы не будем творить здесь такое!

Он действительно перепугался, даже выругаться нормально не мог.

— Планы изменились, друг мой.

Не знаю, что именно я сделал, но внутри замка что-то сместилось, и дверь открылась, сдвинувшись в сторону сантиметров на пятнадцать — двадцать, и изнутри потянуло прохладным воздухом, как из кондиционера. Ничего удивительного, что Галина разглядела холодную зону на мозаике через инфракрасные очки. Вставив руки в щель, я потянул. Спустя мгновение до Клэренса дошло, что я никуда не уйду, пока не открою дверь, и он взялся помогать. Вдвоем мы с трудом сдвинули дверь, преодолевая инерцию механизма.

За дверью оказалась темная лестница. Я спустился и, как только я оказался на нижней ступени, над моей головой загорелся свет. Передо мной была еще одна дверь, деревянная и безо всякой электронной чертовщины. Неужели все так просто? Я дернул ручку и толкнул дверь. Она открылась, и за ней тоже зажегся свет. В наушнике что-то затрещало и захрустело, но я не понял ни слова из сказанного Уэнделлом.

Я успел оглядеться в течение секунд пяти, когда Оксана, которая была ближе всех ко мне, на лестнице, обратилась ко мне.

— Бобби…

— Секунду, — ответил я. — Мы вошли.

— Бобби.

Это уже был голос Клэренса, с основного этажа, у начала лестницы.

— Думаю, тебе действительно лучше вернуться сюда.

— Дай мне…

— Быстро!

Я никогда не слышал, чтобы он так говорил. Ринулся по лестнице, доставая только что убранный в карман пистолет и отталкивая Оксану. И в изумлении остановился под повисшей над дверью мозаикой.

Весь пол выставочного зала Западной Азии был покрыт Детьми Кошмара. Десятки «щенков свастики», мерзкие и волосатые, бежали в нашу сторону, перелезая через экспонаты так, будто они были муравьями-легионерами, а мы были сделаны из сахара.

— Это плохо, — только и смог сказать я. Совершенно не в своем стиле. В следующий раз, когда меня соберутся сожрать посреди музея ночью пара сотен паукообразных чудовищ с детскими пальчиками на концах лап, попытаюсь сказать что-то другое.

И еще. Когда их стало много, то мы услышали, как Дети дышат. Они тихо шипели, будто ядовитый газ выходил из вентиляционных отверстий в концлагере Берген-Бельзен.

ГЛАВА 29

ИМПРОВИЗАЦИЯ

— Оксана! — заорал я. Конечно, предполагалось, что я должен называть всех кодовыми именами, но в горячке боя, когда на нас неслись пауки, думаю, это простительно. — Давай быстрее, поливай эту хрень!

Первый выброс раствора нитрата серебра полетел неровными брызгами, но результат проявился мгновенно. Ближайшие к нам Дети Кошмара вспыхнули огнем, будто оригами в загоревшемся на плите масле, и воздух внезапно наполнился тончайшим завыванием, будто одновременно заработали десятки бормашин. Но, к сожалению, «щенки свастики» оказались либо слишком примитивны, либо слишком грубы, и вид горящих собратьев не остановил их. Остальные прибывали, обегая лопающиеся тела тех, которые попали под аэрозоль.

Я не рассчитывал снова встретиться с этими мелкими ублюдками, но хотел быть готовым к неожиданностям, и человеческим, и иным, поэтому и запасся аэрозолем с серебром. В течение считаных секунд после того, как первая волна наступавших превратилась в грязные лужи, наполненные волосами и корчащимися пальцами (источающими такой мерзкий запах, что он был нов и неожидан даже для меня, побывавшего в Аду), я уже выхватил мачете и ринулся вперед. Я сэкономил, попросив Орбана покрыть серебром только режущие кромки, но этого оказалось вполне достаточно. Каждый раз, когда мне удавалось рубануть тварь, она падала, разлетаясь на части, загораясь и корчась. Даже попадание по одной из лап прекрасно выводило из строя этот мелкий ужас.

Клэренс тоже выхватил мачете, и вдвоем мы расчистили пространство у выхода с лестницы. Однако армия пауков казалась бесконечной. Оксана бегала вдоль стены, так, чтобы брызгать набегающих тварей по фронту. Эффект был такой же, как от напалма, но я понимал, что она не сможет делать это вечно. Даже если распылитель не забьется, емкость бака ограниченна, да и раствор нитрата серебра оказался чертовски тяжелым. Оставалось лишь надеяться, что их не станет еще больше.

Рубя наотмашь мерзких безликих тварей перед собой, я вдруг почувствовал, как крохотные пальцы вцепились мне в ногу. Опустив руку, я схватил ближайшего мохнатого паука и срубил его с ноги, будто морскую звезду с камня, и выбросил подальше. Но это занятие оказалось бесполезным, поскольку, пока я срубал следующего, сзади в мои ноги вцепились еще несколько. А еще через пару секунд я почувствовал, как крохотные мерзкие пальцы вцепились мне в шею.

Я парень не брезгливый, как вы уже могли понять, и не истеричный, но напор орды этих тварей привел меня в состояние, близкое к такому, когда вопят и бегают кругами. Но от страха меня отвлек большой плевок пламени, полетевший в основную массу пауков. Они почернели и съежились, снова издав хор нечеловечески тонких воплей, от которых заломило череп.

— Галина, нет! Побереги заряд! — заорал я. Мы еще не были в смертельной опасности, на самом деле, пока что, да и я не хотел, чтобы включились системы пожаротушения, в силу самых разных причин, не самой последней из которых было то, что здесь находились бесценные произведения искусства. А еще я не знал, отключил Уэнделл систему пожарной сигнализации или нет.

К этому времени из распылителя Оксаны вылетали лишь редкие брызги раствора нитрата серебра. А Дети Кошмара все прибывали. Хотя я уже видел конец их рядам, и был почти уверен, что мы сможем сдержать их настолько, чтобы вырваться из музея. Безусловно, возникали некоторые вопросы. В первую очередь, почему здесь оказались эти ползучие твари? Неужели Энаита их тоже использует? И единственная ли они наша проблема?

Я все так же изображал из себя Конана-Варвара с Нимбом, рубя направо и налево серебряным мечом, как вдруг услышал душераздирающий скрежет над головой, заглушающий крики моих друзей и вопли «щенков свастики», подобные скрежету варящихся омаров. Даже не осмелился поглядеть вверх, да этого и не потребовалось, поскольку спустя три секунды сотни килограммов живого черничного джема проломились через вентиляцию и выпали на меня из потолочного короба.

— Птичий жук! — заорала Оксана.

Дергаясь и свисая с меня, резиноподобная масса выбросила в сторону конечность и отбросила его в сторону. Он поскользнулся и врезался в витрину со звуком разорвавшейся гранаты. Во все стороны полетели осколки стекла и бесценные древние безделушки. Корчась под массой, которая состояла, минимум, из двух багберов, я увидел, как из вентиляции ползут новые комья. Можете припомнить, что всего одна такая тварь едва не прибила меня, а теперь дело шло к тому, что высаживался десант не меньше чем в полдюжины. Оксана щедро полила новых гостей раствором, но их блестящие бока лишь слегка вмялись и подгорели. Один из свисающих с потолка слиземонстров качнулся, словно маятник, и ударил ее. Хотя он и не попал точно, но сбил ее с ног, и она кувырком полетела в сторону. Ударившись в витрину Азиатского отделения, в котором хранилась буддийская танка, она лежала и не двигалась. Явно потеряла сознание, но поза ее была такой, будто она простерлась у ног Будды. Ага, Жизнь есть Страдание, подумал я. Стоп. Хватит уже. Оксана не ангел, и ей не предоставят новое тело взамен. Оставалось молиться, чтобы она не была слишком серьезно ранена.

Багберы не являются созданиями Ада, это я узнал после первой встречи, они более древние и странные. Их можно вызвать и заставить работать, как делают некоторые демоны и призраки, но сами по себе они безмозглые. Безотказные, но ограниченные, не особенно пытающиеся сожрать того, кто их вызвал. В среднем багбер весит примерно столько же, сколько обычный медведь, но на этом сходство заканчивается. Он состоит из чего-то тяжелого и мягкого, как желе, и это вещество может растягиваться, рваться и соединяться снова. Пытаться бороться с ним все равно, что пытаться голыми руками порвать автомобильную покрышку.

Уже слышу ваш вопрос: значит, они, как удавы? Блин, хорошо бы, если бы так.

Знаете, самое худшее, что багберы могут делать твердой часть себя, как я уже успел узнать, спасая свою жизнь в кабине почившего «Датсуна 510». Слизистая ротовая дыра внезапно обретает острые зазубренные края, а мягкая рука без пальцев отращивает когти. Единственное, как можно это распознать, — по цвету, отвердевшая часть меняет его с сине-черного на лилово-белый. Но даже если вам удалось отрубить отвердевшие части, они просто превращаются обратно в черное резиноподобное вещество и прирастают обратно к организму. Так что даже в такой экстремальной ситуации, как сейчас, я не собирался тратить на них пули.

Итак, доклад с поля боя от Генерала Доллара. Одна амазонка без сознания, Клэренс вышел из боя, как минимум, в данный момент, Галина со своим огнетушителем где-то в темноте, позади меня, отмахивается от тварей серебряным клинком. Что оставляло меня наедине с двумя багберами размером с подрощенных бегемотов, плюс куча желе на подходе. Ближайшая к лицу конечность стала твердой и зубастой, как минога, и обрастила себя снаружи бледно-лиловыми шипами, будто гигантский резиновый морской еж, а другая конечность обвила мою грудь, не давая дышать. Развернув мачете, я попытался ее срезать, что было столь же просто, как срезать с себя засохшую жевательную резинку, которая тебя ненавидит и пытается сделать тебе больно. Наконец щупальце отвалилось. Шатаясь, я сделал пару шагов назад, отмахиваясь мачете от других щупалец, протянувшихся ко мне. Дети Кошмара все так же наступали, но я был в состоянии разбираться лишь с одним диким ужасом за раз.

Можно замедлить багберов, рубя их на куски, но со временем они снова соберутся в целое. Огонь на них действует, но Орбан несколько раз мне напомнил, что огнемет Галины в состоянии сделать не более трех нормальных выстрелов, а один она уже сделала.

Когда я разрубил часть багбера, пытавшуюся откусить мне голову, своим мачете, возникло странное ощущение. Я едва себе нос не отрубил, но вовремя повернул лезвие. Причинил твари достаточный вред, так что она отпала от меня и плюхнулась на пол, снова начиная собираться.

Я отступил ближе к Галине, чтобы мы могли прикрывать друг друга обороняясь. Клэренс (который, судя по всему, изрядно пострадал) пришел в себя и, хотя он хромал и у него текла кровь из резаных ран, подхватил потерявшую сознание Оксану и пробивался к нам, прорубаясь через ряды «щенков свастики» и багберов. Мы встали спина к спине, подняв мачете. Мгновение это выглядело так, будто наступила ничья, хотя, конечно же, мы проигрывали. С потолка стекли и вывалились на пол еще три или четыре багбера. Затем они приподнялись на ложноножках, будто превратившись в огромные безволосые подобия Детей Кошмара. Все превращалось в веселую вечеринку злобного желе, и ситуация мне совсем не нравилась.

— Побереги выстрелы, Галина, — сказал я, прицеливаясь.

— Почему? Они убьют нас!

— Просто поверь. Это единственное, что работает, как мы знаем. Нам понадобится огнемет, когда придется пробиваться к выходу.

— Пробиваться к выходу! — хрипло, на грани нервного срыва, крикнул Клэренс. Неудивительно, когда на тебя нападает куча сверхъестественных тварей. — Если таковой есть.

— Погоди, Гаррисон. Клинки у нас пока есть. А еще куча серебряных пуль, у меня и у вас. Скажу, когда надо будет стрелять.

И в этот момент ближайшие к нам багберы внезапно поднялись, будто кобры, разделяя на части верх себя, и бросились вперед, будто куча гигантских разъяренных гусениц. Я принялся рубить их мачете, но это было все равно, что пытаться остановить морскую волну, состоящую из замазки. Разрубаешь один кусок, но лезвие застревает в следующем или через один. Серебро им вредило, но не убивало, как Детей Кошмара.

Мы отступали, и они начали прижимать нас к стене. Я схватил ближайший предмет, способный сойти за щит, это оказался кусок сломанной китайской ширмы, и попытался наступать, оттесняя тварей, чтобы освободить проход. Но, хотя этот щит и не давал ближайшим тварям вцепиться мне в лицо, он был слишком хрупок и неудобен. Один из багберов просто сдвинулся назад, а затем начал перетекать через край, как осьминог, вытаскивающий краба из норы. Чудовище обрушило на меня уже почти весь свой вес, я отпустил щит и отступил. Спустя пару секунд ширма сломалась и исчезла под массой взбесившегося желе.

(Если кому-то нужна слегка поврежденная антикварная ширма, свяжитесь с дирекцией музея. Следы слизи багберов помогут вам скинуть цену.)

И тогда, когда волна черно-лиловой смерти уже поднялась так высоко, что я готов был позволить Галине купить нам еще пару секунд жизни (поскольку перед непосредственной угрозой смерти длительное планирование отступает на второй план), окружавшие нас багберы вдруг покрылись вспышками пламени и небольших взрывов, от которых они стали разваливаться на части. Падая, эти части продолжали гореть. Бескостные издали ужасающий низкий стон, разрываемые на части этими взрывами, от этого стона у меня заломило зубы и кости, и я увидел человеческую фигуру, бегущую к нам сквозь дымящиеся и колеблющиеся комки слизи. На нашем спасителе было потрепанное пальто, в его руках был большой пистолет с большим глушителем. Не просто большой, огромный. В смысле, такой, что увидишь только в настоящем порнографическом фильме.

Признаюсь, я изумился.

— Сэм? Какого?..

— Сэм! — заорал Клэренс, будто мальчишка из Младшей Лиги, увидевший на трибуне папочку.

Мой приятель перепрыгнул через пузырящуюся массу. Прыгающий Сэм походил на носорога, которому вздумалось летать, но, должен признать, прыгнул он очень неплохо, хоть и не слишком хорошо приземлился.

— Разговоры потом, — сказал он, поскальзываясь и падая рядом со мной, едва не сбив меня с ног. Уродливое резиноподобное щупальце все еще держало меня за ногу, и я был занят, срубая его, пока обладатель щупальца не схватил меня за более интимные части.

— У меня этих разрывных только одна обойма осталась, — сказал Сэм, с трудом дыша и подымаясь на ноги. — Знал бы, что ты бьешься с такими долбаными тварями, купил бы себе хрень с круглым магазином.

Наконец освободившись, я достал запасной нож, огромный старый «боуи», и отдал Сэму. Боже, так здорово было его увидеть, даже если это означало, что злобная слизь сожрет нас обоих.

— Серебро на лезвии. По паукам отлично, но по желе — плоховато. Постреляй по ним еще немного, когда будешь готов, чтобы нам выбраться.

— Я же тебе говорил, что попытаюсь прибыть на твой праздник, — сказал он.

Даже посреди всего этого кошмара я разозлился.

— Ни хрена ты не попытался! Я тебе сотню сообщений оставил.

— Я не тебе говорил, а мальчишке.

— Спасибочки, — сказал Клэренс.

Я решил оставить разговор на потом.

— Поджигай их! — крикнул я, наклоняясь, чтобы подхватить Оксану, которая все так же была без сознания, если не хуже. Отстегнул пустой бак из-под нитрата серебра и поднял ее. Когда я закинул ее на плечо, она застонала от боли. Значит, все-таки жива.

— Уматываем отсюда.

Сэм наставил «Глок» на самое тонкое место уродливой стены, вздымающейся перед нами. Не знаю, что у него за глушитель, но для штуки, выглядящей так, будто она заказана по почте из магазина аксессуаров Большого Джима Стила, работал он отлично. Стоя вплотную, я едва слышал звук выстрелов, зато хорошо видел их результат. И он мне нравился. Вонзаясь в желатиновых чудовищ, пули взрывались и рвали тварей на части. Некоторые пробивали их навылет, не взорвавшись, но взрывались, попав в следующих. Горящее желе полетело во все стороны, в том числе и на Детей Кошмара, которые спешно побежали прочь.

Я повел всех к ближайшему выходу, по минному полю из корчащихся ошметков рук и дрожащего желе, которое пыталось собраться воедино, даже продолжая гореть. Сохранять в тайне наше вторжение уже не было смысла, но я все еще надеялся выбраться втихую, не вызвав срабатывания сигнализации, просто, чтобы облегчить отступление. Мне не хотелось пробиваться с боем до самого верха. В пистолете оставались пули, и если дойдет до худшего, то придется просто выбраться через окно первого этажа.

Мы миновали едва половину зала, когда «Глок» Сэма защелкал. Нас преследовали несколько багберов, перекатываясь по полу, будто морские слоны, и ковыляя на псевдоногах, будто черепахи-мутанты, широкие и приземистые. Оставшиеся Дети Кошмара тоже собрались в кучу, в дальнем конце, перекрывая выходы. Я лишь надеялся, что огнемета у Галины хватит на то, чтобы пробиться, но от двери нас отделял еще короткий коридор, и я не был уверен, что мы сможем пробиться, даже если у нас будет столько горючего, сколько хватило бы, чтобы спалить весь музей. Стрелял перед собой, пытаясь расчистить дорогу, но пули с серебряными наконечниками плохо действовали на такую массу тварей. Жаль, что я не обзавелся такими же разрывными, как у Сэма.

«Щенки свастики» начали прыгать на нас с потолка, будто гигантские тропические пауки. Когда один свалился Галине в щель между спиной и баком огнемета, она вскрикнула.

Другими словами, дела были совсем дерьмовые.

И тут из темноты вышли три человеческие фигуры, там, куда мы направлялись, по другую сторону от багберов и кучи Детей Кошмара. У них в руках было оружие — большие штурмовые винтовки, и они наставили их на нас.

Я бросил Оксану, чтобы освободить руки.

— Бросайте оружие, — сказал рослый, наставляя ствол не на меня, а на Галину. Это был мой друг-неонацист из Норвегии, Бальдур фон Урук фон Хреноголовый, в черном костюме «коммандос» и с массивным медальоном на груди. В сочетании с закрытым на горле костюмом это делало его похожим на черного громилу из какого-нибудь старого фильма. Значит, ублюдок ждал, пока твари, управлять которыми его научил Ситри, сделают грязную работу, и он сможет безопасно воспользоваться результатом. Жаль, что я его там не убил, в их убогой нацистской лавочке.

— Бросай сейчас же, Роберт Доллар, и не пытайся снова исчезнуть, иначе убью твою подругу.

С ним были двое его подручных, Тимон и Пумба, в таких же костюмах доморощенных штурмовиков. Они выглядели такими возбужденными, будто готовы были обоссаться от радости, но стволы их винтовок не дергались, и я понимал, что они с легкостью нас уложат. Из темноты вышли еще четверо или пятеро штурмовиков «Черного Солнца», тоже со штурмовыми винтовками. В сумме не меньше полудюжины, и оружие у них было куда лучше нашего.

Я не хотел рисковать жизнью Галины только ради самоутверждения этого дешевого поклонника Гитлера. Медленно выставил вперед свой «Глок», так, чтобы он видел, и бросил в сторону.

— И меч тоже. Все вы. Бросайте оружие.

Бросив мачете, я откинул его ногой в сторону. Сэм, Клэренс и Галина сделали то же самое. Я надеялся, что фон Варенменш не приметит огнемета, но он заставил ее снять и его. Тимон оттащил огнемет в сторону и вместе с Пумбой принялся рассматривать его, как ребенок видеоприставку, о которой слышал, но которой никогда не видел.

— А теперь рог, мистер Доллар, — сказал фон Варенменш.

— Я же говорил, у меня его нет.

— Мы все равно вас обыщем.

Он кивнул Пумбе. Тот не пошел ко мне, но схватил Галину и швырнул в сторону фон Варенменша, который тут же приставил дуло к ее голове.

— Не надо умничать, мистер Доллар.

— Сам знаешь, ничего поделать не могу, — ответил я, когда Пумба двинулся ко мне, чтобы обыскать. — Это в моей натуре.

Заставил меня снять рюкзак, ногой толкнул его к Тимону, чтобы тот проверил его. Тимон тут же нашел мой запасной револьвер и сунул в карман, ублюдок. Револьвер калибра.38 пробыл у меня очень долго, и мысль о том, что какой-то панк-фашист будет теперь с ним ходить, возмутила меня не меньше, чем все остальное. Обыскав меня, Тимон нашел пару запасных ножей и обоймы, как и стержень, вшитый в рукав. Вспоров рукав ножом, он вытащил его и помахал перед остальными, будто нашел слиток золота.

— О как! — заявил Тимон, найдя последнее мое оружие, бритвенное лезвие в каблуке. — Этот парень наперед обо всем подумал.

Видимо, на этот раз они решили не оставлять без внимания мою обувь.

— Плохо, что вы этого не сделали, — сказал я. — Иначе вы бы не совершили столько преступлений и не продали свои бессмертные души просто ради того, чтобы заниматься своей нацистской ерундой.

— Нацисты были любителями, пусть и с правильными целями, — заявил Бальдур. — Наши цели выше. Но я не стану тебе этого объяснять. Где ты спрятал рог?

— Мы его не прятали. У нас его и не было.

— Правда? Мы дали тебе мало времени, чтобы его найти? Вы удручающе медлительны, мистер Доллар.

Он долго глядел на меня. Взгляд его был холоден и проницателен. Встретив такого в толпе, вы бы и не обратили внимания, разве что на рост, но я видел его не в первый раз и понимал, что за этим хладнокровием скрывается настоящее безумие.

— Тогда вы найдете его сейчас, поскольку мне известно, что вы пришли сюда именно за ним.

Он поглядел на дверь под мозаикой, ведущую на потайную лестницу.

— Что там такое? Этого нет на плане помещения.

Мне стало тошно. Этот ублюдок знал о наших планах почти все.

— Ничего, — ответил я. — Офис. Мы там ничего не нашли.

— Что ж, тогда поищите еще раз, мистер Доллар, не возражаете? — сказал он. — Поскольку мы очень желаем — так сказать — найти этот предмет. У нас есть покупатель, который заплатит тем, что куда лучше денег. Могуществом.

— А что, если мы не согласимся?

— Тогда вы будете смотреть, как мы будем убивать ваших товарищей, одного за другим, начиная с женщин. Сами понимаете, мистер Доллар, я кое-что про вас знаю. Знаю, кто вы такой. Интересно, все ли ваши товарищи имеют такое же необычное происхождение? Думаю, нет. И думаю, вам будет болезненно смотреть, как их пристрелят по одному. Так что рекомендую приниматься за дело.

Я лихорадочно размышлял, думая, как можно их задержать, сбить с толку, отвлечь, хоть ненадолго, чтобы нам удалось сбежать. Но в голову ничего не пришло. Ноль. Именно столько у нас было шансов.

— Хорошо, — сказал я. — Ты главный. Пока что.

— О, намного дольше.

Он рассмеялся самодовольно, но ствол винтовки не сдвинулся от головы Галины.

ГЛАВА 30

СМЕРТЬ ОТ ФАРФОРА

Фон Варенменш и его подручные подвели нас к лестнице, ведущей в тайный кабинет Доньи Сепанты. Ублюдки уже некоторое время за нами следили, это стало очевидно, вернее, по всей вероятности, это делали их демонические прислужники. Предметный урок на тему могущества, получаемого в обмен на продажу души. Они воззвали к Принцу Ситри, сопернику Элигора, и получили из глубин Ада все необходимое. Любой выскочка-панк становится опасным, когда у него в руках оружие, любой, получивший поддержку из Ада, становится чудовищем. И мы оказались в лапах таких чудовищ.

— И что вам хорошего с того, что вы получите этот рог? — спросил я Бальдура фон Варенменша. Плевать мне было, какой у него план, конечно же, я просто хотел потянуть время. Полдюжины парней держали нас на прицеле, но все ублюдки очень любят поговорить о себе самих.

— Вам не понять, — ответил он. — Вы мыслите мелко-о женщинах, боссе, работе…

— Я годами уже не задумывался о своей работе, фон Белохлебофф. Только ушлепок считает ушлепками всех остальных.

— Ограниченные всегда считают себя мерилом. Не могут понять тех, кто мыслит о большем, стремится к большему…

Пусть болтает, пусть считает, что делает этим из себя могучего человека, «которому суждено править миром». Я оказался достаточно близко к Сэму, чтобы прошептать, так тихо, как могут услышать только уши ангела.

— У тебя все еще при себе та сверкающая штука? — спросил я тишайшим голосом ученика на задней парте. — Та, которую ты надевал, чтобы творить всякое?

— Перчатка?

Сэм называл ее Перчаткой Господа. Энаита дала ему ее, чтобы выполнять работу во имя Третьего Пути.

— Да, но я не думаю, что это хорошая мысль…

— Мне сейчас плевать, какие мысли плохие, какие хорошие, — прошептал я. — Потому что как только мы окажемся внизу это место станет нашей могилой. Они с нами покончат — тра-та-та.

— Нет, говорю тебе, Би, это плохая мысль! — ответил Сэм, уже не шепотом.

— Плевать! Сделай что-нибудь!

— …вижу, что вы даже не слушаете, — сказал фон Варенменш. — Думаете, что смогли отвлечь меня и обдумать свой план. Спускайтесь вниз, мистер Доллар. Один. Если через две минуты не принесете рог, один из ваших товарищей умрет.

Он усмехнулся.

— На мой выбор. Вероятно, одна из девушек.

— Трахни ты сам себя, выблядок норвежский! — крикнула Галина, что, как я понимал, не способствовало смягчению тона беседы. — Мы не девушки, мы скифы, мать твою!

Клэренс протянул руку и схватил Галину за предплечье, чтобы она замолчала, и та едва не уронила Оксану, которая только начала приходить в себя. Все это обеспокоило охранников — я надеялся, что не настолько, чтобы кто-нибудь случайно нажал спусковой крючок и дал очередь. Тогда стрелять начнут все, и все будет кончено.

Фон Варенменш улыбнулся, поглядев на Галину, а потом на часы.

— Итак. Если Доллар не вернется через… минуту сорок пять секунд, тебя застрелят первой, шлюха.

— Я думаю, вы, ребята из «Черного Солнца», не поняли одного, — сказал я, делая шаг вперед и закрывая от них Сэма собой. (И надеясь, что он воспользуется этим.) — Вы всего лишь дети с оружием. А мы… мы ангелы Господни!

Фон Варенменш поглядел на меня безо всякого страха и смущения. Видимо, он это уже знал.

— И что? У вас тела, внутри которых кровь и органы. У нас оружие. Мы победили.

Он посмотрел на часы.

— Минута двадцать две секунды уже.

— Нет, говорю я, — сказал я громче. — Мы ангелы Господни!

Ничего не произошло, лишь я, как полный идиот, орал на людей с AR-16 в руках.

— Сэм! — заорал я. — Сделай что-нибудь, на хрен, не заставляй меня отдуваться!..

Вспыхнул ярчайший свет, будто стартовала ракета «Сатурн», и неонацисты попятились. Спустя мгновение свет ослаб, оставшись лишь на поднятой вверх руке Сэма. Тимон и Пумба приободрились и шагнули обратно.

— Они должны были умереть или что, Сэм? — спросил я.

— Заткнись, я еще не закончил, — ответил он.

— Меня начинает утомлять все это ваше глупое дерьмо.

Фон Варенменш просветлел лицом, хотя, на самом деле, просветлело все вокруг, но уж точно он не выглядел пораженным ангельским огнем, или даже слегка обожженным от ангельского тепла.

— Пристрелите их всех, — сказал он своим людям. — Всех, кроме Доллара и рыжей девчонки.

Я даже не успел броситься на пол. Загрохотали винтовки, изрыгая пламя. Вылетели пули, со скоростью вдвое быстрее скорости звука, которые покрошили бы нас в куски, вылетели быстро, так, что я не смог бы увидеть их ангельским зрением… но я их увидел. Они быстро теряли скорость. На самом деле, чем ближе они к нам были, тем медленнее летели. А затем остановились и упали на пол, будто выбившиеся из сил свинцовые птички. Дзинь-дзинь-дзинь-дзинь. Десятки пуль со звоном упали на выложенный плиткой пол музея.

— Вау, — сказал я. Поглядел на ошеломленные лица неонацистов в нескольких метрах от нас. Все выглядело нормально, кроме какого-то свечения в воздухе, угловатого, призматического. — Неплохо, мальчик Сэмми.

— Поторопись… придумай… что… делать дальше, — ответил Сэм. По его лицу стекал пот, а рука светилась, как факел в руке статуи Свободы. Голос его был такой, будто он толкал большую машину. — Потому, что… я не смогу это делать… достаточно долго… и у нас будут реальные неприятности… и скоро.

Неонацисты попытались пройти сквозь барьер, но не смогли этого сделать, точно так же, как пули, упершись в силовое поле Перчатки Бога, или что там это было. Продвигались чуть-чуть, но затем пустота перед ними будто уплотнялась. Я видел, как у них на шеях выступили жилы от натуги, но они не могли подойти ближе двух с половиной метров. Когда они попытались стрелять с этого расстояния, пули тоже не смогли достичь нас. Некоторые замедлились и упали сразу же, как вылетели из стволов.

Но внутри силового поля Сэма у нас не было оружия, и я задумался, что мы станем делать, когда его силы кончатся. Оксана пришла в себя и встала на четвереньки. Галина присела рядом, Клэренс тоже, и они помогали Оксане подняться. Оставалось надеяться, что по ходу они описали ей ситуацию и что Оксана не слишком сильно ранена, поскольку наверняка следующим моим приказом будет «Бегите, мать вашу!»

Где-то в середине этих лихорадочных размышлений, продлившихся от пяти до десяти секунд, сработала память. Я резко опустился рядом с Оксаной и принялся обыскивать ее.

— Она в порядке! — запротестовала Галина.

— Хорошо, — ответил я. — Но я не за этим.

Я рискнул бросить взгляд вперед, поверх голов охранников, которые все так же пытались прорваться сквозь защитное поле. Фон Варенменш отошел дальше, на пару ступеней ближе к витринам, словно кот, старающийся найти самое высокое место в комнате. Но он явно не отступал. Снял с груди причудливый медальон и поднял, держа в руке. Я лихорадочно обыскивал комбинезон Оксаны в поисках оружия, поскольку она оказалась единственной, кого не обыскивали. И увидел, как фон Варенменш раскачивает медальон перед собой на цепи, будто плохой гипнотизер. А потом он начал петь заклинание.

Я бы сказал, что мое сердце упало, но второй по важности для меня орган (первый по отношению к мозгу и второй после, сами знаете, чего) уже опустился в самый низ грудной клетки, с тех самых пор, как на сцену вышли нацисты с оружием. Я узнал заклинание, даже не зная языка, на котором распевал его фон Варенменш. Заклинание вызова, такое же, как на фильме, который мы нашли на его флешке. Оставалось только молиться — в буквальном смысле слова, поскольку я все-таки ангел, и иногда я должен это делать, — что он не вызывал Ситри.

Прошу тебя, Господи, я знаю, что я очень плохой Твой слуга, но здесь люди, которые практически совершенно невинны…

— Ангел! Ты думал, ты умный! — крикнул фон Варенменш. Он, очевидно, завершил призывание. У его ног клубился туман, от которого завеса света дрогнула и заколебалась. — Тебе понравились меньшие, маррерит? Тогда Нёккен понравится тебе еще больше!

Я бы что-нибудь сказал в ответ, если бы мог собраться с духом, но карманы Оксаны оказались пусты, а клубящийся туман У ног фон Варенменша становился все больше и плотнее. Появились и закачались щупальца, на конце одного из них был стеклянный цветок, который повернулся ко мне и превратился в рот огромной и отвратительной миноги, окруженный волосками и бахромой, еле заметно шевелящимися. Щупальца продолжали расти и подыматься, заслоняя фигуру торжествующего фон Варенменша. Он держал медальон перед собой, будто медаль за победу в изматывающей гонке. Нёккен был плотным и бесплотным одновременно, прозрачным и водянистым, но его массивные щупальца уже разнесли вдребезги ближайшие витрины экспозиции. Голова-щупальце поднялась на три с лишним метра вверх, ища добычу, и, увидев ее, стала еще толще, со ствол небольшой секвойи. Рот открылся до такой ширины, что туда можно было бы закатить тележку, даже не коснувшись краев.

Я глянул на Сэма. Его глаза были плотно закрыты, а лицо было смертельно бледным. Я понимал, что он жив, лишь по шевелению его губ, которыми он беззвучно повторял одну и ту же фразу.

Я подумал, что и мне бы пора, и начал читать «Отче наш», когда Оксана схватила меня за руку. Видимо, она пыталась привлечь мое внимание все то время, что я пялился на гидроподобную тварь. Она сунула мою руку себе под рубашку.

Меж грудей у нее были спрятаны ножны, и рукоять ножа была вплотную к ее грудной кости. Мои пальцы сомкнулись на ней. Я крикнул от радости.

— Хватит, Сэм! Выключай! — заорал я.

Он замешкался, на секунду или две. Нёккен собрал щупальца клубком, чтобы двинуться на нас. Такая мощная и мерзкая тварь прожевала бы ослабшую защиту Сэма, как игрушечный домик щенка. Сэм открыл глаза, увидел тварь, увидел меня, и странное радужное свечение… просто исчезло.

Я уже держал нож в боевой позиции. Боевой универсальный нож, не самый лучший для метания, но выбирать не приходилось. Я делал все, чтобы не умереть. Когда барьер исчез, напиравшие на него бойцы упали вперед. Один вскинул винтовку, целясь в меня. Я отвел руку за ухо и изо всех сил бросил его, с подкрутом.

Кстати говоря, метание ножа помогает редко, а сам я не был слишком искусен в нем. Лео, мой наставник в «Арфах», часто говорил мне: «Парень, надеюсь, у тебя в руках всегда будет большая пушка, поскольку с режущими предметами у тебя плохо, а с рукопашной — еще хуже». Он был прав, знаете ли.

Я не попал туда, куда целился, в самую большую и удобную цель, грудь фон Варенменша. Нож полетел мимо, и если бы фон Варенменш не повернулся, чтобы получше посмотреть, что сделает с нами его мерзкая водянистая тварь, нож бы пролетел мимо, до стенда с тканями из Южной Кореи. Но вместо этого нож воткнулся ему в предплечье, и даже лезвием. Недостаточно сильно, чтобы остаться в ране, но хорошо порезал руку выше запястья. Медальон вылетел у него из руки и упал на пол в нескольких метрах. Фон Варенменш схватился за кровоточащее предплечье и поглядел на меня с такой злобой, что если бы Норвежский Смертельный Взгляд работал, я бы уже играл на банджо где-нибудь на задворках Ада.

А потом он понял, что у него нет медальона. И Нёккен тоже понял это.

Прозрачная тварь набросилась на бородатого так быстро, что я едва успел разглядеть это. Будто змея на мышь. Мгновение Бальдур еще смотрел на меня так, будто я протолкался вперед него в очереди в «Экспресс Чекаут», а в следующее гигантская колонна пульсирующих прозрачных мышц и слизи изогнулась и поглотила его, с головы и по пояс. Я видел, как выпучились глаза фон Варенменша, как его рот беспомощно открылся, а затем пульсирующее нутро твари заслонило его и заглотило еще глубже. Нёккен начал меняться, становясь дымоподобным и непрозрачным, и спустя мгновения я был способен разглядеть сквозь него лишь конвульсивно дергающуюся темную фигуру, пытавшуюся сделать последний вдох, которому уже не суждено было случиться.

Из транса меня вывел грохот стрельбы позади. Клэренс подобрал выпавшую из рук одного из нацистов AR-16, когда тот упал после исчезновения барьера, и методично расстреливал все перед собой, едва не попадая в меня. Я отбежал на пару метров, чтобы уйти с линии огня. Нёккен почти исчез, сделав это у меня на глазах и оставив после себя лишь грязное пятно и один из дорогих черных ботинок Бальдура фон Варенменша.

Галина к этому времени тоже подобрала оружие, а оставшиеся в живых нацисты бросились убегать со всех ног. Я присел рядом с Сэмом, чтобы поглядеть, все ли с ним нормально. Едва-едва, он хрипел и свистел, как туберкулезный. Я попытался поднять его на ноги, но он начал сопротивляться.

— Хватит, тупица, — сказал я. — Я тебе помочь пытаюсь!

Он схватил меня за подбородок и с удивительной силой для того, кто выглядел так, будто его переехал цементовоз, повернул меня в сторону так, что я поглядел в зал.

Нёккен исчез, Дети Кошмара тоже бежали, буквально вскакивая на спины убегающим нацистам. Некоторые спотыкались друг о друга, других затаптывали, некоторые из нацистов упали под напором волны обезумевших от страха Детей Кошмара и не поднялись. Но багберы…

Багберы никуда не делись. На самом деле, они надвигались на нас, и все происшедшее до этого для них, видимо, было только прелюдией к настоящему развлечению.

— Блин! — сказал я. — Блин, блин, блин!

Оксана уже была на ногах, слегка пошатываясь, но уже искала взглядом оружие. Галина и Клэренс начали стрелять в надвигающиеся сгустки желе (без особого эффекта, лишь отрывая от них куски, которые сразу же начинали ползти в сторону родных сгустков). Сэм попытался встать.

— Галина, бросай винтовку Оксане и ищи огнемет! — крикнул я.

К ее чести, она всего секунду глядела на меня как на безумного, а потом резко повернулась и отдала AR-16 Оксане. И побежала вперед под не слишком эффективным прикрытием нашей стрельбы. Схватила древнее неуклюжее оружие и быстро подползла обратно.

— У тебя два выстрела осталось, так? — крикнул я Галине, перекрикивая грохот выстрелов. Она поглядела на бак и кивнула. Она была испугана, но не паниковала, и в данный момент я мог лишь восхититься ею.

— О'кей, попытайтесь прижать этих тварей к стене, — сказал я, показывая на свободный участок рядом с дверным проемом, метрах в полутора от того места, где продолжала висеть под потолком огромная мозаика с изображением Энаиты, глядя на все происходящее с божественным спокойствием. Я перебежал туда.

— Ударишь по ним всем одним выстрелом, когда я скажу! — заорал я. — Но побереги второй, Галина — побереги! Остальные, внимание, гоните их на меня!

Я глядел, как Клэренс выстрелами направляет багберов в нужное место, попеременно наступая, стреляя и отступая. Сказал всем сменить позицию так, чтобы они гнали эти горы слизи на меня.

— Галина, давай! Поджарь их!

Раздалось громкое шипение, и из наконечника огнемета, сделанного в форме винтовки, вырвалась струя желтого пламени. Ошарашенные багберы дрогнули и отступили, застонав от ярости и злобы так, что немногие оставшиеся в целости стеклянные витрины задрожали и лопнули. Некоторые из мерзких желевиков горели, как рождественский пудинг, политый бренди. Повернувшись, я протянул руку как можно выше и открыл «молнию», прямо по стене, с высоты в полметра над головой и до самого пола. А затем поступил благоразумно, убравшись к чертям подальше.

Я знал, что Галина не видит этого.

— А теперь второй выстрел! — крикнул я ей. — Снова гони их на меня! До самой стены!

Я, конечно, ужасно рисковал, поскольку понятия не имел, пройдут ли такие странные и неестественные существа, как багберы, через «молнию» в пространство Без Времени, но ничего лучшего мне в голову не пришло.

Огнемет изрыгнул последнюю порцию пламени и черного дыма. Сэм понял, что я хочу сделать, и зашел сбоку от меня, с ревом, выставив перед собой руку с Перчаткой Бога. Не думаю, что он мог сосредоточить силу, достаточную, чтобы сбить хотя бы детскую игрушку, но перчатка светилась, будто горящий магний. Оказавшись между пламенем огнемета Галины и ослепительным сиянием перчатки Сэма, твари поникли и ринулись в сторону «молнии». В последний момент, когда заряд в огнемете уже кончился, я побежал на Бескостных, вопя, как идиот, в духе окружающего хаоса. Желеобразные твари начали втискиваться в щель «молнии», чтобы сбежать от огня, и ухнули во Внешнее Пространство. Для Галины и Оксаны это, должно быть, выглядело так, будто они растворились в воздухе.

Пламя погасло. Последний багбер, все еще шкворча от жара, приостановился и начал перетекать обратно. Я схватил его, стараясь не обращать внимания на жжение в руках, и изо всех сил толкнул вперед. Тварь на мгновение покачнулась на краю проема, но в следующее мгновение рядом оказался Сэм, и вдвоем мы затолкали тварь в «молнию». Протянув руку вверх, я закрыл ее.

И она закрылась.

— Что случилось? — спросила Оксана. — Куда они делись?

— Потом объясню, — сказал я. — Надо заканчивать и убираться отсюда.

— Нам надо убираться, точка, — сказал Сэм.

— Нет! Только не теперь, когда мы так близко! Примени перчатку, Сэм.

Я схватил его за руку. Рука его сильно дрожала.

— Я понимаю, что тебе хреново, и мне тоже, но мне надо, чтобы ты ее применил. Мне надо выяснить, не спрятан ли здесь этот рог.

— Вы сбрендили на хрен? — спросил Сэм, отдергивая руку. — Вы хоть понимаете, какое дерьмо случится в течение пары минут уже? Она почувствует, если кто-то воспользовался Перчаткой Бога, полученной от нее.

— Энаита? — спросил я его, ведя его к лестнице. Он был слишком ошеломлен, иначе у меня бы ничего не получилось. Сэм — большой парень.

— Слушай, даже если она узнает не только, что ты ею пользовался, но и где ты ею пользовался, я у нее дома был! Она в нескольких милях отсюда — добираться ей минут пятнадцать, даже если у нее есть личный вертолет! Поторопимся и управимся за пять минут!

Я повернулся к Клэренсу.

— Охраняй Оксану и Галину здесь. Мы быстро.

Мы уже спустились по лестнице, а Сэм все спорил.

— Сэм, прошу, просто используй перчатку Просто скажи мне, есть ли здесь что-то, обладающее большой силой. Эди сказала, что оно здесь, и чем меньше мы будем болтать, тем быстрее закончим. Давай, парень, я еще никогда тебя ни о чем не просил!

— Ты дерьмо и ты врун, — ответил он, но выставил перед собой светящуюся руку. Свет был слабый, я даже мог разглядеть внутри свечения его пальцы. И свет мерцал, будто люминесцентная лампа, готовая перегореть.

— Ну? — спросил я.

— Заткнись. Ты прав, здесь что-то есть. Не знаю, что, но оно определенно…

Закрыв глаза, он повел рукой в воздухе.

До этого у меня не было времени разглядеть кабинет. На самом деле, он был очень красив, что было еще более странно, учитывая, как надежно его спрятали. Большой стол из темного полированного дерева, стул с высокой спинкой из такого же дерева, богато украшенный позолотой. Восточные ковры на стенах, бронзовые и серебряные масляные светильники, чаши и вазы, изящно расставленные по полкам. Стоимости великолепного ковра на полу, вероятно, хватило бы, чтобы платить жалованье всем охранникам и пенсию вдове погибшего охранника двадцать жизней подряд.

Сэм резко развернулся, позволяя руке переместиться в сторону, двигая ею вдоль стен, подымая к потолку и опуская к полу. Продолжал поворачиваться, пока не оказался лицом к предмету на противоположной стороне кабинета — мраморному прямоугольнику, покрытому буквами неизвестного мне алфавита, такому простому, что его можно было бы принять за произведение современного искусства. На мгновение задумавшись, он повернулся дальше и снова обвел рукой комнату. А затем снова повернулся к мраморному прямоугольнику.

— Вот, — сказал он. — Но это не рог.

— Что ты такое говоришь?

— Рога здесь нет. Что еще ты от меня хочешь услышать?

— Так что же тогда почувствовала Эди? Она хороша в этом деле, Сэм. Как ты можешь знать, что его здесь нет?

— Знаю потому, что знаю. Перчатка заставляет… по-другому все ощущать. Будто холодное и горячее, потоки воздуха, но это другое.

Он покачал головой. Выглядел он лет на десять старше, по сравнению с тем, каким я видел его в последний раз, когда он меня обругал в ресторане.

— Думаю, это дверь.

— Дверь?

— Блин, ты что, вместо эха тут? Да, ее дверь в Каинос.

— В смысле, Третий Путь?

— Да. Единственная магическая, ангельская вещь в этой комнате — вот эта, на стене, и это дверь в Каинос. Если хочешь понять получше, сам перчатку надень.

Об этом я и не думал.

— А я смогу?

— Ага, конечно, если ты не против сунуть руку в огонь, защиту от которого я получил как законный владелец.

Он помрачнел.

— Пока что законный. Давай уматывать отсюда. Ложная наводка, Бобби. Рога здесь нет.

Я даже не знал, что сказать. После всего этого, после огня и крови, армий ужаса, с которыми мы сражались…

— Я не верю. Попробуй еще раз.

— Ты не понял? У нас нет времени!..

— Сэм, Бобби! — заорал Клэренс. — Давайте сюда!

Спустя мгновение его голос стал выше.

— Быстро!

— Блин, что еще?

Я взбежал по лестнице, Сэм, хромая, поднимался следом. Когда я вышел в зал, Клэренс глядел на то место на стене, где я загнал багберов в «молнию», и на долю секунды я подумал, что они как-то ухитрились просочиться обратно из Внешнего Мира.

Если бы мне так повезло.

Но мальчишка показывал вверх, туда, куда глядели Галина и Оксана, с бледными и обмякшими от страха лицами. На огромную мозаику с изображением Энаиты, ту, что закрывала дверь в ее тайный кабинет. Мозаика искрилась. Нет, она искрилась и двигалась. Волны движения прокатывались по ней, она будто вибрировала и расплывалась по краям.

— Бежим, — сказал я Клэренсу. — Быстро. Сейчас же.

— Что?..

Он не мог оторвать взгляд от мозаики, и я толкнул его в спину. Сильно.

— Убираемся отсюда на хрен, Гаррисон! Ты нам еще пригодишься, поскольку здесь все зашло слишком далеко.

Он наконец поглядел на меня и затряс головой, будто проснувшись. Открыл рот, но я снова его толкнул. Он наконец понял и, хотя будто и не хотел этого, побежал через зал экспозиции Азии.

Я повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, что плоская фигура из стекла, камней и фарфора вышла со стены и опустилась на пол. Мгновение спустя на пол спрыгнули два льва, из фарфора и самоцветов.

— Пятнадцать минут на вертолете, — сказал Сэм. — Уж точно.

Она была ростом в три с лишним метра, состоя из стекла и камней. Ее глаза горели, как угли. Плоское и грубо обрисованное лицо улыбалось. Внезапно по залу пронесся вихрь, сбив меня набок и подняв с пола рассыпанные куски стекла, камня и самоцветов. Сверкающий смерч пронесся мимо меня, краем порезав и ссадив мне кожу на лице, и прилип к ожившей мозаике. И стих так же быстро, как начался.

Она обрела форму. Обрела объем и светилась изнутри, будто созданная искусством мастера-стеклодува. Но осталась такого же роста, и львы тоже не уменьшились. Они мотали хвостами, украшенными самоцветами.

— Что ж, — похожим на жидкое серебро голосом сказала Энаита. — Долориэль. Мы снова встретились.

— Ой, да ладно! — пробормотал я. — Это какая-то скверная шутка с измерениями, так?

В том смысле, что после всего, что мы перенесли, мы едва стояли на ногах, не говоря уже о том, чтобы сражаться с живой богиней. Облажались хуже, чем… ну, облажались образцово.

— Возможно, у вселенной действительно есть чувство юмора, мелкий пакостник, — сказала королева испорченных ангелов. Ее львы двинулись на нас, щелкая сверкающими каменными когтями по полу.

— Но, боюсь, эту шутку оценю только я.

ГЛАВА 31

ОБОРВАНЦЫ

— Почему? — спросил я, хотя и не ждал ответа. Как обычно, пытался выиграть время, чтобы успеть подумать. Требуется время, чтобы включиться, когда тебя только что не убили желеобразные чудовища, и тут вдруг выясняется, что сейчас тебя съедят львы, сделанные из битого стекла. В смысле, на самом деле, кто-нибудь еще в такое влипал?

— Почему? — снова спросил я. — Что я вообще тебе сделал?

Камни, стекло и эмалированный фарфор начали сливаться, и она становилась больше похожа на человека, ту женщину, которую я видел, когда побывал в ее доме-крепости, но она все так же превосходила меня, настолько, что я даже представить себе не мог, как от нее отбиваться. Она только что перенеслась на несколько миль, попросту спроецировав себя на свое же изображение, в образе богини. Ничего странного, что она была способна посылать за мной «улыбающегося убийцу» до самых врат Ада — должно быть, энергии в Энаите было не меньше, чем в коллапсирующей звезде. Но как долго она сможет делать это, не привлекая внимания других важных персон с Небес?

Достаточно, чтобы позаботиться о маленьком раздражающем факторе в лице Бобби Доллара, поскольку сейчас она и ее волшебные стеклянные львы были прямо передо мной. Надо мной. Энаита была ростом в три с лишним метра, сияя, как бредовое видение, и она была устрашающей.

— Почему?

Ее голос одновременно громыхал и источал мед. В нем слышались детские нотки, такие, которые она предпочитала использовать на Небесах, и глубокий голос богини. Они сочетались в идеальной пропорции.

— Потому что такие, как ты, все время любопытствуют. У меня есть свои мотивы, и они не для таких, как ты.

Она выглядела совершенно спокойной, улыбаясь краешком губ, будто наполненная божественным гневом Мона Лиза.

— Но, будь уверен, ты многократно заслужил то, что предстоит тебе.

— А что предстоит тебе? — спросил Сэм, выходя вперед. — Что заслужила ты, Энаита? Или мне следует называть тебя Кифой?

Что ж, мой приятель наконец-то осознал истину, в тот самый момент, когда нам предстояло распасться на атомы. Но и это было круто.

— Тебе уже никак не следует меня называть. Ты более не нужен.

Ее слова прозвучали мрачно, безо всякого триумфа, будто она действительно предпочла бы решить этот спор цивилизованно, за чаем с бутербродами. Я невольно задумался, как же после многих тысяч лет, разных личностей, принимаемых и отбрасываемых — богини, ангела и еще, Всевышний знает, кого еще, — Энаита все еще оставалась собой. Что случается, когда бессмертный забывает, кем он был? Называется ли это безумием?

Она подняла руку, и стеклянные львы зарычали, со звуком камня, разрезаемого абразивной пилой.

— Ты предатель, Сэммариэль, и с тобой будет точно так же, в конечном счете, как с Долориэлем.

— Предатель? А как же Третий Путь? Что насчет того, чтобы построить Каинос, чтобы человечество имело шанс получить после смерти нечто лучшее, чем очередное рабство?

На мгновение холодная маска спала, едва-едва, обнажив пылающий под ней огонь. Энаите не нравилось, когда ей указывали на ее лицемерие. Ее глаза превратились в щелки между самоцветами.

— Ничего ты не знаешь, ангел. И ничего не понимаешь. Ты не имеешь права задавать мне вопросы.

Сэм повалился на пол со стоном, сжимая голову руками, будто его уши заполнил ужасающий шум. А Энаита повернулась ко мне.

— Итак, Долориэль.

Я собрался с силами, готовый броситься на нее, исполненный решимости хотя бы пару раз укусить ее прежде, чем меня усыпят, как старого бродячего пса. Можно было и не пытаться. Она подняла руку, и я ощутил, что не могу шевелиться. Вообще ни на дюйм сдвинуться, на хрен, будто меня внезапно залили совершенно прозрачным стеклом. Хвала Богу, что перед этим я сделал глубокий вдох, поскольку вдохнуть еще раз я бы уже не смог. Продолжали функционировать только мозг и сердце.

— Отпусти его! — заорала Оксана. — Толстая долбаная персидская шлюха!

— Правда? — спросила Энаита, глядя на меня. — Это твоя армия, Долориэль? Пара смертных сарматских шлюх и предатель Сэммариэль? Тебе действительно пришлось по дну поскрести, чтобы найти таких оборванцев, Долориэль.

— Повія з Ектабана! — заорала Галина. Нет, я не знаю, что это значит.

— Не боюсь тебя! Мы!..

Она не успела закончить. Энаита махнула рукой, даже не глядя на них, будто отмахиваясь от скверной шутки, и обе амазонки отлетели назад, заскользив по засыпанному обломками полу и кувыркаясь, и долетели до противоположной стены.

Я мог лишь глядеть, как Энаита заскользила вперед, выставив руку, будто в жесте благословения, и испуская свет во все стороны. Она была прекрасна, нечеловечески, и настолько выше меня уровнем, что я был бы идиотом, подумай я, что у меня есть хоть какой-то шанс. Вместо этого Голубая Фея сейчас просто заберет у Пиноккио его бессмысленную кукольную жизнь.

Прости меня, Каз, только и успел подумать я.

Ее рука коснулась моего лба, и я загорелся — каскад электрического жжения пронизал мой череп, позвоночник и тело до самого пола, будто молния. Мышцы тут же напряглись до отказа, я чувствовал, как они начинают отрываться от сухожилий. Ощущение было не лучше, чем все то, что происходило со мной в пыточной Элигора. Я начал беспомощно дергаться, будто рыба, которую живьем бросили на горячие угли.

Но я не умер.

Я чувствовал руку Энаиты, обжигающе холодную и обжигающе горячую одновременно — не физически. Будто она дотянулась до моей души и хотела вырвать ее с корнем. Боль была невероятной, но, чувствуя ее, я кое-что понял. Бессвязная мысль, пронизавшая меня сквозь вопли нервных окончаний, паническая, предсмертная мысль.

Почему это продолжается так долго? Странным образом я чувствовал, что боль — не главное в происходящем, это лишь побочный эффект. Энаита не убивала меня. Она изменяла меня.

И это, по необъяснимой причине, пугало в тысячу раз больше, чем боль и даже смерть. Я не желал стать безмозглым счастливым ангелом, еще одним местоблюстителем в божественном плане — чьем угодно плане, не только Энаиты. Но чувствовал, как это происходит, чувствовал, как что-то во мне меняется, разжижается, как мои мысли находят новые русла, будто перегороженные реки.

Я хотел, чтобы это прекратилось. Хотел более всего, кроме, разве что, снова быть рядом с Каз. Я хотел остановить это. И попытался.

Сейчас я рассказываю это затем, чтобы попытаться окончательно понять, что произошло, но в тот момент не было понимания — в нем не было времени. То, что происходило, происходило всегда. Я потерял себя в бурлящей реке цветовых вспышек и мыслей, будто подхваченных мощным ветром листьев, разлетающихся и снова складывающихся, без малейшего смысла и значения. Чувствовал жжение холодной руки Энаиты, касающейся моей кожи, но чувствовал ее и по-другому, так, будто она оказалась внутри меня, переставляя местами то, чем я являюсь — я, Долориэль, Бобби, я, обращающийся внутрь себя, думающий и ведущий остальные части меня к неприятностям, снова и снова. Пытаясь сопротивляться ужасному вторжению Энаиты, я почувствовал и иное, то, что являлось частью меня и в то же время не являлось. Видения, более реальные, чем воспоминания. Сокровенные, кошмарные, другие.

Клубится пыль, лучи солнца пронзают ее.

Падающие развалины. Еще больше пыли. Что-то тяжелое давит на грудь, грозя остановить мое сердце.

Лицо женщины, не Энаиты, куда более человеческое, покрытое пылью и запекшейся кровью, с полузакрытыми глазами.

Крик ребенка вдалеке, отчаянный, пронзительный крик ребенка, которого никто не утешит.

Нельзя объяснить это, не запутав все еще больше, но я почувствовал, будто многие годы сидел в темноте, а теперь кто-то открыл занавеси и все осветилось ярким дневным светом, срывающим завесы со всего. Я понимал, что ощущаю истину. Нечто большее, чем власть, чем слава Небесная. Я желал ее. Понимал, что это не просто отрывки утраченной памяти. Понимал, что это Истина.

Но Энаита ощутила мое сопротивление и перестала давить. Ощущение ярчайшей реальности, той, которую я никогда не чувствовал, к которой я теперь буду всегда стремиться, внезапно исчезло.

А с ним пришла надежда. На мгновение я подумал, что у меня хватит силы противостоять ей, отразить то, что она делает со мной, но я снова ошибся. Ее гнев был древним и холодным, будто паковый лед, и она держала мою душу в руке, будто уродливую сломанную игрушку. Мою сущность будто выжимали. Никакой тонкости, никаких перестановок, изменений, просто давление небытия, все сильнее и сильнее. Она ломала то, чем я являлся, сжимая, казалось, сами молекулы моего существа, пока все не стала пронизывать темнота, убивая свет, звуки и мысли. Я пытался вдохнуть и не мог, мысли грохотали во мне кроваво-красным светом, а потом померкли и превратились в черное и молчаливое ничто.

Я не мог говорить, но я понял достаточно, чтобы назвать ее тем, чем она является.

Лжец! подумал я. Теперь я знаю, кто ты!

Но уже не знал. Уже забыл, сразу же. Яркий свет истины, на мгновение показавшийся таким отчетливым, исчез в вакууме небытия.

Небытия…

И вдруг свет и звук обрушились на меня, будто я вынырнул со дна океана сажи, вернувшись в мир. Живущий! Живой!

Энаита подняла руку. Ее лицо, прекрасное и ужасающее, наполненное светом, скривилось, и даже не от удивления. От ярости огонь ее глаз стал почти красным.

Что-то изменилось. Что-то черное дрожало в середине груди Энаиты, будто метроном, игла на шкале Вечности, дрожало, постепенно замирая.

Стрела.

Я повернул голову. Казалось, на это ушли годы. Метрах в шести от нас стояла Галина, покрытая пылью от разбитых бесценных статуй, с небольшим арбалетом в руке. Все происходило так медленно! Хромая, подошла Оксана, с AR-16 в руках — отважные, такие отважные девушки! Из ствола винтовки медленно выплеснулось пламя, будто распускающийся цветок… грохот… Я видел, как пули летели вдоль стены, как Энаита отшатнулась, медленно, болезненно, будто падающий дом. Один шаг… она подняла другую руку… другой, и она ударилась спиной в стену, туда, где раньше висела мозаика с ее изображением. Время замерло. Ангел Дождя простерла руки к амазонкам, медленно, будто текущие по холсту капли краски, а я ничего не мог сделать.

Десятки тысяч осколков стекла полетели от нее, будто густая метель. И вонзились в Галину, ближайшую из двоих. Оксана бросилась в сторону, но я видел, что стекло попало и в нее, выбивая из ее кожи крохотные фонтанчики крови. Казалось, прошло полминуты прежде, чем Оксана упала на пол.

А затем все вдруг пошло с нормальной скоростью. Сверкающие львы зарычали и отошли назад, к хозяйке, в реальном мире их беспокойство длилось долю секунды. Освобожденный от силы Энаиты, я пошатнулся и едва не упал, но схватился за стену. Мгновение был в нерешительности, поскольку оказался в том самом месте стены, том же самом, где был совсем недавно. Будто время пошло по кругу. Но почему это кажется мне таким важным? Почему я не могу вспомнить?

Энаита выдернула стрелу из груди, откалывая стекло и камни, и отбросила в сторону. Сэм все так же лежал на полу, как и обе амазонки. Мгновение, и Энаита пошлет львов прикончить их, а потом снова займется мной. Я сопротивлялся изо всех сил, но этого оказалось недостаточно. А теперь она еще и разозлилась.

И я вспомнил то, что надо было вспомнить. Шатаясь, сделал шаг вдоль стены и протянул руку вверх, туда, где, как я думал… надеялся… молился, должно быть это. И открыл «молнию», которую закрыл считаные минуты назад.

Бросился на пол, а разъяренные багберы посыпались наружу из своей тюрьмы, вываливаясь в реальный мир огромными лилово-черными комками, будто прорвало плотину на реке с живой слизью. За одну секунду они стекли на пол и набросились на ближайшего льва из стекла и камня. Другие бросились на Энаиту, и на мгновение мне показалось, что сейчас она тоже исчезнет под волной пульсирующего желе. Но я увидел, как из-под волн желе вырвались лучи света и жара. Будь здесь одна или две твари, они бы погибли сразу, но к этому времени из «молнии» вылезли все багберы и потекли вслед первым, будто охваченные безумным голодом. Прозрачная сфера, окружавшая Ангела Дождя, начала колебаться и сжиматься, я почувствовал мерзкий запах горящих багберов, но это были древние и мощные твари, их нелегко было победить даже Энаите, с ее могуществом.

Но она победит, в конечном счете, в этом я был уверен. У нас были считаные секунды.

Я бросился к Сэму, поставил его на ноги, шатаясь, подбежал к амазонкам. Оксана стояла на коленях, пытаясь поднять Галину, но одного взгляда мне хватило, чтобы понять, что уже поздно. Рыжеволосая девушка была утыкана острыми осколками, как подушечка для булавок, многие осколки вонзились в горло и грудь, а крови она потеряла столько, что лужа растеклась больше, чем на метр вокруг нее.

— Бесполезно, — сказал я, пытаясь оттащить Оксану, но она стала сопротивляться.

— Галя! — душераздирающе завопила она. — Вставай!

Времени не было. Я прикоснулся пальцами к шее Галины, туда, где должен был ощущаться пульс, но только ради Оксаны.

— Она мертва. Прости, но нам нужно убираться отсюда.

Я крепко схватил Оксану за руку.

— Пошли!

Она не плакала, но ее лицо было совершенно потерянное.

— Нет. Не пойду. Только с ней!

Это было бессмысленно, я четко знал, что рыжеволосая амазонка мертва, но я понимал, что будет невозможно увести Оксану, если не забрать тело ее подруги. Запах горящих тварей становился все сильнее. Нагнувшись, я поднял обмякшее тело Галины и закинул на плечо.

— Пошли, куда? — спросил Сэм. Он выглядел не лучше девушек, окровавленный и бледный, как призрак, покрытый пылью.

— В дверь внизу, в кабинете. На Третий Путь.

— Она может пойти за нами! — ответил Сэм, качая головой.

— Она может пойти за нами, куда угодно, но эта дверь выведет нас отсюда быстрее всего. Пошли!

Спотыкаясь о разбитые экспонаты музея, поскальзываясь на битом стекле, мы обошли колышущееся, горящее лиловое желе багберов, облепивших Энаиту. Внутри что-то ярко горело, будто газовый резак, и я понимал, что скоро здесь станет совсем жутко.

От веса мертвого тела Галины я едва не упал с лестницы, но чудом удержался. Сэм уже стоял перед мраморным прямоугольником, с Перчаткой Бога на руке.

— Ты понимаешь, что если она как-то его закрыла, то мы облажались, — сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Ответить было нечего. Мы уже облажались столькими разными способами, что ради их описания потребовалось бы написать новую главу ситуативной Камасутры.

Повинуясь жесту Сэма, середина мраморного прямоугольника засветилась на мгновение ярчайшим белым светом. И свет исчез, а вместе с ними исчезла и стена, и все остальное. Вместо них возникло нечто, что я могу описать лишь как пузырящуюся световую пену. Сэм толкнул вперед Оксану и двинулся следом. Сделав глубокий вдох, я покрепче ухватил тело Галины и ринулся следом.

Трава. Это было первое, что я увидел, упав вперед. Трава под ногами, трава у груди, головы и даже в нос попала. Перестав катиться, я стал на колени.

Странное дело, но для меня «прекрасное» и «ужасное» всегда смешиваются, переходя друг в друга. Считаные секунды назад нас ждала неминуемая гибель, а теперь мы вдруг оказались в Раю.

Мы очутились на лугу посреди леса, такого огромного, что он превосходил размером обычную площадку для пикника в парке штата настолько же, насколько Небеса превосходили размером Хобокен. Деревья были настолько зелеными, что, казалось, их только что написали краской. И небо было таким голубым, таким потрясающе небесным, и даже серые горы, виднеющиеся сквозь деревья, казалось, были созданы так, чтобы объяснить людям смысл слова «величественные». Такое впечатление, что все это рисовал очень творчески настроенный садовник, обильно полив свои мечты чистейшим псилоцибином, в результате чего у него выросли прекрасные и потрясающе реалистичные галлюцинации. Но все это не было галлюцинацией. Это была реальность.

Я бы с радостью часами стоял здесь на месте, впитывая эту красоту. Но спустя мгновение понял, что в этом волшебном месте нас только двое. Я и Сэм.

— Сюда, — сказал мой приятель. — Быстрее. Надо предупредить остальных, здесь, на Третьем Пути, чтобы укрылись. Если она придет следом за нами, она будет убивать всех.

Но даже посреди этого совершенства я вдруг почувствовал пустоту и безнадежность.

— Их нет. Амазонок, Сэм. Они не прошли.

Он поглядел на меня, а потом медленно повернулся и поглядел по сторонам.

— Черт. Они не ангелы. Они просто не могут попасть в Каинос.

— Но другие души приходят сюда, все ваши волонтеры…

— Души. Не тела.

— Но Галина… она была мертва, Сэм.

— Значит, ее душа где-то еще. На суде.

Он пошел меж деревьев.

— Не повезло, но сейчас мы должны спасти тех, кого сможем, остальные души здесь…

— Нет, Сэм. Я не могу их бросить.

Он резко развернулся и шагнул ко мне.

— Одна из них мертва, Бобби. Ты сам сказал.

Он не злился, просто нервничал и был в недоумении.

— Без разницы. Ты не оставляешь солдата на поле боя, если можешь ему помочь. Ты это хорошо знаешь. Сможешь снова открыть проход?

Вот теперь он разозлился.

— Хочешь вернуться в музей? К Энаите?

— Просто открой проход, или что это там. Оксана и Галина должны быть где-то там. Может, мне и не придется возвращаться до конца. Может, они где-то… между мирами. Даже не знаю, что это может означать, но я должен их найти.

Он думал не больше секунды.

— Я не могу пойти с тобой, Бобби. Я обязан остаться с людьми Каиноса и помочь им.

— Знаю. Просто открой.

— Я не могу просто открыть его, иначе тебя перенесет обратно в музей. Попытаюсь открыть проход в другом месте. Но должен тебя предупредить. Я никогда не пытался делать такого. А после всего сегодняшнего даже не знаю, хватит ли силы…

Он поднял руку и закрыл глаза. Спустя мгновение передо мной появилась дрожащая вертикальная полоска света.

— Я не знаю, как долго я смогу это удерживать и куда именно ты попадешь. Надеюсь, это не швырнет тебя прямо…

— Даже не говори. Я все быстро выясню, в любом случае.

Я сделал последний быстрый вдох воздуха этого дивного нового и незнакомого мира. Почему моменты радости выпадают мне так редко и так ненадолго? Почему я сразу же теряю их, снова и снова?

— Держись, Сэм. Мы еще не проиграли. Помни наш девиз — смутить врагов!

Оставив позади Рай, я снова двинулся во свет.

ГЛАВА 32

ПРЕКРАСНАЯ ПЕЧАЛЬНАЯ МУЗЫКА

На самом деле, я до сих пор не знаю, почему я попросту не очутился в кабинете Энаиты в музее, особенно учитывая, в каком состоянии был Сэм. Может, вселенная добрее ко мне, чем я думаю. Может, я не самый невезучий ангел в мире, может, иногда мне и везет, вот только я этого не осознаю. Как бы то ни было, открытая Перчаткой Бога на руке Сэма дверь не привела меня обратно на место смертельной схватки Энаиты и адского джема, и я благодарен судьбе за это. Очень благодарен.

В старину, когда люди верили (или хотели верить), что Солнце и планеты вращаются вокруг Земли, один из древних греков заявлял, что вселенной присуща музыка, что само существование всех вещей подчиняется законам космических звуков и что даже расстояние от Земли до Луны подчиняется закону «музыки сфер».

Позднее от этого отказались, особенно после заявления Галилея о том, что «Земля вращается вокруг Солнца, на том стою, и не могу иначе», а Ватикан ответил на это: «Мы напустим на твою задницу Инквизицию, если ты не заткнешься», Галилею пришлось сказать, типа, «Ладно, вы победили», но под нос он пробурчал: «А все-таки она вертится. Уроды».

В любом случае, я излагаю вам этот экскурс в историю, чтобы подготовить вас к тому, что я услышал, пройдя через открытую Сэмом дверь. Это была либо настоящая музыка сфер, либо очень убедительная ее имитация.

Я был окружен, вернее, окутан, не просто белым светом, но разновидностями белого света — не разных цветов, но разной яркости. И, пытаясь осознать, где я очутился, я услышал то, чего никогда не забуду.

Позволю себе вам напомнить, что я слышал хоры небесные на Небесах и вопли, исходящие из глубин Ада. Я не профан в этом. Но то, что я слышал, продвигаясь тогда сквозь свет, окружало меня, будто звук дыхания огромного существа, размером с галактику, и я не слышал такого никогда и нигде. Оно отличалось ото всех других звуков так, как день отличается от ночи. Звук был ниже самого низкого рокота, ниже моего порога слуха и восприятия, но я его чувствовал. Я находился посреди величайшего живого существа, будто став клеткой его тела — нет, будто я был одиночным электрическим импульсом в бесконечных нервах Всевышнего, Самого Бога. Звук, музыка, вибрации, как это ни называй, был вокруг меня, повсюду. А я был нигде и везде одновременно, и это было именно то, что мне было тогда необходимо.

Все это стало понятно мне куда быстрее, чем сейчас приходится объяснять, и мой рациональный ум (не смейтесь, пожалуйста) проявил себя наконец-то, взял за руку мои мысли и вежливо подвел к осознанию текущей реальности.

Это было отрезвляюще, в буквальном смысле слова. Великолепный хаос начал твердеть, превращаясь в нечто менее рассеянное, а оттенки белого превратились в своеобразную трехмерную структуру. Я оказался в бесконечном белом коридоре из светящихся пылинок, будто среди миллиардов крохотных пузырьков, но каждый из них был отдельным и непохожим, каждый светился собственным белым огнем, некоторые ярче, некоторые — слабее, но темных тут не было. Все вокруг, пол, потолок, стены, состояло из этих крохотных клеток, будто шариков упаковочного материала коробки для мироздания.

Я сел, поняв, что у меня снова земное тело и что до этого я лежал, будто груда тряпок. А рядом со мной кто-то плакал.

Я повернулся, и белые мерцания вокруг меня размазались в полосы. Увидел Оксану, такую же, какой я видел ее в последний раз. Она лежала, уткнувшись лицом в рыжие волосы Галины. Галина была такой же бледной и безжизненной, как тогда, когда я нес ее на руках.

— Оксана?

Она подпрыгнула, вернее, попыталась, но светящаяся клеточная ткань вокруг нас была отнюдь не такой простой, как обычный пол. Когда она пошла, то казалось, что она плывет в чем-то вязком, а позади нее разлетались крохотные огоньки, будто испуганные рыбки.

— О, что это?..

На фоне всей этой сверкающей яркости глаза Оксаны выглядели, как грязные дыры.

— Я не розумію, — сказала она по-украински. — Не понимаю. Вы живы, Бобби?

В ее взгляде появился огонек надежды, но она поглядела на тело Галины, и огонек угас.

— Нет, не она. Только вы.

Ее глаза наполнились слезами.

— Что это такое? Что за место?

— Я не знаю точно. Не думаю, что я или ты должны здесь находиться. В особенности ты. Но все в порядке. Я собираюсь вернуть тебя.

Ее глаза расширились.

— Вернуть куда? Не туда! Не туда, где Галя…

— Нет. Ради Бога, нет, не в музей. Мы вернемся в квартиру.

По крайней мере, я надеялся, что Сэму удастся это устроить, но я не мог делиться сомнениями с девушкой. Она и так слишком много страдала по моей вине.

Я стоял, с трудом удерживая равновесие на странной поверхности, будто на очень плотном воздухе. Ноги погрузились в клеточный материал тоннеля, но его плотность была слабой. Я не мог понять, что это такое, что это за одна большая сущность, состоящая из миллиардов крохотных, но белый свет придавал ей относительно безопасный вид, если и не совсем обнадеживающий.

— Нет, Бобби. Я не хочу.

Оксана, испытав то, что не сможет выдержать ни один нормальный человек, снова осела рядом с телом подруги.

— Я хочу остаться. С Галей.

— Мы не можем. Это не место для людей — живых людей.

Раздумывая над сказанным Сэмом, я лишь мог предположить, что мы оказались внутри ткани известной нам вселенной, в некоем плацентарном барьере, отделяющем от нас то, что должно оставаться снаружи, чтобы то, что внутри, существовало правильно. Эта живая и вибрирующая громада больше походила на организм, чем на искусственное сооружение.

Мне не сразу удалось убедить Оксану. Я уже начал беспокоиться, что Энаита сама может очутиться в этом месте, по пути в Каинос. Доводы Сэма оставляли больше вопросов, чем ответов. Когда я сказал ей это, Оксана наконец-то встала, сначала на четвереньки, а потом и на ноги, дрожа, будто новорожденный жеребенок.

— Куда мы возьмем ее?

Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что речь идет о ее подруге и любовнице, Галине.

— Никуда, — ответил я. — Думаю, нам следует оставить ее здесь.

— Нет! Никогда!

— Поверь мне, Оксана, Галина умерла. Это не она, не та женщина, которую ты любила. Это просто тело. У меня была причина вернуться, а у нее — нет, она умерла. Теперь ее душа отправилась в другое место. Кому это не знать, как мне.

И меня будто холодом окатила тревога. Что случится, когда Галина попадет на Суд? Как и у всех, у нее должен был быть ангел-хранитель. Теперь, когда она умерла, небесные властители узнают все, в том числе и все мои преступления, свидетелем которым была Галина. Узнают ли они и об Энаите? Ведь, в конце концов, именно она стала причиной ее смерти. Сможет ли Энаита вмешаться в такие основополагающие законы небесной системы?

Как и во множестве других подобных случаев, было слишком поздно об этом беспокоиться, и я лишь покачал головой. Слишком много вопросов, ответить на которые не может даже ангел.

— Пойдем, Оксана, — сказал я. — После всего, что мы пережили, всех моих ошибок, боюсь, тебе снова придется мне поверить. Эта часть Галины останется здесь, возможно, навсегда. Мне кажется, что это тело самой вселенной, по крайней мере, в том виде, как мы можем понять ее. Самая важная часть Галины уже не здесь. А тело будет здесь в безопасности. Никакой разницы с тем, как если бы похоронить ее в земле, только… чище.

— Нет!

Оксана даже не глядела на меня.

— Нет. Мы не идем.

Я уже был готов схватить ее и тащить силой.

— Дайте мне немного времени. Попрощаться.

Она склонилась над телом Галины. Выпрямила ноги, положила бледные веснушчатые руки на грудь. Убрала с покрытого ранами лица роскошные рыжие волосы, погладила и что-то прошептала по-украински. И села.

— Жаль, что у нее нет оружия. Мы, скифы, хороним своих с оружием.

— Бог ведает, что она была воином, — сказал я. — Я не сомневаюсь в этом.

— Была. Она подстрелила персидскую суку! Сделала ей больно.

— Сделала, и, думаю, это спасло мне жизнь. Спасло жизнь всем нам.

Я стал на колени и коснулся бледной израненной щеки.

— Спасибо тебе, Галина. Бог любит тебя. Пусть твое путешествие будет хорошим, пусть ты обретешь заслуженную награду.

Оксана и я шли по сверкающему коридору из мыльной пены, пока свет позади нас не сомкнулся, словно сияющий занавес, скрыв от нас тело Галины. Оксана была в ступоре, но даже я ощущал себя будто во сне. Я хотел бы получше описать то место, но не могу, поскольку никогда ничего подобного не видел. Не знаю, увижу ли снова, почувствую ли эту наполненную музыкой атмосферу, окутывающий все свет, не дающий ни малейшего намека на то, как устроено это странное место. Но знаю, что буду помнить это, пока не остановятся мои мысли.

Мы шли некоторое время, а потом я заметил, что все вокруг начинает темнеть, будто в этом не-мире начался закат. Мы все так же шли сквозь свет, но уже более тусклый, неровный и бесцветный по сравнению с тем, который окружал нас раньше. Долгое время мы молча шли в этом темнеющем мире, но скоро стало понятно, что полумрак становится неоднородным: полосы слабого света начали чередоваться с темными, а потом светлые и темные полосы превратились в оттенки темного и очень темного.

Потом мы очутились в коридоре, состоящем из полос темного и почти черного, переходящего в полностью черный. Я почувствовал, что Оксана протянула руку и схватилась за меня, но я не мог ее успокоить, поскольку сам не понимал, что происходит. Спустя несколько секунд, безо всякого ощущения перехода, мы вдруг оказались не внутри, а снаружи, на улицах какого-то пригорода, с деревьями и фонарями.

У меня в кармане снова был мобильный. Это, а также дорожные указатели позволили мне понять, что мы снова в Сан-Джудасе, ранним утром, последовавшим за той ночью, когда мы забрались в музей. До рассвета было еще часа два, не меньше. После всего, что случилось ранее, уставший до невозможности Сэм все-таки ухитрился отправить нас в восточную часть города, и мы очутились всего в полумиле от дома.

Когда мы, шатаясь, вошли в квартиру, я, не зная, чем еще помочь Оксане, сделал ей чашку чая. Но она уснула, сидя на Диване и даже не прикоснувшись к чаю. Убрав блюдце и чашку с ее коленей, я аккуратно уложил ее на бок и прикрыл одеялом, а потом вышел.

Идти до Стэнфорда было далеко, но мне надо было забрать машину-такси. На полдороге я сел в автобус, наполненный живыми мертвецами, ибо в это время суток люди в автобусах пребывают именно в таком состоянии. Я наверняка выглядел не лучше. Дома я умылся и обработал порезы и ссадины, но брюки у меня выглядели так, будто меня только что выгнали с Курса Послушания для Питбулей за непрофессионализм. На рубашке была пара больших лилово-черных пятен, от состава которых любой эксперт-криминалист наверняка бы пришел в ступор.

Но я и внутри ощущал себя мертвым. Таким пустым, что и представить сложно.

Выйдя из автобуса на Камино Рил, я перелез через стену студгородка. Медленно и осторожно пошел через парк, шел долго, пока не подобрался к музею имени Элизабет Этелл Стэнфорд. Огляделся.

Никаких прожекторов, полицейских машин, ничего необычного. Это хорошо. Не то чтобы я хотел снова забраться внутрь, ни за что, на хрен. Но если бы взлом был обнаружен, копы уже закрыли бы главные ворота и проверяли всех выезжающих.

Такси стояло на стоянке у конференц-зала, и, что было огромной удачей, рядом с ним стояла еще пара машин, чьи владельцы решили воспользоваться освободившимся на выходные местом. Благодаря этому моя машина не бросалась в глаза. Сев в машину, я поехал к воротам, с мурашками по коже, каждое мгновение ожидая увидеть в зеркале заднего вида полицейские маячки. Но этого не случилось. Охранник на воротах едва поглядел на меня, нажимая кнопку, и я выехал на Камино Рил. Остановившись у булочной, купил еды на завтрак, и половину съел по дороге до дома Каз. Телесный голод будто отстал от меня после наполненной адреналином и ужасами ночи, а теперь вот догнал.

Оксана все так же спала на диване. Я положил на кофейный столик пакет с миндальными пирожными, которые, как я знал, она любила, быстро принял душ и плюхнулся в кровать.

Через пару-тройку часов дверь в спальню открылась. Я начал просыпаться, адреналин привычно хлынул в кровь, но это оказалась Оксана.

— Можно я войду?

— Конечно, — ответил я. Приподнял одеяло, давая ей улечься рядом со мной. Быстро разглядел, что на ней только майка и панталоны (трусики, панталоны, как хотите, так называйте), но я был слишком уставшим, чтобы беспокоиться. Она прижалась ко мне, и я почувствовал, что она дрожит всем телом. Все понятно. Обняв ее рукой, я позволил ей прижаться ко мне плотнее, поскольку ей сейчас это было необходимо.

— Я иду за ней, — сказала она. — Галиной.

На мгновение я подумал, что она хочет сказать, что умрет, но прежде, чем я успел что-то сказать, она заговорила снова.

— Я иду за ней потому, что люблю ее. Я знаю ее со школы. Для меня она самая храбрая, как змей.

— Змей? — тихо переспросил я, услышав английское kite.

— Нет, не змей. Ka-night.

— Рыцарь, который в доспехе, на лошади, да?

— Да, рыцарь. Она самая храбрая и красивая, для меня. Волосы, как флаг на ветру. Я хотела… выйти за нее замуж.

Она долго молчала, а я обнимал ее, пока она не перестала рыдать.

— Галина говорила, я слишком молодая для нее. Что она мне не пара, ей мальчики тоже нравятся. Мне плевать! Когда она пошла к скифам, я пообещала, что тоже это сделаю.

Оксана прижала голову к моей груди, будто ей было приятно, что звуки ее голоса отдаются в моей грудной клетке.

— И я сделала это. Два года прошло, бросила школу и пошла. Мне там было здорово. Все эти тренировки, я стала сильная, а Галина была все такая же красивая и такая сильная по сравнению со мной! И такая умная. Она все знала, про мир, про политику.

Никогда еще я не слышал, чтобы Оксана говорила так долго и пыталась сказать по-английски больше пары фраз. Очень старался игнорировать присутствие рядом молодой, теплой и красивой женщины, старался включать только уши и мозг, поскольку ей было нужно именно это. Нелегко было. Может, я и ангел, но мне тоже было одиноко, а тело мое чертовски смертно.

— А потом она тоже меня полюбила. Конечно, были другие девочки, но она любила меня больше всех, она сказала это. Больше мне ничего не надо было. Она меня звала… она меня звала…

Голос Оксаны снова сорвался, ей надо было пройти через это, как через жестокий шторм. Она крепко обхватила меня рукой и прижалась головой еще сильнее, будто животное, пытающееся зарыться в землю от опасности. Приступ прошел, и она снова заговорила, спокойным и напряженным голосом.

— Она называла меня ходулочник. Птица такая, с длинными ногами, в воде ходит. Говорила, что это я. Ходулочник!..

Рыдания снова сотрясли ее и продолжались так долго, что я уснул, продолжая обнимать ее.

Позже, через пару часов после рассвета, я проснулся снова. Оксана все так же лежала в постели со мной, но ее объятия стали совсем другими. Она прижалась промежностью к моему бедру и грудями к руке, и спала, тихонько толкая меня и издавая тихие звуки. Соски отвердели и проступали через тонкую майку. Она провела ими по моей руке и тихо застонала, так тихо, будто этот звук донесся из соседней комнаты.

Она спала, в этом я был уверен, и ей снилась Галина, которую она потеряла. Я попытался отодвинуться, но она вцепилась в меня и тихо захныкала. Мне самому приснилась Каз, и у меня эрекция была уже вполне ощутимая, но от ритмичных движений Оксаны, прижавшейся ко мне всеми интимными частями, тихими звуками желания и удовольствия, эрекция стала полноценной и болезненной. Я не знал, что делать, кроме как вылезти из кровати. Оксана хотела не меня, она хотела того, чего не могла получить, а я не хотел ее, по крайней мере, мое сердце ее не хотело. А пользоваться ее положением я не хотел еще больше, пусть даже мое грубое и тупое физическое тело считало совсем иначе.

Я слегка повернулся на бок, чтобы не дать ей коснуться моей плоти, дрожащей от желания, и уже собирался выбраться из теплой кровати и перебраться в холодное кресло, ради блага всех находящихся в комнате и, как минимум, еще одного, кого здесь не было, но тут Оксана судорожно вздохнула и сжала бедрами мое бедро с такой силой, что я испугался, как бы у меня бедренная кость не сломалась. У женщин, знаете ли, есть эти особенные мышцы. Затем она расслабилась, глубоко дыша, что-то сказала, чего я не расслышал, и заснула еще глубже.

Я долго лежал рядом, пытаясь уснуть без особого успеха. Я тосковал по Каз, как тоскует по возлюбленной любой мужчина, а теперь к этому добавились еще пара новых поводов, которые раньше мне и в голову не приходили. Со временем кровь отхлынула к тем местам, где ей и положено быть, выполняя свои обычные функции, и я снова провалился в темноту на этот раз увидев во сне бесконечные белые коридоры, из которых не было выхода.

ГЛАВА 33

КРОЛИЧЬЯ НОРА

Не знаю, как вы, а я, несколько недель что-то планировав, чувствую себя хреново, когда оно разваливается, сгорая и принося смерть, ужас и ощущение бесполезности, но тут же начинаю планировать что-нибудь новое. Сами понимаете, чтобы не останавливаться на месте.

Конечно, я был опустошен и предпочел бы беспробудно пить, пытаясь забыть допущенные мною ужасные ошибки, но сейчас я не мог себе этого позволить. Надо было выяснить, что делать дальше, поскольку то, что «дальше», случится со мной, хочу я этого или нет.

В утренних новостях Сан-Джудаса были результаты нашей ночной вылазки во всей красе. «Погром в Стэнфордском музее — вандализм или политический протест?». «Курьер» в своем репертуаре. К счастью, я не заметил никаких упоминаний о телах. Видимо, тот охранник, которого уложили, все-таки выжил, а отсутствие иных тел говорило о том, что парни из «Черного Солнца» забрали раненых с собой, когда убегали. Я, конечно же, был уверен, что некоторые из этих раненых были из категории «скорее мертв, чем жив», но порадовался тому, что любовь неонацистов к чистоте и порядку обеспечила то, что расследование не превратится в расследование убийства. Если расследуется тяжкое преступление, избежать неприятностей в десять раз сложнее, могу сказать вам, исходя из собственного печального опыта. Как я тосковал по тем дням, когда еще мог действовать законно, с точки зрения Небес, мог вызвать команду зачистки из Небесной Диспетчерской, как я сделал, когда обнаружил, что устроили парни из «Черного Солнца» этажом выше над моей старой квартирой.

Но последствия провала операции в музее и так грозили уничтожить меня. Я не только ясно выразил Энаите свое отношение, я дал ей пощечину, такую сильную, какую только мог дать, но так и не нашел рог. Разозлил ее, не причинив практически никакого вреда.

Когда я закончил читать газеты, Оксана все еще спала, выглядев так, будто способна проспать еще не один час. Это меня вполне устраивало. Сон — единственное, что может делать человек, испытавший такие лишения, а я не знал, как я могу поддержать ее в нынешней ситуации. На самом деле, я уже всерьез подумывал, как бы побыстрее отвезти ее в аэропорт и посадить на самолет, летящий куда-нибудь подальше, чтобы не защищать еще и ее от того дерьма, которое скоро на меня свалится. Учитывая, сколько денег из моего бюджета я потратил на провальную авантюру в музее, мне, может, было бы правильнее отвезти ее на автостанцию и посадить на междугородный автобус. Отправить хотя бы в Салинас, без большого вреда для бюджета.

Провал? У меня? Только в этом пространственно-временном континууме, ребятки. Есть куча альтернативных реальностей, в которых я все еще Крутой.

Я вышел во двор, чтобы сделать несколько звонков, но тут же заметил, что что-то отчаянно колотится в кустах рядом с дорожкой, будто кошка, пытающаяся отрыгнуть не комок шерсти, а целую кошку. Хорошенько приглядевшись, я обнаружил низзика — самого настоящего низзика, новенькое устройство чтения-записи с крыльями летучей мыши, запутавшееся в кустах можжевельника. Видимо, он забрался туда в тень, когда взошло солнце. С максимальной осторожностью я вытащил его из-под веток и отнес в дом. Тварь все так же дрожала и издавала тихие рыгающие звуки, так что я положил ее на противень, прикрыв чашкой, и поставил печку на 120 градусов.

Минут через десять, надев рукавицы, я достал противень. Маленький демон явно был рад перемене, и уже декламировал послание. Выключив свет на кухне, я дослушал его до конца, дожидаясь, пока крылатый посланец пойдет говорить по второму кругу.

«Видимо, я именно поэтому в тебя влюбилась, а не убила сразу, как следовало бы — из-за твоей безумной неспособности идти на компромиссы и поступать умно. Я уже так устала от тех, кто делает все наилучшим для себя способом, что ощутила очарование, увидев того, кто просто не способен поступать разумно, даже под угрозой пыток и смерти.

По поводу той цыганской истории, которую я тебе рассказала, когда мы познакомились, ты был прав. Ты бы не сделал того, что сделал Коркоро. Ты бы бросился в битву на ту гору с Королем Тумана, и хуже было бы всем, только из-за того, в чем ты и сам не уверен.

Эх, Бобби, даже сказать не могу, как мне хочется сейчас, чтобы ты меня трахнул. Чтобы ты лежал на мне, прижав меня всем своим весом и держа так, будто я хочу вырваться. Но даже не стану. Потому, что знаю, как я не люблю, когда меня держат против моей воли, и знаю, когда я сама хочу, чтобы меня держали. Сама отлично знаю разницу. Что же это за глупый и ужасный мир, любимый, где два человека, которые просто хотят быть вместе, для этого вынуждены перевернуть с ног на голову всю вселенную? По крайней мере, один из нас пытается это сделать. Но не я.

Может, нам не стоит больше разговаривать, какое-то время, по крайней мере. Думаю, я постараюсь это сделать, хотя не думаю, что смогу. Наверное, за все те годы, что я прожила в Лондоне, следовало научиться этому у англичан. У них правильный подход. С людьми, живые они или мертвые, надо держать дистанцию.

И не говори мне ничего, Бобби, отчего я буду плакать. Если захочешь что-нибудь ответить, пришли что-нибудь смешное. Будь добр. Иначе я просто не вынесу».

Я не был готов ответить, по крайней мере, сейчас же. У меня в голове крутилось слишком много мыслей. Сами знаете, как бывает у ребенка, такая злость и горе, что просто плакать начинаешь. Типа того. Вместо того, чтобы плакать, я сунул низзика обратно в еще теплую чашку и прикрыл парой грязных носков (решив, что от их запаха демон почувствует себя как дома). И убрал подальше в буфет, чтобы Оксана не испугалась, если она внезапно встанет. Потом сварил себе кофе, такой крепкий, что он, наверное, нарушал не одно требование техники безопасности, и снова вышел во двор, чтобы звонить. В первую очередь я позвонил Клэренсу.

— Бобби! — воскликнул он, взяв трубку. — Хвала Господу, ты жив.

— Ага, — ответил я. — Сэм и Оксана тоже. А вот Галина… не выкарабкалась.

Мальчишка искренне опечалился и разозлился, что характеризовало его как правильного ангела. На самом деле, он, похоже, принял это даже ближе к сердцу, чем я, а мне тоже было невесело. Но в моем случае сильнее была не потеря Галины, а моя неспособность уберечь ее. Клэренс Ангел-Новичок, как любой приличный человек (или ангел), в первую очередь среагировал на сам факт гибели Галины и то, что это значило для Оксаны.

После того как я подробно рассказал ему об окончании боя, мальчишка сказал, что он и Уэнделл вернулись на работу, как ни в чем не бывало, и, похоже, пока никаких неприятностей у них нет.

— Что же нам делать теперь, Бобби?

— На этот раз не «нам». Пока что ты вне подозрений, вроде бы. Пусть так и останется, особенно с учетом того, что я понятия не имею, что мне делать дальше, за исключением немедленной сдачи в плен. Ты и Уэнделл держитесь так, будто ничего не случилось. Если что-то изменится, я с вами свяжусь.

— Но, Бобби!..

— Никаких «но». Я ценю то, что вы сделали. Ты хороший парень, я признаю, что был неправ насчет тебя. Но я не хочу никого тащить в неприятности заодно с собой.

И я отбился. Не то что я желал произвести драматический эффект или был особо самоотвержен, просто я понял, что у меня практически не осталось вариантов действий и что эта история не кончится хорошо, скорее всего. Как бы я того ни желал. После всех тех разрушений и смерти, свидетелем которым я стал, я и представить себе не мог, что это может хорошо кончиться. Даже Каз, ради любви к которой я пожертвовал и рискнул всем, стала казаться мне чем-то вроде призрака. Раньше она была моей мечтой, но теперь она была лишь голосом, далеким, как никогда.

Хорошая новость у меня была только одна, и я оставил сообщение на голосовой почте Жировика, сказав ему, что, по всей вероятности, дни его тревог и угрозы взлома пришли к концу. По крайней мере, «Черное Солнце» ему больше не угрожает. Фон Варенменш умер мерзкой и чудовищной смертью, а Тимон, Пумба и остальные выжившие наверняка бегут в лес. Или в Аргентину.

Попивая кофе, я попытался отстраниться от мыслей о Каз и обдумать дальнейшие действия. Солнце уже поднялось высоко, и серое промозглое декабрьское утро превращалось в нечто, почти радостное. Среди усыпавших патио опавших листьев копошились птицы, время от времени взлетая, когда я ставил чашку или менял положение ног.

Почему же я был так уверен, что найду в музее то, что ищу? Мне казалось, что я подошел к проблеме последовательно, но чем больше я думал о ней сейчас, тем больше убеждался в том, что вел себя, как обычный Бобби Доллар — существо, ведомое рефлексами и реакциями, сиюминутными, в половине случаев неправильно понимая, что произошло, а в другой половине понимая все правильно лишь по случайности. Однако, когда ведешь бой не в своей весовой категории — далеко за пределами своей весовой категории, с Элигором и Энаитой, — надеяться на то, что дуракам везет, не стоит.

Перо, рог, вся эта мрачная катавасия сводилась к договоренности между Энаитой и Элигором, заключенной для того, чтобы Энаита могла создать место за пределами Небес, Ада и Земли, Каинос, свое любимое детище. Но почему вдруг Энаите так захотелось создать этот Третий Путь? И зачем Элигор пошел на такой огромный риск, помогая могущественному ангелу, одному из его заклятых врагов?

Мне внезапно очень захотелось поговорить с Густибусом по поводу возможных мотивов Элигора, но его телефон отвечал лишь гудками. Ни автоответчика, ни монахини, которая бы хоть как-то помогла. Что он там мне говорил? Гляди, где деньги? Ни при чем тут деньги, они никогда не были главным для столь могущественных существ, как Энаита и Великий Князь. «Могущество» — да, вот главное, что их всегда интересовало. Надо глядеть, не где деньги, а где власть, могущество, сила…

И во мне что-то щелкнуло. Негромко, но вполне заметно. Вот главное, на что я не обращал внимания. Кому все это выгодно? И в чем именно состоит выгода?

Я понял, что ухватился за нечто важное, но мне требовался еще кофе, чтобы пнуть мозги в нужную сторону. Вернувшись в квартиру, я увидел, что чайник еще горячий. Оксана встала и уже заварила себе чаю. Замоталась в одеяло с головы до ног, будто бедуин, и временами поглядывала на экран телевизора, где шло очередное дурацкое шоу, или на меня, тусклым, потухшим взглядом. Я неловко обнял ее за плечи одной рукой, взял чашку с кофе и снова вышел. Я был уверен, что в данный момент она не желает ничего, только пялиться в телевизор, как зомби, на людей, которых она знать не знает.

Суть в том, что, хотя вся эта кутерьма продолжалась почти год, я понятия не имел, зачем был создан Каинос, в чем смысл его существования. Официальная версия, изложенная Кифой/Энаитой, заключалась в том, что это альтернатива Небесам и/или Аду, что вполне могло быть правдой. Но зачем Ангелу Дождя вообще создавать такое и почему Элигор решил помочь ей? Трудно было представить что одну, что другого борцом за права душ, а, насколько я понял со слов Сэма, в создание Третьего Пути было вложено очень много сил. Можно ли допустить, что Энаита выступила в роли чистосердечного реформатора, существо, которое уже несколько раз пыталось уничтожить меня и дорогих мне людей?

Хотя я понимал, что и это возможно. Может, она действительно считает себя творцом добра. Практически при любой революции, даже той, которая была необходима, всегда происходят бессмысленное кровопролитие, убийства из мести и показательные суды над невинно осужденными. По большей части, все, что делала Энаита по отношению ко мне, она делала, чтобы прикрыть следы своих действий, так что мне, по крайней мере, пока, приходилось принять в качестве варианта то, что она делала именно то, что провозглашала, а потом просто запаниковала, когда пропало ее перо, свидетельство виновности в заговоре против Небесного порядка.

Элигор — совсем другое дело, конечно же. Каковы бы ни были мотивы Энаиты изначально, я ни за что не поверил бы, что Элигор вдруг заинтересовался реформированием существующего порядка, если это не давало ему личных выгод. Так почему же он вступил в игру, да еще и пошел на огромный риск, отдав в залог свой рог — по сути даже, не просто рог, а частицу своей сущности? Энаита вполне могла бы воспользоваться им для шантажа.

Пытаться понять мотивацию действий существ из Ада было все равно, что падать в кроличью нору из сказки про Алису. И я отложил этот вопрос, чтобы сосредоточиться на тех, которые решались с большей вероятностью.

Не думай ни о чем больше, сказал я себе. Ищи, где скрыто могущество. Я пока не мог ответить на вопросы, кому и каким образом все это выгодно, но следовало обдумать очень многое. Я был практически уверен в том, что рог спрятан в музее, потому, что Энаита затратила много сил и средств, чтобы там что-то спрятать. И если это оказался не рог, а всего лишь дверь в Каинос, то что же? Почему бы ей было просто не устроить эту дверь в одной из множества комнат ее охренительно огромного особняка?

Потому, что ей надо было его спрятать, вот какой ответ. Энаита хотела иметь легкодоступный вход, но в таком месте, которое не было бы связано с ней слишком уж очевидно. На Небесах Третьему Пути рады не были, насколько я понял. Кроме того, видимо, для перемещения туда и обратно требовалась изрядная энергия, достаточно солидная, чтобы ее использование могли обнаружить другие высокие чины Небесной Иерархии. Поэтому она и спрятала дверь в Каиносе. Возможно, именно поэтому не последовала за Сэмом и мной, когда мы от нее скрылись туда — уже израсходовав слишком много ангельской силы, чтобы это можно было скрыть с легкостью.

Если так, то единственное оружие, которое у меня против нее есть, — ее страх быть разоблаченной.

Но все это не давало ответа на вопрос, где же находится рог Элигора, а без него все остальное оставалось академическими выкладками, поскольку Энаита меня поймает, рано или поздно, и сотрет, как противное пятно с кухонного стола. У нее много силы — куда больше, чем у меня. «Упс! Я, похоже, Долориэля раздавила!» — скажет она. «Ай-яй-яй, как нехорошо!» — скажут остальные. И будут жить дальше, так, будто ничего и не случилось.

Зазвонил мой новый мобильный, отчего у меня мурашки по коже пошли. Мелодией в нем стояло какое-то ужасное евродиско, и я поспешно убавил громкость сигнала до минимума.

— Что? — сказал я, наверное, несколько резковато. Думал, что это Клэренс.

Но это был не он.

— Бобби, — произнес мужской голос. — Мне надо с тобой поговорить. Лично.

Сердце слегка дернулось. Этих номеров нет ни у кого, кроме Клэренса, Уэнделла, Оксаны и Галины. Галина мертва.

— Кто это?

— Тот, кто недавно прокатил тебя на машине в сторону залива. Помнишь?

Темюэль. Но он не назвался по имени, поэтому и я этого не стал делать.

— Ага, помню. Лично, где?

— Как насчет того места, где мы встречались перед тем, как ты отправился в академический отпуск? Помнишь, где?

Под «академическим», или «шабатным», отпуском он подразумевал мое путешествие в Ад. Значит, он имеет в виду Музей Техники в Бельмонте. Музеи мне немного надоели в последнее время, как вы можете представить, но я понимал, что Мул не стал бы мне звонить, если бы дело не было важным.

— На том же месте? Дай мне полчаса.

— Езжай по Камино Рил. Сегодня там пробок особых нет.

Я удержался от улыбки. Некоторые ангелы — такие ангелы… Это будто какая-то зависимость. Или рефлекс.

— Хорошо, скоро буду.

Я достал низзика из буфета, снова прослушал сообщение от Каз, потом сжег у него под носом немного белой камфары в ложке и дунул в его сторону. Низзик слегка обмяк и начал медленно качать головой из стороны в сторону, будто пассажир круизного лайнера, перебравший «май-тай».

— Слушай внимательно, — сказал я. — Иначе вместо камфары получишь соль серебра, и тебе она не понравится.

«Не получается у меня быть веселым и ласковым, милая моя Каз, даже ради того, чтобы порадовать тебя. Не умею я дружески болтать, поскольку обычно я так разговариваю с людьми, которые мне скучны или которых я опасаюсь. А сейчас я как раз выставил режущие предметы и начал искать уязвимые места.

На самом деле, чаще всего я попадаю по собственным уязвимым местам.

Так что не могу болтать с тобой впустую, после того, что у нас было и что мы сделали. Я так хочу тебя, Каз. Ты мне снишься. Я снова и снова вспоминаю нашу единственную ночь вместе, будто убогий киноман, в десятый раз смотрящий „Касабланку“ и все надеющийся, вопреки здравому смыслу, что на этот раз Рик успеет на самолет к Ильзе. Я до сих пор чувствую твой соленый и острый вкус, пота и других жидкостей. До сих пор слышу шум, который мы производили так, будто это происходит в соседней комнате. Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул?

А я так этого хочу, что если бы кто-нибудь открыл врата Ада передо мной прямо сейчас, я бы пошел туда, не раздумывая, и начал бы все сначала, просто ради шанса снова оказаться рядом с тобой.

Я никогда не сдаюсь. Я никогда не сдаюсь. Ты это поняла?

Никогда. Не. Сдаюсь».

Я посадил перезаписанного низзика под куст до темноты, а потом выдал Оксане немного денег, на случай, если она захочет выйти и что-нибудь себе купить. Хотя был уверен, что она не станет этого делать. Она нашла бутылку вина и методично попивала из нее, глядя в телевизор, где люди обсуждали вопросы отцовства и прочие маловажные предметы. Когда я уже уходил, она меня окликнула. Оторвав взгляд от телевизора, аккуратно поцеловала меня в щеку, будто я ей был папочкой, а она мне — дочкой-студенткой, приехавшей домой на каникулы. Ощущение было странное, но не неприятное.

Воспользовавшись советом Темюэля, я поехал по Камино Рил, а не по улицам. Чтобы продвигаться вперед, приходилось постоянно перестраиваться из полосы в полосу, но, в целом, движение было не слишком медленное. Такси маневрировало с изяществом катера, идущего по озеру клейстера, но я не нервничал. Спешить было некуда. Даже с учетом бурлящих в моей голове мыслей и навязчивого желания потщательнее разглядеть любого водителя в машине по соседству, на случай, если это подосланный Энаитой убийца, меня вдруг начало беспокоить что-то еще, хотя на то, чтобы понять, что именно, у меня ушла большая часть пути.

Темюэль, мой босс, позвонил мне на мобильный, привезенный из Сербии. Но Темюэль не должен был знать о телефонах, купленных мной у Спинксов. Именно потому я и купил их у Кабби Спинкс перед тем, как мы отправились в музей. Чтобы амазонки, Клэренс и я имели отдельный способ связи, о котором не узнают ни Небеса, ни Ад. Темюэль уже второй раз делал такое, чего я никак не мог понять. Сначала он узнал про вызванное мною такси и приехал сам — на том самом такси, в котором я сейчас ехал. Не сказал мне, как ему удалось узнать. А теперь еще один номер провернул. Он явно продолжал за мной следить. Видимо, и эти новые мобильники были тоже с секретом. Но зачем? Неужели он был так озабочен моим здоровьем? Или просто прикрывал собственную задницу? Последнее логичнее, но оно означало, что ситуация может резко измениться, как только мои и его интересы перестанут совпадать.

Следующая мысль пришла мне в голову, когда я подъезжал к музею. Как он мог посоветовать мне ехать по Камино Рил, не зная в точности, откуда я еду? Если бы я прятался где-то в парке или на берегу, у залива, ехать по Камино означало бы сделать бессмысленный крюк. Следовательно, он не только знал номера моих новых мобильных, но и знал, где я живу, а ни один из моих соратников никогда, ни разу не говорил о местонахождении квартиры Каз по телефону. Даже амазонки осознали необходимость этого и не нарушали правила.

На мгновение меня охватил настоящий страх. Я уже был готов свернуть с дороги, спрятать такси и куда-нибудь бежать, но потом передумал. Даже если Темюэль знал о моей жизни намного больше, чем признавал, он явно не собирался делать из этого тайны сейчас. Иначе не сказал бы про Камино Рил. Нет, что-то другое происходит. Похоже, он пытался этим что-то сказать мне, может, даже предостеречь. Но почему бы не дождаться личной встречи и не сказать все по-нормальному, раз уж он все равно ее назначил? Ждет ли меня там Темюэль, или там будет кто-то другой, кто заставил его позвонить мне?

От размышлений о том, как делаются дела на Небесах, у меня иногда сердце кровью обливалось.

Музей техники представлял собой безумное заведение, когда-то бывшее особняком одной богатой семьи. Находился он в Бельмонте, в северной части Сан-Джудаса. Главным его экспонатом был уродливый фонтан, сделанный из водопроводных труб, прежде обеспечивавших водой старое здание. Теперь дом отсутствовал, и взорам зрителей представала фантасмагорическая структура из труб, изо всех стыков которой в теплое время года лилась вода.

Я увидел силуэт и сразу узнал Темюэля. Вышел на площадь музея. Темюэль сидел на скамейке, ссутулившись. Мне несколько полегчало. Солнце оставило попытки осветить землю, скрывшись за облаками, и стоял обычный декабрьский день, серый и холодный. На территории музея никого не было, лишь две женщины в деловых костюмах, которые уже уходили с противоположной стороны.

Стоя в тени одной из пристроек музея, я подождал еще с минуту. Темюэль все так же сидел. Не разговаривал по телефону. Не глядел по сторонам. (Хотя именование его в мужском роде в данном случае сбило бы с толку простого наблюдателя, поскольку на этот раз Темюэль воплотился в женское тело — тело пожилой женщины-латиноамериканки. Я уже видел его в прошлом. Архангел любил маскироваться, но на этот раз не стал делать и этого.)

Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и пошел через площадку. Когда я приблизился, Темюэль поднял взгляд. Действительно, то самое тело, в которое он уже воплощался в прошлом, то, которое Юный Элвис с очаровательной непосредственностью назвал «женщиной-уборщицей».

— Долориэль, — сказал он, когда я подошел еще ближе. — Рад, что ты смог добраться.

Почему-то эти слова вызвали у меня свежий приступ паранойи. Мы несколько раз встречались с ним за пределами Небес и ни разу, ни разу Темюэль не называл меня моим ангельским именем. Только «Бобби». Я сунул руку в карман и положил ладонь на рукоять пистолета.

Он поглядел на меня с легким разочарованием.

— Не делай этого, пожалуйста. Это уже не поможет. Гляди, я руки подыму.

И он поднял руки, медленно, коричневые, мозолистые руки женщины, всю жизнь ими работавшей. А потом медленно опустил, и они оставили в воздухе две огненные полосы.

Из «молнии» вышли два ангела, с одной стороны от него. И еще трое — с другой. У всех пятерых были холодные, сосредоточенные и очень серьезные взгляды ветеранов «Отряда ответного удара», и все они наставили на меня очень серьезное оружие. Они были здесь с самого начала. Темюэль просто спрятал их во Внешнем Мире до моего прихода.

— Не делайте ничего глупого, ангел-адвокат Долориэль, прошу, — сказал босс. — Просто позвольте им сделать то, что они должны сделать.

Я едва был способен говорить от злости и отчаяния.

— А если нет?

— Тогда они разнесут ваше тело на куски, пулями, как я понимаю. Но ваша душа все равно отправится вместе с ними.

Он поглядел на меня без выражения и эмоций, взгляд, значение которого я никогда не мог понять.

— Прошу, Долориэль, не надо. Это напрасная трата материала, а ты знаешь, что у нашего отдела всегда проблемы с выполнением бюджета.

Прежде, чем я успел что-либо подумать или сказать, меня схватили за руки сзади, а кто-то еще ткнул мне в шею чем-то острым. Я лишь успел открыть рот и попытаться сказать «Мать вашу!..», но не успел. Меня окутало и поглотило ничто.

ГЛАВА 34

ГЛУБОКО ВНУТРИ

Она сидела под деревом, освещенная пробивающимися через его ветви лучами солнца, и ее золотистые волосы были такими светлыми, почти… почти…

Казалось, я сейчас расплачусь.

— Ты так прекрасна. О Боже, ты так чудесна, Каз.

— Банально, — сказала она.

Рассмеявшись, я упал на землю рядом с ней, подо мной захрустели опавшие листья и хвоя. Я поцеловал ее в щеку, потом в шею, потом в изгиб, где шея переходила в плечи, гладкую обнаженную кожу.

— Не кусайся!

— Прости.

Действительно, там, где я ожесточенно целовал ее, появилась небольшая капелька крови.

— Меня просто понесло.

— Вот уж точно, — ответила она, отталкивая меня.

Я не понимал, почему она так недовольна. Всего лишь капелька крови.

— Ладно тебе, не надо так. Иди сюда.

— И не думай. Ты напился.

Внезапно оказалось, что она уже идет вверх по склону, слегка наклонившись, чтобы удержать равновесие. Светящее на нее солнце вдруг показалось мне слишком ярким, слишком жгучим. Это и не солнце было вовсе, а что-то другое, слепящее.

— Каз? Я сегодня за день ни капли не выпил. Вернись, не глупи.

— Не хочу драться, — отозвалась она.

Я вскочил и ринулся вслед за ней, по склону, но уже едва видел, где она. Сверху на меня начал опускаться туман, медленно, огромным облаком.

— Каз?

— У меня что-то с глазами!

Ее голос донесся сверху, прокатившись по склону, и теперь в нем был оттенок ужаса. Но я не мог определить направления. Спотыкаясь о камни, бежал сквозь туман. Упал, поднялся.

— Каз? Каз, где ты?

— Похоже, дело к ночи, — донесся ее голос, уже тише.

Но вокруг вовсе не темнело. Скорее, все вокруг окутывал сгущающийся туман, потягивающийся и разворачивающийся, словно животное, очнувшееся от спячки. Я оказался в море белого, как вата, небытия.

— Каз?

— Бобби, вот теперь мне страшно, по-настоящему!..

Ее крик оборвался внезапно. Я выкрикивал ее имя, но ответа не было. Рванулся вверх по склону, но что-то внезапно изменилось, я и почувствовал, как двигаюсь вниз, шатаясь, но очень быстро. Замахал руками, чтобы удержать равновесие, но уже не владел телом. Меня уже окружал не туман, а что-то более холодное. Снег. Кружащийся вихрем, все так же не дающий ничего увидеть, превращая все в…

Где она? Король Холода пришел и забрал ее? Или это просто сказка такая?

Вокруг меня воцарилась тишина. Вокруг не было ничего, кроме…

Белого, и еще белее.

— Куда ты ушла?

Белое безмолвие.

— Каз!

Белизна.

— Каз, вернись!

Белизна.

Ощущение было, будто я медленно подымался из глубины молочного океана или из центра белой жемчужины к ее краю. Долгое время я даже не мог понять, что уже не сплю, поскольку разница между обычным сном и белой реальностью отсутствовала. Лишь поняв, что я раз за разом возвращаюсь к одним и тем же мыслям, я понял, что уже нахожусь в сознании.

Не таком сознании, в котором можно заявить о своих правах или строить дом. Ничего подобного. Скорее, ощущение себя айсбергом в море, заполненном другими айсбергами, среди мыслей, медленно сталкивающихся друг с другом, среди бесконечной и неизменной обстановки. Я хотел жить, хотел совершать поступки, быть чем-то определенным, но мог лишь плыть.

Это что-то вроде тюрьмы, наконец понял я. Сначала не понял, почему со мной поступили так жестоко, но потом вспомнил — предательство Темюэля, игла в вену, мрак, охвативший меня беззвучным вихрем. Я попытался пошевелить телом, сопротивляясь тому, что меня удерживает, но у меня не было тела, или, если и было, я был совершенно не в состоянии им управлять, будто находился по другую сторону океана от него и пытался управлять им телеграммами по трансатлантическому кабелю.

Белизна. Я был полностью погружен в нее, так, что более ничего не существовало, что я даже не был способен связно мыслить. Это немного напомнило мне то промежуточное пространство, в котором я оказался после пыток у Элигора, серая непроглядная пустота. И это навело меня на мысль о том, когда же появятся мастера пыток с Небес.

Дни. Недели. Месяцы. Годы. Столетия. Я плавал, будто рыба у дна замерзшего зимой пруда. Ничего не менялось. Мысли приходили все реже. Наверное, я начал забывать, как думать.

А затем, по прошествии, наверное, тысячи лет в молочно-белом небытии, нечто вторглось в это бездумное спокойствие. Продолжая пребывать в белом сне, я ждал, или, скорее, пытался вспомнить, что это значит — чего-нибудь ждать. Неоднородность становилась плотнее, превращаясь в присутствие, потом в мелодию, а потом и в слова.

Ангел-адвокат Долориэль. Бог любит тебя.

Тихий, приятный голос, женский, совершенно незнакомый. Один звук его вызвал во мне худшие мои страхи, но он же и пробудил меня к жизни, от которой я уплыл. Я и не осознавал, как мне одиноко.

Ты меня слышишь, Долориэль?

Мне пришлось крепко задуматься, чтобы превратить пустоту внутри себя в слова.

— Думаю, да, — наконец ответил я.

Присутствие стало ближе, теплое, утешающее, будто мать, которая у меня когда-то была, но которую я не мог вспомнить. Впервые за время, столь долгое, что я не мог осознать его длительности, я был не один. И мне не хотелось снова оказаться в одиночестве.

— Я Патиэль-Са, Ангел Утешения. Ты знаешь, почему ты здесь оказался?

Я стал вспоминать. Темюэль, ангелы из «Отряда ответного удара», игла.

— Нет. И где я?

— На Небесах. Ты ничего не помнишь?

Мои мысли все еще были медленны и неуклюжи, будто слепые личинки.

— Я помню Землю…

— Да, но ты больше не на Земле. Тебя перенесли сюда. Ко мне. Ты боишься?

Голос был мягок и терпелив.

— Да, — честно ответил я, хоть и не собирался.

— Постарайся избавиться от этого страха. Всевышний желает тебе лишь самого лучшего. Это неоспоримый факт, для всей Вселенной. Почему ты испуган?

— Потому… потому, что я такой маленький. Бессильный. А происходит много плохого.

— Ты сказал, бессильный. А что ты не можешь сделать? То, что очень важно для тебя?

— Не могу оставаться один. Один, навеки. В этой белизне.

Я едва мог формулировать мысли. Ощущал себя, будто получивший ранение в голову и очнувшийся после операции на мозге, которая имела лишь частичный успех.

— Но они не позволят мне…

Я подыскивал слова, но в глубине этой холодной белизны, даже в присутствии Патиэль-Са, таком успокаивающем, это было сложно.

— Попытаться быть хорошим, — только и смог сказать я.

— А ты хороший, Долориэль?

Я хотел, чтобы она осталась рядом. Хотел рассказать правду. Возвращающиеся ко мне мысли были будто приступы дрожи, сотрясающие, но не согревающие.

— Пытаюсь. Но это тяжело. Возможно, я… возможно, на самом деле я плохой.

— О чем ты думаешь, Долориэль? Ты плохой? Ты совершал плохие поступки?

Почему мне страшно? Патиэль-Са хочет помочь мне. Я это чувствовал. Не думаю, что я что-нибудь чувствовал в своей жизни более отчетливо.

— Я не знаю.

— Это правда?

Что-то глубоко внутри меня обдало холодом, требуя молчания. Но этот внутренний голос было очень легко проигнорировать. Сейчас я лишь хотел, чтобы это облако сострадания осталось со мной.

— Наверное. Наверное, да. На самом деле, я хороший. Стараюсь таким быть.

— Но ты сказал, Долориэль, что совершал плохие поступки.

— Я не хотел этого.

На самом деле, я хотел, по крайней мере, в некоторых случаях. В некоторых случаях я очень хотел совершить плохой поступок.

— Разве можно совершать плохие поступки и остаться хорошим?

— Да, хорошие люди могут совершать поступки, которые хорошими не являются. Но они об этом сожалеют. Они знают, что поступили неправильно. Ты сожалеешь, Долориэль? Ты совершал неправильные поступки?

Разумная часть меня снова попыталась уйти в оборону, но остальная пребывала в ощущении безопасности, осознании того, что меня принимают и понимают, что я до мозга костей моих, несуществующих, устал от полуправды и откровенной лжи. После очищающего холода этой долгой белизны у меня вдруг возникло ощущение, что раньше я пребывал в трясине лжи.

— Я сожалею, — сказал я. — Я пытался. Пытался совершать правильные поступки.

— Долориэль, я так рада это слышать, — сказала Патиэль-Са. Ее голос был, будто крылья, укрывшие и защищающие меня. — И это радует Всевышнего. Ему больно, когда дети его пребывают в боли и заблуждении. Но более всего Ему больно, когда добрые не признают свои ошибки. Он хочет любить тебя, Долориэль, но он хочет любить тебя таким, кем ты являешься в действительности.

Мысль о любви Бога пронизала меня, будто теплое тропическое течение, такое теплое, что на мгновение оно изгнало пронизывающий холод белизны. Меня охватило нечто, похожее на счастье. Я уже и забыл, как хорошо это бывает.

— Но ты не сможешь ничего скрыть от Всевышнего, — добавила Патиэль-Са, и теплый поток иссяк. Меня снова охватил холод, оглушая, превращая в ничто. — Это единственное, чего Он не потерпит. Ты понимаешь это, Долориэль?

— Я… я понимаю.

— Тяжело хранить тайны. Тяжело лгать. Тяжело быть одним с одними, и другим — с другими. Ты осознаешь это?

Конечно. Тогда я осознавал это лучше, чем когда-либо. Как я вообще мог пытаться выполнять дело Божие, не пребывая в Истине?

— Я противен Всевышнему?

— Ни в коем случае, Долориэль. Всевышний тоскует по тебе. Всевышний желает, чтобы ты вернулся к Его любви и счастью, которое она дарует. Как отец, видящий, как ребенок поступает неправильно, огорчается, но лишь потому, что малый сей не ведает, что творит. Он желает показать тебе путь жизни в Его любви. Ты желаешь этого?

— Конечно. Более, чем чего-либо.

Я спрятался внутри этой уверенности, сжался в комок, готовый сделать все, лишь бы вернулось это тепло.

— Но возможно ли простить меня? После всех плохих поступков, которые я совершил?

Ангел Утешения долго молчала, по крайней мере, так казалось. Медленно, как и все, что происходило со мной, я испугался, думая, что отвратил ее. Что ей неприятно говорить со мной.

— Ты действительно добр, Долориэль? — наконец спросила она. — Истинно?

— Да. Думаю, да. О Боже, как я хочу быть таковым!

— Но случилось многое — многое, что ты не планировал, то, что заставляло тебя делать трудный выбор. Ведь это так?

— Да.

Теперь я ясно понимаю, что вся моя ангельская жизнь, если изобразить ее в виде карты, была путешествием в правильном направлении, но я всегда выбирал опасные, сложные пути, многие — сложные, безо всякой к тому надобности.

— Да, я принимал решения. Некоторые из них были плохими.

— Как так могло случиться? Ты же желал добра, так ведь?

— Желал, но… иногда все было очень сложно. Иногда то, что казалось простым, становилось сложным.

— Всевышний чужд сложности. Он прост. Он есть любовь.

Меня охватило чувство глубочайшего разочарования.

Патиэль-Са права, конечно же. Каждый шаг в отдельности был правилен, лишь сейчас я это понимаю, но слишком часто я выбирал неверное направление. Как же Всевышний сможет простить мне столько ошибок? Я думал, что выбрал для себя любовь Каз, но как это могло быть любовью, если это шло против слова Всевышнего? Даже если она тоже любила меня, она являлась лишь орудием Врага. Я подверг опасности все Небеса, потому что думал, что знаю больше, чем Всевышний и самые доверенные Его ангелы.

— Ты задумался, Долориэль.

— Я… я не понимаю, почему совершил некоторые из своих поступков.

Патиэль-Са, похоже, приблизилась, по крайней мере, белизна вокруг меня снова стала теплее. Ее тепло окутало меня, будто одеяло, окутавшее дрожащее тело.

— Конечно же, не понимаешь, Долориэль. Потому, что ты не желал совершать неправильное, но в тот момент не понимал, что делаешь. Или же ты поставил свое суждение выше суждения Бога?

— Не знаю. Возможно.

У меня возникло очень странное ощущение. Будто я хотел заплакать, но вместо текущих из глаз слез нечто менее вещественное, но большее пыталось вырваться из моей души, вырваться, пусть даже это и убьет меня.

— Хотел бы я, чтобы все было по-другому!

— Это возможно. Небеса вечны, и это означает, что времени всегда достаточно. Но ты должен сам понять свои ошибки прежде, чем пытаться делать все заново. Должен сознаться в них прежде, чем простишь себя. Всевышний уже простил тебя, но ты сам продолжаешь держать себя в обители скорби.

Именно так. Обитель скорби. Это белое холодное небытие было лишь обителью моих собственных скорбей и ошибок. А их было так много!

— Ты должен подумать об этом, — сказала Патиэль-Са. Спокойная искренность ее слов утешала, как тепло неба после ливня. — Должен осознать свои ошибки. Должен увидеть их, чтобы от них освободиться. Где же ты ушел с пути Всевышнего, Долориэль? Где же ты отринул Его любовь?

И я рассказал ей. Рассказал все, что смог вспомнить, начиная с моих первых сомнений в лагере Зион и заканчивая самыми последними моими тайнами, сокрытыми от Небес, перед тем, как Темюэль меня сдал. Рассказал ей про Каз, про Сэма, про Третий Путь, про тайную войну, которую я вел с Элигором Всадником. И даже описал мое собственное путешествие в Ад. Единственное, чего я ей не рассказал, так это о том, что за кулисами многих событий стояла Энаита, хотя в тот момент я и не знал этого. На самом деле я вообще не упомянул об Энаите. Даже не подумал о ней.

Лишь позднее я понял, насколько странно это было. Ведь Энаита была корнем моих неприятностей долгое время и была виновна практически во всех моих преступлениях против Небес, тем или иным образом. Но, раскрыв содержимое своей души Патиэль-Са, я сделал это так, будто Энаиты вообще не существует.

Ангел Утешения слушала, а я описывал по отдельности все мерзкие мысли против Небес, приходившие в мою голову, каждый мой детский бунт против моих начальников. Иногда я начинал плакать от ужаса, осознавая, что сделал. Иногда глубоко внутри меня разгорался огонек радости, когда я освобождался от старых и тошнотворных страхов, от бесчисленных мелких проступков, нарушений субординации, лжи, в которой я был вынужден жить, памяти о друзьях-ангелах, которых я предал своей ложью. Патиэль-Са говорила редко, но я ощущал ее молчаливое одобрение. Когда она задавала вопрос, я чувствовал, что он наполнен любовью, и это заставляло меня отвечать со всей откровенностью. Она любила меня — Всевышний меня любил — и, более того, она понимала меня. Она видела добро, скрывающееся под моими ошибками, видела, как добрые намерения оборачиваются злом, не осознанным злом, а тем, что проистекает от неумения или невезения. Патиэль-Са любила меня. И я хотел, чтобы она никогда меня не покидала.

Казалось, это заняло не один день, но я наконец закончил рассказ. Ангел Утешения поблагодарила меня и заверила, в тысячный раз, наверное, что Бог меня любит. А потом исчезла, и я снова остался один в этой белизне — повисший в пустоте, успокоившийся, чувствующий облегчение. Я очистил себя. Я был пуст, я был готов снова наполниться Божией любовью и Истиной.

Я хороший, сказал я себе. Несмотря ни на что. Она знает это. И Всевышний знает это.

Лишь позже, после многих столетий в бесконечной пустоте, я вдруг понял, что повстречался с пыточным мастером Небес и до последней капли выложил ей все, что точно обречет меня на проклятие.

ГЛАВА 35

ПРИКАЗ МОЛЧАТЬ

Вынырнув на поверхность в следующий раз, я ощутил себя больше похожим на свою обычную личность. Это означало, что я был зол, поскольку понял, что меня окунули в ангельский блеск, а затем сняли шкуру и ободрали до костей, и сделал это Ангел Утешения. Я выдал все свои тайны, так что то, чему предстояло произойти между нынешним моментом и вынесением приговора, было чистой формальностью. Я думал, что смогу выстоять перед большими мальчиками и девочками, но постыдно и ужасно ошибся.

Как ни погляди, настроение у меня было скверное.

— Знаешь ли ты, где находишься, Адвокат Долориэль? — спросил меня голос. На этот раз мужской. Знакомый, но я не узнал его сразу. Наверное, был еще не в себе после долгого нахождения в белизне.

— В зависимости от того, что подразумевать под «где», — сказал я. — Если это Кармель, то мне, наверное, предстоит проехать Севентин Майл Драйв и получить дорогие подарки, поскольку я никогда не был фанатом гольфа.

Я наслаждался моментом полного молчания. Потом голос ответил.

— Ты на Небесах, Долориэль.

— О'кей, тогда это, наверное, потому, что я кинул в ящик для писем рекомендацию «Всех убить».

— Ты не ориентируешься? — спросил голос. Его владелец явно был в изумлении.

— Нет, просто шучу. Большего вы мне не оставили, судя по тому, что у меня нет тела, я не могу уйти и не могу прервать этот разговор. Или могу. Могу ли?

— Я Чэмюэль, Власть Третьей Сферы и один из твоих эфоров, Долориэль. Теперь вспомнил? Ты здесь потому, что тебя будут судить. Известны ли тебе грехи, которые внесены в обвинение?

— Ну, если «боль в заднице» один из них, как ты заметил, да.

Я злился не на Чэмюэля, если сравнить мои чувства к нему с чувствами к Энаите и к предательской Патиэль-Са, и еще сильнее я злился, что они вытащили из меня всю информацию безо всякого труда, что Небесный Эфорат заставил меня плясать под их дудку с легкостью, с какой богачи подшучивают над убогим нищим.

— Это серьезные обвинения, Долориэль, — сказал Чэмюэль.

Его мягкий голос звучал теперь несколько разочарованно. — Ты обвиняешься в смертных грехах.

Ага, и уже признан виновным, сказал я про себя. Я понимал, что все это лишь шоу.

— Давай, угадаю — Попытка Разрушения Порядка Вселенной? Оспаривание Того, что Не Должно Быть Оспариваемо? Или в рукав сморкался?

Если уж меня сожгут на костре, я был намерен уйти, не то чтобы с шиком — я знал, что уже слишком, слишком поздно для этого, — но, по крайней мере, мужественно. И был твердо намерен утащить за собой толпу ангелов, в первую очередь — Энаиту. О, поверьте, я собирался устроить хороший шум.

Но следующее, сказанное Чэмюэлем, вышибло из меня весь запал.

— Тебе придется ответить на все эти обвинения, — сказал он тоном Ведущего, Сообщающего Плохие Новости. Чуть мрачнее, чем Ведущий, Сожалеющий о Тревожных Тенденциях. — Тебя будут судить за твое участие в создании мира под названием Каинос, или Третий Путь, появление которого стало ужасным преступлением против Всевышнего, а также за неоднократное вмешательство в промысел Всевышнего, в том числе соблазнение душ к отходу от истинного пути к Небесам и сокрытие их от Небесной Обители в этом незаконно созданном мире. Ты понимаешь это?

Понимал ли я? Внезапно я перестал понимать что-либо. Я выдал все свои тайны Ангелу Утешения, столько, сколько хватило бы, чтобы проклясть армию святых, так почему же меня огульно обвиняют в работе на Третий Путь, том, чего я, по сути, вообще не делал? По данному пункту единственным моим преступлением был отказ арестовать моего друга Сэма, который действительно в этом участвовал. А что насчет всего, что я на самом деле сделал? Влюбился в высокопоставленную демоницу, отправился в Ад, ради всего святого, совершал сделки с Великим Герцогом Элигором, одним из Крутых Парней Плохого Места. Список моих преступлений тянулся бы очень долго, пока дошло бы до таких, как «сказаться больным, позвонив» или «неправильно заполнить рапорт». Во всем этом я был виновен куда больше, чем в этом проклятом Третьем Пути. Что же происходит?

— Какие у меня есть права на этом суде? — спросил я. Я не видел Чэмюэля, в прямом смысле этого слова. Лишь белое и еще более белое. И это уже начало меня утомлять.

— Права? — переспросил он, спокойно и благожелательно, но мне показалось, что в голосе его появилась нотка жесткости. — Здесь не применимы такие понятия, Долориэль. Ты — частица Всевышнего. Может ли капля воды требовать прав у океана? Может ли клетка смертного тела спрашивать, какие у нее права в обсуждении нужд всего организма?

Я не желал, чтобы разговор уводили в сторону.

— Как хочешь, так и называй. Каким же будет суд, который мне предстоит?

— Тебя будут судить те из Эфората, кто уже собрался здесь, чтобы изучить твое дело.

Чудесно. Значит, теперь Энаита и остальные члены Славной Пятерки будут решать, повернуть пальцы вверх или вниз. И я вполне был уверен, что знаю, куда они их повернут, хотя бы потому, что Энаита уже наверняка трудилась, словно пчелка, за кулисами, чтобы меня точно ужалили. Но она должна была понимать, что я не уйду по-тихому.

— А что, если один из эфоров, на самом деле?.. — начал я, но не закончил. И это было очень странно, поскольку я хотел закончить фразу, но слова будто ускользнули от меня.

— Что если один из эфоров на самом деле что? — с некоторым напряжением спросил Чэмюэль. А я тем временем отчаянно пытался понять, как спросить о реальной проблеме — почему меня обвиняют в том, чего я не делал.

— Что если?.. — снова начал я и снова не смог сказать. Вообще не мог. Решил попробовать по-другому. — Что если обвиняемого ангела, на самом деле… на самом деле…

Я хотел сказать «подставили», но это тоже не казалось мне правильным словом. Не поймите меня неправильно, это было правильное слово, но я просто не мог его произнести. Что-то очень скверно со мной. Меня охватил страх. Сильный, холодный, огромный. «Энаита сама создала Третий Путь», — хотел выпалить я, но, как только эта мысль появлялась в голове, слова (или та часть сознания, где мысли оформляются в слова) просто покидали меня. Будь у меня сердце, будь у меня сердцебиение, оно бы сейчас тарахтело, будто двухтактный двигатель, у которого заклинило заслонку газа. Что-то не так со мной. Я не мог даже назвать имени Энаиты.

— Долориэль? — спросил меня эфор.

— Что если?..

Я тщетно пытался найти обходной путь.

— Что если я хочу сказать нечто по поводу того, в чем меня обвиняют? Нечто, что… удивит Эфорат?

— Что бы это могло быть?

— То, что я… я…

Я хотел сказать, что мною манипулировали, обойдя имя Энаиты как таковое.

— Я… не уверен.

Вот и все, что я смог сказать.

— Я тебя не понимаю, Ангел Долориэль.

— Я тоже себя не понимаю, — с трудом скрывая горечь, ответил я. Мои слова выглядели безумными, наверняка, если не хуже. — Мною… я был… я не могу…

Я сделал вдох, пытаясь говорить четко.

— Энаита сделала…

Вот! Я наконец-то смог произнести имя этой суки. Изо всех сил старался сохранить спокойствие и не слишком задумываться о словах.

— Энаита сделала…

— Что?

— Энаита… одна из эфоров.

— Да, это так. Ты уже знаком со всеми ними.

Будь я во плоти, я бы обливался потом, как свинья, и судорожно дышал. Тяжело было даже произнести имя Энаиты, а сказать что-нибудь осмысленное о ней было вообще невозможно. Будто пытаться сдвинуть одноименные полюса мощных магнитов. Между ними оставалось нечто невидимое, что не давало им коснуться.

— Хочешь ли ты сказать мне еще что-то, Долориэль?

Да, хотел заорать я, все это одна большая шутка, меня подставило чудовище, по сравнению с которым Вавилонская Блудница все равно, что Мардж Симпсон. Но одна мысль об Энаите лишала меня дара речи.

Теперь я понял, что она сделала со мной в библиотеке. Она не стала уничтожать меня, поскольку нашла мне куда лучшее применение. Я должен был понести наказание за все ее преступления. Я чувствовал, как меня переполняют проклятия, грозя разорвать меня на части, но не мог произнести ни слова, поскольку центром всего этого была Энаита.

И я сдался, на время.

— У меня будет говорящий?

— Прости, я не понимаю.

— Юрист. Адвокат. Такой же, каким я был для людей. Будет ли кто-то оспаривать дело в мою пользу?

Едва услышав голос, по холоду в нем я понял ответ.

— Это не система с оспариванием, Долориэль, такая, которую мы применяем в делах с Противной Стороной. Цель здесь не победа, цель здесь — Истина.

Заглавную букву в последнем слове я будто увидел перед собой воочию, огромную, выше меня ростом, повисшую в пустоте. Если бы в тот момент у Чэмюэля было лицо, я бы ударил его, поскольку именно Истина полностью отсутствовала в предстоящем фарсе.

— Значит, вы пятеро просто решите, жить мне или умереть?

— Никто не умирает, Ангел Долориэль, — сказал Чэмюэль тоном, показывающим, что разговор окончен и что он рад этому. — Это благая весть, известная всем на Небесах, благая весть, которую мы несем. Ни одна душа не потеряна полностью. Вопрос заключается лишь в том, где — и как — ты проведешь вечность.

И он оставил меня среди белизны.

Когда я начал приходить в себя в следующий раз, это началось с пятен цвета. Сначала я подумал, что у меня галлюцинации. У меня такое уже бывало последнее время, хотя отличить сон и галлюцинацию в столь странной ситуации было очень сложно. В бескрайней и огромной белизне, безбрежной, я начал замечать будто небольшие радуги, неоднородности, имеющие цвет и даже движущиеся. Я продолжал плавать в этом, размышляя об архангеле Темюэле, о том, как глупо было ему довериться, хотя было очевидно, что он бросит меня под небесный поезд при первых признаках неприятностей. Отчасти и о том, как бы настучать на него, так, чтобы он провел пару тысяч лет в его любимом Аду. И тут я начал понимать, что то, как он меня сдал, выглядит совершенно нелогично. На самом деле, он сделал это самым сложным путем, и мне следует это обдумать как следует. Но тут меня отвлек медленный вихрь цветовых пятен.

Пятна стали ярче, сначала светясь, а потом и сверкая. Вместе с сиянием появилась и форма. Вернее, пять форм. Пять сверкающих светочей. Мои судьи, мои присяжные и, возможно, мои палачи, Небесный Эфорат.

Они стали более вещественны, хотя называть эти эфемерные, едва человекоподобные силуэты, состоящие из света «вещественными» можно было с натяжкой. Я вообще их узнал лишь потому, что уже видел ранее. Терентия, главная, Разиэль, загадочный, будто «черный ящик», Чэмюэль, цвета заходящего солнца, и Караэль, единственный, который, похоже, считал меня чем-то крупнее букашки, разбившейся о лобовое стекло Господа. И, конечно же, мой старый друг, Энаита, чудовище, которая собралась выйти чистенькой, отправив меня жариться в пламени Ада. Как мне хотелось хоть что-нибудь сказать против нее, раньше, тогда, когда я еще мог сделать это, прежде чем она залезла в мой ум и душу и обезвредила их.

— Долориэль, — произнесло холодное, но почему-то благожелательное сияние. Терентия. — Бог любит тебя. У тебя было время обдумать выдвинутые против тебя обвинения и осознать степень здоровья твоей бессмертной души. Есть ли еще что-то, что ты хотел бы сказать прежде, чем мы начнем?

В качестве эксперимента, без особой надежды на успех, я попытался сказать «Да, присутствующая здесь Энаита меня подставила», но смог сказать лишь «Нет». Просто «Нет». Видимо, так оно и будет.

— Давайте приступим, — добавил я. Это у меня получилось легко.

— Суд над тобой произойдет в присутствии Небесного Собрания, — сказала Терентия.

— Конечно. Никто не согласится пропустить такое веселье.

И это я сказал без проблем. Даже нотка сарказма осталась.

Потому, что это было бесполезно для меня и не вредило Энаите. Интересно, насколько сильно она меня контролирует? Контролирует ли сейчас? Слышит ли все, о чем я думаю прежде, чем я это скажу? Или просто у меня внутри стоят блоки, будто внутренняя программа автоматической цензуры?

— Терентия, Собрание ждет.

Будь Чэмюэль мужчиной, а не светящейся дырой в форме человека посреди жемчужной пустоты, я бы сказал, что он выглядел раздраженным, что все это заняло слишком много времени, но, поскольку это Небеса, а ангелов, как известно, время не беспокоит, может, я был и неправ.

— Да, момент настал.

Сияние Терентии увеличилось, будто она подняла крылья или развела руки.

— Идем, Долориэль. И помни, не бойся — Бог действительно любит тебя.

— Ага. Запомню получше.

На этот раз сарказма в моем ответе было поменьше. Отчасти я надеялся, как может надеяться лишь малый ребенок, что Кто-то действительно придет и спасет меня. Поскольку ничто, за исключением божественного вмешательства, не могло помешать этим добрым, сердечным и всеведущим ангелам вздернуть меня. По-настоящему меня возмущало лишь то, что они собирались вздернуть меня за то, чего я на самом деле не делал.

И они повели меня через Небеса.

Конечно, говоря так, я могу вызвать у вас неправильное впечатление. Они не посадили меня в повозку для осужденных и не везли по сияющим улицам, будто французского аристократа на гильотину. Я с трудом могу описать происходившее, кроме того, что на то, чтобы добраться до Дворца Небесного Правосудия потребовалось некоторое время. Обычно, когда находишься где-то на Небесах, ты просто уходишь оттуда, где был, и оказываешься там, куда собирался. Никакого ощущения перемещения, кроме смазанного изображения. Но в тот раз я ощущал себя движущимся сквозь толпы обитателей Небес, чувствовал, как они реагируют на меня. Как и во всем остальном, касающемся Небес, описать это трудно. Я чувствовал себя Мыльным пузырем в ванне, наполненной кучей соленых капель, и не перемещался в прямом смысле слова, а будто перетекал из одного пузыря в другой, будто я был даже не пузырьком, а лишь оттенком цвета на радужной пленке, частицей поверхностного натяжения, передающейся от одного места к другому, не затрагивающей целое. Но, тем не менее, ощущал любопытство обитателей Небес, перемещаясь мимо них и сквозь них. А также более, чем небольшое их неудовольствие от происходящего. На Небесах все счастливы, но в этом счастье есть градации, и, перемещаясь на суд, я ощущал бегущие волны менее-чем-совершенного счастья, расходящиеся от меня.

«Писать про музыку — все равно что танцевать об архитектуре», — сказал как-то один умный парень. То же самое с описанием Небес — слова бесполезны для этого. Слова приходят потом и обычно оказываются слишком плохим средством для обозначения того, что на самом деле происходит Наверху.

В любом случае, я скользил, продвигался, задерживаясь в отдельных точках достаточно, чтобы стать фактом существования, и так недолго в других, чтобы стать хотя бы ощущением. Чем бы они еще ни занимались, большая часть ангельского племени уделила внимание зрелищу, следуя за мной и обсуждая его между собой. Практически никто из них не знал меня лично, конечно же, но к тому времени, когда я достиг Дворца Правосудия, они уже это сделали. Моя анонимность — анонимность, свойственная большинству ангелов, отдельных счастливых муравьев в огромном радостном муравейнике — исчезла. Я теперь не был просто ангелом, став чем-то большим, но и меньшим в то же самое время. Идеей, или Тревогой. Хотя сам я был вполне уверен, что Небеса хотели сделать меня Примером.

Я уже видел такого рода события, в некоторых даже участвовал, в мои ранние дни невинности на Небесах. Помню, что был уверен в том, что справедливость всегда восторжествует, вне зависимости от странности и неясности ситуации, что судом будет вершить рука Всевышнего, в любом случае. Раз это Небеса, значит, здесь торжествует истина.

Наверное, с тех пор я немного растерял веру в это.

Дворец Правосудия был полон не физическими телами, но присутствиями. Не знаю, сколько ангелов собралось, чтобы поглядеть, что со мною происходит, узнать, что я совершил, узнать, что со мною станет, но я их всех чувствовал и, в некотором роде, видел, будто миллиарды пушинок одуванчика, заполнившие огромное пространство. Над нами возвышался гигантский Паслогион, нечто вроде часовой башни (насколько я могу понять его смысл), огромное и могущественное нечто, состоящее из множества слоев светящихся прозрачных колес. Насколько мне известно, он был мерой реальности всего, что было, есть и будет. Высокая башня напомнила мне, какой мелкой сущностью я являюсь в общем, большом порядке: суд и неизбежный приговор будут для вечности Паслогиона не более значимы, чем колебания отдельной субатомной частицы.

Это ведь то самое место, куда вы заглянули вместе со мной в начале моего рассказа, помните? Когда они посадили меня на скамью подсудимых, и пятеро судей уже были готовы вынести обвинительный вердикт, как это описывают в старых английских книгах об убийцах. Конечно, должны были быть соблюдены некоторые формальности, такие, как официальный суд.

То, что должно было бы быть часами прений, вылилось в обычное изложение обвинений, и я не стану утомлять вас этим, как и еще более длительным парадом «свидетельств». Как я уже говорил, суть всех обвинений сводилась к тому, что «Все это дерьмо с Третьим Путем произошло по вине Долориэля». Но должны были быть соблюдены все тонкости Небесного правосудия, и каждая часть из предъявленных мне ложных обвинений должна была быть тщательно подогнана к остальным, как камни в стене. Я отвечал на вопросы так, как только мог, и, обычно, совершенно честно, поскольку преступления, в которых меня обвиняли, я не совершал. Однако поскольку я не мог даже назвать истинного виновника (что ужасно меня мучило), эти признания не слишком мне помогли. Если сказать просто, обвинение сводилось к тому, что я и Сэм решили низвергнуть Небесный порядок. Да, именно такое — два балбеса-ангела низкого уровня вдруг решили создать совершенно новый мир, сами по себе, а затем нашли владыку демонов, который помог нам обойти Тартарское соглашение и построить его. А потом мы одурачили кучу ангелов, которые стали нам помогать. Поскольку ни Сэма, ни загадочного ангела Кифы здесь не было, чтобы все это опровергнуть, никто не беспокоился, что это полнейшая чушь.

Итак, вот он я, Бобби Доллар, король восставших ангелов, величайший предатель с тех времен, как Люцифер потребовал собственный ключ от ванной комнаты высшего командного состава. И на этот раз именно я буду награжден каменным парашютом.

Великая Подстава опиралась, в первую очередь, на тот факт, что когда пропала первая душа, отправившаяся на Третий Путь, злосчастный Эдвард Л. Уокер, я был рядом. Конечно, тот случай был для меня огромным сюрпризом, как и для всех остальных, но когда они начали громоздить на него остальные эпизоды вины, такие, как бегство Сэма в Шорлайн-Парк, стало понятно, что любой, не знающий истинной правды, согласится в моей причастности. Но через некоторое время я заметил странность в их рассуждениях. Кроме случая с Уокером, они не воспользовались ни одним реальным свидетельством — свидетельством моих реальных проступков.

Например, Факт от Бобби Доллара, такой, что я оглушил младшего по должности ангела Клэренса рукоятью пистолета, там, на Шорлайн, чтобы Сэм смог сбежать (поскольку тогда Клэренс еще втайне работал на наших боссов). Даже этот маленький эпизод насилия не был упомянут. Он стал бы показательным примером моей виновности, но, видимо, Клэренс сам им ничего не рассказал. Даже в том безнадежном положении, в каком я находился, я порадовался, что мальчишка оказался настоящим другом, пусть даже это и не могло повлиять на приговор. Всего на одно «преступление» меньше, учитывая, что перечисленного ими вполне хватало, чтобы вздернуть меня на виселицу.

И это было лишь одно из многих странных упущений. Эфоры знали о моих контактах с демонами, раз сто о них упомянули, но по странной причине ничего не было сказано об имевшем место моем путешествии в Ад, что было исключительно серьезным преступлением (и которое я действительно совершил!). Оставалось предполагать, что они об этом просто не знают, поскольку иначе они бы могли сделать его центральным пунктом обвинения. В том смысле, что даже демоны отправляются в Ад только потому, что обязаны это делать.

Еще удивительнее, они вовсе не упомянули Каз, ни одного из моих поступков, которые бы стали последним витком веревки на петле для меня, например, чудеснейший секс между ангелом и демоном, мои обещания вечной любви у фасада отеля «Рэльстон» (который Элигор минут через десять на куски разнес). Итак, если Темюэль, тот самый ангел, который передал меня в руки небесных сил, был по уши замешан в моем путешествии в Ад, то Эфорат, очевидно, должен был бы знать об этом все. Но они ни слова не сказали. Возможно, эфоры защищали своего подручного-архангела, но это представлялось маловероятным. Было бы легко доказать, что Темюэль просто выполнял приказ, помогая мне — просто выдал мне достаточное количество веревки, чтобы я сам повесился. Так почему же ни слова об Аде, фактах, которые можно было бы назвать одним словом — «верняк»?

Ни слова об Аде, ни слова о Каз — причине того, что я отправился в Ад. И то, и другое были бы прекрасным дополнением к общему обвинению. Единственная причина, по которой они не прозвучали, выглядела странной. Темюэль им просто не сказал об этом.

Прикрывал ли Мул какие-то свои делишки? Или он от чистого сердца пытался помочь мне? Находясь на суде, я уже не надеялся узнать это, поскольку понятия «потом» для меня уже не существовало. «Потом» у меня бы уже не было времени подумать о таком, поскольку я был бы занят, пытаясь дышать горящими нечистотами и получая регулярно повторяющиеся тычки вилами в задницу. И я оставил эти мысли.

Понятия не имею, сколько длился суд. Это же Небеса. Допрос был достаточно формален и прямолинеен, очевидных дебатов между ангелами-судьями, по крайней мере, таких, которые могли бы слышать собравшиеся, тоже не было, хотя я и был уверен, что они очень интенсивно между собой общаются. Я буквально чувствовал их мысли, роящиеся в пространстве между ними, будто перевозбужденные электроны или шарики в многомерном настольном теннисе. Отголоски этих споров я угадывал в меняющихся интонациях их голосов и оттенках цвета в их нимбах. Линию обвинения, естественно, возглавила Энаита, а Чэмюэль ее, в целом, поддерживал. Терентия и бесполый Разиэль вели себя аккуратнее, задавали более общие вопросы, будто действительно пытаясь лучше разобраться в том, что произошло. А Караэль, который высказывался достаточно редко, явно пытался сбавить накал свидетельств против меня, резко обрывая все преувеличения со свойственной ему прямотой военного, на которого он был так похож. Не то чтобы он был на моей стороне, но он явно не горел желанием поскорее усадить меня на лифт «Вниз». Я решил, что если мне и уготована какая-нибудь жизнь после этой, то я обязательно поблагодарю его за его открытость.

Узнал я и другое, чего не знал прежде (да и не особенно хотел знать). То, что у Энаиты явно больше рычагов давления на других, чем я думал. По сути, она являлась именно тем эфором, которого можно было бы назвать «ответственным» за Сан-Джудас и пребывающих там земных ангелов, и только теперь я понял, как ей удалось провернуть такое огромное и безумное дело, как создание Каиноса.

Но это ставило другие вопросы. Работал ли на нее Темюэль с самого начала? Может, именно поэтому на суде не всплыло ничего, что могло бы выставить его в плохом свете. Может, она с самого начала выбрала меня в качестве козла отпущения и использовала Темюэля в качестве пастуха, который должен привести меня прямиком на бойню.

Но это тоже не казалось мне правильным, и, как я уже говорил, у меня были другие поводы для беспокойства в тот момент. Некоторых моментов роли Мула в моем падении я тогда совсем не понимал.

— Полагаю, что более не осталось вопросов относительно обвинений, — сказала Терентия, когда допрос приблизился к окончанию.

Я ощутил волнение бесплотных существ, бесчисленных зрителей, где бы они ни находились, услышавших сигнал того, что все это омерзительное действо заканчивается. Пришло время Правосудия, так они думали, наверное.

— Никто ничего не хочет добавить?

И тут Караэль, ангел-воин и герой Падения, сказал такое, второй раз за мою бледную ангельскую жизнь, что я готов был обнять его и задушить в объятиях.

— На самом деле, думаю, что мне хотелось бы услышать, не скажет ли обвиняемый что-то в свою защиту, — сказал он.

— Зачем? — спросила Энаита сладчайшим голосом девочки-куколки, но мне показалось, что я ощутил ее ярость. — Разве у этого Долориэля не было множества шансов уже высказаться? Вместо этого он насмехался над судом, избегал прямых ответов и испытывал терпение Эфората, отпуская едкие замечания.

— Боюсь, я соглашусь с Энаитой, благословенной сестрой нашей, — подпел ей Чэмюэль. — Единственная ценность этого ангела для Небес в том, что он представляет собой дурной пример, и ценность эту мы не обретем, пока не приговорим его.

— Разиэль? — спросила Терентия. — Что скажешь, товарищ?

Загадка заключалась в том, что пятый эфор ни на каплю не открылся, лишь добавив (после долгого намеренного молчания, от которого с меня бы пот градом катил, будь я в физическом теле):

— Я бы тоже желал услышать, что скажет арестованный.

Я едва не вскричал от радости, хотя мой рок был отсрочен, возможно, всего на несколько секунд. Решающий голос остался за Терентией. Ее сияние слегка ослабло, и я уже испугался, что она лишит меня этого крохотного последнего шанса. Поскольку у меня была идея. Да, плохая, как всегда. Мне такие часто в голову приходят, когда я нервничаю по поводу того, что кто-то хочет меня уничтожить. Но та идея была моим единственным шансом.

— Не вижу в этом вреда, — наконец сказала она. — Можешь говорить, Долориэль.

Я знал, что если я попытаюсь сказать что-либо, связанное с Энаитой, установленные ею во мне предохранители остановят меня сразу же. Надо было соблюдать осторожность. У меня была только одна попытка.

— Благодарю вас, Господа, — сказал я. — Вместо того, чтобы делать заявление, я бы хотел вас попросить о разрешении. Прошу внимательно отнестись к этому.

Воздействие Энаиты не было пассивно — я чувствовал, как она нависает над моими мыслями, будто ужасный скряга, готовый выхватить все полезное раньше, чем я успею произнести это. Единственная моя надежда была на то, что я смогу застать ее врасплох, избрав иное направление. Образно говоря, я сделал глубокий вдох прежде, чем заговорить.

— Мы ждем, Долориэль, — сказала Терентия таким тоном, будто у нее кончалось терпение.

— Очень хорошо. Со всем уважением прошу вашего разрешения отсрочить исполнение приговора, пока не станут известны все факты.

— Что это значит? — возмутился Чэмюэль, будто ворчливый старик, которому не дали вовремя лечь спать. — Факты? Мы раскрыли все факты!

— Если вы отложите вынесение приговора и временно освободите меня… — начал я.

Внезапно я почувствовал, как Энаита будто когтями вонзилась в мои мысли, пытаясь задавить то, что я хочу сказать, раньше, чем это прозвучит. На мгновение мне показалось, что она прервет не только мои мысли, но и само мое существование. Я задыхался, хотя на Небесах у меня не было ни рта, ни легких. Но во время нашей борьбы в музее я приобрел некоторый опыт. Я стал сопротивляться ее нападению, боролся, пытаясь оставить свободной хотя бы малую часть себя. Если бы я собирался прямо назвать имя Энаиты, я бы не смог ничего сделать, но моя воля застигла ее врасплох, ненадолго, так, что я успел выпалить:

— Если вы меня освободите, я доставлю вам Адвоката Сэммариэля — моего друга Сэма Райли, как зовут его на Земле. Он тот, кто привел меня к Третьему Пути, у него есть ответы, которые не могу дать вам я. Он сбежал, и вы никогда не сможете поймать его. Освободите меня, совсем ненадолго, и я передам его вам.

— И как же тебе это удастся? — с искренним удивлением спросила Терентия. — Если мы, со всем могуществом нашего Эфората, не можем его найти, если мы не можем настичь его в этом еретическом мире под названием Каинос, как ты это сделаешь?

— Я знаю, как пробраться туда. А еще он мне верит.

Да, я спасал себя, предавая лучшего друга.

Признаюсь, у меня были в жизни моменты гордости собой, но не этот.

ГЛАВА 36

БОББИ СНОВА ВЫИГРЫВАЕТ

Для меня произошло совсем мало, или вовсе ничего, когда меня отправили на Землю, хотя пятеро эфоров наверняка некоторое время обсуждали детали этого. Я же в следующий момент просто оказался на главной площадке Музея техники, там, где Мул передал меня в руки оперативников «ООУ», рядом с той самой скамейкой у фонтана. Я был в той же самой одежде. И даже пистолет в кармане куртки остался. С ума сойти, правда?

Еще более безумным было то, что когда я прошел через стоянку, то обнаружил мою машину-такси там же, где и оставил, желтую и блестящую после недавнего дождя, будто свежий банан. Вряд ли кто-то решил бы обо мне позаботиться и перенести поближе к машине. Почему вообще она еще здесь стоит, вместо того, чтобы быть разобранной на части в каком-нибудь небесном штрафном гараже в поисках улик?

После всего, что я пережил, я слишком сильно нервничал, садясь в машину и заводя двигатель, словно один из сицилийских судей, ведущих процессы против мафии. Но машина не рванула, только кашлянула мотором и завелась, вероятно, из-за проблем с карбюратором. Когда я сдал назад, то увидел, что на стоянке осталось сухое пятно. Значит, ее вообще не перемещали.

Все тот же мешок из-под «Эль Гран Тако» на полу Все те же банки из-под «Кока-колы», оставленные амазонками на заднем сиденье. Внутри машина выглядела совершенно нетронутой, хотя было бы глупо предполагать, что ее не напичкали аппаратурой слежения по самую крышу.

Состояние машины было лишь небольшой странностью, о которой у меня теперь не было времени думать. Времени в обрез. На мне висел смертный приговор с небольшой отсрочкой, будто ядро на цепи, мне надо было срочно сделать дела и предать лучших друзей. Я ехал, пока не заметил таксофон — большую редкость в наши дни — и позвонил с него Оксане, через многократную переадресацию, на проводной телефон в квартире Каз.

Она сразу сняла трубку.

— Бобби? Это вы? Куда вы уехали? Я так беспокоюсь!

— Прошу прощения за это. Не буду все рассказывать по телефону, но я в порядке.

Это было крутым преувеличением, а чо делать-то?

— Ты как?

— Я нормально. Еда была. Я беспокоюсь, когда вы уходите и вас нет. Целую ночь!

— Целую ночь? Погоди, какой сегодня день?

— Это… (она на некоторое время задумалась)… это четверг.

— Четверг? Типа, следующий день после того, как я уехал? Ты виделась со мной вчера?

— Да, Бобби. Вчера.

Вау, подумал я. Духи занимались этим всего одну ночь, как с Эбенезером Скруджем. Правда, старого Эбенезера они спасли, а вот меня просто напугали.

— О'кей. Ну, у меня было одно срочное дело. Вернусь домой к ужину. Не выходи наружу и никому не открывай дверь. Не забывай, ты улетаешь послезавтра.

— Я не хочу уходить.

— Поговорим об этом. Но ты поедешь.

Тянулся обычный холодный противный день. Я ехал через холмы, к побережью. CD с собой не было, а радиоприемник такси плохо работал в горах Санта-Круз, так что слушать было нечего, кроме скрипа дворников по лобовому стеклу и шуршания шин по мокрой дороге.

Найти Каса Густибуса во второй раз оказалось куда проще, и вскоре я уже ехал по гравийной дороге по мысу. Я оставил Густибусу столько сообщений, на которые не получил ответа, что уже был готов увидеть, что дома нет на месте, как в мистической повести, но дорога в очередной раз свернула, и я его увидел, стоящий фасадом к поливаемому дождем океану и низким тучам, как и в прошлый раз.

Возможно, дверь мне открыла даже та же самая монахиня, а может, чуть другая, но в таком же головном уборе, но книжку «Древние монахини Северной Америки» Одюбона я почему-то оставил дома, так что и не понял. Она жестом позвала меня прежде, чем я закончил представляться.

— Профессор Густибус занят чем-то очень важным, — сказала она. — Примет вас сразу же, как только закончит.

Она налила мне стакан воды и украсила его ломтиком лимона, а потом оставила меня в прихожей, разглядывать старые изображения архитектурных и инженерных проектов. Я встал и начал расхаживать вдоль стен, но на фотографиях были только объекты, ни одного человека. Я до сих пор понятия не имел, кто такой этот Густибус, вернее, что он такое. В любых иных обстоятельствах меня бы насторожило то, что он дал мне важную информацию, а я ему поверил. Но обстоятельства не были иными. Я попал в большие-большие неприятности, и мне требовалась любая доступная помощь.

Я уже принялся баловаться с ломтиком лимона в стакане, когда монахиня в головном уборе, формой похожем на картонку от «Квакер Оутс», вернулась.

— Пойдемте сюда, мистер Доллар, — сказала она с акцентом, легким, как тонкий слой горчицы на сэндвиче.

Густибус ждал меня в библиотеке, среди заваленных книгами и странными предметами столов. Он был в том же тонком белом одеянии, а его белоснежно седые волосы были убраны в такой же «конский хвост». Едва улыбнулся, увидев меня, но не положил предмет, который рассматривал через лупу. Похоже, это была какая-то глиняная табличка.

И, наконец, положил все на стол.

— Простите, мистер Доллар, что заставил вас ждать. Так понимаю, последняя неделя у вас была хлопотная.

Он сказал это таким тоном, будто я пару раз опоздал на автобус и получил неожиданную посылку.

— Ага, можно и так сказать. Кстати, что вы слышали?

— Насчет суда над вами? Насчет результата — ничего, кроме того, что вердикт не был вынесен. Полагаю, вы нашли способ… как они это называют? Сделки с судом?

— Скорее, я нашел способ отсрочить приговор, предавая моего единственного настоящего друга.

Мне не хотелось говорить о сделанном мной выборе с этим загадочным персонажем, у которого, похоже, главным повседневным вопросом было употребление в пищу продуктов органического земледелия.

— Я долго пытался с вами связаться.

— У меня тоже вдруг оказалось много дел, — сказал он с раздражающей небрежностью. — Что вам потребовалось?

— Конечно же, информация. И я готов ею обмениваться.

Я оглянулся, убеждаясь в том, что Низколетящая Монахиня покинула библиотеку.

— Мне надо побольше узнать про рога. И перья. Суд не завершен, он отсрочен, и я не думаю, что надолго. Времени у меня нет.

— А-а.

Он жестом показал мне на стул, я вспомнил, что сам он никогда не садится.

— И вам нужно…

— Мне нужно знать, как действуют эти предметы, как они… перемещаются, не могу подобрать другого слова. Как они проявляют себя. Где они могут быть спрятаны.

— Я удивлен, что вы не спросили об этом в прошлый раз.

— Забудьте. Я пытался связаться с вами позже.

Почему-то теперь его отстраненность и спокойствие раздражали меня куда сильнее. Может, потому, что у меня, так сказать, осталась последняя жизнь в компьютерной игре. Может, потому, что молодая смертная женщина, которая была мне небезразлична, погибла, а ее любовница теперь обречена до самой смерти оплакивать эту потерю.

— Слушайте, так вы мне поможете или нет?

Он внимательно поглядел на меня, будто услышав отголоски моих мыслей.

— Я извиняюсь… не хотел вас обидеть, мистер Доллар. Давайте к делу. Что вы желаете мне предложить?

— Я не рассказал вам о моем путешествии в Ад, в прошлый раз. Это было долгое, долгое путешествие. Я очень много увидел и обрел… слово «приключения» будет здесь неправильным. «Охренительно ужасный опыт», ближе к истине. Могу рассказать вам об этом.

Густибус покачал головой.

— Боюсь, это не мой профиль, на самом деле. Я специализируюсь на Небесах. Информация об Аде не имеет для меня большой ценности, по крайней мере, в нынешнем направлении моей работы. О, безусловно, мелкие прислужники Ада могут быть очень полезны, в качестве источников информации, но меня интересует лишь то, что они могут сказать о Небесах, а не об их омерзительной родине.

Мне просто захотелось его ударить. Блин, вот если бы я имел выбор, какой опыт приобретать, вместо того, чтобы результатом всех моих дел было то, что кто-нибудь пытается меня пристрелить или отгрызть голову.

— Тогда что вам нужно?

— Что произошло с вами до суда? Где вас заточили?

— Что? В смысле, в… в белизне? Я даже не знаю, как еще это назвать.

— Возможно, и так. Это часть процесса, о котором мне очень мало известно.

— Меня обрабатывала Патиэль-Са, Ангел Утешения. Это достаточно постыдная подробность, чтобы удовлетворить ваш интерес?

Он улыбнулся.

— Очень даже может быть. Продолжайте, расскажите мне, а я, в свою очередь, постараюсь отплатить вам самым лучшим, что имею.

И я описал ему мое пребывание в белой пустоте, что я ощущал, что я слышал, что я (типа) видел, сделав акцент на том, что в результате я вывалил все свои тайны, до последней. Большую часть времени Густибус слушал, не глядя на меня, а лишь уставившись в окно, на черно-синий океан и мрачное, как в тюрьме, серое небо.

— …на самом деле, не помню точно, но я наверняка и о вас им все рассказал, точно так же, как и все остальное, — закончил я.

Густибуса это явно не встревожило.

— Патиэль-Са просила вас напрямую или даже приказывала исповедаться?

— Нет. Я делал это потому, что хотел этого сам. Боже, мне это было необходимо. Было ощущение, что это лучшее, что я могу сделать.

Я помолчал, переводя дыхание, поскольку воспоминания пробудили во мне желание кого-нибудь пристрелить, а приемлемых кандидатов поблизости не было.

— Итак, этого вам достаточно? Не пришло ли время вернуть долг?

— Рассказанное вами просто потрясающе, — сказал Густибус, поворачиваясь ко мне. — Что вам необходимо знать?

— Рог. После нашего предыдущего разговора я раскрыл человеческую личность, в которой пребывает здесь Энаита, и провел изрядные исследования. Она живет под именем Доньи Сепанты, богатого филантропа персидского происхождения. Живет в Сан-Джудасе уже лет тридцать, не меньше. Судя по всему, впервые встретилась с Элигором в Стэнфордском музее, одним из главных спонсоров которого она является. У меня была догадка, что она прячет рог там, но она оказалась ложной. Мы дорого заплатили за эту информацию. В действительности там находится потайная дверь в Каинос.

— А-а. Этот еретический Третий Путь, как называют его высокопоставленные персоны на Небесах.

— Точно. Насколько я понял, она и Элигор могли заключить соглашение не один десяток лет назад, когда только встретились, а могли и совсем недавно. Есть миллион мест, где она могла бы спрятать рог, даже здесь, в Сан-Джудасе. Происшедшее в музее показало мне, что я не могу позволить себе еще одного открытого столкновения, не имея к этому серьезной причины. В смысле, этот проклятый рог может быть где угодно, буквально. Если она вдруг сделала то, что сделал мой друг Сэм, когда спрятал перо в пространственно-временном кармане… рог может быть хоть прямо здесь, а я не буду иметь ни малейшего шанса его найти.

Сказав это, я вдруг понял, насколько самодовольным и замкнутым на себя я был с самого начала. Предмет размером, скажем, с зажигалку может быть сделан невидимым и спрятан вне времени и обычного пространства, а я с радостью ринулся на его поиски, уверенный в успехе, будто самый старший ребенок в поисках пасхального яйца.

— В этом и проблема, — сказал я, закончив ненавидеть себя, на время. — Чем больше я ищу, тем меньше я знаю. Как вообще рог демона и перо ангела могут перемещаться из одного мира в другой? В смысле, ведь люди не могут попасть с Земли на Небеса, не умерев, так?

Как Оксана, застрявшая во вневременном пространстве между мирами, в компании тела своей любовницы.

— Как вообще может происходить перемещение таких объектов между Адом, Землей и Небесами?

— Как может происходить? — спросил Густибус и кивнул. — Серьезный вопрос, и я бился над ним куда дольше, чем вы могли бы предположить. Вы хорошо сидите?

— Вполне, — ответил я, пожав плечами.

— Хорошо. Поскольку разговор будет долгий.

Он сложил руки за спиной и поглядел вниз, будто школьник, собирающийся декламировать таблицу умножения.

— Очень хорошо. Вот то, что я знаю либо чему имею достаточные основания верить. В рамках этой дискуссии обозначим, что все мы — в первую очередь, души, а не тела.

Какая странная фраза, «в рамках этой дискуссии». Как будто это и так не ясно. Проигнорировав это, я сосредоточился. Опыт прошлой беседы с Густибусом говорил, что он обожает философствовать, катая людей на «американских горках» своих доводов.

— Итак, ангелы… демоны… не что иное, как души. Это означает, что, хотя они и могут воплощаться в тела, в первую очередь они существуют как бестелесные духи. Однако в таком состоянии они не могут получать переживания реальной жизни, в особенности того, что определяется как обычные земные удовольствия и страдания. Я бы сказал, достаточно бесплодное существование.

Он кивнул.

— Люди, пока они живы, привязаны к физическим телам. Когда они умирают, освобожденная от тела душа может покинуть то, что мы называем Землей, и переместиться в иные, такие, как Небеса и Ад. Достигнув этих мест, душа перевоплощается в иную форму более приемлемую для тамошнего существования.

— Все это я и так знаю.

Он слегка нахмурился.

— Не торопите меня, мистер Доллар, прошу. Итак, как я уже сказал, ангелы, демоны… и некоторые другие существа… не привязаны к телам, следовательно, способны входить в них и оставлять их по своей воле, и, по сути, желая появиться и действовать на Земле, должны воплотиться в земные тела. Так? Это понятно?

Я кивнул.

— Хорошо. Итак, если, скажем, ангел решает использовать часть своего земного тела в качестве залога соглашения — например, перо, — то он не может просто отдать его другому. Перо на Земле, даже ангельское — просто перо, часть земного тела, земной предмет. Не имеющий ни малейшей доказательной ценности.

— Доказательной? — переспросил я, поднимая руку.

— Оно ничего не доказывает. Таким образом, чтобы этот предмет имел значение, он должен быть наполнен хотя бы крохотной долей сущности ангела, его отдающего. В предмете должна находиться частица души ангела. То же самое относится к демону и его рогу. Сам по себе рог ничего не значит на Земле, даже если это рог демона, поскольку это всего лишь земная структура. Но если демон вкладывает в него частицу своей сущности, это означает, что рог все равно что не отделен от него. Он остается рогом демона, и, что еще важнее, это рог данного демона, и никакого другого. Тогда он становится доказательным предметом. Такое не может произойти случайно, по крайней мере, я о таком никогда не слышал.

Я задумался.

— Значит, причина столь очевидна? Перо Энаиты являлось пером ангела потому, что она сделала его пером ангела?

— Да, более-менее. Ей пришлось отдать часть себя в него и дать другому. Аналогично, Элигору пришлось наделить рог частицей себя самого.

— О'кей. Тогда что это значит, для меня?

— Это значит, что сам по себе предмет — вещь не слишком важная, важна его суть. А поскольку это истинная частица души, то она не привязана к земной реальности и может быть перенесена туда же, куда может отправиться этот ангел или демон. Вы понимаете?

Я понял только одно. Невозможная задача стала еще более невозможной. Понимаю, звучит нелогично, но это так. Я снова в одиночку открыл новый мир невозможности — Бобби опять выиграл!

— Итак, если в целом, я облажался. Предмет может быть, где угодно, буквально, и угадать, где — невозможно. Я облажался по-крупному, целиком и полностью, по жизни. Это вы хотели сказать?

Похоже, он даже слегка улыбнулся.

— Знать истину всегда лучше, мистер Доллар. Вы в той же самой ситуации, просто лучше информированы. А я еще не закончил.

— О, есть что-то получше?

— Зависит от того, что вы из этого вынесете. После нашей первой встречи, когда мы обсуждали здесь Энаиту, ее историю, ее мотивацию и прочее, я задумался. И позже мне пришло в голову то, что может оказаться достаточно важным.

Я был слишком подавлен, чтобы ответить.

— Мне больше нечего предложить взамен, — только и сказал я.

— Вы удивитесь, но это — как вы это называете? — бонус. Я предоставляю его бесплатно. Да, Энаита способна спрятать рог всюду, куда способна отправиться сама. Но не забывайте, что этот рог у нее не просто так. Это ее защита от того, чтобы Элигор не донес на нее. Они обрекли друг друга на взаимное уничтожение, в случае, если кто-то из них нарушит договор. Теперь, когда у Элигора снова есть перо, его рог стал для Энаиты еще важнее.

— И?

— И она не станет прятать его там, где до него было бы трудно добраться. Могла бы спрятать его хоть в Святом Городе, но это затруднит ей доступ к нему, если он ей срочно потребуется. Особенно в силу того, что Небеса и Земля иногда существуют в разных временных потоках. Она наверняка спрятала его там, где сможет взять его в любой момент.

— Простите, но я не понимаю.

— Я не пытаюсь намеренно вас мучить, мистер Доллар. У меня у самого нет ответа, но я чувствую, что он может быть найден, и сказанное мною только что, как я полагаю, поможет вам в этом.

Я встал.

— Что ж, это было полезно… наверное.

Но ощущал я полную бесполезность. Я не считал себя Мистером Счастливчиком, отдалив приговор на толщину волоса ангела, скорее — Мистером Отложенный Рок. И теперь я снова оказался на первой клетке «монополии», если не на «зеро».

— И последнее, — сказал Густибус. — Не забывайте — Энаита не просто ангел, по случаю раньше бывший богиней. Она богиня, ставшая ангелом. Она не такая, как большинство ее товарищей на Небесах. Она, возможно, существовала еще до появления человечества, как и остальные ангелы, но она иная, нежели они. Она стала тем, кем является, лишь потому, что люди ей поклонялись.

— А это что означает?

— Боюсь, мистер Доллар, догадываться об этом придется вам. Рад был вас снова увидеть, но я обещал монахиням приготовить ужин, и кухня ждет меня.

Часть меня хотела поблагодарить его за все, другая — схватить за шкирку, вышибить окно и подвесить его над скалами и пенящимися волнами, и держать, пока он мне не расскажет, что он за такой хрен загадочный.

Плохо у меня с философскими рассуждениями, полагаю.

Так что вместо этого я вернулся к машине и поехал домой меж мокрых зеленых холмов, слушая монотонные ударные декабрьского дождя.

ГЛАВА 37

УБОРКА В ДОМЕ

Я замышлял, планировал, извивался, будто червяк на крючке, но Небеса просто оказались сильнее меня. А Энаита перехитрила меня с самого начала. Результатом всех моих дел был лишь нынешний последний шанс совершить чудо или получить билет на экспресс в Ад, где было достаточно тех, кто с удовольствием оттащит меня на живодерню для бессмертных душ. Как совершить чудо в Сан-Джудасе, я не знал. Куда еще деваться — тоже не знал. Большинство моих союзников вышли из игры. Некоторые погибли. Шансы были невелики, и я решил исполнить некоторые невыполненные обязательства.

У меня еще оставалась пара тысяч баксов, плюс-минус сотня, после продажи моего скорбно оплакиваемого «Матадора». Большую часть остальных денег я отдал обратно Орбану за оружие, которое, конечно, помогло нам остаться в живых, хоть и не всем, но ни капли не пригодилось, когда надо было спасать Галину. И не помогло мне найти рог. Текущие проблемы было невозможно решить простой тратой денег, так что я решил делать то, что смогу, с тем, что имеется, и надеяться, что мое старомодное упорство поможет.

Шаг первый. Самый худший, поскольку он заключал в себе признание своей вины и поражения. Надо отослать оставшуюся в живых амазонку, Оксану, из Сан-Джудаса. Время подходило к концу, мои шансы в борьбе с Энаитой становились все меньше, а любовница Оксаны и Так уже погибла по моей вине. Я даже представить себе не мог, что со мной станет, если на моей совести, и так перегруженной, будут лежать жизни обеих.

Конечно, она не хотела соглашаться.

— Нет. Как я могу уйти, когда Галину убила эта… персидская сука?

Я не знал, что значит по-русски «сука», но, судя по скривившимся губам Оксаны, вряд ли это означало «лапочка».

— Я уйду, когда курва умрет.

— Ты не понимаешь. Эта, как-там-ты-ее-назвала, была богиней и теперь стала ангелом. Она со связями. Это ты понимаешь, Оксана? Как русская мафия. Даже если мы сможем ее убить, а мы не сможем, вместо нее за нами придут другие, еще и еще. Ты не можешь объявить войну всем Небесам, даже напав всего лишь на одного влиятельного ангела, и ждать, что Небеса не нанесут ответный удар.

— Мне все равно.

Она плюхнулась на диван и яростно поглядела на меня, отчего я лишь почувствовал еще большую ответственность за нее. Эта молодая хулиганка, несмотря на все ее тренировки с оружием и солдатскую устремленность исправить несправедливость, совершенную в далеком прошлом, была просто невинна. Знай я, что все станет настолько серьезно, я бы вообще не стал их впутывать. Я предполагал, что у Энаиты в музее будет какая-нибудь система охраны, но не мог предположить, что Ангел Дождя явится туда собственной персоной. Это был просчет, с которым мне предстояло прожить остаток моей ангельской жизни (который, правда, был очень недолог, исходя из последних тенденций).

Тем не менее я не собирался совершать дважды одну и ту же ошибку.

— Мне плевать, что тебе все равно, Оксана. Ты уезжаешь. Я могу купить тебе билет на самолет в Киев и привезти в аэропорт, а могу вызвать иммиграционную службу США. Как по-украински будет «ла мигра»? Они депортируют тебя, без сомнения, только предварительно ты проведешь пару месяцев в одной из их долбаных тюрем, тебя будут обрабатывать от вшей и с десяток раз проведут обыск, вплоть до внутренних полостей. Почему бы тебе не пропустить этот этап и не сесть в чудесный чистенький самолет с банкой «Диет-Коки», пакетом арахиса и каким-нибудь ужасным фильмом Адама Сэндлера на экране телевизора?

Ну, это было все равно, что убеждать дочку-подростка, что она совершенно точно не пойдет на вечеринку. Крики, слезы, по полной программе. Не говорю, что мне легко было это делать, просто это было результатом трагической ситуации, за которую я нес личную ответственность, но я уже дошел до точки, когда терпения у меня осталось очень мало. У меня вообще очень мало чего осталось, если честно.

Наконец Оксана закрылась от меня в спальне Каз, и я воспользовался передышкой, чтобы заказать онлайн билет, за тысячу сто баксов, на послезавтра. Оставив обиженной амазонке записку с разъяснением того, что должно произойти, в надежде восстановить с ней нормальные отношения, я приписал, что этим вечером мы будем дома вместе, и я принесу бургеров от Юниора. Честно говоря, это было все равно, что успокаивать затосковавшую дочку-подростка, тренированного убийцу по совместительству. Что ж, по крайней мере, теперь я знаю, как это бывает.

Но задача вывести Оксану из зоны боевых действий была лишь Пунктом Первым моей обширной программы. Дописав записку, я плюхнулся в мою «Желтую Бобмарину» и поехал в деловой квартал. Да, я не мог удержаться от того, чтобы не приехать туда. Как сказано в Библии, «Как пес возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою» (кстати, большое спасибо Королю Якову и компании за то, что этот образ закрепился у меня в голове). Глупостей, мною сделанных, было более чем достаточно.

День был самый подходящий для Дельта-блюза, подумал я, проезжая по Сан-Джудасу под проливным дождем. Сон Хаус пел «Иоанна Богослова», когда я подъехал к своему старому дому, туда, где произошло столько интересных событий. «Пел» — не совсем верное слово для того, что делал Сон Хаус, все равно что сказать, что Джимми Хендрикс «бренчал», а Майкл Фелпс «ни за что не утонет». Я бывал на Небесах, бывал и в другом месте, и слушать Сона, говорившего, что блюз помогает ему не свихнуться, значило почувствовать истинный вкус и того, и другого.

В любом случае, дождь барабанил по крыше машины, и я припарковал ее на ближайшей улице. Песня как раз заканчивалась.

Кто это пишет — Иоанн Богослов

Скажи мне, кто это пишет — Иоанн Богослов

Скажи мне, кто это пишет — Иоанн Богослов

Книгу за семью печатями пишет.

По большей части, когда слушаешь такую песню, это просто слова, даже если знаешь, что Книга за Семью Печатями — Откровение от Иоанна Богослова. Печатями запечатана судьба мира, и когда в Конце Времен они будут сняты, получат свободу Четыре Всадника, потом протрубят трубы, и мир сделает пшик. Эй, я же ангел, на самом-то деле, так что, по большей части, слушая эту песню, я лишь поражаюсь искусству Сона Хауса. Но сегодня у меня было несколько иное ощущение, и не только потому, что мой личный Конец Времен был куда ближе общего. Я уже попадал в крутые переделки, но теперь все выглядело иначе. Может, потому, что я воочию видел, как твердь Небесная немного приподнялась и что за твари оттуда поползли. Одно дело знать, что тебе очень многого не говорят, и совсем другое — когда все это начинает вокруг тебя ползать.

Даже несмотря на это, я совершал, вероятно, исключительно глупый поступок, вообще возвращаясь на старую квартиру, еще более глупым было оставаться здесь дольше, чем надо. Заглушив мотор, я проверил, заряжен ли пистолет, поднял воротник и пошел за своими старыми шмотками.

Открыв дверь, я будто попал в музей последних ночей, проведенных мною здесь. Часть мебели так и была опрокинута, с тех пор как я пытался ловить четверорукий ужас, который обнаружил в шкафу, в раковине валялись тарелки, не мытые с того дня, как я получил первое послание от Каз, поскольку я и Сэм поругались, а на следующий день я съехал. С тех пор прошла всего пара недель, но ощущение было уже такое, как от древней истории. И не в добром смысле, а, скорее, в духе Проклятия Фараонов, когда тебе очень хочется побыстрее убраться из этой проклятой гробницы. Но у меня здесь были дела. Я хотел убраться в квартире, и в буквальном смысле слова, и в эмоциональном, хотя и не собирался тратить на это весь день. Поскольку я был уверен, что в Сан-Джудасе не осталось ничего серьезного от «Движения Черного Солнца», я считал, что здесь безопасно, однако оставаться надолго в известном другим месте все равно было глупо.

Для начала я забрал свою стереосистему. Компьютер Каз был вполне хорош, в плане воспроизведения музыки, но стереосистема была единственным приятным предметом собственности, помимо пистолетов и ножей, теперь, когда у меня не было «Матадора». Система была компактной, с хорошим сабвуфером, за который я отдал достаточно приличные деньги, и никогда не использовалась на полную катушку, поскольку чаще всего я жил в многоквартирных домах или мотелях. Пусть я и в опасности каждую секунду, что здесь нахожусь, но будь я проклят, если я оставлю мой сабвуфер тут и его украдут какие-нибудь мерзавцы.

Стереосистема заняла пол и переднее сиденье такси. В багажник я положил три коробки с CD, а свою убогую одежку швырнул на заднее сиденье, стараясь не комкать ее больше, чем она уже была скомкана. Поглядев на коробки с автомобильными журналами, которые я постоянно таскал за собой с места на место, я вдруг ощутил приступ ужасной усталости от одной мысли, что и их придется тащить вниз по лестнице. И оставил их в квартире, тому, кому они, может, понадобятся. Закинув в сумку туалетные принадлежности, я свернул в скатку одеяла и простыни (прямо, как есть) и тоже отнес в багажник. А потом вернулся наверх, чтобы окинуть квартиру взглядом, напоследок. Так мало радостей случалось со мною здесь.

Я оглядывал стены гостиной, заметил дырку от пули в стене и пятна крови на ковре (выглядевшие так, что я бы явно не получил назад залог из химчистки) и вдруг вспомнил, что у меня был небольшой склад оружия, в шкафу в коридоре. Сами понимаете, всякие смешные штуки — ножи, дубинка, кастеты. Здесь я их еще ни разу не использовал, хотя меня не раз искушали люди, раздающие экземпляры «Сторожевой Башни». Нет никакой надобности оставлять их здесь, чтобы их нашел какой-нибудь пацан и опробовал на младшей сестре, или что-то в этом роде.

Доска, закрывавшая дыру, через которую Дитя Кошмара забиралось в квартиру, была все так же прибита и приклеена сантехническим скотчем. Стоя и вспоминая ту странную ночь, я вдруг услышал, как что-то пробежало по полу в шкафу. Сделав шаг назад, уловил движение, среди старых футболок, которые я использовал в качестве тряпок, возясь с машиной. Я откинул их ногой. Мимо меня пробежало нечто приземистое и волосатое.

— Вот блин, — сказал я. — Снова?

Я двинулся в гостиную, следом за тварью. Слово «пробежала» по отношению к ней было не совсем верным. Теперь, когда она выбралась из шкафа, я бы назвал ее перемещение «прихрамыванием». Да, это был один из Детей Кошмара, и не в лучшем состоянии. На самом деле, в совершенно ужасном.

Индикатор тревоги, стрелки которого перешли красную линию, когда я увидел тварь, начал потихоньку возвращаться назад, поскольку эта тварь не представляла никакой угрозы. Одна ее нога ссохлась, будто сдувшийся воздушный шарик, детские пальчики не шевелились, превратившись в застывшие рогульки, и тварь едва не падала на месте. Не знаю, сколько эта маленькая мерзость способна жить за пределами своего мира или параллельного измерения, откуда их вызвали, но у этой срок жизни явно был на пределе.

Дитя Кошмара захромало от закрытой двери к закрытому окну, будто испорченная игрушка, а потом уползло под диван. Это мне не понравилось. Пусть эта маленькая мерзкая тварь хоть сдохнет прямо там, не полезу же я за ней под диван, голыми руками или шваброй. Поэтому я просто приподнял диван за угол. Тварь снова попыталась сбежать и оказалась в углу. Я пошел к ней, и она начала размахивать искалеченной ногой, будто умоляя меня о пощаде. Она выглядела настолько безвредной, что мне стало ее почти что жалко. Почти. Затем я вспомнил о маленьких обгорелых костях в квартире наверху, жизнях невинных, принесенных в жертву Бальдуром фон Долбодемоном и его фанами СС, и вместо того, чтобы воспользоваться серебром и умертвить тварь быстро, просто поднял ногу и втоптал ее в пол. Хряп. Хлюп. Плюх. Представьте себе, что вы связали в цепочку пять-шесть хомяков и их топчете, и прибавьте к этому тихий свистящий звук. Пусть Дитя Кошмара и было невозможно, с научной и даже теологической точек зрения, но сдохло оно с обычной мерзостью живого существа.

Закончив, я снял ботинок и начисто вымыл подошву в кухонной раковине, потом написал записку домовладельцу и оставил ее рядом со склизким пятном и тремя с половиной ногами.

Дорогой мистер Авилси

Я съехал. Условия были не блестящие. Возможно, вы захотите вызвать службу по очистке. В этой квартире, похоже, водятся кошмары.

Искренне Ваш

Б. Доллар

Закончив с делами в квартире, я подъехал к Шорлайн-Парк и пешком прошел по деревянному мостику к развалинам парка отдыха, посреди продуваемой всеми ветрами бухты. С тех пор, как меня отпустили с Небес, Сэм не отвечал ни на звонки, ни на сообщения, из чего я сделал вывод, что он застрял в Каиносе. Так что я оставил ему записку, на зеркале в «комнате смеха» в заброшенном парке. Не желая, чтобы сообщение было слишком очевидно, я написал: «Сеанс завтра. На месте твоей последней попойки». Оставалось надеяться, что он догадается.

Затем я поехал обратно в деловой квартал, в «Циркуль», чтобы в последний раз налить друзьям по стаканчику. А может, и по два. В конце концов, мой тюнингованный «Матадор» ушел от меня, Каз все еще оставалась в плену, Галина мертва, Оксана улетает в Дальнюю Амазонию, а у меня уже наверняка забронировано место на ближайший лифт в приемный покой Ада. Я совершенно честно не видел причин не потратить последние несколько долларов и, возможно, мои последние несколько часов на Земле на самоубийственную вечеринку, рассказывая небылицы и напиваясь со старыми друзьями. Как считаете?

Правильно. Думаю, и вы бы так поступили.

ГЛАВА 38

СЕАНС

Возможно, вы удивились, прочтя послание, которое я оставил Сэму на зеркале в Дурацком Городке. «Сеанс» означал «завтрак», breakfast, переиначенное fast break, «быстрый проход» в баскетболе, Мэджик Джонсон из «Лэйкерс» даже получил это в качестве еще одного прозвища. «На месте твоей последней попойки» означало место, где Сэм в последний раз напился, насмерть, буквально.

Я мог бы долго рассказывать истории о Сэме и выпивке. Большая их часть была бы вполне смешной, даже самые ужасные из них, но Сэм бы этого не одобрил. Не то что ему было бы неловко, просто он не любил рассказы о пьянках. «Все равно, что бравировать этим, — сказал он как-то раз. — О, я такой хулиган крутой, превратился в животное, да так и живу теперь. Чушь полная». Видимо, поэтому он не любил и рассказы о чужих пьянках, поскольку они ни в какое сравнение не шли с его приключениями, а свои не любил рассказывать, поскольку решил, что эта часть его нынешней жизни глупа и лучше забыть о ней.

Я знал, что отчасти все это произошло оттого, что он проникся отвращением к тому, с чем столкнулся на службе в «Контрударе», элитных войсках Небес, вопреки своим ожиданиям. Но до того просто не мог понять, как это парень, который значил для меня все, иногда вдруг превращался в того, кого я даже узнать не мог. Не поймите меня неправильно — Сэм не был одним из тех злобных пьяниц, которые превращаются в чудовищ, по крайней мере, в обычном смысле. Он не встревал в драки, и это было хорошо, поскольку он крупный и сильный парень. Он не срывал на людях зло, хотя и злился. Но, зная его, видеть это было все равно, что видеть замедленные кадры того, как человек тонет. Всякий раз глядя на Сэма, того, которого я хорошо знал, парня с чувством юмора острым, как тюремная заточка, которую точили так долго и усердно, что лезвие стало почти невидимым, я понимал, что перестаю узнавать его. Снаружи он выглядел, как Сэм, но настоящий Сэм, мой лучший друг, ускользал все дальше и дальше. Иногда я долго глядел на него, пытаясь уловить реальный взгляд моего друга внутри этих красных, как у заключенного, глаз.

Это было еще до того, как мы стали адвокатами на службе Небес. Я пошел туда из-за Сэма.

Поскольку тогда мы еще не тусовались в «Циркуле», мы проводили время в другом ангельском баре, «Барнсторм», в Мэйфилде. Он был совсем не похож на «Циркуль» — хозяином здесь был один из наших, но клиентами, по большей части, были смертные. Это было большое и шумное заведение, я и Сэм выпивали там пару лет, даже после того, как я ушел из «Арф». Мы бы ходили туда и дальше, если бы не Карлин.

Она была официанткой, и, хотя и была поразительно красива, рослая и рыжеволосая, она была обычной женщиной, смертной. И проблема была не в том, что она была официанткой, а в том, что она работала официанткой в другом баре, а в «Барнсторм» приходила выпить. В этом и была проблема. Карлин любила выпить, как и Сэм.

Сэм и Карлин сошлись, и долгое время все шло хорошо, вроде бы. Сначала он не сказал ей, кто он такой, а когда запал на нее всерьез, то уже и побаивался это сделать. Наверное, он был прав. Она была странной девушкой, выросшей в сельской местности где-то в Сентрал Вэлли, в трейлерном поселке баптистов у безумной матери, которая кормила детей печеньем «Ореос» на завтрак и жареной картошкой с кетчупом на ужин. Карлин постоянно западала на больших парней ковбойского типажа и как-то сказала, что Сэм оказался первым, кто не бил ее. А еще у нее было ужасное мнение по поводу своей внешности, поскольку, при всей ее красоте, как я узнал позднее (а Сэм, естественно, узнал раньше), она была бледна, на грани альбинизма. Волосы у нее были такие светлые, что она постоянно красила их в рыжий цвет, постоянно подводила брови, иначе, как она сама говорила, «Я выглядела бы призраком». Всегда считала себя чудачкой, и никто не улыбался снисходительно, когда она это говорила, поскольку было видно, что она не шутит. И никакая выпивка не помогала. Нет, полная чушь. Выпивка делала все намного-намного хуже.

Я так в точности и не знаю, что случилось в ту ночь, когда они расстались, но, судя по тому, сколько потом выпил Сэм, расстались они плохо, поскольку в те времена он уже стал устройством для извлечения алкоголя из бутылки и слива его на какую-нибудь обочину.

А Карлин отправилась домой и покончила с собой.

И Сэму досталось ее дело.

Любой нормальный ангел попросил бы отвод — потребовал бы, — но к этому времени в числе достоинств моего друга Сэма нормальность уже не значилась. Опять же, я не знаю, что произошло, поскольку Сэм никогда об этом не рассказывал, но вряд ли это было что-то хорошее. Когда все закончилось, он вернулся в «Барнсторм» и продолжил пить. Я так понимаю, получилось что-то вроде последней попойки Дилана Томаса — Сэм просто позвал бармена Руди и сказал ему поставить перед ним в ряд стопки с ржаным виски. И вылил их себе в глотку одну за другой. Он начал пить с заходом солнца, а это случилось уже в час ночи.

Когда он закончил, то уже собирался заказать еще столько же, но я понимал, что лишь вопрос времени, когда кто-нибудь включит на музыкальном автомате «Королеву Червей», и здесь начнется Третья мировая (поскольку это была их песня). Мне как-то удалось убедить его выйти наружу, вроде бы под предлогом того, что мне надо было купить курева, а автомат в «Барнсторме» уже был пуст. Сэм настоял на том, чтобы взять с собой последнюю стопку. Поставил на асфальт, ровно настолько, чтобы наклониться и выдрать из асфальта паркометр. Это заставило его немного напрячься, но зрелище было охренительное. После этого он бросил железку вдаль по Калифорния-Стрит, поцарапав ею пару припаркованных машин. Поднял с асфальта стопку, заглотил виски, поставил стопку обратно и выпрямился, раскинув руки вверх и в стороны, словно чудовище.

— Доброй ночи, Токио! — заревел он. Шедшая в другом конце улицы навстречу нам парочка спешно развернулась и пошла обратно.

— Я трахну ваши дома и нагажу в вашу бухту! — заорал Сэм. Видимо, он вообразил себя Годзиллой. В другой ситуации это было бы смешно. Потом он, шатаясь, сделал пару шагов и просто упал на тротуар перед химчисткой «Спрингтайм», будто марионетка, у которой обрезали ниточки.

Умер прежде, чем приехала «скорая», вернее, его земное тело умерло. Официальный диагноз — сердечный приступ, но на самом деле Сэм Райли, получивший от Небес самое сильное тело, какое только у них было, просто методично убил его алкоголем.

«Барнсторма» на том месте уже не было, но был другой бар, некое заведение под названием «Крайняя Луза». Химчистка «Спрингтайм», однако, была на месте, как будто с тех пор и не прошли годы. Я вгляделся в окно и тут почувствовал Сэма позади себя. И не ошибся, как всегда. Я часто говорил ему, что у него тяжелая тень.

— Думаешь сменить профессию, Би?

— Ага. Похоже, ангельское житье заканчивается.

Я повернулся, и мне в глаза ударило утреннее солнце. Я не люблю это время суток еще и поэтому. Солнце тебя подставляет по полной, выпрыгивая перед тобой в самый неподходящий момент.

— Как ярко. Зачем вообще на улицу выходить? Мне кажется, тут дальше по улице кафе есть.

Оно и правда там было, и мы устроились в угловом закутке.

— Извини, что притащил тебя сюда, — сказал я. — Но нам обоим заказан вход в заведения в деловом квартале, а еще я подумал, что никто больше не догадается, о чем речь, поскольку за мной наверняка следят.

Он пожал плечами, но я не был уверен, что сейчас его это интересует.

— Ничего особенного.

— Все нормально, там, у тебя? Не появлялась сам-знаешь-кто?

— Нет. Но появится. А ты? После нашего скромного визита в музей дерьмо уже пролилось дождем?

Очевидно, он даже не знал, что меня схватили, не говоря уже о суде.

— У вас там, что, вообще новости не доходят?

— В Каиносе? Блин, Би, Третий Путь — все равно, что другая планета, помнишь? Все, чем мы пользовались, мы получали от Ки… от сам-знаешь-кого. И если уж речь зашла, почему Наверху тебя не раздавили, как виноградину?

Это не было праздным вопросом. Сэм не глуп — вовсе не глуп, хотя и часто ведет себя, как Энди Гриффит, с этими «а, черт», ровно до тех пор, пока его это устраивает.

— Поверь мне, все было куда интереснее. Подробности расскажу позже. Но хотел бы выяснить, осталось ли в силе то приглашение, которое ты мне дал.

— К нам? Сам-знаешь-куда? Ты наконец-то готов присоединиться к нам?

— Я начинаю думать, что у меня нет другого выхода. Я в беде, мужик.

— Все мы в беде.

Я покачал головой.

— Спасибо, что в музее появился. Для меня это много значит.

— Я сделал это не ради тебя. Сделал, чтобы из-за тебя Клэренса не убили.

Как всегда, когда Сэм в плохом настроении, я не мог понять, когда он шутит, а когда — нет.

— Ага, я заметил, что вы сошлись. Еще что-нибудь скажешь?

— А?

— Теперь, когда Клэренс открылся. Больше ничего не хочешь сказать?

— В смысле? Ты это только что узнал?

— А ты знал?

— Еще раньше, чем сам мальчишка.

Сэм небрежно махнул рукой, и седой официант в пестрой белой рубашке подошел к нам, чтобы принять заказ. Заказ состоял из кофеина и смазки.

— Знаешь, когда-нибудь они научатся нормально обжаривать кофе, и тогда мне даже не придется в меню глядеть.

— Знаешь, если на время отвлечься от Клэренса и его выбора стиля жизни, как ты сам узнал насчет… насчет сам-знаешь-кого?

Мы старательно не произносили ее имя уже не первый раз, и это начинало превращаться в магический ритуал.

Он очень сдержанно поглядел на меня.

— Ты имеешь в виду, когда я наконец понял, что ты прав?

— О'кей, можно и так сказать.

— Доллар, чтоб тебя. Это не случилось, как гром среди ясного неба. Происходило всякое странное дерьмо. Сначала она нам сказала… ну, тогда мы еще не знали, что это «она», что мы некоторое время не будем принимать новые души. Что проект приостановлен, поставлен на паузу, или какой там есть для этого хренов бюрократический термин. А потом Волхвы начали, типа, исчезать.

— Волхвы? В смысле, другие, такие, как ты?..

— Ага, другие ангелы, которых она завербовала. Которых она обманула.

На мгновение мне показалось, что я уловил у него скрытую злость. Хотя я не думал, что это единственное, что его беспокоит, определенно, отчасти это было верно.

— Сначала Нистриэль, потом Техаб и несколько других. Сначала мы подумали, что их отправили на какие-то длительные задания, но потом один из нас наткнулся на Нистриэль на Земле, и она оказалась стертой.

— Стертой?

— Ага. Как, по твоим словам, случилось с Уолтером Сандерсом. Ничего не помнила о Третьем Пути и многого другого тоже. Мы начали прикидывать, куда ветер дует. Потом ты закатил мне свою развернутую речь, и смысла в ней было немало, просто я не желал этого слышать. Но я не мог разуслышать это потом. Начал все обдумывать, задал пару вопросов других Волхвам, и у меня не заняло долго времени понять, что все дерьмо, раньше казавшееся бессмыслицей, вполне осмысленно. И список его очень длинный.

— Вся эта затея — хрень. И смысла в ней нет никакого и поныне. Что ей надо, на самом деле, если она не верит в Третий Путь?

На мгновение он, казалось, снова разозлился, а затем выражение его лица стало печальным и обреченным.

— Может, и верила, по крайней мере, поначалу. Блин, откуда нам знать, Би. Мне уже надоели все эти «почему» и «почему не».

Он покачал головой. Нам принесли еду.

— Так что дальше?

— В смысле, что нам делать, чтобы защитить себя?

Я помолчал, нанизав на вилку целую сосиску, будто гринду на гарпун.

— Хорошо бы знать. В смысле, у меня есть пара идей, которые я хотел тебе подкинуть.

— Ага, конечно, ты у нас всегда брызжешь идеями.

Эти слова прозвучали несколько натянуто.

— Ну, давай.

И я рассказал ему все, почти все, что знал, и высказал идеи, над которыми сам раздумывал. Он слушал, время от времени задавая вопросы, сделал пару замечаний, которые помогли мне взглянуть на проблему с другого ракурса. Именно на это я и надеялся и именно за это всегда ценил Сэма: он ничего не принимал как данность. Если ты говорил: «У меня есть план, как нам разбогатеть», он всегда спрашивал: «А нужно ли нам быть богатыми, на самом деле?» И, чаще всего, оказывался прав. Он сразу указывал вопросы, ответ на которые надо было знать прежде, чем браться за дело.

Просидев где-то полчаса и выпив по три или четыре чашки кофе, мы превратили первоначальные идеи в более конкретные наброски, пока что не заслуживавшие названия «планов» или даже «экстренных мер по спасению». Но разговор, по крайней мере, дал мне отправную точку, от которой можно было рассуждать дальше. Пока Сэм ходил в туалет, я оплатил счет. Мы вышли на улицу. Ветер стал сильнее, небо затянуло облаками. На тросах над улицей уже раскачивались рождественские украшения, будто огромные зимние цветы.

— Как же мне попасть в Каинос? — спросил я.

— В зависимости от, — ответил Сэм. — Как ты собираешься со мной связываться?

— Откуда я знаю? Может, никак не получится. Может, у меня на хвосте уже Небеса и Ад сидеть будут, когда это понадобится. И уж наверняка мне не хотелось бы оставлять записки и назначать встречу, как сегодня.

— Ну, я-то могу целыми днями там находиться, ожидая, пока ты будешь готов.

Судя по тону, он был явно недоволен.

— Что с тобой такое?

— Ничего. Неделька тяжелая выдалась.

Он скорчил рожу.

— Слушай, я еще спрошу у тебя, когда ты собираешься отправиться. Пока надо сделать кое-что на этой стороне. Перед тем, как отправляться, позвоню.

— Все мои телефоны прослушивают, Сэм.

— Тогда я сделаю так, что все будет суперсекретно и очень тихо. Не беспокойся, я что-нибудь придумаю.

Он развернулся и пошел от кафе «Крайняя Луза». Я вздохнул с облегчением. В таком скверном настроении Сэм мог запросто решить нажраться или, по крайней мере, раздумывать об этом.

— Да, спасибо за завтрак, — сказал он через плечо.

Городской телефон зазвонил в два часа ночи. Я уснул на диване, поэтому у меня ушла где-то минута, чтобы прийти в себя и сориентироваться. Оксана смотрела какой-то фильм по телевизору, ее чемодан был упакован и стоял на ковре рядом уже не первый час. Она все еще злилась на меня и за вечер не сказала ни слова. И уж точно не собиралась подымать трубку.

Я подполз к столу и снял трубку. Сначала слышал только глухой рокот, будто у моего уха была большая раковина. Потом услышал чей-то голос, но обращались не ко мне.

— Сэм? — спросил я.

— Ага?

— Что такое? Ты где?

Что-то странное творилось в трубке, но я достаточно быстро понял, что дело не в связи.

— Просто думал тут, — сказал он.

— Я тебя едва слышу. Ты сказал «думал»?

— И хочу кое-что сказать.

Долгая пауза.

— Сказать тебе кое-что.

Мое сердце заледенело. Такого Сэма я тоже знал. Долго с ним не общался, но узнал сразу.

— Ты в порядке?

— Отлично. Отлично, отлично. С друзьями. Поздоровайтесь, друзья.

На заднем плане кто-то рассмеялся. Кто-то что-то крикнул, но я не разобрал что. Где-то на заднем плане играла музыка кантри.

Вот блин, только не сейчас, была моя первая мысль. Было ясно, что Сэм нажрался. И круто нажрался.

— Не хочешь, чтобы я за тобой заехал? — спросил я. — Подвезти тебя?

— Ни хрена! Подвезти? У меня крылья, чувак. Волшебные ангельские крылья, не забыл? Нет, чувак, я просто позвонил, чтобы сказать тебе кое-что. Потому что, сам понимаешь, сегодня думал, что надо тебе сказать. Насчет одного дерьма, очень важного дерьма. Я хотел, правда, хотел. Но потом думал, думал, и подумал, а зачем я буду что-то говорить этому засранцу, если он меня продал?

Лед. Лед в груди, такой, что просто обжигает.

— Сэм, я не…

— Облажался, Бобби. Думаешь, я ничего не знаю? Думаешь, у меня нет друзей крме… нет, кроме тебя? И я не узнаю, что ты меня с потрохами продал?

— Я не собирался этого делать, Сэм, на самом деле. Лучше поверь. Мне надо было им что-то предложить, чтобы меня отпустили. Блин, они уже готовы были вынести мне приговор!

— Ага-ага. Понял. Точняк. На самом деле, ты не собирался этого делать. И поэтому даже не сказал мне об этом.

Его голос едва не сорвался.

— Даже не сказал мне…

— Сэм, я сказал бы, но мы говорили о другом…

— А ты знал, что я сказал, что позвоню тебе прежде, чем отправлюсь домой. А потом они придут следом за тобой, лживая задница? Так что, вот, я тебя позвонил.

Он рассмеялся, и звук был такой, будто что-то с грохотом упало.

— Нет, позвонил тебе, прости. Прости. Так что, когда тебе потребуется приехать ко мне домой, реально потребуется… сядь на хрен с крылышками и лети на луну, о'кей? О'кей? Вот так вот, малыш, вот… так вот…

На другом конце линии больше ничего не было слышно — ни разговаривающих и смеющихся людей, ни кантри, ни Сэма.

ГЛАВА 39

НАРВАЛЫ И БЛИНЧИКИ С МЯСОМ

Конечно, уснуть после такого я не смог. Лег поверх одеяла и лежал часа три с ощущением, будто какие-то два мерзких зверя дерутся у меня в животе. В какой-то момент Оксана бросила смотреть телевизор и поплелась в спальню. Я даже не заметил этого.

И мое терпение кончилось. Я встал, налил себе выпить (осознавая комизм ситуации) и позвонил по единственному номеру, по которому когда-либо звонил Сэму. Тот же самый голос на автоответчике, «Давай, удиви меня», рокочущий, как у Роберта Митчама.

— Слушай, мужик, я даже не знаю, слышишь ли ты это, — начал говорить я на автоответчик. — Надеюсь, что ты в каком-нибудь мотеле, что ты позаботился о том, где переночевать, прежде, чем начать свои вечерние приключения.

Во-первых не будь идиотом долбаным. Что бы там ты обо мне ни думал, это не стоило того, что ты взялся делать с собой. Но это уже случилось, так что теперь тебе начинать с начала, вот и все. Ты уже уходил в запои, раньше. Помнишь, когда дети в пожаре погибли? Мужик, я думал, тогда тебе одной недели хватит, чтобы пропить очередное тело. Это не помогло ни им, ни тебе. А ты мне весь костюм заблевал. Три раза.

И вот еще что. Не дурачь себя. Ты на меня злишься, потому что я не слишком-то хороший друг, и тут ты прав, но не в том, что я собирался выдать тебя Машине Великого Счастья. Если ты думал, что я собираюсь выдать парня, который как-то сгорел заживо, чтобы научить меня не бояться — ты ведь это помнишь, а? Даже с охренительного похмелья и злой, ты это помнишь, так? Если ты думаешь, что я собирался сделать это с тобой, то это очень крутой приход ненависти к себе.

О'кей, да, большая часть всего этого произошла по моей вине. Я был перепуган и готов сказать все, что угодно, поскольку дела были плохи. Это действительно выглядело так, будто я согласился сдать тебя. Мне стыдно за это. Но я и подумать не мог, что ты в это поверишь. Я ничего не сказал тебе потому, что думал, что это будет выглядеть так, будто я за тебя перед нашими боссами не заступился. Бывшими боссами, полагаю.

О'кей, может, еще и потому, что я не знал, как ты это воспримешь. Я действительно часто не знаю, что мне делать в мире, где я частенько не понимаю, что думает мой лучший друг Сэм. Ты и так меня изрядно напугал, рассказав обо всем этом Третьем Пути, и я так и до сих пор в себя не пришел. И не потому, что ты от меня это скрывал — это я могу понять, работа у нас чудная, и ты должен был соблюдать осторожность, и от тебя зависели другие. Но меня это напугало потому, что я никогда не думал, что ты способен чем-то всерьез заняться, так, что это поставит под вопрос нашу дружбу. Ага, понимаю, я сейчас говорю, будто жена сварливая. Ну и смирись. Ты был уже по уши в строительстве будущего счастья, а я все сидел дома и мыл посуду. Блин, не знаю, хочешь, сам метафору придумай. Я всю ночь не спал из-за тебя.

Иисусе, подумал я, эта хрень вообще записывает то, что я несу? Что, если она уже минут пять назад вырубилась?

— По-любому, именно это я тебе хотел сказать. Когда ты это услышишь, надеюсь, будешь уже трезвый. И если ты и дальше будешь меня ненавидеть, что ж, придется мне с этим жить. Но даже не пытайся убедить себя в том, что я реально хотел продать тебя в рабство, такого никогда не случится. Не случится. Я был военнопленным, говорил и делал все, чтобы выжить, вот и все. Ты мой лучший друг. Я тебя люблю, парень, даже тогда, когда ты звонишь мне среди ночи и говоришь, что я предатель, что я должен отвалить и сдохнуть. Вот такие дела.

Я нажал кнопку на телефоне. Лег и наконец-то ухитрился пару часов поспать.

Международный аэропорт Сан-Джудаса построили к югу от города, на осушенной приливной зоне, в те времена, когда это была неиспользуемая часть Саннивэйл (еще до того, как Саннивэйл стал частью Сан-Джудаса, одна из тех закулисных сделок проходимцев и негодяев, по поводу которой ругаются и по сей день). Он расположился у края залива, километрах в сорока-пятидесяти от аэропорта Сан-Франциско. Я всегда считал несколько странным наличие трех крупных аэропортов в относительно небольшой области залива Сан-Франциско, но, будь у нас побольше мостов, тоннелей и прочего, может, мы бы так и не считали. Как бы то ни было, залив есть, и он отделяет нас друг от друга, так что каждой крупной агломерации пришлось обзавестись своей взлетной полосой.

Эй, вы не подумайте, что я против личного аэропорта, но плакать об этом не буду.

Завернувшиеся в кельтский узел автострады и развязки у аэропорта привели к тому, что мы, наверное, добрались бы за час на велосипедах там, на что на машине ушло целое утро, будним днем. Тем не менее, я обнаружил несомненное достоинство моей нынешней машины, уродливой во всех остальных отношениях. Я имел возможность пользоваться полосой для такси. В смысле, законно, а не так, как обычно.

Раньше я никогда не имел дела с компанией LOT, польской, и решил, что рекомендованные три часа до вылета, на международный рейс — самое оно. Но, когда мы туда прибыли, выяснилось, что они еще и не начинали спешно запихивать пассажиров в самолет, так что вместо того, чтобы послать Оксану продираться через службу досмотра, мы нашли кафе и позавтракали во второй раз. Я-то голоден не был, а вот Оксана, даже в скорби, оказалась очень здоровой девушкой. Она навалилась на блинчики, бекон, тосты с джемом, выпила пару чашек кофе, а я цедил томатный сок, вознося молитву Фее Кровавой Мэри, чтобы она появилась из ниоткуда и добавила мне в сок водки.

Надо было, конечно, взять самому. Что хорошо в аэропортах, никто не знает, в каком часовом поясе ты находишься, так что никто и бровью не поведет, если ты закажешь выпивку в девять утра. Но я не стал делать этого, в силу миллиона причин. А если бы волшебным вмешательством феи это произошло бы, ведь в этом не было бы моей вины, так?

Дайте мне отдохнуть. У меня была напряженная неделя. Очень напряженная неделя.

Оксана продолжала на меня злиться, но сделала любезность и не стала раздувать все это в реальную ссору. Так что я не выглядел, как взрослый мужик, избавляющийся от молоденькой подружки, если не хуже, как человек, отправляющий назад в Матушку Россию жену, с которой познакомился по переписке, обозлившись на то, что у нее цвет волос не тот, или что-нибудь еще в этом роде.

— Но как я узнаю, как у вас дела? — спросила она. — Умерли вы или нет?

— Ну, это зависит от многого, но если ты дашь мне адрес, я всегда смогу тебе написать. Может, даже по электронке. У вас же на Украине есть электронная почта, а?

Она наградила меня взглядом, которым молодые девушки обычно смотрят на старших, когда те говорят глупости, с их точки зрения.

— Да, глупый. У нас есть машины, е-мейл и даже самолеты.

— Видимо, нет, раз мне пришлось отправлять тебя на польском.

— Ты голова-задница.

Она еще не слишком насмотрелась американского телевидения, чтобы правильно сказать слово, но, может, оно и к лучшему.

Когда она поела, у нас оставалось еще немного времени прежде, чем я со спокойной совестью отправил ее на регистрацию и досмотр, и мы решили немного пройтись по терминалу. В Сан-Джудасе нет туристических достопримечательностей или знаменитых спортивных команд, таких, как в Сан-Франциско, так что местные сувенирные лавки всегда казались мне несколько убогими. Конечно, у нас есть «Пумы», всегда были, но они играют в бейсбол не в той лиге. На следующий год город должен был получить франшизу из НХЛ, и шум вокруг этого уже начал расти. Победителями стали «Нарвалы», вроде бы, но лавки уже были завалены будущей символикой команды, лиловой, зеленой и золотистой, с официальной эмблемой, на которой был изображен нарвал, пробивающий бивнем лед, и менее официальной, типа мультяшного нарвала на футболке, с подписью «Я рогатый. Шайбу дай!»

На самом деле, с названиями команд у нас тут была целая история. В Стэнфордском университете их было штук девять. Сначала они были «Индейцами», потом — «Кардиналами» (из-за красного цвета формы, а не в честь тех, кто выбирает голосованием Папу Римского), потом ненадолго — «Редвудс», «Секвойи». А лет двадцать назад в университете провели опрос, по выбору нового талисмана, и с большим отрывом победило название «Воровские Бароны». Можете себе представить, как отнеслось к этому университетское начальство. Открыто оскорбить Леланда Стэнфорда и его друзей, но, как говорится, богачи — совсем другие люди, не то, что мы с вами. Они сократили название до «Баронов», и с тех пор так оно и осталось символом корпоративного бандитизма для многих и вполне приемлемым символом благородства для людей с деньгами и властью.

В любом случае, кроме футболок со спортивной символикой в аэропорту было множество местной еды, чудной — можно было даже отправить друзьям в родной Канзас мороженые эмпанадас, блинчики с мясом! Были и другие странные заведения, такие, какие встретишь только в аэропортах — торговые автоматы с дорогущей электроникой, зарядниками, наушниками-затычками и прочей ерундой. Оксана даже купила себе такие (я дал ей на дорогу пару сотен баксов, чтобы она смогла добраться в горы, до своего скифского лагеря). Она и Галина наверняка с удовольствием сходили бы в «Бендер Электроникс» или другой подобный гипермаркет электроники. Скверно, что вместо этого я отвел их в оружейную лавку, а потом в этот долбаный музей.

Аэропорты — место странное. На самом деле, они чем-то напоминают мне Небеса. Сами понимаете, упаси Бог, не красотой, а, скорее, тем, что здесь каждый находится в пути по своему маленькому делу, будто в своем маленьком пузыре. Точно так же, как радостные, но не слишком разговорчивые души Наверху. Уверен, бывает, что люди знакомятся в аэропортах, становятся друзьями на всю жизнь, но представить себе не могу, чтобы со мной такое случилось. Они все слишком отдельные. Слишком… аэропортовские.

Мы еще некоторое время шли в мрачном молчании. Я подвел Оксану к линии досмотра, обнял ее, а потом глядел ей вслед, пока она не исчезла среди сканеров и контрольных пунктов. Я обращался с ней, не как с ребенком — скорее, как с закоренелым преступником. Если бы я просто довез ее до аэропорта, она наверняка бы сдала билет, развернулась на сто восемьдесят, и в следующий раз я услышал бы о ней в связи с бомбой, взорвавшейся в каком-нибудь местном иранском общественном центре. Она вряд ли хотела причинить вред простым персам, только самой богине, но она действительно хотела хоть как-то отомстить Энаите. Так что я не был уверен даже в том, что она не сбежит даже сейчас. Ладно, я сделал все, что мог, разве что до Киева с ней не слетал. А теперь мне очень хотелось поразмышлять в одиночестве.

На обратной дороге зазвонил мобильный, но я был слишком занят, стараясь, чтобы меня не притерли большой мебельный фургон и чья-то машина с другой стороны, съезжавшая на Бэйшор со скоростью километров пятьдесят, не больше. Проехав километра три, я съехал с автострады, остановился у заправки и проверил мобильный.

Сообщение от Сэма. Знаете такое выражение — «смерти подобный»? Его голос был подобен смерти, но потом стал прогреваться, пока не загорелся настолько, что хотелось применить анестезию киянкой. Будто человек, попавший под газовую атаку в окопах Первой мировой и только что снова научившийся говорить.

Я себя ненавижу, Доллар. Больше, чем тебя. На хрен тебя, твою дружбу, здравый смысл и способность везде видеть другую сторону. На хрен все это.

Ты все равно крыса. Помнишь, когда ты сожрал все мои «Баха Начос», пока я в сортир ходил? Пошел на хрен.

Отправка в Зазеркалье. Напиши свое имя кровью на зеркале. Да, задница, кровью. И проходи.

Мне теперь застрелиться хочется. Я вспомнил, что самое худшее в пьянке — когда трезвеешь.

Я уже сказал тебе, чтобы ты на хрен шел? Надеюсь, башка слишком болит, чтобы еще раз говорить.

На этом сообщение закончилось.

Хотите верьте, хотите — нет, но это было хорошо, несмотря на этот предсмертный голос. Сэм простил меня, простил по-своему, как мог, а еще сказал, как мне попасть к нему в Каинос. И это было хорошо, поскольку план, который я обдумывал последние пару часов, начал приобретать конкретные очертания, в рамках которых я решил, что мне действительно необходимо посетить скомпрометированный рай Сэма. План безумный, практически лишенный шанса на успех, но время летело, а полезных идей, скажем так, приходило в голову немного, и выбирать было не из чего.

Чем больше я все обдумывал, проезжая по мокрой от дождя автостраде, тем больше убеждался в том, что я либо гений, либо законченный идиот, достойный таблички «Просто убей меня» на спине. И не только сама идея, которая выглядела потрясающе опасной, но и каждый шаг на пути ее выполнения, граничивший с самоубийством. Но это была первая приличная возможность что-то сделать после того, как мы сбежали из Стэнфордского музея — побежденные, залитые кровью, держащие в руках лишь тело мертвой украинской девушки.

Знаете, если честно, у меня особо идей и не было. У меня редко бывают хорошие идеи (Сэм первым бы об этом сказал), но даже если отвлечься от их качества, у меня их все равно немного. Так что мне хотелось начать исполнять хоть эту.

К сожалению, как я понял, сворачивая с автострады в Сан-Джудас, для ее выполнения мне нужен был один важный компонент, а обрести его было непросто. Для этого мне требовалось заключить сделку с тем, кто, возможно, был даже могущественнее Энаиты и кто в прошлом убедительно доказал мне, что ненавидит меня ничуть не меньше, чем она.

Ага, вы понимаете, к чему идет. Да, вы правы. Это было глупо, в силу дюжины причин, и самоубийственно. Но терять мне, похоже, было особо нечего. Так или иначе, кто-нибудь очень скоро вырвет мою душу из тела — вопрос лишь в том, кто и когда и насколько официально это произойдет, так что поехать в «Файв Пейдж Милл» к Элигору всего лишь означало дать палачу выбор оружия.

Это, конечно же, не означало, что я не был в ужасе. Вовсе не означало.

ГЛАВА 40

ХОРОШО ЗНАКОМОЕ ЗЛО

Я не был в «Файв Пейдж Милл» с тех пор, как впервые встретился с его владельцем, что закончилось весьма скверно (меня оттуда полиция утащила), но куда менее скверно, чем могло бы быть, поскольку за пару минут до этого меня держал за горло в воздухе очень злой архидемон Элигор Всадник. И теперь я ехал туда снова. Сомнительная стратегия, даже если бы с тех пор я не встречался с Элигором еще несколько раз, в том числе приличный срок в качестве его пленника в Аду, когда он непрерывно, казалось, месяцами пытал меня, сжигая, разрезая на части, скармливая тварям, которых я даже описать не смогу, и всякий раз воскрешая, чтобы начать по-новой. Итак, я снова собрался посетить его. Понимаете, о чем я? «Вам вашу обычную „Глупость“, сэр, или „Экстра Глупость“?» Нищие не выбирают, ля-ля-ля.

В первый раз я пробрался туда тайком, и ничего хорошего из этого не вышло. Сегодня я решил поступить иначе. На самом деле, единственным нормальным действием, с точки зрения Бобби Доллара, было оставить мое ужасное желтое такси рядом с Камино Рил, поскольку я еще не был готов к тому, чтобы каждая тварь в Сан-Джудасе, из тех, что с портретом Сатаны на стене кабинета, знала в лицо мою нынешнюю машину. Дойдя до ступеней главного входа, я неторопливо вошел внутрь и сразу направился к главному администратору. Теперь его контора располагалась за пуленепробиваемым стеклом, возможно, после моего прошлого визита, но молодой мужчина, сидевший за столом, все равно приветливо мне улыбнулся.

— Чем могу вам помочь?

— Мне необходимо повидаться с мистером Валдом.

Он поглядел на меня слегка удивленно, но для пушечного мяса на первой линии обороны справился с чувствами вполне хорошо.

— Позвольте, я проверю… у вас назначена встреча, сэр?

— Нет, не думаю. Но он согласится меня принять.

— Боюсь, вам придется обсудить это с исполнительным секретарем мистера Валда…

— Нет, это сделаете вы.

Я сунул в ящик одну из своих карточек, простую, с именем и номером телефона. Даже не был уверен, что этот номер еще действует.

— Скажите им, что Бобби Доллар хочет увидеться с Кеном Валдом. Подожду прямо здесь.

И я стал ждать. Разговор по телефону, за которым я наблюдал через стекло, судя по всему, был весьма оживленным. Могу догадаться, что на другом конце провода сначала переспросили «Кто?», а потом было «Какого хрена он делает здесь?»

Когда мальчишка повесил трубку, я снова подошел ближе.

— Я могу подыматься?

Он вымученно улыбнулся, стараясь изо всех сил, храни его Бог. Оставалось надеяться, что это обычный человек, понятия не имеющий, кем является его босс на самом деле. Он выглядел просто амбициозным молодым парнем.

— Если вы немного подождете, мистер Доллар, к вам выйдут.

— Уверен, — ответил я, улыбаясь в ответ куда увереннее, чем чувствовал себя на самом деле. Так оно и бывает, когда оказываешься в вотчине Ада, даже если это просто посольство на Земле. Надо быть уверенным, по крайней мере, таковым выглядеть. Нельзя дрогнуть ни на мгновение. Нельзя паниковать, поскольку они чуют страх, реально.

Прошло не больше минуты, и из одной из внутренних дверей появилась темноволосая женщина, сотрудник службы безопасности. Она выглядела привлекательно, для того, кому нравятся лица, будто высеченные в камне на стене храма. На ней был такой же черный костюм, как на мужчинах-охранниках, но с воротником под горло на пуговицах и без галстука. На бейджике было написано «Килберн».

— Мистер Доллар? — спросила она. — Бобби Доллар?

По ее тону можно было подумать, что я представился кем-то совершенно мерзким.

— Думаю, вам лучше пройти со мной.

— Думаю, лучше вы сначала мне скажете, куда, офицер Килберн, — ответил я, дружески и очаровательно улыбаясь во весь рот. — Последний раз, когда я здесь был, у меня были некоторые недоразумения со службой безопасности. Не хочу, чтобы это случилось снова.

Никакой реакции. Ноль, если не отрицательная величина — будто холодный туман, подымающийся из глубины и поглощающий чужое радушие, вот что из нее исходило.

— Я уверена, мистер Доллар. Я отведу вас к начальнику смены. Пойдемте.

Развернувшись, она пошла обратно к двери. Не оглянулась, чтобы убедиться, что я иду следом. И ее это, похоже, не беспокоило. Я пошел, конечно же, ведь именно за этим я сюда и пришел.

За стеной вестибюля оказался хитрый лабиринт коридоров и комнат, будто еще одно здание внутри «Файв Пейдж Милл», кусок трубы внутри большей трубы. Она провела меня по коридору, шедшему, судя по всему, параллельно внутренней стене вестибюля, а затем остановилась у двери, выглядевшей точно так же, как остальные, мимо которых мы прошли. Открыла дверь и жестом показала, чтобы я заходил.

— Мистер Фелдерскарп сейчас придет.

Я вошел внутрь, и она закрыла дверь. Маленький, неприметный кабинет — стол, кресла, никаких картинок. И вдруг понял, что Фелдерскарп — искаженное от Фидлскрэйп, Пиликальщик, имя последнего демона-телохранителя Элигора, занявшего должность после никем не оплаканного Реворуба. И вдруг дверь открылась. Я повернулся, как раз, чтобы получить удар в живот, такой, будто мне в пузо выстрелили из гранатомета. Я ударился спиной о стену, и на мгновение перед глазами потемнело. Потом перед глазами замелькали звездочки, и я обрел слух, достаточно, чтобы услышать, как кто-то задыхается так, будто его заставили глотать дикобраза. Спустя пару секунд я осознал, что это я, пытающийся вдохнуть.

Надо мной стояло нечто огромное, сжимая и разжимая гигантские когти. Казалось, оно высилось на несколько метров вверх, что, конечно, было невозможно в таком маленьком кабинете. Но затем кислород вернулся к клеткам моего мозга, он рыпнулся и заработал, хоть как-то, и я понял, что это всего лишь огромный Пиликальщик, с маленькой головой и огромными кулаками, вид с пола.

Конечно, рефлексы уже подсказывали, как побыстрее сшибить его — удар ногой в голень, изо всех сил, а потом креслом, которое я сшиб, по его голове размером с дыню. Но я напомнил себе, что мне не нужно, чтобы все вышло из-под контроля, так, как в прошлый раз.

Изо всех сил постарался дышать нормально. Встать я еще не был готов.

— Привет, Пиликальщик. Рад тебя видеть снова. Как жена, как дети?

Он тупо глядел на меня.

— Что за кислый вид? По ходу, если бы из-за меня Реворуб не сдох, ты бы не получил такую чистенькую работу. Это ведь куда хуже, чем остаться в Аду и рубить большие куски окаменелого дерьма на маленькие, или чем ты там занимался?

— Зачем ты здесь?

— Болван. Повидаться с твоим боссом, как я уже сказал в приемной. По своей воле. И незачем для этого в живот бить.

У него была странная голова, нормальная в профиль, почти, но слишком узкая в фас, процентов восемьдесят от нормы. При правильно подобранных прическе и одежде он вполне сошел бы за обычного человека. Но у него не было правильной прически. Узкое лицо и слегка выпученные в стороны глаза делали его больше похожим на лошадь или рыбу. Зато, по крайней мере, умеет виндзорский узел на галстуке завязывать. Отмирающее искусство.

— И почему бы мне не сделать из тебя кровавое дохлое месиво, прямо здесь? — спросил он.

— Во-первых, это не так легко, как тебе кажется. Во-вторых, поскольку я ангел, я все равно не умру, просто придется немного подождать другого тела, чтобы вернуться и выпотрошить тебя, как большеротого окуня.

Пора было остановиться.

— Ой, извини, малоротого окуня, ошибся.

Мне повезло, поскольку он, похоже, не слишком трепетно относился к своей внешности, но я уже едва все не испортил.

— И в-третьих, — быстро сказал я, пока он не очухался, — поскольку у меня есть для твоего босса предложение, которое, уверен, он захочет выслушать.

Он выглядел разозленным и сбитым с толку — не самое лучшее сочетание, а в его случае — еще хуже.

— Какого хрена ты тут мелешь?

— Ничего сложного, Пиликалка. Я хочу кое-что предложить Великому Герцогу. Он захочет узнать что. Так что, если мы начнем рвать друг друга на куски, а он не узнает, что именно, пока не поздно… ну, наверное, он отправит тебя к Доктору Тедди.

Это попало прямо в цель. Доктор Тедди был мелкой мерзкой тварью, работавшей на Элигора там, в Аду, изобретая новые виды особенно болезненных мучений для врагов Великого Князя. Пиликальщик встревоженно поглядел на меня, стоя на месте и потирая ручищи. Воспользовавшись моментом, я медленно встал. Что бы там ни было дальше, больше он меня безнаказанно не ударит, как в первый раз.

Рыкнув, чтобы я стоял на месте, Пиликальщик снова вышел из кабинета. Я услышал четкий щелчок замка, а потом грохот его шагов и звук его голоса. Он с кем-то говорил, видимо, по мобильному. Подняв сбитое мной кресло, я сел в него и принялся успокаивать дыхание и сердцебиение. И сказать вам не могу, как мне хотелось навешать Пиликальщику хороших пинков, несмотря на разницу в росте.

Как же тяжело вести себя умно, насколько проще быть глупым.

Спустя минуту или две он вернулся. Махнув рукой, позвал меня в коридор, а потом повел вперед, мимо неприметных дверей. Подвел к дверям лифта, похожего на грузовой, в конце коридора. Мы начали подниматься. Мелькали цифры этажей, пока мы не остановились на сорок четвертом. Двери открылись.

— Кабинет в конце, — сказал Пиликальщик.

— Ты со мной не пойдешь? А что, если я здесь нагажу, размотаю пожарный шланг или что-нибудь еще?

— Кабинет в конце, — сказал он еще раз, громче.

— Ладно, было весело, — сказал я, выходя из лифта. Я уже бывал в этом коридоре, мне были знакомы этот темно-зеленый ковер и дорогие деревянные панели на стенах. Вход в кабинет Валда действительно был в дальнем конце коридора. Двери лифта с шипением закрылись позади. А потом погас свет.

На этот раз меня не ударили. Если и ударили, то я не заметил. Я продолжал стоять, ощущать свое тело, слышал жужжание мотора лифта, но ничего не видел. Пока не загорелся огонь.

Раздался хлопок, и пламя окутало меня, вырываясь из стен, потолка и полка, будто мгновенно расцветающие огромные цветы. Наверное, газовые горелки — все, что я успел подумать, но уже ощутил, как пламя коснулось моей одежды, опалило ресницы и брови. Я прыгнул вперед, в темноту.

Хлоп! Еще больше пламени. То, что поначалу выглядело как крематорий на выходе из лифта на этаже главного босса, превратилось в каскад огня, уходящий вдаль, будто печь в виде длинного огненного тоннеля. Я уже не видел лифта, не говоря уже о том, чтобы вернуться к нему, кожа на лице и руках начала обгорать.

Какое же ты дерьмо, Элигор, только и успел подумать я.

И побежал вперед, убеждая себя, что коридор не длиннее двадцати метров, до самой двери Элигора. Едва видел что-либо перед собой, сквозь пламя, пригнул голову и старался не врезаться в стену или, прости Господи, не упасть, поскольку тогда меня поджарило бы, как курицу к ужину. Боль уже превысила порог описуемой, огонь охватил одежду и жег кожу по всему телу. Только то, что мое тело было получено со складов Небесных, позволило мне остаться живым. Я чувствовал, как стекленеют глаза, как дымятся легкие, сжимаясь до размеров перцев чипотль. Каждый нерв в моем теле кричал смертным криком, пронзительный вопль боли был таким, что, казалось, он убьет меня прежде, чем я умру от реальных повреждений.

Я бежал, казалось, метров сто, но впереди не было ничего, кроме огня. Огненный коридор все не кончался. Это означало, что я уже не в «Файв Пейдж Милл» и даже не в Сан-Джудасе. Означало, что я в…

Нет, не в Аду. Не так скоро. Если Элигору так быстро и легко удалось бы это в первый раз, я бы не выжил и меня бы сейчас здесь не было. Я не был в Аду, я был лишь внутри иллюзии своего мозга.

Не то чтобы с этого мне стало легче. Мне потребовалась вся сила воли, чтобы замедлить свой безумный бег, поскольку каждая лишняя секунда означала ощущение сгорающих прямо на костях кожи и мышц. Но бег не поможет. Мне надо найти выход. Я четко понимал, что физически я нахожусь в коридоре на сорок четвертом этаже.

Я перешел на шаг. Это было самое тяжелое из всего, что мне когда-либо доводилось делать. Выступить против отчаянных сигналов каждого нервного окончания, против боли, такой, которую никто не в силах понять, если сам этого не испытал. Но надо было делать именно так. Я выставил вперед руки, прямо в струи пламени, и пошел вдоль стены. Ощущал пальцами стену, настоящую, одновременно ощущая, как кости пальцев обугливаются, превращаются в пепел и отваливаются. Не знаю, кричал ли я, как безумный. Может, и кричал.

И наконец ударился пальцами в дверной проем. Пальцами, которые, как твердили мои завывающие от боли чувства, уже сгорели и отвалились. Я чувствовал, как мой мозг сдавливает сжимающимся от жара черепом, что все, что говорят о том, что в мозгу нет болевых рецепторов, — ужасная долбаная ложь. Я нащупал ручку двери и повернул ее, не успев подумать, что я буду делать, если дверь не откроется.

Дверь открылась. В никуда.

И я падал сквозь черноту — кувыркаясь, размахивая руками и ногами, падая в глубины, которых не мог разглядеть и не мог даже представить. Полсекунды воздух свистел, обтекая мои обнаженные кости и мясо, почти что с приятной прохладой, но потом это стало ощущаться так, будто все тело Бобби, лишенное кожи, резал поток воздуха с песком. Это не была чернота, затерявшаяся в пустоте, это была чернота, плавающая в небытии, дыра, такая глубокая, что я падал сквозь нее, будто метеорит из космоса. Я буду лететь вечно и гореть или ударюсь о дно и рассыплюсь на миллион кусков.

Открыв рот навстречу свистящему потоку, я не смог произнести ни звука потому, что не мог дышать. И, когда смог, это было больше похоже на короткий писк мыши, которую выкинули в вакуум из «космического челнока».

— Клево, — с трудом сказал я, набрав, наконец, воздуха в легкие. — Это клево, Всадник. И так по-взрослому.

Я ударился о дно. Не так, как ударяются о Землю, упав с высокой орбиты, скорее, как падают ничком, споткнувшись на дорогом ковре, и лежат, хватая воздух ртом. Я вывалился из тьмы во свет люминесцентных ламп. Кеннет Валд, ростом за метр восемьдесят, светловолосый, загорелый и даже в чем-то симпатичный миллиардер, глядел на меня, сидя в кресле. Держа в руке какой-то маленький предмет, который я не разглядел, поскольку мои мозги еще не пришли в порядок.

— Конфетку хочешь? — спросил он.

Я с трудом поднялся на колени. Небольшая пластиковая туба в его руке имела навершие в виде головы Христа в смертной муке. Элигор пальцем отщелкнул голову, и изнутри выскочила красная конфетка, так, будто Христу отрезали голову.

Я покачал головой.

Великий Герцог достал маленькую конфетку и помахал ею.

— Уверен?

Когда я не ответил, он щелкнул пальцами. Конфетка вылетела в меня, будто пуля, просвистев так близко, что я ощутил дуновение воздуха, отскочила поочередно ото всех четырех стен (в которых, наверное, были специальные пружинные вкладки) и вернулась к нему. Элигор даже не двинулся, просто открыл рот, слегка, и конфетка залетела внутрь. И он разжевал ее, с наслаждением.

— Ням, — сказал он. — Вкусная, как отцовские комплексы.

Я встал, шатаясь, подошел к креслу и сел. Не начинал говорить, поскольку еще не доверял себе, и не хотел пищать, как раненая свинья, или расплакаться. Элигору не требовалось напоминать мне, что он способен сложить меня, будто оригами из человеческой плоти, и выкинуть, если захочет, но именно в этом суть Великих Герцогов Ада и им подобных — их работа доставляет им удовольствие.

— Так что же привело тебя сюда, Долориэль? Не скажу, что рад тебя видеть. Ты же не задумал мести, так?

Лицо Кеннета Валда, известное всему миру по газетам, журналам и интернет-сайтам на тему «Чем Занимаются Богатые Люди», выглядело почти обычным. Лишь искорки красного в глубине его глаз, будто крохотное отражение огненного тоннеля, через который я только что прошел, ясно давали понять, что внутри него сидит нечто, куда более уродливое, чем его внешняя оболочка.

Я просто сидел в кресле, обмякнув. Вы могли бы подумать, что я изображал побежденного, чтобы обезоружить его, но я ничего не изображал. Я был побежден Элигором, и уже достаточно давно.

— У меня есть для тебя предложение, — наконец сказал я. — Ты же любишь играть?

Он рассмеялся. В смысле, ему и правда стало смешно.

— Ох, ты, ё-моё. «Любишь играть». Неужели ты думаешь, Долориэль, что казино даст тебе отыграться? И что ты хочешь — вдвое, или ничего, чтобы вернуть графиню? Я думал, ты уже усвоил урок. Поскольку я получил от тебя все, что хотел, на самом деле, я собирался оставить тебя в покое — на время, по крайней мере.

— У тебя есть не все, что тебе нужно, — ответил я. — Твой рог у Энаиты. Она может настучать на тебя в любой момент.

Некоторое время он молчал, но огоньки в его глазах стали разгораться.

— Зачем бы тебе раздражать меня, напоминая об этом?

— Затем, что я хочу заключить с тобой сделку. Или, скорее, пари. Ведь демоны любят ставки, так?

— Неинтересно, маленький ангел, — сказал он. — И уже становится скучно. Хочешь еще один заплыв в вечном огне?

Я сделал вдох. Я не позволю ему торопить меня. Мое единственное оружие — спокойствие и капля упорства. А еще я знаю то, чего не знает он.

— Нет, благодарю. Не то чтобы это не было интересно. Просто напомнило, как я был в гостях у тебя, в «Живой Лошади».

— А-а, — ответил он, с делано романтичной улыбкой. — Да. Хорошие времена, хорошие времена.

Его лицо снова сделалось безразличным.

— Но мне действительно понравилось поджаривать тебя. Почему бы нам не начать снова?

— Потому, что ты даже не узнал, что за сделку я предлагаю. И что ты не один, кого интересует этот рог.

Его глаза сузились. Мне показалось, что я падаю в его сторону, падаю в этот огонь, пылающий в центре каждого зрачка. Падение было иллюзорным, но это все равно было очень, очень опасно. Я силой вытащил себя обратно в реальность.

— Что ты хочешь сказать? — наконец спросил он.

— Ситри, — ответил я. — Помнишь? Толстый чувак, Принц Ада, ненавидит тебя так, как окорок ненавидит Рождество. Он ищет рог. На самом деле, уже проделал впечатляющую работу, пытаясь его заполучить.

— Какого хрена ты несешь? Ситри? Этот грубый и ничтожный комок слизи не посмеет…

— Я бы на твоем месте посмотрел это, — сказал я, доставая из кармана мобильный. И запустил воспроизведение видеосъемки сеанса вызова демонов, выполненного в «Черном Солнце», повернув телефон экраном к Элигору.

Он досмотрел до конца, и его лицо становилось все тверже и тверже. Когда запись закончилась, он не сказал ни слова. Я забрал мобильный и убрал в карман.

— Ну? — сказал я. — Все еще хочешь сунуть меня в печь? Или поговорим?

Симпатичное лицо Кеннета Валда стало похоже на нечто, натянутое на раму, едва скрывая таящееся внутри чудовище.

— У тебя пять минут на то, чтобы предложить твою так называемую «сделку», Доллар, — сказал великий князь. — Пять минут, чтобы удивить меня… или ты уже никогда не увидишь солнечного света.

ГЛАВА 41

ПРЯМО И ДО УТРА

К тому времени, как я вышел из «Файв Пейдж Милл», мокрый день превратился в такой же мокрый вечер. Делать было практически нечего. Если Оксана в последний момент не спрыгнула с трапа самолета и не сбежала, она уже летела обратно в земли скифских воинов. Я уже отгулял последнюю вечеринку в «Циркуле» и потратил почти все оставшиеся деньги. Даже отправил по электронной почте последний чек Джорджу, с бонусом и запиской, с рекомендацией нанять себе персонального спиночеса (поскольку был уверен, что от жизни в свинарнике чесаться будет все). Поскольку туда, куда я отправлялся, я ничего взять не мог, я собрал все свои шмотки и сложил их в одном из шкафов Каз и убрался в квартире, на случай, если она когда-нибудь там снова появится. Амазонки, прости их Бог, имели обыкновение оставлять обертки от конфет и пакеты от чипсов в самых неожиданных местах, а еще они оставили шоколадные отпечатки пальцев на дорогих драпировках, так что добиться достаточной чистоты оказалось делом небыстрым.

Я оставил у бармена Чико записку для Клэренса, благодаря его и Уэнделла за тот риск, на который они пошли вместе со мной. Не хотел огорчать мальчишку раньше, чем надо.

В последний раз оглядел квартиру Каз, похожую на декорации к «Тысяче и одной ночи». С нею теперь было связано столько воспоминаний, что уходить отсюда было тяжелее, чем из любого другого места, где мне довелось жить. Я не привязываюсь к месту обычно, по крайней мере, к тому, где ночую. Но я и Каз влюбились здесь, и еще несколько безумных дней, когда тут были амазонки и Гаррисон/Клэренс/Младший, ощущение было, как от родного дома. У меня никогда не было дома, в нынешней, ангельской жизни. А что было в прошлой… что ж, если бы я не был уверен, что у меня нет будущего, то уже подумал бы, что стоит потратить время на то, чтобы выяснить, кем же я был. Видения, которые возникли у меня под воздействием силы Энаиты в музее, выглядели более чем реальными, они выглядели очень глубокими… даже решающими, в каком-то глобальном смысле. Конечно, я не мог списать со счетов возможность того, что она сама их как-то создала, но нутром я чувствовал, что они настоящие. В обычной ситуации я бы ринулся все выяснять, но у меня просто не осталось времени: мой личный Судный день уже наступал. Я уже практически смирился с тем, что закончу нынешнюю жизнь после жизни, так и оставив некоторые вопросы без ответа.

Последний раз обходя сад во внутреннем дворике, я услышал, как что-то трепещет крыльями. Спустя мгновение крохотная уродливая тень плюхнулась на землю передо мной, расставила в стороны четыре крыла, а потом их сложила. Я сел на корточки рядом с ней.

Это оказался новый низзик, еще меньше, чем предыдущий, выглядевший, как помесь лысого хомяка и стрекозы. Говорил он очень тихо, и послание оказалось коротким. Когда я смог разобрать лишь несколько слов, оно уже закончилось. Мне пришлось поднести крохотное уродливое создание прямо к уху, чтобы расслышать послание, когда он снова стал его повторять. Это был голос Каз, но тихий и какой-то далекий, будто доходивший из другой галактики.

Этого низзика нельзя перепрограммировать. Это будет последнее послание, Бобби. Я больше не могу. Слишком тяжело ждать, когда услышишь тебя, получать эти крохотные глотки глупой надежды, которая только отдаляет неизбежное. Прости, любовь моя, это я виновата. Уж кому, как не мне, следовало быть осмотрительнее.

Я оставил жалкое создание во дворе, тщательно закрыл все замки и забрался в свою уродливую желтую колесницу.

Разъезжая по делам, я обнаружил интересные свойства такси, еще один странный кусок головоломки в моих отношениях с Темюэлем. Знаете ли, Небеса определенно желали следить за мной, и они должны были знать про такси, но, похоже, у них не получалось напрямую его отслеживать. Я это знал, поскольку за пару дней до суда уже ухитрился сбросить с хвоста несколько машин слежки. И еще: шпионы Небес, похоже, не знали, где находится квартира. Я заметил несколько подозрительных машин в окрестностях квартиры Каз, но на приличном расстоянии, будто они не могли определить мое местоположение точнее определенного предела. Лучшие сыщики Небес, похоже, даже не могли определиться, на какой стороне автострады находится дом. Как такое могло случиться? Я был вынужден признать, что, видимо, это было как-то связано с Темюэлем, который потом вызвал меня через весь город, чтобы отдать в руки бойцов Контрудара.

Может, на Небесах и не знали точно, откуда я начал свой путь, но спустя пару минут они уже сели мне на хвост. Я ехал по Бейшор, где-то в миле от Университетской, когда заметил слежку, неприметный мини-вэн «Форд». На самом деле, он был слишком неприметный, без наклеек на бампере и названия дилера на номерном знаке. Женщина-водитель и мужчина-пассажир в солнцезащитных очках, хотя уже был седьмой час, и начинало темнеть. Я едва не обиделся на такой очевидный хвост, но понял, что задумано было так, что я сосредоточусь на нем и пропущу настоящий, едущий позади.

Наверняка они были с Небес, поскольку кому еще я теперь нужен?

Я поехал кружным путем, делая вид, что пытаюсь оторваться от мини-вэна, но на самом деле отрываться я не хотел, так что не стал демонстрировать им свои лучшие трюки. Долго и нудно вез их по южной окраине города, до автострады на Сан-Антонио, через дюжину перекрестков, а потом по Шорлайн в сторону Стоун Фрут Молл. Интересно было поглядеть, насколько новее выглядели дома в этой части города. Центр Сан-Джудаса смещался, по крайней мере, его деловой центр, а старый добрый деловой квартал уходил в прошлое. Поблизости эмигранты последней волны, работающие в Кремниевой Долине, строили собственный городок из частных домов, обраставший множеством дорогих ресторанов и кафе со столиками на улице под тентами и офисными зданиями, отделанными полированным металлом, будто дорогая фурнитура для ванной.

Как же я ухитрился вдруг стать таким старым, хотя прожил всего пару десятков лет ангелом? Наверняка в прошлой жизни я был изрядным ворчуном и брюзгой. Хотя вы и сами уже могли догадаться.

Я остановился на новенькой стоянке у Стоун Фрут Молл. Если спросить местных, что постарше, они с радостью вам расскажут о том, что эта часть Сан-Джудаса (и вся оконечность полуострова в придачу) когда-то была всемирной фруктовой корзиной. Не уверен, что я бы сам выбрал ей такое прозвище, но большие сельские районы обычно не выбирают себе названия. В любом случае, большой четырехэтажный торговый центр построили на том месте, где когда-то располагались самые большие в штате абрикосовые сады. От них осталось только название и цветущие ветви на эмблеме центра, да, может, дорогие сухофрукты в вакуумной упаковке в подарочных магазинах молла.

А теперь пришло время настоящих трюков. Я припарковал машину на одном из крайних парковочных мест на втором уровне, оставил мобильный в такси (поскольку, будем смотреть правде в глаза, все понимали, что после суда он наверняка оборудован устройством слежения), и ключи тоже, спрятав их под сиденье, а потом пошел в огромный атриум в передней части молла. Попав туда, можно было видеть сразу несколько этажей, а передние стены всех магазинов были стеклянными. Эдакий огромный многофасетчатый бриллиант торговли. Люди бродили по моллу, будто по Изумрудному Городу, иногда даже задирая голову, чтобы послушать музыку из динамиков в потолке.

Никогда не слушайте музыку в моллах. Она приведет вас в апокалиптическое настроение.

Но, может, это только ко мне относилось. Покупатели выглядели довольными — современные моллы, они будто некий свой мир (в чем-то безмозглый). Знакомый, который когда-то работал в Стоун Фрут, рассказывал, что летом многие родители просто бросали детей в магазине с утра, с деньгами на еду и кино, а забирали вечером, перед закрытием.

Я выяснил, что сколько бы народу за мной ни следило, некоторым придется остаться снаружи, чтобы следить за такси, а внутрь пойдут не все. Это означало, что следующий ход надо делать быстро, прежде, чем пешая слежка найдет меня внутри. Я вскочил в лифт и поднялся на третий этаж, зашел в магазин «Гэп» и вышел, а потом немедленно спустился пешком обратно на второй этаж, побежал по бутикам, поднялся на четвертый, потом спустился в обеденную зону, перешел по антресоли к лифту на противоположной стороне и спустился в огромный (по моим меркам) подземный гараж, где меня встретил знак «Скоро на экране: „Цель“». Именно так, перескакивая из лифта в лифт, я делал в Аду, чтобы сбить с толку демонов, которые на меня охотились. Тогда это сработало. И сейчас я с удовлетворением понял, что с ангелами это тоже работает.

Конечно, я и близко не подошел к моей машине. Лифты возили покупателей вверх и вниз, в главное здание и обратно, но в дальнем конце гаража была лестница, которая вела к стоянке такси и автобусов, рядом с парковкой. Я поднялся по лестнице, быстро, как только мог, дошел до главного входа и, выйдя, поймал первое попавшееся такси.

Да, это был весь мой план, только в миниатюре. Оставить одно такси и сесть в другое. Все остальное было лишь отвлекающими движениями рук. Намного проще, чем попытаться отделаться от слежки в сумасшедшей гонке с трюками, как в кино. На самом деле, самые лучшие планы обычно просты. И почему я не вспоминаю об этом почаще?

Водитель высадил меня в полукилометре от пешеходного моста в Шорлайн-Парке. Когда я с ним расплатился, в кармане у меня осталось двадцать долларов, так что я оставил их ему на чай. За это он посоветовал мне не гулять здесь слишком долго после захода солнца, поскольку, как он сказал, здесь ночью всякие чудики шляются. Он и понятия не имел, что разговаривает с одним из них. Когда он уехал, я поднял воротник, поскольку ветер крепчал, и пошел.

Я-то думал, что сделал все очень чистенько, так что очень смутился и забеспокоился, увидев одинокий силуэт, стоящий у начала пешеходного моста. Единственное, от чего я не избавился, так это от пистолета, так что я положил руку на рукоять, подходя ближе. Парень выглядел так, будто никуда не собирается уходить, и я замедлил шаг, разглядывая его.

— Давай, быстрее можешь? — крикнул он мне. — Тут холодно.

— Клэренс? А ты что тут делаешь?

На мальчишке было длинное пальто — в стиле Джеймса Бонда, как я понял — и он с головы до ног напоминал загадочного связного на вражеской иностранной территории.

— Видимо, тебя жду. А ты, похоже, опять мое имя забыл.

— Ага, давай, поругай меня. Так почему ты здесь? Ты же еще не мог получить мое сообщение.

— Какое сообщение?

— Блин.

Я пару секунд стоял, вытаращившись на него. Ненавижу сюрпризы.

— Месяц был тяжелый, парень. Почему ты здесь?

— Потому, что иду с тобой.

Это мне не понравилось, но, признаюсь, первым желанием было дать ему с размаху, чтобы он вырубился, как в прошлый раз, когда я здесь был, поскольку вот только этого мне и не хватало. Я понимал, что это неправильно, а еще у меня было подозрение, что все не пройдет так просто, как в прошлый раз. Парень бегал, тренировался, делал все то, что делал бы и я, если бы не был так занят тем, чтобы не дать убить себя демонам и нацистам. Выглядел он вполне тренированным.

— Нет, серьезно, зачем ты здесь?

— Слушай, Бобби, не держи меня за идиота, кем бы ты меня ни считал.

Он покраснел, и явно не от холодного ветра.

— Ты уже не первый день проводишь прощальный тур, это понимает всякий, у кого есть хоть капля соображения. Позавчера танцевал медленный танец с Моникой Нэбер в «Циркуле». Напился и пел «Кэррик Фергюс», ради всего святого, хотя ты и никакой не ирландец.

— Я мог.

— Ага, но сейчас ты ведешь себя, как заносчивый выскочка. Выскочка, который решил смыться и совершить какое-нибудь глупое геройство, или героическую глупость, возможно, обуглившись, как каджунская еда, и ничего нам не сказав.

Я слегка впечатлился его упоминанием каджунской кухни. Мальчишка явно работал над собой.

— И что, если так? Я не думаю, что я обязан угробить при этом еще и тебя с Уэнделлом.

— Согласен. Уэнделла лучше дальше не впутывать, и я ему ничего не сказал. Но я — другое дело, Бобби. Ну, ты снова попытаешься треснуть меня пистолетом или мы отправимся повидать Сэма?

До меня наконец-то дошло.

— Но откуда ты узнал, что я приду сюда?

Он удовлетворенно улыбнулся.

— Удачная догадка на базе хорошего размышления. Когда Сэм рассказал мне, что на самом деле произошло тут в ту ночь, с этим галлу, он рассказал мне и про портал, или как там это называется. Он не говорил мне про другой, пока мы не нашли сами тайный кабинет Энаиты в музее, и вряд ли ты бы снова пошел туда. В любом случае, я приехал в твою квартиру, чтобы поговорить о том, что делать дальше. Увидел, что ты уехал, и поехал сюда. За тобой следил белый мини-вэн…

— Знаю.

— …и я понял, что ты знаешь и что ты их где-нибудь сбросишь с хвоста, а заодно сбросишь с хвоста и меня, сам того не зная. Я допустил, что ты выберешься из города другим способом, а, значит, поедешь сюда.

Он ухмыльнулся.

— И я был прав!

— Ага, поздравляю. Ты выиграл беспошлинную поездку на шоу «Месть Сучьей Богини».

Я слегка обмяк.

— Так что мне снова придется тебя вырубить, чтобы избавиться от тебя, это понятно?

— Эй, могло быть и хуже. Я мог Джи-Мэна притащить.

Он вытащил мобильный.

— Могу ему позвонить.

Я призадумался.

— Ты победил, — наконец сказал я. Но будь я проклят, если я стану благодарить его.

Мы повернулись навстречу ветру и пошли по пешеходному мосту, длинному деревянному настилу, ведущему на заброшенный парк на острове в заливе. Перила были на уровне пояса. Когда мы дошли до середины, ветер стал холоднее. Я не мог отделаться от воспоминаний о том, как это было в прошлый раз, когда я бежал от огромного раскаленного чудовища, которое гналось за мной и Сэмом, намереваясь оторвать наши жизненно важные части друг от друга. Попытался взбодриться, напомнив себе (и Клэренсу, если бы он спросил, что это я хихикаю), что тогда тоже не верил, что мне удастся выжить.

— …так что, наверное, есть тут какая-то великая цель, в конце концов, парень. Может, причина всему тому дерьму, которое со мной происходит и до сих пор.

— Нет ничего печальнее, чем ангел, впадающий в суеверия, — сказал Клэренс.

— Вау, мальчик, это я будто Сэма слышу.

— Спасибо тебе.

Мы сошли с моста и начали подниматься по склону рукотворного острова. Южная часть Шорлайн-Парка, которая когда-то была местом для пикников и пешего туризма, для чего изначально и создали этот остров, за последние двадцать лет стала совершенно диким местом, с тех пор, как парк закрыли. Она больше походила на Джерси Пайнз, место, где «коза ностра» прятала бы трупы неугодных. Мы быстро шли к «Хэппи Лэнд», старому парку отдыха, разваливающемуся музею гротеска, использовавшемуся в качестве фона для еще более малобюджетных фильмов, чем творения Роджера Кормана, всяческой постапокалиптической дури с зомби, мутантами и Чужими. Казалось, можно было услышать в шуме ветра вопли, оставшиеся после слишком сильно сыгранных дублей.

Дурной Городок, комната смеха, располагался в дальнем конце парка, с видом на залив и паромные линии. Странно было осознавать, что совсем недавно, даже по стандартам Калифорнии, здесь каждую ночь включали колесо обозрения, и оно наматывало окрашенные огнями круги в небе, вокруг было полно посетителей, играла музыка, раздавались радостные крики катающихся на «американских горках». Все когда-нибудь кончается, моя милая.

Комната смеха воняла вполне ожидаемо для места, которое в последние годы посещали лишь долбанутые на голову и бездомные в последней стадии деградации. Мы вошли под мятую алюминиевую крышу, и на мгновение я задумался, не спрятать ли мне где-нибудь пистолет, поскольку я был уверен, что он не отправится со мной в Каинос. Но я решил не делать этого, на случай, если какая-нибудь мерзость набросится на нас в самый последний момент.

— Третье зеркало слева, — сказал я сам себе, а потом закончил шутку, которую сказал Сэму в первый раз: — Прямо и до утра.

— Что это?

— Из «Питера Пэна». Дорога в Сказочный Город. Так Сэм меня научил запоминать правильное зеркало.

— И что теперь делать? — спросил Клэренс, нервно оглядываясь по сторонам. Одно дело — глядеть в глаза смерти, помогая другу, и совсем другое — лазать по битому стеклу и человеческому дерьму с самого начала путешествия.

— Сэм дал инструкцию, — сказал я, подбирая осколок стекла. Плюнул на отворот рубашки и принялся протирать его.

— Что ты делаешь? — спросил мальчишка. Его глаза расширились.

— Мне нужна кровь. Не бойся, своей воспользуюсь.

— И ты собираешься сделать это такой грязной штукой?

Он был в ужасе. Немного подумав, я тоже понял, что это не слишком умно, если по странному стечению обстоятельств мне еще удастся воспользоваться этим телом.

— На, возьми это.

Клэренс порылся в кармане и достал небольшой флакон геля для дезинфекции.

— Лей, не жалей. Я еще найду.

— Не там, куда мы отправляемся.

Но я тщательно обработал осколок стекла, втайне радуясь, что мальчишка со мной. Теперь, вспоминая это, я думаю, что надо было заранее прихватить с собой бритвенное лезвие, карманный нож или что-то еще, но чистое.

Что, безусловно, не умаляет моего, почти величественного, трюка со сменой такси.

Когда я закончил чистить стекло, то выбрал место на руке, которое не слишком осложнит мне жизнь, бугор у большого пальца левой руки, у самой ладони. Сделал небольшой порез («иссечение» было бы неверным термином, когда режешь кожу осколком бутылки «Саутерн Комфорт» в качестве скальпеля). Когда появились первые капли красного, я снял их пальцем и написал на третьем зеркале слева «ДОЛОРИЭЛЬ». Зеркало — одно название, поскольку его металлическая поверхность была покрыта оспинами, будто спина Фредди Крюгера.

Ничего не произошло.

Мы подождали пару секунд, и меня осенило.

— Это же зеркало, — сказал я. — Оно, конечно, так уже не выглядит, но это зеркало.

— И?

— Может, надо написать зеркально.

Я снова макнул палец в кровь, которая уже собралась в ладони небольшой лужицей, и написал ЬЛЭИРОЛОД.

Снова ничего.

— Ну, прокололись, — сказал я.

— Что сказал Сэм? В точности?

— Сказал, чтобы я написал свое имя кровью на зеркале.

Клэренс поглядел на меня, клянусь, с искренней жалостью.

Я уже на мгновение пожалел, что решил не бить Младшего.

— Что?

— Сэм когда-нибудь называл тебя Долориэлем?

Я упрямо глядел на него пару секунд, просто, чтобы дать ему понять, что догадался бы и без его помощи, снова макнул палец в наполненную кровью чернильницу и написал на изъязвленном металле «БОББИ». Все уже начинало походить на умывальник Джека Потрошителя, но прошло мгновение, и в воздухе перед зеркалом появилась светящаяся линия — «молния», или нечто подобное, но более расплывчатое и туманное. Такое я уже видел.

— Проходи, — сказал я.

— Ты первый, о бесстрашный лидер, — ответил Клэренс.

И я шагнул.

И снова вышел в холодный зимний лес. Но увидел совсем не то, что в первый раз, когда мы сбежали из музея. Когда слышишь слово «лес», обычно представляешь себе деревья, но все сходство обугленных столбов, торчащих из земли передо мной, с лесом заключалось в наличии у них корней, выступавших над почвой, тоже черной и обугленной. Разрушения простирались вдаль, насколько хватало взгляда, по всему склону холма, где мы оказались. Разрушение, опустошение, уничтожение. Я не видел ни одного живого существа.

— Энаита уже здесь побывала, — сказал я. — И это скверно. Это совсем скверно!

— Проклятье, Бобби, не люблю, когда ты говоришь такое, — ответил Клэренс, медленно поворачиваясь и глядя на уничтоженный лес, будто ребенок, только что осознавший, что родители куда-то исчезли и он остался один в огромном супермаркете. Сделал шаг, и из-под его ноги поднялось облачко пепла. Небо было почти что белым. Нас окружало молчание.

— Поскольку обычно ты бываешь прав.

ГЛАВА 42

ГНЕВ

Это место я едва успел повидать, в прошлый раз, место, связанное с негативными событиями в моей жизни, но, пока мы шли по опустошенному ландшафту Каиноса, я был готов разрыдаться.

Странно, но отчасти моя реакция была вызвана тем, что разрушение не было окончательным. Вдали все так же виднелись горы на фоне кристально чистого неба. Глядя на них, я снова удивился, ощутив в них нечто, более реальное, чем сама реальность, то, что так поразило меня в мой первый краткий визит пару дней назад. На фоне этого опустошение выглядело еще более бессмысленным.

Более всего меня выводило из себя то, что это было не просто уничтожение созданного, все эти обугленные деревья и потрескавшаяся земля, это была ярость. Это деяние было мстительным и очень личным. Не явление природы, несмотря на рытвины в земле шириной в несколько метров и неизвестной глубины и стволы деревьев, разбросанные, будто ураганом. Это было дело рук очень-очень злого и очень могущественного существа. Разгневанной богини. Ангела мщения, отринувшего все моральные ограничения Небес.

Едва не плавая в глубоком слое черного и серого пепла, мы наконец забрались на вершину холма и огляделись по сторонам. Увидели долину, на краю зоны разрушений. Ужасно было глядеть на гибель леса в таких масштабах, но это было не первое, на что я обратил внимание. На противоположном конце засыпанного пеплом поля, которое когда-то было огромным лугом, пересекаемым рекой, от которой теперь осталась лишь пустая высохшая канава, стоял дом, который я уже видел дважды, один раз своими глазами, когда пришел сюда с Сэмом, а второй — в первый раз, когда Сэм открыл мне вход в Каинос в «комнате смеха» и я поглядел внутрь. Дом походил на неуклюжий космический корабль, приземлившийся на вершину холма, и можно было бы принять все окружающее за результат неудачного пуска советской космической программы, оставившего после себя пепелище и руины. Но сам дом был совершенно цел.

Клэренс и я удивленно глядели на него молча. Дом походил на мираж, который может в следующее мгновение задрожать и исчезнуть, если мы издадим хоть звук.

Я стоял, глядя на то, что не должно было бы существовать — по крайней мере, так не выглядело, похожее на чудесный домик посреди большого поместья, и вдруг понял, что есть еще одна странность. Клэренс выглядел просто как Клэренс.

Ну, обычно, если ты стоишь рядом с тем, кто выглядит так, как всегда, тебя это не удивляет. Но когда ты попадаешь на Небеса, ты всегда выглядишь ангелом. И, как я выяснил, когда тебя заносит в Ад, ты тоже начинаешь выглядеть как то, что принадлежит Аду. Так почему же Клэренс, стоящий рядом со мной в застегнутой до горла на пуговицы рубашке и ветровке, выглядевшей так, будто он ее отгладил, в замшевых туфлях, таких, будто они предназначены для ног старого богатого европейца, выглядел все так же? Я как-то оскорбил его до глубины души, заявив, что он носит детские «Хаш Паппис». «Это же „Феррагамо“!», воскликнул он, тем же тоном, каким я бы сказал: «У нее же движок „Геми 426“!»

Поглядев на себя, я понял, что тоже одет в ту же одежду, в которой пришел в Шорлайн-Парк, только уже немного покрывшуюся пеплом и пылью. Куртка, черная футболка, темные джинсы и грубые рабочие ботинки, которые мне всегда нравились, потому что а) они черные, б) они не слишком уродливые и в) ими можно очень хорошо кого-нибудь пнуть, если потребуется. Рассказываю это не для того, чтобы сравнить одежду мою и мальчишки, но лишь потому, что увидев себя в точно той же одежде в совершенно иной реальности, я очень удивился. Вспомнив про пистолет, ощупал карман, но его там не было.

Значит, одежда та же, но предметов нет.

— У тебя есть ремень? — спросил я мальчишку.

— Да.

— Он на тебе был, до того как мы сюда попали?

Он озадаченно поглядел на меня.

— Ага. И что?

— Поговорим позже. Пока что надо понять, что делать. Первая мысль есть. Надо осмотреть дом.

Выражение его лица сменилось с удивленного на Обдумывающее Настоящий Мятеж.

— Никогда. Ты же шутишь? Это единственное место в округе, которое не выглядит так, будто на него бомбу сбросили, так что тот, кто это сделал, вероятно, там.

— Я так не думаю.

— О, ну, пошли, конечно. «Я так не думаю» — единственный довод, которого мне достаточно, чтобы рискнуть всем, ради чего мы здесь. Кстати, чем мы тут рискуем? Только телами или и душами тоже?

Я рассмеялся, но не потому, что мне было смешно.

— Скажем так — если была бы такая штука, как страхование души, я бы уже связался со страховым агентом.

Клэренс стал бледным. Нет — бледно-зеленым. Есть разница.

— И зачем мы туда пойдем?

— Затем, что оно там есть. Затем, что оно единственное не превратилось в дерьмо и щепки. Затем, что мы пытаемся найти Сэма, и это наиболее очевидное место, где он мог бы оставить нам сообщение или хоть какой-то намек на то, где он.

— Но это значит… подставляться.

— Именно этим мы и занимаемся сейчас, стоя посреди пустого места. Так что пошли, уходим.

Этот дом был бы странным, даже если бы он стоял посреди чудесного городка из таких же, а не в месте, выглядящем, как центр Хиросимы. Слишком высокий, четыре или пять этажей, уже вполовину, чем должен был бы быть, при такой высоте. А с того ракурса, откуда мы смотрели, его навершие выглядело скорее, как шпиль, а не скаты крыши.

Это заставило меня задуматься, но я оставил мысли при себе, поскольку Клэренс вел себя, как испуганная лошадь, нервная и с побелевшими глазами. Конечно, это же такая умная мысль, попытаться скрытно напасть на ангела, истинную Королеву-Воительницу Небес, с голыми руками. Черт, у меня у самого рот так пересох, что, появись сейчас передо мной Энаита, мне даже плюнуть в нее было бы нечем.

Ближе к дому разрушения выглядели не столь тотальными. Я разглядел остатки дорожек, развалины построек вокруг дома, хотя назвать «развалинами» их тоже можно было лишь с натяжкой, поскольку мы видели только их контуры из пепла, там, где они стояли до огненного вихря. Дом окаймляли остатки газона, высохшие, будто волосы умершего монаха, трава стала серой и рассыпалась в пыль, когда я нагнулся и коснулся ее.

— Блин, — шепотом сказал Клэренс, — она просто жгла, жгла и жгла.

Я едва не сказал ему, чтобы он помолчал, но, безусловно, если бы Энаита была здесь и прислушивалась, она бы давно нас услышала. Я снова задумался, сколько же силы у Энаиты и как она устроила так, чтобы иметь возможность здесь ее использовать. В этом и разница между верховными ангелами и балбесами, типа меня и Клэренса — нас ограничивает в силах наличие физических тел, тех, что дали нам Небеса. (Люди тоже испытывают подобные ограничения — это называется быть «смертным».) Но высшие ангелы, как и высшие демоны, такие, как Элигор, могут направлять потоки энергии, о которых нам приходится лишь мечтать. Но они тоже не являются неограниченными, и я вспомнил измененную мною фразу Густибуса: «Ищи, где сила». Не сейчас, когда мы имели дело с результатами ее проявления, а в смысле того, как вообще все это действует. Честно говоря, здесь Энаита была могущественна не меньше, чем на Земле, а может, и больше. Когда мы встречались на Земле, она не была способна сотворить такое, иначе она бы просто схватила меня, чтобы промыть мне мозги, а остальных, кто со мной был, превратила в пыль. Не говоря уже о том, что вряд ли здесь она бы так долго возилась с ящиком багберов, которых я на нее вывалил в музее. Здесь же, в месте, сравнимом лишь с Небесами, она была способна призвать энергию, равную силе нескольких ураганов.

Это были плохие новости, конечно же, но, с другой стороны, я порадовался, что у меня не было с собой пистолета. (Поскольку он был бы здесь бесполезен, примерно так же, как кольцо на член для куклы Кена.)

Но если у плана боя, который я принялся разрабатывать на Земле, был хоть какой-то шанс на успех, нам точно не следовало ввязываться в перестрелку с Ангелом Дождя. Хорошая шутка, как я понимаю теперь, вспоминая, как мы шли по колено в серой и черной ныли и пепле, сухих, как кукурузная мука. Надо было перехитрить это существо, превосходящее нас силой. Хоть как-то.

Клэренс немного замешкался, когда мы подошли к дому, но я уже решил, что если Энаита здесь, то она точно знает, где мы, и пошел напрямик. Поднялся по лестнице, оставляя на чистом дереве черные следы сажи. Дом не был выкрашен, да и, похоже, его никогда не красили, а произошедшие вокруг разрушения никак его не затронули. Дерево было цвета филиппинского красного дерева, гладкое, прочное, без единого изъяна. У меня сразу же возник образ Волшебника Изумрудного Города и Энаиты в роли Злой Ведьмы, стоящей на крыше и сеющей смерть вокруг себя.

— Бобби… — нервно начал Клэренс, но я не обратил внимания. В смысле, я знаю, люди говорят, что я бросаюсь вперед, не думая, но какая сейчас разница? Мне, что, встать на крыльце, посреди этого лунного пейзажа и крикнуть: «Эгей! Есть кто дома?»

Я толкнул дверь и вошел в гостиную, большую комнату с несколькими дверьми и высоким потолком. Будто сначала это был амбар, но потом его переделали в гостиную для очень большой семьи. Мебель была совершенно сельской, грубая, крепкая, стянутая веревками и клиньями, без гвоздей, некрашеная и ничем не пропитанная. Одну из стен целиком занимал камин в средневековом стиле. Напротив него располагалось закрытое бюро, простое на вид, но совсем не такое, как остальные предметы мебели, явно сделанные вручную. Оно больше походило на те столы со шкафами, которые раньше использовали для хранения телевизоров, хотя я сильно сомневался, что у них здесь есть кабельная или спутниковая сеть. Вокруг стояло много столов и грубо собранных скамеек, но никакого признака человеческой жизни. Если продолжить тему детских сказок, то все это выглядело, будто Три Медведя построили посреди леса казино, а потом отправились в дальнее путешествие, прежде, чем открыть его.

— Не думаю, что здесь кто-то есть, — окликнул я Клэренса. Голос эхом отразился от стен. И рядом не появился разгневанный ангел из осколков стекла и керамики.

Я подошел к большому угловатому бюро и потянул на себя его дверки, навешенные на петлях. Меня озарил свет, испугав меня, но это не было яркое сияние безумного ангела, собирающегося сжечь меня в пепел. Холодный, туманный свет Небес, по крайней мере, похожий на то, что мы обычно видели Наверху.

Внутри этого странного бюро находился куб, состоящий из плотного переливающегося света. Я уже видел такое. В конторе адвокатов в деловом квартале у нас такой был, под охраной замка и недоброго внимательного взгляда Элис. Куб выглядел так, будто он изготовлен из одного куска хрусталя, но обладал силой, куда большей, чем могли бы представить себе адепты Новой Эры. Он использовался для прямой связи с Небесами. Сэм обычно говорил «Сходить в Мекку», когда речь заходила о его использовании. Я никогда не выражал к устройству подобного почтения и пользовался им лишь в крайнем случае.

Проблема была лишь в том, что этот куб наверняка был предназначен для связи не с Небесами, а с Энаитой, исключительно с Энаитой. Я тут же закрыл дверцы и отошел от бюро.

Продолжая осмотр, я заглянул в большую комнату в дверь в боковой стене. Это оказалась кухня, вот только единственным предметом обихода здесь был огромный глиняный очаг в виде улья, выстроенный у стены. Внутри лежала зола. Что бы там ни произвело разрушения снаружи, похоже, что в доме даже пол не задрожал. Я пошел по лестнице на следующий этаж. Лестница, как и стены с крышей, была очень прочной и основательной. Я уже начал подумывать, что дом перенесли сюда — или создали здесь — как единое целое, а более простецкая мебель была сделана позже душами, попавшими на Третий Путь Сэма, в качестве одного из дел их новой жизни.

Но где же все это Семейство Робинзонов, состоящее из душ? И где Сэм? В голову закралась мерзкая мысль о том, что если я выйду наружу и пригляжусь повнимательнее, то обнаружу пепел не только от домов — возможно, и от того, что было Сэмом, но я отбросил ее.

Верхние этажи оказались спальнями, по большей части, хотя это слово тоже подходило для них с натяжкой. Скорее, казармы, как те, в которых мы спали в Кэмп Зионе, с вытянувшимися вдоль стен койками в таком же стиле Острова Тома Сойера, как остальная самодельная мебель. Похоже, здесь раньше спали, судя по тому, как валялись на койках брошенные второпях шерстяные (тоже сделанные вручную) одеяла. Этих людей явно заставило уйти нечто более неожиданное, чем обычная армейская побудка.

Я продолжал оглядывать спальни на следующем этаже, пытаясь хоть как-то понять, сколько людей здесь жило, когда услышал, как меня зовет Клэренс. Его голос звучал несколько напряженно, но чему тут было удивляться?

— Сейчас, секунду.

— Нет, иди быстрее. Немедленно.

Вот блин, подумал я. Он нашел тело. Я по привычке сунул руку в карман, но пистолета там не было. Обычно я не люблю носить с собой оружие, поскольку постоянно приходится его применять, но еще больше мне не нравится, когда оружие необходимо, а его нет. Вот моя проблема с обращением с оружием, вкратце.

— Бобби!

— Иду, Младший.

Я сбежал по лестнице, с таким грохотом, что он должен был бы услышать и немного прийти в себя.

— Просто вдохни и задержи…

Я не закончил фразы, поскольку увидел Клэренса посреди гостиной, а еще парня, который стоял, наставив на него натянутый лук со стрелой, очень впечатляющей стрелой. Направленной прямо в живот мальчишке.

— Ну, — спросил я самым спокойным голосом, — и что тут у нас?

Человек с луком повернулся, глядя на меня. Он был тощим, с узким лицом, возрастом между двадцатью и тридцатью, вымазанный сажей. А еще у него на лбу был заживающий шрам, заходящий над одной бровью, неровный, как разлом Сан-Андреас, отчего его лицо казалось слегка удивленным. Но глаза его были холодными и жесткими, губы — сжатыми в тонкую линию, будто говоря: «Не выступай, а то я с удовольствием всажу стрелу с железным наконечником в брюхо этому парню». Странно, но лицо показалось мне знакомым.

— Кто ты такой? — спросил он. Всегда несколько странно, когда меняешь астральные планы, с тобой разговаривают вроде бы на твоем языке, но сейчас я был уверен, что он говорит на современном английском, несмотря на одежду в стиле «Последнего из могикан», из кожи, меха и обтрепанных тряпок, как индеец. (Ладно, книгу я не читал, но фильм смотрел, хрен знает сколько раз.)

— Мы не те, кто все это сжег, если ты об этом спрашиваешь. А ты кто?

Линия его губ осталась натянутой, как тетива лука.

— Не это. Я видел, что здесь случилось. Кто ты?

Я не был уверен, что тот, кто видел Энаиту, превращающую в хлам все вокруг, воодушевится, узнав, что мы ангелы, а еще я не знал действующих здесь правил, в тему того, если я и мальчишка умрем болезненной смертью со стрелами, торчащими в животах. Куда мы вернемся? Не говоря уже о том, что в нынешней ситуации у меня были причины не доверять процедуре перевоплощения.

— Бобби. Меня зовут Бобби. А это…

— Гаррисон, — сказал Клэренс и, несмотря на свою роль полуфабриката шашлыка, злобно на меня глянул. — Меня зовут Гаррисон Элай. Мы вам не враги.

— Интересно, откуда вам это знать, — ответил мужчина. Что-то в его лице было знакомое, даже под этим дурацким камуфляжем из пепла. — Думаю, остальные вопросы я задам потом.

Он повел натянутым луком в сторону двери, немного в сторону от Клэренса, ровно настолько, чтобы показать на выход. Если бы я был поближе, я бы смог его схватить, но я был далековато. И я не стал ничего делать.

— Идите. Ты первый. И быстро — я не собираюсь оставаться здесь дольше, чем необходимо.

Не стану утомлять вас описанием нашего перехода, скажу лишь, что мы вышли из дома, покинули его обгорелые окрестности, а затем окружающий ландшафт переменился впечатляюще. Нет, это слишком слабо сказано. Вид вокруг был не впечатляющий, а ошеломляющий. Великолепный. Запредельный, как в первый раз, когда я увидел этот мир. Мы миновали покрытые травой холмы и углубились в предгорья, и у меня снова возникло ощущение, что я под воздействием психоделических препаратов. Не знаю, пробовали ли вы их когда-нибудь, но могу сказать, что «эффект реальности» был просто потрясающим. Вода, невыносимо прозрачная и в то же время переливающаяся всеми цветами и очень странно движущаяся. Преломление света. Потрясающая текстура поверхностей, подробности, на которые не обращаешь внимания, — структура коры деревьев, сложная и замысловатая, будто произведение искусства. И все, абсолютно все будто светилось изнутри, будто было создано специально для того, чтобы им любовались и восхищались.

Каинос, когда мы удалились от места приступа злобы, охватившего Энаиту, был таким целиком. Не потому, что мы приняли наркотики, не потому, что это было нечто сверхъестественное, а, скорее, потому, что это было нечто, настолько естественное и природное, будто весь пейзаж был создан лишь для того, чтобы напомнить людям, что мы — часть природы, а природа — часть нас. Каждое дерево, казалось, наслаждалось уверенностью в своем месте во вселенной. Почва источала весь букет запахов, какие может источать почва, и все они, даже не слишком приятные, были прекрасны. Даже камни, казалось, имели собственное существование, будто отдельные личности. Но более всего меня поразило небо. Это было просто небо — голубое, бездонное, наполненное небольшими облаками, но впервые в жизни оно показалось мне венцом творения, цвета молочного сапфира, окружавшего мир, в котором нам повезло жить.

— Прекрасное место, — наконец сказал я, чувствуя, что мне просто разорвет грудь от чувств, если я что-нибудь не скажу.

— Так и есть, — ответил чужак, и на мгновение его сосредоточенное лицо расслабилось. — Когда только попал сюда, я просто гулял. Гулял и гулял, часами. Лежал на спине, глядя на облака. Будто снова стал ребенком.

И тут я узнал его. Свет упал на его лицо по-другому, и я вспомнил фотографию, которую видел в его доме, ту, на которой он был в том же возрасте, на который выглядел сейчас, в походе где-то в горах, молодой, здоровый и целеустремленный. Совершенно не такой, каким я впервые увидел его во плоти. Тогда он был багровый, совсем багровый, и совсем, совсем мертвый.

— Эдвард Уокер, — сказал я. — Вы Эдвард Лайнз Уокер.

Он повернулся так резко, что я даже не успел сделать шаг назад. Стрела, лежащая на туго натянутой тетиве, оказалась в десятке сантиметров от моего левого глаза.

— Откуда ты меня знаешь?

Я задумался. Рассказать ему, как его смерть и исчезновение его души запустили мое путешествие по миру безумия, привели к тому, что меня едва не убили, если не хуже, добрую дюжину раз, как в результате я попал в Ад? Я решил, что это подождет, пока я не пойму получше, какова здесь ситуация.

— Я знал вас, когда вы были живы, — ответил я. Это было не совсем верно, но я столько времени провел, изучая жизнь Эда Уокера, что и ложью это тоже не назовешь.

Он этим не удовлетворился, но я вежливо отказался отвечать на вопросы до тех пор, пока мы не придем туда, куда направляемся. Он пытался мне угрожать, слегка, но я видел, что он делает это не всерьез. Конечно, он бы меня пристрелил, если бы я попытался его обезоружить, может, даже если бы я попытался сбежать, но в душе он так и остался ученым и гуманистом, так что был не в состоянии разозлиться и убить меня, не раздумывая. В конце концов он сказал мне, чтобы я шел дальше, пусть и не слишком вежливо.

Наше путешествие продолжалось остаток дня, и я имел удовольствие наблюдать заход солнца в мире, в котором до этого не был. Хоть и был абсолютно уверен в обратном.

— Это же Земля, так? — спросил я.

— Бобби!

Клэренс, видимо, решил, что я пытаюсь перехитрить Уокера, и он явно не был уверен в нежелании этого человека убивать меня, в отличие от меня самого.

— Ага, так и есть, — ответил Уокер. — Похожа, по крайней мере. Земля без людей. Ни ферм, ни городов, ни плотин, ни каналов, ни дорог. Даже индейцев нет, которые бы перегораживали сетями реки, ловя лосося.

— Угу. Кажется, без нас все выглядит намного счастливее, а? — спросил я.

— Наверное, так, — ответил Уокер. — А теперь не болтаем, а то если кто-то услышит незнакомый голос, то может утыкать вас стрелами и случайно по мне попасть. Ненавижу такие случайности.

Я понял намек.

Мы шли вверх по тому, что могло бы быть оленьей тропой, через дубовую рощу, переходящую в нечто более северное и колдовское. Воздух наполнился острым запахом смолы, и мы оказались среди секвой и сосен, скрывших свет своими кронами. Я решил, что мы близки к цели, поскольку здесь можно было спрятать все, что потребуется, но все равно вздрогнул, когда услышал высокий голос с одного из деревьев.

— Стойте, или умрете.

— Это я, Шариф, — откликнулся Уокер. — У нас гости. Беги, скажи остальным.

— Сейчас!

Голос явно принадлежал мальчишке.

Спустя несколько секунд мы вышли на ровный участок. Из лесной темноты появились люди, одетые, как киношные пещерные люди, подобно Эду Уокеру, и быстро нас окружили. У них было самодельное оружие — дубины, копья и луки. Я постарался держать руки на виду и выглядеть безобидно. Клэренс вел себя так же, будто школьник в первый день в новой школе.

— Дайте им дорогу, — прозвучал из леса знакомый голос. Пленивший нас повел нас вперед, через расступающуюся толпу собравшихся поглазеть на нас. Через некоторое время я увидел толпу мужчин и женщин, собравшихся вокруг небольшого костра, огонь которого был почти скрыт камнями, которыми был обложен очаг. Посреди толпы, в лохмотьях от костюма, в котором я видел его в прошлый раз, поверх которого были наброшены шкуры, сидел Сэм.

— Это ты, Би? — окликнул он меня. — Эй, и мальчишка тут! А я уже начал думать, придете ли вы вообще… долго вас ждать пришлось.

— Я только что получил твое сообщение, — ответил я. — На самом деле, в моем лесу ты встречался со мной, когда, вчера? Так что не так уж долго. Ты в порядке, парень?

— Вчера, на Земле. Тут прошло изрядно больше времени.

Сэм рассмеялся, невесело.

— Ну, что думаешь про это место? Надеюсь, оно тебе понравилось, приятель, поскольку не думаю, что кому-нибудь из нас удастся отсюда выбраться.

ГЛАВА 43

ЕЩЕ ОДНА ЧУДНАЯ ЕРУНДА

— Ну, блин, Олли, — сказал я, когда мы уселись на камни, стоящие у костра, — прости за это.

— В твоем духе, Стэнли, — ответил он, качая головой в подражание Оливеру Харди. Обычно это меня смешило, типа того, даже когда мы оказывались в ужасных ситуациях, но мне не казалось, что сейчас оба мы были хоть сколько-то рады. Без разницы, сколько под мостом воды утекло с тех пор, как мы вместе, когда мост развалился.

Мы сидели молча, пытаясь согреть руки. Большая часть жителей Каиноса смотрели на нас встревоженно, будто нервные дети на взрослых, но потом начали расслабляться или, по крайней мере, уже не чувствовали себя в такой опасности. Конечно, они вовсе не дети. Даже Шариф, дозорный, выглядевший подростком, наверняка прожил полноценную жизнь, поскольку Волхвы принимали волонтерами в Каинос лишь взрослых с жизненным опытом, способных выбрать между бросанием монетки с Небесами и Адом и более интересной загробной жизнью. Вероятно, сейчас некоторые из них уже жалели об этом выборе. Оборванные, перевязанные, пионеры Третьего Пути больше походили на интернациональную команду беженцев, чем на величественные и добрые души, получившие заслуженную награду.

Почва под ногами была твердой, воздух был сухим и холодным, но, по крайней мере, эта версия Земли не пребывала в середине зимы. И хорошо, поскольку костра не хватило бы, чтобы поджарить несколько ломтиков бекона.

— Почему все так быстро испортилось? — наконец спросил я. — Сколько здесь времени прошло, с тех пор как я с тобой виделся?

— Наверное, порядка двух недель. Но все действительно произошло очень быстро. Сам-Знаешь-Кто появилась тут в тот же день, что и я. К счастью, большая часть была вдали от поселения, когда она пришла. Чувак, этот ангел не просто амбициозен или сложен — она безумна, по крайней мере, была такой, когда сюда явилась. Некоторые из наших боссов полные задницы, святее Папы Римского, что называется, но она… с ней действительно дело очень плохо.

— Профессор Густибус… — начал я и вдруг понял, что Сэм не знает, кто это. Еще один небольшой удар по нашей дружбе, поскольку в прежние времена Сэм знал все, что знал я, но теперь все стало по-другому, и началось это с того момента, как заварилась вся эта каша с Третьим Путем. — Этот парень, мой знакомый, типа исследователя, говорил, что она не такая, как все ангелы, поскольку раньше была богиней.

— Ага, и не самой добрейшей, — вяло сказал Сэм. — Она явилась сюда во всей красе и мощи.

Я удрученно покачал головой.

— Мы ведь так и не знаем, зачем она создала этот мир, зачем все это вообще. Зачем ей было идти на такую рискованную сделку? И что с этого имеет Элигор?

— Есть ли здесь что-то, что ей нужно? — вступил в разговор Клэренс.

Сэм фыркнул.

— Что может понадобиться Небесной Власти, чего у нее нет? Или чего она не может создать сама?

— Это дерьмо конячье, — раздался отчетливый голос. Я обернулся. Говорил Эд Уокер, сидевший в полуметре от нас, на менее уважительной дистанции, чем остальные. — У нас есть куда более важные темы для разговора, чем эта чушь. Например, насчет того, как выжить.

— Остынь, Эд, — сказал Сэм, и снова повернулся ко мне. — Полагаю, ты уже понял, кто это. Он хороший человек, но нам всем тут несколько сложно пришлось…

— Незачем за меня извиняться, Сэммариэль, — сказал Уокер с видом, будто проглотил что-то несъедобное. — У нас тут несколько сотен человек, которых надо защитить, а она еще вернется. Вернется из-за вас.

Он сплюнул.

— Вы, Волхвы… ангелы.

Это прозвучало, как ругательство.

— Вы этому причиной. А теперь ваша спятившая начальница хочет всех нас уничтожить.

— Возможно, ваши души просто отправятся туда, куда должны были отправиться с самого начала, — сказал Клэренс, — Всевышний не позволит, чтобы вы исчезли.

— Я мог еще жить, не один год! — сказал Уокер, вставая. — Мы должны убить это чудовище или как-то откупиться от нее. Поскольку победить мы ее не сможем. Все другие разговоры и мысли — пустая трата времени, вместо того чтобы убраться, как можно дальше.

Он злобно поглядел на меня и Клэренса.

— Если мы сбежим, наши шансы будут куда больше, если мы не возьмем с собой ангелов — даже тебя, Сэм.

Подобрав лук, он развернулся и быстрым шагом ушел от костра.

— Не обижайся на Эда, — сказал мне Сэм, глядя на уходящего Уокера. — Он день и ночь в дозоре. Усталый, испуганный. Как и все мы.

Но вид у него был встревоженный.

— Сколько у вас тут людей? — спросил я. — И как вы их ухитряетесь прокормить?

— Прокормить? — с улыбкой переспросил Сэм. — Это же должен был быть рай, сынок! Душам здесь не требуется есть, хотя они и могут это делать. Некоторые из поселенцев едят фрукты и съедобные корни, просто потому, что им хочется. И, конечно же, мы используем растения, чтобы делать вещи.

Он приподнял край одеяла, которое было накинуто на нем поверх костюма. Грубая ткань выглядела, как мешковина.

— Здесь есть растительные волокна, мы научились их прясть и ткать. В Каиносе есть овцы и другие животные, так что когда-нибудь мы научимся делать хорошую одежду, уверен.

— Мы? Ты говоришь так, будто решил остаться здесь жить, Сэмми-бой.

На этот раз он не улыбнулся.

— Мне пришлось подстроиться. В конце концов, я один из тех, кто привел сюда этих людей. Предстоит многому научиться — научиться заново. Каинос существует всего несколько лет, в конце концов, и мы набирали сюда скорее ученых, чем фермеров. Это решил Кифа… Сам-Знаешь-Кто. Будто она поступила против своего обыкновения и выбрала философию, а не практицизм.

— Ага.

До меня дошло.

— Ее врагов.

— Что ты имеешь в виду, Бобби? — спросил Клэренс.

Я огляделся. С уходом Уокера большая часть местных обитателей отвернулись от нас, может, Потому, что и знать не желали, о чем мы разговариваем. Судя по их лицам, они были испуганы и не ждали от ангелов ничего хорошего.

— Думаю, что так, — тихо сказал я. — Она хочет, чтобы ей поклонялись. Видимо, именно на это указывал Густибус. Будучи ангелом, она остается лишь одной из многих, выполняющих дело Всевышнего, какой бы высокопоставленной она ни выглядела по сравнению с нами. Но я видел ее у нее дома, и если ты хочешь поговорить о Персидской Царевне в Америке, возрастом в пять тысяч лет, это про нашу девочку. Если она захотела, чтобы ей снова поклонялись, как в древности, ей не нужно, чтобы это делали идиоты и болваны, она хочет, чтобы это делали лучшие и умнейшие. Такие, как они.

Я еле заметным жестом показал на людей вокруг нас.

— Она желает, чтобы это делали люди умные, рациональные, такие, которые на Земле и в Небеса-то не верили.

— Правда? Все это… просто для того, чтобы снова стать божеством? — спросил Клэренс.

— Если раньше был богиней, так просто это не забудешь, мальчик. Ага, это вполне логично.

Я понял, что еще один кусок головоломки — совсем маленький в нашей ситуации, но нужный — наконец встал на место.

— Зачем еще она стала бы рисковать всем, создавая такой мир? Во-первых, для этого нужны, простите, яйца, крепкие ангельские яйца, смелость, чтобы пойти против воли Небес, настолько, не говоря уже о сделке с Адом. Зачем бы еще она стала действовать сама по себе и создала, по сути, колонию? Затем, чтобы снова обрести тех, кто будет ей поклоняться, ей, и никому больше. Поэтому она все и затеяла. Но дело обернулось плохо, и она разозлилась.

— Ха. «Разозлилась» и близко не описывает то, в каком она состоянии, — сказал Сэм. — Явилась сюда в огненной колеснице. Я не видел, но Эд Уокер видел. Это одна из причин, почему он так зол. Она явилась на огненной колеснице, запряженной двумя летающими львами. Сделанными из света и бриллиантов, и летающими. Налетела, будто «Фантом» на цель, и сожгла вокруг дома все. Ты это видел, уверен.

— Но не сожгла дом, — заметил я.

— Думаю, потому, что у нее там куб «Пошли в Мекку», но не уверен.

— Или потому, что это ее храм.

— Чо?

Сэм устало вытер лицо ладонью.

— Прости, скажи еще раз. Даже ангелам иногда спать надо, как на Земле.

— Ты никогда не задумывался, почему дом выстроен именно так? Выше, чем следовало бы? Этакой башней? Это замаскированный храм. Место, где она намеревалась принимать поклонение.

Сэм сжал губы.

— Быть может, но теперь ей не стоит ожидать, что ей станут поклоняться. После того, что она сделала. Те из нас, кто не был там, слышали ее голос даже за несколько миль. Он эхом отдавался в горах. Она требовала, чтобы мы выдали предателей.

Он поглядел на меня.

— Кстати, предатели — это я и ты, приятель. Хотя, боюсь, в основном — ты. Хотя и уверен, что со мной она тоже не станет церемониться. Последние двое Волхвов, остававшиеся здесь, Келатиэль и Фидоратон — мы зовем их Кайли и Фред — присматривали за поселением, и она превратила их в пыль, заодно с парой дюжин бедных душ, которым не повезло там оказаться. Хорошо хоть, надолго здесь не осталась, не стала за нами охотиться и не уничтожила сразу всех.

— Ты прав, это обнадеживает. В том смысле, что ее силе есть некий предел, либо здесь, либо в силу того, что происходит на Небесах.

Я запомнил это. Конечно, я понимал, что шансов на победу у нас не больше, чем у снежка в теннисном матче в Тартаре, но и без боя я тоже сдаваться не хотел.

Некоторое время мы молчали, и это не было умиротворенное молчание старых друзей, а просто усталое молчание. Клэренсу и мне уставать было особенно не с чего, кроме пешей прогулки по лесу, но увидев, что сотворила здесь Энаита, я ощущал внутри пустоту, которую было нечем заполнить. А еще я, по правде говоря, не верил, что у нас есть хоть какой-то шанс. Знакомое ощущение, в своем роде, как в «Арфах», в последние часы перед крупной операцией, особенно после того, как мы потеряли нашего громилу Лео и он почему-то не воскрес. В этом было все — сомнения, страх, ощущение, что тебе просто хочется орать, что все нечестно, без остановки, или даже побежать куда-нибудь. В «Арфах» мы такого не делали, в первую очередь, потому, что все были в одинаковом положении. Если ты сломаешься, то рухнуть может вся стена.

Но, проклятие, стена уже зашаталась.

— Надо мне еще что-то узнать о природе этого места? — спросил я Сэма через некоторое время.

— Что, хочешь спросить, типа, «Можно ли избежать смерти, два раза подпрыгнув и использовав спецжетон „Выживание“?» — спросил Сэм с печальной улыбкой. — Тут не компьютерная игра, Би. Все точно так же, как на Земле. Превосходящая сила побеждает более слабую. Мы не едим, души, возможно, и не умирают, но они исчезают и не возвращаются, если их тела здесь умирают. Это мы узнали после того, как Сам-Знаешь-Кто поджарила нам задницы. Как уже сказал по этому поводу мальчишка, видимо, те, кто погиб здесь, возвращаются и предстают перед настоящим Судом.

На мгновение я уловил в его взгляде тщательно скрываемую боль.

— Боже, надеюсь, что это так.

— Что тут было, пока все не стало превращаться в дерьмо?

— Что именно?

— Каков был распорядок? Часто ли бывала здесь Злая Ведьма, в обличье Кифы?

— Прости меня, Бобби. Ты был прав насчет нее. Я просто не желал этого слышать. Слишком много вложил в это место. Позволил убедить себя, поверить во что-то снова…

— Теперь это неважно, Сэм. Я просто хочу знать все обстоятельства.

— Думаешь, мы что-то сможем сделать, а не поджариться, словно грудинка?

Клэренс ничего не говорил, но определенно нас слушал. Мне уже он начинал нравиться, достаточно, чтобы я пожалел, что втравил его в эту чудную ерунду.

— Как знать? — ответил я. — Но я живу надеждой, так что ответь. Например, Куб Мекки. Он может соединять с кем-то еще, кроме Энаиты?

— Только с Ней, насколько мне известно. Она использовала его, чтобы общаться с нами, давать указания, тогда, когда мы во все это верили. И мы могли с ней связаться в экстренных случаях. Она такого не любила — даже тогда, когда была Кифой, очень не любила отвечать на вопросы — но это срабатывало.

— Ну, это уже кое-что. У тебя осталась твоя волшебная перчатка?

Он слегка удивился.

— Ага. Убрал подальше.

Он похлопал по грубо выделанному жилету.

— Но не думаю, что смогу использовать ее против нее. На самом деле, практически уверен в этом, поскольку у Фреда — Фидоратона — такая тоже была. Как и у всех Волхвов. Уокер говорил, что Фред попытался применить ее против нее, когда она явилась. В результате Фред просто сгорел, как фальшфейер, начиная с рук, а потом и весь целиком. По крайней мере, быстро. На самом деле, я смогу так же ею воспользоваться, когда до этого дойдет.

Он рассмеялся и на мгновение стал немного похож на прежнего Сэма.

— Лучше быстро, чем медленно.

— Не делай глупостей. Еще не все потеряно.

Он поглядел на меня, скорее, цинично, но и с некоторым интересом, отчего я почувствовал себя настоящим ублюдком, поскольку сам не верил, что все то, что я обдумывал, имеет шанс сработать. Слишком много неизвестных, особенно таких безумных неизвестных, как то, можно ли верить Элигору. Ага, я именно это сказал. Если у нас и есть хоть малейший шанс выжить, то это произойдет лишь тогда, когда великий князь Ада решит сделать то, что нам поможет. Он принял сделку, которую я предложил ему в «Файв Пейдж Милл», но это ничего не значило. На самом деле, даже если он снова меня наколет, сам Элигор останется толстым и довольным, и у него нет никаких причин сдерживать обещание.

— Не все потеряно? Рассказывай, — сказал Сэм.

— Это не опасно? Всем этим людям можно… доверять? — спросил Клэренс.

Это был законный вопрос, но, как я уже сказал, никто из жителей Каиноса нас не слушал, похоже. Но я сделал жест Сэму и мальчишке. Мы встали и немного отошли от лагеря. Лишь сильно позднее я понял, что так и не поглядел, куда именно ушел Эд Уокер.

— Все как-то так, — начал я, когда мы устроились на скальном выступе на некотором расстоянии от лагеря. — У нас действительно нет никакой молитвы — без обид — против нашей богини — если мы просто попытаемся устроить перестрелку.

— Мы и не станем устраивать перестрелку, — сказал Сэм. — Возможно, ты заметил, что кроме Куба Мекки здесь нет никакой техники, способной впечатлить хотя бы средневекового крестьянина. У нас есть стрелы, копья и дубины. Блин, мы даже еще бронзу не научились выплавлять. Так как ты собираешься сражаться с Сам-Знаешь-Кем? Здесь не Канзас, но и не Изумрудный Город. Можно вылить на нее хоть самое большое в мире ведро воды, но ничего не случится.

— Знаю. Но не собираюсь и просто лечь и помереть. Эта сука уже не первый месяц на меня охотится, она послала за мной этого маньяка «улыбающегося убийцу», промыла мозги Уолтеру Сандерсу и отправила его в Ад — ага, понимаю, парень, я не рассказал тебе об этом, но, поверь, она это сделала. А теперь хочет зажарить на вертеле тебя и меня, Сэм. И тебя тоже, Клэренс, раз ты с нами. Она не станет оставлять свидетелей.

— Гаррисон, — сказал он.

— Чо?

— Ты обещал перестать называть меня Клэренсом.

— Блин, да, обещал. Прости, трудно отделаться от привычки. Для меня ты все равно куда больше похож на Клэренса. Знаешь, если выживем, обещаю, что постараюсь.

— Как это на тебя похоже, Бобби, — сказал он, но без особого запала. — Давать обещания, зная, что ты их не станешь выполнять.

— Единственный возможный способ, друг мой, единственный. Ладно, а теперь я изложу вам свои глупые и безнадежные идеи, и можете начинать их расстреливать.

— Я очень устал, — пожаловался Сэм. — Можно, я просто скажу, что у тебя голова полна дерьма, это не сработает и все мы погибнем, и пойду спать?

— Ни за что, громила. Мы теперь все в этом деле, и начаться оно может хоть с рассветом, так что поговорить надо сейчас.

Сэм вздохнул.

— Вот блин. Ты, наверное, не заткнешься даже тогда, когда реально гореть будешь.

Вот так, с вращающимися по небу знакомыми и в то же время совершенно чужими звездами, рядом с лагерем, погрузившимся в тишину и сон, я рассказал им роман о том, как нам красивее погибнуть.

Потому что кому захочется подыхать скучно и старомодно?

ГЛАВА 44

БЕЛОЕ НА ЧЕРНОМ

Ночью начался снег, кружились крохотные белые хлопья, застревая в волосах и одежде, но их было мало, чтобы началась настоящая метель. Пока не начался ветер. После этого все стало в точности так, как бывает среди ночи и посреди зимы в нашем родном доме, в горах, где мы и находились, разве что по этой Калифорнии до последних дней не ступала нога человека.

Я понял, что спать будет сложновато, встал и начал гулять по лагерю и вокруг него, чтобы побыть наедине с собой. Перешагнув через последнюю груду обитателей Каиноса, сбившихся в кучи, чтобы было теплее, я увидел одинокую женщину, стоящую в дозоре, замотанную в несколько слоев шкур и мехов, с копьем в одной руке и чем-то еще, чего я не смог разглядеть, в другой. Видел я ее, конечно же, только благодаря Ангельскому Зрению (немного лучшему, чем человеческое, хотя, конечно же, не рентген вовсе). Она глядела на меня, не говоря ни слова, но, когда я проходил мимо нее, издала какой-то тихий странный звук. Спустя мгновение я понял, что это был стук зубов. И обернулся.

— Ты замерзла. Могу я постоять на страже за тебя?

Она изумленно поглядела на меня.

— Вы же ангел, так?

У меня возникло ощущение, что мы здесь совсем не так популярны, как хотелось бы, но я ответил ей правду.

— Да. Я Долориэль.

Протянул руку.

— Но на Земле меня обычно звали Бобби.

Она кивнула, явно услышав привычную фразу «на Земле». Но явно не прониклась воодушевлением.

— Ангел. Вы друг Сэммариэля?

— Уже многие годы.

Она кивнула.

— Он из Сан-Джудаса, как и я.

Если не считать очень красного носа, у нее было молодое и умное лицо — здесь все были молоды, по крайней мере, на вид. У темных глаз было такое выражение, что было понятно, что они видели то, чего не хотела бы видеть их владелица.

— Многие из первых здесь оттуда, как Эд. Вы его знали?

Теперь уже я кивнул.

— Лишь теперь увидел его во плоти, но да.

— Ага, Эда все знают. Он у нас вроде мэра. Ну, не совсем — мэр у нас Натали Вэн, но только потому, что Эд сказал, что не будет мэром, даже если мы его выберем.

Мне потихоньку переставал нравиться Эд Уокер. Сложно было сопоставить образ молчаливого и озлобленного человека, которого я увидел здесь, с образом известного и популярного ученого и бизнесмена, чью жизнь я изучал. Хотя и прецедентов тому, что произошло здесь с ним и остальными, тоже не было.

— А вы?

— О, извините.

Она поставила копье на землю, острием вверх, и протянула руку в перчатке без пальцев из грубой ткани, которую я уже мысленно начал называть «каинским хлопком».

— Лира Гарца. Лира, как название звезды. Мой отец был астрономом-любителем.

Я невольно улыбнулся совпадению. Мое подразделение в «ООУ» тоже называлось «Лира», а «Арфами» мы его прозвали сами.

— Где вы жили в Сан-Джудасе? Я сам тоже оттуда.

— Мир тесен, — сказала она, оглядываясь. — В буквальном смысле слова, по крайней мере, его человеческое население.

Она покачала головой.

— Нас тут пара сотен, а нам предстояло исследовать и осваивать весь мир. А потом все это дерьмо случилось. Простите. Я была в Стэнфорде. Жила на Баррон-Парке, рядом с университетом.

— Я в центре, обычно в шаговой доступности от Бигер-Сквер. Все хотел спросить — что это у вас в руке?

Она мельком глянула на странный округлый предмет, оторвав взгляд от копья.

— А, это? Погремушка. Сухой дубовый галл, с камешками. Для того, чтобы всех разбудить, если потребуется. Гремит громко.

Она прищурилась и убрала прядь волос с лица.

— Вы предлагали постоять на часах за меня, так? Приятно, но нет. Я хочу исполнить свой долг, а боец из меня никакой, если дойдет до этого.

— Надеюсь, до этого не дойдет, — сказал я. — По крайней мере, для вас и остальных…

Я умолк.

— Забыл спросить у Сэма, как вы себя называете? — добавил я.

Она улыбнулась, и в первый раз я увидел в ней не просто несчастную душу, замерзающую на склоне горы.

— Поначалу мы много спорили об этом. На родине все говорили на разных языках, а теперь все разговариваем… ну, как-то разговариваем здесь, но слова имеют разное значение.

Она рассмеялась.

— Я бы с удовольствием это изучила, на самом деле, весь этот ангельский язык, как он переводится для каждого из нас. Можно было бы сделать карьеру, изучая это. Я была специалистом по этимологии — была, кого я обманываю? Я им и осталась. Сами понимаете, здесь много умных, но перепуганных людей. Поначалу мы были счастливы, споря, что важнее — строить или исследовать. Наверное, это… ну, если честно, некая религиозная суть того, что с нами случилось, и мы остановились на названии «пилигримы».

— Пилигримы? Но вы больше похожи на тех, кто высадился у Плимут-Рок, чем на тех, кто отправлялся в Кентербери.

— И то, и другое, думаю. А еще, в некотором смысле, те, кто отправлялся в Лурд.

— В надежде на чудо?

— Ну, теперь нам только это и осталось.

Я долго ходил, размышляя над сказанным Лирой и миллионом других вещей. Ходил, и уже мог бы забеспокоиться, что заблужусь, будь я обычным человеком, но мое чувство направления и обоняние работали хорошо, и я без труда отыскал лагерь. До рассвета еще оставалось немного времени, но большая часть пилигримов уже встали и готовились к выходу. Готовились двинуться навстречу опасности, а может, и уничтожению. Разговор с Лирой Гарца заставил меня еще четче понять, что даже если бы я не был вовлечен во все это дело так, как Сэм, приведший их сюда, я бы все равно очень хотел уберечь их. Если все сложится вопреки обстоятельствам и это получится, будет интересно поглядеть, что случится с этой маленькой колонией душ-пилигримов, когда они начнут все с начала. Земля-Два, Перезагрузка.

В холодной утренней темноте Сэм объяснил пилигримам, что, по его мнению, надо нам делать, чтобы получить шанс выжить. Конечно, возникли вопросы, много вопросов, но я был приятно удивлен, насколько конкретными и практическими они были. Лишь немногие из пилигримов настаивали на том, что надо продолжать бегство, что они не желают рисковать, поступая так, как предлагали я и Сэм. Мы сказали им, что они могут уходить, но ушли лишь три-четыре десятка человек. Это меня тоже удивило.

Вскоре после рассвета мы выступили. По крайней мере, хоть не надо было никого кормить. Говорят, что армиями на Земле движут их желудки, наши же держались лишь на небесной праведности. По крайней мере, пока не началось серьезных неприятностей. А тогда уже нас не спасет вся праведность мира.

Клэренс был слишком болтлив для столь раннего часа, особенно в мире, где мне неоткуда было взять кофе, и я отправил его общаться с теми, кто должен был выполнять различные части нашего с Сэмом плана. Кроме того, мне хотелось поговорить с Сэмом наедине, а возможность для этого, в толпе нервничающих пилигримов, и так была невелика.

Так что наш разговор так и не состоялся тогда. Сначала мы долго говорили с Натали Вэн, женщиной смешанной крови, английской и китайской, родом из Шанхая, уверенной в себе не меньше генерала Дугласа Мак-Артура. Мне она понравилась, как и ее заместитель, худощавый задумчивый юноша по имени Фарбер, в бытность свою на земле живший во Фрайбурге. Я, конечно, сказал «молодой», но он как-то упомянул, как его дом разнесло бомбой во время «войны», и вряд ли он имел в виду войну в Персидском заливе, поскольку этот конфликт явно не затронул юг Германии. Так было и со всеми остальными в Каиносе — они выглядели, будто студенты в летнем лагере, но большая их часть, вероятно, дожили до семидесяти-восьмидесяти лет прежде, чем попасть сюда, а некоторые и побольше.

Эд Уокер держался поблизости, но не вступал в разговор. Но его присутствие ощущалось, даже если он находился в десятке метров от нас. Было очевидно, что Первый Пилигрим имеет здесь статус, несравнимый с любым другим. Я заметил, как Вэн несколько раз глядела на него, будто желая убедиться, что он согласен с нашими рассуждениями.

— Все наши люди привыкли усердно трудиться, — сказала мне и Сэму Вэн. — Все добились успеха в жизни, а теперь получили молодые и здоровые тела. Нам не хватает лишь инженеров и военных.

— Надеюсь, нам они и не понадобятся, — ответил я. — Кроме нескольких добровольцев, мы не планируем ничего такого, что потребовало бы подобных умений. Просто надо поработать. На самом деле, когда мы все устроим, я бы предпочел, чтобы вы отвели подальше всех, кто не будет принимать непосредственного участия.

— Особо сильно убеждать их не придется, — сказала она. — Мы в шоке от того, что случилось с другими. Никто из нас не хочет снова умирать так быстро.

Наконец, проверив весь распорядок, Вэн и Фарбер принялись выдавать распоряжения остальным и произносить воодушевляющие речи, как я понял. А у меня появилась возможность поговорить с Сэмом без лишних ушей.

— Что насчет Перчатки Бога? — спросил я. — Я вчера вечером тебя спросил, и ты явно не хотел говорить об этом при Клэренсе.

— Нет, я просто не хотел затевать спор на глазах у Эда Уокера и остальных. Типа, хреново для морали личного состава, когда ангелы начинают крыть друг друга матерно. Я не смогу ею пользоваться, Би.

— Это единственная реальная сила, которая у нас есть.

— Мне казалось, я тебе уже объяснил. У нас у всех они были, у ангелов-Волхвов. А когда она начала свое выступление в роли Злой Ведьмы, Фидоратон попытался использовать перчатку против нее. Эд Уокер там был — все видел, но не понял, что произошло на самом деле. Сказал мне: «Фред наставил на нее руку, и она светилась. Спустя секунду она посмотрела на него, и его рука загорелась, до самого плеча, а потом… взорвалась. Ярко-белым, будто плазма». Он-то думал, что это Энаита с Фредом сделала, но я-то знаю лучше. Так и происходит, когда ты пытаешься использовать штуку типа перчатки против власти, которая тебе ее и дала.

Я попытался скрыть разочарование, но Сэм понял мои чувства. Мы слишком долго друг друга знали, чтобы не понимать.

— Можно с ее помощью, по крайней мере, сделать звоночек, тайком, через Куб Мекки? — спросил я. — Так, чтобы Энаита не узнала?

— Не знаю. Возможно. Но она наверняка об этом узнает, со временем.

— Ну, в этом случае моя идея уже сработает — не должна сработать, но сработает, даже если она перехватит это сообщение. Она все равно здесь появится, но тогда победить ее будет куда сложнее.

— Сделаю все, что смогу, — ответил Сэм, ткнув меня кулаком в плечо. Даже больновато. — Ладно, Би. Ты же знаешь, что у нас все равно нет шансов. Толпа дикарей из каменного века, пытающаяся завалить богиню.

— Они не из каменного века.

— Но их техника — оттуда. Наша техника, поскольку это все, что есть у нас с тобой. Посмотри правде в глаза, это будет штука в стиле Буча и Сандэнса.

— Ага, — ответил я. Оставалось надеяться, что голос у меня не был таким обреченным, как внутреннее ощущение. — Надеюсь лишь, что остальные выживут и кто-нибудь вспомнит крутые словечки, которые мы сказали, когда нас разносили в клочья.

— Ага. Я тоже. Я собирался сказать «Вот дерьмо!» А ты?

— Ну, теперь мне придется придумывать что-то еще, раз ты меня опередил.

Мы долго шли по холмам обратно к дому, и, хотя все были молодыми и здоровыми, у многих остались ранения после бегства от припадка ярости Энаиты, так что строй слегка растянулся. Если бы не холод и снежные заряды, если бы на мне было что-то получше легкой куртки и футболки, это была бы прекрасная прогулка по холмам Калифорнии зимой. Если не считать, что это не была та же Калифорния, настоящая, в которой еще осень не закончилась. Разница во времени между Землей и этим местом была очевидна, и это заставляло меня задуматься о прочих отличиях.

— Их не так уж много, на самом деле, — сказал Сэм, когда я спросил его. — Когда мы впервые сюда прибыли, никто не умер, конечно же. Именно поэтому сейчас все настолько испуганы и подавлены. Они думали, что это загробная жизнь, а в загробной жизни обычно не умирают.

— Что ты имел в виду, никто не умер? А кто-то должен был? В смысле, они каким-то образом воскресали?

— Все не настолько плохо было, но один мужик, парень из Африки по имени Чима, попал под упавшее дерево, когда мы валили лес, чтобы строить новые дома. Знаешь, после первых нескольких недель стало ясно, что новые дома нам потребуются, и мы состряпали топоры и начали валить лес, чтобы строить бревенчатые избы. Никто из этих людей таким никогда не занимался, и какой-то идиот не рассчитал, куда валит дерево. Чима не смог вовремя выскочить. Должен был бы умереть сразу же — попав под ствол весом в тонну, не меньше, — но не только не умер, но и кости у него за неделю срослись, а еще через некоторое время он снова был здоров. Даже не хромал. Я тебя с ним познакомил бы, но он был одним из тех, кто оказался рядом с домом, когда явилась Энаита.

— Блин. Значит, он, но сути, трижды умер.

— Типа того. Мировой рекорд для обычного человека, наверное, но, поскольку он на этот раз сюда не вернулся, не знаю, гордится ли он им.

— Что еще здесь по-другому? Что-нибудь, что может оказаться полезным. Необычные способности?

— Нет. Смертные, которых мы сюда доставляли, пилигримы, как они сами себя называют, просто стали здоровее, чем на Земле, но не сильнее. Более живучими — если это не закончилось.

— Проклятие, хватит меня радовать таким способом.

Еще до того, как мы достигли огромного поля опустошенной земли, пилигримы Каиноса начали нервничать. Не скажу, что я винил их в этом, поскольку и сам чувствовал что-то подобное. Наверное, надо было вспомнить всю свою жизнь, все свои прегрешения и успехи (очень редкие), подумать о друзьях и возлюбленных, но кроме тихой горечи от мысли о том, что я, наверное, уже никогда не увижу Каз, мне не оставалось ничего, кроме как сосредоточиться на текущих делах. Это был защитный механизм. Просто делай свое дело. Переставляй ноги. Увидишь врага — спусти курок. Вот только курков тут не было. Сведи все к тому, что надо выжить, а об остальном потом будешь думать — таков был мой план.

За исключением одного. Я думал, что ненавижу архидемона Элигора, самого мерзкого ублюдка нашей эпохи, но оказалось, что эти чувства — ничто по сравнению с тем, что я чувствовал по отношению к Энаите. Элигор, каким бы плохим он ни был, был просто врагом. Он делал свое дело, пусть ему оно и очень нравилось. В замысле Всевышнего, насколько я мог понять его, Элигор делал именно то, что должен был делать. А вот Энаита, которая должна была быть подобна мне, защищать беспомощных, помогать невинным, оказалась такой, какой оказалась — одним огромным уродливым комком зла.

Что бы ни случилось, я лишь молился о том, чтобы хоть как-то навредить ей. Уже это стоило всего остального. Я был согласен стать москитом, от укуса которого у нее вспухнет хороший волдырь перед торжественной вечеринкой для других важных персон. Прыщиком у нее на лице в канун выпускного.

Вполне соответствующие желания для такого, как я.

Мы дошли до края обгорелой земли незадолго до того, как увидели дом. Учитывая, что дом стоял на холме, можете себе представить, какую площадь выжгла Энаита в своем припадке ярости. Мы шли, и под ногами хрустели головешки и пепел, оставшиеся от деревьев. Местами их покрыло тонким слоем снега, но не настолько, чтобы скрыть картину разрушений. Черную обгорелую землю лишь местами укрыло белыми полосами, будто дорожками кокаина на огромном черном плакате. Мы шли через этот круг смерти, и пилигримы расходились в стороны, отставая. Я не мог удержаться от мысли о другом великом марше смерти в истории человечества — Батаанской Дороге Слез. Холод, безжизненная местность, лица людей, которых мы привели сюда, — все заставляло меня скатываться в безнадежность. Уверен, Сэм еще больше меня переживал, видя эти лица, поскольку десятки этих людей лично привел в этот мир.

Мы добрались до дома, быстро осмотрели его, но все было так же, как в тот раз, когда я его покинул, пусто, как сердце сборщика налогов. У окон, выбитых во время удара Энаиты, начали скапливаться кучки снега, которые таяли на глазах. Найдя все необходимое, мы принялись за работу, внутри и снаружи, копаясь на холоде, будто средневековые крестьяне, копая, рубя и завязывая узлы. По большей части, копая. Иногда прерывались, чтобы попить воды, скорее ради того, чтобы прерваться, чем от реальной потребности в отдыхе. Сэм был прав — пилигримы были крепкими людьми, мрачная сосредоточенность охватила практически всех. Лишь поведение Эда Уокера все так же было для меня загадкой. Он делал свою часть работы, но выглядел так, будто мыслями был где-то еще. Но где? Это меня беспокоило. Он слышал наш разговор ночью, когда мы думали, что остались одни, слышал достаточно, чтобы начать гневно требовать ответов. Явно ими не удовлетворился, но, говоря по правде, я и сам бы ими не удовлетворился. План был совершенно отчаянный, если сказать мягко. Уокер неохотно согласился со мной, но старался не встречаться со мной взглядом, что лишь добавило мне ощущения того, что все это слишком ненадежно, чтобы сработать, слишком безумно. И это для меня, человека, придумывающего безумные планы с той же легкостью, с какой облака проливаются дождем.

Наконец, где-то за час до заката, мы сделали все, что смогли. Сэм подозвал Эда, Натали Вэн и ее заместителя, Фарбера.

— Пора, — сказал Сэм. — Уводите людей отсюда. Чтобы все, кто не участвует в бою, ушли как можно дальше в течение получаса.

— Полчаса, — сказал Фарбер. — Ну, наверное, надо бы сверить часы.

Мы уставились на него.

— Шутка, — смущенно сказал он. — Поскольку у нас здесь нет часов.

— Я был в Аду, на самом деле, — сказал я. — И знаете что? Лучшими комиками там были немцы.

Он с деланным возмущением поглядел на меня, и я улыбнулся. Недолго, всего пара секунд нормальных человеческих чувств. Надеюсь, не последних в моей жизни.

— Значит, все готово? — спросил я.

— Похоже на то, — ответил Сэм, оглядевшись.

— Бог вас любит, — сказал я Вэн и пилигримам. — И, надеюсь, всех нас. А теперь уходите отсюда.

Они пошли прочь, по снегу и черному пеплу, а мы отправили Уокера и добровольцев на позиции. Проведя последнюю проверку, Сэм, Клэренс и я вошли в дом. Я дал Сэму открыть Ящик Мекки, что он сделал лишь после того, как надел ярко сверкающую Перчатку Бога. Вид был такой, будто его рука ниже запястья превратилась в одну огромную искру, но я знал, что по сравнению с тем, что может выдать Энаита, это не более чем свечка на торте и что мы все равно не осмелимся применить ее против нее.

— Думаю, куб готов, — сказал Сэм. — Но она могла заметить, что я переключил каналы, если ты понимаешь, о чем я, так что давай быстрее.

Я так и сделал. Вышел на связь и сказал всего одно слово. «Пора». Вот и все.

После этого Сэм повесил трубку космического телефона и вернул настройки к первоначальным, «горячей линии» с Энаитой, Ангелом Дождя и богиней нашей погибели. И открыл канал связи. Я прижал палец к губам, мы отползли чуть назад, а потом принялись разговаривать в голос, делая вид, что не знаем, что наши голоса прямиком отправляются на Небеса, к нашему злейшему врагу.

Результата не пришлось ждать долго.

У меня щелкнуло в ушах, будто прошел скачок давления. Будто по ушам одновременно ударили ладонями, сложенными чашкой. Я глянул на Сэма. Он кивнул и быстро подошел к кубу, снова перенастраивая его. Говорить уже не было нужды. Давление нарастало, появился характерный резкий запах озона, я почувствовал, как на волосах затрещало электричество. Сделав глубокий вдох, мы вышли наружу.

Она стояла там, среди снежных вихрей, от которых черно-белый фон стал похож на мерцание помех на экране телевизора, принимающего лишь шум, оставшийся после Большого Взрыва. Никакого стекла и керамики — она выглядела, будто сойдя с античной картины, Гера или Минерва, просто сошедшая с фрески в мир людей, больше, чем в обычной жизни, огромная и потрясающе красивая. У нее на поводках были две кошки, крохотные, по сравнению с тем, какими я их видел в прошлый раз, не львы, на этот раз, а нечто длинноухое и коричневое. Если бы не рост Энаиты, больше двух метров, и сверкающие, колеблющиеся одежды на ней, состоящие из света, а не ткани, она вполне бы сошла за богатую и прекрасную артистку, выгуливающую экзотических домашних любимцев. Правда, мы были не в Беверли-Хиллз, а на краю совершенно иного мира.

— Долориэль.

В ее голосе были сладость, любовь и сожаление. Гнев, который звучал во время нашей прошлой встречи, бесследно исчез.

— Почему ты со мной сражаешься? Почему просто не сделаешь того, что тебе сказали?

Она повернулась к Сэму.

— Все, что должен был сделать твой друг, — привести тебя, и мы проявили бы милосердие.

— Мы? — спросил Сэм. — Ты имеешь в виду себя и того, кем делала вид, что была?

Она почти что удивилась.

— Делала вид? Ты имеешь в виду маскировку, которую я использовала, чтобы призвать тебя? Никакого вида, только секретность. Разве я не сделала того, что говорила? Разве этот мир не прекрасен? Разве я не поступила, как обещала, отдав его тем, кого вы привели ко мне?

— А потом сожгла на хрен его часть, вместе с многими из них, — сказал я. — Не совсем то, что ожидаешь от ангела. Не совсем то, что обычно происходит в раю.

— Ага, — тихо сказал Клэренс. Но остался на месте. В первый раз он с ней не столкнулся, в музее. Может, и к лучшему.

— Почему ты создаешь столько проблем, Долориэль? — безо всякой злобы спросила Энаита. На самом деле, она говорила тоном, каким мать убеждает детей не делать глупостей. — Ты был колючкой у меня в боку, с самого начала. Совершенно напрасной.

— Я тебе ничего не сделал. А ты послала за мной психа с ножом. Не сделала ничего, просто попыталась меня уничтожить.

— А ты так старался уничтожить мои труды, — сказала она спокойно, скорее печально, чем зло. — Ты, а еще этот доклад, который ты написал. У нас еще были месяцы до того, как здесь бы все было готово, годы, по земному времени, прежде, чем другие узнали бы про это место. Но ты все испортил, ты, мелкое глупое создание, разрушил план, величие и красоту которого ты даже не в состоянии осознать. Ты смеешь жаловаться на то, что я сделала? Надо было сразу тебя испепелить. На самом деле, следовало уже давно это сделать. В самом начале.

Никакого смысла я в этом не видел, поскольку, за исключением моего доклада, который я составил после взбучки, устроенной мне начальством по поводу исчезновения Эда Уокера, я ничего ей не сделал. Мне казалось, что мое вмешательство создало проблемы Сэму, тому, кто вербовал Уокера, куда больше, чем самой Энаите.

Или она имела в виду что-то другое? «В самом начале». Сейчас это уже не имело значения. Я сказал себе, что подумаю об этом позже, если останусь в живых и мои мыслительные органы не сгорят.

— Слушай, оставь в покое этих людей, это место и Сэма, и я сам уйду, куда скажешь.

Она долго смотрела на меня, долго, пока мы стояли под кружащимся снегом, а потом рассмеялась, будто птичьим голосом, мягко, задорно, но очень, очень коротко.

— Представляете? Ты предлагаешь мне сделку. Ты, Долориэль, тот, кто так много сделал, чтобы испортить триумф, который ты даже не в состоянии был бы оценить.

Внезапно я вдруг вспомнил слова, сказанные Генрихом Гиммлером своим эсэсовцам, которые уже устали и ужаснулись, претворя в жизнь Окончательное Решение. «Мы должны совершать это, оставаясь при этом людьми чести, — сказал он. — В этом и заключается истинный героизм». Энаита действительно безумна. Я никогда не думал, что с ангелом такое может случиться, но она безумна. Она настолько верила в свою правоту, что остальное для нее не играло роли. По сути, она едва замечала все остальное.

— Чудесно, — сказал я. — Никакой сделки. Иди и возьми меня.

— Как пожелаешь, Долориэль. Но я не стану пачкаться о тебя снова. Не хочу, чтобы твоя грязная кровь замарала мои одеяния.

И она бросила поводки.

Кошки ринулись вперед. Пробежав пару шагов, они увеличились и продолжали делать это, двигаясь к нам по снегу и пеплу. Их глаза горели янтарным огнем, они стали размером со львов, а потом еще больше. Бежали так быстро, что я едва успел бы сосчитать до трех, если бы у меня для этого были воздух в легких и слюна в пересохшем рту. Ближайшая ко мне прыгнула, огромная серо-коричневая тень, когда я только начал пятиться назад. Опустилась на землю рядом со мной, скользя по пеплу. И провалилась в черную прямоугольную яму, которую мы вырыли. Когда она упала на заточенные колья внизу ямы, удивленное рычание сменилось безумным предсмертным воем.

Вторая кошка уже летела следом. Легко перепрыгнув через ловушку, уже открывшуюся, она приземлилась чуть сбоку, и вместо того, чтобы ее поглотила вторая ловушка, прикрывавшие ее доски, взятые из дома, и собранные ветки просто упали вниз. У чудовищной кошки осталось под лапами достаточно земли, чтобы вцепиться в нее когтями и выкарабкаться целой. Это она осталась целой. Но для меня это грозило иным.

Мы успели вырыть всего две ямы.

Я не думал ни о ямах, ни о рытье, поскольку вторая кошка, найдя опору, снова прыгнула. Полтонны когтей, зубов и каменно-твердых мышц полетели на меня. Я даже не успел поднять копье и упереть его пяткой в землю, когда она на меня обрушилась. Мы покатились по земле, и, хотя я так треснулся головой о землю, что мгновение не мог понять, где я, я вполне осознал, что полная зубов пасть сейчас захлопнется у меня на лице и что копья у меня уже нет. Массивные челюсти сомкнулись, и меня окутала темнота, мерзко пахнущая и очень слюнявая.

ГЛАВА 45

КАК ЗАКОНЧИЛСЯ МИР

О'кей, прежде, чем объяснить, что случилось, пока мое лицо пыталась прожевать кошка гигантская мифическая, скажу что-нибудь хорошее. Теперь я был четко уверен, что могущество Энаиты имеет свои пределы.

Тогда это было не слишком полезно для меня, в момент, когда клыки, с которых капала слюна, и могучие челюсти пытались раздавить мой череп, но это означало, что если я выживу, у нас действительно есть шанс. Не то чтобы большой. Даже не статистически значимый. Но шанс.

Знаете, никто (по крайней мере, никто из таких, как я) не знает, откуда черпают силу высшие ангелы. «Прямо с Небес», так нам говорят, и, может, это и так, но я уверен, что тут есть куда больше тонкостей. Сила распределяется в соответствии с рангом, и чем выше на этой лестнице ты стоишь, тем больше чистой силы можешь использовать. В случае Энаиты, одной из главных персон в Третьей Сфере, это означало, что она может получить очень много силы там, где пожелает — на Небесах, на Земле и даже в Каиносе. На самом деле, в Каиносе она могла пользоваться силой куда свободнее, поскольку это место, по сути, принадлежало ей одной. Но тут-то и загвоздка: она не имела права использовать силу здесь, поскольку Каинос был незаконен с точки зрения законов Небес.

Так что Энаита могла воспользоваться куда большей силой, чем ей даже требовалось, куда большей, чем могли бы воспользоваться Сэм, Клэренс и я. Если сравнить ангельскую силу с водой, то у нее был пожарный шланг диаметром с Голландский Тоннель, а у нас — водяные пистолеты. Но, как и в случае с пожарным шлангом, вода должна поступать откуда-то, следовательно, она была вынуждена пользоваться небесными хранилищами. Что важнее, ей было необходимо как-то маскировать это, поскольку масштабное использование ангельской силы обязательно привлекло бы внимание других персон Наверху.

Я все понять не мог, почему она уничтожила такую малую часть Каиноса в прошлый свой визит. Да, она хотела сохранить это место, но не смогла выяснить, здесь я или нет, не смогла поймать Сэма, который представлял угрозу для ее тайных планов, не меньшую, чем я. Да, она смогла прилететь и устроить побоище, словно штурмовой вертолет, но она могла делать это ровно до тех пор, пока на Небесах не начали бы интересоваться, что это она такое делает.

Это объясняло, почему она всегда предпочитала действовать чужими руками, послала за мной «улыбающегося убийцу» вместо того, чтобы уничтожить меня одним щелчком пальцев, использовала Сэма и других ангелов-отступников, чтобы выполнять рутинную работу по заселению Каиноса.

Гигантские кошки были ее последними помощниками. Да, эти чудовища являлись проявлениями силы Энаиты, но она пользовалась ими потому, что они представляли собой достаточно экономный способ разделаться с нами. Создайте нечто, наделенное инстинктом хищника, с мышцами, когтями и зубами, спустите с поводка и получите куда более весомый результат, в пропорции к затраченной силе. Куда проще, чем распылять все на молекулы. Клыкастая кошечка, пытавшаяся попробовать на вкус мое лицо, в тот момент, может, и была мерзкой, но она являлась признаком слабости. Энаита пыталась избавиться от нас задешево, поскольку, как она ни боялась, что мы и дальше будем ей помехой, куда больше она боялась того, что обо всем этом узнают на Небесах.

Обещаю, больше не буду пускаться в такие пространные рассуждения, когда можно просто описать происходящее.

Кошка пригвоздила меня к полу, но все никак не могла ухватить зубами мою голову целиком, а я изо всех сил спасал сохранность своего лица, молотя ее руками и ногами, извиваясь и перекатываясь. Несколько секунд такой борьбы не принесли никакой пользы, а я уже выбился из сил. Достал нож, спрятанный в ботинке, страстно желая, чтобы это было нечто длиннее, крепче и острее, чем листовидный кусок кремня с рукояткой из намотанной самодельной веревки. Понимая, что не смогу нанести им хороший колющий удар, я просто начал резать, всюду, куда мог дотянуться, просто, чтобы причинить боль. Пусть это и мифическая гигантская кошка, но, пока не доказано обратное, я предположил, что нос, рот и глаза должны быть уязвимыми местами, как у любого хищника.

К сожалению, я не успел это проверить или просто разозлил бы тварь. Она укусила меня за руку, достаточно сильно, и я выронил каменный нож. Начал молотить ей по носу другой рукой, но кошка лишь немного откинула голову, распахнув пасть и явно намереваясь вцепиться мне зубами в горло. А потом ее что-то ударило.

Хрясь! Звук был такой, будто кто-то кинул большой камень в бетонную стену дома. Кошка пошатнулась и попятилась, половина ее морды внезапно деформировалась, и потекло серое вещество, видимо, кровь. Клэренс снова взмахнул дубиной, камнем размером с баскетбольный мяч, закрепленным в развилке толстой ветви, но на этот раз смог попасть кошке лишь в плечо. Кошка тряхнула головой и зарычала. Лишилась одного глаза, по крайней мере, он был закрыт разбитыми костями и разорванными тканями, но подыхать и не собиралась. Клэренс попытался оттащить меня за ворот, но успел лишь усадить на задницу, когда Кошка-Убийца пришла в себя и снова ринулась на нас. Но я уже подобрал копье и успел поднять его, достаточно, чтобы проткнуть твари горло, когда она на нас обрушилась. Сила удара снова опрокинула меня, копье выскочило из руки, но зверь явно был серьезно ранен. Кошка начала корчиться, пытаясь ухватиться лапой за торчащую из горла и качающуюся палку, чтобы вытащить ее.

Времени разбираться не было. Клэренс снова попытался дернуть меня вверх, но я сам вскочил на ноги, вырвался из его захвата и нырнул вперед, хватаясь за болтающееся древко копья, от которого пыталась избавиться тварь. Едва схватился и держал изо всех сил. Тварь переключила внимание с копья на того, кто держал его. Я попытался встать покрепче и заманить кошку в нужном направлении, ко второй яме, но даже с наполовину размозженной головой и торчащим в горле копьем Годзилла-Гарфилд все еще желал убить меня.

Одна из задних лап заскользила и свалилась с края ямы, и тварь начала изо всех сил напирать на копье, будто поняв, что я задумал. И я ее заблокировал. Не так, как блокируют в американском футболе, обхватывая игрока с мячом и валя на землю. По-современному, заодно ударив в уязвимое место открывшегося игрока, чтобы причинить боль. Чтобы выжить самому, в данном случае.

Я ударил в кошку плечом в туловище, прямо по ребрам, едва сам не оставшись без глаза от пролетевшего мимо моего лица древка копья, но смог вложить в удар большую часть веса. Если бы тварь имела хорошую опору под лапами, то это лишь упростило бы ей задачу уничтожения меня, но ситуация была иной. Она была на краю ямы, и мой вес, вложенный в удар, отправил ее вниз, рычащую и размахивающую лапами. Я полетел следом, но упал туловищем на край ямы, и Клэренс схватил меня за ногу.

Может, это была и не настоящая кошка, может, у нее и кровь была серая, но умерла она, как обычное живое существо, проткнутая острыми кольями на дне ямы. Я не стал долго глядеть на это.

— Где Сэм? — едва дыша, спросил я, хватаясь за руку Клэренса и подымаясь.

— В доме.

У Клэренса наступила чистота сознания, боевая, когда усталость и страх уравновешивают друг друга. Голос у него был, как у робота.

— Тогда бежим, на хрен.

Я мельком глянул на Энаиту, которая явно не слишком огорчилась от гибели своих любимцев. Понятное дело, если она могла просто создать их в любой момент, но это не способствовало выполнению моего плана. Я хотел разозлить ее. Не до такой степени, чтобы она одним взмахом руки спалила дом и всех нас вместе с ним, но близко к тому. Клэренс и я ринулись к дому, сквозь смесь пепла и снега. К счастью, Энаита не считала нужным торопиться.

— Пригнись! — крикнул я Клэренсу, когда мы проскочили в дверь. Схватил его за голову и пригнул вниз, чтобы он не запутался.

— Она идет! — крикнул я остальным. Не то чтобы им надо было что-то говорить. Дверь, которую мы захлопнули за собой, разлетелась на куски с громким треском ломающихся досок и хлопком вытесненного воздуха. И Ангел Дождя вплыл внутрь, вслед за нами. Прямо в паутину веревок и погремушек, которые пилигримы Каиноса повесили на проходе. Яростно продираясь сквозь неожиданную преграду, она остановилась, а несколько мужчин и женщин встали из укрытий на галерее второго этажа, издав нечленораздельные боевые кличи (ладно, вопли едва сдерживаемого ужаса). И выпустили стрелы. Они слишком мало прожили здесь, чтобы стать хорошими лучниками, но в Энаиту вонзилось достаточное количество деревянных стрел, и она закричала от ярости. Выдрала стрелы, пробившие ее кожу, и отбросила в сторону, будто занозы и колючки после прогулки по сельской местности.

Лучники стреляли, а остальные по всему дому принялись молотить по стенам ветками деревьев и трясти погремушками, создав такой шум, что даже я на мгновение забыл, кто я и что я здесь делаю. А потом случайная стрела угодила Энаите промеж глаз.

Будь она человеком, это убило бы ее, но она, конечно, не была им. Но стрела привлекла ее внимание. Она повернулась к лучникам, и ее лицо перекосилось от ярости. А потом лестницы, ведущие на второй этаж, начали разлетаться на куски, будто в серии беззвучных взрывов. Куски дерева полетели во все стороны, один из них, достаточно большой, попал Клэренсу в ногу и опрокинул его. Несколько пилигримов Каиноса упали и уже не поднялись.

Но внезапный удар Энаиты по вопящим лучникам и другим, создававшим шум, дал мне время включиться. Пусть доски лестниц и превратились в деревянную шрапнель, я рухнул на колени и подполз к деревянному бюро, туда, где скрывался Куб Мекки — и кое-что еще. Это было ключевым компонентом, и если бы та штука не ждала меня там, что ж, Энаита могла бы в свое удовольствие разметать нас на молекулы по всему созданному ею миру, будто торнадо, разносящий пух одуванчиков. А я бы отправился туда, куда отправляются все ангелы, когда очень могущественный и высокопоставленный ангел решает от них избавиться.

Не вставая с колен, под дождем осколков досок, я протянул руку и открыл створки бюро. И сунул руку дальше, к самому Кубу Мекки.

Штука была на месте.

Энаита отбросила в сторону завесу у двери, порвав в куски веревки, будто паутину, и разбив вырезанные вручную погремушки, наполненные камешками и веточками. Она искрилась энергией, которая преломляла свет вокруг нее, а лицо ее было таким, что я не хотел бы увидеть подобное выражение даже у пятилетнего ребенка в припадке гнева, не говоря уже об одном из самых могущественных существ во вселенной.

— Стой! — крикнул я, вскакивая на ноги.

Она повернулась ко мне, и злоба просто… исчезла. Она стала холодна, будто статуя.

— Ты, — только и сказала она. Я понимал, что у меня есть секунда, может, две, и выставил перед собой то, что взял из бюро.

— Просто подумал, что ты сначала захочешь это увидеть, — сказал я, показывая ей рог.

Холодная, как статуя? Нет, холоднее. Будто снежная буря, от которой чернеет небо. Будто край ледника перед тем, как он обрушится на тебя и размажет по земле.

— Что это такое? — спросила она.

— Это? Да ладно, ты знаешь, что это.

Я подкинул на ладони штуку цвета слоновой кости, пару раз. Она весила несколько больше, чем я думал, — не как простой кусок рога десять сантиметров длиной, а, скорее, как окаменевший сувенир с раскопок. Судьба вселенной свелась к предмету весом с груз для бумаг.

— Это рог Элигора. Я нашел его. И он идет за ним.

И в тот же момент появился Элигор. Никакой пламенеющей линии в воздухе, никакой вспышки и серного дыма, он просто… уже был здесь. С лицом и телом Кеннета Валда, в костюме, будто перед вручением награды «Предприниматель Десятилетия» от какого-нибудь влиятельного фонда.

— Приветствую, Ангел Дождя, — сказал он.

Энаита поглядела на него, потом на меня, а потом на рог, который я держал в руке.

— Что это за ерунда? Что ты здесь делаешь, Элигор?

— Разве я не имею права здесь быть? — с улыбкой спросил он. — Не я ли помог тебе создать это место?

Она не улыбнулась в ответ.

— У нас с тобой сделка, Великий Герцог. Ты желаешь вмешаться? Ты действительно уверен, что хочешь сделать это?

— А кто вмешивается? Я просто пришел, чтобы вернуть свою собственность. Ангел Долориэль? Мне кажется, у тебя для меня кое-что есть.

— Невозможно, — только и сказала она, но за этим единственным мрачным словом и холодной маской безразличия было скрыто многое.

— Вот оно.

И я бросил ему рог. Глядел, как он летит, кувыркаясь. Все живые существа в огромном помещении тоже глядели, все пилигримы, спрятавшиеся за лестницами, и даже сама Энаита. Элигор поймал его с небрежностью человека, выставившего руку, чтобы проверить, не идет ли дождь. А затем рог окутало облачко мерцающего света, и Элигор поглотил его.

На полсекунды все будто окаменело. Энаита не пошевелилась, но внутри нее, похоже, что-то вскипало. Я почувствовал исходящую от нее пульсацию, силу, которая в состоянии разнести все внутри этого дома, выстроенного в виде храма.

— Невозможно, — снова сказала она, но менее уверенно, возможно, даже озадаченно. — Заговор!

Я затаил дыхание. Следующие секунды решат все. Если все пойдет правильно, возможно, лишь возможно…

— Нет, госпожа! Это обман!

Эд Уокер сбежал, едва не падая, со второго этажа, по лестнице. Зацепился тетивой лука за балясину, но не стал отцеплять, просто бросил. Отскочив, лук ударился о балясину и со стуком упал по лестнице. Уокер подбежал к Энаите и пал ниц.

— Эд, нет! — закричал кто-то со второго этажа, в ужасе и ошеломлении.

— Госпожа, вы создали для нас это место, а не другие! — спешно заговорил Уокер, едва дыша. — Не эти так называемые ангелы, которые не дали нам ничего, кроме смерти и разрушения.

Он гневно поглядел на меня.

— Не попадайтесь на их уловки. Не забирайте наш дом из-за них. Это неправда — это не тот рог, который был у вас, это другой рог Элигора. Он и ангел вдвоем сделали это! Это уловка!

— Дерьмо, — сказал я. — Ничтожное дерьмо, предатель.

— Заткнись, — ответил Уокер, даже не глянув на меня. И продолжал глядеть на Энаиту. Она стала еще больше похожа на статую, невероятно прекрасную и редкую, перед которой простирались почитатели. Один почитатель, если быть точным — Эдвард Лайнз Уокер, неофициальный лидер пилигримов, человек, которому с самого начала не понравился наш план.

— Пощадите нас, госпожа. Пощадите нас и Каинос.

— Ё-моё, — сказал Элигор. — От тебя бы змеи глаза закатили, Долориэль.

Я сделал все, что мог. Не оставалось более ничего, разве что упасть на колени. Мне уже хотелось это сделать, некоторое время. Я смертельно устал, кровоточили раны, нанесенные мне огромной кошкой, и я до сих пор держался на одном лишь адреналине.

— О'кей, — сказал я. — Ты победила.

Энаита поглядела на меня. Клянусь, она никогда не выглядела прекраснее, застывшая, идеальная бессмертная красота. На нее было тяжело даже смотреть. Будь она огромной скалой, моряки бы с радостью правили руль прямо на нее, и врезались бы, и тонули бы, продолжая петь ей хвалу.

— Конечно, — сказала она. — В этом никаких сомнений не было. Неужели ты действительно думал, что я настолько глупа, чтобы хранить рог здесь, на Каиносе?

— Признаюсь, это приходило мне в голову, — устало сказал я.

— Наверное, ты счел себя очень умным. Могу представить твои рассуждения. Где же она его прячет, этот столь важный предмет? На Небесах? Конечно же, нет. В Аду или на Земле? Чтобы ее врагам легче было его найти? А, конечно, на Каиносе, месте, в которое можно попасть только с ее разрешения…

— Или моего, — с явным удовольствием сказал Элигор.

— Ты вполне можешь уходить, Всадник, — сказала Энаита, даже не глядя на него. Не знаю, потому ли, что она боялась его, или потому, что боролась с желанием разнести его на горящие угольки. — Если только не хочешь бросить мне вызов. Уже поучаствовав в заговоре против меня.

Элигор расхохотался.

— Дорогая, ты слишком много о себе думаешь. Вызов? Без разрешения наших владык? Нарушая Тартарское соглашение, а еще несколько других? Что же до заговора, то мой маленький друг Долориэль попросил об одолжении. Я согласился, поскольку меня это позабавило. Конечно же, я понятия не имел, что он собирается сделать с моим рогом.

— Конечно же, — повторила Энаита, будто выплевывая слова.

Я ничего не мог сделать. Все шло хуже некуда, и я ничего не мог изменить. Они разговаривали! Будто встретившись в прачечной и вспоминая старые времена.

— Если серьезно, то рог — причина для беспокойства, — сказал Элигор. — Перо хранится у меня в сейфе в моем кабинете. Трудно защитить его лучше. Но и оттуда кое-кто у меня его украл. Мне пришлось чертовски повозиться, чтобы вернуть его — простите за каламбур.

— Значит, рога здесь не было, — сказал я, вклиниваясь в их милую беседу. — Значит, я угадал неправильно. Но я должен был попытаться.

— Бывает, что я почти что начинаю тебя уважать, Долориэль, — сказала Энаита, снова переходя на холодный тон безо всяких эмоций. Как ни странно, я все равно слышал в нем детские нотки, всем нам известные, мягкий и утешающий голос, пронизывающий саму сущность богини, будто малыш, упавший в колодец. — Но, в целом, ты был ошибкой, с самого начала. Я не должна была позволить тебе вообще существовать далее.

Она покачала головой.

— Неужели ты думал, что я стану хранить рог там, где до него сможет добраться такой вор, как ты? У себя дома? В музее? Здесь?

Она рассмеялась, и я услышал в ее голосе то, чего не слышал никогда, даже во время ее приступов гнева, — нечто совершенно нечеловеческое.

— Поскольку мы заключили сделку, рог никогда не был вне моей досягаемости. Никогда! Армия ангелов не заберет его у меня. Как и армия демонов.

Она положила руку на сердце. Место на ее груди начало светиться.

— Ты и твои жалкие уловки. Сэммариэль спрятал мое перо во вневременном кармане! Как умно! Неужели тебе не приходило в голову, что он смог это сделать, имея лишь жалкую долю моей силы, а я способна совершить то, что ты не в состоянии даже осознать?

Она погрузила руку в грудь, без усилия, будто сунула руку в карман пальто, чтобы достать бумажник. И спустя мгновение вынула ее. И выставила перед собой, чтобы я видел. Сверкающий, искрящийся, светящийся противным серым светом, на ее ладони лежал рог. Я мог лишь смотреть на него. Она держала его перед собой, и, не будь я в нескольких метрах от нее, я бы мог прикоснуться к нему. Но он был слишком далеко.

— Вот, несносный ангел. Этого ты хотел? Чтобы выкупить свою возлюбленную демоницу?

— Зачем? — спросил я. — Если ты знала… если ты все уже знала — зачем было так возиться, чтобы подставить меня?

— Подставить тебя? Тебя не обвинили и в половине того, что ты совершил, Долориэль. А что до того, что ты сделал против меня, против моей божественности, даже проведя вечность в глубинах Ада, ты не отплатишь за это. Ты столько всего испортил. Ты был занозой для меня, даже когда был жив.

Я медленно перевел взгляд с рога на ее лицо.

— Когда я был жив?..

— Но теперь все хвосты будут обрезаны или сожжены.

Она подняла другую руку, ту, в которой не было рога. Она странно колебалась, будто я видел ее сразу с нескольких направлений или сквозь толстое стекло.

— Всадник, тебе более нечего здесь делать, уходи. У тебя есть мое перо. У меня есть твой рог. Наша сделка не нарушена.

— Я уйду, обещаю, — сказал Элигор, ухмыляясь. — Но, признаюсь, это впечатляюще. Я немного погляжу еще, но вмешиваться не буду.

— Как пожелаешь.

Энаита поглядела на Эда Уокера, все еще простертого на полу.

— Ты поступил хорошо, пилигрим. Каинос будет жить. Но вы будете вести себя правильно, и с нынешнего момента вы будете относиться ко мне так, как этого заслуживает ваш творец…

— Я знал, — громко сказал я.

Энаита слегка повернулась в мою сторону.

— Молчать. Ты более ничего не значишь, Долориэль. Ты первый из хвостов, который я обрежу.

Она направила на меня руку, расставив пальцы, и я заговорил, быстро.

— Ага, по-любому. Я знал, что все кончится этим, старым, как мир, дерьмом. Это даже не зло — просто эгоизм.

Я присел на корточки. Вряд ли я мог что-то сделать, чтобы меня не обратили в пепел, но если суждено уйти, то хочется сделать это правильно.

— Ты действительно думаешь, что твои желания важнее желаний других, и думаешь, что обладание силой оправдывает это. Последний высший ангел, павший — Отступник, тоже так думал. Люди думают, что это какое-то ужасное и несравненное зло, но нет. Это все та же жадность, как у детей в песочнице. «Дай мне это! Я хочу все игрушки! Мое!»

— Я тебе сказала молчать, Долориэль.

Голос Энаиты снова стал более живым.

— Ты даже понять не можешь, что я здесь создала. Я исправила ошибки Всевышнего. Это стоило всех смертей и всех обманов. Когда не станет тебя и твоих друзей, Небеса никогда не найдут это место. Маленький ангел, маленький вредный ангел. Ты не в состоянии осознать красоту, совершенство того, что я сотворила!..

Я встал. Это оказалось болезненно.

— А ты, прекрасная леди, оказалась не в состоянии осознать немногих простых вещей. Во-первых, все, что ты сейчас сказала, прямиком отправилось на Небеса. Поскольку линия связи была открыта все это время.

Я показал на Куб Мекки, который в какой-то момент начал светиться слабым фиолетово-синим светом, будто предрассветное небо.

— На самом деле, как я понимаю, ты сейчас сделала то, что называется признательными показаниями.

Ее лицо исказилось яростью, такой, которой я не видел даже на лице Элигора.

— Что?!

— А, и еще одно.

Я все не мог понять, что его до сих пор удерживает. Но теперь Сэм стоял прямо позади нее.

— Это.

Вместо того, чтобы просто выбить рог из руки Энаиты, как мы планировали, Сэм просто протянул руку в Перчатке Бога прямо сквозь нее. Я вскрикнул от неожиданности, он не должен был пользоваться перчаткой рядом с ней, но мой голос потонул в вопле злобы и шока, который издала Энаита, когда перчатка пронзила ее тело со спины, и она начала корчиться, будто рыба на крючке. Электрический угорь, искрящийся, сыплющий разрядами. И выронила рог. Он упал на пол, отскочил, как простой предмет, подчиняющийся законам физики, и оказался в метре от меня.

— Ты! — завопила она, поворачиваясь к Сэму, с рукой в светящейся перчатке внутри ее тела. И сделала что-то, чего я не смог воспринять. Махнула рукой, мелькнула вспышка белого света, громыхнул взрыв, обдав всех волной жара, и Сэм отлетел назад. Пошатнувшись, она устояла, оглядываясь по сторонам, будто ища настоящего врага, более внушительного, чем простые ангелы-адвокаты.

— Предатели! Воры!

Но рог был уже в моей руке. Я повернулся к Элигору, который злорадно смотрел на происходящее.

— Ты хочешь это? Я хочу Каз!

— Бросай.

— Нет, пока не получу ее! Теперь ты меня не наколешь, Всадник! Ее, настоящую, графиню, как ты обещал! Без обмана!

— Не смеши меня, маленький ангел, — сказал он.

Спустя мгновение появилась Каз, ее светлые волосы разметались, когда она упала на пол. И лежала на боку, тяжело дыша. Это была она, точно, и я ничего не мог сделать еще, чтобы убедиться в ее реальности прежде, чем Энаита обратит нас в пепел. Я бросил Элигору рог. Он полетел, кувыркаясь в воздухе, через все помещение, но превратился в искорки света даже раньше, чем коснулся ладони Элигора, и сущность Великого Герцога поглотила его. На мгновение я даже увидел истинный лик князя, с обоими рогами на своих местах, снова. Это единственное, что я могу сказать об этом. Затем к нам вернулось прежнее лицо Валда.

— А вот теперь веселитесь, сколько хотите, — сказал он. — Поскольку сейчас здесь станет тесно.

Он исчез. Каз осталась. Хоть я и знал, что рядом со мной находится очень-очень злая Энаита, но вдруг я увидел струящийся сверху свет. Крыша и верхние этажи дома развалились на части и улетели в небо, в котором я увидел тысячи светящихся крылатых фигур, спускающихся к нам сквозь кружащийся снег.

Что-то ударило меня, пригвоздив к полу. Надо мной стояла Энаита, и ее прежде прекрасное лицо стало чем-то совершенно иным.

— Сначала то, что ты любишь, потом — тебя, — сказала она. Каждое ее слово было, будто шипение змеи. Она протянула руку, вокруг которой задрожал воздух, и что-то метнула в Каз, лежащую на полу.

Но прежде случилось кое-что другое. Клэренс, который уже, хромая, шел к Каз, схватил мою возлюбленную и отдернул в сторону, прежде чем вся стена позади нее превратилась в молекулярную пыль. Хвала ему, Клэренс даже не обернулся, просто потащил Каз дальше, к двери. Я увидел, как она глянула на меня прежде, чем пропасть из виду, только что разглядев меня. Ее глаза расширились.

И помещение наполнилось движущимися огнями, шорохом едва видимых крыльев и сияющими силуэтами. Я услышал, как Энаита вскрикнула, как ее крик начал стихать, становясь тише и тише. Повернулся. Там, где только что была она, покоился темный объект, не отражающий света — будто огромный черный бриллиант. Тюрьма, понял я. Повозка, в которой она отправится на суд.

Все вокруг кружилось и дрожало. Света было так много! Я едва видел что-либо вокруг, но пополз сквозь слепящий свет туда, где упал Сэм.

Он лежал на боку, среди деревянных обломков стены. Рука, на которой была перчатка, исчезла, от нее остался только обгорелый обрубок, едва выступающий из плеча. Кровь струями текла на пол из десятка ран.

— Кавалерия явилась, как я погляжу, — сказал он, выдавливая из себя воздух лишь одним усилием воли.

— Тебе помогут, Сэм. Держись.

— Да уж… вся… королевская конница…

Он кашлянул кровью.

— Зачем ты это сделал? Зачем ты использовал перчатку? Ты же сам сказал, что она может контролировать ее!

— Потому что даже с этим трюком Уокера и прочей фигней она была сбита с толку меньше, чем надо. Я не мог… мы не могли… рисковать, что все пойдет плохо. Так что я сделал, как проще.

Он дернулся, задрожал, совершенно без сил.

— Ладно, может, не слишком проще.

— Но, Сэм!..

— Слушай, Би, мы оба… знаем, что на Небесах…

Он закашлялся.

— …просто не примут меня обратно. Так или иначе… мне крышка.

Я едва понимал его слова. У него точно была сломана челюсть. Вернулись Клэренс и Каз. Она рухнула на пол рядом со мной. Я чувствовал ее прикосновение, ее запах, но она не глядела на меня. Она принесла в горстях снег и поднесла ко рту Сэма, чтобы ему на язык попала вода. Сэм попытался улыбнуться.

— Ладно, Би, — еле слышно сказал он. — Последняя выпивка… и без тоста?

— Не думаю, что здесь выпивка есть, — сказал я, сам не знаю почему.

— И не надо. Зачем гробить… четырнадцать дней… трезвости?

Он ухмыльнулся. На его зубах была кровь, в уголках рта пошли красные пузыри.

— Воды х-хватит. В-вполне.

— Сэм, я…

— Заткнись. Я… воспитал мальчишку… он приглядит за тобой. Правда, мальчик?

Клэренс ничего не ответил. Он рыдал. Не слишком часто увидишь рыдающего ангела.

У меня тоже с глазами что-то случилось.

Он поднял руку, пару секунд пытаясь собраться с силами.

— Смутить!..

Его рука упала.

— …врагов, — закончил я, но Сэм уже не слышал меня.

ГЛАВА 46

БЛАГОСЛОВЕНИЕ БОББИ

На самом деле, не могу сказать, что именно случилось потом — ну, по большей части. Помню, как Каз обвила меня руками. Помню, как повернулся и уткнулся лицом в ее шею, поскольку гибель Сэма так ударила по мне, что я не знал, что еще сделать. И тут до меня дошло, что она правда здесь, сама Каз, женщина, которую я так любил, что отправился за ней в Ад. И нас окружил белый свет. Я не слышал ничего, только хлопанье крыльев и то, что, клянусь Говорящим Сверчком, было звуком самого большого в мире и самого исполненного духом хора. А потом все полетело вверх, по крайней мере, полетел я, полетели мы — Каз была рядом, вроде того, но потом мы разделились, разлетелись в стороны, будто луч света, преломленный призмой…

…а потом — ничто.

Я очнулся в своей квартире. Не квартире Каз — своей. Той, с которой я съехал из-за заражения оккультными существами в виде свастики и в силу многих иных причин. В этой квартире.

У меня было секунды три прежде, чем сознание вернулось ко мне, и я мог лежать, говоря себе, что ничего этого не было — что Сэм все еще жив, а Каз не вырвали у меня из рук снова. Мне хотелось верить в это. Боже, как мне хотелось. Но, хотя я и лежал в кровати, я был полностью одет, кроме ботинок, но не чувствовал ни малейшего похмелья, так что дела обстояли совсем странно.

Я спрыгнул с кровати и выбежал из квартиры, на улицу, наступая на острые предметы, которые я чувствовал сквозь носки, но не обращал на это внимания. Я отчаянно хотел знать, какой сегодня день, и пробежал, наверное, полквартала, распугивая пешеходов, пока не догадался сунуть руку в карман и поглядеть на мобильный в кармане.

Десятое декабря. Прошло время. Прошло пять дней с того момента, как я и Клэренс прошли через вымазанное моей кровью зеркало и попали в Каинос. Это означало, что все, что я помнил, случилось на самом деле. Мой мир закончился, на самом деле, я снова жил в какой-то жалкой имитации, там, где не было всего, что было мне дорого.

Я вернулся к дому, медленнее, чем бежал от него. Даже не стал подыматься наверх, чтобы проверить квартиры, где жили амазонки и парни из «Движения Черного Солнца». Был уверен, что команда зачистки с Небес побывала в обоих местах, устранив все улики. Вполне возможно, что в квартирах уже появились новые жильцы. Небеса все делали тщательно.

В ящике для носков я нашел свой последний пистолет, «Глок-17», и несколько своих любимых ножей. Как я и сказал — тщательно. Они сделали все тщательно, вот только сердце в грудь вернуть забыли.

Взяв телефон, я позвонил в контору. Трубку сняла Элис.

— Это я, Бобби, — сказал я.

— О. Ура, — ответила Элис.

Все возвращалось в норму. За исключением того, что нормой не было и никогда не будет.

— Каков мой текущий статус?

— Не беспокойся, Доллар. Я с радостью все брошу, только для того, чтобы ответить на вопрос, ответ на который ты и так знаешь.

Я услышал хруст обертки, а затем звук, будто Элис жевала что-то хрустящее, роясь в базе данных или делая вид, что этим занимается.

— Сейчас ты в отпуске по семейным обстоятельствам, что бы это ни значило.

— Я хочу поговорить с Темюэлем.

— Так иди и поговори.

— Я хочу, чтобы он меня вызвал. Отправь ему сообщение, скажи ему это.

— Живу, чтобы служить, Хозяин.

Хрум, хрум.

— Готово. Еще как-нибудь хочешь понадоедать мне?

Я ничего не смог придумать сразу и отбился.

Интересно было осознавать, что меня вывернуло наизнанку, но я продолжал функционировать, так, будто действительно хотел жить. Ожидая звонка от Темюэля, я позвонил Клэренсу, просто узнать, что мальчишка скажет. После необходимых формальностей его автоответчик выдал зловещие фразы: «…а если это Бобби, то скажи, когда можно тебе позвонить. Нам очень нужно поговорить». Я не стал оставлять сообщение, но проверил свою голосовую почту. Конечно, мальчишка оставил несколько сообщений за последние пару дней, вариации на тему «Позвони мне», но мне просто не хотелось. Клэренс прошел через все блестяще, и я был уверен, что он тосковал по Сэму не меньше меня. Но мне не хотелось выслушивать его обычную оптимистическую болтовню сейчас. Поговорю с ним позже, если смогу жить дальше.

Мул все не перезванивал, и я принялся бродить по квартире, будто депрессивный робот, проверяя вещи. Уборщики с Небес поработали на славу. Новая краска, новый ковер — видимо, тяжело было удалить пятно и прилипшие останки «щенка свастики», даже еда в холодильнике, хотя совершенно не готовая к употреблению и дурацкая. Кто-то очень плохо прочел мое личное дело, если они решили, что я сам себе поджарку приготовлю. Однако какой-то гений оставил в холодильнике непочатую бутылку водки. Хорошей, кстати. Так что после часа ожидания звонка от архангела-супервайзера и поисков музыки в моей коллекции, такой, чтобы от нее не было мозгового зуда — я становился взвинченным даже от «Кайнд оф Блю», если вам это что-то говорит, я сдался и открыл бутылку. Доброе начальство предоставило мне билет первого класса в забвение, а единственной альтернативой было сидеть трезвому и раздумывать, как я все облажал — про Каз, про Сэма, про большую пустоту, в которую превратилась теперь моя жизнь. И решил, что будет невежливо не принять приглашение от Небес.

Спустя сутки, плюс-минус пара часов, после хорошего запоя и череды кошмаров, таких, что я их даже пересказывать не буду, я снова оказался на Планете Квартира, с легким похмельем, более-менее трезвый и с потребностью что-то делать, чтобы не свихнуться окончательно и бесповоротно. Это не было болью в сердце, той, которая была у меня в первые два раза, когда у меня отняли Каз. Наверное, у меня уже сил не было на такое. Может, я наконец-то смирился с тем фактом, что вселенная меня ненавидит. Я ощущал себя машиной с почти пустым баком, чихающим мотором, еще едущей, но скоро инерция кончится, и я встану посреди огромного-огромного небытия. Пока этого не случилось, я мог думать лишь о том, чтобы двигаться вперед, даже если в этом не было никакого смысла. Оставались моменты, которых я так и не понял, и я решил, что могу, по крайней мере, удовлетворить свое любопытство, пока еще хоть немного сил есть.

Я позвонил мальчишке и назначил ему встречу в «Циркуле», надеясь получить от него некоторые из ответов. Я все еще не понимал, почему я вообще жив и на свободе, а не заперт в Небесном эквиваленте изолятора строгого режима.

К моему шоку и ужасу, я выяснил, что почти все остальное было исправлено и вернулось в нормальное состояние (если такое было вообще возможно). Поглядев на стоянку у дома, я увидел все тот же желтый ужас, на котором я ездил в последнее время, полученное от Темюэля такси. Видимо, вселенная припасла для меня еще парочку усмешек. Но один взгляд на эту машину приводил меня в депрессию, и я пошел пешком.

Когда я пришел, Клэренс уже был на месте. Вместе с изрядным количеством завсегдатаев, которые, хотя это могло мне и казаться, старательно делали вид, что не смотрят на меня со жгучим любопытством. Единственным, кто вел себя нормально, был бармен Чико, который приветственно буркнул, сделал мне водки с тоником и принялся снова натирать бокалы полотенцем.

— Я действительно рад, что ты мне позвонил… — начал Клэренс, но я поднял руку.

— Момент.

Я опрокинул полстакана.

— О'кей, так лучше. Итак, ты говорил?..

Он поглядел на меня взглядом, слишком похожим на взгляд Сэма, может, чуть более неодобрительно.

— Тебе не надо этого делать, Бобби.

— Чего? Пить? Хрена. Слушай, просто скажи, что тебе известно, не приправляя это соусом радостей.

Я заговорил тише.

— Что произошло? Энаиты реально больше нет? Мертва?

— Не мертва, но была под следствием на Небесах, уж точно. Они заморозили ее в большом синем блоке… не знаю чего. И забрали. Я слышал, что ее уже судили и приговорили.

— Что? Судили? В смысле, у них был настоящий суд — самый крутой за последние столетия? Публичный?

— На Небесах? — фыркнул Клэренс. Похоже, он немного заразился моим цинизмом. — Нет. Но знают об этом все.

Я оглядел бар, где все знали то, чего не знаю я. Они выглядели так, будто это их вовсе не беспокоило, но это определенно беспокоило меня.

— А что с Мулом? Почему он мне не звонит?

Клэренс пожал плечами.

— Не знаю. Я не слышал ничего официального о нем и не видел его. Но он все так же возглавляет отдел Сан-Джудаса, насколько я понимаю.

— Блин. Они просто собираются замести под ковер всю эту историю с Энаитой. Ты писал рапорт?

— Рапорт? — переспросил он с невеселой улыбкой. — Меня допросили все Следователи Небес, наверное. Хотели знать все. Абсолютно все.

— Блин. И еще раз блин. Что ты им рассказал? Ты рассказал им…

Я огляделся. Никто не обращал на нас внимания, кроме Тедди Небраски, приятеля Моники, который, как обычно, глядел на меня так, будто хотел что-то сказать. Я не очень-то хотел говорить что-то в ответ, так что отвернулся.

— Ты рассказал им о Каз?

— Нет, — ответил он и нахмурился. — А они не спрашивали. Не знаю почему. И не спрашивали про твое путешествие в А-первая-буква-твоего-имени, тоже. Хотели знать все про твой… конфликт, так они это назвали, конфликт с Энаитой.

Я уставился на него. С Клэренсом такое дело, что никогда не поймешь, говорит ли он штуки типа «А-первая-буква-твоего-имени» в шутку, или он действительно воплотившийся в ангела священник.

— О'кей, тогда еще. Какого хрена я на свободе? Почему команда зачистки столько возилась, чтобы привести в порядок мою квартиру и даже положить в холодильник свежайшую ерунду, которую я все равно жрать не стану?

— Я не знаю, Бобби. Думаю, это… думаю, это уже не про нашу честь теперь. Нам просто придется ждать, пока Небеса не решат, что делать.

— Ждать, — сказал я. — Ненавижу.

Тедди Небраска, судя по всему, тоже решил, что ненавидит ждать, и наконец сделал главный ход. Клэренс и я увидели, как он встал из-за стола.

Мальчишка тоже встал.

— Пойду возьму себе еще чая со льдом.

— Привет, Бобби, — сказал Небраска. — Можно тебя на пару слов?

Меня раздирало от любопытства. Почему Клэренс пошел через весь зал за напитком, в котором ни капли алкоголя, и что такого Небраска от меня хочет. Я не слишком хорошо его знал, но часто видел его с Моникой. Он хорошо одевался, даже слишком хорошо, так, что несколько десятилетий назад он, наверное, ходил бы в костюме из белой панамской шерсти и соломенной шляпе.

— Ага. Конечно. Присаживайся.

— Благодарю.

Он зашел в наш закуток и сел. Интересно, не получилось ли так, подумал я, что начальство и у него обо мне спрашивало, как у Уолтера Сандерса, но он только сейчас набрался смелости, чтобы рассказать об этом (когда это уже не имело никакого значения).

— Чем могу быть полезен? — наконец спросил я.

— Ну, Бобби, я всегда тобой восхищался…

— Пожалуйста. Сегодня в особенности, у меня голова болит от такой ерунды. Я уверен, ты классный парень, Небраска. А я — не очень. Так что, давай ближе к делу.

Он глубоко вдохнул.

— Я… я не знаю, знаешь ли ты, но… но я встречаюсь с Моникой Нэбер. Нахебарот.

— Ага, знаю.

Если он решил, что попал в отдел жалоб, то я ему сейчас в зуб дам.

— И что?

— Ну, я просто хотел… хотел знать, что ты ничего не имеешь против.

Я уставился на него. Мгновение думал, что он надо мной шутит.

— Давай-ка попроще — ты спрашиваешь, не возражаю ли я, что ты встречаешься с Моникой?

— Типа того. Да.

Не удержавшись, я рассмеялся. В первый раз, после снега и пепла, после конца мира.

— Шутишь, да? Ты и Моника решили подшутить? Меня одурачили?

Я завертел головой, делая вид, что ищу камеры.

Вместо того, чтобы выглядеть довольным или успокоившимся, Небраска поглядел на меня с тревогой.

— Значит ли это, что все о'кей?

— Ты серьезно… хочешь моего дозволения? Ты Монике сказал, что собрался это сделать?

— Она думает, я чокнутый, — признался он. — Но я не хочу, чтобы ты думал, что мы крутим у тебя за спиной. Все знают, что в последнее время тебе было нелегко.

В иной ситуации я бы ухватил его за палец и выламывал до тех пор, пока он не рассказал бы мне всего, что знают «все», но сейчас я чувствовал себя в таком дерьме, что мне было плевать.

— Слушай, Тед, Моника — чудесный человек. Она чудесный ангел, если точнее, уж не знаю, насколько хорошие из всех нас «люди». Она все решает сама, ей лучше знать, с кем она хочет встречаться. У нас друг к другу никаких претензий. Честно говоря, она заслужила себе парня получше, чем я. Если ты этот лучший, флаг вам в руки.

Он выглядел так, будто с его плеч сняли большой груз.

— Значит, ты нас благословляешь?

Я едва не сказал какую-нибудь гадость. Так глупо. Я даже снова огляделся, ища взглядом Монику, которая глядела бы на этот глупый разговор, наслаждаясь, но в тот момент в «Циркуле» была исключительно мужская компания, толпа парней в разной степени опьянения. Днем здесь обычно бывали только парни, и не потому, что женщин не приветствовали, а потому, что у женщин хватало здравого смысла не проводить светлое время суток в салуне. И, глядя по сторонам, я понял, что действительно вернулся — может, и не такой, как прежде, но вернулся в свои родные земли. Чувство безнадежности слегка отпустило меня. Не очень, скажу честно. Я все так же не мог представить, как буду жить дальше без Каз и Сэма, все так же не верил, что на этой серой планете есть хоть что-нибудь, что способно удержать меня здесь, но теперь я, по крайней мере, видел хоть чуточку вперед, а не пребывал во мраке, как тогда, когда пришел.

— Ты хочешь моего благословения? Оно у тебя есть. Моника — одна из лучших. Если она видит в тебе то, что ей нравится, я готов поверить, что и ты хороший парень, Небраска. Будь добр с ней. Будьте добры друг к другу.

Я поднял руку.

— Бог любит вас.

Я вовсе не был уверен, что Бог любит хоть кого-то, по правде говоря, но в тот момент, по какой-то причине, я был готов принять это на веру.

Остаток моего времени в «Циркуле» я провел, выслушивая подтверждения сказанному Клэренсом, почти от всех: падение Энаиты было главной темой разговоров ангельской братии. Было известно, что в этом поучаствовали я и мальчишка, и тот факт, что мы оба расхаживали на свободе, подразумевал, что плохие вещи, которые они слышали обо мне раньше, оказались всего лишь мерзкими слухами. Я в этом был не столь уверен. Я не мог поверить, чтобы мои начальники просто позволили мне уйти от крупного суда на Небесах и неизбежного приговора. Я признался в куче плохих вещей, а такое просто так не исчезает. Небеса вечны, и это означает, что небесный кодекс правил столь же вечен.

Но пока что я был свободен — с этим не поспоришь. Я был свободен, я был жив, и кто-то покрасил мне стены в квартире. Если я хочу выяснить, что все это значит, то придется остаться в живых еще некоторое время. Я уже подумывал об одном деле, которое мне хотелось бы завершить, были еще пара дел, которые давно назрели, хотя я и не был достаточно трезв, чтобы четко их обозначить.

Несмотря на еще один день, оставшийся у меня в моем личном распорядке, я отказался от предложения Клэренса и пошел домой пешком. По дороге купил еще бутылку водки. Ангельские тела очень крепкие. Надо залить в них немало алкоголя, чтобы отключить то, что я хотел отключить, заглушить чувство вины, одиночества и злобу, настолько, чтобы быть в состоянии уснуть.

На самом деле, я не ангел-алкоголик. Я ангел, занимающийся самолечением. Клянусь, есть разница, даже если я и не в состоянии объяснить ее прямо сейчас.

ГЛАВА 47

ОСТРЫЕ ВОПРОСЫ

Прежний Бобби отлежался бы пару-тройку дней, а потом протрезвел и принялся бы снова ворошить дерьмо, пытаясь спровоцировать события и найти ответы. Поскольку осталось слишком много вопросов, которые нужно было выяснить.

Почему никто из начальников со мной не общается? Что насчет моего суда? Являюсь ли я до сих пор обвиняемым в измене Всевышнему? Мое небесное начальство должно было узнать о Каз, об Элигоре, про Ад, поскольку я вывернул себя наизнанку перед Патиэль-Са, когда они заточили меня. Не говоря уже о более серьезных вопросах, типа того, что имела в виду Энаита, сказав, что следовало убить меня «еще раньше», до того, как я стал ангелом. Видения, которые у меня были, когда она промывала мне мозги — видения, воспоминания, чем бы они ни были, — все еще не давали мне покоя. Они были такими реальными — реальнее настоящих, если вы меня поняли. Был ли это проблеск моего прошлого, до моей человеческой смерти? Единственный, кто способен был ответить на этот вопрос, находился вне моей досягаемости, в небесной тюрьме одиночного содержания. Не то что она бы мне сказала, в любом случае. Если Энаита и раньше меня не любила, то теперь у нее было куда больше поводов для этого.

Вопросы, еще вопросы, куда ни глянь, без малейшего намека на ответы. Теперь я понял, как должен чувствовать себя мой друг Джордж, человек-свинья, — по уши в дерьме, делая вид, что это нормальная жизнь.

Как я уже говорил, прежний Бобби начал бы бузить по всему городу, чтобы все выяснить, но на этот раз я просто не мог начать. Несмотря на прилив жизненных сил, приведший меня в «Циркуль», мне просто было слишком все равно. Я чувствовал себя, как просроченный праздничный воздушный шарик: никто не держал меня за ниточку, но вместо того, чтобы улететь, я болтался между полом и потолком, не способный ни подняться, ни опуститься. Обреченный и болтающийся без дела.

Я не думал о том, чтобы покончить со всем этим. В смысле, на самом деле, что у меня осталось? Каз нет, ее у меня снова отняли. Мои боссы держали над моей шеей лезвие гильотины, не заботясь о том, чтобы сказать мне, надо ли мне встать и заняться делами, или просто лежать и ждать, когда забьют в барабаны и упадет лезвие. Это было тяжело. Как вы уже поняли, смерть и ангелы не всегда связаны — наши судьбы не в наших руках. Были приличные шансы того, что не будет разницы, что я с собой сделаю — даже если отправлюсь к Эфорату и настою на том, чтобы публично признаться во всех нарушениях правил, совершенных мною, все равно меня перенесут в другое тело, на этот раз с рефлексами послушания, более соответствующими моему рабочему месту. Сделают из меня барана-Бобби, блеющего и не задающего вопросов. Но что, если они поместят меня в новое тело, но я так и буду помнить, что это такое — быть недовольным кущами Божиими? Не в состоянии ничего с этим поделать?

Прошли еще два дня, и я позволил себе плыть по течению. Рождественская пора, недавно еще бывшая едва различимым кошмаром, приближалась с неумолимостью усыпанного блестками зомби. Я плыл по течению, болтался, пил, спал, смотрел телевизор, выключив звук. Клэренс несколько раз пытался вытащить меня куда-нибудь, но я отказывался. Я знал, что он попытается меня уговорить на что-нибудь, а я сейчас был не в состоянии ничего делать. У меня хватало проблем и с пустотой, охватившей меня.

О'кей, вот вам правда, какой бы неприглядной она ни была. Когда мой босс наконец-то связался со мной, я уходил из «Устрицы Билла» после позднего завтрака, реально размышляя, стоит ли завернуть в салфетку крошки от тостов, положить в карман и покормить голубей на Бигер-Сквер, или пойти домой и смотреть «Мори».

Я принял решение в пользу голубей, поскольку подумал, что должна быть хоть кому-то польза от моей дерьмовой жизни, пусть и для крыс с крыльями, и тут заметил невысокого мужчину восточной наружности, идущего рядом со мной. Это было не то же самое тело, которое я видел прежде, но я уже начал опознавать Мула на Земле по манере двигаться, если понимаете, о чем я.

— Бобби.

— Темюэль, — ответил я, не останавливаясь. На Бигер-Сквер было немного народу, поздним декабрьским утром, холодным.

— Не злись, Бобби.

— Злюсь? Я? Потому, что ты выдал меня боссам, на суд?

— Ты знаешь, что у меня не было выбора. Я знаю, что ты знаешь.

— Да, правда? Смешно, поскольку я бы не сказал, что знал что-то подобное.

Я выбрал первую скамейку, не испачканную молочным коктейлем, высыхающим на ней, и сел. Достал из кармана салфетку. Темюэль сел рядом. Я развернул салфетку, и самый смелый из голубей тут же спикировал, чтобы получить лучший кусок. С перепугу я едва не оторвал ему голову. Я так и не пришел в себя до конца после пребывания в Аду, даже за несколько месяцев. Не люблю, когда на меня бросаются без предупреждения.

— Если ты не знал, тогда почему ты не рассказал им обо мне? — спросил Темюэль. Он выглядел совершенно безобидным пожилым парнем, типа профессора семитских языков, просто сидящего на скамейке. Я не был уверен, хорошо ли мне здесь, но голуби ценили мое общество секунд тридцать, пока не кончились крошки.

— Я сказал. Я рассказал Патиэль-Са о тебе. Я рассказал этой сладкоголосой стерве все.

— Я не это имел в виду. С этим ты ничего не мог поделать. Но ты не сказал обо мне эфорам, на суде.

— Меня никто не спрашивал.

Это было правдой лишь отчасти. Еще на суде я начал понимать, что с Темюэлем все совсем не так просто, и он не просто предал меня. На самом деле, в некотором роде, он рисковал, защищая мои тайны — про квартиру Каз начальство, похоже, до сих пор не знало, к примеру. Как-то раз в пьяном угаре я приехал туда, огляделся, но было слишком больно оставаться там больше нескольких минут. Но я не обнаружил никаких признаков того, что ребята с Небес там побывали.

— О'кей, — сказал я. — Ты сделал кое-что, чтобы у меня было к чему вернуться. А с такси ты тоже сделал что-то особенное? Поскольку похоже, что небесные радары его не видели по какой-то причине, и им приходилось следить за мной по старинке. Я так понимаю, это ты устроил.

Темюэль кивнул, почти смущенно.

— Мне было интересно, заметишь ли ты.

— Ага, заметил. Спасибо.

Странно, но я не ощущал в тот момент особой благодарности.

— Так что тебе нужно от меня теперь? Все ведь кончено, так? Энаиту завалили, ты на свободе и ни при чем, а я все так же жду, когда меня придет исцелять инквизиция. Или ты просто хотел знать, буду ли я и дальше держать рот закрытым насчет тебя?

Я попытался угадать ответ по выражению его лица, но Темюэль ничем себя не выдал.

— Думаю, что постараюсь. Но я все вывалил Ангелу Утешения, все равно, так что кто-то на Небесах знает более чем достаточно, чтобы бросить нас обоих в Бездну на срок от вечного до большего. Вопрос лишь в том, почему они еще не воспользовались этой информацией. Другими словами, если ты беспокоишься о целости своих крыльев, я — не самая большая твоя проблема.

— Нет! Я здесь не за этим, — ответил архангел. Он явно был несколько раздосадован. — Я пока не могу ни о чем говорить, но хочу, чтобы ты знал, что я о тебе не забыл. Ты понятия не имеешь, насколько сейчас все сложно, насколько… тонко.

Он похлопал меня по руке. Ощущение, как от обычного человеческого существа.

— И это все? «Удачи, Бобби, я хотел бы тебе помочь, но это слишком сложно»? О'кей, тогда давай на минуту забудем обо мне. Что с Каиносом и всеми человеческими душами, которые там жили? Они просто исчезли?

И моя подруга вместе с ними, едва не сказал я, но привычка хранить тайны оказалась сильнее.

— Что с Сэмом Райли и другими Волхвами, которых предала Энаита? Они тоже останутся мертвы? Или их перевоплотят в нечто более управляемое, ангелов, которые не будут задавать вопросов?

— Это вовсе не так просто!..

— Сам знаешь, я слышал это раньше, и это не совсем то, что ожидаешь от друзей.

— Я никогда не был твоим другом, — сказал Темюэль, даже не попытавшись сделать сочувственное лицо, но, должен признать, он выглядел опечаленным. — Небеса, Ад, Земля — все это слишком сложно для такой простой вещи, как дружба, Бобби. Но я пытался поступать с тобой честно и продолжаю это делать.

— Так весь этот твой визит только ради этого? Чтобы я не сдавался?

— Я не боюсь, что ты сдашься. Я больше беспокоюсь о том, что ты попытаешься пробиться слишком далеко прежде, чем наступит нужное время.

— Что это еще такое, во имя Гадеса многоэтажного, значит? Время не то? Я только что ниспроверг ангела, организовавшего величайшую из проделок против Небес, со времен, когда Сатана попытался внедрить социальное продвижение.

— Смешно, что ты об этом вспомнил, — сказал он, и на мгновение я подумал, что наконец-то услышал что-то полезное. Темюэль встал, провел рукой по лысеющей голове, поправил очки и улыбнулся мне своей обычной улыбкой мудрого дядюшки. От таких его мимических упражнений я уже давно устал.

— Мне надо идти.

Я и придумать не мог, что бы такого колкого сказать. Я уже говорил, состояние, когда внутри тебя половина гелия, а половина — обычного воздуха, и ниточка по полу болтается. Я глядел на уходящего через парк архангела. Пара голубей, слишком глупые, чтобы понять, что крошки уже кончились, крутились рядом со мной, пока я тоже не встал и не пошел в противоположном направлении.

Будь это такой же день, как пара предыдущих, я бы пошел домой и отпраздновал миновавший полдень одной-двумя стопками. Но где-то в подсознании я ждал, что Темюэль объявится, и теперь, когда он это сделал (и сказал мне целую кучу ничего), я уже не мог отключиться от безрадостных мыслей. Я бродил по берегу, темным узким кварталам — простите, Району Пионеров, — обдумывая различие между тем, чтобы утопиться в бутылке и сделать все проще, спрыгнув с причала в холодную зеленую воду залива. Некоторое время слушал парня с гитарой, который играл вполне приличную версию старой песни Слима Харпо, которую все знают лишь потому, что ее сыграли «Стоунз». Парень играл не настолько хорошо, но и не слишком плохо. Через некоторое время владелец ближайшей сувенирной лавки вышел и дал ему пять баксов за то, чтобы он играл в другом месте. Выигрышный вариант для обоих. И я подумал насчет себя. «Иди и сделай то, что собрался, где-нибудь еще, а?»

Как ни странно, из гипнотического любования зеленой водой и пустого безразличного настроения меня вывел звонок от Орбана. Он сообщил, что закончил продажу «Матадора» парню с Северо-Запада и теперь может отдать мне оставшиеся деньги.

Теперь все официально. Моей машины больше нет.

Я любил эту машину, проводил с ней многие часы, подыскивал элементы отделки на замену, подбирал правильную краску и обивку салона, набивал карманы механиков, чтобы она ездила как новая, и теперь она ушла из моей жизни. Так много подобного со мной случилось. Но, если потеря «Матадора» для меня была подобна смерти, другие новости были не более, чем уколами, куда менее болезненными, чем я ожидал, если вообще замечал это. Неужели мне теперь все будет до лампочки? Или у меня просто сменились приоритеты? Идя по Пэрэйд через толпы замерзших туристов, я вдруг понял, что я все еще беспокоюсь о некоторых вещах. Очень даже.

Каз называла меня неисправимым романтиком и самоубийственным оптимистом, но я не ощущал себя ни романтиком, ни оптимистом. Но во мне оставалась та часть, которой требовалось грохнуться, просто для того, чтобы я вспомнил, зачем я встаю после этого, и эта часть начала пробуждаться. На Небесах мне ничего не скажут. Темюэль мне ничего не скажет, по крайней мере, он хочет, чтобы я так думал. Сэма нет, Каз нет, и даже эфоры, которые уже давно могли бы меня поджарить, как «Юниор Бургер», похоже, на меня плюнули.

А вот я не плюнул. Мне все еще необходимо узнать, что со мной произошло и почему.

Я вернулся к моему дому и сел в уродское такси. И поехал на запад, через холмы и к океану.

Зимний прибой у бывшего монастыря был впечатляющим. Полдюжины женщин в серых одеяниях старательно развешивали стираное белье на веревке между домиками рядом с основным домом, хотя я представить себе не мог, чтобы постельное белье и монашеские одежды быстро сохли на обжигающе холодном ветре Тихого океана.

Одна из монахинь открыла дверь и попыталась сказать мне, что Густибуса нет дома. Мне было плевать, здесь он или нет, если честно, поскольку я не собирался так просто уйти, да и идти мне было особо некуда. Я сказал, что подожду его, и пошел по коридору в библиотеку, что реально обеспокоило Сестру Кремль, или Сестру Игорь, или как там еще ее звали. Но она была слишком набожной христианкой, чтобы пытаться бороться со мной.

Я едва нашел место, где присесть, среди всех этих столов, заваленных книгами и бумагами, и тут из боковой двери появился Густибус, затягивая веревку на своей странной Буддийской Боевой Пижаме. Будто я его из ванной выдернул. Я увидел в дверях позади него монахиню (со шваброй в руках), но Густибус явно не считал, что ему потребуется ее помощь в отражении вторжения. И аккуратно, но плотно закрыл за собой дверь.

— Думал, что вас нету, — сказал я.

— Чудесно, что вы заехали, мистер Доллар. В следующий раз, может, позвоните предварительно?

— Простите. Старая привычка. Люди, которые не желают меня видеть, легче могут избежать меня, если знают, что я приду.

— Возможно. Но я к таковым не отношусь.

— Я этого и не говорил. Вы все еще заинтересованы в обмене информацией?

Оглядев меня с ног до головы, он отошел в сторону, взял с подноса два стакана и налил в них воды из графина с ломтиками лимона внутри.

— Хотите освежиться?

— Конечно. У вас стаканы наготове. Ждали кого-то? Типа меня?

Он посмотрел на меня с легким удивлением и раздражением.

— С чего бы это мне вас ждать?

— Забудьте. Я здесь потому, что хочу побольше знать о конкретном ангеле.

Я проверил свои заметки.

— Угу, вот и все. Просто некоторую информацию об одном скромном ангеле. Приму все — крутые свидетельства, интересные истории и совершенно сомнительные сплетни. Выбирайте сами.

— О? А что я получу взамен, мистер Доллар?

— Инсайдерскую информацию о падении влиятельного ангела. Вы же слышали об Энаите?

— Признаюсь, да. На самом деле, даже если бы не слышал, тот факт, что Вы еще здесь, означает, что она выпала из сюжета.

— Ага. Ну, я там был, когда ее прижали. И это очень интересная история. Что скажете? Будем меняться?

Он стал пить воду, поглядывая на меня над краем стакана.

— И о каком же ангеле вы хотите узнать? Поскольку это может сыграть роль. Одном из эфоров, занимающемся вашим делом? О ком-то из движения Волхвов, тех, кого обманула Энаита?

— Ни разу. Я хочу, чтобы вы рассказали мне об архангеле по имени Самкиэль.

Уверен, это имя для вас ничего не значит, но, поверьте, вы его уже слышали. Густибус тоже сразу узнал его, поскольку на его лице появилось удивление.

— Правда?

Он покачал головой, будто я предложил ему бесценный антиквариат в залог за бутылку дешевого вина.

— Очень хорошо. Поговорим.

И я рассказал ему про снег и пепел на Каиносе — все, до последнего момента, когда явились ангелы, а у меня на руках умер мой лучший друг. Рассказал ему все, даже то, что думал, что забыл. Когда говорил недостаточно, Густибус задавал вопросы — правильные, сложные вопросы, ответы на которые я и сам не всегда знал. Это снова заставило меня удивиться. В его поведении была жажда знаний истинного историка, но иногда мне казалось, что за ней скрывается нечто большее.

Когда я закончил, он ответил на мои вопросы, и очень скоро вы услышите эти ответы. В целом, день оказался просто потрясающим. Так долго мы были вдвоем, один говорил, другой слушал. Океан бился о берег, будто любовник о запертую дверь, ветер скрипел кровлей и дребезжал окнами.

Когда мы закончили, дело шло к вечеру. Я встал, потянулся и сунул руку в карман в поисках ключей от машины.

— О, еще одно, — сказал я. — Маленький вопрос, за пределами торга. Отвечать вы не обязаны.

Он поставил стакан и обернулся ко мне, от окна. Как обычно, он не садился ни разу, все время, что я был у него.

— И что бы это могло быть?

— Мне просто стало интересно, не можете ли вы быть кем-то еще.

— Прошу прощения?

— Знаю, звучит странно. Но я не могу отделаться от мысли, что если кто-то хочет подкидывать мне информацию, даже немного манипулировать мною, чуть-чуть там, чуть-чуть сям, было бы прекрасным прикрытием представиться тем, кто много знает о Небесах, но при этом находится в стороне от всего. Таким, как вы.

— А-а. И с этой солипсистской точки зрения, мистер Доллар… Бобби… кем бы я мог быть?

— Не знаю. Поэтому и спрашиваю. Один из эфоров? Мой босс Темюэль? Другой ангел, которого я не знаю? Ха, может, и даже не ангел — есть куча народу из Ада, которые ведут здесь долгую игру и которым не помешало бы получить инсайдерскую информацию, чтобы устроить Небесам проблемы.

Он улыбнулся, совершенно искренне, хоть и немного снисходительно.

— Следует ли мне напомнить, что это вы пришли, ища меня, а не наоборот?

— Совершенно верно. Не могу поспорить.

— И даже если эта теория заговора верна — хотя она неверна, определенно — вы прекрасно знаете, что такой загадочный двойной агент по имени Карл Густибус стал бы все отрицать, в любом случае. Так что вопрос несколько бессмысленный, не так ли?

— Наверное, да.

Я встал.

— Благодарю за информацию по Самкиэлю. У меня есть ощущение, что она может оказаться очень полезной.

Густибус не стал провожать меня. Монахиня, которая несколько часов назад меня впустила, все так же держала в руках швабру, но, когда я проходил мимо нее к двери, не попыталась меня ударить.

У меня было над чем подумать, пока я ехал через холмы обратно. Включил «Блю Сэвен» Сонни Роллинза, хорошую музыку для размышлений, глядел на деревья, раскачивающиеся на ветру, предвещавшем шторм. Небо было темным. Как и мои мысли.

Я оставил свою яркую желтую машинку в гараже дома и начал подыматься по лестнице. Решил позвонить Клэренсу, поскольку подумал, что лучше с кем-то этим поделиться, а он был единственным из оставшихся, кто знал достаточно, чтобы все понять, не говоря уже о том, что большую ее часть он мне сам изложил. Но едва засветился экран телефона и я начал набирать номер, как что-то сильно ударило мне в спину, сбив дыхание. Я пошатнулся, и повернуться оказалось тяжелее, чем следовало бы. Но все-таки развернулся и увидел бледное лицо одного из подручных Бальдура фон Варенменша — Тимона, темноволосого. Его глаза расширились от возбуждения, близкого к сексуальному, в слабом свете ламп гаража я увидел на его лице крупные капли пота. У него в руке был длинный окровавленный нож, эсэсовский кинжал.

— Твою мать!.. — сказал я, и он снова ударил меня кинжалом, на этот раз в живот. Схватил меня свободной рукой, чтобы сделать еще несколько ударов ножом. Но мои колени подогнулись, и он меня отпустил.

— Ты убил его! — хрипло крикнул он. — Самого прекрасного человека… нашего вождя!

Темные волосы упали на лицо Тимона, и он был слишком похож на «эмо» для настоящего убийцы.

— Ты все погубил!

— Нет, — ответил я. На моих губах пузырилась кровь. — Вы все погубили.

Я стоял на четвереньках, из меня хлестала кровь, и я пытался не заорать от боли, охватившей грудную клетку, и спереди, и сзади. Говорил лишь затем, чтобы отвлечь его, но ощущение было такое, что я изрыгаю огонь и битое стекло. Схватившись за его ноги руками, я попытался подняться. Он попытался вырваться, но почему-то ему не пришло в голову еще раз ударить меня ножом.

— Тупица, — сказал я сквозь зубы. — Тебе бы вожатым в лагере скаутов быть. Или «Мертвой Головой»… или долбаным фанатом комиксов. Хоть кем-то достойным.

Вот он, к моему удивлению, будто подарок на день рождения мне — мой собственный «Смит-Вессон», тот, что был спрятан в диване, у него за поясом, тот, что он забрал у меня в музее.

— Но тебе понадобилось связаться с кучкой ничтожных нацистских засранцев!..

Я двинул его кулаком между ног, с такой силой, что он бы умер, но я был так слаб, что едва толкнул его. Но он отшатнулся, и в этот момент я ухитрился ухватиться за рукоятку моего револьвера.

Лишь через секунду он осознал, что я уже наставил его на него.

— Думаю, теперь ты уже жалеешь, что не стал фанатом гольфа, — сказал я, глядя в его расширившиеся глаза. — Или не стал марки собирать.

И я разрядил в него весь барабан револьвера. Как примерный юный фашист, он почистил и зарядил мое оружие, так что получил все пять пуль. Не думаю, что последние две-три были необходимы, но в тот момент я уже ничего не видел перед собой, и даже полноценный грохот «Эрвейга» калибра 38 прозвучал для меня, будто раскаты грома вдали.

А после этого я умер, очень быстро.

ГЛАВА 48

СПУСТЯ ОДИН УДАР

О'кей, вот то, чего вы, наверное, не знали. Очевидно, мертвым людям что-то снится.

Как я понял, что я мертв? Ну, если с вами такого никогда не случалось (и вы не были ангелом в тот момент, как я), то объяснить будет трудно. В общем, есть некий короткий момент, когда все гаснет, вечеринка заканчивается, и больше не чувствуешь дыхания Всевышнего внутри себя. Лучше я объяснить не смогу.

Так что я точно знал, что умер. Чего я не знал, так это, вернусь ли я к жизни в то же тело. Но скоро я об этом расскажу.

Что же до снов…

Это была Каз, каким-то образом я видел все ее глазами. Наверное, это был Ад, поскольку я видел огонь, дым и безрадостные лица. Она шла между ними, шатаясь, и хозяева этих лиц пытались схватить ее, повалить ее, но она пробивалась сквозь них, к бурлящему небытию. Внезапно перед ней появилась огненная линия и что-то еще. Нечто большое и могущественное. Нечто, что пришло за ней, за ней лишь одной. Оно подняло руку…

…и я проснулся. Крича. Дергаясь, пытаясь помочь ей, спасти ее, но меня держали.

Нет. Держали только с одной стороны. Даже не удерживали, на самом деле. Просто кто-то держал меня за руку.

— Бобби. Все о'кей. Ты в больнице. Бобби, не брыкайся, а то швы разойдутся.

Я долго не мог сфокусировать взгляд. Часть меня все еще видела искрящуюся дыру в воздухе и огромный темный силуэт, выходящий, чтобы забрать Каз.

— Клэренс.

— Блин, — ответил он, едва улыбнувшись, но на его лице была тревога. — Похоже, даже, едва не умерев, ты так и не научился звать меня нормальным именем, так?

— Едва? — спросил я, падая на подушку или на что-то в форме подушки, но не имеющее ее нормальных свойств — мягкости и удобства. — Ты уверен?

Я не мог понять, что я вообще здесь делаю.

— Ты все еще держишь меня за руку?

— А тебя это нервирует?

— Нет, просто себя проверяю. Пытаюсь понять, что к чему.

«Что к чему» включало в себя стандартную больничную палату с закрытыми жалюзи окнами и стандартной обстановкой бежевого цвета.

— Почему я жив?

— Потому, что Бог тебя любит?

Я мгновенно устал и хотел спать дальше, провалиться в темноту, где, по крайней мере, мне может присниться Каз.

— Возможно. Возможно, это, скорее, проклятие, чем награда.

Я чувствовал себя останками рождественской индейки. Клянусь, я ощущал все те места, где кинжал ублюдка-неонациста задел кости, по пути к жизненно важным органам.

— Что с тем парнем, что меня зарезал?

— Мертв. Очень даже. Звали его Джеффри, или как-то так. Один из ребят «Черного Солнца».

— Ага. Я его узнал.

Снова накатила волна усталости.

— Какие новости? Сколько я был в отключке?

— Изрядно — почти неделю. Врачи тебя едва спасли. Моника и куча ребят пару раз тебя навещали, но ты был без сознания, утыканный трубками и скверно выглядящий. Пока что, волею Небес, все почти так же. Все так же шепчутся насчет сам-знаешь-кого. Очевидно, ее судили и приговорили, но, естественно, не собираются рассказывать о том, что с ней сделают.

— Дали бы ей золотой парашют. В буквальном смысле слова. Чтобы она с ним прыгнула, с высокой орбиты над Землей.

Я немного перелег. Было больно, но не слишком, я чувствовал, что мое тело уже начинает исцелять себя. Скоро я буду в норме, и в мире без Сэма и Каз, безо всякого смысла в нем. Долбаные Небеса. Они нашли лучший способ наказать меня. Просто оставить в живых, при своих глупостях, на вечные страдания.

Клэренс сжал мою руку и отпустил.

— Мне так грустно, Бобби. Насчет Сэма. Я тоже по нему тоскую, сам понимаешь. Очень сильно.

Я едва не сказал какой-нибудь колкости, но начальный импульс просто испарился.

— Понимаю, мальчик. Ты ему нравился, на самом деле, а для него это не было обычным делом.

— Сэм много времени со мной проводил, последние месяцы. Будто учил меня, на замену себе. Думаю, он… думаю, у него было предчувствие. Что что-то случится.

— Учил тебя, для чего? Повтори.

Мальчишка смущенно поглядел на меня.

— Он знал, что тебе нужен напарник. Тот, кто прикроет тебе спину.

Я долго глядел на него. Конечно, Сэм был прав. Иногда я ощущал себя полусдувшимся шариком, но иногда — воздушным змеем. Хорошо, когда рядом есть тот, кто знает, в какой момент надо прихватить нитку, чтобы меня не унесло.

— Посмотрим.

— Или, если ты решишь подбирать других кандидатов, я могу сказать Джи-Мэну.

— Иди на хрен. Я не настолько рад, оставшись в живых, так что не пытайся меня рассмешить. Похоже, у меня по телу шов на шве сидит. И я все еще хочу понять, почему я не труп. Только не говори, что Бог меня любит.

— Хорошо, не буду.

Клэренс улыбнулся и встал.

— Но тебе следовало бы, по крайней мере, оценить вероятность этого.

— Ты умер для меня, Гаррисон. Умер.

— А ты жив, Бобби, нравится это тебе или нет. Приду к тебе завтра в приемные часы.

Я почти дал ему дойти до двери, но кое-что вспомнил.

— Эй, Младший.

— Что?

— Просто хотел проверить. Самкиэль, правильно?

— Прости?

— Парень, который отправил тебя на учебу, архангел. Самкиэль, так его звали?

— Ага, — ответил он, внимательно поглядев на меня. — А почему ты вспомнил?

— Ничего особенного. Следующий раз принеси чего-нибудь выпить.

— Без вариантов, Би, — ответил он, тихо закрывая дверь, будто громкие звуки особенно неприятны недавним мертвецам. Поскольку я был мертвецом, по крайней мере, умер так, как умирают ангелы, в этом я был уверен. Но я снова здесь, и меня даже не перевоплотили в другое тело.

То, о чем я думал, когда на меня набросился парень с ножом, на пороге дома, снова вернулось ко мне, в том числе и мой последний разговор с Густибусом. Но я уже устал от бодрствования, устал от ненужной болтовни с Клэренсом, так что не успел погрузиться в мысли и снова уснул.

Я стоял посреди такой красоты, которая заставила бы дрогнуть самое черствое сердце, даже самые непокорные склонили бы головы, но даже посреди Елисейских Полей, видя сияющие башни Небесного Града, я почему-то чувствовал пустоту.

— Ангел Долориэль.

Громогласный голос наполнил зеленый мир раскатами эха, но эти слова слышал лишь я один.

— Тебя ждут на Небесах.

Я не удивился. Я не пришел бы сюда по своей воле, так что вполне ожидал, что меня вызовут. Можно было сделать все медленно, наслаждаясь славой Человечества За Порогом Смерти, зрелищем удовлетворенных душ в полях Господних, мелодичным звуком Незримого Хора, исцеляющим сердце, но я устал. Устал не телом, но душой, что намного сильнее. И позволил перенести себя прямиком к той судьбе, что ждала меня.

Оказался там, где не бывал никогда прежде. Судя по тому, откуда падал свет (или не падал — сложно объяснить), я был в Небесном Граде, но в той части, куда еще никогда не попадал. На мгновение подумал, не попал ли я в Эмпиреи, центр всего, запретный для рядовых, но, думаю, я не понял бы этого. С уверенностью могу лишь сказать, что это было место, которое ощущалось как внешнее и внутреннее одновременно, с тишиной и торжественностью крипты под собором и ощущением простора, как в палатке на склоне холма под ветром. Стены походили на некую ткань, легкую, как облако, и шевелящуюся на ветру, которого я не чувствовал. За исключением небольшого размера и небесного света, пронизывающего все, это можно было бы назвать полевой штаб-квартирой высокопоставленного генерала. И это дало мне намек на то, с кем я сейчас увижусь.

— Ангел Долориэль. Бог любит тебя.

Я увидел перед собой силуэт, одетый во свет. Ангел сидел, но непонятно, на чем, и, хотя я не мог разглядеть лица, лишь человеческий силуэт из света и облака, голос подтвердил мою догадку.

— Владыка Караэль. Вы меня звали?

— Подойди, сынок.

Спустя мгновение я был ближе к нему и тоже на чем-то сидел, но, учитывая, что я видел перед собой самого Ангела-Воителя, сложно было сказать, сидел ли я на троне, или на обычном раскладном стуле, как в полевом лагере. Или просто как-то повис в воздухе.

— Ты через многое прошел, так ведь?

— При всем уважении, да, Владыка.

— А теперь кто-то снова пытался убить тебя. Как удачно, что ему это не удалось. Эти смертные такие упрямые.

Караэль улыбнулся. Не знаю, как я это понял, поскольку у него действительно не было лица, которое бы я видел, но я ощутил, будто приоткрылась завеса и меня осветило солнце.

— Веришь ли, нет, Долориэль, но не все на Небесах желали схватить тебя, — сказал он. — Некоторые из нас восхищались твоим умом и твоим… как это назвать? Твоей целеустремленностью. А другие — безусловно, нет.

— Энаита одна из них, как я понимаю.

Солнце закрыло облако, или завеса снова опустилась.

— На самом деле, нам незачем говорить о ней. Никто не гордится тем, что она сделала и как далеко это зашло. Но тебя более никто не винит в этом.

— Не винит?

— Никак нет. Сынок, тебя даже вознаградят немного. Отныне ты восстановлен на службе, и с тебя сняты все обвинения. Но служба у тебя будет с неполной занятостью, столько, сколько нам потребуется, пока ты не станешь прежним источником хлопот, каким был. Мы позаботимся, чтобы отдел Сан-Джудаса соблюдал эту норму приема.

Он произнес все это с оттенком окончательности, щедрой и радостной, так, как Господь объяснял бы Адаму, что это направление будет называться «вверх», а это — «вниз».

— Благодарю, Владыка Караэль.

— Тебе незачем называть меня «владыка», сынок. Я не Всевышний. Я всего лишь один из Его верных слуг. Называй меня просто Караэлем.

— О'кей. Я могу задать несколько вопросов?

— Конечно.

Он широко развел светящиеся руки, с изяществом, которое ясно показывало, почему ангелов называют ангелами.

— Ты это заслужил.

— Что с моим судом?

— Все будет так, будто его никогда и не было. Мы объявили, что все это было лишь намеренной попыткой Энаиты сбить нас с толку и увести в сторону.

— Вау. Спасибо. Это огромное облегчение для меня. А что сама Энаита?

Караэль на мгновение помрачнел. Возможно, будь он человеком, то покачал бы головой, но печально, не гневно.

— Она будет наказана, можешь не беспокоиться.

— Да, но объяснила ли она, зачем она это сделала? Поскольку многое кажется просто бессмысленным.

— Например, что, сынок? — спросил Караэль, на мгновение замерев.

— Ну, не хочу тратить ваше время, Вла… Караэль. Понимаю, что дел у вас очень много. Теперь вы возглавляете работу с Землей, когда Энаита вышла из игры?

— Распределение обязанностей в Третьей Сфере намного сложнее, чем кажется, но, если ответить коротко, да.

Крохотный отблеск солнца.

— Думаю, теперь я твой босс. Но, безусловно, иерархия остается той же. Ты все так же будешь докладывать о работе…

— Темюэлю, — перебил я его. — Правильно?

— Правильно.

Ему не понравилось, что его перебили.

— Итак, если вопросов нет, Долориэль, я отправлю тебя обратно и займусь другими делами, которые ждут меня.

— Если есть еще мгновение, командир, я не рассказал о том, что не имело смысла, на мой взгляд. Знаете, все это было странно с самого начала. Когда души только начали пропадать. Те, которые, как мы потом выяснили, отправились в Каинос. Эдвард Уокер был самым первым, и я был там, сразу после того, как он покончил с собой, ожидая обвинителя от Ада, Трававоска.

— Трававоск. Тот, которого выпотрошил Элигор, из-за пера.

Так странно было сидеть рядом с могущественным ангелом, обсуждая тайны, из-за которых совсем недавно кого-то крошили на куски или отправляли в Ад. Или и то, и другое.

— Да, именно этого, командир. Странность была в том, что когда пропала первая душа, Трававоск и я были не единственными, с обеих сторон, кто там появился. Впечатление было такое, будто кто-то нажал кнопку пожарной тревоги. Почти сразу же, как мы обнаружили пропажу души, там стало полно ангелов и демонов.

Воздух и свет слегка заколебались.

— Гм. Интересное наблюдение. Зачем бы это Энаите? Зачем рисковать всем планом, так быстро начиная расследование и привлекая столько свидетелей?

— Именно.

— Я могу предположить, что это сделал Элигор, — сказал Караэль, немного подумав. — То, что он заключил с ней сделку, не означает, что он не стал бы пытаться усложнить ей дело. В конце концов, он является Великим Герцогом Ада.

— Правильное замечание, командир. И это приводит к следующему вопросу. Я много думал о том, как должно было действовать это соглашение, перо Энаиты за рог Элигора, как Энаита его прятала и что она хотела сделать.

— Чтобы ей поклонялись, если сказать максимально просто, — неодобрительно сказал Караэль. — Она так и не оставила свое прошлое. Не смогла искренне принять Божественный Замысел.

— Точно. Но есть вопрос, на который я так и не смог ответить. А что насчет Элигора? Что он получал со всего этого?

— Что ты имеешь в виду?

— Это же так просто, Вла… Караэль. Командир. Могущественный ангел и могущественный демон заключили сделку, приложили много сил, чтобы сохранить ее в тайне. Например, Энаита отправила Уолтера Сандерса в Ад, подняла из мертвых серийного убийцу — мертвого в двух смыслах — и послала за мной, только чтобы скрыть то, что она сделала.

— И что же ты знаешь об ангелах в Аду, Долориэль?

Облако превратилось в грозовую тучу. Я бы сглотнул, будь я на Земле.

— Думаю, вам известно, командир. Думаю, вы знаете, где я побывал, как и многое, что я сделал. У Энаиты нет причин молчать об этом, теперь, когда она во власти Небес. Я также рассказал об этом Патиэль-Са, Ангелу Утешения, рассказал все, когда был под арестом.

Долгое молчание, настоящее молчание, будто мы оказались в открытом космосе, поскольку исчезли все окружающие звуки.

— Предположим, что ты прав, — сказал Ангел-Воитель. — Что я знаю о том, что ты делал, больше, чем официально признано, Долориэль. Но, тем не менее, все так же желаю, чтобы ты вернулся к своей обычной работе, и даже даю кое-какие льготы.

У меня было четкое ощущение болтающейся передо мной роскошной приманки, но я был не в настроении.

— Вас понял. И с радостью займусь этим, как только мы закончим наш разговор обо всем этом.

— Ты действительно очень целеустремленный парень, — сказал Караэль.

— Все так мне говорят.

Я сделал воображаемый глубокий вдох, как перед тем, как глубоко нырнуть.

— О'кей, тогда давайте оставим вопрос о том, что с этого было Великому Герцогу Элигору, хотя я думаю, что это тоже достаточно важно. Помогите мне с последним вопросом. Вы же знаете о моем нынешнем партнере, Клэренсе?

— Клэренсе?

— Прошу прощения, шутка для своих. Харахелиэль. Земное имя — Гаррисон Элай. Сначала ему поручили следить за адвокатом Сэммариэлем, потом он решил, что Сэм просто попал под раздачу, и, типа… решил попытать счастья со мной. Он был среди тех, кого вы забрали во время вылета в Каинос, но его вернули обратно на Землю, вроде того, что вы предлагаете мне, если я перестану задавать вопросы.

— А, этот Клэренс.

— Точно. Ну, очевидно, вместо того, чтобы пройти нормальную учебку, как Сэм и я, когда мы пошли служить в Отряд ответного удара, когда Клэренса готовили к выполнению секретного задания большого начальства, его послали в другое место. Такое, о котором я никогда не слышал. Учили обращаться с оружием, и все такое.

— Да? И что? Это же был план Энаиты, сынок.

Он действительно говорил, как армейский офицер. От одного звука его голоса хотелось встать и отдать честь.

— Она хотела иметь информатора, который бы следил за Волхвами и был ей подконтролен, чтобы ей не беспокоиться — или, если все пойдет плохо, у нее было оправдание, что она уже начала расследовать дело. Но я ей никогда не доверял.

— Это звучит абсолютно правильно, командир. Совершенно логично. Проблема лишь в том, что это не так.

Очень долгая пауза.

— Что?

— Вы меня слышали. Это не так. Вы хотите знать, что тут на самом деле? Подготовку Клэренса, этот маленький шпионский лагерь Энаиты, типа подпольного отряда «ООУ», не подотчетного Небесной Иерархии, организовал архангел Самкиэль. Как я выяснил, Самкиэль — один из давних Ваших союзников. Так зачем бы ему делать это для Энаиты? Если только вы его не попросили.

— Сынок, это становится опасно близким к…

— Мы оба прекрасно знаем, к чему это опасно близко, Караэль. Командир. Вы можете заставить меня молчать тысячью и одним способом. Но, раз уж мы здесь, сначала выслушайте меня.

Да, я понимал, что веду себя глупо и безрассудно — я не настолько глуп, — но уже не мог остановиться. Слишком долго я ждал, пока все это сложится воедино.

— Понимаете, единственная схема, в которой все становится логично, — та, в которой Энаита действовала не одна. С самого начала. Кто-то еще должен был в точности знать, когда и где произойдет первая пропажа души, поскольку лишь участвующие в этом могли бы так быстро поднять тревогу, чтобы вокруг дома Эдварда Уокера собралась целая толпа ангелов и демонов.

— Элигор…

— Не имел реальных причин пакостить Энаите, поскольку ее план больше вредил Небесам, чем Аду. Это не означает, что такое невозможно, но делает такую возможность не слишком логичной.

— Но почему же какой-то ее… партнер решил начать «пакостить», как ты красноречиво выразился, сынок?

— Я не уверен. Предупреждение? Или просто затем, чтобы некоторые вещи побыстрее стали достоянием гласности — страховка, для того, чтобы использовать это потом? Возможно, мы никогда не узнаем этого.

Повисла тяжелая тишина.

— И?..

— И это дело с Самкиэлем. Зачем бы вам одобрять подобное сотрудничество с Энаитой, если вы сами ей не помогали — или не делали вид, что помогаете? Поскольку, если бы она хотела иметь возможность заявить, что она уже начала расследование, в случае, если дела пошли бы плохо, ее партнер тоже хотел бы этого. Что может быть лучше, чем возможность сказать: «Я направил ее к моему старому товарищу Самкиэлю именно для того, чтобы следить за тем, что она делает. Если бы я знал, что она виновна в преступлениях против Небес, конечно же, я предпринял бы экстренные меры, ля-ля-ля».

Голос Караэля стал настолько ровным, что на него можно было бы поставить полный стакан, не пролив ни капли.

— Ты знаешь, сынок, что это ничем не доказуемо. Просто рассуждения.

— Безусловно, командир, все это лишь рассуждения. Обычные для меня.

Я попытался сказать это увереннее, чем чувствовал себя на самом деле, но сложно быть отважным, когда понимаешь, что тот, кого ты обвиняешь в серьезных преступлениях, способен погасить тебя с той же легкостью, что свечку на торте.

— Но это приводит к более серьезным вопросам. Чего же хотел Элигор? Зачем Всаднику рисковать своим статусом в Аду, давая своим врагам возможность уничтожить его, если они докажут его сделку с Энаитой? Которая, как мы теперь знаем, была несколько неуравновешенна, не настолько осторожна, как следовало бы, склонна уничтожать союзников и не слишком популярна на Небесах.

— Говори.

— Затем, что он, на самом деле, не хотел заключать сделку с Энаитой — он хотел выйти на связь с кем-то еще. Тем, с кем мог бы заключить долговременный союз. Тем, кто не станет совершать таких ошибок, какие делала Энаита, и кто наверняка станет еще влиятельнее после того, как Энаита уйдет со сцены. С таким, как вы, Владыка Караэль.

Повисла тишина, столь величественная, что у меня было достаточно времени подумать, как это — быть полностью стертым из бытия.

— Следовательно, ты допускаешь, что я с самого начала был замешан в том безумии, которое затеяла Энаита? — наконец спросил Караэль. — Что она считала меня своим партнером, а на самом деле я управлял всем из-за кулис, а в нужный момент отправил ее на виселицу?

— Если коротко, командир, — аминь.

— Тогда теперь твоя очередь отвечать на вопросы, Долориэль. Если все это правда, почему я и тебя не уничтожил? Почему я оставил болтаться такой хвостик?

Манера доброго старины-сержанта, которую я всегда видел у Караэля, исчезла. Он говорил коротко и точно, спокойный, будто глубокий пруд, но я видел, как в его сиянии зреют темные грозовые тучи.

— Если коротко, почему ты еще существуешь?

— Это одно из того, чего я не знаю, — признался я. — Не думаю, что уничтожать свидетелей в вашем стиле, но и не думаю, что это основная причина. Возможно, это связано с тем, что сказала Энаита, что она знала меня, когда я еще жил, но, может, это и не так, или, если и так, то не относится к картине в целом.

Запас уловок и откровений у меня закончился. Я вдруг понял, что следующие слова могут стать моими последними словами.

— Могу лишь предположить, командир, что по какой-то причине вы решили, что я могу вам когда-нибудь понадобиться.

Клубы тьмы сгустились, и на мгновение я увидел перед собой уже не свет, будто Небеса разверзлись и на меня глядела бездна, полная абсолютного небытия. А затем, в мгновение ока, она рассеялась, и я снова увидел туманный светящийся силуэт Караэля.

— Интересная догадка, Долориэль. Ты никогда не узнаешь, правильна ли она — на самом деле, ты никогда не узнаешь, правильно ли все это, но совершенно точно узнаешь, когда мне действительно от тебя что-то потребуется. Скажу тебе сейчас одно, и лишь одно. У меня есть стремления. Стремления, которые ты даже и не начал понимать.

Я не сдержался.

— Но зачем вам вообще что-то менять? Это же Небеса, так? Небеса совершенны.

Караэль выдавил из себя свет, который означал улыбку. Честно говоря, не могу сказать, была она удивленная или злобная. Он перестал играть в простого и грубого командира и стал чем-то куда более далеким и непонятным.

— У всех нас есть выбор, Адвокат Долориэль, будь мы ангелы или смертные. Мы идем собственным путем, делая выбор сами. А поскольку мы разные, становится понятно, что одни из нас делают выбор лучше, чем другие. Те, кто принимает наилучшие решения, должны иметь возможность делать выбор, ради всеобщего блага. Ты понимаешь?

Я не мог понять, слышу ли я простую истину, без прикрас, или оправдание очередного фашистского переворота. Я уже был опасно близок к тому, чтобы указать на это, но не было сомнений в том, что Караэль отличается от Энаиты, и я действительно понятия не имел, что он планирует. Может, он и прав. Определенно, Всевышний вряд ли был рад тому, как шли дела в последнее время. Так что на этот раз я промолчал.

Похоже, он был доволен моим молчанием.

— Именно. Что же до того, что ты будешь полезен… ну, лучше бы тебе надеяться на это, Долориэль. Если даже забыть весь нынешний разговор о заговорах, ты ангел, который был на последний удар великого Паслогиона от полнейшего уничтожения. Я бы тебе посоветовал впредь делать то, что тебе скажут. По крайней мере, когда это говорю тебе я.

И, как всегда, Небеса внезапно исчезли, и я снова был на больничной койке, с болью, швами, но — что важно — живой и при своей бессмертной душе, какой бы потрепанной она ни казалась.

ГЛАВА 49

ВОКЗАЛ

Я заметил его за квартал, на углу Бродвея и Спринг. Рождественская толпа покупателей обтекала его, будто высокий и острый камень посреди стремнины. Конечно же, в длинном пальто и диккенсовском цилиндре его трудно было не заметить. Мой бледный друг танцевал смешной тустеп, шарф развевался на ветру. Все возвращалось в норму.

— Мистер Доллар Боб! — сказал он, заметив меня. Коснулся края шляпы. — Какая радость вас видеть! Как здорово видеть вас целиком, все части тела, и все такое.

— Ага, Фокси, и тебя тем же концом.

Части моего тела были целы и на месте, действительно, вот только коленки еще немного дрожали после вчерашнего разговора Наверху.

— Как бизнес?

Он сделал па из самбы, прижав ладонь к животу — шаг, шаг, разворот, остановка.

— Теперь очень хорошо. Немного беспокоился. Фокси-Фокси не занимается амуницией. Не продает штуки, делающие бум-бум, как ваш другой друг, мистер Орбан. Война вредит бизнесу.

Он улыбнулся ослепительно-белыми зубами, соперничающими в белизне только с его кожей.

— Но теперь — нет войне! Всеобщее счастье, всеобщая радость. И теперь Мистер Фокс рад, рад!

— Война? Ты говоришь о Небесах?

— Конечно! Когда народ Сверху или Снизу начинает большую драку, такие мелкие мыши, как мы, прячутся в траве.

Он рассмеялся. Он действительно чувствовал облегчение, судя по голосу.

Хотел бы я чувствовать то же самое, но холодный серый день полностью соответствовал моему настроению. Я пережил беседу с глазу на глаз с Караэлем, но был уверен, что лишь потому, что я не представлял для него никакой угрозы. На самом деле, я вообще не имел никакого отношения к делу. Я побывал в Аду, буквально, потерял все, что мне дорого, лишь затем, чтобы получить ответы на вопросы, но реальным ответом был один, простой. «Познакомься, новый босс, такой же, как прежний». Я даже не получил последнего утешения упертого идеалиста, героической смерти. Расхаживал живой только потому, что не знал, как сделать что-то еще. А еще потому, что мне время от времени приходилось выходить из квартиры, чтобы купить выпивки.

— Ага, ну, я рад за тебя, — сказал я. — Хороших тебе праздников.

— Погодите, мистер Доллар Би. У меня для вас сообщение.

— Сообщение?

— Друг вас ждет на площади. Может, захотите подойти.

Я подумал о паре возможных кандидатов, и ни один мне не понравился.

— Рад слышать, что мои враги теперь решили вежливо подождать прежде, чем убивать меня, а не толкаются и спорят за место в очереди.

Одна мысль об этом наполнила меня унынием. Одно дело — пребывать в алкогольной коме, и совсем другое — если меня прибьют, как последнюю мразь, посреди Района Пионеров, пред лицом Бога и всех остальных. Я быстро огляделся, ища, не прячется ли где поблизости Нацист Пумба, горя желанием отомстить за своего любимого Тимона.

— У вас уникальное чувство юмора, Бобби, Человек-Деньги, — сказал мой танцующий друг. — Общеизвестное. Так весело! Я бездыханно жду возможности снова заняться бизнесом с вами.

— Надеюсь, не слишком бездыханно, — ответил я, но, обернувшись, увидел, что его нигде нет, будто белой лисы на снегу.

Осторожно пошел на Бигер-Сквер, глядя по сторонам и с рукой в кармане. Скамейка выглядела такой холодной и обдуваемой ветром, что мне стало почти жалко того, кто на ней сидел. Я бы и пожалел, но не в этот раз, поскольку эту небольшую сутулую фигуру я уже видел раньше.

Медленно пошел к ней через площадь. К «ней», поскольку Темюэль опять воплотился в женское тело старой латиноамериканки. Перед ней стояла потрепанная сумка для покупок, готовая в любой момент упасть и улететь под порывом ветра. Я глядел, не очень-то желая садиться.

— Что ж, доброго Рождества. Почти что, — сказал я. — Что такое неделя для бессмертного?

— Ты все злишься.

— Вау, какая догадливость.

— Пожалуйста, присядь.

Я уже не сжимал рукой рукоять пистолета, но и не чувствовал в себе особенно дружественного настроя.

— Нет, благодарю. Значит, ты все это время работал на Караэля?

Темюэль покачал головой. Из-за тела, в которое он воплотился, феллиниевской Крестьянской Женщины Тип А, я был вполне готов увидеть знак против сглаза.

— Не могу рассказывать об этом — ни о чем. Я же тебе сказал, все было сложно. Оно и осталось сложно.

— Знаешь, слышать это уже не так интересно, как первые пару десятков раз.

Он достал из сумки термос и отвернул крышку.

— Уверен, что так. Но что бы ты сам сказал, если бы кто-то задавал тебе такие вопросы?

— Что ты имеешь в виду?

Он ответил не сразу, сначала налив себе чего-то, от чего шел пар.

— Кофе?

Я взял крышку-стакан, понюхал, отпил. Странное и сладкое.

— Что это такое?

— Орчата. Южноамериканская, кажется. Обычно ее пьют холодной, но я предпочитаю добавлять в кофе.

Обычно я бежал со всех ног от всякого сладкого и сдобренного молоком кофе, но сырое и холодное время года уже пронизало меня насквозь, до костей. Я отпил еще.

— Неплохо.

— Ты не ответил, Бобби. Что бы ты сказал, если бы я стал задавать тебе такие же вопросы?

— Какие вопросы?

— Абсолютно очевидные. Зачем ты рисковал жизнью и душой ради твоего друга Сэма? Зачем ты отправился в Ад? Зачем ты заключил соглашение с одним из самых могущественных из ныне существующих демонов и попытался сам низвергнуть высокопоставленного ангела?

— Я не знаю. Потому, что я не видел более простого способа. Потому, что расклад был против меня, и у меня не было выбора. Это не было осмысленным планом, просто все так получилось.

— Одним словом — все сложно.

Темюэль протянул руку за стаканом, и я с удивлением понял, что уже все выпил. Он навернул стакан обратно на термос.

И до меня дошло.

— Ты работал на Караэля с самого начала, так?

— Все не так просто, Бобби.

— Это твое оправдание? Как и я, ты просто сделал все, что смог. Ты это хотел сказать?

— Я ничего не хотел сказать, — ответил он, вставая. — Я хотел тебе кое-что дать.

На этот раз он достал из потрепанной сумки конверт и положил мне в руку.

— Сказать могу лишь одно. Наверное, ты заметил, что я пару раз превышал полномочия, скрывая информацию от… моего начальства.

Он устало улыбнулся мне, именно такой улыбкой, какую я ожидал бы увидеть на лице пожилой женщины, работающей с утра до вечера и не получающей за это особой благодарности.

— Но это было не для того, чтобы защитить тебя. Это за пределами моих возможностей.

Я тоже встал.

— И что это значит?

— Я не могу защитить тебя от главных игроков — силы не те. Если они захотят причинить тебе вред, они это сделают. Нет, я пытался защитить твою личную жизнь. Иногда всем нам хочется немного своего, личного.

Он кивнул, а затем развернулся и пошел, ссутулившись так, будто потрепанная бумажная сумка весила полсотни килограммов.

— Какого хрена это значит?! — крикнул я, но Темюэль просто поднял маленькую руку и махнул ею, растворяясь в пятничной толпе рабочих, спешащих к машинам, домой, к своей жизни. Настоящей жизни — той, которой у меня не было.

Какого хрена он нес? Как он защищал мою личную жизнь? Он отдал меня нашим сотрудникам с легкостью, с какой щенка отдают на опыты. Ага, машину мне дал — долбаную уродливую машину в придачу, — но моя личная жизнь? Об этой машине все знали. Черт, половина Небес за мной начинала следить, как только я в нее садился. Так что же он скрывал от них?

И только теперь я понял, что сжимаю в руке слегка засаленный конверт, который он мне дал. Открыть его оказалось непросто, пальцы замерзли, но, открыв, я увидел там простой листок бумаги. Текст был напечатан, подписи не было, но я знал, от кого это.

Твое первое задание. Вокзал Сан-Джудас, 18.15, одиннадцатый путь.

Значит, мой новый босс — который, как я был уверен, и босс Темюэля, уже давно — уже нашел мне дело. Я мог бы разозлиться на то, что мне приказывают, как наемному шоферу, и я разозлился немного, но последние несколько дней у меня хорошо получалось плевать на все. Сегодняшним вечером я планировал нажраться и смотреть телевизор с выключенным звуком. Может, Караэлю потребовалось кого-то встретить. Может, поэтому Небеса оставили мне такси.

Ура — новая работа! Интересно, а о чаевых надо будет отчитываться?

Конечно, я это сделаю. Если занятие окажется слишком унылым, я всегда могу броситься под колеса междугородного экспресса на Сан-Франциско, немножко повеселив себя к выходным.

Странно, что в письме не написали, кого встречать, но, как я думал, это будет сам Караэль, в одном из своих нечастых визитов на Землю. Может, он собирается дать мне персональный инструктаж по какой-нибудь грязной работе, которую он для меня приготовил. Что ж, поглядим, но Караэлю предстоит узнать, что он не настолько хорошо держит меня на поводке, как думает. Знаете ли, я потерял практически все, так что чего мне было бояться? Уничтожения? Не смешите. В тот момент вечная тьма и молчание казались мне самой чудесной и успокаивающей вещью в мире. Конечно, Ад — куда более реальная угроза, но даже он теперь не ужасал меня так, как прежде. Пытки уже не выглядели чем-то необычным. Всего лишь боль, будь она на мгновение или навечно. Я научился справляться с болью.

Поскольку я искал взглядом рослый солдатский силуэт, такое тело, какое наверняка выбрал бы себе Караэль для пребывания на Земле, то не заметил куда более миниатюрного пассажира, хотя большинство прибывших уже прошли мимо меня, таща багаж и сосредоточенно разговаривая по мобильным. А потом голос дежурного, объявлявшего по громкой связи отправляющиеся поезда, вдруг превратился в бессмысленные звуки, когда небольшая худощавая женщина сняла шерстяную шапочку, и на ее плечи упали прямые бело-золотые волосы, будто отблеск солнечного света на снегу.

Наверное, я побежал бы к ней в то же мгновение, схватил, пока она снова не исчезла навсегда, но у меня было ощущение сна — странное, когда ты не можешь заставить тело делать то, что хочешь. На самом деле, я просто не верил своим глазам. Но она стояла там, настоящая, одетая в какую-то ужасную комбинацию из роскошной юбки и пальто, будто молодая леди из элитного университета, входящего в «Айви Лиг», в свой первый визит в Париж в 30-х годах двадцатого века. Я мог лишь стоять и глядеть на нее, а мое сердце переворачивалось в груди.

Затем мозг наконец нащупал рычаги управления, и я снова смог двигаться. Я побежал к ней, схватил ее за руку и крутанул. Ее глаза расширились, мгновение в них был страх, но потом она ахнула, узнав меня. И мы сжали друг друга в объятиях, до боли. Целовались, целовались и целовались.

Если вам когда-нибудь так случалось воссоединяться с любимыми, вы знаете это ощущение счастья и беспомощности. Вы не можете ничего сказать, поскольку слова кажутся бессмысленными. Вы не можете сделать того, что хотите, поскольку есть законы, приличия, полиция нагрянет, а еще вы появитесь на дюжине видео, которые выложат в Интернет. Поэтому вся энергия, удивление и желание вылились лишь в поцелуи. Мы прижались друг к другу губами так сильно, что дышали одним дыханием. Каз плакала, просто плакала, ее лицо покрывала вода с солью, а не снежные хлопья, как в последний раз, когда я ее видел. Я наверное, тоже немного поплакал. Обычно я не склонен хныкать, но я живу в человеческом теле, не забывайте. Я не каменный.

Наконец я ослабил объятия, а затем, держа ее губу руками, до последней секунды нежности, закончил поцелуй. Пристально поглядел на нее, уже не сомневаясь. Даже в Аду не сделают такой реальной, такой настоящей имитации.

— Это правда ты, да? Правда ты, на этот раз.

Ее глаза просияли.

— Могу тебя треснуть для большей правдоподобности.

Я, наверное, рассмеялся. А может, снова расплакался.

— У меня слов нет, малыш… — сказал я, когда обрел дар речи. — Но давай…

— О Боже, да! — крикнула она. — Отвези меня куда-нибудь. Плевать, в любое убожество. Хоть в твою квартиру. Просто отвези меня и трахай, пока я в обморок не грохнусь.

Сексуальное желание встряхнуло меня, словно терьер крысу. Я секунду боролся с собой, пытаясь связать слова.

— На самом деле, у меня есть идеальное место.

— Тогда поехали. Быстро! У меня только выходные, потом придется вернуться.

— Вернуться?

— В Каинос. Ангел сказал мне, что я должна вернуться ночью в воскресенье. Так что хватит тратить время на болтовню, Бобби!

Я повел ее через вокзал и на стоянку, наши шаги эхом отдавались от высокого потолка, вместе с сотнями других. На мгновение мы стали двумя простыми людьми — людьми, которые могут делать то, что пожелают, по крайней мере, ненадолго.

— Воскресенье, говоришь?

Я тонул в счастье, даже понимая, в какую идеальную ловушку я угодил. Надо было догадаться, что Караэль слишком умен, чтобы делать такие же ошибки, как Энаита. Он получил надо мной власть, которой не добиться за счет страха. Он решил использовать Каз, чтобы держать меня на поводке.

Но в тот момент меня это не волновало. Не. Волновало. Если я и стал псом Небес, сейчас я был самым счастливым псом на Земле, по крайней мере, на ближайшие сорок восемь часов. Закинув руку на плечи Каз, я притянул ее к себе и вдохнул запах ее шеи, поцеловал ее туда, облизывая, вдыхая, покусывая, пока она не начала извиваться.

— Это идеальное место, — сказал я. — Тебе понравится.

— Уверена… да.

Она заставила себя сосредоточиться на том, чтобы переставлять ноги.

— Мне туда друг помог устроиться, несмотря на все дерьмо.

Я понял, что действительно могу сказать это всерьез.

— Была куча дерьма, как выяснилось, но и друзей у меня хватало.

Она меня не слушала.

— Где твоя машина? Эта? О, Бобби, нет же!

— Без комментариев, — сказал я с тихим достоинством, вроде бы. — Она ездит. Она довезет нас туда, куда нам надо.

Она повернулась ко мне, мило пряча ухмылку, которая уже начала расплываться у нее на лице.

— Нет, правда, классная, Бобби — такая желтая! Но куда мы едем?

— Говорю тебе, идеальное место. Мой друг помог мне его найти и держать в тайне, и я только что выяснил, почему, так что у меня есть место, где я буду с тобой и где ни Небеса, ни Ад нас не потревожат.

Я ухмыльнулся.

— Не беспокойся, обстановка тебе понравится. На самом деле, это твоя квартира.

ЭПИЛОГ

Да, я понимаю, вы любите подробности, но на этот раз их не получите. В смысле, ладно вам, неужели у вас нет воображения? Скажу только вот что. Мы едва удержались, чтобы не раздеться до того, как войти в квартиру, и даже не дошли до спальни (это случилось только ранним утром субботы). Мы сломали диван, опрокинули кофейный столик, сорвали пару очень красивых шелковых занавесей, и это было только начало.

Позже мы лежали на ковре, обнаженные и блестящие от пота. Мне в ребра упиралась подставка опрокинутой настольной лампы, что было слегка неудобно, но у меня не было сил пошевелиться. А еще я уткнулся лицом в шею Каз, за ухом, ощущая щекой ее пульс, который наконец-то начал замедляться до нормального.

Не в обиду Всевышнему, но это мой идеал Небес.

— Что будем делать? — спросил я, когда смог перестать вдыхать аромат разгоряченной Каз достаточно, чтобы говорить. — Что будем делать, когда наступит вечер воскресенья?

— Будем делать то, что нам сказали, — ответила она. — Ты посадишь меня на поезд, и я волшебным образом вернусь в Каинос. Потому, что потом мы будем делать это снова. И снова. И снова…

— Но я не хочу тебя отпускать. Я хочу, чтобы ты жила со мной, здесь, а не возвращалась в холодное, пустынное и безлюдное место. Я не хочу снова упустить тебя.

Она долго молчала, но это не было мрачным молчанием, которое я так много раз был вынужден терпеть в прошлом, молчание безнадежности.

— На самом деле, мне там начинает нравиться, — сказала она. — Очень красиво. И люди есть. Все пилигримы выжили — благодаря тебе, Сэму и Харахелиэлю.

— Как ты смеешь называть мальчишку его полным именем. Он и от меня этого ждет.

Я потер щеку о ее шею.

— Тебе действительно там понравилось?

— Там спокойно. Бобби, после сотен лет в Аду это просто счастье. Погода настоящая, она меняется. Меняется! Один день солнце светит, другой — дождь идет, и вода настоящая. Чистая вода!

— Ага, понял. Я попал под пару ливней в Аду. Аттракцион в парке отдыха по сюжету «Мести Монтесумы».

— Но не только это. Люди, которые там живут, имеют цель в жизни. Они восстанавливают все, а когда они закончат это, то пойдут дальше. Создадут нечто новое. Новое, никем еще не виданное. Когда я там, я становлюсь частью этого.

Интересно, что же сделали пилигримы с Каз, подумал я. Они не могут знать, что она была демоном, или могут?

— Значит, Караэль просто… позволил этому случиться? Не вмешивался?

Я рассказал ей о том, что узнал недавно, когда мы, в какой-то момент, шатаясь, ходили на кухню, чтобы найти воды и еды.

— Я не знаю. Пока что, да.

— Ха. Слыша, как ты говоришь об этом, я почти уже хочу отправиться с тобой туда.

Мысль о том, что она в воскресенье отправится туда без меня, заставила меня обнять ее еще крепче.

Она рассмеялась.

— Я не думаю, что тебе подойдет это место, Бобби. Ни одного темного переулка или дешевого кабака на всю планету.

— Эй, мне не только это в жизни надо!

— Шучу.

Она протянула руку и погладила меня, показывая, что ей жаль. А потом крепко сжала меня. Ей было очень, очень жаль.

— Я была бы рада быть с тобой где угодно, возлюбленный мой ангел.

— Все равно он не позволит.

Я прижал ее к себе, поражаясь, насколько же мы подходим друг другу, будто два кусочка головоломки, вышедшие из-под резца единым целым, но потом разделенные на многие годы.

— Караэль не кажется мне парнем того сорта, который мыслит категориями сентиментальности или даже веселья. Он намеренно держит меня под рукой.

— Знаю. Это меня и пугает.

— Почему?

— Потому… ой, давай не будем говорить об этом. Сделаем вид, что у нас есть только это время, эти выходные, и не будем терять ни секунды.

У меня похолодело внутри, и я немного приподнялся, отрываясь от нее.

— Ты хочешь мне что-то сказать?

Она с тревогой поглядела на меня, и на мгновение мне показалось, что я увидел в ее глазах прежний ужас, но ее глаза расширились, когда она поняла мои чувства. Улыбнулась, и я понял, что все нормально.

— О, нет, Бобби, я ничего не имела в виду! Мы будем делать то, что нам скажут, и будем видеться снова и снова. Я просто не хочу тратить много времени на разговоры. Есть способы общения получше.

Я увидел, к чему она клонит, вернее, почувствовал.

— О'кей, ты права. Нельзя заниматься этим через низзика.

Она действительно была права. У нас были дела поважнее, чем беспокоиться о том, чего от нас хочет наше начальство или что будет дальше. Только дурак идет в Рай, затаив обиду и выискивая уродство среди красоты. Я долго был таким дураком, но теперь я заслужил небольшой отдых. Как каникулы, или…

— Это праздник, — сказал я, поворачивая ее к себе, чтобы снова насладиться ее нагим совершенством. Поцеловал в прохладные мягкие губы. — Слово «праздник» раньше означало в английском «святой день».

Моя женщина-демон потянулась ко мне.

— Ты точно слишком много болтаешь, Крылатый. Думаю, пора снова на время перестать болтать.

И снова она была права, а я был прав, послушав ее. На самом деле, хотя бы в эти краткие, ускользающие мгновения в мире все было правильно.

Такое случается не слишком часто, конечно же, и те, кому ведома Бесконечность, говорили мне, что это никогда не длится долго. Нам надо хватать это, пока оно есть, и держать так долго, как только можно, поскольку это единственное добро, в котором мы можем быть уверены.

Все, чем мы являемся, и все, что мы делаем, рождается ли оно из наших тел из плоти и крови, или исходит из наших мятущихся душ, всего лишь акт веры.

Примечания

1

Вымышленная женщина, персонаж рекламы продукции «Дженерал Миллз». (Прим. перев.)

Content

Тэд Уильямс
ПРОСПАТЬ СУДНЫЙ ДЕНЬ

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1 ПРОСТО АНГЕЛ

ГЛАВА 2 СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ, НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

ГЛАВА 3 ЛОСЬОН «АРХАНГЕЛЬСКИЙ»

ГЛАВА 4 СТАНОВИТСЯ ЖАРКО

ГЛАВА 5 ЗАТРАВЛЕННЫЙ

ГЛАВА 6 «ЧЕРНОЕ СОЛНЦЕ»

ГЛАВА 7 КРАЙ СВЕТА

ГЛАВА 8 ВЫВИХ МОЗГА

ГЛАВА 9 БУДДИЙСКО-ДРУИДИЧЕСКОЕ РОЖДЕСТВО

ГЛАВА 10 ЧЕТЫРЕ ЛАПКИ, ВХОД ВОСПРЕЩЕН

ГЛАВА 11 ЧАЙ С СЮРИКЕНАМИ

ГЛАВА 12 ШАБА ПЛАВЛЕНАЯ ИЩЕТ ДРУЖКА ПЛАВЛЕНОГО

ГЛАВА 13 ВЕЛИЧАЙШИЙ ОРАТОР

ГЛАВА 14 ЧУЖИЕ ПРОБЛЕМЫ

ГЛАВА 15 АМЕРИКАНСКОЕ ВЕСЕЛЬЕ

ГЛАВА 16 ПУСТЬ КРОВОТОЧИТ

ГЛАВА 17 Т-С-С-С

ГЛАВА 18 ЗАВОДИМ ДРУЗЕЙ, СЖИГАЕМ ЛЮДЕЙ

ГЛАВА 19 НАСМЕШКА КАРМЫ

ГЛАВА 20 ЛЬВИЦА

ГЛАВА 21 ПРОБЛЕМЫ С МАШИНОЙ

ГЛАВА 22 БАЛОВЕНЬ СУДЬБЫ

ГЛАВА 23 ТЕНЬ ВО СВЕТЕ

ГЛАВА 24 ТРЕВОГИ СВИНЬИ-ОБОРОТНЯ

ГЛАВА 25 СЛИВКИ ОБЩЕСТВА

ГЛАВА 26 СОВРЕМЕННАЯ МОЛОДЕЖЬ

ГЛАВА 27 НОВАЯ СМЕРТЕЛЬНАЯ УГРОЗА

ГЛАВА 28 ЧТО ПРОИСХОДИТ В ОКЕАНИИ?

ГЛАВА 29 ИМПРОВИЗАЦИЯ

ГЛАВА 30 СМЕРТЬ ОТ ФАРФОРА

ГЛАВА 31 ОБОРВАНЦЫ

ГЛАВА 32 ПРЕКРАСНАЯ ПЕЧАЛЬНАЯ МУЗЫКА

ГЛАВА 33 КРОЛИЧЬЯ НОРА

ГЛАВА 34 ГЛУБОКО ВНУТРИ

ГЛАВА 35 ПРИКАЗ МОЛЧАТЬ

ГЛАВА 36 БОББИ СНОВА ВЫИГРЫВАЕТ

ГЛАВА 37 УБОРКА В ДОМЕ

ГЛАВА 38 СЕАНС

ГЛАВА 39 НАРВАЛЫ И БЛИНЧИКИ С МЯСОМ

ГЛАВА 40 ХОРОШО ЗНАКОМОЕ ЗЛО

ГЛАВА 41 ПРЯМО И ДО УТРА

ГЛАВА 42 ГНЕВ

ГЛАВА 43 ЕЩЕ ОДНА ЧУДНАЯ ЕРУНДА

ГЛАВА 44 БЕЛОЕ НА ЧЕРНОМ

ГЛАВА 45 КАК ЗАКОНЧИЛСЯ МИР

ГЛАВА 46 БЛАГОСЛОВЕНИЕ БОББИ

ГЛАВА 47 ОСТРЫЕ ВОПРОСЫ

ГЛАВА 48 СПУСТЯ ОДИН УДАР

ГЛАВА 49 ВОКЗАЛ

ЭПИЛОГ

Примечания