Никонов Василий Григорьевич

Сабля Лазо

Василий Никонов

Сабля Лазо

Повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

МЕЖГОРЬЕ

День и ночь пылят войска по дорогам. С утра до вечера плывут по степи шлемы и папахи, чубы и малахаи. Треплет ветер драные рубахи мужиков, зеленые френчи офицеров, косматые бурки залетных кавказцев. Жаркое солнце красит в кирпичный цвет сонные лица конников, выгоняет черноту из густых мужицких бород.

С севера на юг и с юга на север, от границ монгольских и обратно скачут усталые полки и сотни; мерно качаются в скрипучих седлах красные и белые, русские и буряты, эвенки и баргуты; по четыре в ряд едут казаки с винтовками и шашками, пиками и знаменами, с песнями и гармонями, с крестами и со звездами, с правдами и неправдами.

За строевыми частями катятся пулеметы, артиллерия, обозы. Звенят удила, цокают копыта, кричат ездовые. Дымятся полевые кухни — это повара на ходу варят солдатскую кашу.

Молочные миражи плывут по долинам, хитро множат они строевые части: из одного конника делают двух-трех. И кажется глазу: по всем падям и сопкам, по всему синему небу растекаются лошади и всадники, пулеметы и пушки, жидкие дымки походных кухонь.

Редкое затишье днюет в горах. Звоны и стоны разносит чуткое эхо, гром пушек и треск пулеметов, ржание лошадей и злобную ругань. Грозно, как штормовая волна, взлетает над степью перекатное «ура», с гиком и свистом мчатся в атаки белые и красные; взлетают черные крылья бурок, вздымаются пики, блестят на солнце острые клинки; падают конники в мягкие ковыли, на родную землю, закрыв глаза, раскинув руки, запрокинув жженные солнцем бороды.

Вечером, после боя, над степью кружат зоркие орлы, ночью к убитым подбираются корсаки и волки.

В селах людей совсем мало, а в полях — того меньше. Пустуют-горюют крестьянские поля — некому пахать и сеять, сохнут-жухнут наливные травы — некому косить. Лютый голод идет по селам — та же смерть, только с другой стороны.

Пылят войска по дорогам, плывут они в горькое лето тысяча девятьсот восемнадцатого года. Из гор в горы, из долин в долины, из села в село. Льется людская кровь, плачут жены и дети. Горе есть горе, куда от него денешься?

Межгорье — небольшое село. Если всех считать, казаков и пришлых, наберется дворов семьдесят. Есть дома исправные — пятистенные, из лиственниц рубленные, а есть мазанки-прилепки — низкие, дымные, будто бани по-черному. На больших домах — крыши тесовые, наличники резные, ставни крашеные. На мазанках-прилепках крыши дранкой крыты, окна маленькие, без наличников. Зимой в них такой холод, что на улице теплее кажется.

Исправные дома в центре села стоят, на веселом месте; живут в них местные богатеи, те, что хозяйство имеют, торговлю иль еще какой доход. Избы-курнушки, как правило, по окраинам ютятся. Которые в пригорок врезаны, которые в землю наполовину ушли. Селятся в них бедняки — безлошадники, безземельники, те, кто к богатеям в батраки идут.

Пришлые — народ разный, люди иных краев и земель. Кто из России прикочевал, кто с прииска бежал. Ни доли у них нет, ни ласки, ни солнца. Все чужое, покупное, безрадостное.

Рядом с домами — постройки для скота: коровники, телятники, свинарники. Это у богатых. А у бедных — шаром покати — нигде не остановится. Двор и тот не огорожен.

На запад, к Тургинке, быстрой и светлой, тянутся огороды. Если длинные, широкие, так и знай — богатеевы; короткие да узкие, на самой плохой земле — тех же пришлых огородишки.

За Тургинкой пахотные земли чернеют. За пашнями крутые горы встают — Каменный хребет, или Камень попросту. По северной стороне еще один хребет тянется — Поднебесный. Такой высоченный. От самой границы идет. Потому и село Межгорьем называется. Меж гор, значит.

Стоит село на торной дороге, на широком тракте. На юг поедешь — в Маньчжурию попадешь, на север кинешься — на железную дорогу наткнешься. На ту главную, что к Тихому океану бежит.

Далеко тянется Межгорский тракт: по степям, по лесам, меж каменных хребтов — по всей земле даурской.

Вот и выходит: Межгорье — вроде ключа от замка... Но дорого достается селу ключевая позиция. И семеновцы и красные хотят им владеть.

Тяжело жить в Межгорье, да что делать. Не всякий может спрятаться: и дом стеречь надо, и животину, какая осталась. А если бой случится, в погреб можно залезть или в сараюшке схорониться.

Вот она какая, ключевая позиция.

ИСПЫТАНИЕ

Мазанка Смекалиных на окраине стоит, она, как и соседские, в пригорок врезана. До центра села, если случится в лавку пошлют, Тимке полверсты надо пробежать. А до реки совсем пустяк — саженей тридцать.

Берег возле Смекалиных крутой, каменистый. Пришлось Тимке покопаться, пока настоящий спуск не сделал. Зато и вышло что надо: ступеньки ровные, пологие. С полными ведрами поднимешься — и дыхание ровное.

Кирька Губанов, Губан по-уличному, только языком прищелкивает: «Ой, какой ты мастак, Тимка! Давай и нам такие сделаем».

Давай, Тимке не жалко. Три дня возились: камни долбили, ступеньки лопатами ровняли, дощечками обивали, чтоб осыпи не было. Колышки забьют, а между ними дощечки положат.

Хорошо получилось.

В последний день ребятам Павлинка помогала. Она хоть и в центре живет, а играть на окраину ходит. Отец запрещает ей с мазанятами дружить, так она тайком с Тимкой и Кирькой встречается. У них тут свободнее, во что хочешь играть можно.

Смекалины в Межгорье с прииска приехали. Тимкин отец, Платон Петрович, всю жизнь в шахте работал. А потом случилось что-то: не то забастовка, не то убили кого. Об этом Тимка краем уха слыхал. Словом, уволили отца с прииска. Вот и подались они в село.

Тимка — парень крепкий, русый, синеглазый. Волосы у него отцовские, глаза материнские. Губан и выше и плечистей, а побороть его не может. Сколько раз схватывались — всегда Тимка Кирьку на лопатки кладет. Вот и сейчас Тимка верх взял. Обидно, а что скажешь? С кулаками кинешься, Тимка быстро на животе бубны выбьет. У него прием такой есть — через себя перекидывать. Схватит обеими руками за штаны, упадет на спину, рванет через себя — лети кубарем! Не успеешь ногой дрыгнуть, он уж на тебе сидит, по животу барабанит:

Кирька-Макирька,

Вместо носа гирька!

Нос у Кирьки, действительно, на гирю похож иль на грушу. Срамота, все ребята дразнятся. А тут еще Павлинка на заборе сидит, грязными ногами болтает. Хохочет — рот до ушей, хоть завязочки пришей.

Жжет внутри у Кирьки, будто стручок перца проглотил. Губы от обиды трясутся, в глазах слезы блестят. Пригибает Кирька голову, сжимает кулаки — вот-вот на Тимку бросится.

— А у тебя отец красняк! Казаки его чуть не шлепнули!

Тимка вздрагивает, словно кто плеткой по спине вытянул.

«Ах ты, Губан, трусливый заяц! Не можешь побороть, так отца моего цепляешь? А твой отец где? В сопки удрал, в зимовьюшке прячется?»

Надо бы сказать Кирьке про его отца; в отместку, чтоб не задирался. Да ладно, при чем тут отцы.

— А ты балбес! — кричит с забора Павлинка. — Кирька-балбес! Это же борьба: кто сильный, тот побеждает!

— А зачем он дразнится? — хлюпает носом Кирька.

— Ты зачем дразнишься? — спрашивает Павлинка.

— Я что... я, как все, — смущается Тимка.

— Ладно, миритесь! — Павлинка спрыгивает с забора. — Давайте мизинцы!

Это в тринадцать-то лет — мизинцы! Впрочем, Павлинке скоро будет тринадцать.

— Пусть он первый, — бычится Кирька.

— Ну! — Павлинка хватает их за руки. — Кому говорю! Сцепляйте пальцы, повторяйте за мной: «Мы ехали на лодке и кушали селедки, селедка не годится, давай с тобой мириться. Мирись, мирись и больше не дерись!»

— Согласен, — бурчит Кирька. — Мир навсегда.

— Мир навсегда! — поднимает руку Тимка.

— Вот и молодцы! — одобряет Павлинка. — Во что играть будем?

Смотрит Павлинка на своих друзей, косы длинные теребит. Смуглая она, скуластая, глаза черные с узким разрезом. Что-то есть в ней — не то китайское, не то монгольское. Так, далекое-далекое. Тимка спрашивал у нее про глаза. Смеется Павлинка, язык показывает: «Откуда я знаю, у матери спроси...»

— В казаки-разбойники, — несмело предлагает Тимка.

Павлинке не нравится эта игра. Хорошо, если Кирька будет разбойником, его поймать нетрудно. А если Тимка — ищи ветра в поле.

— Тогда по-другому! — Тимка одергивает рубаху, стряхивает песок со штанов. — За мной!..

Рубаха у Тимки белая, на локтях рваная, штаны зеленые, из галифе перешиты. Гачи внизу веревочками схвачены, чтоб на бегу не болтались. На Павлинке — цветастое платье до колен, беленький платочек с горошинами. У Кирьки одежда бессменная: серая рубаха, на голове старая казацкая фуражка, синие штаны с помочами. Не держатся штаны на Кирькином животе, вот и пришлось лямки пришивать.

На ногах у всех троих ничего нет: жирно будет летом в обувке бегать.

Ни Кирька, ни Павлинка не знают, что задумал Тимка. Бегут за ним, по-козлиному со ступеньки на ступеньку. Наверно, камни в Тургинку бросать, «блины» печь.

Как «блины» печь, Павлинке известно. Берешь ловкенький камешек, веский, плоский, пригнешься — ж-жик его поперек реки!

Выбегает Тимка на берег, не останавливается, на ту сторону бредет. Перекат мелкий, воды в нем чуть выше колена. Кирьке жалко штаны мочить и отставать неохота. Попробуй, догони потом.

Куда ж он, Тимка, окаянный? Неужто в Змеиную пещеру?

До Змеиной пещеры версты три скакать надо. Тургинку перебрести, на тот берег подняться, по тропинке меж берез и черемух пробежать. После этого тропинка на чистый увал выведет. И снова к реке повернет.

Там, в лесу, скала стоит, Зародом называется. Потому что на зарод сена похожа. В скале и есть та пещера, куда Тимка мчится.

По правилам до пещеры все время бежать надо. Хоть галопом, хоть труском. Если кто отстанет иль остановится — поворачивай обратно, не жди пощады.

Павлинка еще ни разу не возвращалась, один Кирька дважды отставал. Схитрит, словчит и тут же попадется.

Тимка все замечает. Сам впереди летит, а глаза будто на затылке. Сегодня и Кирька вроде бы неплохо бежит, даже Павлинку хочет обогнать. Только где ему! Увалень!

Бегут ребята и видят, как войска по дороге пылят. Конники в седлах трясутся, пушки катятся, кухни дымками стреляют. И все от Каменного хребта прут.

Если от Каменного хребта едут, значит белые, семеновцы. Скоро, наверное, сражение будет. В Орлиной пади или Сухой. А может, просто с места на место переезжают. Бывает же: войска идут, а боя нет.

Павлинка подольше б посмотрела на войско, если бы не Кирька. Что-то кукситься стал, ногу, хнычет, проколол.

Тут уж ничего не поделаешь. По правилам, коль случилось что, — садись, окажи себе первую помощь и дальше ковыляй, если сможешь. Только без обмана, по чистой совести. По-солдатски надо жить, не хныкать. А Кирька, по всему видать, надуть хочет, плаксивую рожу корчит, нарочно прихрамывает.

— Ой, Павлинка, больно-о!..

— Садись! — приказывает Павлинка. — Подними ногу!

— Ничего не увидишь, грязью залепило!

— Я тебе залеплю! — грозится Павлинка. — Поднимайсь! Бегом марш!

Приходится Кирьке нажимать. Смехота: два командира на одного подчиненного! Ни в каком войске такого не увидишь — ни в красном, ни в белом.

На увал еле-еле труском взбирается. Теперь-то уж легче пойдет. Павлинка сзади бежит, прутиком помахивает.

— Жми, Кирька, жми! Совсем немножко осталось.

Кирька и сам знает, что немножко. А сил еще меньше, фуражка и та камнем кажется. Можно, конечно, выбросить фуражку — старая, никудышная. Наверно, дед Кирькин в ней воевал, в турецкую иль японскую, — Кирька толком не знает. А вот жалко, вещь все-таки. Отец говорит, каждой вещью дорожить надо.

Думает Кирька о фуражке и, вроде, ногам легче. Сколько еще бежать? Шагов триста-четыреста? Теперь-то он осилит.

Тимка возле толстенной сосны стоит, ребят поджидает. Не успели показаться — новую команду подает:

— Отряд! Становись!..

Тимка дважды проходит перед строем. Павлинка стоит, как положено быть: руки по швам, голова приподнята, глаза строгие. На командира смотрят. У Кирьки ноги врозь, голова ниже плеч, руки на животе. Посмотреть — смех да и только.

И все-таки молодец Кирька: не сдался, добежал до пещеры.

— Разойдись!..

Кирька плюхается на песок, морщась, поднимает правую ногу.

— Посмотри, Павлинка!

В самом деле, пятка у Кирьки наискось рассечена, кровь с грязью смешалась. Даже не верится, что он мог терпеть такое.

— Пойдем к ручью, — пугается Павлинка. — Тимка, бери его под руку.

— Обойдется, — серьезничает Кирька. — На войне не такое бывает.

Но ребята не слушают, тянут Кирьку к недалекому ручейку. Для оказания первой помощи.

ПЕЩЕРА

Пещера, которую нашел Тимка, уступом от скалы идет, вроде сеней у дома. Кирьке и Павлинке она очень нравится: просторная, высокая, сухая. И от дождя можно спрятаться, и от ветра. Поспать захотелось — чего проще: нарвал травы, сунул под бок, свернулся клубком — сопи-похрапывай.

Главное, скрыта она. В таком буреломе, что собаке не сыскать. По валежинам надо прыгать, по камням-россыпям ползти. Трава у самого отверстия растет, ловко вход маскирует,

Тимке и этого мало, он еще вход камнем приваливает.

Сперва в пещере темнота была, потом Тимка освещение придумал. Полазил по уступам, ломиком постукал и говорит:

— Давайте стволы бить.

— Какие стволы? — спрашивает Павлинка.

— Слыхом не слыхали, — мотает головой Кирька.

Интересно у него получается: когда головой крутит, фуражка тоже крутится. Будто подсолнух в решете.

— Не знаете? Это я по-горняцки говорю. Понимаете, в каждой шахте ствол имеется, отверстие вроде колодца, По нему клеть-коробка железная — с людьми и грузом вверх-вниз ходит. И мы такие колодцы устроим. Для света.

Вот была работушка! Неделю камень долбили. Тимка стальные клинья где-то достал и кувалду. Небольшую, ухватистую. Не иначе, как на прииск бегал. Ну, и давай гвоздить! В первый же день у всех мозоли на руках вскочили, руки, ноги — как чужие. К Павлинке как-то вечером отец привязался: «Где была? Что делала? С чего мозоли на руках?»

Мать не очень пристает, больше помалкивает, зато отец исподлобья взглядом сверлит: «Опять с голодранцами шлендала? Небось, с выродком Смекалинским? Погодь, всыплю тебе чертей горячих!»

Лют Прокоп Егорыч. Каждый день грозится Тимке уши оборвать.

Павлинка про пещеру ничего не сказала. Играем — и все. В песке возимся, землю долбим, ступеньки для спуска делаем. Мало ли что.

Не поверил Прокоп Егорыч, недобро усмехнулся: «Я те покажу ступеньки!..»

Сейчас в пещере свету сколько хочешь. Можно сразу два окна открыть. Дождь пошел — козырьки есть, поднимешь — ни капли не попадет.

Козырьки Тимка из лиственничной коры сделал, никакой дождь не пробьет.

Внутри пещера на мастерскую похожа. Камни убраны, пол выровнен, песком посыпан. На середине стол врыт, из сосновых досок выструган. К столу тиски привернуты, возле них ящик с инструментом стоит. В ящике напильники лежат — драчевые, личные, бархатные; пассатижи — клещи такие, они и плоскогубцы, и кусачки, и отвертку заменяют; молоток, зубило, пробойник; пилки по металлу, бумага наждачная, трубки медные. И еще всякая всячина.

Все это — Тимкино, вернее, Тимкиного отца. Когда-то Платон Петрович хорошо слесарничал.

Вокруг стола березовые чурбаки расставлены. Для отдыха и для работы. Тимка в одном углу гамак из прутьев сплел, травы настелил. Устал пилить-рубить — лежи себе, покачивайся.

Затеяли Тимка с Кирькой лук мастерить. Стрелы получились хорошие, с железными наконечниками, а лук никак не выходит: дерева подходящего нет. И так и сяк прилаживались. Сошлись на березе. Только и она не очень пружиниста; плохо летят стрелы, силы в них нет. Зайца и того не убьешь.

— Давай, Тимка, пистолеты делать, — предлагает Кирька. — Знаешь, при случае сгодятся.

И пистолет — дело непростое. Обычный, с поджогом, Тимке не нравится. Пока пороху насыплешь, пока спичку поднесешь. Да еще глаза беречь надо — свободно может выжечь. Вот если бы с патроном...

Вторую неделю маракуют Кирька с Тимкой, а толку что? Павлинка и та над ними смеется. Ничего, говорит, не выйдет у вас. Пошли на Шумный рыбу ловить.

— Надо еще попробовать, — мотает головой Кирька. — Что нам позориться?

А Тимке не хочется мастерить. День сегодня больно хороший — нежаркий, безветренный. Легкие тучки по небу плавают. Самое время ленков ловить.

— Пошли, Павлинка! — Тимка сгребает инструмент в ящик. — А ты не хочешь, Кирьян?

— Мне домой надо, — вздыхает Кирька. — Мамка чего-то приболела.

— Тогда дуй! — разрешает Тимка. — Скажи моей мамане, что я на Шумном.

— И моей, — просит Павлинка.

— Ладно. Рыбы принесете?

— Если поймаем.

Тимка первым вылезает из пещеры.

— Палку возьми, Кирька, с ней легче.

— Валяйте! — машет он. — Как-нибудь добреду.

Ребята с трудом выбираются на тропку. С минуту Кирька видит мелькающие спины, потом их скрывают густые сосенки.

Кирька неохотно поворачивает в село.

ВСТРЕЧА

От пещеры до Шумного не так далеко.

Перекат Шумный — самый знаменитый на Тургинке. Тянется он версты полторы, с большим понижением. Камней там наворочено — уйма. Все огромные, серые, гладкие. Через всю речку идут, с берега на берег.

На перекате вода клокочет, брызжет, пенится. Если камень над водой торчит, вода на две струи рвется. В этих-то струях и купаются ленки-леночки.

Вернее, когда как. Если пищи много, ленки сбоку стоят иль пониже. Червячков ждут, кузнечиков, бабочек, стрекозок. Скатится такой кузнечик с камешка, а ленок тут как тут. Хвать — и поминай как звали.

Если же ленок голодный, он все время в струю норовит, чтоб ничего не пропустить. Глядишь, и гальяшек ему в рот попадет, если зазевается.

В конце переката, под скалой, есть глубокое улово. Улово, по-иному сказать, — омут или яма. Вода в нем темная, воронками кружится. Тут самая крупная рыба живет — таймень красноперый. Здесь он и зимует. Сюда чаще всего рыбаки ходят.

Тимка с Павлинкой к омуту не идут, им на перекатах сподручней. Павлинка кузнечиков ловит, Тимка их на крючок насаживает. Леска у него черная, волосяная, без грузила и наплава, удилище гибкое, длинное. Когда Тимка поверху ленка иль тайменя ловит, то удилище мелко-мелко потряхивает. Вот, мол, какой он, кузнечик, — хромой, косой, но живучий. Лови его, хватай!

Первым делом ленок из воды свечкой выскакивает, хвостом по кузнечику бьет, чтоб оглушить. А потом ныряет, круто разворачивается и снизу заглатывает добычу. Тут ему и конец — Тимка ленка на берег тащит.

Лов у Тимки бойко идет. Четыре ленка уже на камнях подпрыгивают, пятый только что зацепился. И все под камень норовит, чтоб леску порвать.

— Тимка, дай вытяну! — просит Павлинка.

— На, держи! Таском выволакивай!

Павлинка ухает с камня в воду, хватает у Тимки удилище. Оно гнется, тянет на середину реки. Все силы напрягает Павлинка, боится удочку из рук выпустить.

— Не ослабляй! Натягивай! — командует Тимка. — Не давай хвостом бить!

Таймень, ленок ли, если слабину учует, хвостом по леске ударит и будто зубами ее откусит. Сколько раз у Тимки так бывало.

Павлинка с криком вытаскивает рыбину.

— Ого! Повезло нам! — Тимка бросается к рыбе. — Таймешек! Фунтов шесть потянет. Мы его домой отнесем, с Кирькой поделимся. Хватит рыбачить, давай ленков жарить...

Время незаметно бежит. Вон и солнышко за горы спряталось, ветерком по реке потянуло.

Тимка сбегал в пещеру, соли принес. Теперь рыбу готовит, на рогатинки прилаживает. Павлинка сучья собирает.

Вспыхивает красный язычок, будто жало змеиное, скачет бурундуком — с палочки на палочку. Сушняк разгорается быстро, жарко.

Ребята проголодались, слюнки текут.

За делом ни Тимка, ни Павлинка не замечают двух всадников, что остановились на тропинке. Далековато остановились, за соснами прячутся. Тихо, видать, ехали, осторожно.

Передний, с бородой, говорит что-то второму, видно командиру. Командир кивает, трогает лошадь за бородачом. Совсем уж близко подъехали, а ребята ничего не слышат.

— Здорово, рыбаки! — передовой поднимает руку. — Можно к вашему огоньку?

Тимка вздрагивает, вскидывает голову и вдруг со всех ног бросается к всадникам.

— Батяня!..

— Я самый, Тимофей! — Смекалин ловко соскакивает с седла.

— Принимай гостей нежданных.

Тимка опомниться не успел, как очутился у отца на шее. Руки сцепил крепче крепкого, к щетинистой щеке прижался. Глаза от радости зажмурил.

— Батяня!..

Долго-долго не видел Тимка отца, с год, если не больше. И маманя ничего не знала о нем. Так и думали: погиб где-нито, в бою каком-нибудь. Мало ль как на войне случается.

— Вижу, вижу: сильным стал, вон как вымахал, — Смекалин осторожно опускает сына, — Теперь ты меня раз-два — и на лопатки. Как думаешь, товарищ Ершов?

— К тому дело идет, — улыбается командир; он тоже спешился, на валежину присел, — Ну, здоров, Тимофей Платоныч. А это кто с тобой?

— Павлинка, дочь Копача, в нашем селе живет.

— Гляди-ка ты! — разводит руками Смекалин. — Не узнал я тебя, Павлинка. Вишь, какая барышня стала.

И Павлинка едва признала Платона Петровича. Раньше ни усов, ни бороды у него не было, волосы до плеч не висли. Одни глаза прежними остались. Синими-пресиними, как у Тимки.

На купца Козулина похож теперь Платон Петрович. Если б не сабля с наганом да не ремень офицерский. Такой же, как у отца Павлинки.

— Что дома, Тимофей? — Смекалин садится рядом с Ершовым, вытаскивает из кармана кисет. — Мать жива-здорова?

— Жива-здорова, батяня.

— Как Дениска здравствует?

— Не знаю, давно на прииске не был.

— Ну, а в селе как?

— Спокойно пока... Однако сегодня по Орлиной пади войско шло. Похоже, белые.

— А сколько войска? Какое оно из себя?

Тимка рассказывает, а Павлинка удивляется: вроде не считали они, не рассматривали, но Тимка запомнил.

— Куда шли? — допытывается Платон Петрович. Тимка объясняет.

Павлинка слушает и у костра хлопочет. Командир Ершов на валежине сидит, в разговор вникает. По виду он моложе Платона Петровича — это Павлинка сразу определила. Зеленая фуражка чуть набок сдвинута, кожанка ремнями желтыми обтянута крест-накрест. Лицо серьезное, видно, редко улыбается командир.

Слушает Ершов и думает: «Стягивают семеновцы силы — третий отряд уже за эту неделю... Все время держат Межгорье на мушке. Крепко держат. — Поправил Ершов портупею, прищурился. — Копач, Копач... Где он слышал такую фамилию. Кажется, Лазо про него говорил...»

Думает командир Ершов, носком сапога поигрывает. Сапоги у него хромовые, блескучие, ловко ногу обтягивают. Тимку сапоги не интересуют. А вот сабля — да! Ножны белые-белые, огнем горят, рукоять, похоже, золотая. Темляк витой, красный. Офицерская сабля, не иначе.

— Нравится? — Ершов ловит сияющий Тимкин взгляд. — А, Тимофей Платоныч?

— Хорошая, — Тимка отводит глаза в сторону. — Форсистая.

— Именно форсистая, — кивает Ершов. — И в бою отменная. Мне ее один товарищ подарил. Говорит, знаменитые мастера ковали, златоустовские. На весь мир славятся.

Смекалин делает последнюю затяжку, втаптывает окурок в песок.

— Как там рыба, Тимоха? Сжарилась, небось?

— Должно, готова... — Тимка вытаскивает из песка рогатинки, подает отцу и Ершову. — А если не совсем — извиняйте. Маманя говорит, горячее сыро не бывает.

На рогатинках ленки золотятся. Сверху желтизной покрыты, снизу мясом белеют. Запах такой, что дрожь пронимает.

— Нет, ребята, так не пойдет. — Ершов разламывает ленка пополам. — Поделим поровну. Держи, Тимофей!

— Да мы што... — бормочет Тимка. — Мы захотим, еще сжарим...

Вот и прощаться уже пора. Мягко ступают лошади по лесной тропинке, крепко держат Тимку батькины руки. Щекотно ему от отцовской бороды.

— Мать-то горюет, Тимоха? — голос у Платона Петровича мягкий, нежный. На людях держался, виду не показывал, а тут разомлел малость.

— Сначала плакала, убивалась, — рассказывает Тимка. — Разные слухи по селу ходили. Кто говорит — убили тебя, кто судачит — мол, за границу убег. Про то, што убег, маманя молчит, не верит, видать. А что убили — сказывает, вполне могло быть. Сейчас-то ничего, пообвыкла. Она так думает: если слуха нет, значит жив отец наш.

— В случае чего, Тимоха, ты ее к Дениске отправь, — Платон Петрович наклоняется к сыну. — И там не мед, конешно, зато целей будет. Жмут на нас семеновцы. Дело, понятно, временное, только и беде недолго случиться.

— Говорил я ей. Никуда не хочет из села уходить.

— А ты убеди, скажи, что к чему. Копач не зверствует?

— Не слыхать пока. Вчера к нему офицер какой-то приезжал, вахмистр по-ихнему. Козулина позвали да попа Григория... Тут, батяня, тоже опасно.

— Знаю, Тимофей, на войне везде опасно. Мы с Ершовым до Золотинки еще думаем доскакать, потом уже — на Лосиный ключ... А насчет семеновцев... Ты б, Тимоха, узнал, что у них там. По всему видно, большое сражение беляки затевают. На рожон, конечно, не лезь, а так, исподволь, с умом действуй.

Тимке лестно, что отец с ним как со взрослым говорит. И сам по-взрослому отвечает:

— Попробую, батяня. Кому сказать, если што?

— Кому? — Смекалин придерживает коня перед спуском. — Тут, кажется, Тимофей, заковыка. Давай вместе думать.

Тимка не привык долго размышлять, сразу решает, что к чему. Записку можно в пещере спрятать, в условном месте. Кто-нибудь из партизан придет. Можно, конечно, самому доставить...

— Пещера, пожалуй, подходяще, — кивает Смекалин. — В каком месте записку искать?

— В правом углу за верстаком, — решает Тимка. — В бересту заверну, дерном прикрою...

На повороте Платон Петрович натягивает повод.

— Давай прощаться, Тимофей. — Он ласково треплет Тимкины волосы. — Наказ мой помни, про встречу никому. Павлинку предупреди. А матери передай: скоро, мол, встретимся.

— Ладно, — обещает Тимка. — Папаня, а кто Ершову саблю подарил?

— Товарищ Лазо. Ну, прощевай.

Смекалин дает коню шпоры, жеребец рысью выносится на пригорок. Минут пятнадцать всадники едут по тропе. Следов почти не видно, их скрадывают мох и прошлогодние сосновые иголки. Проехав омут, всадники разминулись. Смекалин сворачивает к реке, пускает жеребца вброд. Прежде чем перебраться на тот берег, он какое-то время едет по прибрежной воде.

Ершов подъезжает к Тургинке позже, они встречаются на том берегу, возле высокой скалы.

«Остерегаются, ну и правильно», — решает Тимка.

ПРОКОП ЕГОРЫЧ

— Куда они едут, Тимка? — Павлинка провожает глазами всадников. — На прииск?

— Не знаю.

— А кто командир из них?

— Не знаю, Павлинка.

— Што тебе отец сказал?

— Про маманю спрашивал. Ну, чего пристала! Хочешь искупнуться?

— Не очень.

— Иди нырни, вода теплая-претеплая.

— А ты?

— Я тут приберу.

— Што прибирать? — не понимает Павлинка. — Залей костер, бери удочку. Домой бежать надо.

— Хорошо, я сейчас.

Тимка разравнивает песок возле костра, у валежины, и там, где лошади стояли. Павлинке непонятно, зачем все это? И вдруг догадка поражает ее.

— Следы заметаешь, Тимка? Меня искупаться посылаешь? А сам? Не веришь мне, да?

— Брось! — отмахивается Тимка. — Верю. Почему так думаешь?

— А почему не сказал: «Давай, Павлинка, вместе?»

— Хорошо, давай, Павлинка, вместе. Посмотри, ничего тут не осталось? Я за уловом сбегаю.

— Нет, я сбегаю. Знаю, зачем.

— Зачем?

— И там посмотреть — не осталось ли следов.

— Правильно! Дуй, Павлинка!

Тимка заново оглядывает берег. Надо еще на тропу сходить: нет ли на ней конского навоза...

— Стой! Руки вверх!

Голос из-за кустов хриплый, отрывистый. А кто кричит — не видно. Дуло винтовки черным глазом прямо в лоб Тимке целится.

— Ну! Кому говорят!

Тимка нехотя поднимает руки. Из-за багульника медленно выплывает зеленая фуражка, округлое лицо со злыми глазками, сивая бородка лопатой. Потом вылезает зеленый френч, синие галифе и, наконец, старые ичиги с загнутыми носками. Тимка сразу узнает Прокопа Егорыча, Павлинкиного отца. Чего он тут рыщет? Неужто про батяню пронюхал?

Копач тоже признает Тимку.

— Опусти руки, змееныш! — командует Прокоп Егорыч. — Што тут делаешь?

— Рыбу ловим, дядя Прокоп.

— С кем?

— С Павлинкой.

— С Павлинкой?! — зло щурится Копач. — Нашел, голодранец, пару. Где она?

— Перемет проверять пошла.

Копач поворачивается к лесу, трижды кричит по-кукушечьи. Через минуту из-за сосен выезжают двое, одетых так же, как он. Задний всадник ведет в поводу копачевскую лошадь.

— Давай сюда! — машет Прокоп Егорыч.

Павлинка встречается с отцом на тропе. Она не впервые видит его в одежде белого солдата. Но как-то непривычно ей это, странно. Тряпичные погоны коробятся, френч такой ширины, что в него свободно два отца войдут. Галифе узкие, бутылками, с наколенниками из черной кожи.

— Ты чо с ним валандаешься? — Копач машет плеткой в сторону Тимки. — Пошто дома не сидишь?

— Я...

— Молчи, не якай! Еще раз увижу, тебе и ему головы сверну.

Копач мостится на валежину, где сидел Ершов. Двое устало привалились к соснам.

— Был здесь кто? — Копач поочередно смотрит на ребят. — Отвечай, смекалинский выродыш!

— Не видел, дядя Прокоп.

— Павлина?

Тимка не мигая смотрит на Павлинку. Копач перехватывает Тимкин взгляд, криво усмехается.

— Тебя спрашиваю, Павлина!

— Никого не было.

Те, двое, прикрывши глаза сидят: иль не спали давно, или устали сильно. Крайний от Тимки — молодой, скуластый, все время подергивается, будто припадочный. Не русский он, скорей на баргута похож. Другой — постарше, здоровенный дядька, со шрамом на щеке.

— Едем, Прокоп, — сонно ворчит дядька. — Вечер на дворе, ково найдешь? Неровен час, сами в засаду попадем.

— Погодь! — отмахивается Копач.

Тимка против Прокопа Егорыча стоит, на штаны свои смотрит. Переводит взгляд на копачевский ичиг. А перед ичигом... окурок притоптанный. Батяня курил.

Копач искоса на Тимку посматривает, бородку пощипывает. С его ног на свои ичиги взгляд переводит. Смотрит, развязался ичиг, будь он неладный!

Нагибается Прокоп Егорыч к ичигу, за ремешок берется. Глядь, окурок, вот он. Свежий, недавно брошенный.

— А ну, дыхни! — требует Прокоп Егорыч. — Дыхни, выродок собачий! Так! Пальцы покажь! Так! Не ты курил, щенок!.. Получай, волчье отродье!

Со свистом опускается плеть на Тимкину спину. Трижды, без передыха: жик! жик! жик!

Тимка тыкается носом в песок, прикрывает голову руками. Три темных полосы тележным следом тянутся по спине.

Двое, очнувшись, во все глаза смотрят на Копача.

— Говори, кто был? — Копач заносит над Тимкиной головой развязанный ичиг. — Говори, сучий сын, если жить хочешь!

Но тут случается такое... Павлинка с криком: «Не смей!» мгновенно кидается отцу под ноги. Не устояв, Копач грузно валится на землю. Двое у сосен сотрясаются от неудержимого смеха.

— Хе-хе-хе! — нервно дергается молодой, вытирая глаза.

— Хо-хо-хо! — трясет животом дядька со шрамом.

Прокоп Егорыч вскакивает, подбирает выпавшую плетку. Глаза его наливаются кровью, сивые усики судорожно прыгают под носом.

— Ты!... Ты!... Гаденыша защищать? Убью!..

Тяжелая плетка змеей опоясывает спину Павлинки. Девчонка ежится, втягивает голову в плечи. Молча жжет отца упрямым взглядом.

Молчание дочери окончательно бесит Копача: плетка снова взлетает над Павлинкиной спиной.

— Ах, так!.. На! На! На! — трижды жикает плеть.

Молодой, скуластый тигром прыгает на плечи Прокопа, хватается за рукоятку.

— Остынь, Копач! Детей не жалеешь. Не брали мы тебя в палачи. Брось, говорю!

Не на шутку распалился Копач Прокоп Егорыч: кряхтит, кружится с баргутом на спине, сбросить норовит. А дядька со шрамом опять хохочет. И все причитает: «Ах, ты, мать честная! Ах, ты, мать честная!»

Кое-как изловчается Копач, стряхивает со спины баргута. Тот еще на ноги не поднялся, как плеть над ним засвистела. Один удар по левому глазу пришелся. Вскрикнул баргут, пригнулся, лицо руками закрыл.

Дядьку со шрамом будто шилом кто кольнул: не до смеха стало. Шутка в деле — глаз парню выхлестнул.

— Ты за што это?! — вскакивает дядька.

— Пусть не лезет под горячую руку!

— Смотри, Копач, доиграешься!

— Не пугай, Панфил. Давно пужаный.

Павлинка белая-белая стоит, вишневую кровь с подбородка вытирает. Это она губу прикусила, чтоб не закричать.

— Ну, Павлина! — хрипит Копач, — дома по-иному рассчитаюсь!

ГЛАВА ВТОРАЯ

ДАРЬЯ ГРИГОРЬЕВНА

Дарья Григорьевна, Павлинкина мать, смолоду жила на прииске «Золотинка». Был прииск хмурым, жил суетно, горько. Но девчонка не замечала этого. Играла с ребятами на отвалах, бродила по мутной Тургинке, лазила по диким скалам. Семья жила складно и дружно. Отец слесарничал вместе с Платоном Петровичем, мать управляла несложным хозяйством. По воскресеньям Потехины и Смекалины одевались по-праздничному, уходили в березовый лесок, что растет против фабрики-«бегунки», садились на лужайку, обедали чем бог послал. Отцы о шахте говорили, матери — о домашних делах. Выпивали по рюмке-другой. Горькую жизнь, как шутил Потехин, горькой водкой запивали. Пели старинные песни, вспоминали дедов-прадедов.

Так пролетели семь Дашуткиных лет — до первой горючей беды. Умерла от чахотки Дашина мать — Екатерина Кузьминична. Трудно пришлось Григорию Силычу, отцу Дашуткину. Да не пал он духом, еще больше привязался к дочери. Татьяна Карповна, жена Смекалина, частенько наведывалась к ним — то Дашутку помыть, то белье постирать-поштопать. Не захотел Григорий Силыч второй раз жениться, побоялся, как бы Дашеньке хуже не было.

Однажды зимой случилось несчастье с Григорием Силычем. Придавило его в шахте обвалом, и осталась Дашутка одна-одинешенька в убогой хатке со слепыми окнами.

Судили, рядили Смекалины, что с Дашуткой делать. Избаловали ее мать с отцом, нужному ремеслу не научили. Так и погибнуть недолго.

— Возьмем Дашутку, Платоша? — сказала Татьяна. — Я ее потихоньку-полегоньку шить научу. Глядишь, кусок хлеба заработает.

На том и сошлись: стала Дашутка у Смекалиных жить. Поначалу плохо выходило — горевала она, все куда-то убегать собиралась. Все равно, говорит, не житье мне на белом свете, нет у меня пути-дороги.

Татьяна Карповна умом да лаской взяла, к работе приучила. Мало-помалу Дашутка самостоятельно шить стала.

А как-то весной приехала из Межгорья бабка Мавра, Дашуткина бабушка. Туда-сюда, так и этак. Стара, говорит, стала, присматривать некому, пусть, дескать, Дашутка со мной поживет. Когда умру — все хозяйство ей достанется.

Правду сказать, хозяйство у бабки невеликое: домушка-курнушка, корова старая да семь куриц-несушек. А все ж свой угол.

Согласилась Дашутка, поехала. Хорошо она с бабкой жила — шила, по дому управлялась, корову доила, за курицами присматривала. Все хозяйство на свои плечи взвалила.

Красоту людскую нигде не спрячешь. Пригляделся к Дашутке соседский парень Василь Подорожный, ухаживать стал. Все полюбовно шло, и бабка была довольна. Полгода, год ли пролетел — стали о свадьбе поговаривать. Да на беду заприметил Дашутку Прокоп Егорыч, поперек дороги встал: в бабкин дом начал ходить, Дашутку сватать.

Бабка Мавра ни в какую. Черт, говорит, рогатый и тот за тебя не пойдет. И Дашутке не нравился Прокоп Егорыч — худая слава о нем по селу шла.

А Копач себе на уме. Врешь, думает, не мытьем, так катаньем возьму.

Первым делом решил он Василя с дорожки столкнуть. Позвал как-то в лес за дровами, да там и оставил. Банда, поясняет, на их напала. Василя, дескать, убили, а он еле спасся.

Не поверили Копачу, а как докажешь? По русской пословице, не пойман — не вор.

Загорюнилась Дашутка, изревелась — дитя от Василя ждала. Бабка Мавра совсем закручинилась, умерла вскоре. Прокоп Егорыч больше прежнего к Дашутке пристает, золотые горы сулит, в шелка обещает одеть. И что дитя будет — ничего, простит.

Так вот и женился Копач на Дашутке. И стали звать ее не Дашуткой, а Дарьей Григорьевной.

Много с тех пор воды утекло. Павлинке скоро тринадцать исполнится. Боевая растет девчушка. И все бы хорошо, если б не жадность, не лютый нрав Прокопа Егорыча. Обещал зла не помнить, а сам нет-нет — хватается за плетку. И Дарью жалко ему, потому что любит, а добра — вдвое жальче. Сядет иногда на приступок, уронит голову и плачет сухими слезами. Все ему вспомнится: и как Дарья голодранкой была, и как дите в дом принесла. И не рад, что богатеем стал.

Павлинке всегда больше достается. Не любит она отчима. И он ее не жалует.

Так вот и живут, прямо сказать, маются. А что поделаешь? Одной судьбой связаны, по одной дорожке ходят.

ИСТОРИЯ КОПАЧЕЙ

Род Копачей в Межгорье самый старый, самый богатый. Все Копачи из донских казаков происходят, из тех, что по Волге грабили да на Каспии. В то время еще Иван Грозный Русью правил.

Как-то рассердился царь на разбойников, послал на них войско. Разбило войско казачьи шайки, по всем краям разогнало. Кто из Копачей в Оренбургские степи убежал, кто в Кулундинские. А межгорские Копачи в Забайкалье осели.

По-разному жили Копачи. Дед Прокопа Россию от Наполеона оборонял, отец в Крымскую воевал, да и сам Прокоп Егорыч царю послужил, а после революции к атаману Семенову подался.

Вскоре, как женился, заметил Прокоп Егорыч изъян у своей жены: душой очень мягка. Одному тайком муки отсыплет, другому меру картошки нагребет, третьему завалящую одежонку подкинет. Известно, у бедняков кругом нехватки.

Прокопу Егорычу женина щедрость — поперек горла. Не для того копят-наживают, чтоб другим раздавать. Свет велик, не обошьешь, не обогреешь. Голодранцев на селе — что тараканов у нерадивой хозяйки.

Пришлось Прокопу Егорычу поучить Дарьюшку. Притихла Дарья Григорьевна, иной раз отказывать стала людям.

Правда, Смекалиным она в первую очередь помогала. Татьяна Карповна принимала и благодарила, а Платон Петрович никак привыкнуть не мог, все нутро у него выворачивало. Не нужен, говорит, нам хлеб, что на бедняцкой слезе замешан, сам как-нибудь заработаю.

Однажды в сердцах он и Дарье Григорьевне так сказал. Та посмотрела с укором, головой покачала:

— Вы ж меня, Платон Петрович, от голодной смерти спасли. Прошлым не попрекайте — не по моей воле вышло. Если хотите, не вам даю — жене вашей и сыну. Не ешьте, если брезгуете. Может, придет срок — и к вам на поклон пойду.

У Смекалина с Копачом свои счеты. Когда Платон Петрович в село переезжал, Копач первым кричал, чтоб не принимать голодранца. Приисковые люди известные: вольного духа нахватаются, орут во все горло: «Равенство! Братство! Землю им дай, свободу. Свое сними, а их одень».

Вот как Прокоп Егорыч рассуждает.

Все ж Смекалины остались в Межгорье. Платон Петрович батрачить пошел. А в революцию — первым в ее ряды встал. С той поры лютая вражда пошла у него с Копачами.

Так и воюют Копач со Смекалиным.

Можно бы Татьяне Карповне на прииск податься, да не лежит у нее сердце к Денису, брату Платона. Вернее, к жене его, Авдотье.

Верно пословица молвит: «Куда ни кинь — везде клин».

КИРЬКА — ВОР

Лежит Тимка на печке, спину заживляет. То на бок повернется, то на живот. Раньше до спины дотронуться нельзя было — огнем горела. Синяя, темнополосная, разрисована, как у окуня.

Татьяна Карповна чуть в обморок не упала, когда Тимкину спину увидела. Почему-то сразу про Копача подумала: «Его рук дело».

— Как случилось-то, Тимошенька?

— Рыбу мы с Павлинкой ловили на Шумном. Там Копач и защучил нас. Павлинку тоже иссек.

— И Павлинку? — всплескивает руками Татьяна Карповна. — За что ж он, зверь-зверюга?

— За одно дело, маманя, — шепчет Тимка. — Только ты никому не говори. Ладно?

— Кому говорить-то?

— Я батяню на Шумном видел, — Тимка приподнимается на локоть. — Жив он, маманя!

— Жив?! — вскрикивает Татьяна Карповна. — Правда ли, Тимошенька?

— Вот те крест, святая икона! — божится Тимка. — Бородищу отпустил, почище козулинской.

— Не обознался ты? — все еще не верит Татьяна Карповна. Лицо ее светлеет, морщинки разглаживаются. — Может, другой кто был?

— Не, маманя, честное слово! С ним еще один приезжал, помоложе батяни. Чернявый такой, статный, вроде бы не русский. При сабле. А сабля, маманя, из серебра и золота. Блестит, что козулинский самовар.

— Путаешь ты, сынок, — качает головой Татьяна Карповна. — Пригрезилось, видать. Жар у тебя ночью был, вот и померещилось.

— Ты слушай, маманя, — торопится Тимка. — Все, как на духу, сказываю. Молодой — тоже красный, Ершов его фамилия. Саблю ему товарищ Лазо подарил. Ну, вот, рыбачим мы с Павлинкой на Шумном. Четыре ленка поймали и одного таймешка. Есть захотели, стали костер ладить. Тут они едут. Первый-то с коня с нами здоровается. Меня будто кольнуло: батянин голос! Смотрю, верно: батяня! Кинулся к нему. А он сильный-пресильный! Как схватил, как стиснул — думал, дух из меня вон.

— Слава те, господи! — крестится Татьяна Карповна. — Увидел ты слезы мои, услышал горе мое... Про дом-то ничего не спрашивал?

— Как еще спрашивал! И про тебя, и про Дениску. Когда уезжать стали, батяня меня на коня посадил. Проехали мы с ним маленько. Я ему про тебя сказываю: и как плакала, думала, что батяню убили, и как потом не верила...

Слушает Татьяна Карповна, молитву про себя творит.

— С Копачом-то как встретились? — спрашивает.

— Когда батяня уже уехал. И мне и Павлинке досталось за то, что смолчали.

— Ах, ирод он, ирод! — Татьяна Карповна целует голову сына. — Ты, Тимошенька, лежи-отлеживайся. А я к Дарье Григорьевне сбегаю, мучицы разживусь, блинцов тебе постряпаю.

Пока она собиралась, Дарья Григорьевна сама в избу входит. Кошелку на пол ставит, на икону крестится.

Будто чуяла Дарья Григорьевна, что нечего есть Смекалиным. Муку принесла, картошки, мяса кусочек. Всего помаленьку. Татьяна Карповна возле нее суетится, не знает, куда посадить, чем потчевать.

— А я ведь только-только к тебе хотела.

— Так-то лучше вышло. — Дарья Григорьевна развязывает платок, садится на скамейку. — У нас, Татьяна Карповна, гость — в горле кость. Офицерик какой-то явился. Пьет-гуляет, и мой с ним заодно. Ты уж никому не говори, тебе только сказываю.

Тимка на печке лежит, туда-сюда головой вертит. «Офицерик-то, наверно, семеновец!»

— Много их теперь всяких, — говорит Татьяна Карповна. — Ты, Дарьюшка, хоть чайку попей. Больше нечем, сама знаешь.

— Будет вам, Татьяна Карповна. Сыта я. Как Тимоша-то, не оклемался?

— Поправляется, Дарьюшка, поправляется. — Татьяна Карповна смахивает тряпкой со стола. — Что ему? Кровь молодая, тело живучее. В одночасье поднимется.

— И Павлинка моя лежит.

— Знаю, Дарьюшка, Тимоша сказывал. Нехорошо вышло, а что делать. На все воля божья. Сейчас чаек скипит, подвигайся к столу.

— Нельзя мне, — машет Дарья Григорьевна. — Неровен час, хватятся. Пьяные, сама знаешь, какие... А мне еще в одно местечко сбегать надо.

Не успели женщины за дверь выйти, — Кирька Губан на пороге.

— Здорово, Тимка!

— Здорово, Кирька!

— Ты что, болеешь?

— Так, немножко...

— Хочешь, припарки сделаю?

— Ништо, обойдется.

— Наша бабушка от всех болезней травы знает.

— Моя маманя тоже знает.

Смотрит Кирька по сторонам, нет ли в избе еще кого. Нагибается к Тимке, шепчет доверительно:

— Слышь, Тимка, Павлинка тоже болеет.

— Знаю, мы с ней на Шумном простыли. Купались вечером, а вода как лед.

— Хорошо, что я не пошел, — радуется Кирька.

— Хорошо, — кивает Тимка. — С тобой бы хуже было.

— Пошто хуже?

— Хилый ты, — уклоняется Тимка.

— Хилый? А кто на печке лежит?

— Говорю тебе: купались.

Тимка по Кирькиным глазам видит: не все сказал Губан, что-то еще на языке вертится.

— Что еще знаешь, Кирька?

— Пещеру нашу обокрали! — выпаливает Губан. — Мешок с сухарями утащили, инструмент взяли, гамак твой изломали.

Говорит Кирька, а глазами туда-сюда юлит. Не верит ему Тимка: никто не мог залезть в пещеру, кроме самого Губана. Ишь, как зыркалы рыскают, будто кошкин хвост перед прыжком.

Жалко Тимке продукты, все трое по капле собирали. Сухари были в мешке, рыба вяленая, котелок картошки. Соль, спички. На всякий случай, если бежать куда придется.

— Мешок-то, Кирька, просушить надо, — невзначай намекает Тимка.

— Само собой, — соглашается Кирька. — Погодь, какой мешок?

— Попался ты, Кирька, как заяц в петлю, — сердится Тимка. — Вот что, Губан: завтра положи все на место. На войне предателей к стенке ставят. Мы с тобой по-другому расправимся: камень на шею и — в Тургинку. Раков кормить.

— Я... я... Что ты, Тимка? — заикается Кирька. — Честное слово, честное...

— Стоп, Кирька! — морщится Тимка. — Не давай честного слова. Я на тебя зла не имею, я сегодня добрый. Иди к Павлинке, расскажи ей все. Как она решит, так и будет.

— Иди сам, если надо! — краснеет Кирька. — Тоже мне, командир полка... Плевал я на вас обоих! Говорю, не брал — значит не брал!

— Хорошо, Кирька Губанов! — сурово говорит Тимка. — Будем судить тебя по законам военного времени. Можешь идти... Хотя... стой! Вместе пойдем!

Вместе — еще хуже. То один поет, а то в два голоса закричат: «Ты понимаешь, Кирька Губанов, что такое воровство? Воровство — есть тоже предательство. По законам военного времени...»

Дались им эти законы.

Губан сердито хлопает дверью, выскакивает на улицу. Надо ж так опростоволоситься! Хитрый смекалинский, на слово поймал: «Мешок-то, Кирька, просушить надо!..» Цена твоему мешку — копейка в базарный день.

А у Тимки свой план. Тетка Дарья про офицера сказала? Сказала. Авось там что-либо про семеновцев узнать можно.

Пулей слетает Тимка с печки, будто вовсе спина не болела. Лицо сполоснул, вихры пригладил, догнал Кирьку за воротами.

— Ладно, не скажу Павлинке про мешок, не кисни.

ВАХМИСТР БРЯНЦЕВ

Брянцев появился в Межгорье ночью. В селе пока ни белых, ни красных. Слышал он, что будто ершовцы на Лосином Ключе стоят, полк формируют. Затем и послал его Семенов — проверить все до точности.

Брянцев в Забайкалье — залетная птица. Одногодки они с атаманом Семеновым, в одном полку в Петрограде служили, бок о бок рабочих расстреливали. Семенов — забайкальский казак, а Брянцев — тульский уроженец, из господ.

Хозяйство вахмистр имел не меньше копачевского: семь лошадей, двенадцать коров, дом пятистенный. Перед самым разором две жнейки-лобогрейки купил. До десяти батраков на поля выгонял. А пришло время — все в один день сплыло, сам едва спасся.

Пригласил Брянцев купца Козулина, попа Григория, еще двух-трех казачков-богатеев. Судили-рядили, план составили. Первым делом разузнать надо: много ль красных в Лосином Ключе и когда они наступать думают. Второе дело тоже важное: переловить в селе всех, кто помогает красным.

А когда бои начнутся, все зажиточные казаки должны на коней сесть.

Вчера еще Брянцев хотел из села выехать, да запил не вовремя. Глушит самогон и глушит. И поп отказался, и купец не может тягаться с вахмистром. Один Копач марку держит.

В то время, когда Тимка с Кирькой во двор вошли, Брянцев с Копачом в избе сидели. Тимка было в сенцы, да ничего не вышло: на запоре они, и кобель спущен.

Кобеля Тимка не боится, а с запором ничего не сделаешь. Разве щепочкой крючок подцепить?

Тимка иногда делал так, когда Павлинка одна дома оставалась. Закроет сенцы на крючок, а он щепочкой раз — и вот он, как из-под земли.

Тогда, конечно, проще было — ни отца в избе, ни матери. А сейчас вон как бубнят, спорят, похоже...

— Что ты там? — шепчет Кирька. — Дома, што ль, никого нет?

— Угадал. Видишь, двери на запоре. Пошли, в другой раз как-нито.

— А што там гудет, Тимка?

— Самовар, наверно.

— Ври да не завирайся, — шмыгает носом Кирька. — Хозяев нет, а самовар гудет? Ищи дурачка, это Копач с вахмистром разговаривает.

Вот тебе и раз! Кирька тоже знает. Интересно, спрашивает, о чем они там? Может, планы какие строят?

— Иди послушай, — советует Тимка. — Если спина чешется. Мне неинтересно.

— У тебя ж отец в красных.

— Ну и что?

— Значит, интересно. Может, они шлепнуть его хотят.

Глупый Кирька, а соображает. Вот и пусть сам идет. Если поймают, какой с него спрос? Надают по шее, отпустят. А если я попадусь...

— Не могу, Тимка, — мнется Кирька. — Я, знаешь, какой стеснительный...

— Стеснительный? Скажи лучше — трус.

— А ты храбрый?

— Мое дело.

— Покажи.

— Покажу.

— Не покажешь, не покажешь!

— Хорошо, Кирька Губан, — бледнеет Тимка. — Стань у ворот, смотри в оба. Чуть што — свисти. Если сбежишь, — он сжимает кулак, — нанюхаешься.

Согнувшись, Тимка шмыгает мимо окон, отыскивает щепочку потоньше, на цыпочках поднимается на крыльцо. Глухо звякает крючок, совсем глухо, едва слышно. Чуть-чуть приоткрывает Тимка дверь, боится, как бы не скрипнула.

Нет, не скрипнет копачевская дверь, надежно смазаны петли. Нередко приходится открывать их ночью нежданным гостям вроде Брянцева.

Теперь и пролезть можно. И снова на крючок закрыться. А в случае чего — в сенцах спрятаться. Они у Копачей такие — вся смекалинская мазанка войдет.

На этот раз Тимке везет отчаянно. Кто бы мог подумать — вторая дверь — из сеней в комнаты — приоткрыта. Жарко, стало быть, Копачу с Брянцевым. Сидят они в «зале», в передней комнате, самогон пьют, огурцами с капустой заедают. Брянцев молодой, очки на цепочке держатся. Голова в завитушках, кудрявее, чем у барана.

Тимка на всякие хитрости мастер: лег на пол, к приступку прижался. И выглядывает одними глазами.

По разговору судить, Брянцев с Копачом давно спорят. Копач какого-то Тихона клянет, бандитом называет, будто сам святой. Брянцев кудряшками потряхивает, огурец пальцами ловит, посмеивается. Надо, объясняет, съездить к Тихону, поговорить. Копач ему свое доказывает, мол, с бандитом — бандитский разговор. Он у китайцев даром золото гребет, а с нас две шкуры спускает.

— Давай, Прокоп, пока суть да дело, к Тихону махнем, — сосет огурец Брянцев. — Самогону захватим, гульнем денек. И Тихона заодно пощупаем.

— На то согласен, — Копач поднимает рюмку. — Я тем временем на жеребца пузатого надавлю, чтоб список вовремя составил. Сам назвался сдуру.

— Неужто ты без списка этого не знаешь — кому воздать по заслугам? — ухмыляется Брянцев.

— Знать-то знаем, но все же спокойнее, когда другой укажет.

Ничего непонятно Тимке, про что разговор. Какой-то Тихон, жеребец, список...

В самую неподходящую минуту свистнул Кирька. Тимка ползком, ползком — и к двери. Крючок скинул, на двор махнул. Только из калитки нос высунул — Павлинка навстречу.

— Здравствуй, Тимка. У нас был?

— Тебя проведать хотел. А ты куда ходила?

— У Козулиных сидела. Ой, какой ты бледный, Тимка?!

— Ничего не бледный.

— А Кирька пошто убежал?

— Не знаю.

Дотошная эта Павлинка, все выпытывает.

— Опять тайна, Тимка. Опять? Я от тебя ничего не скрываю.

Что тут делать, хочешь-не хочешь — открывайся.

— Ладно, пойдем на берег, поговорим. Не сюда, от избы подальше.

Страшную клятву требует Тимка от Павлинки. Всеми святыми клянется она «ничего не сказывать ни матери, ни отцу, ни прохожему молодцу». А если проговорится, гореть ей в геене огненной сорок сороков, еще столько и еще полстолько.

Все рассказал Тимка — и про что с батяней разговаривал, и как разговор в сенцах подслушал.

— Нехорошо, Тимка, подслушивать, грех.

— Знаю, — мнется Тимка. — Говорю, Кирька подзудил. Все одно я ничего не понял.

Неприятно Павлинке, что Тимка так сделал, все время думала, что он честный. И еще нехорошо: всегда он себе выгоду ищет.

— Странный ты, Тимка, — Павлинка задумчиво теребит косу. — Отца своего жалеешь? А думаешь, мне моего не жалко? Хоть и не родной. Случится беда, как мы без него жить будем?

Права Павлинка, ничего не скажешь. А если скажешь, разве поймет? Правильно маманя говорит: «Сыт голодного не разумеет».

— Батяня мой, если хочешь, не о себе — о всех людях думает. Прискачут семеновцы — полдеревни пересекут, кого в расход пустят. Нешто они партизаны?

И Тимка верно говорит. Вот и пойми, где правда?

Думает Павлинка о том, о сем. По совести разобраться, ни ее мать, ни Тимкина не виноваты, что война идет. А кто виноват? Отец говорит — красные, Тимка долдонит — белые. А все-таки страшно, если пол-Межгорья пересекут.

— Ладно, Тимка, о семеновцах я тебе кой-што скажу, — решает Павлинка. — Только чур-чур! Клянись по всей правде, самым што ни на есть святым.

— Честное солдатское! — выпаливает Тимка.

— А про бога почему не говоришь?

— Батяня сказывает, бога нет.

— Ой, Тимка, грех какой!.. Ну, слушай: отец Григорий Брянцеву бумажку пишет, список по-ихнему. В той бумажке сказано: кого пороть, кого к стенке поставить — расстрелять, значит. Брянцев говорит, што Межгорье наше — самое партизанское гнездо, и его, мол, разорить надо.

— Еще што?

— Больше ничего.

«Так, — соображает Тимка, — надо батяне передать. Записку написать, в бересту ее — и в пещеру, как договорились...»

— Слушай, — спохватывается Тимка, — когда семеновцы в Межгорье собираются?

— Не знаю.

— Эх, ты! Это ж самое главное. Узнать можешь?

— Как? — удивляется Павлинка.

— Ну, может, проговорятся по пьянке. Маманю спроси. А попову бумажку не достанешь?

— Зачем?

— Партизанам отдать. Сходи к попу, разведай.

— Ага, сейчас разбегусь! — сердится Павлинка. — Приду к батюшке, ручку протяну: «Отец Григорий, дайте ту бумажку...»

Верно Павлинка говорит, не подумал он. Вот если б подсмотреть, куда поп бумажку положит. А как подсмотришь? Не будешь день-деньской под окнами сидеть.

— Ты про Тихона не слыхала, Павлинка?

— Про какого Тихона?

— Брянцев твоему отцу говорил: Тихон, Тихон — и больше ничего.

— Не слыхала...

Мало что выведал Тимка у Павлинки. То ли боится она, то ли в самом деле не знает. Придется самому покумекать.

— Павлинка-а!..

Это Дарья Григорьевна кричит. Ребята мигом вскакивают с колодины.

— Не бойся, никогда тебя не выдам, — прощается Тимка. — Пороть, стрелять, жечь будут — ни словиночки не скажу.

— Иди, иди! — Павлинка шутливо хлопает его по спине. — Ты у нас герой известный.

— Ой, больно, Павлинка!

— Извини, забыла.

— Ничего, до свадьбы заживет, — улыбается Тимка. — Покедова!

Тревожно спалось Тимке в эту ночь. Записку свою он в пещеру отнес. Да мало ли что может случиться? Пещеру не найдут или Копач где-нито подкараулит. А вдруг вот-вот семеновцы в село ворвутся? «Подавай, скажут, поп, ту бумажку, по которой стрелять и вешать!»

И начнут по селу рыскать, всех подряд таскать.

Как ни крепился Тимка, пришлось все мамане рассказать. Не может один управиться. Кирька не помощник, Павлинка не совсем сознательная. Верно, что не отряд — две калеки с половиной.

Татьяна Карповна внимательно слушает, не перебивает. К глазам фартук подносит. Молча притянула сына к груди, крепко поцеловала.

— Не тревожься, Тимошенька. Авось не пропадем. Спи.

Хорошо ей говорить — спи. Не ей батяня задание дал...

Два дела не дают покоя Павлинке. Первое — как узнать про семеновцев, когда в село собираются; второе — как у попа список стянуть.

Сказала она Тимке, что не хочет к попу идти, а теперь вот подумала: зря сказала. Жалко ей межгорских, сама на себе плетку испытала.

Брянцев с Копачом с утра забутыливают. На десять рядов все меж собой пересудили.

Сидит Павлинка на крылечке, солнечные зайчики пускает. Старое зеркало, облезлое, а хорошо солнце ловит. То на Полкана наведет, то на Рыжуху однорогую. А тут возьми да в окошко на Брянцева пусти. Щурится Брянцев, мигает лупоглазо, понять ничего не может. Наверно, думает, чертики в глазах золотятся.

Сидит Павлинка, пускает зайчиков, а сама размышляет, как к батюшке подкатиться. А когда долго размышляешь, обязательно что-нибудь придет в голову.

Вот и сейчас пришло.

Входит Павлинка в комнату, будто косынку забыла, и так, между прочим, говорит отцу, что, мол, ими отец Григорий интересуется. Сказала и — от ворот поворот.

Копач мигом за эту нитку цепляется. А ну, кричит, зови сюда батюшку, хватит ему трезвенником быть. Да што б нес то, что обещал.

— Ладно! — кричит с порога Павлинка. — Скажу-у!

Отец Григорий как раз в церковь собирался. Как услышал, что зовут его дружки-приятели, и про то, что нести нужно, — позеленел с испугу, засуетился, из комнаты в комнату забегал. Шкатулки перебирает, из одной в другую что-то прячет. А потом на божницу полез, вроде лампадку поправить.

Матушка Серафима, толстая, будто квашня на выходе, за ним семенит, пухлые руки ломает: «Одумайся, отец Григорий! Красные придут — непременно за то повесят».

До тех пор не успокоилась, пока отец Григорий не пообещал ничего Брянцеву не сказывать, никакой бумажки не давать.

— А идти надобно, — убеждает себя поп. — Меж двух огней горю. И нет паче спасения, как на небеси. Аминь!

Павлинке то и надо было. К матушке у нее особый подход. «Давайте, матушка Серафима, полы вымою». — «Вымой, чадушка, вымой, а я ужо чаем с вареньем попотчую». — «А вы погуляйте пока». — «Чего ж мне гулять, я в горенке полежу. В горенке у нас чистенько, ничего там не надо».

Только Павлинка за тряпку взялась, Тимка на поповский двор прикатил. Увидел попадью, поклонился, поздоровался. «Не надо ль, матушка Серафима, дровец наколоть!» — «Как же не надо, вон чурбаков сколь навалено».

Переглянулись Тимка с Павлинкой — и ну поповский дом обихаживать. Она пол голиком шоркает, он чурбаки на мелкие части крошит. А тут Кирька подоспел.

— Ты чево, Кирьян? — вытирает лоб Тимка. — Случилось што?

— Ничего не случилось. Иду мимо, смотрю, топором тюкаешь. Дай, думаю, дружку подмогну. За сколь подрядился?

— За так с четвертаком, — подмигивает Тимка. — На-ка помахай, мне в дом сходить надо.

— Слушай! — Кирька тянется к Тимкиному уху. — Говорят, поп донос написал на всех, кто партизанам помогает.

— Слыхал.

— Вот бы тяпнуть.

— Хорошо бы, — соглашается Тимка. — Ну, ты коли дрова. Мы поищем.

— С кем?

— С Павлинкой.

— И она тут?

— Тут. Полы моет.

— Поди ж ты! — крутит картузом Кирька. — Не сговаривались, а разом прикатили.

— Потому и пришли, што своих жалко.

Тимка вроде попить пошел. Берет ковш, лезет в кадку. А в ней воды на самом донышке. Гремит ковшик по пустому дну, попадью будит.

— Што ты там, Павлинушка?

— Спите, матушка, спите. Я сейчас по воду сбегаю.

А сама на божницу глазами показывает.

— Што там? — не понимает Тимка. — Лампадка тухнет?

Павлинка ничего не говорит, все руками показывает. Догадался Тимка, к божнице тянется. А божница высокая, не достанешь. Хоть на цыпочках, хоть как. Нужно стул иль табуретку подставить.

Надо бы Павлинке стул поднести, а ее страх взял — бога вспомнила. Смотрит на нее дева Мария, скорбно так, жалобно, вот-вот слезы покатятся. Мерещится Павлинке, будто дева Мария головой покачивает, губами шевелит: «Бога побойся, Павлинка, гореть тебе в геене огненной!»

Не помнит она, как за дверь выскочила, калиткой хлобыстнула. Бежит, сама не знает куда. У Тургинки едва очнулась.

Оглядывается — Кирька рядом стоит, за рукав тянет.

— Чего ты, Павлинка. Иди полы домывать. Неровен час — попадья хватится.

Идет Павлинка, а ноги будто ватные, не слышно их. Губы словно молоко с водой. Все молитвы со страху забыла.

— Што Тимка делает?

— Тимка — тю-тю! — смеется Кирька. — Ищи ветра в поле. И бумажка тю-тю. Поняла?

— И ты знаешь?

— «Знаешь», — выпячивает живот Кирька. — Никакую тайну от меня не спрячешь.

— Тогда идем, — торопит Павлинка.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В ТАЙГЕ

У Кирьки мать тяжело заболела. С каждым днем ей все хуже и хуже. Бабушка не дремлет возле дочки. Подслеповата бабушка, ощупью по избе ходит. Кирьку всяко ругает: никогда варнака дома нет.

Ни ворожба, ни травы не помогают мамке. Сохнет и сохнет. Криком кричит, особо когда солнце на закате. Голову, говорит, ломит, сердце останавливается.

Отец вторую неделю без хлеба сидит. Бабушка одного Кирьку в тайгу гонит. А Кирька боится. Тайги боится, волков, дезертиров. Их, сказывают, по лесам — тьма-тьмущая.

Просит Кирька Тимку вместе к отцу сходить. Тимке не очень-то хочется, но товарищу надо помочь.

Губановское зимовье на Гремучем Ключе стоит, дорога туда до Сенной пади проложена. В другую сторону от Каменного хребта, от маньчжурской границы. Верст пять в тайгу идет, если не больше. Остальные двадцать — тропой шагать надо. По топям и гарям, через хребты и речушки. Кто не знает, мигом заблудится.

Тихон Лукич умеет прятаться. «Но лучше бы не прятался, а честно сказал, за кого он: за красных или за белых», — думает Тимка.

Он и Кирька выходят по-раннему. Собаки и те еще не проснулись, одни петухи орут.

Прохладно за селом, сумрачно. Туман в долинах густой-густой. Орлиная падь будто сливками облита. Кажется ребятам, что облака на землю спускаются. Холодно им на небе, вот и решили погреться. Это все Тимка сочиняет. Как начнет выдумывать, удержу нет.

— Ловко у нас вышло, — радуется Кирька. — Никто не видел, как мы из села шмыганули. И мамка так наказывала: берегись, говорит, Кирька, стороннего глаза.

Мешки у ребят нелегкие. Тимка лямки широкие смастерил, тесемкой на груди перехватил. А Кирька поленился. Лямки у него тонкие, веревочные. Режут веревки тело, с плеч сваливаются. Пыхтит Кирька, морщится, то и дело мешок поддергивает. Еле-еле на хребет залез.

Дивный вид открывается с Поднебесного хребта. Село будто в горы влеплено. Вокруг сосны зеленеют, Тургинка словно ершовская сабля блестит. Скалы над рекой острые, ветрами точены, ровно клыки кабаржиные. И Зарод как на ладони стоит, и Шумный хорошо виден — серебряной рябью покрыт. Как ни взгляни, все искрится.

Солнышко только что над хребтом засияло. Поздновато проснулось. Тимка с Кирькой десять верст отмахали. Вот и сидят, отдыхают.

Но сколько ни отдыхай, а идти надо.

— Тронулись, Кирька?

— Пошли.

Едва с хребта спустились, у Кирьки опять мешок на землю просится. Если и дальше так будет, на полпути придется заночевать.

— Дай-ка мешок, — предлагает Тимка. — Снимай, снимай, не разговаривай!

— Зачем?

— Сейчас узнаешь.

Тимка поднимает неудобный Кирькин мешок, взваливает на плечи.

— Бери мой. Шагом марш!..

«Выручает, — думает Кирька. — Спасибо».

Час идут, второй, третий. Кирьке и Тимкин мешок в тягость. Не ходок он, что говорить, ноги дрожат, руки отваливаются, плечи огнем горят. Брякнуться бы сейчас под сосенку, захрапеть до вечера. Глядишь, по холодку легче будет.

Тимка замечает, как друг его киснет, опять надо что-то придумывать.

— Кирька, ты какие сказки знаешь?

— Разные.

— Смешные?

— Если про попов сказывать — живот надорвешь.

— Расскажи, которые смешные. А я стих прочитаю, про ямщика.

Не разгадать Кирьке Тимкину уловку. Тимка сам все сказки знает, а все равно смеется. Которые повторить просит.

И Кирьке легче становится.

Так и шагают с горы на гору, из пади в падь. Отдохнут, сухарики погрызут, водички родниковой попьют. И снова в путь-дорогу.

Тайга сегодня шумливая, лохматая. Ветер то поверху пролетит, то понизу проскачет. Сосны сейчас же заговорят, зашушукаются. Дерево к дереву клонится, ветка к ветке припадает. А потом опять вдруг стихнут.

В лесу все есть: рябчики, тетерева, козы. Не боятся они ребят, наоборот, поддразнивают. Хлопнет крыльями глухарь, зашумит по лесу — у Кирьки враз колени сгибаются.

Ни дезертиры, ни разбойники по дороге не попадаются. А уж если б набрели на них — прощай, губановская мука.

С последнего перевала ребята спускаются незаметно. Теперь только падушку[1] перейти, по увалу немного прошагать, в сторону от дороги свернуть. Там у ключика зимовьюшка стоит. Прочная зимовьюшка, теплая, в любой мороз не застудишься.

— Прибыли, Кирька!

Вдруг по лесу выстрел шарахнулся. Гулкий, перекатистый. Сразу можно определить: винтовочный выстрел.

Тимка на Кирьку смотрит, Кирька на Тимку. Этого еще не хватало! Все шло хорошо, и на тебе...

— Что делать, Тимка, — трясется Кирька. — Назад удирать?

— Ну да, за этим и шли! Сядь под эту сосну, сиди, пока не приду. И никуда, чтоб ни случилось. Понял?

— Ладно, только скорее, — стучит зубами Кирька.

Тимка прямиком через увал идет, не опасается. Кто бы там ни был, в мальчишку стрелять не станут. Разве шальная пуля заденет. Так от нее никаких заговоров нет.

Все ж перед спуском на ту сторону Тимка минут пять за сосняком прячется, местность осматривает. Отец его так учил. Хочешь увидеть зверя — меньше ходи, больше смотри да слушай. И человека одинаково: где-нибудь да вынырнет.

Смотрит Тимка и понять не может. Недалеко от него, на сосновой полянке, или человек или зверь копошится. А то кажется, будто двое их.

И в самом деле, двое. Вот один поднялся, потянул куда-то второго волоком, потом распрямился, винтовку на плечо вскинул, прочь зашагал.

Страшно Тимке и любопытно. Спуститься надо, посмотреть.

Внизу, перед поляной, болотина сверкает. Нужно с кочки на кочку прыгать, чтоб штаны не замочить. Ногам-то все равно: босые. А штаны сушить придется.

В болотине, под замшелой колодой — сразу и не увидишь — человек лежит, китаец. Молодой, тощий, скуластый. Бороденка кверху торчит.

У Тимки волосы дыбом, сердце тук- тук! Руки, ноги не шевелятся: кажется Тимке, китаец глаз приоткрыл.

«Маманя! — хочет крикнуть Тимка. — Мамочка!..»

Хочет, а боится.

«Беги! Беги! — стучит Тимкино сердце. — Беги, пока не поздно! И тебя убьют».

А китаец и вправду глаз приоткрыл. По щеке слезинка скатилась. И вдруг Тимку заметил, дернулся, второй глаз открыл. Губами пошевелил.

Приблизился Тимка, переступил по ржавой воде, опустился на корточки перед колодиной. Услышал шепот китайца:

— Твоя моя боися нету... Моя Ван Ли еся... моя твой знай... твой Тимка зовися... Губан моя убивай, золото карапчи...

Ван Ли?! Как же Тимка не узнал его? Контрабандист Ван Ли?! Тот, что на другом конца Межгорья живет, золотом торгует. Не раз, бывало, Тимку леденцами угощал, пампушками на пару. «Твоя, кушай, холосо кушай!» Значит, дядя Тихон его подкараулил... Постой, постой! Про какого Тихона Брянцев с Копачом говорили, золото поминали? Неужто?.. Так вот чем Кирькин отец занимается?!

«Беги! Беги! — надрывается сердце. — Убьет! Убьет!»

Нет, не побежит Тимка, будь что будет. Человек при смерти, может, помощь какая нужна. Мало ли что бывает.

— Ходи, Тимка, ходи, — шепчет Ван Ли. — Я твоя говоли надо...

Тимка еще ближе подался. Китаец почти весь в воде, чудом каким-то еще не захлебнулся ржавой мутью, — видно, кочка под голову попала.

Ван Ли закрывает глаза, силится что-то припомнить.

— ...Моя, Тимка, золото еся... его эта... эта... сама больсой, голова нету... Залода еся. Твоя мая мадама давай... своя мал-мала бели... Губана, Копача сорочи еся. Твоя клугом говоли... Шанго?

— Шанго, шанго! — кивает Тимка, сдерживая дрожь.

Китаец успокаивается. Последние слова сказал — это видно. Тимка хоть и молод, а знает уже, как умирают люди.

Сейчас Тимка не чувствует никакого страха. Если б появился дядя Тихон с винтовкой, он крикнул бы ему: «Вы убийца! Кирька ваш бандитов боится, а вы... вы сами бандюга!»

Наверно, дядя Тихон застрелил бы и Тимку. Ну и пусть, если за правду.

Тимка думает и смотрит на убитого китайца.

ТИХОН ЛУКИЧ

Тихон Лукич замечает ребят шагов за триста. Первое, что приходит ему в голову, — мысль о Ван Ли. Но тут же Губанов успокаивает себя. Не от болотины вышли ребята, да и не могли они ничего увидеть. Разве только выстрел слышали. Но выстрел в тайге — обычное дело...

«Конечно, нехорошо убивать человека, — думает Губанов. — Но если рассудить здраво, где ты за минуту заработаешь столько денег? Иногда так подфартит — год безбедно жить можно».

Отец Губанова был машинистом, поезда водил. Хорошая специальность, рабочая. И сына мечтал к машинам пристроить. Да не хотел Тихон мазутом мазаться, вышло так, что в бандиты подался.

Не сразу Губанов бандитом стал. В лесничестве, куда он по первости определился, Тихон Лукич прибыльно жил. Своя власть — свои законы. То, глядишь, лося завалит, то изюбря подсечет. Зимой так совсем приволье. Сайбу срубит, амбарушку такую из лиственниц, двух-трех убитых зверей в нее запрячет. А потом шепнет кому надо: «Денежки на кон, мясо там-то лежит».

Ладно получалось: и капитал рос, и хозяйство прибывало.

Однажды кто-то донес на Губанова, какой-то завистливый человек. Выследили Тихона Лукича, скрутили, в каталажку сунули. Потом в суд повели. Еле-еле откупился.

Выгнали Губанова из лесничества, он в Межгорье подался. Тут дружок-приятель подвернулся, шепчет на ухо: «Не тех зверей, Тихон Лукич, валишь». — «А каких надо?» — «Пойдем в тайгу, увидишь».

Пошли приятели на тропу, подстерегли двух спиртоносов, тех, что из Маньчжурии спирт контрабандой носили. Деньги, правда, не ахти какие взяли. Да вскоре золотишник подвернулся. Это дело покрупнее было...

Золото — дело приворожливое, бандиты его, словно акулы кровь, чуют. И прилипчивое, одному не справиться: добывать-сбывать надо. Мало-помалу Копач в перекупщики ввязался.

Однажды в схватке убили дружка, теперь Тихон Лукич сам себе командир, сам себе армия. При деньжишках, думает он, и с красными, и с белыми жить можно. Шут с ним, чья возьмет.

С китайцем они хорошо поработали. Не надо бы его убивать, да хороший куш приволок. Не выдержал Тихон Лукич, жадность одолела.

С Копачом тоже как-то надо кончать, все время цену сбивает. Один раз попробовал, не удалось: Прокоп Егорыч смекнул. Я, говорит, всех мертвецов твоих на ноги подниму, в тюрьме сгниешь. А стрелять и я мастак.

Так бы ничего, только скука заедает. Хуже комара, хуже мошки. Звери и те обществом живут, горе и радость меж собой делят. Волки и те... Да что говорить: хуже волка живет он, Губанов.

Посмотрится Тихон Лукич в стоячую воду — зажмурится с тоски. В сорок лет жить да жить. А у него пролысины через всю макушку, меж ними волосенки редкие торчат. Бородка тоже с проседью, нос широкий, синий, на грушу походит. Спирт, он веселит, да не красит...

Кирька с Тимкой на нарах сидят, Тихон Лукич тесто месит. Решил он лепешек испечь, галушек сварить. Так хлебного захотелось, аж слюнки текут.

Ребят Тихон Лукич угощает вяленым мясом, соленой рыбой, прошлогодней брусникой. Исподволь новостями интересуется. Кирька вспоминает все события, что случились после того, как они с матерью три дня здесь жили. Рыбу ловили, коз стреляли, рябчиков, сохатых. Цумугун ели — костный мозг лосиный. Вот вкуснятина! Ни за что одной лодыжки не съешь.

А теперь вот мать болеет. Если б можно, надо б отцу мать проведать. А то умрет — и не свидятся.

— Даст бог — поправится, — успокаивает Губанов. — Я ей панты пошлю, сразу встанет.

Лепешки раскатаны; Губанов шлепает их на горячую печку, и от куска, что остался, отщипывает маленькие кусочки теста. Вот-вот закипит вода в котелке. Тихон Лукич бросит в нее отщипанные кусочки, посолит, заправит диким луком и, по готовности, будет есть.

— Ты, Тимоха, как живешь? — интересуется Тихон Лукич.

— Так, серединка на половинку. — Тимка не может смотреть на руки Губанова. «Человека убил — и хоть бы хны. Галушки станет жрать, бандитская морда. Был бы наган, тут бы и пристукнул».

— Отец не объявился?

— Не-е.

— Объявится, — уверяет Тихон Лукич. — Где-нито в тайге блукает, как я, грешный. Оно и правда, умирать никому неохота. Хоть до меня, хоть до него доведись. И убивать неохота. Вот и прячутся людишки друг от друга.

«Да уж неохота, — злится Тимка. — Сейчас одного кокнул».

— А мы, батя, выстрел слыхали, — Кирька набивает рот брусникой. — Недалеко кто-то стрелил.

— Охотник какой-нибудь. — Губанов осторожно снимает котелок. — Голодные ныне, вот и шастают по тайге. Оружья много, и патронов не занимать.

— А Тимка говорит — бандиты.

— Может, и бандиты. — Тихон Лукич склоняется над котелком. — Тут всякой дряни хватает.

Покончив с одним котелком, Тихон Лукич готовит галушки на второй. Потом садится на порог, привычно сворачивает цигарку. В животе от съестного тепло и сытно, приятно отрыгается.

Попыхивая самосадом, Тихон Лукич начинает переваривать события, рассказанные сыном. По всему видать, жмут семеновцы красных. Наверно, из Маньчжурии подкрепление подоспело. Теперь красным надо подмогу искать. Так и будут биться до последнего. А он, Тихон Губанов, в сторонке посидит.

Эта мысль с минуту веселит Тихона Лукича.

Каждому событию Тихон Лукич дает свою, губановскую оценку. И оценки эти всегда верны, потому что спорить ему не с кем.

ДРАКА НА КЛЮЧЕ

Обратный путь для ребят не легче. Тихон Лукич нагрузил их рыбой, мясом, ягодами. Очень жалел, что Кирька лошадь не достал. На лошади пудов семь можно увезти.

Теперь и у Кирьки лямки широкие, отец наладил. И груз у них одинаковый. Все как вчера было, только разговора нет.

Нет разговора у Тимки с Кирькой, полдороги молчком идут. Тимка одну думу думает: несет Кирька Ван-Линово золото или нет? Должен бы нести. А вот как проверить — неизвестно.

— Тимка, расскажи стишок про ямщика, — просит Кирька. — Знаешь, какой он жалостливый. «Жгуч мороз трескучий, на дворе темно, серебристый иней запушил окно...» Дальше как?

— Не помню.

— Ну, сказку про попа.

— Отстань!

Не может понять Кирька, что с другом случилось.

— За што сердишься, Тимка?

— Молчи.

— У, злюка-бука!

Не хочется Кирьке молчать. У него в Мешке такое лежит, такое... Что панты? На то, что у Кирьки есть, сто пантов можно купить. Тысячу!

Тимка не знает, как дело было. Кирьку отец ночью разбудил, на двор с ним вышел. В кусты отвел, холщовый мешочек дал подержать. Маленький мешочек, тяжелый.

— Золото, папаня? — шепчет Кирька.

— Оно, сынок. В твой мешок на самое дно положу. Я тут жилу нащупал... Матери отдай, пусть перекупщикам сплавит. Не Копачу, другому кому-нито. Харчей, каких надо, купите, муки побольше. У Козулина берите. Тимке — ни гу-гу!

Дурак он, что ли, — Тимке говорить...

Тимка впереди идет, Кирька сзади плетется. До Межгорья уже недалеко. Скоро то место будет, где они первый раз отдыхали. Сухой ключ называется. И правда, сухой: вода в нем то бежит, то прячется. Отвернешь камень, а из-под него — буль-буль!..

Тимка сразу увидел — их место занято. Сидят у ключика двое, рядом лошади пасутся. И что-то поблескивает, не разобрать что.

Кирька затрясся:

— Бандиты, Тимка, бежим! Мешки отнимут!

Тимке тоже не по себе: до сих пор китаец в глазах стоит. А что, если в самом деле бандиты?

— Бежим, Тимка!..

Дурной Кирька! Куда бежать? У них лошади и винтовки. А тут мешки, будь они прокляты!

— Замри, припадошный! — грозится Тимка. — Сиди здесь, не рыпайся. Пойду разведаю.

Сворачивает Тимка с дороги, с косогора в низинку спускается: решает с версту круголя дать, зайти так, чтоб ветер на него был.

Шагов за пятьсот узнает Тимка, кто у дороги сидит: Копач с Брянцевым. У Брянцева очки золотые. Чуть повернется, они поблескивают...

«Худо наше дело, — думает Тимка. — От этих не ускачешь, сразу постромки обрежут. Ну, была — не была! Ближе подползу...»

Копач с Брянцевым на травке полеживают. Разговор меж ними интересный идет.

— Ты, Копач, — волк серый, — лениво тянет Брянцев, — а я, милейший, в Питере закалялся. Мы с Семеновым Ленина хотели прикончить, чуть-чуть не вышло. Там я пролетарского духу нюхнул. А дух у них портяночный, крепкий, всей России голову кружит.

— Не пойму штой-то разговоров твоих, — отвечает Копач. — Говори прямо, к чему гнешь?

— А к тому, сударь, что спета наша с тобой песенка, аминь, — как говорят попики. Ну, постреляем еще год-полтора, перевешаем тысяч сто-двести беспорточных «товарищей». А дальше что? Самим стреляться?

— Это как же? — мычит Копач. — Не позволю!..

— Вот именно, — ухмыляется Брянцев. — Как у Салтыкова-Щедрина. Откуда река? Убрать реку!.. Всю Россию не перестреляешь, к сожалению, и не перевешаешь. Живучи «товарищи».

— Врешь, Борис! — Копач вздымает волосатые кулаки. — На Руси не одни голоштанники, хозяева тоже есть. Возьми Сибирь нашу, везде хозяева. Што ни двор — хозяин справный, нашей веры. И в нем дух сидит нашенский, хозяйский!

— М-да! — чмокает Брянцев. — Но песенка наша все же спета, А потому добывай золотишко — и дуй поближе к Маньчжурии... Правда, в эту среду мы еще порезвимся...

Тимка назад пополз. А в голову кровь стучит, словно молотки по наковальне: «В среду! В среду! Что же будет в среду?»

От волнения не может Тимка вспомнить, какой день сегодня. Не то понедельник, не то вторник. «У Кирьки спрошу, если што — домой лететь надо».

Кружным путем миновали Тимка и Кирька Сухой ключ и только на перевале, у родника, оглянулись. Увидели, что двое всадников маячат вдалеке, туда едут, откуда ребята шли. «А потому добывай золотишко...»— вспоминает Тимка слова Брянцева. — Такие же они бандиты, как Тихон...»

— Стой, Кирька, отдых! — командует Тимка. — Снимай мешок. Потолковать надо.

— Про што?

— Сам знаешь...

— Ну, говори.

— Выкладывай золото, Губан!

— Што? Какое золото? Ты, Тимка, с ума спятил?

— То, которое в мешке.

— Окстись! — отмахивается Кирька. — Вот те крест, святая икона!

— Ну! — Тимка сдвигает брови. — Развязывай мешок!

— Не нукай, не запрег. Нет у меня никакого золота!

— Неужто? Дай-ка поищу!

— Попробуй!

— Попробую. — Тимка берется за Кирькин мешок. В ту же минуту Губан, развернувшись, бьет Тимку по голове.

— На тебе золото!

Красные искры вспыхивают в глазах Тимки, сыплются, как из горна. Валится он головой в родниковую воду. Жгучий холод обжигает его. Тимка вскакивает, пригибается — к схватке готовится. Губан стоит над ним с камнем-голышом.

— Еще хочешь золота? — кричит Кирька.

Считанные секунды размышляет Тимка. Стремглав нагибается, плещет водой в Кирькины глаза. И тут же отскакивает в сторону. Камень со свистом летит мимо уха.

— Ну, держись, Губан! — Тимка дает подножку, бьет Кирьку вдогон по шее. Тот падает.

Тимка достает мешочек, кладет рядом с собой, вытирает руки.

— Иди сюда, Губан, да не вздумай драться. Никогда ты меня не одолеешь. Послушай, што скажу. Твой отец бандит, Кирька. Вчера он убил китайца Ван Ли, взял его золото. Это золото Ван Ли. Понимаешь?

— Врешь, смекалинский! — мотает головой Кирька. — Все врешь! Мой папаня никогда бандитом не был. Он жилу в тайге нашел, его это золото!

— Дурак ты, Кирька Губан, — сплевыт вает Тимка. — Я говорил с китайцем, он еще живой был. Ван Ли сказал, што твой отец стрелял в него.

Не верит Кирька Тимкиным словам, крутится-вертится, мелет, что на язык попадет.

— Здорово придумал, смекалинский! Захотел к нашему золоту подкатиться? Сам бандит и есть. Куда его денешь? Себе заграбастаешь?

Не думал Тимка ничего такого. Зачем оно ему? Партизанам надо отдать.

— Отдадим его партизанам, Кирька? Они оружие купят, беляков будут лупить. А нас золотыми саблями наградят, какие генералы носят.

Тимкин план Кирьке не нравится. Сабель он может купить сам сколько хочет. А что отец скажет? Что они есть будут? Как маманю на ноги поднять? Тимке все нипочем, не его золото.

— Умник ты, смекалинский, только дураком родился. Если золото награблено, как же его партизаны возьмут?

Здорово сказал Кирька, крыть нечем. В самом деле, как Тимка не сообразил это раньше? Краденое золото! Такое партизанам, конечно, не надо.

— Ладно, бери, Губан, свое золото, подавись им вместе с батей!

Кирька животом плюхается на мешочек. Не ожидал он, что Тимка легко расстанется с ним.

— Слушай, Тимка, хочешь, я отсыплю маленько? Раз мы все пополам?

— Не надо, — отворачивается Тимка. — Не надо мне, Губан, краденого. Умирать буду — не возьму...

И снова пошли, снова замолчали.

Почти у самого Межгорья повстречался ребятам пастух Гурьян. Низенький, толстенький, в картузе без околыша, в таком, как у Кирьки. За ним кнут змеей ползет.

— Куда вас леший носил?

— На кудыкину гору! — огрызается Кирька.

Странный дед Гурьян, со стороны смотреть — умом тронутый, Давным-давно у межгорцев стада нет, а Гурьян, что ни утро, за село идет, кнутом щелкает, в рожок поигрывает. Всю дорогу приговаривает: «Куда прешь, комолая!», «Я тебя, Козулиха, вредная!»

Это он с коровами разговаривает, с теми, что пас когда-то. Чудно-чуднешенько.

— Эй, парень, подь-ка сюда! — манит Гурьян Тимку. — Не бойся. Видишь, зубов нет, не кусаюсь.

Отводит Гурьян Тимку подальше, на ходу нашептывает:

— Смекалинский ты? Платона Петровича сынок? Скажи кому след: конные беляки в Сосновый бор прут. Вчерась ночью видел. Слышал, что на среду бой намечают. Я бы сам передал, да следят за мной... Куда лезешь, попадья треклятая! Кнутом я тебя, окаянная!..

— Спасибо, дедка, — шепчет Тимка. — Как есть все передам.

«Вот тебе и Гурьян, — соображает Тимка. — А говорят, придурок».

— Чево лысина к тебе пристала? — спрашивает Кирька. — В пастухи нанимал?

— Хлеба просил, — уклоняется Тимка. — Шагай быстрей, время теряем.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ЛОСИНЫЙ КЛЮЧ

Тимка не мог дождаться утра. Едва стало светать, потихоньку слез с печи, нырнул ногами в рваные галифе, на ходу натянул рубаху. Немного подумал — вытащил из-под лавки старенькие моршни, спрятал за пазуху кусок лепешки.

— Ты куда, сынок?

Никак не удается Тимке обмануть маманю. Уж так тихо, так тихо собирался, нет же — услышала.

— Я, маманя, в Сосновый бор сбегаю. Гурьян-то, поди, правду сказал?

Не в Сосновый бор собирается Тимка— к партизанам, на Лосиный ключ.

Тимка выскакивает на двор, спускается к Тургинке. Павлинка наверняка дрыхнет, Кирька подавно храпит на золотом мешке. Тем лучше, одному способнее.

Ползучий туман колышется над речкой, тускло смотрится вода в серое небо. Сурово недвижны молочные тальники.

Утренники в Межгорье и летом холодны. Неохота Тимке мочить ноги, да не обойдешься. Жмись не жмись — скидывай порточки. По-хорошему, речку надо возле Козулиных перебредать, там перекат мельче. Перекат мельче, да кобели страшнее. Схватят за ляжки— не отбрыкаешься.

На той стороне сразу кустарник начинается, за ним — кочки горелые, старица бельмами поблескивает. Потом березняк пойдет, осинник — вплоть до Соснового бора.

Можно через Шумный бежать, да круголя давать неохота.

От Соснового бора Тимке влево забирать надо, вверх по ключику топать. Там такие буреломы — не знавши, пешком не продерешься.

В Сосновом бору, в лощине, наткнулся Тимка не то на монгола, не то на бурята— не поймешь. Сидит монгол на коне, голову как-то набок склонил. А конь воду из ключика пьет, зубы щерит. За спиной у беляка японская винтовка, на правом боку баклажка, на левом — сабля. Немудрящая сабля, в потертых ножнах.

«Да ведь это баргут, что с Копачом на Шумном был! — вспоминает Тимка. — Загрустил, видать, без глаза-то».

Осторожно отходит Тимка от баргута, по ложбинкам прячется. Добрался до безопасного места, подтянул штаны, вздохнул поглубже, да как припустит с места в карьер!

Версты четыре пробежал без роздыха, еще сколько шагом прошел, потом опять бежал. До тех пор бежал, пока на дороге не растянулся.

Поднимает голову Тимка, смотрит: стоит перед ним дядька с красным бантом на белой рубахе, высокий, костлявый, с редкой бороденкой.

— Вставай, парень, — смеется партизан. — Чево разлегся? Чай, не постоялый двор. Кто таков будешь?

Все по порядку рассказывает Тимка. А сам шею щупает. Догадался дядька веревочку через дорогу протянуть. Льняная веревочка, крепкая. И незаметная. Через нее и кувыркнулся Тимка.

— Не для тебя припасена, — извиняется партизан. — Хитрая, малек, сигнализация. Дотронешься — ботало дзинь! Оно у меня на дереве, над ухом привязано. Я, значит, сей секунд — на место. Цоп — и на мушку!

Партизан приветливый попался, разговорчивый, сразу поверил, что Тимка — сын Платона Смекалина.

— Маркелом меня зовут. — Партизан вскидывает винтовку. — Эй, Тишка! Гляди тут! А я малька до штаба отправлю.

— Дава-ай! — соглашаются, кусты. — Курнуть принеси!

Маркел поправляет рубаху, подтягивает ремень, зачем-то щупает редковолосую бороденку — будто проверяет, все ли волоски на месте.

— Запомни, малек, партизаны все знают.

— А если не все?

— Не могет быть, — шумно сморкается Маркел. — У нас ухо востро. Комар запищит — весь табор слышит. Да погодь ты, не бежи, постреленок!

Ох и длинной показалась Тимке дорога. Идет Маркел, еле-еле ногами двигает. И все талдычит, талдычит. Про себя, про деревню, про дружков партизан. «Два пуда соли с ними съел, котел гречневой каши...»

Теперь вот о Ершове и Лазо разговор начинает.

— Возьмем товарища Лазо, — Маркел многозначительно поднимает палец. — Кто он такой? Молдаванин по личности. Твой отец сказывал. Земляк Григория Котовского. В царской армии служил — всем известно. В семнадцатом году вместе с ротой на нашу сторону перешел. В Иркутске белых чистил. У нас в Забайкалье Семенову хвост прижимает.

Интересно Тимке про Лазо слушать, да не время, торопиться надо.

В глухом лесу раскинут партизанский лагерь — Тимка не сразу его увидел. Землянки одна к одной лепятся, люди возле кучками рассыпаны. Одеты пестро, цветисто, кто во что горазд. За соснами партизаны маршируют: «Ать-два! Левой!» Какой-то казачок лошадь объезжает. Только сядет, она задом — брык! Казачок через голову хрясть! Вскочит, плюнет — снова за свое.

Маркел у встречных про Смекалина спрашивает. «В разведке, говорят, вот-вот должен вернуться».

— Айда к Лазо, — поворачивает Маркел. — Может, и Ершов тамо-ка.

Землянка у Лазо самая обыкновенная. Посредине стол, как у Тимки в пещере, за ним топчан под суконным одеялом; печурка в углу прячется — на случай дождя сварить что-либо. На стене карта, над ней бинокль висит. Большой бинокль, полевым называется.

На столе еще одна карта разложена. Над ней и колдуют Лазо с Ершовым.

— А, Тимофей? — распрямляется Ершов. — Знакомьтесь, Сергей Георгиевич: красный следопыт Тимофей Платонович Смекалин.

— Сын Платона? — вскидывает брови Лазо.

— Так точно, он самый.

Так вот он какой, товарищ Лазо! Смуглый такой, брови широкие, усы тонкие, подбритые, бородка черная-черная, как клин срезана. Фуражка тоже невиданная: козырек блескучий, короткий, ни у кого таких нет.

Без сабли Лазо, с плеточкой. Выходит, взаправду подарил свою саблю товарищу Ершову.

— Здравствуй, красный разведчик, — протягивает руку Лазо. — С какими вестями к нам?

Глаза у Лазо будто черемуха спелая — мягкие, завораживающие.

Хочется Тимке ответить быстро, точно, по-военному. А слова почему-то в горле стоят, никак протолкнуть не может.

— Что ж, Тимофей, аль беляки язык отрезали? — шутит Ершов. — Докладывай товарищу командующему.

Кое-как совладал Тимка с языком, говорить начал. Прежде всего о том, что Гурьян сообщил.

Лазо выслушал, дважды на карте какие-то пометки сделал, качнул головой.

— Важные сведения... Гурьян как чувствовал... Неспроста тебе доверился...

Не понял Тимка, о чем Лазо говорит.

— Сегодня утром наши разведчики нашли Гурьяна мертвым, — пояснил Лазо. — К нам, видимо, шел, да не дошел...

— Жаль старика, — вздыхает Ершов. — Много людям добра сделал...

— А батяня мой где? — вдруг затревожился Тимка.

— Беляков караулит. — Ершов ставит чайник на стол. — Мы ведь знаем о семеновцах — и то, что ты передал, и более того... Ну, что смотришь? Пей чай, бери хлеб. Сахару нет, бедны мы на сахар.

«Значит, зря бежал», — загрустил Тимка.

— А я считаю подтверждение данных никогда не лишним, — вмешивается Лазо, искоса поглядывая на Тимку. — Так что спасибо большое тебе, Тимофей.

У Тимки настроение после каждой фразы меняется: только что грустил, теперь опять повеселел.

Повеселел и на ершовскую саблю глянул, глаза отвести не может. Еще красивей она показалась, нарядней.

— Понравилась сабелька? — подтрунивает Ершов. — Сергей Георгиевич, поведай нам про эту штуку.

— История, Тимофей, обыкновенная, — Лазо кладет карандаш, берет кружку. — Давайте, и я с вами за компанию... Неудобно мне рассказывать, за бахвальство примете. Ну, да меж своими сойдет. Приходит однажды ко мне молодой башкир, Закир по имени, подает вот эту саблю и говорит: «Возьми, бачка, тебе нес. Много дней скакал, далеко скакал — от Златоуста-города. Самый хороший мастер делал, во всем мире такого нет».

Мне, сами понимаете, как-то не по себе. Не могу принять, отвечаю, дорогой подарок, за какие-такие заслуги...

А он бух мне в ноги и лбом о землю:

— Прими, бачка, не то секим башка Закиру. Товарищи так сказали.

Пришлось взять, ничего не поделаешь...

Лазо умолкает, медленно отхлебывает из кружки.

— Дальше што было, товарищ Лазо? — не терпится Тимке. — Закир где сейчас?

— Нет Закира, Тимофей, — Лазо поднимает печальные глаза. — В недавнем бою убили... Вот, говорят, нельзя дареное дарить, а я не утерпел. И не жалею. Есть у нас настоящий красный генерал — Ершов Кузьма Саввич. Ему и отдал саблю. — Лазо сворачивает карту, смотрит на часы.

— Пора, товарищ Ершов. Распорядитесь.

— Ты пока отдохни, Тимофей. — Ершов хлопает Тимку по плечу. — Хочешь — здесь, хочешь — у ребят в землянке.

— А вы куда?

— Мы тут... по делу.

— И я с вами!

Смеется, что ли, дядя Ершов? Сами к бою готовятся, а он — отдыхай! Нет уж, как хотят. Не отстанет от них.

— Не знаю, как быть, Тимофей, — разводит руками Ершов. — Пусть товарищ командующий решает. Как бы нам от батьки твоего не влетело.

— Товарищ Лазо, можно? — Тимка поднимает голову, опускает руки по швам. — Честное солдатское! Во всем вас буду слушаться.

— М-да... — смущается Лазо. — Дело серьезное. А как быть — не знаю.

— Может, со Смекалиным посоветуемся, Сергей Георгиевич?

— Дело! — решает Лазо. — Испробуем последнюю инстанцию.

СТЫЧКА

Вот и сшибились красные с белыми. Часто-часто затакали пулеметы, засвистели пули, застучали конские копыта. Полетело громкое казацкое «ура»!

Россыпью несется семеновская конница, блестят на солнце вражеские сабли. Десятки ртов ревут на всю долину.

А красные ждут, не торопятся, поближе подпускают, чтоб наверняка хлестануть.

И вдруг: та-та-та! затрещали пулеметы. Падают в траву передовые, ползут раненые, ржут лошади. Иные без ездоков по полю скачут.

Тимка не видел, как захлебнулась атака белых: до начала боя отец прогнал его к ездовым. Хотел совсем в Межгорье турнуть, да некогда было.

У ездовых скукота. Сидят в лощине, покуривают, словами перебрасываются. Лошади рядом топчутся, головами вертят, ушами прядают. Пули вверху будто пчелы за медом летят: жи-жи-жи!

Ездовые от нечего делать к Тимке пристают, особенно старик Лука, тот, что ершовского коня стережет. Лука — старый, сморщенный, как весенняя луковица, лицо длинное, желтое. На печке бы ему лежать, кости стариковские греть. А он еще спрашивает, зачем Тимка сюда приперся. «Думаешь, тут медом кормят? Тут пулями потчуют, а ково и кашей березовой».

— Какая каша? — не понимает Тимка. — Про што вы, дедушка?

— А такая, — ухмыляется Лука. — Снимут штаны и по заднему месту: тр-та-та! Вон, как пулеметы стрекочут. Штоб, значит, не шастал, где не велено.

— Это вы про меня, дедушка?

— И про тебя, и про отца твоего. Перво-наперво отцу надо всыпать, штоб ребятенка берег.

Боится Тимка: и отсюда могут турнуть, очень свободно. Вон какие глаза у деда, так и стрижет.

— А мне товарищ Лазо разрешил, — находится Тимка. — Когда у него в землянке был.

Зря бахвалится Тимка, не разрешал ему Лазо. С отчаяния врет.

— Лазо, говоришь? — сомневается Лука. — Ну, что ж, и Лазо можно за такое дело. Потому — резон! Я ведь чево, парень, я тебе добра желаю, уберечь хочу. Новой жизни, хоро...

Не досказал старый Лука, охнул, поехал на бок, стукнулся головой о землю. Шальная пуля отыскала деда.

— Коня товарищу Ершову! Живо-о!

Это с командного пункта крикнули. Ездовые опомниться не успели, как Тимка в седло прыгнул. Ударил коня пятками, вылетел на бугор. Смотрит: на другом пригорке, за камнями, человек десять стоят. С обеих сторон пулеметы торчат. И Лазо там, и Ершов. Снова ударил коня, к седлу пригнулся. В ушах ветер свистит, рубаха пузырем вздулась. Пули над головой жужжат.

Быстро доскакал Тимка, возле Лазо остановился. Лазо к Тимке спиной стоит, биноклем по долине водит. Ординарцу что-то показывает.

— Дядя Ершов! Берите коня!

— Тимофей?! — изумляется Ершов. — Ах ты, друг ситный! Лука где?

— Убило его...

— Прячься за камень. И — никуда. Слышишь?

Лазо поднимает руку. Плотнее прилипают к железу пулеметчики, настораживаются командиры.

— Ершов! Атакуй слева! Смекалин справа ударит.

— Слушаюсь!

Пружинно влетает командир в седло, махом выхватывает дареную саблю. Тысяча солнц вспыхивает на стали.

— За мной!.. В атаку!.. Ура-а-а!..

— Ура-а-а!.. — ошалело несется по долине.

— Ур-ра-а-а! — кричит Тимка. — Бей беляков!

У Тимки от волнения в горле пересохло, не может на месте стоять, бежать охота. А куда? Зачем?

Чуть-чуть опоздали из засады смекалинцы: часть белых мимо проскочила. Пока смекалинцы с остальными рубились, беляки на хвост ершовцам насели. Впереди Копач на буланом жеребце. Так саблей и крутит.

Сшиблись, мигом смешались. Не поймешь, кто где.

Но тут Смекалин с ребятами подоспел. Теперь сам Копач в тисках оказался.

Другой на его месте, может, струсил бы, улепетывать стал. А Прокоп Егорыч грудью на Ершова наскакивает. Хочется ему красного командира достать.

Ершов сам не из трусливых. Одного наотмашь рубанул, второго. А третий — сам Копач, вот он.

— Ну, держись, красный дьявол! — хрипит Копач и на стременах привстает, чтоб сильней, с потягом рубануть.

— Держусь, ваше благородие! — вскидывает саблю Ершов.

Но не успевает Ершов опустить саблю. Споткнулся его конь. Ударил Прокоп Егорыч по ершовской сабле, выбил из рук.

— Теперь не уйдешь, — щерится Копач. — Получай, волчье племя!

Хотел Копач во весь мах резануть, да не вышло: кто-то в спину так ахнул, что Прокоп Егорыч едва из седла не вылетел. Упал он коню на холку, вниз пополз. Вот-вот наземь брякнется.

Оглядывается Ершов: кто бы это? Смекалин, друг бородатый! Будто на крыльях, подлетел, вовремя выручил.

— Бери, Кузьма, мою саблю! Я их, гадов, винтовкой достану.

— Спасибо, Платон!..

Недолго длится бой, а Тимке кажется — вечность. Видел он, как сверкнула ершовская сабля и упала. Видел, как Прокоп Егорыч клинок занес и как батяня трахнул Копача в спину прикладом.

Увлекся Тимка, загляделся, не заметил, что Лазо ускакал, что пулеметы с пригорка снялись.

Бой укатил вперед, за увал.

ТРОФЕИ

Ранним вечером затихают последние выстрелы. Как ни храбро дрались красные, пришлось им отступить: к семеновцам подоспело подкрепление — несколько эскадронов белоказаков.

Ершовцы отошли на Лосиный ключ, семеновцы заняли Межгорье.

Раньше они вокруг да около Межгорья стояли. Вроде бы не входили в село, но и партизан не подпускали. А теперь, как видно, решили обосноваться.

Вечером Тимка, Павлинка и Кирька приходят на поле боя. Тимка ищет ершовскую саблю — он же видел, как она упала. Вот здесь, недалеко от дороги. Кирька тоже что-то промышляет. Павлинка ходит за компанию.

— Што с тобой? — Тимка замечает ее хромоту. — Ногу вывихнула?

— Ничего, пройдет, — морщится Павлинка. — Я сюда от Шумного бежала. Только стала хребтинку пересекать, смотрю: дядька Панфил скачет. Остановился как вкопанный, кричит: «Откуда взялась? Марш домой!» А я ногу о камень раскровянила, ступить не могу! Ползу по траве, охаю. Перегнулся он, хвать меня за шиворот — и в сторону. Будто кутенка возле сосенок бросил. А тут и все поскакали.

— Давай перевяжу, — наклоняется Тимка. — Что ж раньше не сказала?

— Не больно.

— Давай, говорю.

Павлинка садится на траву, откидывает голову, опирается на руки. Невзначай нащупывает что-то твердое.

— Ой, Тимка! Гляди, пистолет!

Смотрит Тимка — верно: держит Павлинка небольшой вороненый пистолетик, вполовину меньше нагана.

— Вот это да! — ахает Тимка. — Дай, погляжу. И патроны есть? Чудеса!

— Нравится? — спрашивает Павлинка.

— Еще бы!

— Бери, дарю.

— Ладно, давай ногу. — Тимка сует пистолет в карман. — Сейчас бинт оторву, — он вытаскивает из-под штанов рубаху. — Сейчас кругом отчикаю.

— Зачем?

— Она у меня длинная.

Тимка срывает подорожник, сдувает пыль, прикладывает к тряпке.

— Ноготь обязательно слетит, видишь, какой черный. Зато новый нарастет — будет как лаковый. Готово! Можешь шлепать дальше.

А Павлинка не двигается, приятно ей с Тимкой сидеть. Руки у него быстрые, сильные, глаза голубые, как небо после дождя. Волосы волнистые, белесые, будто ковыль осенью. Может, и нехорошо думать так о Тимке. Но это невольно и впервые.

— А сабли ершовской нет, — вздыхает Тимка. — Сам же видел, как она упала.

— Какой, какой? — переспрашивает Павлинка.

— Ершовской, говорю. Помнишь встречу на Шумном? Дядька Ершов — самый главный командир у партизан. После Лазо. Отчим твой на Ершова налетел, а у того конь споткнулся. И сабля по сабле пришлась. Я видел, как она выпала. А знаешь, какая сабля?

— Видала...

Тимка подробно про бой рассказывает, а сам саблю ищет. В ковылях смотрит, в кочках — нет ее нигде.

Павлинка ходит за ним, о чем-то думает.

— Слушай, Тимка, — говорит она, — а если твой отец сегодня Прокопа Егорыча убил?

— Откуда? Я же говорил тебе: он к лошади припал и дальше помчался.

— А если убьет?

— Не знаю, — останавливается Тимка. — Это же война... Разве это хорошо, когда богатые и бедные? Один с голоду помирает, а у другого пузо от жира трескается. Правильно это?

— Ну, неправильно,

— Значит, и твой отчим неправильно делает? Почему он не разделит свое добро поровну?

Павлинка не знает, почему. А что не разделит, за это она ручается.

Кирька в разговоре не участвует. Рыщет росомахой по полю. Здесь хвать, там хвать — полные карманы набил.

— Эй, Кирька, иди сюда!

Кирька знает, зачем Тимка зовет: на проверку. Да не дурак он, Кирьян Губанов. Все самое ценное в ямку зарыл, песком присыпал. Утром пораньше заберет.

— Слушаю, товарищ начальник! — выпячивает живот Кирька. — Чего изволите?

— Пойдем посмотрим, где барахлишко запрятал.

— Окстись, Тимка! Ничегошеньки нет!

— Нет так нет, сам поищу. Я видел, где закапывал.

«Што у него — глаза на затылке? — думает Кирька. — Спиной же ко мне сидел!»

А Тимка ничего не видел, он Кирьку «на пушку» берет.

Нехотя ковыляет Кирька, откапывает одну ямку. Так, ничего особенного, кроме карманных часов. С крышечкой часы, со звоном.

— Все? — хмурится Тимка.

— Как на духу! — крестится Кирька, а сам уселся на песок, где главный трофей зарыт.

— А ну встань! — командует Тимка. — Не брыкайся! — Он за шиворот оттаскивает Кирьку, осторожно разгребает песок... Ершовская сабля! Светлая-светлая, аж синевой отливает. Попробовал пальцем — острие будто бритва.

— Мародер ты, Кирька! — наступает Тимка. — По законам военного времени...

— Врешь! Это я нашел! Значит, сабля моя!

— Это сабля дяди Ершова. — Тимка гладит рукоятку. — Павлинка знает.

— Моя! — наскакивает Кирька. — Я нашел!

— Мы отдадим саблю дяде Ершову. Правда, Павлинка?

— Пойдем, что с ним разговаривать, — злится Павлинка. — Выгнать его из отряда, чтоб не пакостил!

— Подумаешь! — фыркает Кирька. — Сам хотел вас бросить. Нужны вы мне! Есть у меня дружки-приятели...

— Вот и валяй к дружкам-приятелям, — машет рукой Павлинка. — Видать, и они такие, как ты.

ГЛАВА ПЯТАЯ

НИЧЕЙНОЕ ЗОЛОТО

С приходом белых сиротеет Межгорье. Будто мор прошел по улицам. Собаки и те по подворотням сидят.

Копач совсем озверел, ни днем, ни ночью покоя не знает. Носится по селу как угорелый, все вынюхивает — кто красным помогает.

Тимка в эти дни все больше в сараюшке сидит, с пистолетом возится. Наган отцовский совсем простой, а этот заковыристый. Но ничего — постепенно понял, что к чему. Теперь, ежели придется, сумеет пистолетом этим воспользоваться. Жаль, пострелять негде, поучиться малость — всюду беляки.

Сидит Тимка в сараюшке, к улице прислушивается. Вот конные мимо проскакали. Вот крикнул кто-то: «Ироды! Кровопийцы!» Видно, отбирают что-то семеновцы. А вот маманя с кем-то разговаривает. Ага! Павлинка прибежала, про него спрашивает.

У Тимки от Павлинки секретов нет, это не Кирька Губан.

— Иди сюда, — зовет Тимка, а сам пистолет в карман прячет, боится, как бы мать не зашла, не увидела.

— Слышь, Тимка, — понижает голос Павлинка, — я знаю, что это: «больсой... голова нету...» Сосна это, Тимка! Та, безголовая, что у «Зарода» стоит. Которую молнией разбило. Это про нее Ван Ли тебе говорил.

— Похоже, так, — не сразу соглашается Тимка. — Ты сейчас будто бы домой иди, а я к Тургинке спущусь. Перебредем на первом перекате. Чтоб семеновцы не видели.

Татьяна Карповна за Тимкой зорко следит. Уж если Павлинка прибежала, значит, опять что-то придумали.

— Ты куда, Тимоша? — спрашивает она.

— На Шумный, рыбу ловить.

— Ой, не ходи, сынок. Не до рыбы сейчас. Снова к Копачу в руки попадешь.

— Что ты, маманя. Я теперь хитрый.

Смотрит Тимка на мать: жалко ее. Вот и думает Тимка, как ему поступить. Про золото сказать — совсем не пустит. Дескать, пропади оно пропадом. Только и делов.

— Ох, не ходи, Тимошенька, как бы лиха не было!

«Нет, не скажу, — решает Тимка. — Потом, когда батяня вернется».

— Не бойся, маманя, я скоро!..

С первого переката Межгорье почти не видно — за поворотом прячется. Лесок по обеим сторонам растет. Перебрел — и сразу в кусты.

До «Зарода» Тимка с Павлинкой бегут без передышки.

Сосна с обломанной верхушкой стоит по другую сторону от их заветной пещеры. Там такой бурелом — конца-краю не видно.

Тимка за лопатой в пещеру пошел. Павлинка тем временем к сосне продирается. Ничего особенного не видит она. Всюду мох, трава, камни, сучья, валежины. Ни солнца, ни неба. Один страх да сырость.

— Ну что, Павлинка? — спрашивает Тимка. — Есть что-нибудь?

— Ничего нет.

— Погоди, погоди! — Тимка вглядывается в темно-зеленую кору. — Затесов никаких... Теперь траву осмотрим. Над ямой трава должна быть другая.

— Почему?

— Потому что дерн. Его как аккуратно ни снимай, ни укладывай, все равно у травы корни порушишь.

— Знахарь ты! — дивится Павлинка.

Ползает Тимка на животе, каждый клочок земли проверяет. Смотрит: в одном месте трава вроде бы желтее, к самой сосне квадратом лепится.

— Давай лопату!

Правильно говорил Тимка, да не совсем. Если б дождик разок-другой прошел — и этот бы дерн зазеленел. А то месяц кряду дождей не было.

— Копай, копай! — не терпится Павлинке. — Может, пусто там?

Снимает Тимка пласты дерна — под ними земля седая, обыкновенная супесь. Легко копается, быстро.

— Дай мне, Тимка?

— Подожди, кажется, есть што-то. Твердое. Видишь, береста! И сверху, и с боков... Гляди, гляди: мешочки внизу!

Мешочки небольшие, пузатые, похожие на тот, что Тихон Лукич Кирьке передал. Прочные, холщовые, тесьмой перевязанные. Тесьма к мешочкам крепко-накрепко пришита.

— Сколько их, Тимка?

— Один, два, три... — считает Тимка. — Пять.

— Это ж сколько фунтов? — загорается Павлинка.

— Фунтов двадцать-тридцать. — Тимка осторожно кладет мешочки на траву. Павлинка берет один, развязывает, раскрывает... В нем тускло поблескивают золотые крупинки. Она запускает руку в золото — крупинки рассыпаются, искрятся, блестят заманчиво, словно подмигивают: «Бери, бери нас! На всю жизнь богатой будешь!»

— Вот это да! — щурится Павлинка. — Теперь мы богачи, Тимка.

— Нельзя, — мотает головой Тимка. — Не наше золото.

Это верно — не ихнее золото. А чье же? Ван Лина нет. Значит, ничейное?

— Оно ничейное, — говорит Павлинка. — Слышишь?

— Ван Ли сказал: золото нужно отдать его жене. — Тимка крепко стягивает тесемки.

— И себе не возьмем? Нисколечко?

— Не знаю. — Тимка задумывается. — «Сказать ей, что Ван Ли разрешил немножко отсыпать? Павлинке что — у нее в доме все есть. А у нас с маманей — хлеба ни крошки. День лебеду варим, день крапиву... Может, Ван Ли это золото сам намыл?..»

— Ладно, — решает Тимка. — Немножко возьмем, только не сейчас. Вот сходим к Ванлиновой жене, все узнаем — тогда. Сама даст, сколько не жалко.

— Чудак! Лучше сразу понесем.

— Ага! Поймают беляки — все отберут.

Обратно ребята тем же путем бегут. Перебрели Тургинку, огородами стали пробираться. Потому что на улице опять начали постреливать.

Дом у Ван Ли — такая же мазанка, как у Смекалиных или Губановых. Огородишко маленький: две грядки огурцов да кустов тридцать картошки. Некому, видать, заниматься. Возле грядок пугало стоит: кофта на нем драная, на голове шляпа соломенная. Рыжая, сморщенная, с большими дырами.

С огорода Тимке не видно, что мазанка заколочена — каждое окно двумя досками крест-накрест. Дверь тоже забита, да еще замок висит.

Озираются ребята, — кого бы спросить, куда Ванлинова жена делась. Никого нет, кроме соседки — глухой бабки Саввишны. Эта смерти не боится. Согнулась, будто коромысло, двор подметает.

Тимка раз пять спросил Саввишну, где Ванлиниху разыскать. Ребята знают, что она не китаянка, а русская, Марья Кузьминишна. Но куда скрылась Марья Кузьминишна — бабка не ведает. И китайца бабка давно уже не видела.

Идут Тимка с Павлинкой по огородам, не знают, как им с золотом поступить. Выходит, правильно говорит Павлинка: ничейное оно, приблудное.

— Теперь мы обязательно всего накупим, — радуется Павлинка. — А нет — разделим поровну. Каждый што хочет, то и делает.

— Эх ты! — укоряет Тимка. — Недалеко от Кирьки отстала. Мы золото партизанам отдадим, пускай оружия накупят.

— Все ты своим партизанам, — сердится Павлинка. — А было бы у меня такое богатство, мы с мамой ушли бы, может, совсем от Прокопа Егорыча.

Ну, как быть? Что делать?

— Ладно, бери сколько хочешь, — разрешает Тимка. — Я все равно себе ничего не возьму.

— Тогда и я, — опускает голову Павлинка.

ЗАСАДА

Печка в домике у Смекалиных низкая, широкая, как раз в половину комнатушки. Если во весь рост вытянешься, пятки чуть-чуть свисают.

Тимка теперь спит на печке, потому что за мать боится. Если белые в избу ворвутся, можно из пистолета бабахнуть. И — с матерью на двор. А там — через Тургинку, влево от «Зарода», на прииск Золотинку, к отцову брату Дениске. Пусть ищут. Верст пятнадцать от Межгорья до Золотинки.

Не знает Тимка, что Дарья Григорьевна за них хлопочет. Давно бы Копач с семеновцами нагрянул, если б не она.

Саблю Тимка в пещере спрятал. Так спрятал, что сто сыщиков не найдут.

Лежит он на печке, ноги поджавши, чтоб пятки на мать не смотрели, и думает. О многом думает Тимка, — как, например, саблю Ершову передать, как от белых уберечься, куда маманю деть, как золото партизанам переправить. Сам большой, сам старшой. Батяня вернется, за все ответ спросит...

Дремлется Тимке, кажется — свет в доме померк. Это, наверно, маманя фитиль увернула. «Значит, спать сейчас ляжет, — думает Тимка. — Дверь-то, небось, закрыла?»

Не успевает он спросить про дверь — засыпает.

Страшные сны снятся Тимке. Прокоп Егорыч с плеткой, Тихон Лукич с мешочком золота, Ершов с поднятой рукой, без сабли. Хочется крикнуть Тимке: «Товарищ Ершов! Сабля...»

Не может он крикнуть, кто-то рот ему зажимает. На плечи наваливается, к земле давит.

Встряхивается Тимка, рвется из-под тяжести и... просыпается. Противный кот Кузька разлегся у него на груди и мурлычет.

Видит Тимка — огонь в комнате горит. «Что ж это маманя делает? — думает он. — Беляков на свет приманивает?»

Выглядывает Тимка из-под лоскутного одеяла, голову к свету поворачивает, на окошечко смотрит. Окошко одеялом завешено. За столом, напротив матери, человек сидит. Батяня!

— Проснулся, Тимофей? — Платон Петрович подходит к сыну. — Экий здоровяк стал. Ну, как ты тут воюешь?

— Хорошо, батяня! — Тимка достает пистолет. — Во! Смотри! Теперь нам с маманей не страшно.

— М-да... Стоящая штука. — Смекалин изучающе смотрит на оружие.

— Где раздобыл?

— Трофейный. Павлинка нашла и мне подарила.

— Стоящая штука, — задумчиво повторяет Платон Петрович. — Только рано тебе, Тимофей, с оружием возиться. Не обижайся: пистолет пока заберу.

— Так я ж маманю охраняю.

— Не так охранять нужно, Тимофей, — говорит Смекалин. — Собирайтесь-ка на прииск к Дениске. Я вас через Тургинку провожу, а там сами потихоньку дойдете.

— Сейчас, что ли? — пугается Татьяна Карповна.

— Сейчас, Танюша.

— Ой, да как же это? — всплескивает руками Татьяна Карповна. — Хоть плох домишко, да свой. Барахлишко разное... — И всхлипывает потихоньку, больше по привычке.

— Ты, мать, в нашей семье самая урожайная на слезы, — шутит Платон Петрович. — После войны мы с Тимохой такой дворец тебе отгрохаем — помирать не захочешь. И барахлишко заведем. А голову отрубят — обратно не приставишь... Я тут, Тимоха, в разведку ходил, да вот не утерпел — к вам заглянул.

Вот когда вспомнил Тимка про золото. Рассказывает, торопится, на окно поглядывает, в щелку рассвет пробивается.

— Спасибо, сынок! — Платон Петрович крепко обнимает сына. — Золото нам пригодится. Павлинку увидишь, привет передавай. Молодчина она, так и скажи.

Татьяна Карповна по избе снует, бельишко в кучу складывает, в шаль заворачивает. Тимка возле нее крутится — больше помехи, чем дела. Совсем расстроился Тимка из-за пистолета.

Огородами выходят Смекалины к берегу Тургинки. Рассветный сумрак густ и холоден. Чутко спит Межгорье, наглухо закрыты ставни домов. Горько заскулит во сне голодная собака, крикнет сдуру петух-одиночка. Жалобно скрипнет калитка, пугливо метнется человек из дому в дом. И снова нестойкая тишина завладеет улицей.

Платон Петрович заходит в кусты тальника, кладет узел на землю, садится на камень. Не хочется ему брести по воде в сапогах. Татьяна Карповна стаскивает стоптанные ботинки, связывает шнурки, перебрасывает обувь через плечо. Тимке ничего не нужно снимать, завернул штаны выше колен — и шлепай.

Пока отец разувается, Тимка вполголоса рассказывает о ершовской сабле.

— Смотри-ка ты! — дивится Платон Петрович. — Скажу я Ершову...

Платон Петрович внезапно смолкает. Шумно вздрагивают кусты, выскакивают из них трое. В погонах, с винтовками. Так и есть, Копач с подручными!

— Сидеть смирно! — Копач наводит дуло на Смекалина. — Здорово ночевали, Платон Петрович! Признаться, давненько тебя караулим... Обыскать!

— Ой, Платоша! — вскрикивает Татьяна Карповна. — Как же это?!

Тимка сразу узнает копачевских подручных. Тот, здоровенный, со шрамом, набрасывается на Смекалина. Платон Петрович бьет его ногой, выхватывает пистолет, но Копач заламывает ему руку. Падает пистолет на землю, баргут — черная повязка через глаз — поднимает оружие и прячет в карман.

Тимка кинулся было на Копача, да куда там — сразу скрутили.

Кончена минутная схватка, торжествует Прокоп Егорыч. Отец и сын стоят перед ним со связанными руками. Татьяна Карповна — рядом... «Вот тебе и Золотинка, вот тебе и новая жизнь!.. Ах, Платоша, Платоша! Не выпустит тебя зверь треклятый!..»

— Что, Татьяна, рот кривишь? — усмехается Копач. — Вон как руки трясутся. А мучицу мою гребла — ничего, не отсохли. Ну, двигай, чертово семя, на последнюю молитву!

Только сейчас поняла Татьяна Карповна, что Копач надумал: Тимку вместе с Платошей... Господи, господи, царица небесная! Спаси и помилуй!..

Не помнит Татьяна Карповна, как в ноги Копачу бросилась, за сапог ухватилась, головой к нему припала.

— Ребенка-то!.. Опомнись, Прокоп Егорыч! Не дам!!.

— Кыш, тетка! — Копач остервенело вырывает ногу. — Однова под корень рубить!

— Встань, Танюша, не срамись! — хмурится Платон Петрович. — Все одно наша возьмет. За правду и пострадать не грех.

Межгорьевцы, какие в селе остались, робко из окон выглядывают. Во все глаза смотрят, удивляются: Копач Смекалина на расстрел ведет. А говорили, вроде, убит Платон Петрович. И Тимоха с ним? Вот она, судьба-судьбина горькая. Копач-то, выходит, верх взял?

— Господи, господи! — крестится Татьяна Карповна. — Да что ж это, люди добрые?

Не кричит Татьяна Карповна, про себя шепчет. Знает, некому ей помочь. Смотрит, куда Платошу с сыном повели. В сторону первого переката, к Змеиной скале.

Много людей полегло у этой скалы. Кого поймают, обязательно туда ведут. Вот и Платона Петровича черед настал. Да не одного, с сыном.

ВЫСТРЕЛ

— На мыло пустим! — помахивает плеткой Копач.

Платон Петрович зубами скрипит, руки развязать пробует. Да нет, крепко умеют вязать, сволочи. Научились.

— Эх, Прокоп, Прокоп! — укоряет Смекалин. — Ребятишек и тех не жалеешь. Хуже зверя стал.

— А твою шкуру на барабан натяну! — замахивается Копач плеткой. — Ишь, учить удумал. Пулю и ту на тебя, гада, жалко.

Вздрагивает Тимка от копачевских слов. Выходит, на расправу ведут. Как же это? И его не будет, и батяни? А маманя как же? И ни травы, и ни солнышка? Ни Шумного, ни ленков? И Павлинки? Ничего, ничего?!..

Никогда не думал Тимка о смерти, так, как сейчас. Видел, как люди в бою гибли. Как Ван Ли умирал. А тут — самому. И так скоро?..

Платон Петрович плечом чувствует: дрожит Тимка.

— Крепись, сынок! — понижает он голос. — Ты же нашей породы, смекалинской...

Платон Петрович на миг закрывает глаза. В голове гудит нестерпимо. Плывет все, качается. Помедленней надо идти, чтоб не упасть. Одна мысль, горькая, неотвязная, крутится в голове: «Неужто и сына?»

Прокоп Егорыч из себя выходит: не нравится ему, что Смекалин еле ноги переставляет. Нешто на полдороге прикончить?

— Шевелись, шевелись! — покрикивает Копач. — На солнышко вон смотри. Вишь, какое золотистое.

Не страшно помирать Платону Петровичу. Знал, всякое может случиться. Целый месяц по острию ходил, под носом у семеновцев орудовал. Все задания товарища Лазо выполнял. И сейчас вот кое-что разведал, да выследил его Копач.

И без Платона Петровича жизнь пойдет своей дорогой. Кончится гражданская война, наберет силы Советская власть. А там и до мировой революции рукой подать. Заживут люди светло, радостно. Может, и его добрым словом помянут.

Татьяну, понятно, жалко. Истоскуется, изгорюется, все сердце выплачет.

А Тимку? Ах, если бы не Тимка...

Казак Панфил всю дорогу молчит, во рту распухшим языком ворочает. Ловко бородач ударил, едва зуб не выбил. Ну, да и ему досталось.

Если прямо говорить, не нравится Панфилу история с мальчишкой. У самого такой растет. В случае чего, неужто красные стрелять станут? Сын за отца какой ответчик?

Жил казак Панфил ни бедно, ни богато, стягивал концы с концами, редко взаймы просил. Пришла война, все в разор пустила. Плюнул Панфил на такую жизнь, к белым кинулся. Так вот и мечется из села в село: то с Копачом, то с Брянцевым.

Баргут сбоку идет, кривым глазом подергивает. Метко хлестнул Копач — на всю жизнь отметина.

Нет-нет да и взглянет баргут на Смекалина, вроде подбодрить хочет. А может, кажется это Платону Петровичу. В его положении все на свой лад видится. Взять тех же баргут. Жили бы да жили в своей Маньчжурии. Нет, за Семеновым увязались. Не все, конечно. А уж на что народ забитый, хуже некуда.

Вот какие думы Платон Петрович перед смертью думает. Курить ему страх охота, да кисет отобрали и руки связаны. У Копача попросить — издеваться начнет. Ничего, потерпит как-нибудь...

У баргута, видать, нюх собачий, хоть один глаз да соколиный. Сворачивает цигарку, прикуривает, сует в рот Смекалину.

— Кури, на том свете не дадут.

— Спасибо!

Копач на баргута зверем смотрит. Так бы и двинул ему, желторожему. Да не время еще, нужны они, нехристи.

— Ты чего, Панфилка, рассупонился? — набрасывается Копач. — Поглядывай за баргутенком!

Панфил перестает сосать зуб, перекладывает карабин с руки на руку. Видно, пришло время поговорить.

— Ты вот што, — мрачнеет Панфил. — Ты, Прокоп Егорыч, отпусти мальчонку. Не бери грех на душу.

— Молчать! — рявкает Копач. — Без указчиков обойдусь! Носом не вышел, штоб командовать!

— Вышел, не вышел — не в том суть. Малец здесь ни при чем. Отцы бьются — ихний резон. Он-то што понимает?

— Молчать! Горячих захотел?

И тут Панфил преображается. Вспыхивают серые глаза, смыкаются белесые брови. На лбу собираются складки.

— Ну, тогда я... — Панфил подходит к Тимке, дергает за конец ремешка. — У самого такой малец растет. Нешто красные будут стрелять?

— Ты... ты... бунтовать? — Копач поднимает карабин. — Да я тебя!..

— Не кричи, Прокоп Егорыч. — Панфил прячет ремешок в карман. — Его кончай как хошь, — он кивает на Смекалина, — а ребятенка не дам. Не за што. Гуляй, парень, лети к своей мамке.

— Спасибо, товарищ. — Платон Петрович наклоняется к сыну. Тимка с криком кидается ему на шею.

— Батяня!..

Остальное решается быстро, неожиданно. Копач вскидывает карабин на Платона Петровича. Но выстрел раздается раньше, с другой стороны. Прокоп Егорыч ахает, поворачивается к баргуту, выпаливает матерное слово. Левой рукой хватается за грудь, нелепо взмахивает правой, отбрасывая карабин. И, согнувшись, падает головой на камень.

— Собака! — Баргут сует пистолет за пояс.

— Ты это как?! — Панфил от удивления раскрывает рот. В нем зрелой клубникой краснеет пухлая десна. — Ты это пошто?

— По то, по это! Хватит, поиздевался, гад! — Баргут развязывает руки Смекалину. — Ходи, куда знаешь. Свободен.

Платон Петрович дрожко опускается на камень.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ЗОЛОТИНКА

Прииск Золотинку люди случайно открыли. Шли, говорят, по тайге два охотника — за зверем гнались. Притомились. А дело к вечеру было. Решили отдохнуть иль заночевать — как придется. Все равно не догнать им теперь изюбря.

Один охотник огонь стал разводить, другой за водой пошел. Тургинка тут же рядом текла. Тот, который за водой пошел, надумал котелок почистить. Берет горсть песку, трет по черноте, видит: блестит что-то. А что, понять не может. Не золото ль? — думает.

Стал он товарища кричать. Приходит товарищ, смотрит, диву дается.

— Впрямь, золотинка. Где добыл?

— Тут, в песке.

Стали дальше рыть. Второму охотнику самородок попался. И первому стало фартить.

Обрадовались охотники, обратно повернули. Сказали, где следует. Приехали сюда инженеры, пробы взяли. И ахнули. Такого золота отродясь никто не видывал. Что в реке, что в шурфах — все едино.

Правда, одарили тех охотников лучше некуда. Прииск открыли, Золотинкой назвали. Потом эти земли царь себе прикарманил.

Вот как люди рассказывают. Кто говорит — легенда, кто за правду считает. А верить — многие верят.

С тех пор много лет прошло, много воды утекло, много золота добыто. Что ни год — растет Золотинка. Вначале домиков десять стояло, теперь же распадок тесным стал, домишки в гору полезли. Возле них огородишки лоскутками чернеют, живность кой-какая пасется. Огородишки — что говорить: камень на камне. Да и поливать хлопотно: воды в гору не много натаскаешь.

Вокруг домиков ребятня бегает, в «казаков-разбойников» играет. Много ребятишек, и все по-бедному одеты — в лоскутки да тряпочки.

Драги золото из реки тащат, рудничные в забоях кварц рубят. До пота, до крови, до смерти. Верно Дениска говорит: «Всякое золото кровью полито».

Возле рудника небольшая фабрика стоит, «бегункой» называется. Там, в большой чаше, чугунные шары катаются, кварц размалывают. Кварц — порода крепкая, не сразу возьмешь. Шары эти быстро стираются, маленькими делаются. Потом их новыми заменяют.

Из кварцевой муки золото добывают. И везут куда-то, на прииске не оставляют — боятся. Есть тут людишки всякие: и уголовники, что срок поотбывали, и те, что по тайге шарятся, вроде Тихона Лукича, и такие, как Ван Ли.

Но большей частью здесь потомственные рабочие, такие, как Дениска Смекалин. Они друг за друга держатся, им терять нечего. Так что белые неохотно сюда идут, больше по селам квартируют — шкуру свою берегут. Одно дело Межгорье, другое — Золотинка...

Поздно вечером явились Тимка с матерью на прииск. Днем-то боязно было идти, в лесу отсиживались. У Дениски засветло тоже делать нечего. Лишние глаза — лишние разговоры.

Хатенка у Дениски ничуть не лучше смекалинской. Старенькая, слепенькая, кособокая. Крыша латана-перелатана. И железо на ней, и дранка, и толь. А дождь пойдет — корыт и ведер не напасешься. У иного охотника зимовье лучше.

Имущество у родичей не ахти какое: стол да кровать, посидеть путем негде.

Сам Дениска — та же голь перекатная, зимой и летом в брезенте ходит. Летом куда ни шло, а зимой — никакой мочи нет. Сверху ветер, снизу мороз, а в середине — Дениска. Пока до шахты добежит, сосулькой делается.

Внешностью Дениска на брата похож, на Платона Петровича. Волосы русые, глаза черные, плечи широкие, лицо округлое, приветное.

Любит Дениска поговорить, побалагурить. Неунывающий человек. Это у него от бабушки идет. Платон Петрович, тот молчун, каждое слово на весы кладет. А Дениска другого склада человек, с шуткой-прибауткой живет. Жизнь, она, говорит, такая: ты на нее ду-ду, она тебя — в дугу.

Жена его, Авдотья, женщина щуплая, низкорослая. Лицо мелкое, нос примятый. Губы тонкие, злые, характер поперечный. Только Дениске с ней и жить.

Никого не боится Авдотья, всех языком колет-режет. Все-то у нее дармоеды и прохвосты, она одна лучше других.

— Явились, не запылились, — шипит она на Татьяну и Тимку. — А у нас не постоялый двор, самим жить негде.

— И на том спасибо, — поворачивается Татьяна Карповна. — Пойдем, Тимоша, видно, не ко двору пришлись.

И ушли бы, если б не Дениска. Едва уговорил в дом вернуться.

— Вы не слушайте, что моя женушка мелет. Не зря говорят: мели, Емеля, твоя неделя.

— Сам такой! — огрызается Авдотья.

— Я болтаю, да край знаю. А ты шипишь да кусаешь почище змеи.

Авдотью никакими словами не смутить. Видать, не первый разговор у них такой.

— А по твоему братцу давно веревка плачет.

— А на тебя, глупую, и веревку пожалеют.

Дениска за водкой сбегал, хлеб, огурцы на стол выставил. Татьяна Карповна сало из узелка достала. Последнее, на самый край берегла.

— С прибытием вас! — Дениска поднимает рюмку. — Муж пьяница, да жена красавица — все хорошо.

Авдотья водку пьет, но нет-нет да и кольнет Татьяну Карповну. Дескать, Дениска мот-мотом, а в политику не лезет. Есть кусок хлеба — ладно, нету — у соседей выпросит. А вы, небось, в красные министры метите?

Татьяна Карповна терпит, отмалчивается.

— Цыть, Авдотья! — стучит рюмкой Дениска. — Родные они нам, значит, с ними жизнь-судьбу делить будем. Ни от них, ни от брата не откажусь!

— Кому родные, кому седьмая вода на киселе.

— Вот так и мучаюсь, — крутит головой Дениска. — Ведьма по сравнению с ней — ангел небесный. Эх, да что там! Полает — перестанет. А тебя, Тимка, я в коногоны определю. Знаешь такую песню? «...А молодого коногона несут с разбитой головой!» Так-то! Будем с тобой коняшек гонять, деньгу зашибать. Глядишь, и пробьемся с хлеба на пряники. Ну, еще по махонькой да на покой, завтра чуть свет глаза продирать. За твое здоровьице!..

Татьяне Карповне с Тимкой Авдотья в сенцах постелила. Дениска выговаривать ей стал, а Татьяна Карповна остановила. Хорошо, мол, там будет: прохладнее, воздух свежее.

Тимка ночью крепко спит. А тут — место ли новое, тревога ли какая — взял и проснулся. Видит, дверь в сенцах открыта и на пороге маманя сидит. Одетая, платком повязанная, будто с вечера не ложилась.

Встает Тимка с постели, к матери подсаживается.

— Ты чего, маманя?

— Не могу я здесь жить, Тимошенька. Лучше в свою клетушку вернуться, иль в лесу переждать. Непривычна я к таким попрекам, не могу терпеть наговоры всякие.

— Нельзя нам в Межгорье, — Тимка доверчиво прижимается к матери. — Я с Дениской насчет зимовьюшки поговорю. В лесу поживем, силки буду ставить, как-нито прокормимся. А там батяня придет, в другое место определит.

— Што ж нельзя-то? — не соглашается Татьяна Карповна. — Дарьюшка сказывала, пока, мол, я жива, никто тебя, Татьяна Карповна, не тронет.

— Так ее и послушали.

— Может, и послушают, — задумывается Татьяна Карповна. — Дарьюшка в селе на многих силу имеет. Опять же хозяйство у нас какое-никакое: одежа-обужа. Тебе полгорюшка, а у меня сердце изболелось.

Хорошо Татьяне Карповне с сыном: малая, но защита. А время такое: любого свернет-скрутит. Платоша вон чудом жив остался.

— Ты ложись, сынок, а я посижу, подумаю...

РАСПРАВА

Долго спит Тимка, до солнышка. И еще бы, наверно, спал, если б Авдотья не разбудила.

Дениски дома нет, мамани тоже не видно. Авдотья в избе возится, пол веником трет.

— Тетка Авдотья, маманя куда ушла?

— Не знаю. Вали отсюда, не мешай!

Шарит Тимка по избе, узел, что принесли, ищет. Нет узла, нигде не видать. Разве Авдотья куда переложила?

— Тетка Авдотья, узел наш где?

— Черти с квасом слопали! — щерится Авдотья. — Уйдешь ты отсель, иль веником погнать?

«Домой маманя ушла! — мелькает мысль в Тимкиной голове. — Куда ж больше? Выдра эта выгнала».

— Тебе было сказано передать, чтобы к отцу своему подавался. Вот и сматывайся. — Авдотья сегодня еще злее, чем вчера.

«Как бы не так! — решает Тимка. — Нельзя маманю бросить».

Не прощаясь, Тимка выбегает на улицу. Он летит по поселку, босоногий, растрепанный, испуганный. Порванная гача бьется о щиколотку, разлетаются по ветру белые волосы. Скорей, скорей! Лесом, полем, с горки на горку. Скорей, скорей! Может, по дороге нагонит? Ах, маманя, маманя! Зачем поторопилась?

Не совсем верит Тимка, что мать его в Межгорье ушла. Но куда же еще? И ничего не сказала. Не хотела, значит, чтобы он снова ее отговаривать стал.

У родничка, в распадке, Тимка остановился — дух перевести, водички попить. Мокрый он весь, потный, рубашка к спине пластырем прилипла. Хорошо, что ветерок чуть-чуть подувает, а то задохнулся бы.

У родничка встречает его Кирька.

Будто вчера приятели расстались. Рубаха на Кирьке та самая — серая, с отложным воротником; фуражка без козырька, дедовско-отцовская, синие штаны с помочами.

— Здорово, Тимка.

— Здорово.

— А я к тебе иду.

— Зачем?

— К отцу опять надо шлепать. Одному, знаешь, как-то скучно.

Врет Кирька: не скучно ему, боязно.

— Случилось что-нибудь?

— Матери совсем плохо. Бабушка говорит: «Беги за отцом, Кирька. День — другой — гляди, опоздаем». Пойдешь, Тимка?

— Ладно... А ты откуда знаешь, что я на Золотинке?

— Маманя твоя сказала. Только что пришла. Соседка говорит ей: «Уходи, пока цела». А маманя твоя рукой машет: «Все одно погибать».

— Бежим, Кирька! — вскакивает Тимка. — Не отставай!

Солнце все выше и выше, а там и на спуск пойдет, за хребет спрячется. Будет вечер и ночь. Ночью где хочешь можно укрыться. А утром — ищи ветра в поле. В тайгу пойдут, в Лосиный ключ подадутся.

— Жми, Кирька, жми!

Кирька и так старается.

Прямо к Тимкиному дому выбегают ребята. Из-за кустов-то ничего не видно. А как на берег выскочили, сразу неладное почуяли: во дворе народ толпится, кто криком кричит, кто стоном стонет. Случилось что-то. Неужели с маманей?

— Бежим, Кирька!

— Стой, куда ты!

— Пусти!...

— Ну и дурак! Лезь, если жизнь надоела.

Правильно говорит Кирька. Тошно слушать, а что делать? Во дворе у них сам Брянцев с солдатами.

Решает Тимка по огороду к стайке пробраться. Ползком, меж ботвы, меж грядок. От стайки весь двор виден.

Пока ребята огородами ползут, на дворе скорый суд вершится. Вахмистр Брянцев золоченым пенсне поигрывает. Фуражка с кокардой на ухо сбита, глаза соловые, с прищуром.

— Смекалина? — покачивается Брянцев. — Отвечай!

— Так точно, господин вахмистр! — подскакивает рыжий солдатик. — Ена, самая. Муж ее Копача прикончил.

— Знаю! — Вахмистр взмахивает плеткой.

Синяя полоса ложится на лицо Татьяны Карповны — наискось, от брови до подбородка.

— Собачья кровь! Партизанское отродье!

Не слышит Татьяна Карповна угроз вахмистра, поверх головы его смотрит. За речку смотрит, за Шумный, на те горы, где Платоша ее. Ни крика, ни стона из ее груди.

Не хотела она в Межгорье идти, да ноги сами привели. На Дарьюшку понадеялась... Ах, как жалеет Татьяна Карповна, что не послушалась сына. Да ничегошеньки не сделаешь. Сама попалась, сама ответ держи.

Крест-накрест хлещет Брянцев Смекалину, будто лозу рубит. Интеллигентный, вроде, а трясется, аж пена в углу рта, будто у волка бешеного.

Стоят люди, головами качают. Ишь, как беляк лютует. А Карповна-то, Карповна! Такая сердобольная, а, гляди, словно каменная. Слезинки не выбьет зверь проклятущий.

— Говори! Куда Памфил с баргутом подевались?! — кричит Брянцев.

«С Платошей они. От тебя, зверя, совсем ушли!» — хочет сказать Татьяна Карповна, но молчит.

Расстегивает Брянцев кобуру, вытаскивает наган. В лицо Смекалиной тычет.

— Застрелю, как собаку!

Татьяна Карповна с Тимошей мысленно говорит, прощения просит.

«Господи, господи, оборони его, царица небесная, — привычно шепчут губы. — Дай ты ему радость и утешение за муки мои и смерть невинную».

— Говори! — хрипит вахмистр.

Смекалина опускает голову вровень с головой вахмистра. Боль и терпение застыли в глазах женщины.

— Придет час, — произносит Татьяна Карповна, — отольются наши слезы горючие. А тебя, Ирода, ненавижу! Проклинаю!...

Молча, в упор стреляет вахмистр. Ни слова, ни звука не срывается с губ Татьяны Карповны. Безвольно сгибаются колени, плетьми повисают руки. Глухо падает на песчаный двор. Лицом вниз, к родной земле.

— Маманя! — хочет крикнуть Тимка. — Маманечка-а!

— Молчи, Тимка! — Кирька зажимает ему рот, изо всех сил пригибает к земле. Оказывается, иногда и он с Тимкой может справиться.

— Сжечь! — вахмистр тычет плеткой в сторону мазанки. — Ее туда! Шевелись!

Семеновцы бросаются к мазанке. Рыжий солдатик из соседнего двора сена тащит, со всех сторон курнушку обкладывает. Другой солдат в избу заскочил, лампу разыскал. Плеснул керосином раз-другой. Рыжий спичку подносит. Вспыхнула солома, загудела.

— Туда ее! — командует вахмистр. — Чтоб заразы не было!

Рыжий солдат хватает Татьяну Карповну, тащит в сени.

— Ироды! Кровопийцы! — кричат из толпы.

Брянцев круто поворачивается, пенсне от неожиданности падает, качается на позолоченной цепочке.

— Что? Кто? Выходи!

Молчат люди, никто не трогается. Брянцев ловит пенсне, дрожащей рукой насаживает на нос.

— Пороть! Всех пороть!..

Кирька отпускает Тимку. Тот лежит лицом к земле, всхлипывает, судорожно гребет землю руками.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

САБЛЯ

Дотла сгорела смекалинская землянушка. Народ, что на дворе стоял, на площадь погнали — сечь, как вахмистр приказал.

Кирька с Тимкой все еще у стайки лежат. Тимка хотел к месту пожара подойти — Кирька опять не пустил.

Лицо у Тимки серое, словно из гнилушки вырезано. Глаза дикие, совсем сумасшедшие. Все в одну точку глядят.

— Пойдем к нам, — просит Кирька. — Я тебя в сараюшке спрячу.

Не откликается Тимка, о другом думает.

— Слушай, Кирька, ты мне друг?

— Друг, конешно.

— У кого офицер остановился?

— У Козулиных.

— Пойдешь со мной?

— Куда?

— В засаду,

— В какую?

— Потом скажу. Пойдешь?

— Нет, Тимка, у меня маманя больная.

— Слушай, Кирька... Первый раз прошу. Хочешь, ершовскую саблю отдам? Ты не думай, я ее не прикарманил — просто не сумел переслать.

Колеблется Кирька, не знает, как быть. Сабля — штука хорошая. А вот засада — неизвестно, что случится.

— Павлинку возьми, — хитрит Кирька.

— Павлинка не пойдет.

— Почему?

— Сам знаешь.

— А вот и пойдет! — уверяет Кирька. — Вы убили ее отца, они убили твою мать. Значит, квиты.

— Говори: согласен иль нет?

Трудно Кирьке решиться. Главное, у Тимки еще один козырь есть: в тайгу может не пойти. Эх, была не была!

— За саблю? — переспрашивает Кирька.

— За саблю.

— Навсегда?

— Навсегда.

— Согласен. Говори, что делать?

— В пещеру пойдем, дорогой расскажу.

Выходят ребята на берег, глядь: Павлинка стоит. Пасмурная, заплаканная. Видела она, как ребята огородами пробирались: в толпе со всеми стояла. И как за стайку прятались — подглядела. Когда на площадь погнали, ее сам вахмистр за руку взял, из толпы вывел. И Дарью Григорьевну, маманю ее.

— Куда вы, ребята? — спрашивает Павлинка.

— В пещеру, — останавливается Кирька.

— Меня возьмете?

— Не знаю... — мнется Кирька. — Вот наш командир.

— А ты не сердишься? — Тимка берет Павлинку за руку. — Ну, понимаешь...

— Что делать? И у тебя горе-горькое.

— Тогда бежим! — приглашает Тимка. — Есть у нас один план, в пещере скажем.

— Бежим, Павлинка! — радуется Кирька. — Втроем, знаешь, как весело!

Козулинский дом стоит за церковью, наискосок от Копачей. Высокий, просторный — пятистенный.

Купец Ерофей Козулин — первейший человек на селе. Кому голод, а у него всего вдосталь. Не в амбарах, понятно. Амбары пусты. В надежном месте спрятано, в тайниках.

Сегодня у Козулиных гостюет вахмистр Брянцев. Все, что ни на есть вкусного и сытного, выставил Козулин. Самогону — море, закуски — всему селу не съесть.

Гуляет вахмистр Брянцев, от души веселится. До пота поработал, до ломоты в косточках. Десять душ загубил, пятерых сам расстрелял. Да на площади двадцать человек высекли. Надо ему встряхнуться, сердце потешить.

Гуляет вахмистр, а про дозор не забывает. Все село семеновцами окружено, у дома казак с винтовкой ходит, плеткой помахивает.

Казак ребятам нипочем, они огородом пробрались, на сеновал залезли. Сеновал как раз против окна приходится, того, что рядом с сенцами. Все видать, что в комнате делается.

Так случилось, что втроем в засаду подались. Тимка Кирьку с умыслом взял: если вахмистр на улицу не выйдет, Кирька должен выманить его. На этот счет у них особый план. Если ж вахмистр по доброй воле очутится, — Тимка один с ним поговорит.

Павлинка за компанию увязалась. Так и сказала: «Не могу я без вас, ребята, что хотите делайте. Как дружили, так дружить и будем».

А что с ней делать? Пусть смотрит. На Тимку она зла не имеет, и он на нее. Что было, то было, — прошлого не вернуть.

На беляков надо злиться, они войну затеяли.

Вахмистр с Козулиным у окна сидят, рюмками чокаются, обнимаются. У Козулина борода красивая, черным-чернешенька, чуть не по пояс; у вахмистра от смеха кудряшки трясутся. Оба, видать, навеселе, потому что вахмистр головой в козулинскую бороду тычется, а купец его кудряшки целует.

Батюшка с крестом на животе по горнице расхаживает, светлой гривой трясет. Раскроет рот, рюмку опрокинет и опять туда-сюда, как маятник.

На улице светлым-светло. Небо темно-синее, в блестках-звездочках, луна чистая, полная, высокая. Все Межгорье освещает.

Народ в селе словно вымер, один козулинский дом светится. Вдруг вахмистр взмахивает руками, поднимает голову, рявкает по-медвежьи:

Скакал казак через доли-и-ну,

Через маньчжурские края-я...

Песню подхватывают, орут, кто во что горазд, лишь бы слышней было. Видно, страх от себя отпугивают.

Три часа лежат ребята на сеновале. Кирька зевать стал, на сон потянуло. Хорошо здесь, мягко, славно сеном пахнет. Павлинка, чтоб не заснуть, стихи какие-то бормочет. А может, и не стихи — молитву какую-нибудь. Один Тимка на страже — вроде того казака, что под окнами сапожищами топает.

Все по очереди во двор выходят, один вахмистр будто завороженный. Сидит, самогон глушит, то попа, то Козулина целует.

— Не выйдет, наверно, — шепчет Кирька.

— Вызывай! — поднимается Тимка. — Уговор помнишь?

— Боязно, Тимка.

— Ну!

— Хочешь, я схожу? — напрашивается Павлинка. — Я знаю, как его выманить. Хочешь?

— Пусть он, — не сдается Тимка. — Хватит ему труса праздновать.

Нехотя спускается Кирька с сеновала, боязливо открывает двери. Видно в окно, как пробирается он меж пьяных, что-то шепчет Брянцеву на ухо. Вахмистр вскакивает, одергивает френч, трогает усы, подается к двери. В ту же минуту Тимка стрелой вниз и — к сенцам. Едва успел шепнуть Павлинке: «Убегать по огородам».

Нетвердо ступает Брянцев на крыльцо, изрядно покачивается. Туда-сюда головой крутит.

— Иванов!

— Я, вашбродь!

— Ты тут, братец? Ну, ну, смотри в оба... Эй, как тебя!.. Показывай красотку. Где она?

— Здеся, господин вахмистр. За сенцами.

Спускается вахмистр с крыльца, за сенцы поворачивает. А за ними Тимка стоит, руки назад держит.

— Тебе чего? — икает Брянцев. — Ты чей?

— Я — Тимка Смекалин. Вы убили мою маманю и сожгли.

— Что ж из этого следует? — Брянцев тянет руку к кобуре.

Но Тимка опережает его.

— Получай, гад! За маманю, за всех!

Всю силу вкладывает Тимка в сабельный удар. Вскрикнув, Брянцев мешком валится на землю.

— Иванов... сюда, Иванов!.. — хрипит вахмистр.

Тимка прыгает через прясло, забегает за сенник. Ребята впереди его по огороду летят. За огородами лебеда растет, высокая-превысокая, взрослого не увидишь. Ныряет в нее Тимка, ребят ищет. Лебеда в глаза тычется.

— Здесь мы. — Павлинка хватает Тимку за штанину. — Ложись!

На козулинском дворе паника поднялась. Пьяные казачки в небо палят, поп и Козулин с вахмистром возятся. А возиться с ним нечего — готов палач Брянцев, испекся.

Дозорные за селом тоже пальбу открыли. А что, почему — никто не знает. Суматоха.

— Разбегаемся, ребята! — шепчет Кирька. — Мы с Тимкой к нам. А завтра в тайгу подадимся. Ищи ветра в поле.

— Ладно, — соглашается Павлинка. — По домам.

Вовремя убегают ребята: казачки на огород переметнулись, цепью к Тургинке прут.

А толку что? Правду Кирька говорит: ищи ветра в поле.

ПРОЩАНИЕ

На другой день Кирька с Тимкой сходили в зимовьюшку. Надо было Тимке сразу к партизанам податься, да не хотелось товарища в беде бросать.

Тихона Лукича в землянке не было, ребята нашли его недалеко от той колодины, под которой Тимка китайца обнаружил.

Лежал Тихон Лукич на сырой земле. Давно уже, видно, лежал. Убили его и бросили. А кто убил? Может, Копач с Брянцевым в тот самый день, когда ребята из тайги шли и на дороге их встретили?.. Может быть...

Не отсиделся в тайге Тихон Лукич. Волком жил, по-волчьи умер.

Кирька плакал, сидя на нарах, Тимка успокаивал его, как мог.

Потом они оба колодину осмотрели — никаких следов от китайца уже не осталось: то ли звери его растащили, то ли болотина засосала. А Тихона Лукича похоронили. Ямку вырыли ему, где маленько посуше было, и к вечеру вернулись в Межгорье.

Кирькина мать не дождалась ни мужа, ни сына. Так, совсем неожиданно, осиротел Кирька Губан. Осталась у него старенькая бабушка Пелагея, и больше никого на всем белом свете.

Утром ребята собрались в пещере.

Тимка прощается с Кирькой и Павлинкой. Он уходит в Лосиный ключ к отцу, к Ершову — к партизанам. И держится Тимка сейчас солиднее обычного. И впрямь будто на несколько годков повзрослел.

— Пещеру и все имущество оставляю обоим, — объявляет Тимка. — И золото охранять наказываю. Пуще глаза беречь.

— Какое золото? — разевает рот Кирька.

— Ванлиново. Он мне перед смертью сказал. А мы с Павлинкой нашли.

— И мне доверяешь?

— Чего ж не доверить. Теперь это партизанское золото. Вон под той сосной спрятано.

— Ну, само собой... Сбережем, — говорит Кирька, явно польщенный доверием. — А ты саблю возьми! — он протягивает ершовскую саблю. — Пригодится.

— Не могу, — вздыхает Тимка. — Уговор дороже денег.

— Я ж от чистого сердца! — просит Кирька. — Как другу!

— Ну, если так. — Глаза у Тимки вспыхивают. — Спасибо, Кирьян.

Тимка поднимает котомку, легко вскидывает на плечи. Саблю берет в руки: она еще велика ему.

Ах, как завидует Павлинка Тимке! Если б можно было, ушла бы с ним.

Тимка шагает по лесной тропинке, в сторону Шумного. На спуске останавливается, поднимает руку.

— Ждите! Скоро вернемся!

— Ждем!.. — машет платком Павлинка. — Ждем, Тимка!..

Примечания

1

Падушка — падь.

Content

Никонов Василий Григорьевич Сабля Лазо

Василий Никонов Сабля Лазо Повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

МЕЖГОРЬЕ

ИСПЫТАНИЕ

ПЕЩЕРА

ВСТРЕЧА

ПРОКОП ЕГОРЫЧ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ДАРЬЯ ГРИГОРЬЕВНА

ИСТОРИЯ КОПАЧЕЙ

КИРЬКА — ВОР

ВАХМИСТР БРЯНЦЕВ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В ТАЙГЕ

ТИХОН ЛУКИЧ

ДРАКА НА КЛЮЧЕ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ЛОСИНЫЙ КЛЮЧ

СТЫЧКА

ТРОФЕИ

ГЛАВА ПЯТАЯ

НИЧЕЙНОЕ ЗОЛОТО

ЗАСАДА

ВЫСТРЕЛ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ЗОЛОТИНКА

РАСПРАВА

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

САБЛЯ

ПРОЩАНИЕ

Примечания