Олег Радзинский

Иванова свобода

Памяти Лики Добрянской

От автора

Рассказ “Светлый ангел”, написанный и опубликованный в российской версии журнала ESQUIRE в 2008 году, представлен в новой редакции. Остальные тексты написаны в 2010 году и публикуются впервые.

Светлый ангел

1

Светошников был человек хромой. Хромать он начал маленьким, от желания быть жалким, да так и привык. Но когда хотел, мог и не хромать.

“Почему цветы?” – удивлялся Светошников. Цветы были желтые и оттого раздражали еще больше. Светошников не любил желтого; его любимым цветом был другой.

Такого цвета, как он любил, не существовало в природе. Светошников видел его только внутри себя: он мог закрыть глаза и видеть вещи, окрашенные в этот несуществующий цвет. Он часто так делал.

Сейчас он сидел с открытыми глазами и смотрел на желтые хризантемы в центре стола. Светошников понимал, что они лишние. Они мешали и заставляли людей, сидящих напротив, нервничать и отказываться от предложенных банком условий. Сути сделки Светошников не знал, да ему было и ни к чему: он пришел на переговоры, потому что президент банка Альтин попросил его “посидеть”.

Альтин рано начал полнеть, но Светошников помнил его худым и рыжим. Сейчас его волосы, как у многих рыжих, посерели, стали почти бурыми. Они знали друг друга с детства. В детстве Светошникова случалось не много толстых людей.

Светошников не старался понять происходящее: это было не его дело. Голоса в комнате повисали в воздухе отдельно и мало его беспокоили. Люди вокруг спорили о процентах, о форме контроля, об обеспечении кредита и других неважных вещах. Главным же сейчас были цветы и что-то еще, чего не хватало на столе.

Светошников уже разобрался с цветами: их нужно убрать. Оставалось понять, чем их заменить.

Светошников заметил, что Альтин неотрывно на него смотрит, пока банковский юрист цитирует пункты договора. Альтин спросил его глазами, и Светошников чуть поморщился и покачал головой: он хотел, чтобы Альтин поволновался и не думал, будто легко делать то, что мог делать только он.

Нужно было сосредоточиться на центре стола. Светошников мысленно убрал оттуда цветы и пытался увидеть, что там должно быть. Он отметил, что беседа стала неровной: теперь в ней ощущалось больше рваного и какого-то темно-фиолетового. Это темно-фиолетовое шло от людей напротив и все разрушало. От него хотелось лечь спать.

Беседа в комнате вдруг ослабла и стала сизой. Как голуби. Светошников не любил голубей. Голуби росли из асфальта и были одного с ним оттенка. Они знали, как не обращать внимания на мир. Их одутловатая сизость была неприятна, их безразличие к людям – очевидно, их крылатость – бесспорна.

Светошников не любил голубей. Он считал их частью заговора против себя.

Принесли печенье и кофе. Светошникову нравилось печенье, но другое, с розовым кружочком клубничного джема посередине. Такое, как принесли, он не любил и брать не стал. Люди напротив (их имена забылись Светошниковым сразу и навсегда) тоже отказались от угощения: они хотели показать, что их не устраивают условия банка. Один из них – с острым узким лицом, на котором широко расставленные карие глаза выглядели не совсем уместно, – спросил у Светошникова что-то, что тот не понял. Что-то про консолидированный балансовый отчет. Он хотел, чтобы Светошников согласился. Светошников согласился. Не спорить же.

Кроме того, Светошников не знал, что такое консолидированный балансовый отчет и чем он отличается от других, неконсолидированных. Ему это было не нужно. На двери его кабинета – в конце коридора – висела табличка: “Павел Романович Светошников, вице-президент по общим вопросам”. Что это означало, знали только двое: Светошников и Альтин.

Даже Лизе они не рассказывали.

Нельзя.

Беседа в комнате умирала, оставаясь вяло-сизой, с искорками фиолетового плохого. Светошников уже понял, что сизый цвет неспроста: ему пытаются что-то подсказать. Он начал думать обо всем сизом, что знал. Голуби – раз. Асфальт – два. Ранние сумерки – три. Морская вода в несолнечную погоду – четыре. Что-то с водой. С морем. Он должен думать про море. Что-то в море или рядом.

Светошников закрыл глаза.

Внутри него качалась вода. Он был заполнен сизой водой. Она казалась не прозрачной. Но и не мутной. Вода была внутри Светошникова. Он сам был внутри воды и смотрел из нее вверх. Затем вода наклонилась, обернулась вокруг Светошникова, и все стало видно под другим углом. Светошников увидел дно и что на дне. Рыб не было. Только слабое розоватое свечение сквозь сизую воду.

Светошников улыбнулся с закрытыми глазами: теперь он знал, что нужно.

Люди напротив собирали бумаги, показывая, что встреча закончена. Вариант договора, предложенный банком, они оставили на столе, и его листы ненужно лежали повсюду – белые прямоугольники с черными линейками букв, которые Светошников никогда не читал. Ему это было ни к чему.

Он посмотрел на Альтина и кивнул.

Тот наклонился к Светошникову:

– Увидел?

– Ракушки. – Светошников кивнул на цветы. – Эти, желтые, убрать, а в центр стола – ракушки. Сколько можно.

Альтин нажал кнопку интеркома и вызвал Лану, свою темнолицую секретаршу. Она стала такой год назад, когда обожглась в солярии: вместо золотисто-оливкового оттенка, к которому Лана стремилась, ее лицо стало темно-серым. “Интересно, – подумал Светошников, – только лицо или все тело?” Он никогда не видел Лану голой. Он посмотрел на ее ноги в черных просвечивающих чулках и на секунду решил, что чулки – телесного цвета: это ее кожа настолько темная. Это была смешная мысль. Светошникову стало смешно. Он начал смеяться.

Люди напротив перестали собирать бумаги. Они посмотрели на Светошникова, затем на Аль-тина. Альтин в это время объяснял Лане, что нужно убрать цветы и заменить их ракушками. Лана кивала и не удивлялась: не в первый раз. Она лишь спросила, должны ли ракушки быть речными или морскими. Альтин взглянул на Светошникова. Тот пожал плечами: все равно. Ракушки. Или что-то в форме ракушек. Чтобы заворачивалось, со спиралью внутри. Этого он говорить не стал.

– Коллеги, – теперь начиналась роль Альтина, и Светошников мог расслабиться или уйти. Но он знал, что Альтину будет спокойнее, если он останется до конца, – давайте не торопиться с решениями. Давайте оставим прошлые разногласия и попытаемся прийти к согласию.

Альтин тянул время, пока искали ракушки, и мог говорить ни о чем бесконечно долго. Светошников знал его больше двадцати лет, но каждый раз удивлялся этой способности. Сам он не мог сказать связно двух фраз. Хотя теперь говорил лучше, чем в детстве.

– Видите, как много значат слова, – продолжал Альтин, – я просто заменил одну приставку на другую, “разно-” на “со-”, а смысл совершенно иной. Смысл, согласитесь, прямо противоположный. А почему?

Альтин посмотрел на дверь: он волновался, скоро ли принесут ракушки. Светошникову тоже было интересно, хотя и не очень: его часть работы закончилась, он сказал, что нужно делать, а там, дальше, – это другие. Сейчас ему было интереснее, какого цвета у Ланы ноги. Если снять чулки.

– Потому что “разно-” означает, что нас что-то разнит, а “со-”, наоборот, означает то, что мы можем сделать совместно, – продолжал Альтин. – Так давайте же оставим “разно-” и сконцентрируемся на “со-”. Давайте не спешить, давайте попытаемся найти компромисс между нашим предложением и вашими потребностями в финансировании.

– Да какой может быть компромисс с такими процентами и требованиям по залогу? – Это был не остролицый, а другой, с толстым голосом. – Вы же все условия прописали в свою пользу.

– Почему же только в свою? – бросился в атаку банковский юрист. – В разделе договора об ответственности сторон…

Он начал гладко говорить о непонятных Светошникову вещах. Внутри груди у юриста жило зеленое, и, когда он сглатывал после долгого говорения, оно расходилось вниз, к животу. Сам юрист об этом не знал. Его имени Светошников не помнил. То есть раньше помнил, но недолго. Потом сразу забыл.

Дверь открылась – тяжелая, крашенная темно-коричневым лаком, и в нее, придерживаемую одним из охранников, что обычно сидели в приемной банка на нижнем этаже, вошла Лана с подносом. Она поставила поднос на край стола. Вошедший следом охранник, улыбаясь углами потрескавшихся губ, подошел к столу и вытянутыми прямыми руками поднял тяжелую квадратную вазу с хризантемами. Он отступил от стола и остановился, не зная, что с ней делать. Он смотрел на Альтина и от напряжения моргал.

– В мою приемную, – сказал Альтин и для чего-то кивнул охраннику.

Охранник кивнул в ответ и ушел, неся вазу перед собой. Казалось, он идет ее кому-то дарить.

Лана подвинула поднос на центр стола и отступила в сторону.

На подносе лежали небольшие мокрые серые ракушки вперемешку с конфетами неправильно овальной формы в серо-серебристых обертках. Альтин посмотрел на Светошникова: так ли?

Светошников покачал головой:

– Рассыпать нужно. По столу.

Альтин кивнул. Он встал – круглый, блекло-рыжий.

– А конфеты для чего? – узким шепотом спросил он Лану. – Почему конфеты?

– Это конфеты “Ракушка”, Михаил Аркадьевич, – зашептала Лана. – У девочек в бухгалтерии взяла. Я просто подумала, что тоже ракушки. Вы же сказали: чем больше, тем лучше. Унести?

Альтин взглянул на Светошникова: тот покачал головой:

– Пусть. Только нужно по столу рассыпать. Конфеты пусть.

Альтин кивнул и, потянувшись, ссыпал ракушки и конфеты с подноса на стол. Затем он разгладил их рукой, словно пытался сровнять с полированной деревянной поверхностью, в которой отражались его ладони.

Люди напротив с интересом следили за Альтиным. Узколицый взял ракушку и принялся вертеть в руках. Светошников видел, как серо-голубое от ракушки переползает по темным рукавам пиджака к лицу и окутывает длинную узкую голову переливающейся дымкой. “Схватилось, – отметил Светошников. – Сейчас оно их закутает, и они будут согласные”. Он не знал, на что они должны согласиться.

– Пожалуйста, угощайтесь, – обратился к гостям Альтин. – Прошу вас.

Узколицый взял конфету и, не выпуская ракушку, стал шуршать блестящей оберткой. Сизая дымка вокруг его головы начала быстро густеть, и теперь Светошников мог еле видеть проступающие сквозь нее глубокие карие глаза. Все остальное потерялось, растворилось, слилось.

“Как его быстро, – подумал Светошников. – Сейчас все подпишет”.

Он, впрочем, не был уверен, должен ли тот что-то подписывать. Альтин ничего об этом не говорил. Он просто позвонил ему в кабинет и попросил зайти посидеть. Сложная ситуация. Посиди, Паша. Как всегда.

– А это интересная идея, – сказал толстым голосом другой человек напротив, – ракушки и конфеты. Концептуально.

Он тоже взял ракушку и начал вертеть в руках, поднося к глазам, словно пытаясь заглянуть внутрь перламутровой спирали.

Светошников следил, когда сизое начнет к нему прилипать.

– А мы ничего не концептуального здесь не делаем, – ухватился Альтин. – И если вы внимательно прочтете наш договор, то убедитесь, коллеги, что пункт о залоге – тоже часть более общей, даже расширенной концепции партнерства. Вы же для нас не клиенты, а партнеры. Принимая вашу собственность в залог, мы тем самым принимаем на себя часть ваших рисков, вернее, снимаем часть рисков с вас и перекладываем на себя.

Светошников перестал слушать: дальше будет о непонятном. Альтин чувствовал перелом в комнате, хотя и не видел сизую дымку, что струилась над ракушками в центре стола: это видел только Светошников. Он посмотрел, как блекло-синяя струйка зазмеилась по рукам человека с толстым голосом и втекла в него через ноздри.

– А что, Дмитрий Борисович, – обратился к нему остролицый, – коллега прав: для нас залог, в общем, не страшен. Наоборот, взаимная гарантия долгих отношений.

Светошников посмотрел, что туман вокруг лица говорящего принял форму ракушки и того засасывало туда, так что даже его голос стал звучать глуше, словно издалека. Было интересно на это смотреть, и Светошников пожалел, что видно только ему. Он встал и кивнул всем сидящим: можно было уходить.

– Павел Романович, к сожалению, должен нас покинуть и заняться другими неотложными делами, – слышал он сбоку от себя красноватый голос Альтина. – Давайте его отпустим и пройдемся по процедуре залога еще раз.

Через час Альтин прибежал в почти пустой кабинет Светошникова, когда тот смотрел китайский фильм, где была девушка с уверенными глазами. Девушка побеждала всех, с любым оружием, но не могла победить себя. Названия фильма Светошников не помнил, хотя смотрел его почти каждый день. В конце фильма девушка красиво прыгала в пропасть, а который ее любил, оставался жить. Светошникову нравилось, что она никому не досталась.

– Паша, гений! – шумел Альтин. – Все подписали, на все согласились. Расплатиться они, конечно, не смогут, так что завод мы у них через год-другой заберем, землю перепрофилируем и продадим под застройку. Четырнадцать гектаров внутри Третьего кольца. Стопроцентный вариант.

Светошников кивал. Он не совсем понимал, о чем говорит Альтин. Ему это было не важно и не нужно. Он хотел досмотреть кино.

– Как ты их, с ракушками, – не мог остановиться Альтин. – Сразу сработало. Я тоже заметил, как их сразу проняло.

Он перестал бегать по гулкому от незаполненного пространства кабинету Светошникова и заглянул тому в глаза:

– Честно сказать, я уже боялся, что всё. Что ты это потерял. Ну, – Альтин поморщился, – после сделки с торговым центром. Помнишь?

Светошников кивнул. Он помнил.

Он хотел, чтобы Альтин ушел. Он хотел увидеть, как девушка с узким уверенным взглядом всех победит, а потом прыгнет в пропасть.

– Но ты доказал сегодня. – Альтин зачем-то поднял вверх левый кулак. – Доказал. Ничего ты не потерял. Мы их полгода ломали, а ты пришел – и сразу, за двадцать минут. Ничего ты не потерял, Паша. Спасибо.

Светошников кивнул.

Он хотел, чтобы Альтин ушел. Он знал, что на самом деле Альтин ошибается: может, пока и не потерял, но дела были плохи.

Рассказывать об этом Светошников не собирался. Только время терять.

2

Московские пробки Светошникова не беспокоили: он в них не попадал, если решал не попадать. Обычно его возил шофер: утром в банк, вечером обратно. Светошников редко ездил куда еще: ему там было нечего делать.

Его много лет возил один и тот же шофер, и Светошников теперь помнил имя: Михаил. Однажды он знал и отчество, но потом оно куда-то потерялось и пропало, закатившись за другие вещи в его памяти. Светошников не жалел о том, что забыто: он просто не помнил, что когда-то это знал.

В голове у Михаила – слева от неразберихи изгибов мозга – клубился плохой, мутный дым. Дым разрастался с годами, и Светошников часто следил, как дым прорастает внутрь мозга и тот постепенно бледнеет в этих местах. С заднего сиденья это было хорошо видно.

Светошников знал, что от дыма можно избавиться: надо каждое утро натощак разрезать третьим ножом черный бородинский хлеб и объедать, что остается на лезвии. Постепенно липкая мякоть вберет в себя дым, и внутри мозга опять будет чисто. Только есть надо прямо с ножа.

И не моргать.

Однажды – теперь давно – Светошников попытался объяснить Михаилу, что нужно делать, но не нашел правильных слов. Тот слушал, кивал и повторял: “Понял, Пал Романыч. Ясно, Пал Романыч. Сделаем, Пал Романыч”. Потом, один в машине, Михаил долго качал головой, и дым качался вместе с ним. Больше Светошников ему ничего не говорил и лишь наблюдал, как все больше Михаилового мозга тускнеет и становится неживым. Он, впрочем, знал, что наблюдать оставалось недолго.

В этот вечер он вел машину сам: Михаил стал бы спрашивать, куда ехать, а Светошников не знал: езда и была выяснением, куда ехать. Это мог сделать только он.

Светошников повернул налево; здесь было одностороннее движение, но он знал, что никто не поедет навстречу. Иначе б рука сюда не свернула.

Он уже кружил по серым от грязных сумерек улицам больше часа: без цели, плана, видимой нужности. Ждал, когда ему будет знак.

Дома вдоль переулка были поставлены плотно, словно боялись, что иначе упадут. Дома прерывались полукруглыми дырками арок, внутри которых стояла черная темь. Можно было въехать в любой двор и посмотреть в желтые окна, где жили люди, не видевшие себя. Они не чувствовали, как делать простые вещи. Поэтому в них прорастал дым. В некоторых уже ворочались другие существа, похожие на пауков с клешнями. Существа оформлялись из дыма и постепенно съедали людей изнутри. Светошников их видел, а люди – нет. Существа тоже видели Светошникова: они боялись, что он их выгонит и станет сам там жить. Только ему это было ни к чему.

В конце переулка висел круглый знак с четырьмя латинскими буквами: STOP. Слева от знака, спрятавшись за припаркованным мини-вэном, стояла патрульная машина ГАИ. Светошников проехал, не затормозив. Сидящие в машине милиционеры лениво посмотрели ему вслед. Светошников поехал чуть медленнее, надеясь, что его задержат. Он доехал до перекрестка, постоял, подождал и поехал дальше. Прямо. Против движения.

Теперь это было не важно: он мог ехать куда угодно и как угодно. Он мог нарушать все правила движения и недвижности – поворачивать, крутиться, стоять на месте, ехать с закрытыми глазами.

Светошников закрыл глаза и надавил педаль газа. Он ехал с закрытыми глазами, слушая испуганные гудки справа и слева. Влажный свет уличных фонарей просился под веки, но Светошников его не пускал.

Он знал, что сегодня ему покажут место.

Он почувствовал тонкую радость внутри, когда выехал на Плющиху, и открыл глаза. Радость звучала негромкой, извилистой музыкой справа от поджелудочной, где качался черный лепесток беды. Музыка становилась все отчетливее, зовя за собой, вглубь смоленских дворов. Было ясно, что ему хотят показать, куда нужно прийти, когда наступит время. Он знал это из предутренних снов.

Радость сместилась влево, и, почти не касаясь руля, он свернул вслед за ней в узкую ленту улицы Бурденко, против движения.

Здесь было пусто. Светошников остановился на углу одного из Неопалимовских переулков. Их было больше, чем один, и кто-то их пронумеровал. Хотя они и так разные, не спутать: в каждом жили свои птицы.

Он въехал на тротуар и стал ждать. Музыка звучала приглушеннее, будто на лютне играли под одеялом. Светошников знал, что это лютня, хотя никогда не видел инструмента. Он даже не помнил, откуда знал это слово. Светошников его раньше не слышал и сам не говорил.

Так с ним бывало: слова, что он не знал, появлялись и показывались ему, растворяясь затем в темноте. Они были как призраки настоящих слов, которые люди произносили каждый день, а он не мог. Раньше Светошников пытался сказать, что хотел, но выходило обрывками и нескладно. Потом он перестал, ограничив себя необходимыми звуками речи, выбирая слова попроще и покороче и только те, что нужны. Все другие слова оставались внутри и прятались в дальнем понимании, дразня его своей непроизносимостью.

Светошников на них не обижался: он научился обходиться тем, что мог сказать. Говорил он мало, да особенно было и не о чем.

Он просидел в машине больше часа, слушая приглушенные звуки лютни внутри. Потом – безо всякого перехода – музыка зазвучала громко, внятно, совсем рядом – под кожей. Светошников пытался услышать, куда смещаются звуки. Казалось, музыка стоит на месте и никуда не зовет.

Он не сразу увидел собак: они пробежали совсем близко – рядом с машиной. Их было пять, Светошников успел пересчитать дважды. Собаки бежали кучно, словно это одна собака. Музыка сместилась и позвала за собаками, влево. Светошников завел мотор и послушал внутри себя: он не хотел. Не сегодня. Может, и вообще обойдется. Пронесет.

Он знал, что врет сам себе.

Стараясь не смотреть, куда побежали собаки, Светошников повернул направо и осторожно поехал домой, удаляясь от музыки и соблюдая все правила дорожного движения.

3

Там была еще комната. Как все – четыре стены. Но ни одной южной. Заходить туда ни к чему: только остановка лишняя, а надо вслед, за мерцанием. Коридор.

На стенах – ничего. Стен вообще не было. Но понятно, что коридор. То ли не построили еще, то ли уже разрушили. Стен нет, а узко.

Он знал, что скоро будет ведро с чем-то мелким на дне, а потом – поворот и дверь. Что в ведре, Светошников не глядел никогда: понимал – лучше не видеть. Да и не нужно: его вело за мерцанием, прямо к двери. Ему было велено открыть дверь. Что дальше – понятно. Только он не хотел.

Сегодня коридор не кончался.

Светошников шел, сторонясь невидимых стен и ловко ступая вдоль трещин. Из трещин – голоса, но не громко. Словно не зовут уже, а так, для порядка плачут.

Светошников шел за мерцанием. Оно висело впереди, проступая из светлого коридора не окрашенными ни во что искорками. В середине мерцание закручивалось и беззвучно лопалось, расходясь в стороны от центра. Центр был глубже, как воронка. Но чуть-чуть.

Он прошел ведро. Теперь поворот и в глубине дверь.

Светошников повернул. Он увидел дверь сразу, и ему показалось, что сегодня она ближе. Значит, время подходит. Она сама к нему подвигается. Хитро.

Он посмотрел, как мерцание облепило дверь. Воронка в центре начала углубляться. Мерцание просачивалось сквозь дверь, втягиваясь в воронку, и надо было вслед за ним – открыть дверь.

Он подошел ближе. Почти рядом.

Он стоял совсем близко, меньше, чем полруки. Здесь надо было или открыть дверь и войти, или проснуться.

Светошников проснулся. Он так делал каждую ночь, уже месяц. Еще успеет туда.

Он полежал, привыкая к неровной тьме спальни после ярко освещенного коридора во сне. Рядом спала жена. Светошников ее не любил. Кроме нее и дочки, у него никого не было.

Он подумал разбудить жену, чтоб не так страшно. Светошников знал, что будить не станет, но думал об этом каждую ночь, когда просыпался перед серой тьмой московских рассветов.

Ему казалось, будто в Москве особенно плохо по утрам. Он, правда, редко просыпался в других местах.

Сон этот снился ему уже месяц, и каждую ночь Светошников послушно шел за мерцанием до самой двери. Он не то чтоб боялся; он бояться не умел. Он просто знал, что однажды придется туда войти, и притом не во сне. Во сне был выбор – проснуться. А куда проснешься наяву?

Светошников сел на кровати и посмотрел на свое темное отражение в зеркале. Словно не он, а кто-то еще. Да нет, он и есть. За ним длинной горкой спала жена. Ее в зеркале почти не было видно: лишь неровная холмистость одеяла говорила, что там кто-то лежит. Светошников повернулся вполоборота и потрогал под одеялом ее ноги. Он не помнил, какого они цвета.

Он спустился на нижний этаж и долго сидел у окна в гостиной, глядя, как снаружи нехотя светает. Ночь не хотела отступать и сдавалась частями, и голый осенний русский лес неровно проступал клочками, топорщась мокрыми ветками из неясной полутьмы. Справа лежала просека, за ней – другие коттеджи. Их было хорошо видно поверх невысокого забора. Сразу за лесом бежало в две стороны Дмитровское шоссе.

Он досидел до света и слышал визг будильника в своей спальне.

Дом стал заполняться утренней жизнью других. Наверху, прямо над ним, жена собирала дочку в детский сад. Дочь звали Лиза, и жену тоже. Светошникову нравилось, что их зовут, как одну.

Он никогда не завтракал. Только пил чай. И сахар-песок – две ложки. Светошников слизывал сахар с ложки, а не размешивал в чае. Сахар кусками он не любил: не хотел грызть. Ему казалось, что белые кубики тверже, чем его зубы, и зубы расколются, сломаются о рафинад. Светошникову нравилось слизывать белую колючую пудру с ложки: во рту становилось сладко, и нёбо заволакивало сахарным счастьем. В детстве он воровал сахарный песок, где удавалось. Выходило редко.

Жена рассказывала о планах на вечер и что сегодня что-то важное в Доме Пашкова. Они приглашены и должны обязательно пойти. Там будут все.

Светошников кивал и соглашался. Он знал, что никуда не пойдет.

С первого дня, как родилась дочь, – все шесть лет – Светошников каждое утро ее просматривал. В ней все было чисто: ни дыма, ни чужого шевеления пауков, что могут прожить тебя насквозь. Проесть изнутри. Иногда ему что-то казалось, и он начинал тревожиться, но быстро понимал, что тревожится от любви. Он боялся за нее от любви. Это мешало ему видеть вещи ясно, как он видел в других. Поэтому он и боялся, что может что-нибудь пропустить.

С дочерью он почти не разговаривал. Не умел. Но играл часто, угадывая ее мысли и удивляя своими угадками. Жена привыкла и больше не пугалась.

– Шарф не надо, – сказал жене Светошников. – Она не хочет, чтоб шарф. Будет плакать.

Они стояли в большом деревянном холле с крышей клином перед выходом во двор. Этот холл напоминал Светошникову старый фильм про русского сказочного царя, который плыл в бочке. Что случилось с царем дальше, он забыл.

– Лиза, у тебя горло. Шарф обязательно. – Жена думала, что знает лучше. Она любила дочь.

Светошников посмотрел на дочкино горло. Там, внутри, была блестящая трубка, сквозь которую пульсировало гладкое. Хорошее горло. Можно и без шарфа.

Он не стал спорить.

Светошников и маленькая Лиза сели в машину и поехали по дороге сквозь лес. Сегодня он вел машину сам, и дочь сидела сзади.

На повороте к шоссе Светошников посмотрел на нее в зеркало заднего обзора.

– Шарф не хочешь, – сказал Светошников.

Это был вопрос.

Лиза замотала головой и стала быстро говорить про то, как шарф колется. Светошников не слушал, но и не прерывал. Он знал, что когда Лиза говорит, в ее кровь вливается свет от утреннего воздуха. Потом свет мешается с кровью, как прозрачное молоко, и не дает плохому случиться. Ей слова были нужны. А ему вредны. У него со словами сила выходила и таяла в общей пелене вокруг. Ему нужно было все в себе держать.

– Шарф сними, – сказал Светошников. – Вечером – снова. Для мамы.

Лиза кивнула и стала рассказывать про кого-то из телевизора. Светошников перестал слушать и вел машину, иногда проверяя голос дочери на запах – здорова ли. Голос сегодня немного пах кислым, и нужно было сказать жене, чтобы вечером положила Лизе под подушку расческу со сломанными зубьями и один надорванный конверт. Но без адреса.

А то беда узнает, куда прийти.

4

Себя он видеть не мог, только других. Раньше, ребенком, Светошников пытался разглядеть себя внутри. Он знал, как нужно: на секунду замереть и перестать все слышать, чуть осесть, погрузнеть. Тогда сразу увидишь человека внутри: переплетения длинных трубок и сетку тонких проволочек, по которым бежит красное. И где плохо – не так. Там или цвет другой, или запах, как цвет.

Запахи он тоже мог видеть.

Но в себе Светошников не видел ничего, словно был пустой и темный. Словно его взгляд ударялся в черное стекло, отражался и возвращался.

Он был непрозрачный.

За себя Светошников не боялся. Когда к нему придет, он себе не поможет. “Да ведь пришло, – подумал Светошников. – Дверь-то нужно открыть и войти. Оно и есть”. Он всегда знал, что так случится: однажды придет, и деться некуда.

Было не страшно, а как-то странно, что это происходит прямо сейчас, пока он сидит у себя в кабинете и пьет фруктовый чай. Он здесь сидит, и вроде все хорошо, а дверь его ждет, и никуда от нее не уйти. Светошников посмотрел в окно: он хотел убедиться, что там жизнь, как всегда.

Спешить он не хотел. Успеется.

Светошников любил пустоту своего кабинета: здесь не было ничего, кроме стола, кресла и телевизора, подвешенного в левом углу под потолком. Пальто он снимал в другой комнате, где стоял шкаф для одежды. Там был еще один стол, за которым сидела его секретарша, Мадина. Светошников не знал, что она делает целыми днями: он ее ни о чем не просил, и ему от нее ничего не было нужно.

Мадина приносила чай, когда ей казалось, что он хочет чаю. Она всегда приносила фруктовый, который противно пах сладким. Светошникову такой чай не нравился, но он не спорил. Кивал и пил.

Вначале Мадина пыталась составлять расписание его встреч и каждое утро спрашивала об этом. Он молчал и не знал, что сказать: никаких встреч у него не было, только те, когда нужно “посидеть”. А как знать заранее? Когда нужно, тогда и нужно. Какое здесь расписание? Потом Альтин с ней поговорил, Мадина отстала и занялась другими делами. Чем – Светошников не знал. Он мало обращал на нее внимания. Ни к чему.

Один раз он взглянул, как ее родинки дышат, и увидел, что маленький сын Мадины скоро умрет от восточного воздуха. Там будет темно и мухи вокруг. Все подумают, что это болезнь, но нет: воздух придет за ним и окутает, словно пленка, и тот задохнется внутри. Кровь станет белой и перестанет струиться. Можно было его спасти, если раз в девять дней водить на гору и сталкивать вниз и чтобы в руках он держал красный круг. Тогда только поболеет и перестанет ходить. Совсем. Но жить будет долго.

У Мадины над столом висел календарь с кошками. Каждый день она передвигала пластиковое окошко, и число в окошке становилось важнее, чем предыдущие и последующие. Одни числа были черные, другие красные. Светошников видел, что ее сын умрет в красный день. Мадина передвигала пластиковое окошко и не знала, что отсчитывает дни его жизни.

Светошников ей ничего не сказал: все равно не послушает. Раньше он пытался говорить людям, что делать от беды, но те не слушали. Ему их не жалко было: он тогда думал, что говорить нужно. Он тогда думал, что видит для того, чтоб сказать другим.

Никто не слушал: когда был маленький, над ним смеялись и били. Даже Альтин вначале не верил. Пока чуть не пропал в той трубе.

Иногда Светошников встречал таких, как был сам. Редко. Он их сразу узнавал: не мог видеть, что внутри. Как у себя. Смотрит, а взгляд отражается, словно человек тот – пустой. Словно полый, внутри нет ничего, а тело натянуто на темноту, сквозь которую взгляд не проходит. А в остальном – как все.

Они его тоже узнавали. Одна, в Турции, даже кивнула ему. У нее глаза пахли зеленым. Этот запах потом не давал Светошникову спать по ночам. Он тогда сжег в пепельнице свои обрезанные волосы, чтобы она на дым пришла. Чувствовал, дым ее притянуть должен. Хотел ее глаза еще раз услышать.

Не пришла. Удержалась. И его не звала. Он бы почувствовал.

Как из сна, из речного тумана, зазвонил телефон. У телефона было шесть линий, и сейчас красным горела первая. Альтин.

Светошников поднял трубку и ничего не сказал. Не он же звонит.

– Паша, ты как? – бежал к нему в ухо рыжей струйкой голос Альтина. – Все хорошо?

Отвечать Светошников не стал: а хоть бы и нет? Он поможет, что ли?

– Паша, проблемы.

Светошников понял – по цвету голоса, – что у того с утра опять болело под животом. Это легко: Альтину нужно будет помочиться на ладонь, лучше правую, и потом пальцем, пока не обсох, нарисовать внизу живота кружок и стрелку.

Светошников хотел было об этом сказать, но Альтин его остановил:

– Паша, эти клиенты, с заводом, от сделки отказываются. Опять их залог не устраивает. Вчера согласились, взяли договор, чтобы на правлении утвердить, а сейчас позвонили и отказались. Ты уверен, что это были ракушки?

– Да, – сказал Светошников. – Это были ракушки.

Альтин замолчал. Он ждал, что Светошников еще что-нибудь скажет. Светошников тоже молчал, пытаясь почувствовать сквозь дальний воздух, что случилось у вчерашних людей напротив. Он закрыл глаза и настроился на узколицего: тот был легче, прозрачнее. Его должно лучше быть видно. Альтин дышал с другой стороны провода, и его дыхание пахло горьким. Дыхание мешало Светошникову. Он положил трубку на стол.

Не видно. Темнота с крапинками, и плотная такая. Он такой раньше и не видел. Или кто-то защиту поставил, или предупреждают его, что не обойдется. Дверь-то ждет. Не зря ж ему ее целый месяц показывают.

Светошников открыл глаза и взял трубку с больным голосом Альтина.

– Далеко, – объяснять он не мог. Не умел. – Мне нужно, чтоб они близко. Как вчера.

– Не вопрос, Паша. – Альтин обрадовался, и голос засветился, стал красным. – Назначим встречу, и ты их додавишь. Добьешь. Да, Паша?

Светошников осторожно положил трубку на рычаг. Если резко положить, ударить трубкой о телефон, у Альтина боль в горло пройдет. Альтина он берег: без него как? Он это еще в школе понял. Когда Альтина в трубу столкнули и тот согласился в ней умереть.

Светошников знал, что такие, как он, всегда при других. Для себя он не мог ничего. Ему, правда, ничего и нужно не было. Что нужно, все Альтин для него делал. Болеть Светошников не болел: в нем болеть было нечему.

Он надеялся, что это другой, как он, поставил защиту, и оттого люди из вчера не соглашаются. Он с таким раньше сталкивался.

Давно еще – Светошников плохо помнил время – Альтин сказал, что они пойдут к одному человеку, от которого все зависит. Их могут сделать уполномоченным банком. Это все, что Альтин попросил запомнить, потому что важно: уполномоченным банком. За этим идем, Паша. Мы целый месяц ждали, пока нас там примут.

Важный человек их принимал не один. Рядом с ним сидела старая женщина, у которой под очками не было глаз. Светошников это сразу увидел и что она пустая, как он. Только пустее.

Альтин все рассказал и передал важному бумаги. Тот делал вид, что на них смотрит, а на самом деле ждал, что старуха решит. Но вопросы задавал, словно читал.

Светошников быстро понял, что Альтину нужно ложечкой сливать чай обратно. Поднял ложку с чаем и обратно в чашку слил. И снова. Тогда все вопросы от Альтина вернутся к важному, словно он сам на них ответил. А своим ответам он будет рад.

Альтин так и стал делать, и Светошников видел, как слова Альтина текут через стол к важному в глаза. Ответы пахли сладким, как чай. Важный человек кивал и соглашался. Он делал пометки на бумаге, но Светошников знал: это так, ни о чем.

Он спохватился, когда было поздно: в воздухе висела решетка. Светошников понял, что случилось: старуха нарисовала ее перед собой на белом листе и решетка сошла с листа и повисла в воздухе над столом. Ответы Альтина не могли пробиться сквозь решетку и начали ломаться, коверкаться и доходить до важного ненужными осколками. Важный человек быстро потерял интерес, стал светлее внутри и сообщил Альтину, что тот к разговору не готов. Так они и ушли, а пустая старуха без глаз только кивнула на прощание.

Может, у вчерашних людей тоже есть кто-то такой?

“Вряд ли, – подумал Светошников. – Это дверь о себе дает знать. Зовет расплатиться”.

Светошников закрыл глаза и очутился в своем сне: коридор и дверь в конце.

Он протянул руку и толкнул дверь.

Перед ним висело сгущающееся ничто.

Как когда он в школе с лестницы прыгнул.

5

Он и сам не знал, почему прыгнул. Светошников стоял на четвертом этаже школы, где находился вспомогательный класс. На уроках он все время молчал, и когда учителя спрашивали, начинал плакать. Его оставили на второй год в третьем классе, а потом перевели во вспомогательный. Что это значит, Светошников не понимал, но был доволен: здесь дети над ним не смеялись – сами были такие.

Иногда учительница била их книгой по голове. У нее были странные уши – словно два цветка по бокам головы. Светошников не помнил ее лица; только уши.

Он тогда был не как сейчас. Был обычный дурак. Учительница звала их “дебильчики”. Она о них так и говорила: – Опять мои дебильчики ничего не сделали. Светошникову нравилось, что она зовет их так ласково. Потом Альтин объяснил, что это плохо, как дурак. Светошников долго не верил: “дурак” звучало жестко, а “дебильчики” – мягко, ласково. Ему нравилось.

Он стоял у лестничного проема и смотрел вниз. Домой идти не хотел: боялся, что мать в тот день трезвая – деньги она пропивала в начале месяца. Трезвая, мать была злая и могла начать драться. Она его била нечасто, но долго и всегда молча. Кричать не разрешала. Так и молчали оба, пока мать не уставала и шла на кухню есть хлеб. Светошников тогда коротко плакал и тоже шел есть.

Он и не прыгнул вовсе: стоял и смотрел в проем. Четыре этажа. А потом понял, что падает – долго, медленно. Было хорошо видно лестницу и других: кто поднимается, кто вниз бежит. У кого какой портфель.

Казалось, он летел больше часа. Внизу его ожидало мерцающее марево, какое он теперь видел во снах. Он и шагнул в него через перила. Сам не понял, как получилось. Мерцание его подхватило и чуть-чуть покачало перед тем, как опустить на кафельную плитку. И все. Даже больно не было. Встал сам. И упал сразу. Только тогда Светошников услышал, как вокруг кричат люди. Пока падал – было тихо.

После того он начал видеть, что у кого внутри и что делать нужно. Оно само появилось, он и не удивился. Словно так и должно быть.

Поначалу Светошников увидел это в больнице, где его держали целую неделю, хотя у него ничего не болело. Зато он видел, как болит внутри других, и понимал, что врачи не так делают.

Рядом в палате лежал старик, у которого слева от груди в красном мешочке жила плохая кровь. Старику нужно было перед утренним светом посидеть на корточках, а когда воздух начнет наполняться прозрачным, быстро начинать тереть левой ладонью от живота вверх. Тогда кровь посветлеет и темный паук внутри отпустит мешочек, который пульсировал уже еле-еле.

Светошников сказал про то матери, когда она пришла в четверг (там в другие дни не пускали). Со стариком он разговаривать боялся. Мать сначала не слушала, а когда поняла, о чем он, заплакала. Пришла медсестра, и мать ей долго жаловалась, что Паша стал совсем дурачок, и раньше-то умным не был. Но теперь, может, дадут пенсию по инвалидности.

Сестра покивала и ушла. Когда она выходила, Светошников посмотрел на нее сзади и вдруг понял, что отец с ней, маленькой, делал что-то, что она никак не может забыть. Оттого у нее по утрам и дыхания нет. Он знал, как это вылечить: идти от солнца в другую сторону и через каждый следующий шаг бить лодыжкой по лодыжке, словно хочешь подбить свою же ногу. Только руки надо держать в стороны, будто ждешь, чтоб обняться.

Иначе не сработает.

Говорить медсестре он об этом не стал. Боялся – побьет.

С той поры Светошников начал видеть. Мир вокруг оказался другим.

Светошников сперва не верил, что остальные не понимают, как все устроено; думал, это он раньше не видел, как все на самом деле, и оттого его дразнили и в школе и во дворе. Выходило наоборот: только он все и видел. А другие, как слепые, ходили вокруг и понять не могли, что и почему. Ни внутри себя, ни снаружи.

Светошников теперь знал, что утренний туман делает худых больными, а толстые наливаются водой от того, что у них между животом и грудью как кусок ваты, который воду держит и не дает уйти. Он видел мысли людей и мог сказать, какого они цвета. Светошников понимал, что заря никогда не приходит одна, всегда две зари: одна – для тех, у кого глаза светлые, другая – для остальных. А от вечерней простуды надо бумагу мелко нарвать, на пол бросить и оставить лежать до утра.

Все это было просто и понятно, как отчего дождь льет: звезды плачут, что мы их не любим.

Альтин выспрашивал годами, как Светошников видит, что видит; как знает, что знает. Светошников не мог ничего объяснить: когда дышишь, не думаешь, как дышать. Дышишь – и все.

Только теперь сила его подходит к концу. Слишком долго хорошо было. Не задаром же. Пора расплатиться.

Светошников посмотрел на экран телевизора под потолком, где девушка билась на мечах с другими. Он знал: она их победит, но потом все равно прыгнет в пропасть. Так и он: тогда не долетел, а сейчас время.

Или обойдется?

6

Искать Светошников начинал из разных мест: надеялся, что по-разному и получится. Глупо, конечно: все одно приведет куда нужно. Так, с собою в прятки играл.

В этот вечер радость внутри кольнула болью на набережной, под Павелецким мостом. Боль превратилась в звук и повела сквозь суету спешащих машин. Радость стала музыкой – снова лютня. Светошников понимал: от нее не спрятаться – она ж внутри.

Он ездил к тому времени часа три, застревая в вечерних пробках. Понятно было, что в конце его выведет к Неопалимовскому переулку. Но самому туда ехать нельзя: надо ждать знака.

Нечего спешить.

Он пришел в переговорную утром, задолго, хотел там посидеть один. Почувствовать, что нужно. Может, мебель другую или что переставить. Или что принести.

Переговорную он выбирал сам. Она была меньше, чем та, где встречались прошлый раз. Ему и нужна была комната поменьше, чтобы быстрее пропитать ее красным. Что красным, Светошников знал точно. Видел. Это без ошибки.

Узколицый не появился: вместо него была молодая женщина с ненужными глазами. Другой, с толстым голосом, назвал ее имя, и Светошников неожиданно запомнил. Он раньше имен не помнил: ни к чему было. А тут – сразу. Он насторожился: не так.

Светошников просмотрел ее внутри: ничего особенного, прозрачная. Не болеет ничем сильным. Женщина как женщина: никакая.

Разве что за правой глазницей у нее жила обида на мать. Что там между ними произошло, он смотреть не стал: времени нет. Да и не важно. Он бы почувствовал, если нужно поглядеть.

Все сели, и Светошников перестал слышать: у него работа была. Он собирал красноватую краску из голоса Альтина и пропитывал ею воздух в комнате. Чашки он еще утром попросил красные, и люди напротив пили из новых красных чашек.

На столе перед ними лежали остро оточенные красные карандаши.

Светошников видел, как нужный цвет заполняет глаза сидящих с другой стороны стола. Скоро они внутри заснут и на все согласятся. Снаружи человек как прежний: говорит, смеется, а внутри спит. Такого можно заставить делать что угодно: надо лишь подобрать правильный цвет. Для этих правильный – красный.

Цветом наполнять – самое сложное. Много силы уходит. Зато потом что угодно с человеком делай. Полностью наполнять нельзя: не проснутся. У него однажды случилось. Он ту девушку до сих пор помнил. У нее – где сердце – был колокольчик и звонить перестал, пока она делала, что он хотел.

Светошников долго знал ее имя.

Люди напротив спали. Женщина что-то объясняла, поминутно тыкая накрашенными ногтями в текст договора, а другой, с толстым голосом, кивал и приговаривал:

– Именно. Именно.

На деле же они спали. Красное заполнило их по шею и теперь качалось там, неспешно, словно вода в прозрачном кувшине. Кровь в них тоже текла, но Светошников мог различить где что. Красное было хуже. И оно стояло, а не текло.

Он повернулся к Альтину и кивнул: можно начинать. Альтин моргнул, и глаза у него стали еще круглее: все не верил, что другие спят. Светошников засмеялся: он не первый раз делал это при Альтине, а тот все не верил.

– Давай, – сказал Светошников. – А то очнутся.

Альтин снова моргнул и заговорил, обращаясь к сидящим напротив:

– Надо подписать договор с банком. Это хороший договор. Его надо подписать. Это хорошие условия. Надо подписать договор.

Светошников следил, как слова втекают в глаза сидящих перед ним мужчины и женщины и остаются у них в головах: красное не позволяло словам осесть ниже. Женщина показала Светошникову какое-то место на бумаге и спросила, готов ли банк рассмотреть альтернативу залогу. Светошников кивнул; он подивился, как она крепко спит.

Слова Альтина ложились хорошо, но почему-то не расползались красным туманом, заполняя собой все вокруг. Это было неправильно: слова должны были раствориться у людей в головах и стать одним с кровью, что текла по тоненьким проволочкам вдоль затылков. Но слова висели отдельным куском и не мешались с кровью внутри.

Светошников повернулся к Альтину:

– Краснее говори. Краснее.

– Что? – не понял Альтин. – Красивее?

– Краснее, – повторил Светошников. – Чтобы голос – краснее.

Альтин кивнул и заговорил снова. Светошников видел, что голос у того стал краснее, но все равно светлый. Как алое знамя. У них в школе такое было, в актовом зале.

Он знал, правда: дело не в Альтине. Дело в нем. Даже самое сильное у него теперь не работало. Он надеялся: если наполнить цветом, все получится. Не так.

Светошников смотрел, как красное постепенно вытекает из людей напротив. Оно, понятно, никуда не вытекало, а испарялось, и верхний слой становился все ниже и ниже. Словно в раковину воду набрали, а потом затычку вытащили.

Еще немного – и проснутся. И ничего не подпишут.

Светошников встал и пошел к двери. Альтин его что-то спрашивал, но он не слушал: ни к чему. Что сидеть и смотреть, как они откажутся от всего, что им предлагают. И так худо.

У порога Светошников оглянулся и посмотрел женщине в глаза. Он хотел узнать, что у нее тогда с матерью вышло. Не увидел: словно тьма и сквозь тьму – искры. И того не смог.

Он сразу уехал, сам за рулем. Светошников выбрался на Третье кольцо и дважды по нему проехал, возвращаясь туда, где начал. Мобильный телефон звонил протяжной музыкой, которую любила жена. Светошников не отвечал: ему было нечего сказать Альтину. Он и себе-то не знал, что сказать.

Его ждала дверь.

7

Радость нашла его под Павелецким мостом. Не слушать – только хуже потом. Светошников свернул за долгими звуками лютни на Садовое кольцо в сторону Октябрьской и поехал, следуя протяжной музыке внутри.

Машины теперь двигались намного быстрее.

Не идти – нельзя. Оно ж не отпустит. Силу отнимет, и что потом? Станет он снова обычный дурак. Делать Светошников ничего не умел, кроме того, что делал для Альтина. Он нигде и ничему не учился: не нужно было. Он – что надо – и так знал.

Раньше.

Светошников развернулся над туннелем у Нового Арбата и поехал в обратную сторону по Садовому. Музыка стала не сильнее, но словно отчетливее, будто раньше играли издалека, а теперь подошли ближе. Понятно, однако: это он сам ближе подходит.

Звуки лютни провели его по улице Бурденко к Плющихе и исчезли на углу одного из Неопалимовских переулков. Здесь музыка играть перестала. Машины были плотно припаркованы вдоль тротуаров, но на углу Светошникова ждало свободное место. Место пахло чужим теплом, как насиженный стул. Будто для него хранили.

Переулок был другой, чем раньше. Но тоже Неопалимовский.

Светошников заглушил мотор и стал ждать. Знак нужен.

Он понимал, что врет себе, будто идет для силы: себя успокаивал. Он и не вернется, наверное. Марево не отпустит. Оно ж недаром воронку показывает: втянет, и все. Ему и так сколько лет с того прыжка дали. Жизнь хорошую. Дочку.

Идет – потому что велено. Не может не идти. Был бы человек обычный – мог не послушаться. А он должен.

С крыши дома напротив поднялась стая птиц. Они были одного цвета с воздухом, но Светошников их хорошо видел. Птицы были нездешние; они для него остановку делали. Стая чуть замедлила над его машиной и полетела вглубь дворов. Куда раньше собаки бежали.

Пора.

Он хотел уехать отсюда – сразу, сейчас.

Светошников закрыл глаза и оказался в своем сне: он шел по коридору без стен. Марево висело перед ним, звало, и в центре – где воронка – что-то лопалось и просвечивало холодным бледным светом.

Его любимым.

В окно машины постучали. Светошников открыл глаза: за стеклом стоял цыганенок-оборвыш, лет семи. Такие клянчили в переходах метро и на светофорах. Часто до поздней московской осени они стояли на асфальте босые – для жалости. Их взрослые ждали чуть в стороне, чтобы потом отнять поданные копейки.

Светошников вышел из машины. Цыганенок отскочил в сторону, но остался, не убежал. Светошников посмотрел: тот был в обуви. Не как другие.

– Дядь, дай, – заныл цыганенок. – Дай.

Он сильно косил и потому выглядел дебилом. Казалось, он смотрит мимо Светошникова, а того не видит совсем. На голове у мальчика была взрослая шапка-ушанка, ненужная в такую погоду. Октябрь же.

Светошников пошел за птицами.

Он мог видеть: не ясно, как всегда, а словно сквозь марлю. Навстречу попалась женщина, и Светошников понял, что у нее плохо в коленях. Там качалось темное пятно, и оно двигалось отдельно от ее тела, сантиметрах в пятидесяти, словно плыло впереди женщины. Светошников видел, что там у нее плохо, но не видел, что плохо. Раньше бы сразу знал.

Светошников посмотрел на ближний дом. Он не мог видеть людей за стенами, лишь пятна. Раньше он их видел всех вместе и каждого порознь и про них знал. Теперь – только пятна: как солнечные зайчики на стене. Но черные.

Его потрогали за пальто.

– Дядь, дай. – У цыганенка текло из носа, и он утирал себя рукавом. – Дай.

“От своих отбился, – решил Светошников. – Или прогнали”.

Он хотел посмотреть, больной ли мальчик, но понял: не нужно. Ему нельзя было смотреть внутрь этого мальчика. “Оно и лучше, – подумал Светошников. – Ни к чему”.

Он остановился на перекрестке. Птиц в небе больше не было, и он не знал, куда идти. Самому нельзя: нужно ждать.

Подул ветер, закружил пыль и последние листья, бросил их поверх его головы. Ветер дул в лицо, в том направлении, откуда Светошников пришел. Он замер: отпускают, что ли? Можно уходить? Не сегодня?

Светошников хотел повернуться, чтобы пойти за ветром, и вдруг перестал видеть. Словно лицо облепили холодным и комканым.

Он сорвал с лица принесенную ветром газету. Посмотрел на мятый шершавый лист и увидел напечатанное жирным слово: СДАЕТСЯ. Под заголовком мелким шрифтом бежала вниз колонка объявлений о сдаче квартир. Одно из них было обведено красным. Светошников посмотрел на адрес в газете, затем на название улицы и номер здания на углу. Номер тот же, только строение 1. Его дом был строение 2.

Выходило – во двор.

Он повернулся к цыганенку. Знал, что теперь позволено на того глядеть: он дошел до своего места. Но глядеть не стал: поздно. Он судьбу пришел встретить.

– Иди, – сказал Светошников. – Отсюда.

Цыганенок шмыгнул носом и тихонько завыл. Не плакал, а так, в слабый голос.

– Дядь, дай, – просил мальчик. – Ну дай.

Он протягивал руку. Светошников посмотрел на маленькую ладонь: там внутри бились жилки, и под кожей текла бледная жидкость. Жидкость пахла зеленым, как новая трава по весне.

Только поздно это. Значит, тому и быть.

Светошников пошел в темную арку. Он слышал, как мальчик клянчит у него за спиной, но слов больше не разбирал. Ему приготовиться нужно.

Посреди двора стоял старый четырехэтажный дом. Дом был окружен построенными позже большими зданиями, и его то ли забыли снести, то ли для чего берегли. “Оно и понятно, для чего”, – решил Светошников.

Рядом с домом, криво освещенные бледным осенним солнцем, скрипели качели. Словно на них качался кто-то, невидимый даже Светошникову. Во дворе не было птиц и людей. Только у подъезда сидела старуха с пустым лицом. Она никуда не глядела.

Светошников показал ей газету.

– А, в шестую, – сказала старуха. – На третий этаж тебе. Да их и дома нету.

Это, положим, он и сам знал.

Цыганенок поднимался за ним по деревянной лестнице, которая не скрипела. Он что-то говорил, просил, но Светошников не слушал. Он дверь искал.

От площадки третьего этажа в сторону уходил коридор. Светошников его хорошо помнил. Видел раньше. Только без стен.

Коридор был недлинный. Он становился все светлее; ни от чего, сам. Словно чем глубже, тем больше света. Скоро стало так светло, что Светошников перестал видеть стены.

– Дядь, дай, – домогался сзади тоненький голос. – Ну дай.

Вот и угол. Здесь стояло ведро. Светошников остановился и посмотрел, что на дне. Теперь можно. Все одно.

Кто-то топил котят и ведро в коридор выставил. Поленился во двор идти. Котята качались в мелкой воде мордочками вниз. Их пушистые хвостики плавали, как надувные.

Светошников повернул за угол. Здесь в воздухе висело мерцающее марево, сквозь которое темнела дверь. Марево переливалось и лопалось в центре. Оно облепило дверь и начало просачиваться насквозь.

Тут Светошников увидел себя. Не со стороны: внутри. Что раньше видеть не мог.

Он внутри был светлый. Как белый огонь. Он себя раньше видеть не мог оттого, что внутри был светлее, чем мир. Много светлее. У него и вправду там ничего не было: свет один.

– Дядь, дай. Ну дай.

Светошников стоял рядом с дверью. Марево уже просочилось насквозь и звало его: время. Сейчас он заплатит за все: за перемену судьбы, за чужую удачу, за легкость жизни, за деньги, за дочь.

Светошников протянул руку и рывком открыл дверь. Не оборачиваясь, он схватил цыганенка за ворот и швырнул в воющую от ожидания пустоту.

Индом

Она поднялась на второй этаж больничного корпуса и остановилась у светлого зарешеченного окна. Саша Савельева искала кабинет главврача. Время у нее было, и Саша решила посмотреть на лес за стеклом. Там росли странные деревья, какие не растут в городах. Их названий Саша не знала. Она отметила, что нужно спросить и потом вставить в очерк: Больничное здание, окруженное название деревьев, словно замок в заколдованном лесу… Что-нибудь такое.

По центральной аллее гуляли больные, одетые в синие телогрейки поверх длинных байковых халатов. Один, старый мужчина без шапки, шагал быстрее других, почти бежал, и вдруг резко останавливался, будто наткнувшись на стену. Каждый раз он качал головой и затем, широко размахнувшись, ударял в пустоту кулаком, чтобы повторить все заново, как заводной механизм.

Остальные шли мимо, безразличные к неощутимому, словно у них имелся пропуск сквозь прозрачный воздух аллеи, чуть подкрашенный сизым, как бывает по утрам поздней осенью. Будто ночью воздух замерз и теперь постепенно оттаивает, наливаясь дневным теплом.

С двух сторон широкой утоптанной дорожки лежали сметенные красно-желтые листья. Такие же листья лежали на крыше пустой круглой беседки, которой заканчивалась аллея, и казалось, это разноцветные осенние птицы, что устали от долгого перелета к теплу и остановились отдохнуть.

Саша Савельева решила вставить старика в очерк о психоневрологическом доме-интернате, который она собиралась написать. Саша сама выбрала эту командировку.

Дальше по коридору ее ждали закрытые двери с приглушенными голосами. Коридор был скудно освещен, и голая лампочка под потолком горела нехотя, словно не знала, стоит гореть или нет. Коридор заполняла плотная пустота, какая бывает в доме после смерти ребенка: игрушки сложены в необычном покое, а играть некому. И в комнатах появляется много ненужного места.

Саша медленно шла по чисто вымытому линолеумному полу, стараясь ступать только на светлые квадраты. Она хотела вобрать в себя атмосферу больницы, чтобы потом передать ее читателю. Светлые квадраты Саша выбирала по устоявшейся с детства привычке придавать действиям дополнительный смысл, наполняя жизнь придуманной значимостью. Это касалось не только ходьбы.

Коридор неожиданно прервался полукруглой нишей, открывшейся слева. В нише стояли журнальный столик и два бесцветных кресла. Столик был пуст. На одном из кресел сидела женщина в белом халате. Увидев Сашу, женщина поднялась и улыбнулась.

Саша остановилась и решила спросить, куда ей идти. Она заметила, что мебель сливается со стенами, теряясь в их пастельности. “Нарочно, должно быть, – подумала Саша. – Чтобы создать успокаивающую цветовую гамму. Нужно отметить”. Она не верила в непродуманность пространства.

– Здравствуйте, – сказала женщина; она была старше Саши, около пятидесяти, халат обтягивал ее, словно чужой. – Вы корреспондентка Савельева?

Женщина улыбалась. Саша тоже улыбнулась. Сегодня начиналось хорошо.

– Я – журналист, – поправила Саша. – Я ищу кабинет главврача Корнаковой. У нас назначено.

Женщина кивнула и одернула тесный халат.

– Это я, – представилась женщина, – Корнакова Римма Александровна. Мой кабинет дальше по коридору, но там нам поговорить не дадут: всегда народ толчется. Мне сказали, что вы уже прибыли, и я вышла вас встретить. Как добрались?

– Спасибо, – ответила Саша. – Александра Савельева, журналист. Вам должны были звонить.

– Да-да, – охотно согласилась Римма Александровна, – звонили-звонили. Вы не волнуйтесь. Я вас ждала. Можем здесь сесть, а можем сразу вниз пойти. На первый этаж, где у нас процедурная, столовая, комната отдыха. Вы без фотографа?

– Мы обычно сначала текст пишем, – пояснила Саша, – а потом приезжает фотограф и снимает, что нужно по тексту. Я же еще не знаю, что напишу.

Они продолжали стоять, не решаясь сесть. Саше казалось, что ниша может неожиданно закрыться – с потолка опустится железная решетка (она видела такое в кино), и они окажутся замурованными в тесном пастельном полукруге. Стены начнут сдвигаться в центр, навстречу друг другу, и соединятся, постепенно сдавив их тела в плоскую костяную-кровяную труху. Саша не любила закрытых пространств.

Полутемный коридор был надеждой на путь назад. Саша отступила в его длинный туннель и остановилась, успокоенная открывшимся с обоих концов обещанием безопасности.

Римма Александровна продолжала улыбаться, словно Саша сделала что-то веселое. Ее левый глаз вобрал в себя тусклый свет шестидесяти ватт, освещавших больничный мир, и оттого был ярче, чем правый. Она кивала, соглашаясь с еще не сказанным.

– Давайте у окна постоим, – предложила Саша. – Там записывать светлее.

Больные продолжали ходить взад-вперед по центральной дорожке, оставляя боковые пустыми. Словно не верили, что, если туда ступить, можно вернуться обратно. Саше было знакомо это чувство: неизведанному лучше остаться неизведанным.

В неиспытанном скрывался потенциал угрозы, и жить правильно – означало сохранить угрозу потенциальной, отказать ей в реализации. Оставаться на центральной аллее.

Она раскрыла приготовленную тетрадь и достала из кармана ручку. Та оказалась без колпачка. Саша пожалела, что у нее нет диктофона.

– Это наши обеспечиваемые гуляют, – пояснила Римма Александровна. – Положена прогулка после завтрака и после обеда, до пяти вечера. Если погода позволяет.

– Почему – “обеспечиваемые”? – спросила Саша.

Было неудобно записывать на весу, и она прислонила тетрадь к стеклу. Ей нравилось это место в объяснении доктора.

– Мы раньше были при Минздраве, – сказала Римма Александровна, – а потом нас перевели в Минсоцобеспечения. Так что больные у нас теперь – обеспечиваемые. Всего в учреждении содержится сто восемьдесят шесть человек, все получают лечение, уход. Посещение свободное, для родственников.

Она улыбнулась, ожидая вопросов. Саша записала количество больных и опустила ручку вниз, давая чернильной пасте стечь по прозрачному стержню к пишущему концу.

– Часто родственники приезжают? – спросила Саша.

– Не ко всем. – Римма Александровна оглянулась, словно не хотела, чтобы ее слышали. – От многих родные отказались и не навещают. Но к некоторым ездят. Одного мужчину на Новый год домой брали.

Она посмотрела, как санитары – пожилой в очках и толстый помоложе – уводят гуляющих в корпус, и добавила:

– Да им здесь хорошо. У нас уход, обеспечение. Телевизор час после обеда и два часа после ужина. Недавно приобрели видеомагнитофон и теперь будем фильмы смотреть. Вы о нас хорошо пишите, пожалуйста.

Саша кивнула. Она не собиралась давать обещаний.

Старик последний раз ударил кулаком в невидимое посреди аллеи и позволил увести себя в здание. Лес вокруг аллеи стал пустым, безлюдным и отчего-то темнее, словно люди, уйдя, унесли с собой дневной свет.

Время, чуткое к больничному расписанию, переместилось из утра в полдень. Небо над лесом свернулось краями к центру, и его разноцветные струи, создававшие зрительный объем, сферность, скатились в одномерную серую плоскость. Стало неинтересно смотреть из окна.

Саша повернулась к Римме Александровне:

– Могли бы вы рассказать нашим читателям про диагнозы содержащихся у вас больных?

– Конечно. – Римма Александровна снова обернулась, будто ожидая, что их подслушивают. – Большинство больных поступают с шизофренией и схожими полиморфными психическими расстройствами.

Она посмотрела на Сашу и решила пояснить:

– Ну, знаете, маниакальные состояния, для которых характерны отклонения в восприятии реальности. Галлюцинаторные явления, параноидный бред. Все это приводит к значительной социальной дисфункции и потере работоспособности. Трудиться они не могут, но вне острой фазы их содержание в больницах нецелесообразно, и они переводятся к нам, в Индом.

– Индом? – спросила Саша Савельева. – Что это?

– Индом – дом-интернат, так короче, – сказала Римма Александровна. – Так больные называют. Вроде как их дом.

Она подождала, пока Саша запишет объяснение, и продолжила:

– Шизофреники, безусловно, составляют большинство, но поступают и другие – с последствия ми травм, шоковыми состояниями. Несколько больных с острыми неврологическими симптомами – поражениями центральной и периферийной нервной системы, энцефалопатией.

Римма Александровна остановилась, вспоминая, не забыла ли она еще кого-то.

Саша закончила писать и тоже ждала.

Нижний этаж стал оживать голосами пришедших с прогулки. По коридору под ними начали катать что-то железное.

– Обед скоро, – пояснила Римма Александровна. – Также имеются больные с выраженным дебилизмом, олигофренией. – Она помолчала и, словно удивившись, добавила: – Раньше их больше было, но последние годы что-то не привозят. Теперь в основном шизофреники идут.

– И долго они у вас наблюдаются? – спросила Саша. – А когда вылечиваются, куда их?

Римма Александровна улыбнулась вопросу.

– У нас в большинстве содержатся хроники, с глубинными психическими расстройствами. – Она говорила медленно, будто давно выучила эти слова и теперь вспоминала, боясь перепутать.

– К нам они попадают из лечебных учреждений, обычно после многолетней терапии. Все связи с обществом у них потеряны, и им практически невозможно интегрироваться обратно, в нормальную жизнь. Идти им некуда: ни жилья, ни семьи. А у нас они на всем готовом. Мы их всем обеспечиваем.

Она посмотрела, как Саша записывает обрывки ее фраз. Ей хотелось знать, что та выбрала записать, а что опустить, но спросить или посмотреть Римма Александровна не решалась.

Дверь в коридоре открылась и снова закрылась. Кто-то шел в их сторону.

Мимо прошла высокая толстая женщина в белом халате. Она мельком взглянула на стоящих у окна и начала спускаться по лестнице.

Римма Александровна, на секунду замерев, кивнула Саше:

– Это наша дежурная медсестра, Ольга Даниловна. Сейчас обед начинается, и она пошла на пост, приготовить лечебные препараты для послеобеденного приема. Оставайтесь на обед, познакомитесь с обеспечиваемыми, поговорите. У нас сегодня суп с лапшой и мясная запеканка.

Саша согласилась и закрыла тетрадку. Она решила расспросить больных после обеда. Надо было поесть их еду, посидеть с ними за одним столом, походить по палатам. Она представила, как опишет обед, и начала подыскивать нужные слова. Ей хотелось придать будущему тексту достоверность и описать исключительное как можно обыденнее. Как военный репортаж: сухо, факты, с оттенком личного героизма. Словно она пробралась на другую сторону жизни, перешла черту, отделяющую привычное от запретного.

Саша спустилась вниз, где кормили психически больных, чтобы разделить их тревожный быт. Она продолжала думать о них как о несчастных.

В столовой Саша выбрала стол, за которым сидел старик, что не мог на прогулке пройти сквозь воздушную преграду. Вторым за столом был молодой парень с длинным худым лицом, одетый в светло-голубую пижаму. Он ел как-то слишком внимательно, подолгу прожевывая пищу. Он ни на кого не смотрел.

Саша поставила полученную у раздатчицы миску с супом на стол и представилась:

– Здравствуйте, я – журналист из районной газеты. Приехала написать о вас очерк. Не возражаете, если я с вами пообедаю?

Ей никто не ответил. Парень продолжал упорно жевать, старик возил ложкой по дну пустой миски и смотрел мимо всех.

Саша подумала и села. Она зачерпнула суп.

Ели молча. Иногда старик поднимал левый кулак над головой и тихо, словно боясь, что его услышат, говорил никому:

– Нет, не заставите. Не заставите.

Он опускал кулак и продолжал возить ложкой по жестяному дну. Он делал это сосредоточенно и осмысленно, будто наносил на мятую жесть видимые лишь ему узоры.

К их столу подошла молодая нянечка, забрала у старика миску и вернулась, положив туда запеканку. Старик начал есть, не глядя на пищу. Он ел быстро, и было хорошо видно, как двигается его тощий кадык.

Молодой закончил еду, аккуратно обтер миску большим куском хлебного мякиша и спрятал его в карман пижамы. Затем он выпил светлый компот и посмотрел поверх стола.

Саша подивилась серой прозрачности его глаз: словно неглубокий, нестрашный колодец, куда хочется прыгнуть. Словно два колодца.

Она вспомнила, как маленькая ездила летом к бабушке в деревню и местная девочка, хроменькая Ира, однажды ей сбивчиво призналась, что в колодце на дальней стороне поселка живет ее подруга, синяя женщина-вода.

Они сидели вечером на поленнице, пряча голые ноги от опускающегося на землю ночного холода, пытаясь натянуть дневные легкие платья как можно ниже, и ждали, кто из старших девочек с кем из мальчиков выйдет гулять.

Ира наклонялась совсем близко и сбивчиво шептала, что женщина-вода говорит только с ней и зовет к себе жить.

– Им там все равно, что хромая, – убежденно повторяла Ира. – Там и не видно, кто какой: темно.

Она так и не прыгнула и осталась в деревне, откуда все постепенно уехали, кроме Сашиной бабушки: та успела умереть. Саша пожалела, что, вырастя и выйдя замуж, больше туда не ездила. Ей стало интересно, продолжает ли Ира ходить к колодцу разговаривать со своей синей подругой. Или она все-таки прыгнула и уплыла сквозь секретные туннели, соединяющие все колодцы земли, уплыла далеко в океан и ее хромые, скрученные полиомиелитом ноги слились, превратились в блестящий радужный хвост?

“Все синее – хорошее, – подумала Саша. – Отчего это? Небом наполняется”.

Она взглянула на парня. Тот не отвел глаз и смотрел вроде не мимо, но и не на нее.

– Здравствуйте, – сказала Саша; она решила заново представиться: – Я – журналист Савельева из районной газеты, приехала к вам в гости. Хочу написать о вас очерк. Как вы здесь живете.

Старик взял кусок хлеба и начал крошить на стол. Крошки размокали в супных сплесках и расползались в липкую кружавчатую дрянь.

Саша вытащила тетрадку и положила на колени.

– Вы не возражаете, если я вам задам несколько вопросов? – Она надеялась, что один из них отзовется.

Старик принялся крошить новый кусок хлеба. Парень не отводил взгляда, и Саша прыгнула в серый прозрачный колодец его глаз.

– Вы, – сказала Саша, – вас как зовут?

– Костин, – ответил парень. Он продолжал смотреть не на нее.

– Костин, – повторила Саша. Она записала фамилию. – А имя?

– Миша, – сказал Костин. – А вы что, меня не помните?

“Бедный мальчик, – подумала Саша. – Думает, я отсюда”.

Она решила повторить еще раз.

– Михаил, – сказала Саша, – меня зовут Александра Савельева. Я к вам приехала из города, из газеты. Хочу о вас написать. Вы здесь давно?

– Три месяца, – ответил Миша Костин.

– Нет. – Старик поднял над головой красный морщинистый кулак. – Не заставите. Не заставите.

Он закрыл глаза и затих, словно испугался собственного голоса и спрятался в темноту за опущенными веками. Саша помолчала, чтобы дать его словам уйти, раствориться в пропахшем едой воздухе столовой.

– Скажите, Миша, – попросила Саша Савельева, – а вы откуда сюда приехали?

Она осеклась, поняв, что это прозвучало, будто Костин приехал сам, добровольно. Хотя, может, так было и лучше.

– Спецдетдом номер семьдесят девять, – тут же ответил Миша. Он помолчал и в первый раз добавил пояснение: – Для детей.

Саша почувствовала, что это начало беседы: возможно, ответы перестанут быть односложными и Миша Костин доверится ей, разговорится. Наполнит ее очерк своим личным, что заставит читателя сопереживать.

– И долго вы там были? – спросила Саша. Ей хотелось, чтоб долго.

– С шести лет, – сказал Костин. Он вынул из кармана кусок липкого размякшего хлеба и откусил. Костин начал старательно прожевывать откушенное, а оставшийся хлеб положил обратно в карман.

Кто-то прижался к Саше сзади, словно облепил ее спину мягким и теплым. Она осторожно обернулась, отстраняясь от чужого тела: за ней стояла коротко остриженная карлица с круглым оплывшим лицом. Она была ростом с десятилетнего ребенка и от придурковатости казалась без возраста. На ее отвисшей нижней губе скапливалась слюна и падала на ворот байкового халата. Карлица улыбнулась и ласково заклокотала, словно отвечая на все Сашины будущие вопросы. Затем она снова прижалась к ее спине и вымазала Сашу слюной.

К ним подошла Римма Александровна и погладила карлицу по густым щетинистым волосам. Та издала тонкий звук, словно дернули скрипичную струну. Саше стало физически больно от высокой ноты, будто звук задел что-то, чего нельзя трогать, у нее внутри головы. Будто дернули за нерв. Ей хотелось, чтобы карлица скорее ушла.

– Как вам наше питание? – спросила Римма Александровна. – Хотите осмотреть пищеблок, поговорить с поварами? Можете обеспечиваемых спросить, они едой довольны. Вы о нас хорошо пишите.

– Конечно, – ответила Саша Савельева. – Я сейчас побеседую с Михаилом и осмотрюсь вокруг. Где у вас что.

– В пищеблок сходите, – повторила Римма Александровна. Она взяла карлицу за плечи и потянула за собой: – Пойдем, Нюточка, пора препараты принимать.

Нюточка заулыбалась и, высвободившись, еще раз, напоследок, прижалась к Саше. От нее шел теплый сладковатый запах старой мочи. Затем она взяла предложенную Риммой Александровной руку и неожиданно пронзительно закричала, как кричат животные.

Саша вздрогнула и резко отстранилась.

– Ничего, ничего, – сказала Римма Александровна, – это она радуется, что вы приехали. Она не говорит, а кричит, как птица. Не беспокойтесь: Нюточка безобидная, не буйная. Мы буйных в шестой держим.

Саша подождала, пока они выйдут в коридор, куда уже ушло большинство больных из столовой. Все сворачивали направо, где находился пост дежурной сестры.

– Михаил. – Она повернулась и попыталась поймать его взгляд, но серая прозрачность Мишиных глаз осталась неуловимой; глаза не прятались, они ни на что не смотрели.

– Вас навещает семья?

– Нет, – сказал Костин.

– А в детдоме навещали?

– Нет, – сказал Костин.

– Что же, за все время к вам никто так и не приезжал? – спросила Саша.

– Артисты приезжали, – ответил Костин. – Танцевальный коллектив один раз.

Он поднялся, собираясь уходить.

– Вы куда? – спросила Саша. – Я думала, мы еще поговорим. Я хотела спросить, как вам здесь. Нравится, не нравится.

– Нравится, – сказал Костин.

Он тронул старика за плечо, тот открыл глаза.

Миша помог ему подняться со стула. Они стояли рядом, словно дед и внук.

– Куда вы спешите? – спросила Саша. – Я еще не все спросила.

– Мне песню нужно учить, – ответил Миша.

Он развернул старика к выходу, направив его плечи в нужную сторону.

– Какую песню? – Саша не хотела, чтобы он уходил: ей были нужны его неуловимые серые глаза. Она думала, что если поймает этот прозрачный взгляд, то все получится, удастся сегодня. – Зачем вам песня?

– У нас скоро праздник золотая осень, – сказал Костин. – Мы песню учим. А вы не учите?

– Учим, – ответила Саша. – Я просто уже знаю, мне не нужно. А вам разве не надо идти принимать препараты?

Она хотела его задержать и не знала как.

– Не надо, – сказал Костин. – Я не психический. Я дебильный. Нам не дают.

Он повернулся и повел старика из столовой. Тот сделал два шага, остановился и, подняв кулак, испуганно пообещал кому-то наверху:

– Нет, не заставите. Не заставите.

Римма Александровна ждала Сашу в коридоре. В дальнем конце справа стояла очередь за лекарствами. На стене перед выходом из столовой висел тканый коврик зеленых тонов. На нем влево, в сторону от медсестринского поста, по вышитому небу летели вышитые гуси. Передний гусь оторвался далеко, остальные тянулись за ним острым клином и никак не могли догнать. “Однажды, – подумала Саша, – вожак улетит за потертый край коврика, и стая последует за ним, ускользнет в настоящее небо”. Ей понравилась эта мысль.

С обеих сторон коридора тянулись открытые двери палат.

За окном шел мелкий дождь, мягко сползавший по потемневшему от воды стеклу. Дождь не стучал, не просился внутрь, а тихо лился заоконными струйками, довольный своей судьбой.

Саше стало тревожно и захотелось быстрее уехать домой.

– Пищеблок осмотрели? – спросила Римма Александровна. Она улыбалась и сама была как дождь за окном.

– Я с Мишей говорила. – Саша хотела узнать о нем побольше; она решила построить очерк вокруг Костина. – Совсем мальчик, только из детдома. Долго он у вас будет?

– Да пока не состарится, – рассеянно ответила Римма Александровна, оглядываясь вокруг. – А потом отправим в дом престарелых. – Она взглянула на Сашу: – А куда его? Жилья нет, работать не может, семья не в состоянии обеспечить уход. – Римма Александровна подождала, будет ли Саша записывать ее слова, и, поняв, что нет, продолжила: – Насильно мы никого не держим, разве что несколько буйных случаев. Многие обеспечиваемые к нам поступают потому, что у них нет возможности вернуться в общество. А у нас уход.

“Жуть, – подумала Саша. – Я бы лучше умерла, чем так жить. Хотя, казалось бы, о них здесь заботятся, лечат. Кормят. Песни разучивают”. Ей захотелось немедленно уехать – к мужу и маленькой дочке.

Саша постаралась вспомнить их лица и не смогла. Лишь общий образ, лишь имена – Игорь, Лиза, и ничего больше. Их лица ускользнули из памяти, словно не виденные много лет, и не давали в себя заглянуть – как глаза Миши Костина.

Саше Савельевой стало страшно: она испугалась, что, как гусям на коврике, ей не удастся улететь за край тканого пространства.

– Простите, – сказала она Римме Александровне, – как я могу добраться до города? До станции?

– Да что же это, вы уже уезжаете? – удивилась та. – И не посмотрели ничего, в палатах не побывали. Может, на репетицию останетесь? Мы к празднику песню разучиваем.

К ним почти вплотную подошел толстый лысый мужчина и стал слушать разговор. Иногда он быстро проводил ладонью по лицу, словно стряхивал налипшую паутину. Саша старалась его не замечать. Он почти касался ее рукава.

– Спасибо, доктор, – поблагодарила Саша. – Мне нужно ехать. Я должна начать работу над очерком.

Римма Александровна расстроенно покачала головой.

– Ну, раз надо, – обиженно протянула она. – Или подождите до вечера, в шесть индомовский автобус с персоналом в город пойдет. А пока песню послушаете.

Толстый мужчина начал сопеть, быстро провел ладонью по лицу и подвинулся еще ближе. Саша чуть отступила: ей не хотелось показывать, что она боится.

– Что тебе, Никодимов? – спросила Римма Александровна.

– А вы доктор? – чуть ближе подвинулся Никодимов.

– Доктор, доктор, – заверила его Римма Александровна. – Ты таблетки принял? Тогда иди, вон в окно посмотри. Дефицит концентрации, – извинилась она перед Сашей, – не может долго удерживать информацию. Надо прибавить сульпирид.

Никодимов никуда не ушел, а заулыбался, довольный, что о нем говорят.

В левом конце коридора неожиданно заиграло пианино и сразу прервалось, будто играть передумали.

Саша отвернулась от умолкшей Риммы Александровны и увидела, что очередь перед постом медсестры исчезла, словно смытая неторопливым дождем за окном. Медсестра, Ольга Даниловна, сидела в дальнем углу, заканчивая собой пространство коридора. На нее хотелось смотреть и смотреть.

Пианино снова заиграло, звуки были знакомы, оформлены в мелодию из юности.

Саше захотелось начать подпевать:

Листья желтые над городом кружатся,

С тихим шорохом нам под ноги ложатся…

– Я на репетицию схожу, – сказала Римма Александровна. – Приходите, наши хорошо поют. И на праздник приезжайте. С фотографом.

Она повернулась и пошла в сторону музыки. Никодимов быстро обтер лицо ладонью и пошел за ней.

Саше стало тревожно от песни и дождя. Долгие, протяжные слова проникали в нее и смешивались там с шепотом капель за окном. Голос дождя становился все громче, все отчетливее, и Саша поняла, что ее, как когда-то хроменькую Иру, зовет синяя женщина-вода и обещает вернуть лица любимых. Она решила уехать, прямо сейчас, немедленно, не откладывая, чтобы больше не провести здесь ни одной минуты. Ее нетерпение было окрашено в ярко-оранжевый цвет.

Саша подошла к Ольге Даниловне; та сверяла записи в длинной узкой тетрадке с листом бумаги, прикрепленным клейкой лентой к стене над столом. На листе от руки было написано Дневной прием препаратов. Ниже шли фамилии больных и названия лекарств.

Воздух вокруг Ольги Даниловны казался плотнее и отчего-то темнее, чем в других местах коридора. Отсюда хотелось быстрее уйти.

– Извините, – сказала Саша, – я – журналист из районной газеты, приезжала по поводу очерка. Мне нужно на станцию, и я не знаю, как добраться.

Она замолчала, ожидая помощи. Ольга Даниловна продолжала сверять записи, бормоча:

– Сидоркин – две дозы против утренней, Алешина – отменили дневной перициазин, вечером двести миллиграммов. – Она, казалось, не слышала Сашу.

И от осени не спрятаться, не скрыться… —

медленно, как-то вразбив, отдельно от музыки неслось из другого конца коридора. Саше хотелось уйти туда и петь вместе со всеми – она знала слова.

“Лица, лица забыла, – стучало у нее в голове. – Бежать нужно, немедленно бежать”.

– Простите, – чуть громче сказала Саша, – мне необходимо добраться до станции. Меня дома ждут. На работе. Когда пойдет следующий автобус в город?

Ольга Даниловна поставила галочку против фамилии Парамонова и взглянула на Сашу. У нее были темные глаза с почти желтыми зрачками, как у рыси. Или это отражались длинные трубки дневного света под потолком?

– Зачем тебе в город? – спросила Ольга Даниловна. – Иди лучше песню учи.

Она посмотрела в лист, ища чью-то фамилию.

– Мне нужно уехать, – еще громче сказала Саша. – У меня там семья. Я к вам в командировку. Мне нужно немедленно уехать! – почти закричала она.

Из соседних палат выглянули несколько человек. Женщина в розовом небольничном халате вышла в коридор, чтобы послушать.

Дождь за окном усилился и начал стучать, проситься в окно. Саша знала – это ее зовет женщина-вода.

– Немедленно, сейчас! – кричала она. – Мне сейчас нужно.

– Тише, тише. – Ольга Даниловна наконец нашла фамилию и ткнула в нее пальцем: – Вот, Савельева, я вижу, ты дневные препараты пропустила, оттого и волнуешься. Мы сейчас амитриптилинчик примем и успокоимся.

Ольга Даниловна наклонила маленький уютный пузырек, и две желтые таблетки соскользнули по его гладкой стенке в эмалевую белую овальную плошку.

– Вот, – показала Ольга Даниловна, – прими и бегом песню учить.

Она придвинула таблетки к Саше и ждала.

– Нет, – попятилась Саша, – не буду. Мне автобус нужно! – закричала она. – Вы не можете меня здесь держать, я журналист районной газеты. Когда автобус на станцию пойдет?

– А вот таблетки примешь – он сразу и пойдет, – заверила ее Ольга Даниловна. – Ты, Савельева, не шуми, а то мне придется санитаров вызвать. Давай по-хорошему сегодня.

Саша отступила еще на шаг и замотала головой. Больных в коридоре становилось все больше, они текли из открытых дверей палат, собираясь полукруглыми кучками, образуя группы по несколько человек. Некоторые из них начали говорить, волноваться, и их голоса, помноженные друг на друга, вторили усиливающемуся дождю за окном.

– После Пасхи приедем приедем приедем, – слышала Саша низкий мужской бас, словно глубоко в трубе.

– Ой уже прыгнул ой ловите ой ловите, – перебивала его женщина в розовом халате.

– Они за мною всюду ходят всюду к себе зовут, – рассказывал в коридорное пространство кто-то пискляво и тонко, – всюду ходят всюду к себе очень зовут…

Сашу заливал страх. Тревога из оранжевой стала почти пунцовой и была больше не тревога с ее сосущим чувством приближающегося, а ужас, что уже наступил, обступил и сейчас поглотит, проглотит – страх, беда без конца. Саша знала, что нужно немедленно впустить в себя светлый воздух дождя.

Она посмотрела в окно напротив поста: дождь бил в стекло, будто хотел что-то сказать. Саша увидела, что струи вдруг перестали быть хаотичным натиском воды и сложились в лица дочки и мужа. Лица были мутными, словно за тонкой марлей, и грозили снова расплыться в темные крупные капли, ускользнуть, потеряться, перестать быть навсегда.

– Пустите, – закричала Саша, – пустите, мне нужно, меня дочка ждет! Вон, вон там, видите. У меня муж, Игорь, он меня встречать приехал.

Она ударила по протянутой к ней руке Ольги Даниловны и отступила вглубь коридора, откуда навстречу ее страху текли, текли, текли и повторялись осенние слова:

Листья желтые, скажите, что вам снится?

Кто-то из больных низко заплакал, словно мычал. Плач подхватили, и сразу в глубине корпуса пронзительно закричала Нюточка. Узкий звук ее животного голоса ранил, колол, будто длинная, метровая, острая игла между лобных костей. Игла входила в череп, протыкая его до затылка.

В коридоре начался шум, и молодая стриженная наголо девка принялась колотить себя открытой ладонью по круглой голове, ноя плачущим голосом:

– Сережа Сережа Сережа Сережа…

– Что ты, Савельева, наделала? – устало спросила Ольга Даниловна. – Теперь санитаров вызывать нужно, сейчас на вязки положим. – Она подняла трубку зеленого телефона без диска и сказала в нее: – Девочки, это первый пост. У меня Савельева скандалит – все в корреспондентку играет. Сколько лет уже здесь, а одно и то же. И Парамонова из девятой тоже хороша: опять у нянечек халат стащила и в Римму Александровну вырядилась. Все отделение перебаламутили. Да, пришлите санитаров. И дежурному врачу скажите, пусть в шестую подойдет.

Ольга Даниловна повесила трубку и повернулась к Саше, но та уже бежала от окна к окну, останавливаясь и шепча дождю за стеклом:

– Лиза, Лизочка, не уходи, не уходи. Я сейчас к вам с папой выйду. Не уходите, не бросайте меня.

Больные плакали, звали на помощь, пугаясь себя, других, и крики мешались с песней, что плыла с другой стороны коридора, словно там была и вовсе иная жизнь:

И пускай дождливы часто

Эти дни, эти дни.

Может, созданы для счастья,

Может, созданы для счастья

И они, и они.

И поверх всего – перекрывая томящийся в воздухе страх, обещания счастья и просьбы дождя – рвался в небо долгий пронзительный звук: Нюточка кричала по-птичьему.

Иванова свобода

1

Иван Петров решил убить свою мать на выходные. В будни никак не выходило: мать жила в дальнем поволжском городе, и добираться туда от Москвы было больше шести часов на рейсовом автобусе, что шел раз в день – рано утром, когда Иван был на работе. Оттого получалось, что ехать нужно на выходные.

Город, где вырос Иван, стал давно никому не нужен. Город начался с деревянной крепости, что построили от татар: река здесь не петляла, а текла, словно проложенная по прямому шнуру, и врага было далеко видно. Татары, однако, схитрили и обошли стороной, будто не заметили, и крепость продолжала стоять на низком, покосом берегу Волги не взятая и даже не осажденная. В этом таилась большая обида местных на историю – о них в России не было памяти.

Земля вокруг лежала плохая – суглинок, и картошка росла водянистая, хотя и щедро: с каждого мешка собирали по пять. Улицы текли так же неспешно, как река, вдоль которой тянулся город, и сама жизнь была как река: тихая, прямая и постоянная. От этой жизни никто ничего не ждал, как никто не ждал ничего от Волги: рыбу из нее давно выловили и текла она всегда в одну сторону.

Пока Иван ходил в младшую школу, он мало думал. Затем – от скуки – Иван приучился читать и начал брать книги в городской библиотеке, рядом с клубом. Он читал по алфавиту, поскольку никто ему не советовал, и сама библиотекарша, старая и сухая – похожая на кузнечика, умершего в закрытой банке, – книг давно не читала, а вместо этого вязала бесконечное лиловое платье. Иван думал, она вяжет, чтобы жизнь прошла быстрее, и, когда готово, распускает навязанное и начинает вновь. Как Волга, что весной ломала лед и становилась прежней водой, пока не замерзала опять в ноябре. Он все это понял, когда читал на букву “К”.

Химкомбинат, на котором до перестройки работала мать Ивана, закрыли, и она или сидела дома, или искала неверные заработки. Летом ходили маленькие пароходы, и мать – вместе с другими – шла на пристань, чтобы продать огородный товар. Туристы торговались, кобенились и покупали мало. Они сходили в город посмотреть на темную от времени деревянную церковь, а затем шли к Дому-музею Левитана; тот раньше ездил сюда писать Россию. Больше в городе ничего не было – крепость давно сгорела, и, недоверчиво походив по площади рядом с горсоветом и клубом, туристы уплывали вместе с рекой, так и не поняв, для чего здесь живут. Иван смотрел, как след от мотора снова становится общей водой, и хотел уплыть с ними.

После школы он поступил в филиал областного техинститута, что когда-то готовил кадры для химкомбината. Сам комбинат стоял пустой, и по городу ходили слухи, что его вот-вот купят московские и во что-нибудь превратят. Во что – не знал никто, как никто толком не мог объяснить, для чего это нужно московским, но ожидание поддерживало веру в новые времена, и город продолжал жить – неспешно, неверно и ненужно. Иван жил вместе с городом и, может, так бы там и остался, если б не туман.

Город стоял на правом, низком берегу не оттого, что княжьи люди, когда-то рубившие крепость, не знали, что делали, а потому что другой берег был тоже низкий. Волга здесь текла меж двух низких берегов, но по весне отчего-то заливала только левый. Там тянулись луга, где летом – когда подрастала трава – косили на сено для коров; козы же ходили по городу и сами искали, что есть.

Оттуда, с этих лугов, в любое время, кроме зимы, приходил туман.

С детства Иван привык просыпаться в белом молочном воздухе. Туман заливал улицы и стоял плотный, ощутимый, приглушая жизнь до шепота, догадки, плохо различимого вместо явного. Пока Иван ходил в школу, он не думал про туман, но в институте понял, что тот душит город и оттого здесь ничего не происходило последние семь веков. Туман крал город каждое утро и нехотя отпускал в десятом часу. До этого жизнь была лишь тенью, ожиданием того, что наступит, когда растает плотная влажная марля и темные контуры – наметки будущих форм – перестанут плыть в мутном воздухе и затвердеют, станут реальностью. Туман не таил в себе обещаний; он окутывал город, пытаясь скрыть будущее, и будущее, само как туман, плыло мимо Ивана, оставляя его в настоящем. В этом настоящем ничего не случалось, и – никакое – каждый вечер оно становилось прошлым. Иван боялся затеряться в тумане, превратиться в его часть – невидную, неслышную, ненужную – и однажды растаять вместе с ним – без следа. Он знал, что будущее в городе не наступит, и оттого решил уехать в Москву.

Он закончил институт и тут же, в июле, пока стояло переменчивое среднерусское тепло, сел на автобус, что шел в столицу. Матери Иван сказал, что едет посмотреть, но знал – не вернется. В голове его уже стало тесно от прочитанных книг, и он хотел жизни, про которую рассказывали черные строчки и которая не могла случиться в родном месте. Поэтому однажды утром Иван Петров уехал рейсовым автобусом в свое будущее. Его ждала другая, ясная жизнь, без тумана и всегдашней реки.

Он снял комнату в старой темной квартире, смотревшей на круглый, застроенный гаражами двор, куда его привел бурый от пьянства редкозубый мужчина, негромко выспрашивающий у вокзальных приезжих, нужно ли жилье. Иван спросил мужчину про деньги и почти сразу решил, что цена подходящая, однако стал торговаться еще по пути. Этому его научила жена директора клуба, с которой он разделил шесть часов унылой серой дороги до Москвы. Она сама предложила Ивану сесть рядом и, пока ехали, говорила без остановки, позволяя гладить свои по-летнему голые ноги под наброшенным на колени плащом.

– На первую цену не соглашайся, – советовала она. – Скажи, что дорого, и проси скинуть. Московским-то – им лишь бы урвать.

Иван кивал, пытаясь продвинуть ладонь выше под легкое щекочущее платье. Кристина его не останавливала, но и не помогала, держа ноги сдвинутыми начиная с середины бедра. Здесь ее кожа казалась горячее, чем у круглых уютных коленок. Она была старше Ивана лет на десять, и про нее в городе ходили разговоры. В конце пути она дала Ивану номер телефона родни мужа, у которой должна была остановиться, и попросила, когда будет звонить, сказать, что по поводу земельных участков. Иван пообещал и решил не звонить: он не хотел в новой жизни ничего старого, боясь, что оно принесет за собой туман.

2

Квартирой владела Татьяна Семеновна, калечная женщина с гладким лицом и ко всему привыкшими глазами навыкате. Она ходила с костылем и платила вокзальному пьянице за приведенных жильцов. Одна нога у нее была обута в специальный высокий ботинок и такая тонкая, что Иван не мог понять, как она не боится на ней стоять. Лет ей казалось не больше пятидесяти, и кроме нее в квартире жили еще один съемщик и теперь Иван.

Торговаться Татьяна Семеновна не стала; она сказала, что нужно платить назначенную цену, но согласилась взять деньги вперед не за месяц, а только за две недели. У Ивана ничего своего не было, и хозяйка дала ему постельное белье и два полотенца с условием, что Иван вернет обратно все постиранным, когда обзаведется своим. Иван согласился, пошел в свою комнату и стал смотреть из окна. Он был счастлив.

Каждое утро Иван уходил искать работу, а потом долго бродил по городу, вливаясь в московскую суету, непрестанность движения людей и транспорта, теряясь в бесконечности улиц и гулком неуюте дворов.

Он никогда не видел так много людей сразу, а столько машин, сколько Иван видел в Москве за один день, он не видел за всю жизнь. Он не мог представить, куда шли и ехали все эти люди, и хотел разгадать их жизни, чтобы быть как они. В уличных ларьках продавали еду, какую Иван никогда не ел, и ему хотелось все попробовать, но привезенных денег с каждым днем оставалось меньше и меньше, и потому он ограничивал себя знакомым питанием – пирожками.

Скоро Иван перестал покупать и пирожки, посчитав, что дешевле перетерпеть до дому, а вечером съесть яичницу с хлебом. Он поджаривал хлеб на подсолнечном масле, а потом заливал яйцами – выходило сытнее. Иван ел яичницу большой ложкой прямо со сковороды и думал о Москве.

Здесь, на кухне, ранней ночью четвертого дня он встретил своего соседа. До этого он его не видел: тот вставал поздно и все время проводил у себя в комнате, где стояла тревожная табачная тишина – словно там накурили и ушли.

Сосед был нерусский. Иван до того видел нерусских людей, но никогда с ними не разговаривал. Через город, где он вырос, ближе к лету проходили цыгане и, ничего не найдя, быстро исчезали, оставив в воздухе странное волнение, словно небольшой смерч. После них на улицах становилось теплее и все начинали говорить громче обычного. Пока Иван был маленький, мать не пускала его из дому, пугая, что цыгане украдут, уведут и заставят просить у прохожих. Иван верил, боялся и прятался в темную кладовку, где висели зимние вещи. Когда вырос, Иван начал ждать появления цыган вместе с медленно наступающим теплом, надеясь, что его выберут и уведут из этого города, от этой тишины, от стальной реки, от утреннего тумана, украдут подальше, все равно куда – в никуда. Он ходил за цыганами по маленькому площадному рынку и ждал, что его заметят. Цыгане торговались, ругали разложенный продуктовый товар и предлагали теткам помоложе краденые часы. Иван им был не нужен, и, взбудоражив город, они скоро уходили, словно короткий шумный летний дождь.

В Москве было много нерусских – везде, но их Иван не считал: в Москве все были чужими, как за границей. Москва была как длинное, бесконечное кино, и, как в кино, все казалось Ивану ненастоящим. Оттого и нерусские были не нерусскими, а московскими. Они держались свободно, никто на улицах не обращал на них внимания, и бродячие собаки не облаивали их больше, чем других. Несколько раз Иван видел настоящих негров и старался на них не смотреть; ему думалось, что, если он не будет их замечать, его примут за москвича: тех было видно сразу – они не глядели по сторонам.

Когда Иван первый раз увидел соседа, тот вышел на кухню вскипятить воду. Иван ел яичницу с хлебом и сначала ничего не сказал, даже не поздоровался: у него был набит рот. Он кивнул, продолжая жевать. Сосед – высокий, худой, с черно-седыми волосами до плеч – кивнул в ответ, набрал в чайник воды и поставил на огонь. Затем он вынул из подвесного облупленного шкафчика большую желтую кружку с синим ободком и насыпал туда толченой травы из принесенного с собою мешочка.

Кружку Иван знал: Татьяна Семеновна показала ее в первый же день и сказала:

– Эту не трогай: из нее Аскербай пьет.

Ивану было неудобно, что он ест со сковородки, стыдно: московские так, конечно, не ели. “Как деревенский, – подумал Иван. – Теперь будет обо мне думать”. Что сосед будет думать, Иван не знал, но стыдился и оттого ел быстрее. Затем он встал и, стараясь не глядеть в темные глаза Аскербая, прошел к раковине – мыть сковородку.

– Оставьте, – посоветовал тот. – Нужно замочить, утром лучше отойдет. Татьяна встает поздно, а вы рано уходите и успеете вымыть.

Аскербай говорил как русский – правильно и без южной протяжности. У него был глубокий интеллигентный голос, какие в Ивановом детстве были только у радиодикторов, и для своего голоса он казался слишком худым. Позже Иван заметил в его внешности много странного, будто Аскербая составили из нескольких разных людей: лицо длинное, тонкое, а губы мясистые, на вывороте. Он был высокий – выше Ивана, но с маленькими кистями рук. На левой от двух пальцев – указательного и безымянного – осталось по одному суставу, будто они съежились, стали меньше, и Аскербай сгибал остальные пальцы на этой руке, словно стараясь уравнять их в длине. Рука была не калечная, и Аскербай пользовался ею наравне с правой, просто два пальца были много короче других. Иван старался не смотреть на его левую руку, думая, что Аскербаю это неприятно.

Более же всего Ивана удивляли волосы Аскербая: на макушке они росли гладко, близко к черепу, а ниже, у плеч, вдруг начинали завиваться в кудри, складываться крупными пушистыми кольцами, и седины здесь было меньше, чем над ушами.

Через неделю Иван нашел работу. Он теперь уходил рано утром, успев выпить кружку растворимого кофе, один на большой пустой кухне, где стоял квадратный стол на четырех человек. Вечерами Иван возвращался пустой от долгого времени в закрытом подвальном помещении, где всегда горел дневной свет. Он спал теперь на собственном постельном белье и ездил на работу в метро, тесно сдвинутый другими утренними людьми, такой же, как они, и оттого гордый.

Гордость эта продолжалась недолго – месяц-два, пока Иван каждое утро выходил в Москву с предчувствием неожиданности: здесь все могло случиться в любую минуту. Затем он понял: могло, но не с ним.

С ним ничего не случалось, и ранее новое, незнакомое – и оттого казавшееся праздничным – скоро стало буднями, параллельной рутиной, что жила сама по себе, а он – сам по себе. Люди и машины продолжали спешить, не замечая Ивана, без нужды в нем, словно он окутан туманом и его не видно.

Утром в рабочие дни Иван выходил из дому в одно и то же время, шел уже знакомые десять кварталов, спускался в метро и ехал в тесном вагоне с полуспящими людьми – каждый в свою ежедневную жизнь. Люди молчали, прижавшись друг к другу, запертые в зыбком пространстве между разрушенным ночным и неумолимо наступавшим дневным. Они покачивались в такт движению поезда, безразличные, глухие и сонные, и стук колес – неустанный, сплошной – был как заклинание: сегодня то же что вчера сегодня то же что вчера сегодня то же что вчера. Люди оставались другими, и не было никакой возможности стать ими, стать своим. Они не заводили разговоры и смотрели сквозь Ивана, словно его не было. Сначала Иван пытался улыбаться, поймать чей-то взгляд, потом перестал: другие пугались его дружелюбности, подозревая в ней умысел против себя.

С московскими девушками тоже не получалось: Иван не понимал, как с ними разговаривать. У себя в городе он знакомиться не привык – все знали друг друга с детства, и оттого момент знакомства и боязни быть отвергнутым отсутствовал. Секс был продолжением детской дружбы, школьных споров, песен у летних костров на реке и не требовал разговоров, ухаживаний; посидев рядом с девушкой, можно было протянуть руку и потрогать ее. Если она не отводила твою руку, это – по неписаному коду подростковых отношений – означало, что она соглашалась на большее. Трогать было не страшно: все знали друг друга давно, и их неумелая любовь была как завершение неоконченной игры: в ней не было тайны, а оттого не было и страха.

Московские девушки ожидали слов, ухаживаний и денег. Ничего этого Иван не мог предложить: слов он не знал, ухаживать не умел, а денег у него не было. Девушек окутывал отдельный воздух, которым Иван пока не научился дышать. Они шли по улицам, словно вечно спешили, и над каждой плыла сотканная из недоступности надпись: Завоюй меня, если можешь.

Он пытался заговаривать с провинциалками, которых сразу распознавал, но они не интересовались Иваном: они приехали в Москву, чтобы найти московских мужчин и стать московскими женщинами. В этом Иван не мог им помочь.

На работе было не лучше: в КОРИБАНКЕ, куда Ивана взяли в отдел обработки данных, его тут же признали немосквичом, хотя, будучи из ближней России, Иван говорил без сильного провинциального акцента. Он не мог понять, как его распознали, поняли, что чужой: ведь только худая очкастая кадровичка знала, что он не местный. Она давно жила в Москве, когда-то приехав из Курска, и по-прежнему не любила московских, считая их избалованными и злыми. Ивана она называла Петров и радовалась, что у них одна фамилия. Она пообещала помочь с регистрацией, сказав, что нужно заплатить деньги, но потом об этом не вспоминала. Напоминать же Ивану было неудобно, и он надеялся, что и так обойдется.

Их отдел помещался в подвале небольшого особняка в тесных смоленских дворах, который владельцы банка купили по случаю в девяностые. Они чем-то торговали в то время на заемные деньги и постепенно поняли, что дешевле занимать у самих себя. Так появился КОРИБАНК, начавший принимать вклады у населения, используя эти деньги на финансирование торговли, что была много прибыльнее, чем проценты по вкладам. Позже, налившись деньгами, банк перешел на работу с небольшими компаниями, которые кредитовались под залог контрольного пакета акций или недвижимости.

Всего этого Иван не знал, и работа оставалась для него механическим распределением чисел по колонкам: он сидел у экрана компьютера и вбивал пришедшие цифры о продажах, расходах, налогах, оценке недвижимости и оборудования, принадлежащего компаниям, в файлы с их названиями. Это называлось апдэйт.

Компании были распределены между работниками отдела по алфавиту, как книги в городской библиотеке. Ивану достались буквы с И по Т. Его любимой была Н: на нее начинались лишь две компании – НЕТМЕКО и НЕТРОТОРГ, и оттого буква Н занимала меньше времени, чем другие. Что компании делали, Иван не понимал, и никто ему этого не объяснял; он просто группировал присланные цифры по категориям и вывешивал файлы в банковскую базу данных – для других. Он часто думал о тех, для кого эти числа имели смысл, и поначалу надеялся однажды стать как они.

Проработав несколько месяцев, Иван понял, что жизнь не подчиняется ему: он не владел ее глубинным значением. Иван стал бояться, что так и проживет на поверхности, приговоренный к механическому обслуживанию других – ее хозяев. Будущее не наступало и здесь, в Москве, оставаясь повторяющимся настоящим. Туман – невидный и оттого еще более страшный – настиг Ивана в его новой жизни, засадив в искусственно светлый подвал, где он, придаток компьютера, строил колонки непонятных цифр – для других.

Жизнь – поманив, показавшись, позвав – обернулась рядами чисел, что были без смысла и не требовали его участия. Жизнь пролетала мимо Ивана – огнями, машинами, нарядными женщинами, и он смотрел на нее, как когда-то смотрел на уплывавшие вниз по реке пароходы. Его снова не украли цыгане.

По выходным Иван больше не ходил в город; он сидел дома, думая грустные мысли. Книги Иван читать перестал, решив, что там обман и их слова написаны для других. Он много спал в нерабочие дни, просыпаясь лишь посмотреть в мутное от рано наступившей зимы окно на жизнь двора. Ему почти не хотелось есть, и только к вечеру он шел на кухню по длинному темному коридору мимо закрытой двери Аскербая, под которой даже днем горела узкая полоска желтого света.

На кухне и произошел их первый большой разговор.

К вечеру субботы Иван решил жарить колбасу; больше он ничего в пятницу не купил, и идти в магазин было лень. Хлеб еще оставался, и Иван хотел нажарить побольше колбасы и съесть с хлебом.

Когда он пришел на кухню, Аскербай, в длинной вельветовой рубашке потертого цвета, ждал рядом с плитой, на которой упорно не закипал чайник. У Татьяны Семеновны был еще один, электрический, но им Аскербай не пользовался, доверяя только огню.

Они – по установившейся между ними привычке – кивнули друг другу без слов, и Иван начал резать колбасу. Аскербай, не таясь, наблюдал за Иваном, иногда поднимая крышку чайника, словно это могло помочь воде закипеть. Было неловко молчать, не замечая друг друга.

Будто поняв это, Аскербай неожиданно спросил:

– А вы, Иван, зачем в Москву приехали?

До этого он Ивана никогда ни о чем не спрашивал.

Иван подумал, дорезал колбасу и ответил:

– Хотел посмотреть, что существует.

Ему казалось, это все объясняет.

– А, – улыбнулся Аскербай, – вы, стало быть, приехали для обретения онтологической ясности.

Этого Иван не понял и оттого решил, что не так расслышал. Он посмотрел на Аскербая, ожидая пояснений. Аскербай поднял крышку калечной рукой и взглянул на не спешащую закипать воду. Он вздохнул, закрыл крышку и посмотрел на Ивана.

– Онтология – это раздел философии, – сказал Аскербай. – Ее основной вопрос – что существует и как мы знаем, что это существует.

Он глядел на Ивана, и его черные глаза казались такими же потертыми, как вельветовая рубашка: в них не было блеска. Иван подумал, что, возможно, на ощупь эти глаза не скользкие, как должны быть глаза, а мягко пружинящие, как темный поношенный вельвет. Он поставил старую тяжелую сковороду на огонь и принялся ждать, пока она нагреется, чтобы положить нарезанную толстыми кружками колбасу.

– Что значит “что существует”? – спросил Иван. – Что видно, то и существует. Что тут знать?

Аскербай засмеялся. У него оказался звонкий смех, словно смех другого человека – с высоким, почти фальцетным голосом вместо глубокого баритона.

– Иван, вы же читали про тропические острова? – спросил Аскербай. – По телевизору видели? Но сами там не бывали?

Иван кивнул; он и вправду про них читал. Но сам не бывал.

– Хорошо, – сказал Аскербай. – Представьте тропический остров – пальмы, пляж, море. Обычный набор.

Иван представил: это было легко. Он подержал ладонь над сковородкой, проверяя, время ли класть колбасу. Выходило, что время.

– Представили? – спросил Аскербай. – Хорошо видите свой остров?

Иван кивнул и положил колбасу на сковородку. Сковородка зашипела, и от нее сразу пошел душный мясной запах.

– Вот, – сказал Аскербай, – вы этот остров видите, а его не существует. Вы его создали, насмотревшись стереотипных образов таких островов, и теперь сотворили симулякр.

– Что? – спросил Иван.

Слова Аскербая были словно разговор сквозь дождь: вроде слышно, а что говорится – неясно.

– Симулякр – это изображение без оригинала, – пояснил Аскербай, – репрезентация чего-то, что на самом деле не существует. Острова нет, а его изображение есть. И в вашем сознании это изображение становится реальностью. А на самом деле вашего острова нет.

Ивану стало обидно. Ему хотелось убедить Аскербая, что тот ошибается.

– Откуда вы знаете? – спросил Иван. – Может, где-то именно такой остров и существует.

– Конечно существует, – согласился Аскербай. – Я даже знаю где: у вас в голове.

Было пора переворачивать колбасу – иначе сгорит. Иван перевернул поджаристые снизу колбасные кружки вилкой и сел на стул: ему было интересно. Аскербай еще раз проверил воду и остался доволен. Было странно, как долго остатки его пальцев могли держать горячий металл, словно не чувствовали жара.

– Гуссерль, – Аскербай отсыпал из матерчатого мешочка немного толченой травы в желтую кружку, – Гуссерль утверждал, что существует лишь то, что можно чувственно воспринять. Называется “феноменологический метод”. Если б существовало все, что можно увидеть, вам бы в Москву было ехать не нужно: вы бы ее в голове представили – по книжкам, по фильмам, по открыткам. Ее в новостях каждый день показывают. Это был бы симулякр Москвы. Так у вас, наверное, и было. Вы же не в Москву ехали: вы в свой симулякр ехали, а приехали – и все по-другому.

Он снял с плиты закипевший наконец чайник и заварил траву, накрыв кружку маленьким блюдцем.

“Откуда он знает, что все по-другому получилось? – думал Иван. – Мы с ним и не говорили никогда раньше”.

Вслух он спрашивать не стал, а сказал:

– Так как узнать, что существует на самом деле?

– Не существует ничего, что мы не можем чувственно испытать, – пояснил Аскербай. – Стул, на котором вы сидите, существует лишь оттого, что это подтверждает ваш инструмент чувственного познания – ваша задница. Нет задницы – нет и стула.

Он поглядел на Ивана и засмеялся.

– У вас колбаса горит, – сказал Аскербай.

Он снял блюдце и, кивнув, аккуратно понес горячую кружку к себе в комнату.

Иван выключил огонь, переставил сковородку на холодную конфорку и долго сидел, не решаясь есть. Будто он снова был в маленькой городской библиотеке и напечатанные слова опять обрели смысл и надежду стать его жизнью. Иван понимал: Аскербай знал, что он сам не только не знал, но и не предполагал, что знать можно, и в этом знании таился путь из тумана.

Иван ел остывшую колбасу и думал, о чем станет говорить с Аскербаем на следующий день.

3

Так начались их беседы на кухне. Они подолгу пили чай за квадратным столом, где могли сесть еще двое, но этих двоих не было. Татьяна Семеновна им не мешала, появляясь редко, и тыкающий в пол стук костыля сопровождал ее медленный мучительный путь из дальней комнаты рядом с облупленной тесной ванной в конце коридора. Она выходила по крайней необходимости, деля одинокое время с постоянно включенным телевизором. Они продолжали говорить и при ней, и она, безразличная к странности услышанных слов, ела густой картофельный суп, подставляя под ложку серый хлеб. Продукты ей приносила пожилая молчаливая женщина из собеса, и Татьяна Семеновна проверяла каждую покупку по чеку и только потом подписывала ведомость на доставку. Она тоже хотела онтологической ясности, и соответствие названий продуктов их наличию уверяло ее, что это не симулякр.

Аскербай никуда не ходил из дому: когда бы Иван ни посмотрел, желтая полоска под его дверью светилась, словно обещание лучшего. Иван негромко стучал в дверь и шел на кухню. Скоро приходил Аскербай с мешочком толченой травы. Аскербай не пил чай или кофе, а заваривал траву, давая ей настояться, и затем мелко глотал красноватую терпкую жидкость, держа кружку левой рукой.

Иван глядел, как обрубки его пальцев не боятся горячего, и хотел попробовать горько пахнущий настой, но стеснялся попросить. Он никогда не видел, чтобы Аскербай ел.

Каждый месяц – последние два числа – Аскербай уезжал, и полоска желтого света пропадала. Коридор делался темным, и по нему не хотелось ходить. Потом Аскербай появлялся – худой, с полуседыми волосами до плеч, с матовыми темными глазами, и разговоры о сути возобновлялись, завораживая Ивана нежданными глубинами понимания, которые он раньше и представить не мог.

До встречи с Аскербаем Иван думал о жизни просто и теперь радостно тонул в открывшихся просторах осознания мира, что оказался одновременно и реальностью, и представлением других о себе.

– Поймите, Иван, вся эта путаница началась, когда метафизику подменили онтологией, – объяснял Аскербай. – В классической метафизике под бытием понимался бог. Бог создал реальность, и, стало быть, только он обладал инструментами ее познания. Бытие существовало независимо от человека, как и создавший бытие бог. Это вселяло надежду, что мир не разрушится, как только я перестану его познавать. Вполне терпимо.

Иван соглашался: это было как его жизнь, в которой он не мог ничего изменить, как не мог ничего изменить в колонках цифр, что были посланы кем-то другим для кого-то другого. И, как эти цифры, жизнь шла мимо – безразличная к его ожиданиям, не замечая Ивана, и он согласно кивал, слушая кухонные объяснения Аскербая и надеясь, что непонятные слова смогут предложить ему смысл.

– Проблема с метафизикой в том, – продолжал Аскербай, – что невозможно доказать существование бога, но, как требовал Кант, нужно действовать, как если бы он был. Оттого вся метафизика строится на предполагаемом: мир-как-если-бы. Это, конечно, не могло устроить философов: ведь онтология – это мир-как-он-есть. Потому Хайдеггер и настаивал, что реальность нам известна лишь через познание ее человеком. Дальше – простой силлогический трюк: если бытие познаётся только через человека, то он и есть бытие. Человек стал бытием. Бог был бытием. Человек стал богом. Поняли? Вот вам и весь экзистенциализм.

Иван мало понимал в разговорах Аскербая, но соглашался, надеясь, что тот говорит правду. Иногда Иван просил почитать книги, из которых Аскербай все узнал, и долго сидел вечерами в своей пустой комнате, перечитывая по многу раз подчеркнутые желтым фломастером строчки. Он радовался, когда узнавал в прочитанном, хотя и не до конца понятом, слова Аскербая: это означало, что тот не придумал все сам, а взял у других умных людей. Иван радовался, что таких много: это вселяло надежду, что и он однажды поймет, как все устроено. А когда поймет, сможет менять бытие, как захочет.

Аскербай не ходил на работу: он всегда, кроме двух последних дней месяца, был дома. Однажды Иван преодолел стеснение и спросил, отчего тот не работает. “Вряд ли из-за руки, – думал Иван. – Другие и не с такими увечьями работают. Значит, деньги у него есть”.

– Я пенсию получаю, – ответил Аскербай, – по инвалидности.

Он ничего не добавил и скоро ушел в свою комнату.

Следующий день пришелся на 29-е, и, как обычно в это время, Аскербай уехал, так что Иван не знал, обиделся тот или нет.

Отъезд Аскербая был кстати: в конце месяца пришли новые цифры, и Ивану приходилось задерживаться в банке позже обычного. Они теперь разговаривали каждый вечер, и после работы Иван спешил домой, на кухню, где его ждали чай, овсяное печенье и разъяснения сути. Сейчас же он должен был сидеть в подвале КОРИБАНКА и распределять непонятные ему числа по категориям, обозначенным буквами – П, Р, Н, Д. И цифры и буквы ничего не говорили Ивану.

Перед отъездом они с Аскербаем обсуждали предназначение – есть ли оно. Аскербай дал Ивану книгу Сартра БЫТИЕ И НИЧТО, которую тот надеялся почитать в метро. Пока Иван лишь успел понять, что сознание – это вызов бытию, но не успел прочесть, почему так. Он думал узнать об этом по дороге домой.

“Неужели мое предназначение здесь, в этом подвале? – думал Иван. – Неужели я уехал от своей реки, убежал из залитого туманом города, чтобы переносить непонятные цифры из одного файла в другой?”

Он как раз дошел до любимой им буквы Н и смотрел на числа, относящиеся к НЕТМЕКО. Иван не понимал сути этих чисел, но они явно уменьшились по сравнению с прошлым месяцем, и кто их прислал, выбрал для них красный шрифт, как предупреждение грядущей беды. Ивану стало интересно – в первый раз, и он проверил цифры по НЕТМЕКО за прошедшие месяцы: они становились все меньше и меньше, словно их жизнь таяла и скоро должна была исчезнуть, превратиться в нули – круглую память о прошлом.

Иван открыл файл другой компании, НЕТРОТОРГ; здесь цифры, наоборот, росли во всех категориях, кроме Р, заполняя колонки уверенными строчками. Цифры за прошедший месяц были еще больше, они разрослись и грозили не уместиться в столбиках под ничего не значащими для Ивана буквами. Ему стало обидно за НЕТМЕКО, и он подумал, что, как НЕТМЕКО, он сам однажды пропадет, исчезнет, и испугался, как пугался когда-то растаять вместе с приходящим из-за реки туманом. “Если сознание – вызов бытию, – подумал Иван, – значит, я могу менять ход вещей”. Он скопировал последние цифры НЕТРОТОРГа и поместил их в файл НЕТМЕКО. Цифры же НЕТМЕКО он разбросал в колонках НЕТРОТОРГа и вывесил файлы компаний в базу данных.

Затем Иван оделся и пошел к метро, скоро забыв о сделанном и потеряв себя в трудных мыслях Сартра.

Вызов Ивана бытию не прошел бесследно: на следующий день ему – в первый раз – позвонили по служебному телефону.

Иван взял трубку и услышал бесцветный голос.

– Петров? – спросили его и, не дожидаясь ответа, продолжили: – Это Кирюшин из отдела стратегических решений. Слушай, что там с НЕТМЕКО? У них в этом месяце рост по всем показателям.

– Я тоже заметил, – согласился Иван. – Кроме Р.

– Р? – переспросил Кирюшин. – Ну да, кроме расходов, все выросло. А мы им только что в кредитовании отказали – у них же продажи катастрофически падали последнее время.

“П, – догадался Иван. – Продажи – это П”.

– А НЕТРОТОРГ, наоборот, приспустился, – сказал Иван вслух. – А до этого рос.

– Ты тоже заметил? – обрадовался Кирюшин, и его голос потеплел и стал ярче. – Я же говорил, что есть межсекторная корреляция в индустрии. Ты как думаешь, откуда рост у НЕТМЕКО: новая клиентура или внутренние резервы?

Иван размышлял, что сказать: он ничего не знал о компании и не хотел рисковать. Поэтому предположил наиболее очевидное.

– Я думаю, они в другом месте взяли кредит, – сказал Иван, – и использовали эти деньги для роста. Возможно, нашли новый рынок сбыта.

Он замолчал, ожидая реакцию. Было интересно формировать реальность и заставлять других в нее верить. Этого с ним прежде не случалось.

– А знаешь, – после паузы согласился Кирюшин, – очень даже может быть. Мы им отказали, они пошли в другой банк и получили кредит под залог недвижимости. Средства использовали для закупок товара на стороне и стали демпинговать – отсюда рост продаж. Так и было, – уверил себя Кирюшин, – а наш кредитный комитет не захотел рискнуть, и теперь сидим и смотрим на их рост, а проценты по займу получает кто-то другой. Непонятно только, почему у НЕТРОТОРГа показатели падают; может, НЕТМЕКО у них клиентуру отбирает?

Он дал Ивану задание следить за обеими компаниями и не заниматься ничем другим.

– Все новые цифры – сразу мне, – сказал Кирюшин. – В базу больше не вывешивай, там все шастают, присылай лично мне.

Иван записал адрес его электронной почты и повесил трубку. Он чувствовал, что в жизни что-то сдвинулось, словно она наконец заметила его и, приостановившись, пытается разглядеть получше, а не проносится, равнодушная, мимо, как раньше.

В тот вечер он ехал домой, подняв глаза и не прячась от случайных улыбок девушек.

4

Декабрь начался оттепелью, будто месяца перепутались и вдруг наступил апрель. Снег почти сошел, оголив асфальт; город снова стал черным и мокрым. В метро стояли грязные лужи, и солнце, морозно светившее весь ноябрь, ушло, спрятавшись за плоское серое небо. Люди на улицах продолжали носить теплую одежду, и в транспорте от них шел сырой прелый запах.

Кадровичка Петрова неожиданно вызвала Ивана в свой кабинет и сообщила, что договорилась о регистрации и платить не нужно. Иван отдал ей паспорт и отметил ее почти уважительный тон, словно она знала о нем что-то важное.

Два раза в неделю Иван теперь открывал файлы НЕТМЕКО и НЕТРОТОРГа и менял цифры местами. Затем отсылал файлы Кирюшину, который часто звонил и спрашивал его мнение о динамике компаний. Иван узнал значение таинственных букв – названий колонок: П действительно означало Продажи, Р – Расходы, Н – Налоги, а Д – Доходы. Мир оказался менее загадочным, чем виделся раньше; просто нужно было знать, как что в нем называется.

Аскербай вернулся в начале месяца. Увидев под его дверью полоску света, Иван обрадовался, но решил не стучать; он кашлянул несколько раз, будто случайно, и пошел на кухню – ждать.

Скоро появился Аскербай – в той же вельветовой домашней рубашке, что носил всегда, каждый день. “Может, у него ничего другого и нет? – подумал Иван. – На пенсию особо не разживешься”. Они поздоровались – впервые словами, и Аскербай поставил чайник на огонь.

– Как съездили? – спросил Иван, он хотел, чтобы Аскербай пустил его в свою жизнь за пределами разговоров на кухне, но не знал туда пути. Ему казалось, что Аскербай похудел еще больше.

– Спасибо. – Аскербай достал мешочек с травой и посмотрел на Ивана: – Сартра прочли?

Сартра Иван почти кончил, но мало что понял: тот писал сложно, повторяя одну и ту же мысль по нескольку раз и пытаясь доказать одно и то же, но что – Иван уловить не мог. Он каждый раз запинался на словах типа “трансфеноменальность”, возвращаясь назад и пытаясь найти им объяснение, но слова появлялись ниоткуда и, неразъясненные, начинали жить на страницах, отвоевывая все больше пространства, повторяясь и путая Ивана. Поздно ночью, когда свет в других окнах гас, Иван ловил себя на том, что продолжает перечитывать одну и ту же фразу, пытаясь понять ее значение: “Подлинно объективирующие интенции – это пустые интенции, которые подразумевают, что по ту сторону предстоящего и субъективного явления – бесконечная совокупность ряда явлений”. Сколько б Иван ни читал, понимание не приходило, оставляя внутри холодок обиды, словно всем в комнате предложили вкусное, а его обнесли.

– Сложно пишет, – сказал Иван. – И на работе был занят – конец месяца.

Он хотел рассказать Аскербаю про свои манипуляции реальностью в виде цифр, но решил умолчать: вдруг Аскербаю такое не понравится и он начнет думать про Ивана скверно?

Вместо этого он спросил:

– Когда вы столько читать успеваете?

Аскербай заварил мятую, ломаную траву и сел за стол. Обрубки пальцев гладили горячую кружку, а здоровые сторонились, боялись.

– Я всю жизнь пробыл в больницах, – сказал Аскербай. – Времени было много, делай что хочешь.

Вот я и стал читать, сначала из больничных библиотек, а потом просил врачей покупать книги, о которых узнавал из других книг. Сперва в основном художественное читал, – улыбнулся Аскербай, – а затем на философию перешел. Там те же мысли, но концентрированнее, четче. Пока читаешь роман, на героев отвлекаешься, забываешь о главной идее, а у философов – сразу суть.

Он отпил настой и кивнул Ивану:

– Мне суть нужна. Не хочу на второстепенное отвлекаться.

Это Ивану было понятно: он тоже хотел знать главное, чтобы получить защиту от жизни. В детстве ему казалось, что это главное скрывается за наплывающим каждое утро туманом, который, как заклятье, не дает жизни двигаться, и оттого местные прикованы к городу и его неподвижной судьбе. Он бежал от тумана, но все еще не был уверен, что побег удался.

– А как теперь со здоровьем? – осторожно спросил Иван. – Не беспокоит?

Аскербай взглянул на него и покачал головой:

– Вылечили, – сказал Аскербай. – Каждый месяц езжу на осмотр, и все. – Он вздохнул: – Я ведь, Иван, только год как стал жить сам, один, а так всю жизнь в больницах провел. Самому сложно, конечно, заботиться нужно. В лечебнице все готовое – еда, процедуры, лекарства.

Аскербай замолчал, поглаживая уже остывшую кружку всеми пальцами. Иван тоже молчал, ожидая, оставит ли тот прошлое узкой полоской, как желтый свет под своей дверью, или отдернет завесь недоверия и пустит Ивана внутрь.

В дальнем конце коридора короткий, дробный стук костыля отмерял путь Татьяны Семеновны в туалет.

Иван доел печенье, чай у него кончился, и он стал просто сидеть.

– Я вам Сартра дал потому, – продолжил Аскербай, – чтоб вы поняли: человек рождается без презаданности, он сам выбирает судьбу и за нее ответственен. Человек, в отличие от предметов, не имеет предназначения; он постигает себя в течение всей жизни.

Он допил горько пахнущий настой и отодвинул желтую кружку.

Ивану показалось, что синий ободок, обегавший ее сверху, стерся и почти потерял цвет. Хотя, возможно, это плохое кухонное освещение играло с тенями.

– Предназначение – важный момент. – Аскербай погладил остывшую кружку. – Я, когда понял, всю жизнь поменял. Я после этого от Юнга отказался и стал жить по-иному.

Он замолчал, предлагая своим молчанием задавать вопросы. Иван слышал про Юнга, но точно не знал, что тот говорил. Или это был Юм? Один из них.

– Юнг – это про стереотипы? – спросил Иван. – Что-то такое?

– Про архетипы, – поправил Аскербай. – Юнг считал, что существует наследуемая структура психического, заставляющая нас переживать и действовать определенным образом. Наши реакции и действия предопределены изначальными коллективными образами, которые передаются по наследству, – как черты лица, цвет глаз и волос. Эдакая психогенетическая предопределенность, за пределы которой невозможно вырваться.

– А возможно? – спросил Иван; ему стало страшно, что Юнг прав, и, стало быть, куда бы он ни поехал, туман нагонит его и растопит, утопит в себе. Нужно было срочно узнать правду.

– Конечно возможно, – засмеялся Аскербай. – Посмотрите на меня: я сам вырвался и вам помогу.

Он потрогал рукав Ивана больной, короткопалой левой рукой.

– Я на ваше поколение очень надеюсь, – сказал Аскербай, – что вы освободитесь от презаданности. Что вырветесь и станете свободными от самой идеи предназначения.

– Какого предназначения? – спросил Иван.

– Все мы – последние три с половиной тысячи лет – живем в рамках главного архетипа, – пояснил Аскербай, – идет борьба добра со злом, и однажды произойдет конечная битва, после чего мир станет иным. Добро окончательно победит, и наступит рай на земле. Оттого все в мире попадает под эти категории – добро и зло. Заратустра придумал.

– А до него что, – спросил Иван, – по-другому было?

Аскербай рассмеялся и погрозил Ивану указательным пальцем здоровой руки. Иван тоже рассмеялся, хотя и не знал отчего.

В коридоре гулко стукнула дверь, и Татьяна Семеновна начала свою дробную, трудную дорогу обратно.

– Заратустра, – отсмеявшись, объяснил Аскербай, – придумал конец мифу битвы.

Он встал и долил горячей воды из чайника в свою кружку, но пить не стал – давал настояться.

– До Заратустры, – продолжал Аскербай, – люди думали, что мир неизменен. Мир воспринимался как поединок между порядком и хаосом, в котором ни порядок, ни хаос не могли победить, и потому битва должна была продолжаться вечность, всегда.

Аскербай понюхал настой – пора ли пить. Решив, что рано, он взглянул на Ивана:

– Этот миф, естественно, отражал природу – восход и заход солнца, разлив рек по весне – все, что было неясно, необъяснимо. Помните, у египтян: ладья Ра каждый день проходит по подземной реке и змей Апофис преграждает ей путь, пытаясь выпить из реки воду. Апофиса протыкают копьем, вода выливается, и ладья продолжает плыть. Но Апофис бессмертен, и на следующий день битва повторяется, и так всегда: свет и тьма, порядок и хаос. Все, что можно было сделать, – это сдерживать натиск хаоса на порядок.

Иван кивнул, хотя про египтян помнил мало. Аскербай решил, что настой готов, и отпил, как обычно, поморщившись.

– Надо же было объяснить, куда по ночам уходит солнце, – задумчиво сказал Аскербай. – И то, что оно каждое утро всходило, давало уверенность в завтрашнем дне – баланс сохранится, и мир не будет разрушен. До Заратустры люди верили в этот баланс, верили в вечность. Они не могли ни на что повлиять: солнце все равно зайдет вечером. Оттого все ранние религии не требовали от людей ничего, кроме ритуалов. Морали не было, а был ритуал – повторяемое действие, как солнце повторяло свой путь каждый день. Добро и зло не были частью религии: они просто не имели значения.

– Как так? – спросил Иван; он всегда думал, что религия – это как раз о добре и зле.

– Представьте себе, – развеселился Аскербай, – до Заратустры религии не диктовали норм поведения, потому как, что бы ты ни делал, солнце все равно взойдет и зайдет, Нил все равно разольется, и хороший ты, плохой – это дело твое и твоих соседей, но никак не влияет на баланс мироздания. Так и было, пока Заратустра не подменил порядок и хаос добром и злом. Он силам природы дал моральную оценку, понимаете? А они – просто силы природы.

Иван кивнул:

– И потом? Что потом?

– Как что? – удивился Аскербай. – Раз мораль, то добро должно восторжествовать, иначе зачем? Битва больше не может быть вечной: наступит конец света, когда молодой спаситель победит силы зла и на земле установится Царство Божие.

Он посмотрел Ивану в глаза и добавил:

– Для праведных то есть.

– А остальные? – спросил Иван.

– А остальные, – улыбнулся Аскербай, – будут уничтожены вместе со злом. Знакомо звучит?

Он отпил красноватый настой, ожидая вопросов. Его темные, почти черные глаза заблестели, перестали быть матовыми, словно смочились слезами. Иван молчал, пытаясь вспомнить, где он все это слышал.

– Вот, – Аскербай потянулся, – отсюда и христианство, и ислам, и марксизм, и все остальные апокалипсические учения. Чтобы попасть в Царство Божие или в коммунизм, нужно выбрать сторону в этой битве, занять свое место. На людей, на каждого из нас возложили личную ответственность за судьбу мира. Вот такой Заратустра.

Он помолчал, слушая урчание холодильника, и сказал:

– А битвы-то никакой нет.

– Это как же? – спросил Иван. – Как битвы нет?

– Да уж так. Нет, и все, – заверил его Аскербай. – И не было никогда. Восход и закат есть, день и ночь есть, посев и урожай есть, а битвы добра и зла нет. Просто удобно держать людей в рамках катастрофического мышления, постоянно надвигающегося апокалипсиса. Чтобы чувствовали себя как солдаты в строю.

– Для чего это? Кому это нужно? – Иван понимал, что Аскербай его давно подводил к этому разговору и книги давал для того читать. – Чем так лучше?

– Удобнее, – сказал Аскербай. – Солдаты, знаете ли, слушаются старших по званию.

5

На Новый год Иван поехал домой. Он не был дома с отъезда и звонил матери раз в две недели, хотя не знал, о чем говорить: и она и город стали далеким прошлым, словно случились не с ним, а с другим.

Иван удивился, что дорога назад оказалась короче, чем он помнил. В автобусе после Кинешмы появились знакомые люди, и они расспрашивали о жизни в Москве, перебивая и отвечая на свои же вопросы.

Иван вез матери деньги и новогодний подарок. Он долго мучился, не зная, что купить, и после работы ходил по украшенным предпраздничным магазинам, простаивая в женских отделах и глядя на непонятный ему товар. Отчаявшись, Иван спросил совета у кадровички Петровой. Та задала множество вопросов: какого мать роста, какие у нее глаза, волосы – всякую глупость. Иван не помнил цвета глаз матери и удивился, поняв, что никогда на нее внимательно не смотрел.

Петрова вздохнула и посоветовала купить что-нибудь теплое на зиму. Что – не сказала, и потому Иван, помучившись еще пару дней, купил матери красную блестящую сумку. Он видел такие у нарядных женских манекенов в витрине универмага “Москва”.

Петрова теперь была к нему внимательна и на новогоднем корпоративном вечере сообщила Ивану, что им интересуются. Иван не понял и спросил – по поводу регистрации? Она не успела ответить, как к ним подошел лысоватый парень лет тридцати в хорошем костюме, которого Иван не знал, хотя раньше видел: тот работал на втором этаже, где сидело начальство.

Парень улыбался. От него пахло кислым шампанским.

– Петров? – спросил парень. – Ну, встретились наконец. Я – Кирюшин.

Он протянул Ивану руку, и тот, как был, сидя, ее пожал.

– Верунчик, – сказал Кирюшин, – я у тебя Петрова на два слова украду, а потом верну, хорошо?

– А вот не отпущу, – засмеялась Петрова и взяла Ивана под руку. – Самой нужен.

Иван чувствовал себя глупо: ему было стыдно за ее кокетство. Он понимал, что она хочет ему польстить, но у нее это выходило слишком нарочито. “Аскербаю, – подумал Иван, – с ней было бы скучно”.

– Ладно тебе, – выдерживая тон, сказал Кирюшин. – Нам о делах поговорить нужно: его Палыч требует.

Иван пошел за Кирюшиным в угол, где сидело начальство. Там курили и на столе стояло виски, какое Иван видел только на рекламных щитах: его обычно пили красивые брюнеты, которых за это любили красивые блондинки.

– Это Петров, Геннадий Палыч, – представил Ивана Кирюшин. – По НЕТМЕКО.

– Садись, – не взглянув на Ивана, приказал Геннадий Палыч и продолжил разговор с другими краснолицыми людьми за столом: – Вот такая поебень по налоговой. После праздников самому придется ехать улаживать.

Иван сел, чуть боком, показывая, что не слушает чужие разговоры.

Геннадий Палыч закончил ругать налоговую службу и повернулся к Ивану. Тот точно не знал, кто такой Геннадий Палыч, но имя в банке звучало часто, и был он большое начальство.

– Давай выпей, Петров. – Геннадий Павлович говорил командами, отрывистым низким голосом.

Иван подобрался, ожидая расспросов по НЕТМЕКО и НЕТРОТОРГу: он понимал, что однажды все раскроется, но по тону знал – не сейчас.

Геннадий Палыч налил Ивану виски в чужой стакан, из которого уже пили, и спросил:

– Не за рулем?

– Нет, – сказал Иван. – Праздник же. Ему казалось стыдным признаться, что он ездит в метро.

Они выпили, и Геннадий Палыч одобрительно кивнул в сторону Кирюшина:

– Анатолий говорит, что ты рост по НЕТМЕКО вовремя заметил. Молодцом. Какие соображения?

Виски Ивану не понравилось: оно отдавало дымом и бочкой.

Стараясь не глядеть в маленькие, глубоко сидящие глаза Геннадия Палыча, Иван сказал:

– Заметил Анатолий. Я только данные составляю и ему отсылаю.

Кирюшин довольно засмеялся. Он хлопнул Ивана по плечу и снова засмеялся:

– Скромничает, Геннадий Палыч. Он первым про кредит на стороне догадался. Мы все время в контакте, и его прогнозы по росту НЕТМЕКО пока оправдались. Петров у нас дельный.

– Значит, так, Петров, – объявил Геннадий Палыч, – мы с Кирюшиным уже обсудили: после праздников – выйдешь к нему в отдел. Займешься кредитом для НЕТМЕКО; нам их нужно обратно переманить. Ответственность, понятно, другая, но и деньги будут другие. Справишься?

– Непременно, – сказал Иван. – Большое спасибо. – Он повернулся к Кирюшину: – Тебе, Толя, спасибо.

– Рано благодарить, – ответил тот. – Вот подпишем кредитное соглашение, тогда мы тебя благодарить будем.

Теперь, поздним утром, проснувшись в большой комнате, где спал на раскладном диване всю свою жизнь до отъезда в Москву, Иван вспоминал этот разговор, переживая случившееся заново. Он уже пробыл в родном городе шесть дней, встретил Новый год и собирался уезжать послезавтра. Комнат в их доме было две, и Иванова называлась большая, потому что в ней стоял телевизор.

Город не изменился; когда ехал обратно, Иван ожидал, что после Москвы все будет казаться меньше, но все осталось таким же. На улицах было пусто и светло от снега. Люди возили на санках, что не могли унести в руках. Они никуда не спешили, останавливаясь на улицах и подолгу расспрашивая Ивана о столице. Иван отвечал, как им хотелось, и никому не говорил о своем будущем повышении – чтоб не завидовали. Ему все улыбались, и старые друзья теперь звали его “банкир”. Местные отчего-то решили, что у него много денег, и каждый раз, когда собирались вместе, ожидали от Ивана покупки хорошего алкоголя.

Чаще всего собирались у Мерзликиных: Володя был лучший друг Ивана с еще дошкольного детства. Он уехал учиться в областной город и после института вернулся, не сумев устроиться в новом месте. Иван сочувствовал ему, слушая рассказы, каково инженеру быть слесарем на ремонтной базе. Его жена Лида, окончив педучилище, работала на полставки – до часа дня – секретаршей директора школы: в городе было мало рабочих мест, и многие, как мать Ивана, сидели по домам, ожидая лета, когда огород начнет их кормить и надежда на будущее, замерзшая зимой, постепенно оттает и – обласканная теплым ветром с реки – превратится в желаемое настоящее.

Мать Ивана не постарела, только съежилась, покрывшись пупырышками от возраста, как огурцы, которые мариновала по осени. Иван никогда не мог понять, отчего соленые огурцы остаются гладкие, а маринованные покрываются бугорчатой коркой. “Уксус, – думал Иван. – От укуса это. Надо у Аскербая спросить”. В нем жила твердая уверенность, что у того имеются ответы на все тайны жизни.

Ивану было не о чем говорить с матерью, кроме как о насущном – что-то в доме подправить да что докупить, чтобы пережить зиму, и они подолгу сидели молча в большой комнате: Иван на своем диване, мать у окна. Из рамы торчала старая пакля, которой мать затыкала окно на зиму, чтобы не дуло. Иван отвык молчать с людьми, но мать не задавала вопросов о его московском житье: то ли не знала, что спросить, то ли спрашивать было нечего.

Один раз Иван завел разговор: как ей известно, что она действительно существует в этом доме.

– А как же, – удивилась мать, – дом-то наш, по закону. У меня все документы на него выправлены.

Ивану стало скучно, и он решил не пояснять, что говорит о другом.

Обычно, проспав допоздна, он вставал и долго завтракал блинами с яйцом или вареньем – по настроению. Во время завтрака Иван смотрел телевизор без звука – ему были неинтересны пустые слова. Мать сидела у окна и глядела то на Ивана, то на немой телевизор. Потом Иван одевался и шел гулять по городу: нужно было убить время до двух часов дня.

К двум он приходил к старому трехэтажному дому на одну из окраин города, спускавшуюся к реке далеко за пристанью. Он миновал дом, словно шел дальше – к пустому зимой городскому стадиону, и, осмотревшись вокруг, открывал маленькую дверь черного входа напротив мусорных бачков. Иван поднимался на второй этаж по темной деревянной, дурно пахнущей лестнице и толкал дверь слева – с рваным дерматином, плохо державшим набитую под него для утепления вату.

Дверь, незапертая, сразу открывалась, впуская его внутрь.

Иван входил, снимал куртку и обувь, и Лида вела его в комнату. Ее зеленый халат был уже тесен от хорошо видной беременности. Он быстро раздевался, ежась от холода, и складывал одежду на стул. Лида ждала, сидя на продавленном старом диване, и каждый раз, пока она его ласкала, Иван пробовал сосчитать цветы на потемневшей от времени обивке, но они сливались в один большой неизвестный ботаникам цветок – то ли роза, то ли мак. Было тесно на узком диване, но они почему-то никогда его не раскладывали.

В их любви не было тайн: это продолжалось с пятнадцати лет, начавшись, когда оба решили вместе готовиться к экзаменам в школе. Да и любви никакой не было – дружба. Все началось от любопытства тел, отсутствия страха друг перед другом, ненужности слов. У них не было отношений – только действия. Они говорили о привычных вещах – друзьях, Володиной работе и что за нее платят, будут ли московские покупать комбинат и как это поднимет цены на дома, ее беременности и будущем материнстве – обо всем, кроме своей близости, продолжая сходиться без договоренностей – когда представлялся случай. Что происходило – происходило сейчас и с ними, не имея отношения ни к Володе, ни к ее замужеству, ни к будущему.

Иван уходил к пяти, встречался с кем-нибудь из друзей в городе, у клуба, и часто возвращался в квартиру Мерзликиных позже вечером – посидеть с Володей и Лидой, вспоминая прошлое и слушая Володины тревоги о будущем. Пару раз Иван заставал у Мерзликиных Лидиных подружек, и Лида, не спросив ни девушку, ни Ивана, стелила им ночью на диване, где Иван уже побывал днем. Она считала, что Ивану пока рано жениться – нужно прочно обосноваться в Москве. Для этого, советовала Лида, нужно жениться на московской.

Перед отъездом Иван понял, что город ему нравится: в нем было легко и уютно. Привычная жизнь обволакивала, как мягкий пушистый снег, что ложился на пустых улицах, делая мир светлее, легкой поземкой занося людские следы – словно в городе никто не жил. Казалось, город замер, замерз и жизнь в нем остановилась давно – покойная, мерная и неслышная, словно все наглотались тумана и от этого белого слоистого воздуха заснули много лет назад, так и не дождавшись татар. Город ничего от тебя не ждал, и ты ничего не ждал от жизни в этом городе. Иногда люди останавливались и подолгу глядели на другой берег затянутой льдом реки, будто что-то должно оттуда прийти и все тогда станет по-иному. Берег тот, однако, был пуст.

6

Москва встретила Ивана холодами и ощущением незавершившегося праздника: все ждали старого Нового года, словно настоящие будни наступят лишь после, и многие не вышли на работу, задержавшись в отпуске до 15-го. Ивану дали стол и компьютер на втором этаже, в большой светлой комнате с полукруглым окном с тремя створками. Таких окон в комнате было два, и между ними стояла легкая стена из гипсокартона: за ней находился кабинет Кирюшина. Кроме Ивана, в отделе работали шесть человек.

Цифры по НЕТМЕКО стали еще хуже, и в первую же неделю после праздников Иван решил, что дальше ждать нечего. Он попросил у Кирюшина разрешения встретиться с руководством компании и обсудить с ними кредит. Идея была простая: предложить кредит по низкому проценту, чтобы НЕТМЕКО смогла расплатиться с нынешним кредитором и стать клиентом корибанка, переведя к ним свои счета на обслуживание. Как залог Иван предложил использовать недвижимость компании. Кирюшин одобрил план.

Иван позвонил в НЕТМЕКО: он знал, что никакого кредита у них нет и они будут рады любому предложению.

Ему удалось договориться обо всем в первую же встречу: компания была на грани банкротства и предложение КОРИБАНКА казалось менеджменту НЕТМЕКО запоздавшим новогодним подарком. Через день после встречи Ивану прислали план использования кредита и выплаты процентов и основного капитала. Иван заверил план у Кирюшина и выслал НЕТМЕКО кредитный контракт.

В тот же день ему позвонил финансовый директор компании и предложил встретиться в японском ресторане на Садовом кольце. Иван до того никогда не ел нерусскую еду – у него таких денег не было.

Разговор вышел простой: после первой рюмки саке директор – легкий, невесомый от малого веса армянский мужчина – улыбнулся Ивану и спросил:

– Скажи, пожалуйста, что мы вам должны?

Иван не понял: все было прописано в контракте. Он так и сказал.

– Нет, – засмеялся армянин, – я не про контракт. Что мы тебе лично должны?

Иван слышал про откаты – он работал в банке, но не знал, существуют ли какие-то правила на этот счет. Он прожевал курицу под острым и неприятным соусом, чье название звучало как греческая фамилия, и ответил: – Как обычно. Сами же знаете.

Армянин кивнул, засмеялся и предложил чокнуться. Больше они о делах не говорили, и Иван слушал окрашенные акцентом знакомые слова о квартирах, делах и женщинах. В ресторане было светло, и девушки с раскосыми глазами и русскими именами на приколотых к черным кимоно табличках появлялись у их стола, наполняя маленькие белые стопки теплым сивушным японским алкоголем. Ивану не нравилась ни еда, ни рисовая водка, но было хорошо от того, что жизнь поднялась на новую ступень, где он имеет на все это право.

В тот вечер Иван первый раз поймал машину и поехал домой не на метро.

На следующее утро Иван долго решался, сказать ли Кирюшину о предложенном откате, но так и не решился. Он просто не знал, как про это сказать. “Посмотрим, сколько денег дадут, – думал Иван. – Если много, поделюсь. А то себе все возьму и уйду – все равно когда-нибудь это дело раскроется”. Ему не с кем было советоваться – не к Аскербаю же с этим идти. Хотя, если Аскербай прав и нет ни добра, ни зла, то ничего плохого Иван не делал, потому что ничего плохого вообще не было. Обсуждать это с Аскербаем Иван, однако, не стал.

Их разговоры продолжались, но не каждый день, как раньше, а лишь по выходным: Иван был занят отработкой пунктов кредитного соглашения и проверкой документов НЕТМЕКО на недвижимость и заканчивал поздно вечером. Он часто теперь после работы шел в кафе, где ел что-нибудь недорогое, утверждая свое новое право на лучшее. Поев, Иван сидел просто так, наблюдая жизнь вокруг и пытаясь ощутить себя ее частью. Беседы с Аскербаем он оставлял до субботы.

Выспавшись утром выходного дня, Иван пошел на кухню, где плохой свет лампочки под потолком делал позднее утро почти сумерками. Скоро, услышав его шаги, туда пришел Аскербай с мешочком с травой. Они поздоровались и стали ждать, когда закипит чайник.

Говорили о России. Это случилось само собой: Иван о России думал мало – ни к чему. Россия для него была местом на карте или сборной по футболу. А какой у сборной свой путь? Какая миссия? Выигрывать надо – вот и вся миссия. Ему казалось, что Аскербай усложняет, как обычно.

– Правильно, – обрадовался Аскербай, – именно так. Я-то – мастодонт, динозавр, а для вас, Иван, и вопроса такого нет – миссия. Потому я на ваше поколение и надеюсь, что вы росли без идеологии, без веры, когда жизнь в России поломалась и не до того было. Как в природе: нет ни хорошего, ни плохого и все, что нужно, – это выжить.

Аппетита с утра не было, и Иван решил обойтись овсяным печеньем и чаем.

Он предложил печенье Аскербаю, но тот покачал головой:

– Вы, Иван, ваши сверстники – как животные.

– Почему? – не понял Иван.

– Нет, нет, – засмеялся Аскербай, – в хорошем смысле. Это я вас хвалю. Знаете, говорят, человек отличается от животного моралью. Правильно, потому что он сам ее придумал. Животное ничего не придумывает: оно хочет есть и размножаться и оттого счастливо. Это естественный, первоначальный закон. А мы придумали добро и зло и живем в этом придуманном, как в клетке.

– А что делать-то нужно? – спросил Иван.

– Освободиться надо, – заверил Аскербай. – Понять, что все эти идеи добра и зла – как остров у вас в голове: симулякры. Знаете, Аристотель определял мораль как разницу между человеком-как-он-есть и каким-он-мог-бы-быть. А не надо: будем как есть.

– И что тогда? – Иван пытался понять, куда его ведет Аскербай. – Что случится?

– Самими собой наконец станем, – ответил Аскербай. – А то живем, словно кому-то должны. А как люди, так и страна: отсюда все эти разговоры про особую миссию, державность, империю. Свет с востока, суверенная демократия, у России свой путь. Слыхали?

Иван не слыхал. А если и слыхал, то внимания не обращал – его эти слова мало касались.

Аскербай подождал, пока Иван доест овсяное печенье, и, показав куда-то в звенящий детскими голосами двор, сказал:

– Нет этого ничего у России. Ни пути своего, ни миссии, ни предназначения. Вы, Иван, освободитесь, а через вас и Россия станет свободна. Собой наконец станет, без навязанной и никому не нужной миссии, которой у нее нет и не было никогда. Ивану понравилась идея быть свободным от предназначения – делай что хочешь. Он решил, что России это тоже подходит.

7

На следующей неделе НЕТМЕКО получила кредит. Компания использовала деньги с умом, и уже через месяц Иван заметил перемены в отчетах: начали расти продажи. Мартовские цифры были еще лучше, и к апрелю НЕТМЕКО удалось подписать госзаказ. Геннадий Палыч вызвал Ивана и Кирюшина к себе в кабинет и, налив всем троим коньяку в чайные кружки, сообщил, что им положена премия.

Деньги не сильно обрадовали Ивана: у него с деньгами теперь проблем не было. Через три дня после получения кредита Арзуманян из НЕТМЕКО передал Ивану толстый желтый конверт и выразил надежду на долгое сотрудничество. Иван кивнул, но обещать ничего не стал. Приехав домой, он открыл конверт в дальнем углу комнаты, спиной к окну, и долго пересчитывал зеленые банкноты с незнакомыми иностранными лицами, не веря себе: там было тридцать тысяч долларов. Он в ту ночь плохо спал, мучаясь мыслями, что с ними делать и где хранить. Больше всего ему хотелось убежать из Москвы и спрятаться у себя в городе, но он знал – нельзя: там его ждал туман.

Что случилось с НЕТМЕКО, Иван считал личной победой: он изменил мир и доказал свою власть над жизнью. Созданный им симулякр, став реальностью, создал реальность, и Иван начал верить в себя по Сартру: нет у него предназначения, и он сам творец своей жизни. А если удастся, то и жизни других. Мир и вправду оборачивался мыслеформой, которую Иван мог менять по своему желанию и необходимости. Он чувствовал, как в нем растет ощущение власти над действительностью, уверенность, что для него не существует отведенного судьбой места, а лишь то, что он создаст себе сам. Это чувство было похоже на эрекцию.

Иван был так занят новым собой, что не сразу заметил исчезновение Аскербая в середине апреля; он привык к его отъездам в конце месяца, но в остальные дни Аскербай был дома. Иван последнее время жил в квартире не очень внимательно, собираясь снять отдельное жилье ближе к лету.

Он спросил у Татьяны Семеновны про соседа, и та, простучав костылем до плиты, на которой варился густо пахнущий суп, объяснила:

– В больницу уехал. Раньше в это время не ездил, а теперь поехал. Заскучал Аскербай. Тебя нет, поговорить не с кем, не со мной же ему мысли обсуждать. Я этих слов не понимаю, а он мужчина ученый, у него книг – до потолка. Пить – не пьет, какое ему развлечение? Разговоры одни.

Иван кивал, вдыхая сытный запах супа, думая об Аскербае. Тот казался Ивану не человеком, а книгой, собранием идей и цитат. В Аскербае было мало живого, и оттого его глаза не имели блеска. Иван жалел, что, когда переедет в новую квартиру, будет приходить к Аскербаю редко и, возможно, снова станет глупее. Этого он допускать не хотел.

Аскербай вернулся в четверг. Иван пришел домой поздно и, проходя по коридору, обрадовался, увидев знакомую полоску желтого света под соседней дверью. Он остановился и, подумав, решил постучать.

– Иван? – спросил голос Аскербая. – Это вы, Иван?

– Я, – признался Иван. Он помолчал и сказал, сразу пожалев о глупости своих слов: – Вернулись?

Аскербай открыл дверь и пригласил Ивана зайти. Иван помялся на пороге – он у Аскербая раньше никогда не был. Комната казалась больше Ивановой, но такая же пустая: кровать, шкаф, два стула. У окна стоял небольшой, заваленный книгами серый пластиковый стол, вроде кухонного. Книги лежали на полу, на шкафу и на одном из стульев. Второй стул был пуст, и Аскербай предложил его Ивану. Сам сел на кровать.

Аскербай молчал, глядя мимо Ивана, давая тому время осмотреться, обжиться среди книг и табачного воздуха. Аскербай пошел к окну, где стал курить в открытую форточку. Иван до этого не видел, как он курит: на кухне Аскербай никогда не курил. Дым вытягивало из комнаты сырым весенним воздухом, который – словно в обмен – приносил в комнату прерывистую тишину ночной жизни московского двора. Аскербай докурил сигарету до фильтра и бросил ее в жестяную банку с водой, стоявшую на подоконнике. Он обернулся к Ивану, но улыбаться не стал.

– Много работаете, – сказал Аскербай. – Нравится?

– Нужно, – ответил Иван. – А то денег платить не будут.

– Значит, нравится, – решил Аскербай.

Они снова замолчали, не глядя друг на друга, будто оба оказались в этой комнате случайно. Иван подумал, что зашел некстати, и собирался уже извиниться и уйти, когда Аскербай сказал:

– Я решил в больницу вернуться. Буду снова там жить.

Он для чего-то вынул из нагрудного кармана рубашки пакетик с толченой травой и стал крутить, перебирая пальцами, будто четки.

Иван ждал, что тот продолжит, но Аскербай молчал.

– Со здоровьем стало хуже? – решился наконец Иван. – Опять заболели?

Аскербай удивленно посмотрел на Ивана, словно не понимая вопроса, и вдруг рассмеялся. Он смеялся всем лицом, а не только губами, как смеялся обычно. Иван осторожно улыбнулся: он не понимал, что смешного в болезни.

– Нет, нет, – заверил его сквозь смех Аскербай, – со здоровьем все как было. Я, Иван, всю жизнь в лечебницах прожил, – наконец, отсмеявшись, сказал Аскербай. – Там и родился, – добавил он, словно это все объясняло. – Дожил вот почти до пятидесяти лет и решил – попробую сам.

Он подумал и добавил:

– У меня же комнаты своей никогда не было.

Я, когда сюда переехал, в первый раз один в комнате спал – а то все в палате, с другими. Поначалу страшно было, всю ночь не мог заснуть, не привык. У меня, кроме книг, вообще никогда ничего своего не было.

Аскербай осмотрелся вокруг и вздохнул:

– Да и сейчас своего не много. Книги разве. Так их и в больнице можно.

– Почему же вы возвращаетесь? – спросил Иван. – Если здесь лучше.

– Лучше? – удивился Аскербай. – Разве я сказал, что здесь лучше? По-другому совсем, это так. А лучше – не знаю. Сначала мне нравилось: иди куда хочешь, ложись спать когда хочешь, ешь, что сам выбрал. Свобода, – засмеялся Аскербай, – полная свобода.

Он положил мешочек обратно в карман и достал сигарету. Аскербай размял ее короткими пальцами, подумал и сунул обратно в пачку.

– Пару месяцев я походил, посмотрел, а потом надоело: знакомых у меня никаких нет, профессии тоже нет – ничего делать не умею. Пытался с людьми говорить, но их жизни мне чужие: семья, работа, друзья. Ничего этого у меня никогда не было. Да и неинтересно мне об этом, а о чем мне интересно – они не хотят слушать.

Аскербай кивнул Ивану:

– Вы – первый человек, с которым у меня разговаривать получилось. Потому что вас то же самое интересует – главное. А те, – он показал куда-то за темное окно, – те только жизнью своей интересуются и ничем больше. Так и живут, уткнувшись в самих себя. И в свои семьи.

– А у вас нет никого? – спросил Иван. – Из родных?

Аскербай покачал головой.

– Моя мать была прокаженной, – сказал Аскербай, – тогда многие болели в Каракалпакии. Ее в лепрозорий забрали уже беременную. Там я и родился, и рос до семи лет, пока меня не перевели в другой лепрозорий, в Россию. Мать к тому времени умерла – проказа съела.

Его пальцы, лишенные предметов, продолжали быстро перебирать воздух – неторопливо, со знанием. Иван слушал, не веря словам: страшно было.

Аскербай посмотрел на него и замахал калечной рукой.

– Нет, нет, вы не думайте, – заверил его Аскербай, – я не заразный. Меня бы тогда из лечебницы не выпустили. Да проказа, по правде, не такая уж и опасная болезнь: у девяноста пяти процентов людей к проказе врожденный иммунитет. Он улыбнулся Ивану:

– Когда сульфетрон за границей закупать начали, вообще всех стали вылечивать. Серные препараты, конечно, организм отравляют, но тогда о побочных явлениях кто думал? Вылечиться бы, и все.

– И что, – решился Иван, – вас совсем вылечили?

Ему было страшно сидеть на Аскербаевом стуле и дышать воздухом его комнаты. Он постарался задержать дыхание, но надолго не хватало: приходилось вдыхать.

– Вылечили, конечно, – удивился Аскербай, – пальцы только на левой руке потерял, а так вылечили. У меня хорошая проказа была, туберкулоидная. С лепроматозной формой, конечно, труднее вылечиться, – объяснил Аскербай, – да и пятна на лице остаются. А при туберкулоидной форме только мутиляция суставов, как сухая гангрена, – он показал Ивану увечную руку, – нервные сигналы не проходят, оттого суставы и стягиваются.

Аскербай посмотрел на Ивана матовыми глазами – два отгоревших угля. Иван старался не отводить взгляд. Он понимал, что Аскербай ждет от него слов, но сказать было нечего. Он хотел уйти.

– Привык я в лепрозориях на всем готовом. А когда под Москву в Сергиев Посад из Астрахани перевели, вообще хорошо стало. Двадцать лет там прожил, – вспоминал Аскербай. – Тихо, лес вокруг, больных мало – проказы-то в России почти не осталось. Одна палата мужская и женская одна – две старушки. Там я и жил до прошлого года, пока не решился попробовать. От страха, должно быть.

– От какого страха? – спросил Иван.

– Как же? – удивился Аскербай. – Что умру, а на свободе так и не поживу. Мне попробовать хотелось: как это – самому. Чтоб ни врачей, ни медсестер, ни забора. А то всю жизнь под охраной прожил, будто преступник, – непонятно за что. Вот и попробовал.

Он пошел к окну курить.

Иван смотрел на отражение его силуэта в темном окне и думал, что Аскербай не смог вырваться из своего прошлого. Он вспомнил, как ему понравилось у себя в городе во время праздников, и испугался: неужели и он вернется назад?

Они молчали, пока Аскербай курил, выдыхая дым в форточку. От этого в комнате не становилось менее накурено, только холоднее.

Аскербай вернулся и, словно прочитав в Ивановых напуганных глазах его мысли, сказал:

– Меня моя жизнь не отпустила – старый уже. Да и лучше мне в лепрозории: все знакомо, заботиться ни о чем не надо. Как при социализме, словно ничто не поменялось. А вам, Иван, назад нельзя: иначе никогда, никогда не вырветесь. Так и будете крутиться в колесе навязанных вам ожиданий о вашем месте в жизни. И страна опять повернется к прошлому – миссия, империя, в кольце врагов. Вы, Иван, первое поколение, которое без этого выросло, а они, – Аскербай показал съеденным проказой пальцем в облупившийся потолок, – они хотят заставить нас думать, что наши выборы ничего не значат, что всем правят даже не они сами, а незримые, безличностные силы. А они вроде как на службе у этих сил, будь то историческая необходимость диктатуры рабочего класса или национальная миссия псевдосуверенности. Потому Пелевин у них любимый писатель, – неожиданно закончил Аскербай. – Вот почему его власть любит.

Иван читал Пелевина в институте, и ему нравилось. Было весело и немного страшно, словно написанное может прорваться в жизнь, но понятно, что так, зазря пугают: ничего страшного там на самом деле нет. И всем, кого Иван знал, тоже нравилось.

– При чем тут Пелевин? – не понял Иван. – Про Чапаева смешно очень.

– Как же, – Аскербай улыбнулся, – он, знаете ли, предлагает альтернативную историю вместо альтернативы. У него люди ни в чем не виноваты и, стало быть, ни за что не ответственны. И власть не виновата, поскольку она ничем не управляет, а все это или халдейские жрецы, или оборотни, или вампиры. То есть нечто потустороннее, неподконтрольное, что никак нельзя, не надо даже и пытаться побороть. Потому он для власти самый главный писатель: он людям объясняет, что вины их ни за что нет, поменять все равно ничего нельзя, а нужно просто откинуться назад, устроиться поудобнее и обозревать. Он, Пелевин, отменил и Шопенгауэра, и Хайдеггера, и Сартра: человек не может формировать мир своей волей, не может бросить вызов миру своим сознанием, потому что всем управляют силы несравненно, несравнимо более могущественные, чем он сам или то, что он может осознать. Изменить ничего нельзя – можно только присоединиться, если повезет, и стать одним из хозяев жизни. Достоинств никаких для того не нужно – просто удача, везение. Оттого везение и стало главной верой страны, ее новой религией: шанс, только шанс. Потому как все остальное – талант, трудолюбие, знания – не работает и никому не нужно.

Аскербай встал с кровати и прошелся по комнате. Иван молчал, думая о его словах. Из открытой форточки тянуло сырым и холодным.

– Пелевин дальше Заратустры пошел, – сказал Аскербай. – Заратустра придумал конец мифу битвы: однажды добро победит зло и наступит новый мир. А по Пелевину, битва уже состоялась, и мы живем в мире после битвы, только сами того не знаем. Потому что не важно, кто победил.

– Почему не важно? – спросил Иван.

– Потому. – Аскербай потянулся, словно устал. – Кто б ни победил, все одно будет.

8

С той поры Иван начал бояться. Он думал о словах Аскербая, пытаясь найти в них изъян, ошибку, чтобы успокоиться и перестать пугаться. Иван не хотел назад, в тихий заснувший город, где ему было хорошо и оттого еще страшнее. Он понимал: нужно сделать что-то, что повернет жизнь безвозвратно и закроет дорогу в прошлое. Вот тогда Иван Петров и решил убить мать.

Майские праздники кончились, и погода окончательно повернула на тепло. Воздух прогрелся, и полили короткие дожди с ласковой шумной водой, словно вернулось детство; в детстве ведь никто не боится дождя. Девушки теперь казались более длинноногими из-за надетых по весне мини-юбок, и над Москвой часто гремел гром, как напоминание о чем-то, что все давно забыли. Было хорошо в майском городе.

Иван нашел чистую недорогую однокомнатную квартиру в дальних сокольнических дворах и собирался переехать туда с первого июня; пока там жил хозяин, который решил поселиться на даче постоянно. Они договорились о деньгах, Иван оставил задаток и копию паспорта. Он чувствовал, что начиналась новая жизнь, где все будет, как он захочет. Иван боялся потерять это будущее.

Аскербай вернулся в лепрозорий сразу после майских, и его комната стояла пустая. Вечерами, возвращаясь с работы, Иван останавливался у незапертой двери, под которой раньше всегда лежала полоска желтого света, и стоял, не решаясь открыть. Он пытался представить Аскербая в его старом мире, в привычной больничной палате с другими калечными людьми, и Ивана брала такая тоска, что он быстрее уходил к себе и пересчитывал доллары, запрятанные в матрас. Долларов оставалось много, и они возвращали Ивану спокойствие и уверенность в новой жизни.

Победить прошлое было можно, только уничтожив его. Он понимал, что нельзя разрушить город – тот стоял семь веков, прозрачный от неподвижности, околдованный вечно текущей рекой и утренним белым туманом. Иван боялся, что река и туман найдут его здесь, в новой, созданной им реальности, и он снова проснется у себя на диване в большой комнате с включенным телевизором, а за окном – белая мгла. Он решил больше не читать Пелевина.

Был нужен, необходим шаг в свободу. Было нужно совершить что-то, что отменит прошлую жизнь, сделает ее неслучившейся. Он думал, тревожась по ночам, и наконец понял, что главным в его прошлом была мать: она родила его в этом тумане и никогда не учила мыслям, а только повседневной жизни. Сама она оставалась довольной и тихо, смирно плыла вместе с серой рекой, оставаясь на месте. И хотела, чтобы и он также. А с ним и Россия.

Выходило, что если не будет матери, то прервется связь между ним и прошлым и туман никогда его не найдет. Мать не сделала ему ничего плохого, и он всегда думал, что любит ее, потому что кто же не любит свою мать? Но чем больше Иван размышлял, тем больше понимал, что, пока она живет в том городе, в его прошлом, это прошлое будет держать его, как пуповина держит ребенка. Пришло время перерезать пуповину и зажить по-новому. Потому Иван собрался убить мать в ближайшие выходные.

Он приехал домой затемно и шел от автобусной станции по пустым улицам, слушая добрый лай собак. В некоторых дворах еще топили, хотя больше по привычке – уже стояло тепло. От реки веяло чем-то знакомым: то ли свежей травой, то ли завтрашним ненастьем. Иван хорошо знал этот запах.

Мать не удивилась его неожиданному приезду, только спросила, надолго ли, и начала собирать на стол. Иван отдал ей привезенный подарок – теплую темно-зеленую кофту, и мать тихо радовалась и жалела, что уже поздно показать соседке. Она надела кофту и сидела в ней у черного ночного окна, пока Иван ел.

Говорить было не о чем: мать, как обычно, ничего не спрашивала, а сам Иван не знал, о чем разговаривать. Они посидели, думая о своем, и скоро легли спать.

Утром Иван проснулся рано и долго лежал, позабыв, почему он здесь и зачем приехал. За окном плыла белая водянистая бесшумная марля, накинутая на мир, как сачок. Иван оделся и пошел в сарай поколоть дрова: он хотел осадить топор и приноровить руку.

Еще по дороге, в автобусе, Иван решил, что зарубит мать топором: так и быстрее и надежнее будет.

Она, заслышав, что он встал, начала возиться на кухне.

Иван вернулся в избу с дровами и засунул топор под сложенный диван. Он сел есть картошку, томленную в печи, изредка поглядывая на мать: она все еще была в новой кофте, словно не снимала ее с вечера.

После завтрака мать понесла посуду на кухню, и Иван посидел один, не думая ни о чем. Затем он вынул топор и полез в подпол. Здесь было темно и сыро, и банки с огурцами на полках тихо звенели, если их задеть. Иван постоял, вдыхая знакомый с детства воздух: он раньше часто лазил сюда прятаться, хотя сам не знал, от кого.

Мать вернулась в комнату, собирая что-то мелкое со стола, и Иван позвал ее вниз.

– Да что нужно-то, Ваня? – спросила мать. – Там двоим и не повернуться.

– Найти не могу, – сказал Иван; он не придумал, что потерял, и решил не объяснять. – Сойди сюда, я без тебя ничего найти не могу.

Было слышно, как мать поставила, что было в руках, обратно на стол и пошла к открытому люку. Иван чуть отодвинулся от лестницы, чтобы ей было удобно спускаться, и стал ждать с поднятым топором: он в избе не хотел пачкать.

В подполе было темно, и оттуда Иван не видел, что воздух над рекой уже наполнился светом. Туман постепенно таял, и над серым, маленьким, срединным российским городом, над обступившими его лугами и жидким лесом всходило новое бледное солнце Ивановой свободы.

Nepenthes Alevtina

Лодку совсем не качало, и она легко скользила сквозь мелкие валики волн. Сколько было видно – море лежало недвижное, плоское, отблескивая колкими солнечными искрами, что заставляли глаза щуриться даже в темных очках.

Полторанин страдал от жары и думал только о том, как снять тяжелый оранжевый спасательный жилет, который его и остальных пассажиров заставили надеть перед экскурсией на остров.

В шлюпке умещалось двадцать шесть человек, и девять таких шлюпок сейчас спешили, уверенно тарахтя спрятанными под кормой моторами, к белому кружеву прибоя у золотистого песчаного пляжа, над которым темной густотой зеленели пальмы и другая тропическая зелень – словно вырезали картинку из туристического путеводителя. Если б не паривший спину жилет, Полторанин бы был счастлив: ему для счастья требовалось немного.

Он снова пожалел, что жена и дочь отказались поехать на экскурсию. Когда собирались в круиз, Полторанин читал присланную турагентством брошюру вслух, и никто не возражал против экскурсий. Он вспомнил, как в субботу утром – за день до отъезда – они сидели на большой светлой кухне у себя дома на замерзших Чистых прудах и Полторанин – кофе не допит, круассан не доеден – разглядывал блестящие фотографии лайнера, на котором предстояло путешествовать.

– Подумайте, девочки, – восторгался Полторанин, пытаясь заразить своим энтузиазмом жену и дочь, – лайнер Vista Magica принадлежит компании Vista Cruises, которая, в свою очередь, относится к классу круизных компаний “Премиум”. Премиум, – повторял Полторанин, оглядывая семью, – нам бы кто в детстве предложил на лайнере покататься, – поворачивался он к жене за поддержкой. – А?

Жена согласно кивала, мучительно втягивая в себя зеленый сок сельдерея с яблоком, который, собственно, и был ее завтраком. Она легко соглашалась с неважными для себя вещами.

Полторанин, давно – еще в начале женитьбы – решивший воспринимать равнодушие как синоним уживчивости и хорошего характера, продолжал изучать брошюру, находя новые поводы для восторга:

– Корабль водоизмещением сто пять тысяч тонн, имеет шестнадцать палуб, четырнадцать лифтов и тысячу триста шестьдесят кают для трех тысяч шестисот пассажиров, – объявлял Полторанин, гордо глядя на дочь, словно он построил все это сам. – Шестнадцать палуб! Я даже представить такое не могу.

Дочь оставалась безучастной: она привыкла к эмоциональности отца и – с недавнего времени – считала ее постыдно смешной. Ей исполнилось тринадцать, и, словно перейдя невидимую другим границу, она впала в состояние мечтательного транса, будто новые гормоны, наводнившие ее растущее тело, окутали девочку пеленой отдельности и унесли в заколдованное царство подросткового созревания, куда взрослым доступ закрыт: туда можно только послать SMS. Она полуспала, полугрезила, бессознательно готовя себя к женской жизни, которая часто так и проходит – в мечтах.

Полторанина раздражала ее нынешняя неактивность и приобретенный иммунитет к его восторженности: он был лучший концертный администратор в России и привык держать, выстраивать своей волей коллективы музыкантов, а часто и превращать их в коллективы из разрозненных, ценящих только себя звезд. В его глазах нынешнее поведение дочери было предательством, и постоянно, ежедневно играющийся концерт – жизнь семьи – оказывался под угрозой срыва. Он, собственно, и решил поехать в круиз, чтобы объединить всех в контролируемом пространстве – откуда некуда деться и оттого нужно быть вместе. Полторанин ценил только сыгранные коллективы.

– Слушайте, слушайте. – Он находил все новые интересные вещи о будущем путешествии. – “К вашим услугам четыре ресторана и пять баров, работающих по системе “все включено”. На борту три бассейна, пять джакузи, а также солярий, SPA-центр, салон красоты и теннисный корт на открытой палубе”. – Полторанин остановился отпить холодный кофе и оглядел семью. – Теннисный корт, – повторил Полторанин. – Теннисный корт. Каково?

Жена разделила его восторг кивком и спросила, есть ли на корабле что-нибудь для детей. Она хотела помочь мужу заинтересовать дочь, хотя сама не очень переживала из-за ее новой отчужденности; ей было знакомо это чувство, что, раз придя, осталось с нею на всю жизнь.

– А как же, – обрадовался участию семьи Полторанин. – Казино, нет, не то, танцевальный зал, ночной клуб, дискотека, а, вот. – Он наконец нашел, что искал: – Детский бассейн, детская площадка, детский мини-клуб и видеоигры.

Они отплыли из Сингапура и уже были в море семь дней, но ничего из перечисленного так и не заинтересовало дочь: целыми днями она лежала около бассейна, глядя на маленький экран айпода. Полторанин нашел на корабле специально оборудованную стену для тренировки альпинистов, но никто из семьи его не поддержал, и он лазал по ней сам, срываясь и обдирая обожженные солнцем колени и локти. Было противно липко от тяжелого металлического шлема, жесткие страховочные ремни резали пах. Жена стояла в тени внизу, изредка советуя ему быть осторожным, хотя беспокоилась мало: она думала о проходящей молодости и блекнущей красоте, но, однажды смирившись со всем в жизни, не очень о них жалела. Полторанин ее любил и зарабатывал много денег. Жить он особенно не мешал, часто уезжая с концертами в Европу и Японию, и вместе им было хорошо и покойно. Она его тоже любила и радовалась своему давнему решению выйти за него замуж. Всякий раз, встретив нового мужчину, она – по женской привычке – прикидывала, было ли бы ей с ним лучше, чем с мужем, и каждый раз уверялась в правильности своего выбора. Это наполняло ее тихим счастьем – как теплая ванна, только внутри.

Вчера вечером в каюте Полторанин попытался поссориться, уговаривая своих поехать на остров. Жена отказывалась, ссылаясь на жару. Она уже записалась в SPA-центр и собиралась провести там все утро. Дочь ничего не говорила и сидела на узкой койке, защищенная от внешнего мира маленькими черными наушниками. Под конец она сказала, что никуда не поедет, потому что все острова выглядят одинаково и оттого ей скучны. Полторанин взорвался, вскочил и, назвав ее избалованной нахалкой, ушел из каюты, прихватив брошюру. Он нашел освещенное место в галерее магазинов и принялся читать самому себе о путешествии, которое совершал.

“Круиз! – читал Полторанин. – Какое интригующее сочетание звуков! Какой интересный и манящий мир ярких эмоций, повышенного комфорта, приятных неожиданностей, завораживающих впечатлений и новизны. Какое счастье пропитаться этим духом романтики, очутиться в атмосфере праздника, дружелюбия, изысков, как дизайнерских, так и кулинарных, как музыкальных, так и азартно-игровых. Мечта многих оказаться среди таких счастливчиков! И наступает время, когда все это становится доступным”.

“Вот, – думал он, – время наступило, но, кроме меня, оно никому не в радость. Отчего так?” Ему хотелось, чтобы его больше ценили. “Ладно, – решил Полторанин, – поеду на остров сам. Нужно не забыть фотоаппарат, а то всегда забываю”. Он еще немного порасстраивался, затем послушал плохих музыкантов, играющих на верхней палубе, и, успокоившись, пошел в каюту. Полторанин любил скверное исполнение: оно доказывало редкость таланта.

Они высадились на маленькой пристани в идеально полукруглой лагуне, где им еще раз повторили программу экскурсии: пешая прогулка по острову, посещение местной станции экологического наблюдения, пляж и отплытие к часу дня, чтобы успеть на обед. Жителей на острове не было, за исключением работающих здесь натуралистов, и потому не существовало ресторанов и кафе. Остров – маленькая идиллия, сохранившаяся посреди океана, оттого что была никому не нужна, – позиционировался как экологический рай. Жить здесь никто не хотел.

– Белоснежные пляжи, бирюзовые воды и кокосовые пальмы – все это Нья-Тирнгуанг, – заученно повторяла текст туристической брошюры профессионально загорелая женщина-гид. – Это как комната с множеством зеркал, где каждый предмет можно рассматривать с бесчисленного количества сторон и где часто непонятно, что перед тобой – реальность или фантом. – Она подняла тросточку с флажком и объявила: – Разбиваемся на группы по языкам, с каждой группой идет сопровождающий. Мы поднимемся на гору, где располагается экостанция, а потом спустимся на другую сторону острова, куда, после купания, подойдут шлюпки.

В русской группе оказалось человек тридцать, и они двинулись вглубь леса по заранее проложенным кем-то дорожкам. Полторанин пожалел, что, как обычно, забыл фотоаппарат: вокруг росли странные деревья, похожие на живые бочонки с ветками, и яркие птицы кружили рядом, не пугаясь людей. На спину впереди идущего толстого мужчины села разноцветная бабочка и, подумав, решила там остаться.

В лесу было тенисто, просторно и хорошо.

Путь до станции занял около получаса и, несмотря на пологий подъем в гору, оказался совсем не тяжелым.

Сама станция удивила Полторанина обширностью: шесть широких белых куполов, построенных из легкого, серебрящегося на солнце пластика. С одной стороны станции открывался вид на лагуну внизу, а с другой, у края джунглей, лежали огороженные высокими металлическими сетками участки земли, на которых росли деревья и кусты. Они ничем не отличались от окружающего леса, и было неясно, зачем их отгораживать. Полторанин заметил у каждого дерева табличку с названием. В одном загоне ничего не росло: там копошились куры и пушистые черные цыплята. Рядом, отделенные сеткой, бродили веселые ослики; у них были синие глаза.

Вокруг станции сновали неевропейские люди: они выглядели как малайцы, которых Полторанин видел в Сингапуре и на Филиппинах, но с темно-красной кожей. Краснокожие явно работали на станции: они были одеты в одинаковые оливковые шорты и рубашки сафари. Один, чуть выше других, с висящим на поясе мачете, подошел к русскоязычной группе и, улыбнувшись, знаком предложил следовать за ним. Они направились к дальнему куполу, который, казалось, сейчас улетит.

На пороге купола стояла женщина, одетая в форму экостанции, с полевой сумкой через плечо. Она подождала, пока люди подошли ближе и остановились, стараясь распределиться по горизонтали, чтобы всем было видно и слышно.

Женщина подняла руку и сказала по-русски: – Добро пожаловать на нашу станцию экологического наблюдения за флорой и фауной Нья-Тирнгуанг, уникальную природную лабораторию. Вы увидите и узнаете много интересного.

“Не может быть, – думал Полторанин. – Это не она. Просто похожа”. Он отказывался верить: откуда? Почему здесь? Как сюда попала?

Он узнал ее сразу, еще при подходе, хотя в этом трудно было признаться.

– Я – Алевтина Алексеевна, главный биолог экостанции, ваша землячка, – представилась женщина. – Мы начнем осмотр с наших удивительных растений – непентесов.

Алевтина Алексеевна повернулась к стоявшему слева от нее краснокожему с мачете и кивнула ему.

– Пойдем непентесы покажем, Бутонго, – предложила она.

Все двинулись к самому дальнему огороженному участку, и Полторанин, еще не веря себе, заспешил, стараясь держаться как можно ближе к Алевтине Алексеевне.

Та обернулась и, не глядя ни на кого в отдельности, сказала:

– Готовьтесь к сюрпризам. По правилам экостанции не разрешается фотографировать или вести видеосъемку. А то Бутонго рассердится, – пообещала Алевтина Алексеевна, – он у нас серьезный. Да, Бутонго?

Бутонго кивнул, словно понимал по-русски, и негромко рассмеялся. Туристы тоже рассмеялись, хотя ничего смешного в серьезности Бутонго Полторанин не находил.

Он подождал, пока остальные пройдут мимо загона с осликами, и оказался рядом с Алевтиной Алексеевной.

Она посмотрела на него и приветливо улыбнулась.

– Полторанин, – сказала она, – неужто ты? А я гляжу и думаю: неужели это наш Полторанин? Ну, совсем, совсем со школы не изменился.

– Алевтина Алексеевна, – Полторанин наконец поверил, что это она, – Алевтина Алексеевна. Как же это вы здесь?

– А, Полторанин, долгая история, – ответила Алевтина Алексеевна. – После перестройки в школе зарплаты платить перестали, и я другую работу искать начала. А тут знакомые посоветовали: есть место, но не в России, за границу нужно ехать, требуется зоолог на станцию наблюдения. А мне что? Я ж одна, дочь взрослая, муж тогда только умер, ну и поехала. Уже семнадцать лет здесь. Дом родной.

Удивительно, думал Полторанин, она совсем не постарела. Казалось, они теперь одного возраста – чуть за сорок, словно не прошло почти тридцать лет с тех пор, как она преподавала Полторанину биологию в школе. Он хорошо ее помнил: в квадратных очках, с зачесанными назад в высокий пучок пепельными волосами, несмешно шутящая и, в общем, невредная. Девочки в классе сплетничали, что она спит с физкультурником Самедом Алиевичем. Они говорили это про всех учительниц и даже про повариху Валентину – оттого что сами хотели с ним спать. Полторанин это понял потом, когда вырос.

– Выглядите замечательно, Алевтина Алексеевна, – похвалил Полторанин, продолжая поражаться неожиданности судьбы, – тропики для вас хорошо. А вы, я гляжу, совсем не удивлены, что меня встретили?

Ему было обидно, что Алевтина не удивилась, не всплеснула руками и вообще отнеслась к его появлению спокойно. Полторанин любил драму, и экзотичность окружающей их природы приветствовала всплески эмоций: темный тропический лес, пальмы вперемежку с похожими на сосны изогнутыми деревьями, череда бабочек и жуков в плотном подогретом красным солнцем воздухе и непрерывный переливчатый свист маленьких юрких птиц – вся эта яркость располагала к громкому разговору, восклицаниям и размахиванию руками. Единственное, что выбивалось из общей картины, были купола: они выглядели слишком современно, индустриально и совсем не подходили этому острову. Полторанин решил их не замечать.

– А что удивляться? – спросила Алевтина Алексеевна. – Приехал – и хорошо: к нам многие приезжают. Кроме того, у нас здесь такие природные чудеса, что с ними ничто не сравнится. Одни ослики чего стоят. Скучно, Полторанин, о прошлом говорить: пойдем лучше на непентесы посмотрим.

Она пошла к загону, кивком пригласив Полторанина следовать за собой. Продолжая обижаться, что его появление не вызвало интереса, он протолкался сквозь обступивших проволоку ограждения туристов и встал рядом с Алевтиной Алексеевной. Отсюда было хорошо видно.

Внутри огороженного пространства росли высокие деревья с толстыми, гладкими, словно резиновыми стволами, обвитыми мохнатыми лианами, ползущими вверх, к редким кронам, сквозь которые светило круглое солнце. Гору хорошо продувало морским ветром, и оттого было нежарко.

Бутонго открыл калитку в загон, жестом предложив туристам войти. Он и Алевтина Алексеевна подошли к одному из деревьев, и Бутонго, подняв с земли невысокую лестницу, прислонил ее к стволу. “Такие лестницы используют при сборе фруктов”, – подумал Полторанин. Он понял, что непентесы – это экзотические фрукты, которыми их сейчас будут угощать. Полторанин решил отказаться: он боялся дизентерии.

Бутонго указал на стоящий около дерева квадратный пластиковый полупрозрачный ящик с открытым верхом. В ящике сновали небольшие приятные крысы с круглыми ушами, шесть штук. Они вставали на задние лапки, пытаясь выбраться, и соскальзывали вниз по гладким стенкам. Крысы были серо-бурого цвета и не вызывали отвращения: они походили на Чебурашку с хвостом.

– Это тропические фруктовые грызуны, – пояснила Алевтина Алексеевна. – Они живут на деревьях и питаются плодами. А это, – она указала на обвивавшие стволы деревьев лианы, – это наши гигантские непентесы.

Только теперь Полторанин заметил, что невысоко над землей – полтора человеческих роста, не больше, – от лиан отходили длинные толстые усики, на концах которых горлышком вверх висели кувшины, образованные пластинами кожистого листа. Они походили на причудливые восточные амфоры и были ярко окрашены: красные, матово-белые, расцвеченные пятнистым рисунком или светло-зеленые с пурпуровыми пятнышками. Их стенки были гладкими и казались влажными на ощупь.

– Обратите внимание, – продолжала Алевтина Алексеевна, – листья непентесов сложены в сосуды. Верхние края, загнутые внутрь, покрыты лиловыми бороздками, между которыми течет сладкий душистый нектар, выделяемый железами внутри сосуда. Обычно кувшинные листья непентеса достигают тридцати сантиметров, но наши непентесы выращивают листья до семидесяти сантиметров в длину. Такие гигантские непентесы растут только на Нья-Тирнгуанг и являются подвидом семейства.

Сквозь кожистые, полупрозрачные от солнечного цвета стенки кувшинов было видно, что треть лиственного сосуда занимает неподвижная жидкость. “Дождевая вода”, – решил Полторанин.

– Я горжусь, – сказала Алевтина Алексеевна, – что первая из ученых классифицировала эти непентесы. Поэтому они называются Nepenthes Alevtina. – Она развела руками, извиняясь за свою славу. – Особенность данного вида растений в том, что только нижняя, ближайшая к стеблю, часть черешка выполняет функцию фотосинтеза. Но она очень мала и плохо поглощает солнечный свет, особенно в джунглях. Поэтому непентесы выработали оригинальный механизм питания.

Алевтина Алексеевна кивнула Бутонго. Тот опустил руку в пластиковый ящик и ловко схватил одну из мягких пушистых крыс за спинку. Он полез по лестнице, держась за перекладины левой рукой и далеко отставляя правую с зажатым в ладони грызуном. Полторанин заметил, что Бутонго чуть поглаживал крысу большим пальцем по мордочке. Он достиг уровня висящих кувшинов и остановился; его красная кожа почти сливалась с гладкой корой дерева, и сам он казался большим длинным плодом. Вокруг Бутонго кружились бабочки и плоские игольчатые стрекозы: они разделяли уверенность Полторанина, что Бутонго наполнен сладким нектаром, и хотели его опылять.

Солнце над головой на секунду пропало, будто кто-то в небе моргнул. Полторанин посмотрел вокруг, но, казалось, кроме него, никто этого не заметил.

Бутонго высоко поднял руку с крысой, показывая ее туристам, а затем осторожно посадил зверька на мясистое горлышко лиственного сосуда. Крыса недолго посидела, словно решая, что делать дальше. Затем принюхалась и опустила мордочку внутрь кувшина, почуяв нектар. Лист качался под ее тяжестью, но жидкость внутри оставалась недвижной. Туристы подошли ближе, густо обступив дерево. Полторанин стоял рядом с Алевтиной Алексеевной, и ему казалось, что она выглядит еще моложе, чем полчаса назад.

Крыса, распластавшись мордочкой вниз внутри кувшина, не удержалась на гладкой стенке листа и соскользнула в жидкость. Сквозь пронизанную солнечным светом бордовую кожистую поверхность было видно, как она барахтается, стараясь выбраться. Кувшин колыхался в такт ее движениям, словно пытаясь помочь. Она опиралась задними лапками о дно кувшина, бесполезно скребя передними по внутренней стороне листа. Иногда она затихала, но вскоре начинала копошиться вновь. Сквозь стенки кувшина виднелись только темные контуры мечущегося зверька, как в театре теней, и оттого было не страшно.

– Жидкость, – пояснила Алевтина Алексеевна, – это переваривающая энзима, как наш желудочный сок. Скоро она начнет медленно растворять грызуна, позволяя непентесу высасывать из него нитрогены и фосфор, необходимые для питания растения. Этот процесс продолжается около недели, и первые несколько дней добыча остается живой, пока энзима не растворит ее внутренние органы. Удивительно, что Nepenthes Alevtina способен переваривать даже костяк скелета небольших животных.

Словно поняв, что ее ждет, крыса начала бурно барахтаться, раскачивая лиственный кувшин. Скоро устав, она замерла, лишь изредка скребя бордовый, как густая кровь, лист передними лапками. Было странно, что она не пищит.

– Теперь мы посмотрим на замечательных гусениц, живущих только на нашем острове. – Алевтина Алексеевна пригласила всех следовать за ней.

Туристы двинулись, и Полторанин оглянулся на контур крысы, темнеющий внутри кувшина: он надеялся, что Бутонго ее вытащит.

Тот, однако, уже спустился и положил лестницу на землю. Он улыбнулся отставшему от других Полторанину и, указав на плотоядный кувшин со зверьком внутри, открыл и закрыл рот несколько раз, хватая тонкими фиолетовыми губами терпкий сладковатый воздух джунглей. Полторанин догадался, что он показывал, как непентес будет есть крысу.

Гусеницы жили на покрытых колючками кустах, вокруг которых группа столпилась, пытаясь рассмотреть мохнатые оранжевые длинные тела. Алевтина Алексеевна объясняла что-то научное про их уникальность, но ее мало кто слушал. Почувствовав потерю интереса, она замолчала и предложила пройти внутрь станции вместе с Бутонго, где уже ждали другие группы.

Алевтина Алексеевна задержалась, подождав Полторанина, и, когда он с ней поравнялся, сказала:

– Пойдем, Вадим, я тебе нашу лабораторию покажу. Похвастаюсь.

Лаборатория находилась в последнем куполе, стоящем обособленно от остальных. Внутри было так же светло, как и снаружи, только намного прохладнее. Алевтина Алексеевна пояснила, что материал купола является солнечной батареей, позволяющей накапливать достаточно энергии, чтобы обслуживать помещение. В матовом воздухе под куполом висел равномерный, непрестанный гул кондиционера.

Пространство лаборатории было разбито на отсеки с легкими пластиковыми прозрачными стенками. Внутри отсеков стояли длинные столы с микроскопами, лабораторными весами, пробирками и прочим оборудованием. Некоторые отсеки были пусты, но в большинстве работали люди в светло-синих халатах. Они сосредоточенно глядели в микроскопы на тайны природы.

Алевтина Алексеевна провела Полторанина в один из пустых прозрачных отсеков и принялась хвастаться современным оснащением лаборатории.

– Помнишь нашу школьную? – спрашивала она, поглаживая белый эмалевый автоклав. – Ничего не было: десять пробирок, два штатива и газовая горелка. А казалось – нормально.

Полторанин согласно кивал: ему было все равно. Он думал о маленькой пушистой крысе внутри лиственного кувшина и как непентес будет ее переваривать в течение недели. Он решил, что, может, и хорошо, что дочь не поехала на экскурсию.

– Кстати, Вадим, – засмеялась Алевтина Алексеевна, – ты ведь мне остался должен одну лабораторную, по строению клетки. Помнишь?

Полторанин не помнил. Он улыбнулся и сказал:

– А как же. Точно, точно. Обязательно сдам перед экзаменами.

Ему казалось это смешным, и они оба рассмеялись.

Алевтина Алексеевна погрозила ему пальцем:

– Я тебя, Полторанин, в полугодии не аттестую, если ты мне работу не сдашь. На второй год оставлю.

Они снова засмеялись.

Было хорошо в тихой светлой лаборатории, под серебристым куполом. Мерный рокот кондиционера вселял уверенность в победе человеческого гения над палящим снаружи солнцем.

Полторанину нравилось на станции.

– Вадим, – попросила Алевтина Алексеевна, – давай ты сейчас лабораторную сделаешь. Препараты у нас все под рукой, на пляж все равно рано. Уважь старуху.

Она была совсем не похожа на старуху: загорелая, с распущенными волосами, в коротких шортах, она выглядела моложе, чем много лет назад, в школе. Казалось, ей не больше тридцати пяти. “Очки, – понял Полторанин, – она теперь без очков. Линзы, наверное”.

Он виновато покачал головой:

– Я бы с удовольствием, Алевтина Алексеевна, но ведь не помню ничего. Если б со мной дочка была, она сделала бы. А я и не помню ничего.

– Да что тут помнить? – всплеснула руками Алевтина Алексеевна. – Лабораторная-то простенькая: сравнить хламидомонаду и спирогиру. Дел на десять минут.

Алевтина Алексеевна улыбалась Полторанину, показывая белую полоску зубов. У нее было виноватое, просящее выражение лица. Полторанину стало ее жалко.

– Я бы с удовольствием, – повторил Полторанин. – Времени же нет. Да и не помню я ничего.

– А куда спешить-то? – спросила Алевтина Алексеевна. – Даже если твои на пляж уйдут, что там делать? На солнце сгорать? Самая жара сейчас будет. – Она помолчала и задумчиво добавила, словно говорила сама с собой: – Я ведь, Вадим, скучаю по преподавательской работе. По ночам школа снится. Ты уедешь, а я твою лабораторную на стенку повешу, смотреть на нее буду. Для меня это – возвращение в молодость. Понимаешь?

Полторанин вздохнул. Лежать на пляже под палящим полуденным солнцем ему и самому не хотелось; в лаборатории было прохладно и уютно. Он представил свой рассказ дочке, как неожиданно побывал школьником, и подумал, что это может их снова объединить.

– Хорошо, – сказал Полторанин. – А что делать-то? Я ж не помню ничего.

Алевтина Алексеевна засуетилась и начала вынимать из холодильника заполненные чем-то мутным пробирки и в определенном порядке располагать их рядом с черным хромированным микроскопом. Она достала из полевой сумки большую тетрадку и положила на стол.

– Садись, пиши, – говорила она звонким счастливым голосом. – Дел-то на десять минут. Работа-то простенькая, совсем ничего. Главное – понять задание и продумать методику выполнения.

Полторанин сел и приготовился записывать под диктовку.

– Подожди, – попросила Алевтина Алексеевна, – халат-то забыли. Нужно халат.

Она достала из белого шкафа в углу сложенный в аккуратный светло-синий прямоугольник халат; тот оказался из скользкого прохладного материала и понравился Полторанину: он придавал уверенность. Полторанин пожалел, что в лаборатории нет зеркала и он не может себя видеть: он надеялся, что выглядит как настоящий ученый-экспериментатор. Полторанин посмотрел на одетых в такие же халаты людей, работающих в других отсеках, и остался доволен.

– Теперь пиши, – начала диктовать Алевтина Алексеевна, – сперва заголовок, посередине:

ЛАБОРАТОРНАЯ РАБОТА

– Отступи, – сказала она, – и с новой строки:

Тема: Строение клетки водорослей.

Она заглянула в тетрадку и покачала головой:

– На поля не залезай. Пиши ниже:

Цели:

познакомиться со строением клетки водорослей;

научиться распознавать виды водорослей с помощью микроскопа;

в выводе выяснить различия в строении изученных видов.

Полторанин закончил писать и посмотрел на Алевтину Алексеевну: она достала из полевой сумки заколку и собрала волосы в пучок, но старее от этого не стала. Наоборот, контраст аккуратной прически с тропической одеждой придавал ей элегантность, словно она – американская актриса, играющая роль белой путешественницы в фильме про Африку, и что бы с ней ни случилось, прическа останется в порядке.

Он ждал, что писать дальше.

Алевтина Алексеевна улыбнулась:

– Не помнишь? Теперь ты должен записать, чем будешь работать. Мы же проходили порядок записи лабораторных в седьмом классе. Что перед тобой на столе, Полторанин?

– Микроскоп, – неуверенно сказал Полторанин. – Пробирки всякие. Еще тут… что-то.

– Вадим, Вадим, – покачала головой Алевтина Алексеевна, – сколько раз я говорила тебе и дружку твоему, Петрыкину: вместо баловства – нужно порядок записи лабораторных учить. Правильное оформление работы так же важно, как ее правильное выполнение. Давай записывай.

Она снова принялась диктовать, дотрагиваясь длинным тонким указательным пальцем до называемого предмета. Полторанин спешил записывать, стараясь не залезать на поля. Было трудно не смотреть на ее палец.

– Оборудование и материалы, – диктовала Алевтина Алексеевна. Она заглянула в тетрадку и вздохнула: – Двоеточие поставь, сейчас перечислять будем: микроскоп, пробирка с хламидомонадой, предметное и покровное стекла, пипетка, фильтровальная бумага, постоянный микропрепарат “Спирогира”. Записал?

Полторанин утвердительно кивнул. Ему неожиданно захотелось есть. Он вспомнил про обед на корабле и взглянул на часы: они показывали девять тридцать семь. Это было неправильно, ведь ровно в девять экскурсанты отплыли от корабля. Он посмотрел более внимательно: секундная стрелка не двигалась. “Странно, – удивился Полторанин, – перед отъездом батарейку менял. Может, вода попала?” Он решил проверить часы в первом же порту.

– Почему глядим на часы, Полторанин? – строго спросила Алевтина Алексеевна. – Звонка еще не было. Рано отдыхать.

Полторанин слабо улыбнулся; ему наскучила эта игра. Он решил побыстрее отделаться и пойти на пляж. Даже халат больше не нравился.

– Все? – спросил Полторанин. – Можно сдавать?

– Что сдавать? – удивилась Алевтина Алексеевна. – Ты же к лабораторной не приступил. Что ты должен сделать для выполнения поставленных целей?

Полторанин не знал. Он пожал плечами и снова посмотрел на бесполезные часы, показывая, что у него не так много времени. Чувство голода прошло, словно постучали в дверь и, не застав никого дома, ушли. Внутри Полторанина стояла гулкая тишина, будто ровная пустота лаборатории просочилась в него и заполнила тело. Будто энзима в гигантском непентесе, названном в честь его учительницы. Полторанин снова пожал плечами.

– Не стыдно, Вадим? – спросила Алевтина Алексеевна. – А ход работы кто за тебя будет записывать? Я и так тебе все оформление лабораторной сделала.

Полторанин удивился серьезности ее тона, будто она забыла, что это игра.

– Расскажи, что делать будешь, – потребовала Алевтина Алексеевна. – С чего начнешь.

– Ну, – неуверенно сказал Полторанин, – в микроскоп посмотрю.

Он замолчал, не зная, что добавить. Он ничего не помнил из школьной программы – не только по биологии, но и по другим предметам. Ничего из выученного в школе не пригодилось ему в жизни. “Зачем мы все это учили? – подумал Полторанин. – Детей теперь мучим, от них требуем”. Он посмотрел на Алевтину Алексеевну и удивился перемене: она казалась значительно выше, чем была несколько минут назад. “Это потому что я сижу, а она стоит”, – догадался Полторанин. Ему захотелось встать, чтобы сравняться с ней ростом.

– В последний раз, Вадим, – пригрозила Алевтина Алексеевна. – Последний раз тебе помогу, а дальше сам. Пиши ход работы:

1. Рассмотреть хламидомонаду в пробирке.

2. Приготовить микропрепарат хламидомонады.

3. Рассмотреть приготовленный микропрепарат хламидомонады и постоянный микропрепарат спирогиры с помощью микроскопа при увеличении в 300 раз. Найти в клетке (1) оболочку, (2) ядро, (3) хлоропласт и (4) жгутики у хламидомонады.

4. Подписать части и органеллы клеток цифрами на рисунке.

5. Заполнить таблицу сравнения хламидомонады и спирогиры.

– Все, – закончила Алевтина Алексеевна. – Приступаем к выполнению лабораторной.

Она как-то особенно строго кивнула Полторанину и неожиданно вышла из отсека. Алевтина Алексеевна закрыла за собой дверь, которая тут же слилась со стеной из такого же пластика, став неразличимой. Стены отсека казались сплошными, словно из этой прозрачной клетки не было выхода. Полторанин посмотрел наверх: там, высоко, метрах в пяти, почти под светлым серебряным куполом, перегородки отсека заканчивались, открывая прямоугольник пустоты над головой.

Он проводил взглядом уходящую по коридору Алевтину Алексеевну и, взяв одну из пробирок, стал ее рассматривать. В пробирке бултыхалась мутная жидкость, в которой ничего не было.

Полторанин открыл пробирку и капнул жидкость на приборное стекло микроскопа.

Бесцветная жидкость оказалась полной маленьких зеленых комочков с длинными тонкими отростками, которые, словно воздушные шары на веревочках, плавали, быстро перемещаясь внутри капли. “Жгутики”, – догадался Полторанин. Он посмотрел в описание хода работ и увидел, что жгутики относились к хламидомонаде. Было интересно смотреть, как зеленые шарики передвигаются, вращая жгутиками. Полторанин подумал и записал увиденное в тетрадку. Ему казалось, что хламидомонада с помощью жгутиков движется по направлению к свету, словно водоросль была способна видеть. Это могло оказаться важным, и он решил записать наблюдение, похвалив себя за внимательность. “Мог бы ученым стать”, – подумал Полторанин. Ему стало весело, и он тихонько засмеялся, хотя таиться было не от кого.

Спирогира оказалась менее интересной: напоминала нитку, выложенную зигзагом внутри цилиндра. Сколько Полторанин на нее ни смотрел, спирогира оставалась неподвижной, игнорируя Полторанина и его неожиданно проснувшийся научный интерес. Ему стало обидно, и он решил написать про водоросль что-нибудь плохое.

В это время дверь за спиной открылась. Полторанин обернулся: там стояли Алевтина Алексеевна и Бутонго; он держал обеими руками большой кокос. Бутонго прошел в отсек, поставил кокос на дальний конец стола и, вытащив из-за пояса мачете, аккуратно, одним движением срезал с кокоса верхушку. Затем Бутонго достал из кармана рубашки пластиковую трубочку для коктейлей и вставил в кокос. Он подвинул кокос к Полторанину и втянул губами воздух, показывая, что нужно делать.

– Подкрепись, – сказала Алевтина Алексеевна. – Давай посмотрим, что ты уже выполнил.

Она взяла тетрадку и начала читать, шевеля губами, повторяя про себя написанное.

Полторанин пил сладкую прозрачную жидкость ореха и представлял, как будет рассказывать обо всем семье. Ему хотелось поскорее на корабль.

– Правильно, – одобрила Алевтина Алексеевна, – хламидомонада действительно двигается к свету. Называется “положительный фототаксис”. Верное наблюдение.

Она закончила читать и, нахмурившись, посмотрела на Полторанина:

– Наблюдение верное, но на поставленные вопросы ты так и не ответил: видны ли отдельные особи невооруженным глазом? Одноклеточный это организм или многоклеточный? Ядро свободно располагается в цитоплазме или поддерживается тяжами? Что же ты, Полторанин? – расстроенно спросила Алевтина Алексеевна. – Мы же это все проходили.

Полторанину стало стыдно. Радость от собственной наблюдательности испарилась, поднявшись легким невидимым паром под светящийся купол, и кокосовое молоко начало горчить во рту.

– Извините, Алевтина Алексеевна, – сказал Полторанин. – Я не знал.

– Не знал, – протянула Алевтина Алексеевна, передразнивая его. – А кто за тебя знать должен? – Она еще раз посмотрела в тетрадку, пытаясь найти там ответ. – Вот, – расстроенно сказала она, повернувшись к Бутонго. – Он наличие жгутиков у хламидомонады описал, а пигментное тельце не упомянул. Что делать будем, Бутонго?

Бутонго посмотрел на Полторанина, словно ожидая, что тот сам предложит, что с ним делать. Полторанин пожал плечами: ему надоела эта игра.

– Не помню я ничего, – сказал Полторанин. – Мне, что в школе учили, за всю жизнь ни разу не понадобилось. Ни разу.

Он виновато улыбнулся, почему-то ожидая, что Бутонго его поймет. Тот покачал головой, словно сочувствовал Полторанину, ухитрившемуся прожить жизнь без школьных знаний.

Неожиданно Полторанин забеспокоился: он хотел уйти.

– Что же ты, Вадим, – тихо обратилась к нему Алевтина Алексеевна, – тебя школа учила, государство на тебя сколько денег потратило, мы, учителя, свои жизни на вас, подлецов, клали, а вы все это так и не использовали? Коту под хвост? Я же ночами не спала, думала, как вас выучить, а ты? Наплевал на меня, всю жизнь мою перечеркнул?

– Да что вы? – испугался Полторанин; ему стало ее жалко, и он решил объяснить: – Понимаете, у меня работа такая: мне школьные знания не нужны.

– Чем же ты занимаешься? – спросила Алевтина Алексеевна. – Что делаешь?

Полторанин обрадовался: разговор возвращался в правильное русло. Обычно, когда люди узнавали, кем он работал, принимались задавать вопросы о знаменитых музыкантах и начинали относиться к Полторанину уважительно.

Он встал со стула, чтобы быть повыше, и сказал:

– Я, вообще-то, концертный администратор. Оркестры набираю, устраиваю выступления. Работаю с основными площадками: Дворец съездов, Зал Чайковского. Но большинство времени – за границей.

Полторанин замолчал, ожидая вопросов: у него было заготовлено несколько дежурных историй про музыкантов и выступления. Истории были обкатаны, многократно рассказаны и сводились в основном к одному: как он спас положение от неминуемого провала. Полторанин любил свои истории: некоторые из них были правдой.

– Оркестры набираешь, – повторила за ним Алевтина Алексеевна. – Тогда мы дадим тебе задание по специальности, да, Бутонго?

Она посмотрела на краснокожего помощника. Тот кивнул в ответ и достал из кармана рубашки лист бумаги. Он протянул его Полторанину.

Полторанин взял и начал читать: “Задание № 1. Оркестр музыкального театра объявил прием. Первоначально предполагалось, что число мест для скрипачей, виолончелистов и трубачей распределится в соотношении 1,6:1:0,4. Однако затем было решено увеличить набор скрипачей на 25 % и сократить количество виолончелистов на 20 %. Сколько музыкантов каждого жанра было принято в оркестр, если всего приняли 32 человека?”

– Ну, – спросила Алевтина Алексеевна, когда он, не веря себе, закончил, – это же по твоему профилю. Справишься?

– Откуда вы знали? – Полторанину было страшно. – Зачем вы это подготовили?

– Опять недоволен, – засмеялась Алевтина Алексеевна. Она повернулась к Бутонго: – По специальности задание дали, а он недоволен. Давай, Полторанин, садись, считай.

Полторанин не понимал: она знала, кем он работает. Она знала, что он приедет, и подготовилась. Полторанин не мог понять, что происходит.

– Что происходит? – спросил Полторанин. – Зачем вы это?

– Время не теряем, – строго сказала Алевтина Алексеевна. – Берем ручку и начинаем работу над заданием. Следим за правильным оформлением решения.

Она повернулась к двери, и Бутонго, расстроенно покачав головой, двинулся за ней. Неожиданно с моря, разорвав прозрачную, светлую тишину лаборатории, прозвучал низкий гудок парохода: нужно было возвращаться на корабль. Полторанин вздрогнул: он совсем забыл про экскурсию.

– Мне пора. – Полторанин начал расстегивать халат. – Гудят. Возвращаться нужно.

– Куда? – удивилась Алевтина Алексеевна. – Ты что, забыл: звонок не для тебя, а для учителя. И гудок не для тебя. Садись и выполняй задание.

Ровный солнечный свет проходил через полупрозрачный купол лаборатории и заполнял пространство внутри матовым покоем. Словно в больничной операционной, где свет дня смешивается со светом ламп над столом, на котором режут больного. Полторанин заметил, что в общем свете, однако, выделялся отдельный поток и в нем – будто освещенная сверху театральным софитом – стояла Алевтина Алексеевна. Когда она двигалась, столп света двигался вместе с ней. Иногда он чуть менял оттенки, становясь желтее или белее. Полторанин поднял голову, надеясь найти этому объяснение: он хотел ясности.

– Полторанин, – позвала Алевтина Алексеевна, – мы работать собираемся? Или в потолок будем глядеть?

Она теперь выглядела тоньше, стройнее, словно подсветка придала ей скульптурность, очертив узкую талию и удлинив загорелые ноги. Полторанин заметил, что у нее очень красивые гладкие ноги и в них, как в полированной мебели, отражаются осколки разных предметов – стола, шкафчика с халатами, автоклава. Алевтина Алексеевна сделала маленький шаг – ближе к двери, и мир, отраженный ее ногами, качнулся, на секунду потеряв очертания, как отражение в неспокойной воде. Затем мир собрался вновь – краешек стола, угол шкафчика, половина крышки автоклава. Полторанин смотрел на ее ноги и не мог не смотреть.

С моря снова – низким трубным гулом – донесся пароходный гудок. В этот раз он звучал менее требовательно, словно не приказ, а предложение: можно вернуться. А можно и не вернуться. Полторанин решил вернуться. Он снял халат и положил на стул. Затем Полторанин повернулся к двери.

Алевтина Алексеевна и Бутонго уже вышли и стояли за прозрачной стеной. Бутонго улыбался, и Полторанину показалось, что тот ему подмигнул. “Игра света”, – подумал Полторанин.

Он принялся искать дверь: та была узкой панелью, ничем не отличающейся от прозрачной стены. Полторанин толкнул дверь, но она оказалась заперта. Он толкнул еще раз.

– Вадим, – Алевтина Алексеевна держала в руке маленькую пластиковую карточку, – ты без этого не выйдешь.

Только сейчас Полторанин заметил вделанный в стену рядом с дверью светящийся зеленым сенсор: дверь запиралась на электронный замок. Полторанин толкнул прозрачную гладкую поверхность еще раз. Она приятно пружинила, чуть отдавая в ладонь.

– Выпустите меня, – громко потребовал Полторанин. – Немедленно. Мне нужно на корабль. Я на вас буду жаловаться.

Он запнулся, думая, кому будет жаловаться. Алевтина Алексеевна рассмеялась. Бутонго тоже засмеялся и погрозил Полторанину красным пальцем.

Потом Бутонго перестал смеяться, словно проглотил свой смех. Он неожиданно серьезно посмотрел на Полторанина и покачал головой.

Полторанин снова толкнул дверь.

– Какой корабль? – сказала Алевтина Алексеевна. – Тебе, Полторанин, не о кораблях нужно думать, а про то, как задачу решить. На корабль он собрался. А, Бутонго?

Она чуть толкнула Бутонго локтем в бок. Тот смотрел на Полторанина. Было ясно, что Бутонго не видит в желании вернуться на корабль ничего смешного.

– Решение-то простое, – продолжала Алевтина Алексеевна, – алгебра для седьмого класса. Ведь все это проходили с тобой, Полторанин, а ты элементарные вещи не помнишь. – Она вздохнула и снова толкнула Бутонго в бок: – Давай напомним ему, как пропорциональные уравнения решаются.

Бутонго кивнул и достал из кармана рубашки толстый короткий фломастер. Он начал писать на стекле по-русски, соблюдая поля и подчеркивая цифры жирной короткой линией. Полторанин читал черные, чуть расплывчатые строчки, шевеля губами и чуть слышно произнося появляющиеся на гладкой поверхности слова. Он неожиданно осознал, что Бутонго пишет справа налево и оттого для Полторанина текст на стекле появлялся не в зеркальном отображении, а в прямом, словно писали с его стороны стекла. Полторанин не смог этому удивиться.

“Решение”, – написал Бутонго и начал с новой строки:

“Изначально пропорции скрипачей, виолончелистов и трубачей были следующими: 1,6:1:0,4. Обозначим через x количество виолончелистов, которое первоначально предполагалось принять в оркестр, тогда базовое количество скрипачей можно выразить как 1,6х, а количество трубачей как 0,4х”.

Бутонго остановился и посмотрел на Полторанина, проверяя, понимает ли тот логику рассуждения. Полторанин толкнул дверь. Бутонго покачал головой и показал на строчки, призывая Полторанина сосредоточиться на задании.

Он продолжил писать с новой строки:

“Затем было решено увеличить набор скрипачей на 25 %, но уменьшить набор виолончелистов на 20 %. В результате новое количество скрипачей можно выразить как 1,6×1,25х = 2х, виолончелистов как 1:1,2х = 0,8х, а трубачей как 0,4х. Известно, что конечное число музыкантов равняется 32. Таким образом: 2x+0,8x+0,4x = 32”.

Бутонго снова остановился и взглянул на Полторанина.

– Понятно? – спросила Алевтина Алексеевна.

Полторанин заметил, что она вплела в волосы желтую ленту. Лента свешивалась вдоль хрупкой линии шеи и красиво оттеняла черную густоту кудрей. Полторанину захотелось пощекотать Алевтину Алексеевну кончиком ленты, как кончиком языка. Ему хотелось забраться на нее, как на дерево. Он не мог вспомнить, была ли лента раньше. Он не мог вспомнить, были у нее раньше кудри или гладкие волосы.

– Следим за решением, Полторанин, – сказала Алевтина Алексеевна. – Отвлекаться будем, когда закончим задание.

Бутонго кивнул, соглашаясь с нею, и начал новый параграф:

“Выразим х через умножение на 10, чтобы установить окончательное количество принятых музыкантов:

скрипачей с=2×10=20

виолончелистов в=0,8×10=8

трубачей т=0,4×10=4

ответ: в оркестр принято 20 скрипачей, 8 виолончелистов и 4 трубача”.

Бутонго закончил писать и, закрыв фломастер маленьким колпачком, спрятал в нагрудный карман. Он повернулся к Алевтине Алексеевне.

Та улыбнулась ему, спрятав в улыбке нежность:

– Молодец, Бутонго. – Она погладила его по голой красной руке. – Хорошо справился. И оформление задания грамотное.

Она неожиданно потянулась и поцеловала Бутонго в шею. Тот кивнул, словно соглашаясь с поцелуем. Казалось, они забыли про Полторанина.

Полторанин постучал по прозрачному толстому стеклу двери.

– Выпустите меня, – неуверенно попросил Полторанин. – Меня лодка ждет. Мне на корабль вернуться нужно.

– Куда же ты спешишь, Полторанин? – удивилась Алевтина Алексеевна. – Лодка твоя давно ушла. И корабль твой уплыл. Да и рано тебе туда пока – у тебя заданий вон сколько. – Она показала на стол за его спиной. – Тебе еще, например, нужно выучить, как исследовать функцию на экстремум.

– Какую функцию? – не понял Полторанин. – Зачем?

– Да любую, – охотно объяснила Алевтина Алексеевна. – Например, y=x/(4+x_2). – Она написала уравнение на стекле кончиком пальца: цифры получились не черными, как от фломастера, а матовыми и хорошо выделялись на прозрачной стене лаборатории. – Справишься?

– Не справлюсь, – сказал Полторанин. – Нет.

– Ну вот, – засмеялась Алевтина Алексеевна, – а на корабль собрался. А ведь просто, да, Бутонго? – Она принялась водить пальцем по стеклу, записывая произносимые вслух слова: – Приравняв нулю производную, найдем критические точки функции: y=(4-x_2)/(4+x_2)2=0. Отсюда x_1=2; x_2=–2. И все. Давай садись решай, как производная будет меняться.

– Не могу, – сказал Полторанин. – Отпустите меня.

– Куда же это я тебя, неуча, отпущу? – развела руками Алевтина Алексеевна. – У тебя вон заданий сколько. – Она снова показала на стол.

Полторанин обернулся и увидел на столе листок бумаги, которого там раньше не было. Он подошел и взял листок. Сверху было напечатано: “Вадим Полторанин: СПИСОК НЕВЫПОЛНЕННЫХ ЗАДАНИЙ”. Задания были разделены на предметы. Первой стояла МАТЕМАТИКА и под ней более мелким шрифтом – Исследование функций на экстремум. Дальше шли задания по физике, химии, биологии и астрономии. Список продолжался на обратной стороне листа и заканчивался заданием по русскому языку: Союзы в сложноподчиненных и сложносочиненных предложениях.

Полторанин посмотрел на Алевтину Алексеевну.

– Учебники в шкафу, Полторанин, – сказала Алевтина Алексеевна. – Время не теряем, приступаем к работе. Когда все закончишь, Бутонго принесет тебе следующий список.

Бутонго кивнул, словно обещая, что обязательно принесет. Он – теперь уже явно – подмигнул Полторанину.

– А когда на корабль? – спросил Полторанин. – Когда я вернусь?

– Как все сделаешь, так и вернешься, – пообещала Алевтина Алексеевна. – Только у нас еще никто все задания не закончил, да, Бутонго?

Полторанин посмотрел вокруг: за прозрачными стенками отсеков сосредоточенно работали люди в синих халатах. Иногда они заглядывали в списки на столах, сверяясь с заданиями.

– За что? – спросил Полторанин. – Я ведь не плохой. Отпустите меня.

– А кто говорит, что плохой? – удивилась Алевтина Алексеевна. – Никто и не говорит. Просто лабораторные надо вовремя сдавать.

Театр одной актрисы

1

Мой выход. Я прохожу из-за угла декорации на авансцену и потерянно оглядываюсь. Я потеряна, растеряна. Я не могу поверить, что моя сестра Стелла Дюбуа живет в этом районе Нью-Орлеана. Боюсь поставить чемодан на мостовую: я напугана. Я играю испуг, играю удивление, переходящее в испуг. Это испуг осознания: так и есть – Стелла живет здесь, в старом обшарпанном доме, куда меня привез трамвай “Желание”. Осознание реальности, однако, не означает ее приятия. Я играю неприятие. Это легко.

На ступеньках крыльца сидят две вульгарные женщины. Одна из них – цветная. Пауза.

Они смотрят на меня, не понимая, что я здесь делаю. Я одета “в белый костюм с пушистым, в талию, жакетом, белые шляпа и перчатки”. Я – южная аристократка, потерявшаяся в Нью-Орлеане, потерявшаяся в послевоенной Америке. Я потерялась в новой жизни, когда потеряла старую. Это фраза из разбора роли режиссером Тарнопольским: “Лана, помни – Бланш потерялась в новой жизни, когда потеряла старую”. Он просил это записать. Интересно, почему он никогда не попытался? Он мне не нравился, но все равно было бы приятно.

Смотрю на женщин на крыльце: плебейки. Расхристанные, дурно одетые, непричесанные плебейки. Одна из них вообще цветная. Они смотрят на меня: здесь никто не ходит в белом. На мне “жемчужные серьги и ожерелье – словно прибыла на коктейль или на чашку чаю к светским знакомым, живущим в аристократическом районе”. Так в пьесе.

Но я – не в аристократическом районе. Я – в районе, где не носят белое.

Тарнопольский объяснял, что белый костюм Бланш в начальной сцене не случаен: Теннесси Уильямс хотел показать, что она жертва. ТРАМВАЙ “ЖЕЛАНИЕ” – это американский ВИШНЕВЫЙ САД, говорил Тарнопольский. Стэнли – это Лопахин. А Бланш – это и есть сад, который пришло время вырубить.

БЛАНШ. Дюбуа… Французская фамилия. Она значит “деревья”, а Бланш – “белые”: белые деревья. Весенний сад в цвету…

Белая роща. Пришло время вырубить белую рощу. Пришло время меня вырубить. Моя первая реплика предвещает смерть: “Сказали, сядете сперва в один трамвай – по-здешнему “Желание”, потом в другой – “Кладбище”, проедете шесть кварталов – сойдете на Елисейских Полях!” Елисейские Поля – рай греческих мифов, район бедных в Нью-Орлеане. Желание, Кладбище, Рай. Вся судьба Бланш в ее первой реплике, объяснял Тарнопольский. Интересно, спал ли он с Никоновой? Она врала, что у них все было.

Никонова играет Юнис, белую женщину на крыльце. Она смотрит на меня, не понимая, что я здесь делаю: Что вам, милочка? Заблудились? Заблудилась. Заблудилась на Елисейских Полях. В белой роще, которую пора вырубить.

Белая роща. Все вокруг белое. Белая простыня. Или это край наволочки? Почему меня положили на бок? Мне неудобно, неужели они не понимают? Они стали меня реже переворачивать. Трубка в углу рта для отсоса слюны. К соседке пришла дочь. Я могу видеть ее толстые колени в телесных колготках и край темной юбки. Я никогда не видела ее лица, хотя здесь уже месяц.

Как я сюда попала? Я ищу сестру, Стеллу Дюбуа. Все еще не верю, что моя сестра живет здесь. Мы, Дюбуа, живем в своем поместье под названием Мечта. Я играю удивление, неприятие реальности. Елисейские Поля в Нью-Орлеане – это не Мечта. Мы потеряли Мечту. Но об этом никому, кроме меня, пока не известно.

ЮНИС. Она показывала снимок вашего дома, там, на плантации…

БЛАНШ. “Мечты”?

ЮНИС. Большущий дом с белыми колоннами.

БЛАНШ. Да…

Никто пока не знает, что Мечту отняли за долги. Это позже, когда приходит моя сестра, Стелла. Ее играет Таня Полонская. У нее были самые красивые ноги в училище. Она до сих пор не может мне простить Митю. Интересно, спала ли она с Тарнопольским? Хотя неинтересно. Интересно только, почему он не попытался со мной.

Полонской грех на меня обижаться: она потом вышла замуж за нефтяного магната. Если бы я на третьем курсе не увела у нее Митю, то сейчас она мучилась бы с ним, как мучаюсь я: неизвестный актер в академическом театре, где все роли давно разобраны. Красивый, рост, фактура и никаких амбиций. Снялся в двух сериалах, второй план. Не герой. Полонская меня благодарить должна, что я его тогда увела. А она меня ненавидит.

СТЕЛЛА (быстро выходит из-за угла, бежит к дверям. Радостно). Бланш!

Не отрывают глаз друг от друга. Бланш вскакивает, с громким криком бросается к сестре.

БЛАНШ. Стелла! О, Стелла, Стелла! Стелла-звездочка!

Крепко обнялись.

Таня Полонская была моей лучшей подругой до третьего курса. Мы однажды даже с ней попробовали, спьяну. Не понравилось. Целоваться понравилось, а остальное – не очень. Потом смеялись над этим. Никак ни на чем не отразилось. А Митя – отразился.

Его вчера не было. Первое время он приходил каждый день и сидел рядом, рассказывал про Алешу, про детский сад, что он ест, как капризничает без мамы. Иногда про театр, но редко. Было видно, что ему сложно говорить в пустоту, без ответных реплик. Теперь перестал и просто сидит. Сидит и смотрит на меня, стараясь что-то увидеть. Или говорит по телефону, будто меня нет.

А меня и нет.

Теперь он приходит не каждый день. Теперь меня реже переворачивают. Я здесь уже месяц. Прошел месяц, как подняли занавес.

Как я здесь очутилась? Меня привез трамвай “Желание”.

2

Я не помню аварию. Спектакль начинался через два часа, и я опаздывала на грим. Зачем я согласилась поехать к нему днем? Так, отвлечься, наполнить себя новыми эмоциями, чтобы потом их сыграть. Это даже и не измена, хотя измены у меня тоже случались. Это – вариант с прохожим: один раз увиделась и забыла. Вообще ничего не значит.

Так и было: встала, быстро приняла душ, оделась, обещали друг другу звонить. Ни уму ни сердцу, так бабушка говорила. Но мне и нужно было ни для ума и ни для сердца. А для совсем другого.

На часах – пора домой. Пора на спектакль. Он в центре, на Плющихе, но по пробкам до театра все равно раньше, чем за час, не добраться. Вот я и решила выехать на Третье кольцо.

У меня старая “мазда”, а у них “рендж ровер”. Думала, пропустят. Больше ничего не помню.

Белое. Все белое. Отчего? Спать. Спать.

Мне не дают спать. Я все слышу. Мне светят в глаза фонариком, но я не могу опустить веки. Слишком светло. Да не смотри ты на меня, Стелла, не надо – вот приму ванну, отдохну, тогда… И выключи верхнюю лампу! Погаси! Нечего рассматривать меня при таком нещадном свете, я не хочу! Как в пьесе: “Блекнущая красота ее не терпит яркого света”. На меня нельзя смотреть при свете: я – ночной мотылек.

Совсем не больно, просто спать хочется.

Потом не помню. Должно быть, уснула.

Вязкий провал, как в мокрой вате, не вырваться. Почему я здесь? Я ищу сестру, Стеллу Дюбуа. Я к вам ненадолго. А где же Стэнли, твой муж?

СТЕЛЛА. Стэнли? Играет в кегли.

Стэнли играет в кегли. Любимое занятие. Шаром бах – и все упали. Меня сшибли шаром. Почему меня не слышат? Я же прошу выключить свет. Где Митя, мой муж?

СТЕЛЛА. Играет в кегли.

Хочу пить. Один глоток, запить. Никто не слышит. Во рту – пластиковая трубка. Во рту собирается слюна, и трубка ее отсасывает. Включается каждые две минуты, чтобы я не захлебнулась слюной.

БЛАНШ. Просто воды, детка. Один глоток, запить.

СТЕЛЛА. Еще стаканчик?

БЛАНШ. Один – норма, больше не пью.

Больше и не дадут. Меня поят через две тонкие трубки каким-то жидким раствором, словно бульон. Трубки вставляются через нос. Видела бы меня сейчас Полонская.

БЛАНШ. Ты еще не сказала… как ты меня находишь? Стелла (с усилием). Просто поразительно, Бланш, до чего ты эффектна.

Могу представить. Только это и могу: зеркала все равно нет. Никому даже в голову не приходит, что я хотела бы посмотреть на себя в зеркало. Никому даже в голову не приходит, что я все слышу и вижу.

А я все слышу и вижу.

Теперь – из их разговоров – я знаю, что очнулась на пятый день. Мир оказался белым; белее, чем я его помнила. Мир оказался белым клочком пододеяльника, обрывком белой простыни, белыми халатами медсестер и шагами быстро проходящих куда-то ног: меня в основном держат на боку, берегут от пролежней.

Это я выяснила потом.

Никто долго не знал, что я открыла глаза. Я жила среди живых с открытыми глазами, но никто об этом не знал. Все думали, что я по другую сторону, в коме. Там было как в мокрой вате, но я этого не помню. Это я потом себе придумала, как там было.

Первой, что я очнулась, узнала Глафира Федоровна, дежурная сестра. Они пришли менять мне памперс и увидели мои открытые глаза.

– Артистка наша очнулась, – сказала Глафира Федоровна. – Звони в ординаторскую, чтобы Юлия подошла.

С кем она говорила? Не знаю. Я лежала на боку и видела только край пододеяльника и светло-серый мытый линолеум на полу. Я здесь уже месяц, но я никогда не видела Глафиру Федоровну полностью: иногда край халата, обрубки ног без ступней или ступни в теплых тапочках без ног. Чаще всего я вижу ее руки и обрывок лица: левый глаз и бугристый лоб, правый глаз и красноватое ухо с зачесанными за него гладкими пепельными волосами.

Несколько раз, когда меня переворачивали, она пукала. А что ей стесняться? Я все равно ничего не чувствую. Так они думают. Только я все чувствую. Я все вижу и слышу. Но об этом никто не знает. Они думают, что я – овощ.

Юлия, Юлия Валерьевна – мой врач. Я знаю, что со мной, потому что слышала, как она объясняла Мите. Это было его первое посещение, вернее, первое посещение, которое я помню. Возможно, он приходил и раньше, но я была в коме. Для них я и сейчас в коме. Хотя называется по-другому.

– Вегетативное состояние, – чуть шепелявила Юлия Валерьевна, – определяется как отсутствие возможности к самопроизвольной ментальной активности из-за обширных повреждений или дисфункции полушарий головного мозга с сохранением вегетативных и двигательных рефлексов, а также цикла смены сна и бодрствования.

Верно: этот цикл у меня сохранился. Я засыпаю и просыпаюсь. Просыпаюсь и бодрствую. Но я не сохранила двигательные рефлексы. А что такое вегетативные – я не знаю.

– Больная очень сложная, Дмитрий Алексеевич, – объясняла доктор. – Сознание, реакция на боль, корнеальные рефлексы отсутствуют; глоточные рефлексы угнетены. Понимаете?

Митя молчал. Он глядел на меня, стараясь что-то увидеть. Я тоже глядела на него, но он этого не знал.

– Как долго Лана будет в таком положении? – спросил Митя. – Когда она очнется?

Маленький мой. Он всегда в меня верил.

БЛАНШ (поет в ванной).

В цирке море – из бумаги.

В цирке пламя – без огня,

Все бы стало настоящим,

Если б верил ты в меня.

Все бы стало настоящим. Верил, вот и стало.

– Как долго? Ну, пока рано об этом говорить, – сказала Юлия Валерьевна. – Пока рано говорить, постоянное это состояние или переменное.

Митя перестал на меня смотреть; теперь он смотрел на врача.

– Что значит “постоянное”? – спросил Митя. – Когда она очнется?

Юлия Валерьевна чуть улыбнулась. Потом я заметила – она часто ко мне наклонялась посветить фонариком в глаза или уколоть острым, проверяя чувствительность, и я заметила, что она всегда улыбалась только уголками рта. Такая мелкая улыбка, как у змеи. Хотя змеи не улыбаются. Или мы этого не видим. А она улыбалась, как змея. Ей шло.

– Вегетативное состояние может определяться как постоянное, если продолжается более четырех недель, – пояснила Юлия Валерьевна. – После этого имеется большая, почти стопроцентная вероятность, что ваша жена останется в таком положении навсегда.

Мои четыре недели прошли шесть дней назад. Конечная остановка, трамвай дальше не идет.

3

В бабушкиной квартире, где я выросла, у меня была своя комната. Она не всегда считалась моей: это был дедушкин кабинет. Постепенно кабинет стал моей спальней, хотя дедушка иногда приходил посидеть за своим столом. В углу комнаты, на круглом деревянном стенде для цветов, стоял большой гипсовый бюст Ленина; я потом облепила его стикерами.

Я спала на узкой кровати с металлической сеткой у стенки, на которой висел самаркандский ковер. Спинки кровати были тоже металлические, и бабушка завесила их мягкой стеганой тканью с тесемками. “Так красивее и больше по-девочкиному, – объясняла бабушка. – И голову не ударишь”. Я часто развязывала тесемки и снимала ткань; мне нравилось просовывать ступни сквозь тонкие матовые прутья и вытягивать руки, пытаясь достать кончиками пальцев до прутьев другой спинки. Так я мерила, насколько выросла.

В этой квартире повсюду стояла мебель: маленькие столики с пустыми китайскими вазочками, закрытые секретеры, от которых были потеряны ключи, черные застекленные шкафы с темными книгами. Мебель – маленькая, камерная, дефективно-изящная – стояла даже в коридорах вдоль стен, и оттого везде казалось узко, хотя квартира была большая, с высокими потолками: дом построили для министров и разного начальства. Бабушка называла дом “Цэкушник”, оттого что в нем жили члены ЦК.

Дедушка сердился, но бабушка ему говорила:

– Леня, времена другие. Некого теперь бояться.

Дед ей не верил и боялся. Он был министром лесной промышленности еще при Сталине, сразу после войны, и отказывался верить, что наступили другие времена.

Большинство мебели в нашей квартире существовало само по себе: ею никто не пользовался, оттого что не нужно и можно сломать. Все, что было заперто, никогда не открывалось: бабушка Вера потеряла ключи от прошлого.

На кухне – на узком нераскладывающемся диване – спала домработница Оля. Диван был короткий, на двух человек, но Оля там умещалась. Она спала там все мое детство. Когда дедушка умер, Оля тоже умерла. Я была рада, что она умерла, потому что она всегда трогала мою еду руками. Оля была очень старая, старше бабушки, и никогда не снимала платок. Она даже спала в платке – я сама видела.

Бабушка Вера любила мягкие вышитые диваны и кресла в цветах, но на них не сидела: плохо для осанки. Она сидела на деревянных стульях с высокой прямой спинкой и жестким сиденьем без подушки. Стульев было два, и они стояли с обеих сторон глубокого удобного дивана, на котором мне разрешалось прыгать. Мы с бабушкой смотрели телевизор каждый вечер: она на стуле, я на диване. Стул по левую сторону дивана считался пригодным только для новостей. Телеспектакли бабушка всегда смотрела на стуле справа.

Когда дедушка умер, а Оля еще нет, она приходила смотреть телевизор с нами, но никогда не садилась: она даже в комнату не входила, а стояла в дверях – маленькая, худая, в темном платке и сама темная, словно ее вырезали из того же темного дерева, что и черные книжные шкафы. Она часто не досматривала до конца и уходила к себе на кухню. Когда она уходила, я начинала прыгать.

В квартире было три комнаты: большая – с диванами и телевизором, спальня и дедушкин кабинет, который теперь стал моей спальней. Там все осталось по-прежнему, и я делала уроки за его столом. Стол стоял перед высоким – во всю стену – окном, и если перегнуться через стол, можно было увидеть Покровский бульвар. Я часто смотрела на машины и загадывала, в какой из них я уеду из детства. Я знала, что обязательно нужно уехать, хотя с бабушкой Верой было хорошо. Она красила волосы в светло-голубой цвет.

Моя мама жила в Праге: она вышла замуж за дипломата, когда мне исполнилось три года, и уехала с ним в Прагу. Кто был мой отец, я так никогда и не узнала. Возможно, мама и сама не знала: она родила меня рано, еще студенткой иняза. Долго, лет до шести, я думала, что мой отец – дедушка: его имя было моим отчеством, а его фамилия – моей фамилией. Но он не был моим отцом. Он даже не был моим дедушкой.

Моего настоящего деда звали Микаэл Теодориди – наполовину армянин, наполовину грек из Тбилиси. Бабушка встретила его в консерватории, куда ходила заниматься вокалом; ей было шестнадцать, и она готовилась к поступлению. Бабушка Вера брала частные уроки у Панкратова-Минского; он считал, что у нее большое будущее.

Микаэл был старше ее на три года и учился в консерватории. Увидев его впервые, бабушка заплакала: она решила, что он никогда не обратит на нее внимания, а жить без него она не сможет. Он, однако, обратил на нее внимание и спросил, отчего она плачет. Бабушка не смогла ничего ответить и заплакала еще сильнее. Меньше чем через год они поженились.

Она часто показывала мне его фотографии и говорила:

– Вот откуда твоя красота. Помни: вот откуда твоя красота.

Микаэл Теодориди был похож на очень молодого Киану Ривза. Только намного красивее. Высокий, с фигурой балетного актера, он был оперный певец, как и бабушка. Они оба потом работали в Большом театре, но так и не попали в один спектакль. Он в основном пел с Никольской. Бабушка звала ее “толстая сука”.

Сама бабушка всю жизнь оставалась стройной, как девочка-подросток: каждое утро она съедала два сырых яйца, мягкую булку с изюмом и пила слабый чай без сахара. Перед обедом она рассыпала на пол фасоль из банки и собирала по одной – для талии. Она стояла на месте и нагибалась в разные стороны, пытаясь достать каждую фасолину. Она никогда не ела после четырех.

До смерти, до самой смерти бабушка ходила на каблуках. Каблуки становились все ниже, но даже домашние тапочки у нее были на маленьком каблуке. Тапочки были оторочены светлым мехом, с крошечным помпоном около острого носка. Бабушка Вера всю жизнь играла Бланш.

Днем бабушка ела салат без помидоров – огурцы, сметана и редиска. Она говорила, что помидоры плохо для голоса. Непонятно, зачем ей было сохранять голос: она ушла из театра в 65-м, после того, как вышла замуж за дедушку Бельского. Его отправили на пенсию за год до этого, когда убрали Хрущева.

Дедушка Бельский был старше бабушки на тридцать семь лет. Он только овдовел, когда ее встретил. Его сын, Максим, был тоже старше бабушки и работал в Госплане. У них что-то было, но он не мог на ней жениться, потому что уже был женат. А дедушка Бельский был вдовец. Он женился на бабушке Вере; к этому времени ей было все равно.

Ее первый муж, мой настоящий дедушка, полугрек Теодориди, сошел с ума вскоре после рождения мамы. Ему постоянно снились маленькие желтые рыбки, которые плавали внутри него. Он открывал рот, давая им выплыть, но они предпочитали оставаться внутри. Микаэл Теодориди просыпался и шел в ванную: он стоял над раковиной с открытым ртом, ожидая, когда желтые рыбки наконец выплывут. Он боялся закрыть рот и отойти от раковины. Он больше не мог петь: рыбки могли выплыть во время спектакля и умереть на сцене Большого театра: этого дедушка Теодориди не должен был допустить.

Бабушка Вера уговорила его сделать рентген, чтобы доказать, что рыбок внутри нет. Когда он увидел снимок, Микаэл заплакал: рыбки были хорошо видны. Они прятались в полутенях внутренних органов, за селезенкой и вокруг печени. Он показывал их бабушке и врачу, но те не смогли ничего увидеть. Тогда Микаэл Теодориди понял, что бабушка хочет смерти рыбок и что она подослана к нему врагами его юности из Тбилиси. Он взял со стола врача ручку и выколол себе глаз: он больше не хотел видеть бабушку.

Ему не дали выколоть второй глаз: дедушку Теодориди скрутили и отправили в Ганнушкина. Оттуда, после того как установили, что вылечить его невозможно, дедушку Теодориди перевели в лечебницу под Подольском, где он оставался до смерти. Он пережил бабушку и умер совсем недавно. Пока бабушка Вера была жива, мы навещали его дважды в год: шестого марта, в день рождения, и первого января. Он не знал, кто мы такие. У него всегда был открыт рот.

4

Сегодня Юлия Валерьевна объяснила Мите, что со мной произошло. Митя пришел с Алешей, но я не могла их видеть: меня повернули к ним спиной, чтобы Алеша не боялся. Ему сказали, что мама спит.

Я смотрела в стену и слушала их разговор. Я уже хорошо изучила этот кусок стены: прямо на уровне глаз подтек от неровно положенной краски, и из него прямой строгой линией выходит тонкая трещина, что стремится вниз, под кровать. В трех разных местах ее пересекают другие трещины: они, наоборот, уходят вверх, словно там их ждет иная, лучшая жизнь. Этот кусок стены – как ладонь с линиями судьбы. Я знаю, какая из них моя.

– Мы не думаем, что нынешнее состояние вашей жены вызвано черепно-мозговой травмой в результате аварии, – говорила Юлия Валерьевна. – Рентген черепа не показал ничего фатального: есть трещина в лобной части, но ни о каких серьезных нарушениях говорить нельзя.

По стене передо мной пробежал мелкий таракан. Я видела его раньше и отличаю от двух других, которые тоже иногда появляются: они крупнее и рыжее. Мне кажется, он от них прячется.

В бабушкиной квартире не было тараканов, там жила моль. Моль была повсюду: в шкафах, на кухне, даже в туалете. Что она ела в туалете? Может быть, туалетную бумагу?

Вся одежда в доме была трачена молью, но бабушка Вера отказывалась раскладывать нафталин. Она зашивала дырки, а когда стала плохо видеть, ходила в дырявом.

Мама приезжала из Праги и начинала ругаться, но бабушка качала голубой головой и говорила:

– Лиза, что же, моль – не человек? Ей тоже жить надо.

– Мы склоняемся к выводу, – продолжала Юлия Валерьевна, – что вегетативное состояние больной является результатом аноксии.

Алеша начал крутиться на стуле: ему было скучно, и он стал нудить.

– Папа, пойдем, – хныкал Алеша, – ну пойдем. Ну пойдем.

– Сейчас, сейчас. – Митин голос, люблю: глубокий баритон, обещание удовольствия. Голос – как цыганский аккорд на гитаре. – Я не понял, простите: результатом аннексии?

– Аноксии, – поправила Юлия Валерьевна. – Аноксия – это кислородное голодание, в данном случае – кислородное голодание мозга. Во многих случаях при травмах черепа аноксия является их прямым последствием, но не в случае Ланы Леонидовны: как я сказала, характер ее травм не позволяет сделать такое заключение.

Замолчала. Интересно, улыбается ли она сейчас, как змея? У нее некрасивое лицо, но из тех, что притягивает мужчин: загадка. С такой никогда не знаешь, что будет дальше. Непредсказуемость. Они любят непредсказуемость: хорошая тихая девочка с косичками, а внутри…

Бабушка Вера всегда говорила:

– Помни, Лана, самая страшная соперница – некрасивая. Если мужчина к ней ушел, он не из-за внешности ушел. Значит, она его другим держит, чего у тебя нет. Красотой-то тебя сложно побить, таких, как ты, мало.

С детства все восторгались моей красотой: Ой, какая девочка, какая красавица. Ой, какая она у вас счастливая, такая-перетакая. Я привыкла, но все равно было приятно. На школьных праздниках дарила гостям цветы. Бельская у нас такая красавица, обязательно станет артисткой.

Все бы стало настоящим,

Если б верил ты в меня.

Я чуть не провалила второй тур в училище – плохо прочла басню. Зачем им басня? Меня попросили спеть, и я плохо спела. Я плохо пою, генетика подвела: бабушкины и дедушкины вокальные гены прошли мимо меня. Они убежали вверх по стене, как маленький юркий таракан.

– Не очень, – сказал один из принимающих; я его видела в сериалах, но не помнила, кто он. – Отрывок прочла неплохо, а басня и песня – не очень.

Наш курс набирала Анна Константиновна Потоцкая. Она была похожа на бабушку Веру, но совсем другая.

– Ну, что тебе басня, Миша, – глубоким поставленным голосом, чтобы каждое слово – до последнего ряда в зрительном зале, сказала Анна Константиновна. – Где мы найдем такую красавицу? Весь этот год – какие-то серые девочки. Читать мы ее научим, а внешность – от бога. Красота – тоже талант.

Алеша продолжал нудить, все громче, с переходом в плач, но Митя ничего не делал. Почему он не возьмет его на руки? Я всегда беру его на руки, когда он начинает хныкать.

– Из-за чего же тогда Лана впала в это состояние? – спросил Митя. Он, казалось, не слышал Алешиного плача.

– Мы думаем, – кто это мы? – что в данном случае аноксия была вызвана остановкой сердца, – сказала Юлия Валерьевна. – Сердце перестало качать кровь, и кровь перестала обогащаться кислородом, что вызвало аноксию, кислородное голодание. Далее, как результат недостатка кислорода – необратимые последствия для мозга, поведшие к вегетативному состоянию. Вы же видите, что даже визуальный осмотр больной не позволяет говорить об экстенсивных травмах черепа.

Что это значит? Что я не так уж плохо выгляжу? Почему они не догадаются принести зеркало? Сами же женщины.

БЛАНШ. И, как видишь, по-прежнему ношусь со своей красотой, даже теперь, когда увядаю. (Нервно смеется и смотрит на Стеллу, ожидая возражений.)

СТЕЛЛА (принужденно). Ничуть ты не увядаешь.

– Папа, ну папочка, – уже в голос плакал Алеша, – ну папочка, пойдем.

Возьми же его на руки! Почему он не возьмет его на руки? Почему он не понимает, что нужно взять ребенка на руки?

– Подожди. – Митя даже голос не повысил. У него это спокойствие – от занятий йогой. – Скажите, Юлия Валерьевна, почему вы считаете, что у Ланы уже наступили необратимые последствия для мозга? Я сам читал, как люди выходили из комы после тяжелых аварий.

– Да из комы Лана Леонидовна уже давно вышла, – удивилась моя врач. – При чем тут кома? Больная находится в ярко выраженном вегетативном состоянии: реакция зрачков на свет отсутствует, сухожильные рефлексы и тонус мышц диффузно снижены, мочеиспускание и дефекация непроизвольны.

Зачем она про это? Могла бы и не говорить. Хотя он и так приносит памперсы и отдает сестре, я сама видела. У них своего ничего нет.

– Папочка, пожалуйста, пойдем, пойдем…

Я не могу их видеть: лежу лицом к стенке. Когда они уйдут, меня перевернут на другой бок. Тогда я буду видеть край простыни, стул у кровати соседки и линолеумный пол. Я хорошо изучила его рисунок. Когда меня переворачивают на спину, я вижу потолок и голую яркую лампочку, но не всю. Иногда мне кажется, что я вижу лишь свет от лампочки. Хорошо бы ее прикрыли абажуром. Если не абажуром, то хотя бы китайским фонариком.

БЛАНШ. Я купила в китайской лавке на улице Бурбон бумажный фонарик. Прелестной расцветки. Прикрепите к лампочке. Вам не трудно?

МИТЧ. Почту за счастье.

БЛАНШ. Не выношу этих голых лампочек. Все равно что сальность или хамская выходка.

Голая лампочка – все равно что хамская выходка. Все, что со мной случилось, – это хамская выходка. Самое хамское в этом, что я все понимаю, слышу и вижу.

– С моей стороны было бы неправильно и просто непрофессионально давать вам ложную надежду, – продолжала Юлия Валерьевна. – Можно с уверенностью определить нынешнее состояние вашей жены как постоянное. Мы не ожидаем никаких серьезных улучшений. Прошло почти два месяца, и вряд ли теперь что-нибудь изменится.

Молчат. Даже Алеша замолчал. Интересно, во что Митя его одел? Кто им готовит? Конечно, Митина мама приехала и живет у нас. Она меня никогда не любила.

Как я хочу их увидеть. Очень.

– Пойдем, Алеша, – сказал Митя. – Извините, мы должны идти.

– Я понимаю ваши чувства, Дмитрий Алексеевич. – Юлия двинулась, шуршит халатом. Наверное, дотронулась до него рукой: женщины всегда стараются до него дотронуться. – Если у вас будут вопросы, звоните в любой момент. Или приходите. У нас есть юрист, можно проконсультироваться с ним.

– О чем? – не понял Митя. – При чем тут юрист?

– Ну, – сказала Юлия Валерьевна, – рассмотреть варианты. Вы подумайте.

5

Вчера началась менструация. Неожиданно, не вовремя: у меня всегда на четыре дня позже. Странно, я ничего не чувствовала, обычно я чувствую за день: начинает тянуть живот. У меня менструация как часы, а тут на четыре дня раньше. Я знаю числа, потому что у соседки над кроватью висит большой календарь.

Глафира Федоровна меняла мне памперс и сказала: – Вот, потекла наша артистка.

Потекла. По-тек-ла. Так и сказала.

БЛАНШ. Простота нравов уже какая-то безудержная…

Теперь я бы играла Бланш по-другому. Тарнопольский настаивал на своем рисунке роли: весь спектакль – это агония Бланш, агония всех, кто не прижился в новой Америке. Этим, говорил Тарнопольский, мы сделаем ее персонаж ближе тем, кто не может прижиться в новой России. Понимаете?

Понимаем. Только те, кто не могут прижиться в новой России, также не могут платить по две тысячи за билет в академический театр и оттого туда не ходят. А те, кто могут платить, явно прижился. О чем он думал? О чем вообще думает вся эта арт-сволочь?

Теперь я бы играла Бланш по-другому. Никакой агонии, никакой истерики. Она сделала выбор и тверда в своем решении. Тарнопольский ошибался: Бланш, как и Стелла, может приспособиться к новой жизни, к новой Америке. К новой России. К чему угодно. Любая женщина может приспособиться к чему угодно.

МИТЧ (прилаживая фонарь). Боюсь, мы для вас неподходящая компания – грубый народ.

БЛАНШ. А я легко приспосабливаюсь.

Она просто не хочет. Спать с кем угодно – пожалуйста, это вообще ничего не значит. Для нее после гибели мужа все мужики – прохожие: встретилась и забыла. Обменяла себя на что-то – деньги, эмоции, удовольствие – и забыла. Как я с этим, последним. Аркадий… вроде бы. Мы и знакомы-то были часа три.

Он – ничего. Я бы с ним встретилась еще раз. А вдруг он меня ищет? Вдруг влюбился и сходит с ума, приходит каждый день в АТРИУМ, где мы познакомились, и ходит по этажам, ищет меня? Только не на эскалаторе, а обязательно пешком по всем этажам, бегает, останавливает всех брюнеток: Ах простите я ищу другую не вас я ищу Лану встретил ее здесь больше двух месяцев назад и не могу забыть. Нет спасибо мне нужна только она буду искать.

Ищет он, ага. Что в голову лезет? Это у меня эмоциональный голод. Я знаю это состояние: нужны новые эмоции, новые ощущения. Не обязательно чувства, достаточно ощущений. А в чувства мы их сами превратим.

У меня так с детства: вдруг начинается – нет, не тревога даже, а словно внутри свербит, будто не хватает сладкого. Маленькой я думала, что действительно хочется сладкого, и это было странно: я сладкое не люблю. Позже, лет в двенадцать, я поняла – нужны ощущения, нужно наполнить себя переживаниями чего-то, что еще не испытала. Или повторить, что уже испытала, но заново, переиспытать по-новому.

Самым верным способом оказались мужчины: завоевала и бросила. У меня всегда одно и то же: завоевала и бросила. То есть он часто и не знает, что я его бросила, можем и продолжать встречаться, но я-то уже его бросила. Я с ним в постели все делаю, с ума его свожу, а сама уже бросила. От этого еще лучше, словно в меня что-то горячее наливают. Получается, он думает, что я с ним, все для него, а я – совсем другая: повернулась и забыла. Ни уму ни сердцу.

Вот что важно: все думают, что ты одна, а ты – совсем другая. Живешь, прячешься в другой себе. Как в роли.

Интересно: для меня мужчина чем одноразовее, тем я больше для него в постели стараюсь. На самом-то деле я, конечно, для себя стараюсь, чтобы в который раз себе доказать – секс к чувствам отношения не имеет и потому это – не измена. И не грех. Секс имеет отношение к ощущениям. А в чувства мы их сами превратим.

Мастерство актера – главный предмет в театральном училище. А у меня – мастерство актрисы: взяла ощущения, эмоции – и превратила в чувства. А чувства – обратно в эмоции, наполнила ими роль. В театре, в жизни – не важно. Здесь, в больнице, я оголодала без ощущений, здесь мне трудно быть другой. Здесь я – это я. Никого не обманешь. Да и некого.

Потекла наша артистка, и все. И не спрячешься за рисунок роли. Памперс сняли и все увидели. Реализм.

МИТЧ. А это не глумление – просто реализм.

БЛАНШ. А я не признаю реализма. Я – за магию.

Митч смеется.

БЛАНШ. Да, да, за магию! Я хочу нести ее людям. Заставлю их видеть факты не такими, как они есть. Да, я говорю не правду, не то, как есть, а как должно быть в жизни. И если тем погрешила, то будь я проклята именно за этот грех – ничего не имею против… Да не включайте же вы свет!

Не надо свет: я – ночной мотылек. Крылышками парх-парх – и улетел. Подальше от лампочки. А то можно обжечься. Поэтому нужны абажуры.

БЛАНШ. Вот слабым и остается – мерцать и светиться… вот и набрасываешь бумажный фонарик на электрическую лампочку. Мне страшно, так страшно. Уж и не знаю теперь – долго ли меня еще хватит на всю эту канитель…

Я тоже не знаю, насколько меня хватит: сегодня возили на консилиум. Утром пришла дежурная сестра – не Глафира, другая, помоложе, – вместе с нянечкой. Они обтерли меня мокрым полотенцем, смоченным в каком-то растворе, чуть щипало, но не сильно. Надели свежую рубашку, больничную, а халат мой, из дома. Поменяли носки.

– Причесывать будем? – спросила другая медсестра. – А то я расческу не взяла.

– А чего тут причесывать? – Это нянечка: круглая, колобок, а лицо все равно в морщинах. Странно, у толстых обычно морщин нет. – Волосы-то у нее еще не сильно отросли; так, намочим, чтобы по голове лежали.

Что значит – не отросли? У меня же длинные волосы, почти до локтей? Я думала, они меня никогда не причесывают, потому что боятся раны побеспокоить – они мне первый месяц все время повязки на голове меняли. Почему я своих волос, хотя бы кончики, до сих пор не видела? Я думала, они чем-то замотаны.

Неужели меня постригли наголо, когда привезли? Ну конечно, им же нужно было повреждения черепа осмотреть. И все это время я – лысая. И Митя меня такую видит. Вот ужас-то. Разлюбит еще. Хотя у меня красивая голова, может, не так и плохо. Жалко, я не могу на себя посмотреть. Как же они здесь живут без зеркал?

Раз в десять дней меня моют. Отвозят в ванную комнату: огромное пустое кафельное уродство, как общественный туалет, только без кабинок. Три ванны – и ни одного зеркала. Меня кладут в пустую ванну, обдают из душа, намыливают и затем смывают мыло. Я сначала кричала, чтобы они ванну наполнили, дали в ванной полежать, пока не поняла окончательно, что они меня не слышат. Теперь молчу.

Обычно в соседних ваннах моют стариков. Один сидит на каталке, а другого моют. Потом меняются.

Первые три раза нянечка, которая возила меня мыть, им говорила:

– Это артистка наша, Бельская. Она в сериалах снималась – Приезжая, Чужое счастье, еще там… про бандитов. Это она на съемках в аварию попала.

Почему на съемках? Откуда они это взяли? Ладно, все равно, пусть на съемках. Так даже лучше, интереснее: каскадер, красивый брутальный мужик со мной в машине, снимаем погоню, он влюблен, мы провели ночь вместе, он смотрит на меня и не может сосредоточиться, отвлекся и – бам. Он насмерть, я выжила. Хорошая история, ее потом можно переживать. Надо ему имя придумать, а то без имени сложно переживать. Или, может, он тоже выжил? Нет, только я. Выздоравливаю и хожу на его могилу. Крупный план.

Старики кивали и соглашались: они моих сериалов не видели, обо мне никогда не слышали, но верили, что это я. Теперь нянечки ничего про меня не рассказывают: намочили, намылили и смыли. Как со всеми. В простыню завернули, просушили и в палату. Обычно меня вытирают простыней, которой уже обтирали кого-то другого.

– Давай ее причешем немного, а то Юлия придерется, что больную не приготовили, – продолжала настаивать медсестра. – Артистка все-таки.

– Да чего там причесывать? Волосы-то почти не отросли. – Нянечка намочила ладонь под краном и провела мокрой рукой по моей голове. Они посадили меня в инвалидное кресло. – А Юлия, если не нравится, за эти деньги может сама ходить по палатам паралитиков причесывать.

Врет: у меня волосы быстро растут. Наверняка уже на каре отросли. Мне каре пойдет.

Мы ехали на лифте на шестой этаж, но и в лифте не было зеркала. Хоть бы панели полированные, чтобы увидеть свое отражение.

Лифтер, старый, почему-то в валенках, все расспрашивал медсестру, когда узнал, что я актриса:

– А сколько они, к примеру, получают? Наверно, денег платят немерено.

Как же. Если в рекламе или сериалах не сниматься, то на театральную зарплату вообще жить нельзя. На что там Митя сейчас живет без моих заработков? Моя мама им, конечно, подкидывает.

Консилиум собрали в большой полукруглой комнате, человек пятнадцать. Медсестра подвезла инвалидное кресло к освещенной изнутри панели, на которой крепились рентгеновские снимки моего черепа. Она меня везла медленно, и я успела рассмотреть комнату. Людей видела плохо: обрывки лиц, белые пятна халатов.

Кресло поставили вполоборота к столу, за которым сидели врачи, вообще ничего не видно. Передо мной кафедра, как для лекций. На меня никто не обращает внимания, говорят о своем. Не о медицинском – о человеческом.

Из разговоров поняла, что ждут главврача, Вячеслава Федоровича. Интересно, молодой? Жалко, меня в профиль посадили, мне в фас лучше.

Я не увидела – увидеть-то я боком ничего не могла, а поняла, что он вошел: все вдруг замолчали и как бы замерли.

Потом мужской голос, неприятный, с трещиной:

– Так, что у нас? Персистный вегетат в результате аноксии. Лечащий врач кто? Авдеева? Слушаем, Юлия Валерьевна. Давайте сразу с постоперационного периода.

Юлия прошла на кафедру, разложила бумаги и начала говорить обо мне, но как бы и не обо мне: я почти ничего не понимала. Она показывала на снимки и меняла их, помещая новые на подсвеченное изнутри стекло. Когда они успели их сделать? Не помню.

– А где заключение нейрохирурга? – прервал ее Вячеслав Федорович. – Кто писал заключение? Наша нейрохирургия или консультант?

– В конце, вместе с анализами, Вячеслав Федорович, – пояснила Юлия. – У нас имеются два заключения: и наше, и приглашенного нейрохирурга, из института.

– Ну и хорошо, – обрадовался главврач. – А, нашел. Так, поверхностное повреждение костей черепа и мягких тканей, без ушиба головного мозга. Мозговые оболочки без патологии, травма закрытая. Ну, очень хорошо, – снова сказал Вячеслав Федорович, – очень хорошо. А что там у больной – диффузное аксональное повреждение?

– Незначительное. – Высокий женский голос, почти детский, я раньше не слышала, но сидит от главврача далеко. – Имеется незначительное, но без субарахноидального кровоизлияния.

– Так хорошо же, – сказал Вячеслав Федорович, – очень даже ничего. Опишите терапию.

– В постоперационный период проводилось стандартное медикаментозное лечение, направленное на нормализацию функционального состояния головного мозга, снятие головокружения и беспокойства, – начала Юлия Валерьевна. – Использовался обычный спектр анальгетиков, седативных и снотворных препаратов: пенталгин, церукал, а также транквилизаторы – элениум и нозепам.

– Хорошо, – одобрил Вячеслав Федорович, – это хорошо. Переносимость нормальная, медикаментозные аллергии?

– Усваивомость препаратов в норме, без нарушений, – подтвердила Юлия Валерьевна. – По травматической симптоматике больная застабилизирована. Проведение курсовой сосудистой и метаболической терапии считаем нецелесообразным, поскольку больная не испытывает дискомфорта.

Вот как? Не испытываю дискомфорта? Откуда она знает, что я испытываю?

– Это хорошо, – трещинка в голосе как-то сгладилась, словно затянулась жирком, – это хорошо. А что по вегетату? Где у нас Лазарь Ефимович? Лазарь Ефимович!

– Постоянное вегетативное состояние, без перспектив. – Глубокий мужской голос, как Леонард Коэн или Высоцкий. Для меня такие голоса – смерть. Словно сначала в затылок подышали, а потом кончиком языка провели. Сразу мурашки по всему телу. Только сейчас я мурашек не чувствую.

– Артериальное давление снижено, дыхание аритмично, часто угнетено до поверхностного, температура тела понижена, – продолжал Лазарь Ефимович. Откуда он знает? Я не помню, чтобы меня осматривал мужчина с таким голосом. – Постоянный вегетат с возможным отказом самостоятельной дыхательной функции. Глоточные рефлексы подавлены, непроизвольное, неконтролируемое слюноотделение. Думаю, в течение месяца понадобится перевод на машину.

Что это значит? На какую машину? Я, конечно, плохо дышу, хриплю часто, но это оттого, что все время лежу. Когда начну вставать, то все установится.

– А это нехорошо, – расстроился Вячеслав Федорович. – Это означает, что мы ее выписать не сможем. Вы уверены, Лазарь Ефимович?

– Более чем. – Но какой голос! Какой голос! Интересно, как он выглядит? Не толстый? – Более чем, Вячеслав Федорович.

– Давайте послушаем лечащего врача, – предложил Вячеслав Федорович. – Юлия Валерьевна, ваше заключение?

– Я вынуждена согласиться с Лазарем Ефимовичем. – Еще бы: когда у мужика такой голос, любая согласится. – Двигательные функции невосстановимы, отсутствует способность к самопроизвольной ментальной деятельности, и наиболее вероятно, вскоре наступят ухудшения в контроле мозга над дыханием, что потребует респираторную поддержку. С таким прогнозом считаю выписку нецелесообразной: домашний уход невозможен, и отсутствие постоянного квалифицированного медицинского наблюдения может повлечь угрозу для жизни больной.

Домой? Они выписывают меня домой? Нет, наоборот, не выписывают. Неужели я никогда не буду ходить? Я все это время старалась их прогнозы не слышать, словно не про меня, но это про меня. Да что они, серьезно, что ли, – я теперь так буду всю жизнь, с боку на бок, с трубкой во рту?

А если выпишут, а дома все пройдет? Дома все может пройти, само. Я читала – бывает.

– Нехорошо, – сказал Вячеслав Федорович, – определенно нехорошо. Мы ее долго на машине держать не сможем, нам ИВЛ в реанимации нужны. А что семья, отказывается ее забирать? Вы с семьей говорили, Юлия Валерьевна?

Митя обязательно меня заберет: он без меня жить не может. Он меня не бросит, особенно сейчас, когда я беззащитна.

БЛАНШ. Теперь на одной беззащитности уже не продержишься: слабость – слабостью, а красота – красотой. А я уже не та.

А мне сейчас нужно на беззащитности продержаться: я уже не та. У меня, кроме беззащитности, ничего не осталось.

– Пока нет, Вячеслав Федорович. – Это Юлия, улыбается своими узкими губами, наверное. – Больной вскоре явно понадобится постоянная искусственная вентиляция легких, что в домашних условиях организовать нереально. Я считаю…

– Почему нереально? – перебил Вячеслав Федорович. – Если они состоятельные, могут купить механический ИВЛ с баллоном сжатого воздуха. А если деньги позволяют, пусть поставят дома индивидуальный мини-компрессор, как в больнице. Что думаете, Алла Петровна?

– Дома им, конечно, сложно будет с инвазивной вентиляцией возиться. – Алла Петровна – это писклявая, с детским голосом, но ее все слушают, сразу перестали шептаться. – Они ей интубационной трубкой гортань порвут.

– Так мы больной перед выпиской сделаем трахеостомию, – обрадовался Вячеслав Федорович. – Вставим канюль в трахею и подошьем. И не надо ни с чем возиться: трубка торчит из трахеи, куда легче.

Что? Я такое здесь уже видела: в горле дырка, оттуда трубка, а к ней подключен аппарат на колесах. Искусственные легкие. Неужели это все происходит со мной?

– А контроль по давлению? – спросила Юлия Валерьевна. – Ее муж – не медик, Вячеслав Федорович. Согласитесь, что отсутствие квалифицированной помощи при эксплуатации ИВЛ может повести к баротравме легких. Я категорически против выписки.

Она против. Это она хочет, чтобы Митя продолжал ходить в больницу, чтобы они могли видеться. Не замужем, наверное. А даже и замужем – кого это когда останавливало. Хороший сюжет: молодая докторша (белый халат, загорелая, контраст по цвету), красивый мужчина, она заботится о его умирающей жене, они постепенно сближаются, ему нужно растить ребенка, нужна женщина в семье. Дарит его маленькому сыну игрушку, читает книжку, пока папа сидит с женой. Жена – труп: трубка в горле, никаких реакций, бритая наголо. А тут – живая, теплая, заботливая. Перед уходом дает ему сумку с горячим обедом: я для вас сготовила, а то вам сейчас не до того. Встречаются глазами, все чаще, все неслучайнее. Все явнее. Однажды он плачет, она тихо входит в палату, гладит его по голове. Он целует ее руку, целует ладонь. Стоят, прижавшись друг к другу, он поворачивает ее к себе, крупный план – губы сближаются, и в это время запищал аппарат: больной нужна помощь. Не поцеловались, но перешли рубеж, объяснились без слов. Постепенно она вымещает ту, другую, становится незаменимой. Но муж чувствует себя виноватым, не может ни на что решиться. Тогда – за окном гроза, весенний дождь, вся сцена на крупных планах: стихия снаружи, стихия внутри, – тогда пожилая, все понимающая медсестра Глафира Федоровна, которая наблюдает за их растущей любовью, отключает его жене кислород. И все счастливы. Я бы могла такое сыграть.

Но сейчас у меня другая роль.

– Мы услышали ваше мнение. – В голосе главврача снова появилась трещина, и звук словно распался, делая слова такими же надтреснутыми, нецелыми, как и сам голос. – Мы ваше мнение выслушали, Юлия Валерьевна. Сделаем так: поговорите с семьей, объясните перспективы и обсудите вопрос о выписке с возможным переводом на респираторную поддержку в домашних условиях. Только без драматизма, не пугайте родных, а то откажутся. Пообещайте, что с ними проведут инструктаж по дозированию кислорода и контролю углекислого газа в легких. Но без драматизма, это не театр. Мы ее вечно держать не можем. У нас здесь больница, а не богадельня.

– А если семья откажется? – спросила Юлия. – Там муж с маленьким ребенком.

– А если откажется, будем оформлять путевку в Минсоцобеспечении, – решил Вячеслав Федорович. – Это, безусловно, для больной – не оптимальный вариант. Объясните семье, какие в специнтернатах условия содержания. Здесь можно и подраматичней, чтобы не было иллюзий. Объясните, что, сколько бы ей ни осталось, дома будет лучше. Ничего, потерпят. На то и семья.

6

Я им не верю. Я не верю, что все так плохо: врачи могут ошибаться. Не знают же они, что я все вижу и слышу. Я еще встану, все пройдет. Я про такое читала: человек находился в коме двадцать лет, а потом очнулся. Только я двадцать лет ждать не буду: я раньше выздоровлю.

Господи, ужас какой. Какой ужас – я никогда не буду ходить, буду всю жизнь лежать с трубкой в горле, всю жизнь в памперсах. А Митя будет за мной ухаживать, пока я ему не надоем. Алеша без меня вырастет, станет стесняться приводить друзей домой: кто это лежит с трубкой в горле? А это моя мама, она – овощ. Она под себя ходит.

А что теперь с платьями? Я только купила два новых, на лето. Одно совсем открытое, изумрудного цвета, мне очень хорошо. И туфли к нему купила. А что с туфлями?

Какие туфли? Я же всю жизнь в замаранной ночной рубашке пролежу на кровати. Под себя буду ходить. Как животное. Как больное животное. Состарюсь с трубкой в горле, волосы седые, чучело. Может, красить в голубой цвет, как бабушка Вера? Нет, мне не пойдет.

Как умереть? Господи, дай умереть – только сразу, без боли. Заснула и не проснулась. На губах – улыбка. Митя плачет и понимает, что никогда не найдет такую, как я. Страдает, но живет один. Вспоминает меня – наша прошлая жизнь, мои сцены, я в кадре. Или я могу ему являться во снах, а то совсем умирать – плохо: умер – и все, твои эпизоды закончились.

О чем я? Это не кино, это – по-настоящему. Со мной, не с персонажем. Лучше умереть, чем так жить. Перестану дышать, и все. Легко.

В детстве я часто задерживала дыхание, посмотреть, сколько продержусь. Меня научил Боря Клумов, он был в меня влюблен в третьем классе. Боря – маленький, широкоплечий, с сильными руками. Глаза голубые, теплые. Что с ним стало? Вырос, женился и живет с какой-нибудь коровой. Он мне нравился, я уже тогда чувствовала настоящих мужчин. В нем уже тогда было много мужского.

Боря объяснил, что нужно набрать в рот побольше воздуха, а потом перестать дышать. Когда начнет распирать, то постепенно выпускать воздух через нос, только медленно. Главное, говорил Боря, если долго не дышать, то начинает кружиться голова, как перед обмороком, очень приятно. Перед глазами круги, словно смотришь в калейдоскоп.

Мы с ним часто сидели в беседке в нашем дворе и не дышали. Вокруг листья, дождь, а мы сидим и не дышим. Мне не нравилось, просто хотелось с ним посидеть. Чтобы другие девочки видели, что у меня есть свой мальчик. Я потихоньку дышала, и он никак не мог понять, как я так долго держусь. Бедный Боря, я бы его и дальше обманывала.

Теперь мне обманывать некого. Хорошо бы меня случайно перевернули лицом в подушку и забыли: самой трудно перестать дышать. Невозможно. И пытаться нечего.

Как умереть? Умереть. Заснуть… и видеть сны, быть может. Какая роль – Гамлет. Почему для женщин нет такой роли? Что сравнится с Гамлетом? Антигона? Леди Макбет? Не то. У Гамлета – многоплановость: он играет сумасшедшего, прячется за образом сумасшедшего. Роль в роли. Плюс выбор: жить по старым, клановым канонам родовой мести или стать человеком Возрождения? Подчинение долгу или свобода от долга, от предрешенности? Это нам Диана Павловна по зарубежной драматургии объясняла в училище. Таня Полонская потом играла Офелию в отрывке. А я – королеву Гертруду.

КОРОЛЕВА.

Мой милый Гамлет, сбрось свой черный цвет,

Взгляни как друг на датского владыку.

Нельзя же день за днем, потупя взор,

Почившего отца искать во прахе.

То участь всех: все жившее умрет

И сквозь природу в вечность перейдет.

То участь всех. Все жившее умрет. А я застряла посредине.

БЛАНШ. Мне нужен покой! Вздохнуть свободно – вот что мне нужно!

Наоборот – не вздохнуть свободно, а перестать дышать совсем, вот что мне нужно. У меня другой текст.

Чем жить, когда не живешь? Воспоминаниями о прошлом. Придумками о настоящем. Фантазиями о будущем. Я всегда жила в двух параллельных мирах: один – роль внутри, другой – мир реального. Только я до конца никогда не жила в реальном: там неинтересно. Жила, как улитка в раковине: все видят раковину, а внутри – я, совсем другая. Спряталась и только усики наружу. Никто не знает, какая я. Иногда разве что покажу кусочек, обрывочек себя настоящей, на секунду, не больше. И в раковину.

Теперь я спряталась навсегда. Не достанут. Самой не вылезти.

7

Митя приходит меня навещать два раза в неделю, не чаще. Он больше со мной не разговаривает: приходит, отдает памперсы дежурной сестре и садится рядом с кроватью. Часто говорит по телефону. Вчера пришел, когда я лежала лицом к стене.

Нянечка спросила:

– Давайте я вам ее переверну.

А он отказался: Нет не нужно что ее беспокоить она должно быть спит. Это ему на меня неинтересно смотреть. Или неприятно. Я не видела его лица, не могу сказать. Я все про него знаю, когда вижу лицо. По голосу трудно, особенно когда он говорит не со мной.

Он как-то приободрился, по телефону договаривался поехать к Палеховым на дачу. Смеялся. Он вроде бы к ним один собирался. А с кем Алеша останется? Опять с его мамой? Он скоро ее будет “мамой” вместо “бабушки” называть.

Ляля Палехова – хорошая, я к ней не ревную. Она – из женщин-друзей: может с мужиком спать и оставаться другом. Секс как общение. Большая редкость, я так не могу, мне нужен второй план. Иллюзия отношений. Пусть на час – но отношения. Чтобы было потом что играть. Она со всеми своими бывшими продолжает дружить. И с их женами тоже. Я думаю, она теперь с Митей иногда встречается: так, поддержать морально. Секс как психотерапия.

Я к ней не ревную: с ней – не по-настоящему. Я знаю, Митя с ней спал еще до того, как она за Палехова вышла. А может, и после. Хотя я бы почувствовала – я их часто видела вместе. Кроме того, она Палехова ни на кого не променяет: двое детей, квартира, дача. Он ей ни в чем не мешает. Говорят, они встречаются с другими парами. Сейчас многие так делают. Я сама пробовала – не с Митей, с другим – продюсер с НТВ: он предложил, я согласилась – попробовать. Встретились с замужней парой, хотя, может, они и врали. Мы им тоже сказали, что муж и жена. У меня кольцо, у него кольцо: кто узнает правду?

Почему он больше не приводит Алешу? Я его уже три недели не видела. Совсем меня забудет, перестанет узнавать. Хотя меня скоро выпишут, буду дома. Буду дома лежать лицом к стене.

За эти месяцы я стала слышать свою кровь. Как она проходит по артериям, по венам. Раньше я думала о своем теле только с внешней стороны: как что выглядит, где болит. Теперь я слышу себя изнутри, слышу кровь – как она идет в правую часть сердца, а оттуда ниже, в маленький гладкий мешочек. Если внимательно прислушаться, можно ощутить струение слева – кровь спешит к легким и, пройдя сквозь них, возвращается в сердце.

Я теперь вижу себя внутри – с миллионом изгибов, поворотов, плотин, и кровь течет, бежит – от сердца, от сердца, от сердца. Я могу видеть свое сердце: кулек с толстыми отростками. Оно сердится и толкает кровь от себя. Почему оно остановилось после аварии? Решило отдохнуть.

Я стала как улитка – живу внутри раковины. Улитки, должно быть, хорошо знают свою раковину, и я теперь хорошо знаю свое тело изнутри. Словно въехала в новую квартиру и должна ее обжить – уголок за уголком, метр за метром. Чтобы угадывать звуки по ночам: вот треснула половица – это в прихожей, теперь – зашумел холодильник, в кране мурлыкнула вода. Форточка заскрипела. А я лежу, смотрю в гладкую темноту и все знаю – где что, и оттого не страшно.

Так было в Дегунине, куда я уехала с Покровского.

Бабушка Вера умерла неожиданно, без болезни: сидела, ела свой салат без помидоров – плохо для голоса – и умерла. Я не сразу поняла: она не упала, а как-то обмякла на стуле. Это было неправильно: она всегда сидела с прямой спиной – для осанки.

Умерла, а голос сберегла. Оттого что не ела помидоры.

Я только окончила школу и поступила в Вахтанговское – новая жизнь, сценискусство, романы. Все друг с другом кокетничают, атмосфера всеобщей влюбленности. Все влюблены, как Керубино в Женитьбе Фигаро. Наш спектакль на втором курсе: я играла Марселину, Полонская – Сюзанну. Почему не я играла Сюзанну? Не помню. Я бы могла.

СЮЗАННА. Тысячу пощечин, если вы ко мне подойдете! Сейчас пойду пожалуюсь графине…

Ага, сейчас. Встану и пойду.

Когда бабушка умерла, мама со своим мужем только вернулись из Малайзии; он был там первым секретарем посольства. Он ждал – наконец – назначение послом, венец карьеры. Он надеялся на одну из бывших неконфликтных югославских республик – Словения, Македония. Или Черногория. В конфликтные назначали молодых.

Назначение пришло через день после смерти бабушки: Сейшелы, почетная ссылка. Сейшелы – земной рай, туристический глянец – оказались карьерным позором – кто бы мог подумать? Они уехали через неделю после похорон, и мама все время боялась, что он теперь сопьется. Ее муж ждал большего, а его – на Сейшелы. Где это? Я плохо представляла.

Я сама позвонила Максиму Леонидовичу, сыну дедушки Бельского, сказать про похороны. Он был старый и ничего не помнил. Он не помнил, кто я, кто бабушка. А ведь у них что-то было, то есть все было, это потом она за дедушку вышла замуж.

Он слушал меня, отвечал невпопад и вдруг стал кричать:

– Отпустите! Разобьется сейчас! Разобьется же! Вот здесь отпустите!

Затем у него забрали трубку, и женский голос:

– Кто это? Вы кому звоните?

Я объяснила, рассказала, что бабушка умерла. Женщина оказалась его дочкой – старше моей мамы. Зовут Женя. Что ты Ланочка какая я тебе Евгения Максимовна просто Женя ты мне как родная. Я ее видела несколько раз, когда была маленькая, а потом они перестали к нам ходить. Что-то между ней и бабушкой, не знаю что.

Женя сказала, что Максим Леонидович болен: Паркинсон. У него все трясется, и он плохо соображает. Она обязательно придет на похороны, поможет. Бабушка была ей как родная. Спросила про маму. Та ей тоже как родная. Мы ей все как родные.

После похорон Женя стала часто заходить на Покровский. Приходит, сидит, говорит о себе. Никогда не была замужем, детей нет. На пенсии по здоровью, раньше работала юристом в министерстве; она объясняла где, но я не очень внимательно слушала. А нужно было слушать.

Прошло восемь месяцев с похорон, когда Женя позвонила и сказала, что хочет зайти. У меня как раз сессия, ничего не готово, целыми днями в училище. Договорились на среду утром, перед экзаменом: Воображаемые Действия, этюд без слов. Все на курсе выбирали что-то понятное, физическое: гладить, стирать, готовить. Узнаваемые действия. А я выбрала сложный этюд: Свидание. С воображаемым партнером.

Все мои свидания – с воображаемыми партнерами. Теперь будет еще сложнее: мне осталось только воображаемое. Буду оттачивать актерское мастерство: без слов, без движений, без партнеров. Одно воображение. Театр одной актрисы. И одной зрительницы.

Женя пришла с молодым мужчиной в замшевой куртке. Я не поняла, кто он, хотя она его представила еще в прихожей: если мне человек не важен, я не запоминаю имен. У него была черная папка, из кожзаменителя. Я всегда знаю, когда настоящая кожа, а когда нет. Это папка была из фальшивой.

Мы прошли в большую комнату, где я села на диван, на котором когда-то прыгала. Чувствовалось, что он весь продавлен. Женя и мужчина продолжали стоять.

– Ланочка, – сказала Женя, – мы пришли обсудить твой переезд.

Я молчала, поскольку привыкла ей не отвечать: она часто подолгу говорила без перерыва, рассказывая о неинтересном своем. Она редко говорила интересные вещи.

– Я тебя не хочу торопить, но процесс пора начинать, – сказала Женя. – У тебя есть что-нибудь на примете?

– Что на примете? – не поняла я. – Вы про что?

Мне было пора в училище, и я уже хотела извиниться, когда мужчина открыл папку и протянул мне документы с печатями. Он ничего не сказал, а просто дал документы. Я на них посмотрела, попыталась читать, но не поняла. Сверху крупным толстым шрифтом было напечатано: ПОСТАНОВЛЕНИЕ ПО ДЕЛУ ОБ УСТАНОВЛЕНИИ ПРАВОНАСЛЕДИЯ.

Я мало что поняла из постановления, но запомнила одно выражение, оно мне понравилось: правообразующий документ. Там говорилось, что в связи с отсутствием правообразующего документа суд по заявлению Бельской Евгении Максимовны, действующей на основании генеральной доверенности от своего отца, Бельского Максима Леонидовича, установил факт отсутствия заявлений от других наследников и постановил, что заявитель Бельский может вступить в права наследования после смерти своей мачехи Бельской Веры Павловны.

Я боялась опоздать на экзамен и все равно не понимала, о чем идет речь. Я не хотела обижать Женю: она говорила, что я ей как родная, у нее своих детей не было. Она мне часто давала деньги – просто так, пойти в кафе.

– Это о чем, Женя? – спросила я. – Какое наследование?

Я протянула бумагу обратно. Женя посмотрела на мужчину.

Тот сморгнул и сказал:

– Коротков Валерий Николаевич, судебный исполнитель. У меня имеется копия судебного решения об освобождении вами жилплощади. Ознакомьтесь, пожалуйста.

Он дал мне еще одну бумагу, я ее даже читать не стала. Я боялась опоздать на экзамен.

– Какой жилплощади? – Я уже начинала понимать. – Почему освободить? Я здесь прописана.

– Ланочка, – сказала Женя, – ты здесь не прописана. Ты прописана в Дегунине, в маминой старой квартире. У нас имеется выписка из домоуправления.

Она хотела мне ее показать, но я не стала смотреть. Это была правда – бабушка Вера часто говорила, что меня нужно оттуда выписать и прописать на Покровском, но этим должна была заниматься мама, а ее никогда не было в Москве. Так мы и тянули, потому что было не важно. Никто ж не думал, что бабушка умрет.

– Я тебя не тороплю, – пояснила Женя, когда они уходили, – но процесс надо начинать. У нас на эту квартиру уже есть покупатель.

За этюд мне поставили пятерку.

– Отлично, Бельская, – низким бархатным голосом сказала Анна Константиновна, – все понятно, и эмоции хорошо донесены. Очень убедительно сыграла радость от встречи с любимым человеком. Растешь.

На самом деле я играла, что воображаемый он меня бросает. Играла отчаяние. Анне Константиновне я решила об этом не говорить.

Через две недели я поселилась в Дегунине. Две маленькие смежные комнаты, кухня пять метров. Мы с Митей до сих пор там живем.

Квартира долго пустовала: мама когда-то ее сдавала, а потом прекратила, потому что боялась, что после жильцов ремонт обойдется дороже. Квартира стояла пустой много лет и отвыкла от людей. Пол скрипел, словно не хотел, чтобы по нему ходили, горячая вода выплескивалась из крана, будто пыталась обжечь. Квартира меня не любила и старалась выгнать, чтобы остаться наедине со своей пустотой. Я обживала ее, узнавая ее секреты: трещина в стене коридора, мышиное гнездо за плинтусом в кухне, ночной перестук батарей. Ветер всегда дул в балконную дверь и никогда – в окна. Отчего? Кто знает. Я решила принять в ней все как есть, чтобы она приняла меня.

Бланш потеряла свое поместье, Мечту, я потеряла бабушкину квартиру. Словно готовилась к роли – школа переживания, жить на сцене по правде, как учил Станиславский. Вот и получилось по правде.

Все бы стало настоящим,

Если б верил ты в меня.

Когда я уезжала с Покровского, Женя стояла в большой комнате и ждала. Она отчего-то не хотела садиться и стояла все три часа, пока я собирала вещи. Она дала мне тридцать тысяч рублей – начать взрослую жизнь – и копию постановления суда. До сих пор не понимаю зачем.

– Женя, – вспомнила я, – а что такое “правообразующий документ”? Который отсутствует?

– Это завещание, Ланочка, – пояснила Женя. – Вера Павловна не оставила завещания. А после ее смерти твоя мама не подала заявления о вступлении в права наследства. Если хочешь знать мое мнение, это вопиющая юридическая безграмотность. И легкомыслие: если самой не нужно, хотя бы подумала о тебе. Говорю это, потому что ты мне не чужая.

Не чужая. А раньше была как родная.

Я обживу свое тело изнутри. Я стану ему как родная.

8

После инсульта дедушка Бельский уже не вставал. У него парализовало левую сторону, и он не мог говорить – только мычал и брызгал слюной. С ним стало неприятно, и я его разлюбила. Мне было шесть, ему – на восемьдесят лет больше. Вернувшись из больницы, он поселился в кабинете, а меня перевели на диван в большой комнате. Мне нравилось: перед тем как заснуть – когда бабушка уходила в спальню, а Оля к себе на кухню, – я долго прыгала, слушая цоканье пружин под обшивкой и представляя себя цирковой гимнасткой; я думала, они так тренируются для выступлений.

Первое время после инсульта раз в неделю приезжала докторша из Кремлевки: дедушка был старый коммунист, персональный пенсионер и бывший министр. Когда дедушка еще говорил, он любил повторять, что был последним наркомом в СССР: его назначили в 46-м и в том же году наркоматы преобразовали в министерства. Ему удалось пережить все сталинские чистки, потому что в тридцатых годах дедушка Бельский занимался индустриализацией и никуда не лез. Во время войны он отвечал за снабжение фронта, и у него в специальной папке лежали телеграммы от Жукова и Малиновского с благодарностью за “своевременные поставки”. Он знал Сталина в конце двадцатых годов и даже бывал у него в гостях. К счастью, в тридцатых дедушку перевели на Урал. Потому что все остальные гости до войны не дожили.

Бабушка и он часто спорили о Советской власти, и я не понимала, о чем они говорят. Никакой Советской власти я не знала. Что за власть? Над кем она власть? Все, что я усвоила из их споров, что бабушка не любит Советскую власть, а дедушка ее любит. Кроме Советской власти, дедушка очень любил меня и боялся за меня до безумия, заставляя бабушку мерить мне температуру по нескольку раз в день. Зачем?

Бабушка уставала спорить и пожимала плечами:

– Леня, это шизофрения. Ши-зо-фре-ни-я.

Ей нравилось это слово. Она его часто повторяла. Прочтет что-нибудь в газете или услышит по телевизору и скажет, вытягивая в трубочку красивые пухлые губы (у меня такие же):

– Ши-зо-фре-ни-я. Сплошная шизофрения.

Она всегда разговаривала с дедушкой покровительственно, словно он младше и неразумнее, хотя он был почти на сорок лет старше. Его первая жена, революционерка Аронович, бросила дедушку и двухлетнего Максима в 36-м и ушла к красному командиру Парфенову, которого через год расстреляли по делу Тухачевского. Ее арестовали, и она пропала, затерявшись в неразберихе лагерей. Дедушка ее не искал, знал – бесполезно: никаких ответов никто никому тогда не давал. Он продолжал работать на страну, а потом на победу.

– Конечно, были ошибки, Вера, кто спорит, – признавал дедушка. – Но время было историческое, масштаб преобразований совершенно небывалый. Задним числом легко судить, а мы с нуля, Вера, буквально с нуля строили страну. Энтузиазм необыкновенный, верили в общее дело. Где это сейчас? Легко все охаять, а сколько было хорошего, сколько сделано – что, забыли?

Дальше они начинали называть незнакомые имена – всегда одни и те же – и ругаться. Было неинтересно их слушать. Иногда на ругань приходила Оля и, закусив край платка, стояла в дверях, не вступая в разговор. Она никогда не дослушивала до конца, как никогда до конца не досматривала телеспектакли: повернется и уйдет. Я ее не любила: мне казалось, она все про меня знает.

Раз в неделю нам полагалась машина из ведомственного гаража. Я не знала, что это, но машина мне нравилась – черная, большая, внутри бархатные сиденья. Бабушка и дедушка задолго обсуждали, куда меня повезти. Бабушка просматривала газеты и обзванивала детские театры.

– Ничего хорошего не идет для ребенка, – вздыхала она. – Сплошная шизофрения.

Все обычно заканчивалось цирком.

Я хорошо помню дачу: сосны, сосны, сосны. Дача называлась “правительственная” и полагалась дедушке как персональному пенсионеру. Когда он был министром, у него была другая дача – в Малаховке, – гектар леса, а нынешнюю, небольшую, дедушка делил с бывшим работником ЦК Лиховидько. Тот был моложе дедушки и звал его Леонид Самуилович, а дедушка его просто Степа. Лиховидько, вдовец, жил на даче один круглый год и ждал нашего приезда. Он приходил к нам каждый день и приносил газеты. Они с дедушкой подолгу читали газеты на веранде, а потом обсуждали, ругая нынешнее правительство. Им все нынешнее не нравилось, и они начинали вспоминать, как было, осыпая друг друга именами из прошлой жизни. Бабушка слушала их разговоры, но вскоре уходила на улицу, где я играла, и говорила соснам:

– Ши-зо-фре-ни-я. Оба – сплошная шизофрения.

Когда он умер, дачу забрали и большая черная машина перестала приезжать по воскресеньям, чтобы отвезти меня в цирк. Нам больше не полагался паек из распределителя, за которым бабушка раньше ездила, а затем они с Олей раскладывали на кухне красиво завернутые кульки. Все это я узнала потом, из ее рассказов: мне было семь лет, когда дедушка умер, и тогда я не почувствовала изменение жизни; меня просто перевели в кабинет, где я теперь спала на его кровати. Бабушка, правда, поменяла матрас.

Дедушка задохнулся – пневмония. Перестал дышать. Как и я – два дня назад.

Я проснулась под утро – в палате еще темно – от гула ударов. Я не сразу поняла, что стучит; думала – где-то рядом, совсем рядом бьют по пустому и оно гудит, как треснутый колокол. Потом поняла – не поняла – услышала, что в колокол бьют внутри меня. Бьют в легкие, и это они гудят, рвутся вздохнуть. В горле булькал оставшийся воздух, постепенно покидая тело, которое не могло больше дышать. Голова стала легкой, словно мгновенное опьянение, когда хочется лечь и не двигаться, будто куда-то плывешь, невесомость, эфир. Что такое эфир? Что-то легкое, что струится, как шелк. У меня есть такое платье – струится, переливается, и я вместе с ним.

Как когда-то в беседке с Борей Клумовым: задержала дыхание – и цветные круги перед глазами, вот-вот наступит новое, неизведанное, негаданное, где все по-другому, где увидишь, что еще не видела, только не дыши Бельская сколько можешь, расплывающиеся пятна голубого и розового, расплывающаяся темнота палаты, дальше – ничего.

Я очнулась от голосов, свет с потолка. Не надо свет, Бланш не любит свет. Голоса, голоса.

Женский приятный, почти сопрано:

– Положительная реакция на интубирование, больная дышит в принудительно-вспомогательном режиме. Нина Александровна, звоните во вторую хирургию, чтобы готовили внеплановую трахеостомию по жизненным показаниям – нарушение респираторной проходимости. Подготовьте историю болезни для перевода в хирургию.

Темнота. В темноте – движение, куда-то везут. В горло через рот вставлена толстая трубка. Это у меня закрыты глаза или мне их чем-то закрыли? Не могу поднять веки. Где Боря Клумов? Мы же были в беседке.

Снова свет. Свет какой-то круглый. Разве у света есть форма? У этого есть. Он круглый, как колобок, висит надо мной. Все равно.

Говорит мужчина, только голос, не вижу лица:

– Стандартная верхняя трахеостомия, противопоказания по щитовидке отсутствуют. Предоперационное состояние: непроходимость верхних дыхательных путей. Подготовьте канюли, наружную и внутреннюю. Оля, проверь трахеорасширители, а то вчера чуть больного не потеряли: края разрезов не могли раздвинуть, пришлось крючками для фиксации трахеи держать.

– Константин Викторович, – молодой женский, удивленно, – я катетер эластичный найти не могу, положила рядом с зондом, а теперь нет.

Катетер? Зачем катетер? Это же для мочи, а я дышать не могу.

– Панкратовским сестрам позвони, он ночью оперировал, они могли взять, – посоветовал Константин Викторович. – Анестезиологу приготовиться к местной инфильтрационной анестезии; кто-то в истории посмотрел, нет ли у больной аллергии на новокаин?

– Расслабься, Викторыч, ей уже хуже не будет. – Это другой мужской голос, моложе. – Я ей полупроцентный раствор тримекаина введу, на него аллергий почти не бывает.

– Володя, посмотри историю, – настаивал Константин Викторович, – мне аллергические реакции во время трахеостомии не нужны. Оля, ты катетер нашла? Подготовь мне острый однозубый крючок и зажимы Кохера. Где куперовские ножницы? Почему ничего не готово? Я сейчас у нее интубационную трубку вынимаю, а у вас ничего не готово?

Я все слышу. Пытаюсь держать глаза открытыми, мешает свет. С разных сторон от круглого светящегося шара появляются обрывки лиц в зеленых масках и снова исчезают. Маска, кто ты? Я играла Баронессу. А могла бы сыграть Нину. Ах, маскарад, маскарад.

Под плечи подкладывают валик, удобно. Игла, что-то потекло в кровь. Не помню.

– Так, – снова Константин Викторович, – реакция на анестезию в норме. Начинаем послойный разрез кожи и подкожной клетчатки. Оля, скальпель, пинцеты. Крючки, крючки сразу приготовь.

Тупым по горлу. Все равно.

Митя пришел через день, когда меня вернули в мою палату: ночь до этого я спала где-то еще: там долго хрипела, а потом умерла молодая девушка на соседней кровати. Сразу включили свет, забегали, затем санитары положили ее на каталку, накрыли простыней и увезли. Я пролежала еще один день, затем вернулась в свою палату, домой.

В горле – трубка, торчит из горла, как хобот. Она подключена к шлангу от аппарата рядом с кроватью, словно небольшой холодильник. Аппарат на тележке, сверху – монитор. Я вижу его краем глаза, боковым зрением, но один раз удалось хорошо рассмотреть: мне меняли памперс и отодвинули аппарат в сторону. Называется ИВЛ, аппарат искусственной вентиляции легких. Он светло-серый, приятный. На нем написано MAQUET SERVO-I. Теперь я и он – навсегда вместе. Так сказала Юлия Валерьевна.

9

Мне обычно доставались вторые роли – фактура. Я красивая, но не положительно-красивая, как Таня Полонская. Я – инфернальница, я могла бы Настасью Филипповну играть. Если б дали.

Слишком яркая у тебя красота, Бельская, вздыхала Анна Константиновна, когда распределяли роли в училище. Неположительная красота. Слишком ты у нас брюнетка. Такая красота пугает мужчин: ты – опасная. Героиня должна быть красивой, но доступно красивой, чтобы каждый мужчина мог представить себя на месте героя, чтобы понимал: с этой можно сладить. Эта – готова покориться. А на тебя мужчина смотрит и думает: красивая, как отравленный цветок, – поцеловал и умер.

И в театре и в сериалах я всегда вторая плохая. Вечно плету козни, пытаюсь испортить жизнь героине. И всегда наказана. За что? За фактуру.

Бланш, по сути, моя первая главная роль. Повезло. Только я эту роль так и не сыграла: до премьеры оставалось два месяца. У нас вторым составом на Бланш была утверждена Оля Колесова. Она заслуженная, тоже из Вахтанговского, старше нас лет на шесть. Молодец, держится хорошо: фигура, лицо – следит за собой. Выходит теперь на сцену в моем белом приталенном костюме. Здесь живет моя сестра Стелла Дюбуа? Не может быть, ай-ай-ай. Я к вам ненадолго.

А я – надолго. С трубкой в горле. Наказана за фактуру.

Митя пришел рано утром, должно быть – перед репетицией. Сразу вызвали Юлию Валерьевну, и она как-то почти радостно объясняла ему, что произошло, указывая длинным пальцем на разные детали аппарата. В голосе гордость: удалось спасти. На меня она тоже указывала, будто и я теперь часть аппарата. Она стала называть меня больная, а раньше – Лана Леонидовна. Я потеряла имя. Я теперь – часть светло-серого ящика, MAQUET SERVO-I. Маска, кто ты? Я – MAQUET SERVO-I. Мы еще встретимся, меня легко узнать: у меня в трахее трубка.

МАСКА.

Вы, может быть, должны судьбу благословлять

За то, что маску не хочу я снять.

Быть может, я стара, дурна… какую мину

Вы сделали бы мне.

КНЯЗЬ.

Ты хочешь испугать,

Но, зная прелестей твоих лишь половину,

Как остальных не отгадать.

Вот-вот – как остальных не отгадать. Знал бы князь про трубку. Князя, кстати, играл Митя – наш первый и единственный спектакль вместе. Третий курс, я его на этом спектакле у Полонской и увела. Он мне потом говорил, что был с первого курса влюблен, но боялся подходить; врал, конечно. Знал, что говорить. Он мне сперва не очень и нравился, но был нужен. Так бывает: мужчина и не очень нравится, но ты знаешь: этот тебе нужен. Этот – твой. Удивляешься: как я раньше не видела? Остается только ему, дураку, объяснить.

МАСКА (хочет идти).

Прощай навеки!..

КНЯЗЬ

О, еще мгновенье!

Ты ничего на память не оставишь? Нет

В тебе к безумцу сожаленья?

МАСКА (отойдя два шага).

Вы правы, жаль мне вас – возьмите мой браслет.

(Бросает браслет на пол, пока он его поднимает, она скрывается в толпе.)

Скрывается в толпе. Я по этому рисунку построила весь наш роман: уступила – убежала. Подождала, дала догнать. Снова уступила, снова убежала. Ищите меня, князь. Догоняй меня, Митя. Прощай навеки! Встретимся вечером.

– Пришлось проводить внеплановую трахеостомию из-за внезапно наступившей респираторной непроходимости. – Юлия остановилась – подождать, будут ли вопросы. Митя молчал и смотрел на меня, но как бы и не на меня: я вижу, я лежу на спине. – Операция прошла в стандартном режиме, хотя первоначально было подозрение на недостаточный гемостаз перед вскрытием трахеи, что могло повлечь затекание крови в бронхи и развитие асфиксии. – Снова остановилась и улыбнулась. Надо эту улыбку запомнить и взять на вооружение: уголки рта наверх, мелкое движение, при этом смотришь мужчине в глаза. Голова чуть набок, вся – ожидание. Эффект налицо. – На сегодняшний день основная угроза – это развитие стеноза трахеи, возможен гнойный трахеобронхит. Пока все показатели в норме, но еще рано утверждать, что больная вне опасности от постоперационных осложнений.

Юлия Валерьевна замолчала, ждет вопросы. Она сегодня волосы сделала по-другому: не наверх, как обычно, а набок пробор и чуть завила. Или просто начесала. Нет, завила. Ей хорошо. Светлая волна. Свои, кажется, не красит. Интересно, это она для Мити старается или у нее кто-то есть? Может, кто-то на работе, в больнице. Или она как я – предпочитает незнакомцев? Случайных прохожих. Встретилась и забыла. Мы странно встретились и странно разошлись…

У моего мужа нет вопросов: он смотрит на меня, но мимо. О чем он думает? Я всегда знала, а теперь не знаю. Я привыкла ловить его настроения, чувствовать эмоции; это профессиональное – чувствовать партнера. Настроиться на него. Любая женщина может, сцена просто развивает это умение. Сейчас не чувствую – он далеко. Выпал из эпизода.

Жду. Юлия тоже ждет. Пауза. Зритель ждет. Митя все-таки актер, он почувствовал провал по ритму: его реплика, а он молчит.

Взглянул на Юлию Валерьевну, потом на меня, отыгрывает эмоцию:

– А когда… когда… – не знает, что сказать, не помнит текст. Ему нечего спросить, ему про меня не интересно. Собрался, импровизация: – Юлия Валерьевна, а когда эту трубку вынут?

Юлия Валерьевна улыбается: змея, виден кончик языка между зубов. Как жало. Как обещание: я тебя ужалю, и будет хорошо. Хорошо, как после укола: она же доктор.

– Дмитрий Алексеевич, – голова чуть набок, волосы упали на один глаз, оттого лицо не такое строгое – видишь я не такая уж и строгая со мной можно попробовать я не такая как кажусь, – вы должны понять: мы не ожидаем никаких кардинальных изменений в состоянии больной. Я вам уже ранее говорила, что диффузные поражения головного мозга, как правило, сопровождаются непреходящим вегетативным состоянием и имеют плохой прогноз для восстановления сознания. После первых трех месяцев шансы к выздоровлению прогрессивно уменьшаются. В настоящее время больная не может самостоятельно дышать без респираторной поддержки и, по нашим прогнозам, будет нуждаться в искусственной вентиляции легких и дальше.

Она смотрит на Митю, пытаясь заглянуть в его красивые серые глаза – понимает ли он? Понимает ли до конца? Митя, Митя, мой лучший мужчина, лучше не было. Самцы были получше, а мужчины лучше его не было. Только он теперь на меня не смотрит. Он смотрит на Юлию Валерьевну.

– Дмитрий Алексеевич… – Я вижу, как она дотрагивается до его рукава. Подождала – почувствовать, не против ли он, – и оставила руку. Ее белый халат на сгибе его локтя. Хорошо для крупного кадра. – Дмитрий Алексеевич, больная – невосстановима. Она – в настоящее время – сохранна, но невосстановима. Мы, – кто это мы? – не ожидаем реабилитации, даже частичной. Вы должны хорошо обдумать ситуацию и принять решение о дальнейшем содержании вашей супруги.

Супруги? Это я. Уже и не жена даже, а супруга. Это кто у нас там, с трубкой в горле? Это – супруга Дмитрия Алексеевича. Не волнуйтесь, она сохранна. Но невосстановима. Бедняжка, а была актрисой. Была красавицей.

ЮНИС. Как вы сегодня хороши, Бланш. Ну разве она у нас не красавица?

Это перед тем, как они сдали Бланш в психиатрическую лечебницу. Вот-вот придут врач и надзирательница, а Бланш ожидает своего придуманного спасителя, техасского миллионера: он приедет и увезет ее из кошмара реальности. Он уже в дверях.

ЮНИС (возвращается, весело). Там кто-то пришел за Бланш.

БЛАНШ. За мной?.. Это тот джентльмен из Далласа, которого я ожидала?

Точно, он и есть. Тот самый. Только со смирительной рубашкой.

– Что значит – о дальнейшем содержании? – спрашивает Митя. – В каком смысле?

Пауза. Юлия Валерьевна выдерживает паузу – собирает внимание. Зритель в ожидании. Хорошо бы ее подсветить, для эффекта.

– Клинически мы для больной ничего сделать не в состоянии. – Снова замолкает, дает реплике пожить, утвердиться, чтобы слова стали фактом. – Мы можем – после постоперационного восстановления, конечно, – выписать вашу супругу домой, где вы должны будете обеспечить ей надлежащий медицинский уход, если у вас имеется такая возможность.

Замолчала.

Митина реплика.

Смотрит на меня, потом на партнершу:

– Домой? В таком состоянии? Кто же за ней будет ухаживать?

Растерян. Испуган. Не хочет меня забирать. Не может. Не заберет.

– Я вас прекрасно понимаю, Дмитрий Алексеевич, – снова положила руку на локоть, чуть-чуть погладила по плечу: ободряет. Дает понять: я с вами, я вас понимаю, вам ведь сейчас нужна женщина, которая вас понимает, – это я. – Больной потребуется квалифицированный медицинский уход, скорее всего до конца жизни. Вы должны подумать, можете ли вы такой уход обеспечить.

Митя отвернулся. Не могу видеть его лицо. Вдруг совсем пропал из поля зрения. Куда он делся? А, он сел на стул.

Юлия Валерьевна стоит рядом, ждет. В палате стало больше света, словно подлили белого на потолок. У меня закрываются глаза – спать. Я теперь часто засыпаю днем. Может быть, от лекарств? Зато нет боли в горле.

Сквозь пелену – голос Мити.

Оправдывается:

– Я не смогу обеспечить такой уход. Я работаю, у меня ребенок.

У него ребенок. А у меня, значит, нет ребенка. Я теперь не имею на него права. Спать, спать.

Женский голос – теряется, обрывками – то тише, то громче:

– Нужно решить, что лучше для больной. Мы должны действовать в ее интересах. Вы как ближайший родственник имеете право…

Спать. Для больной лучше спать.

10

Мне пятнадцать – я очень красивая. Бабушка говорит – вылитая Марианна Вертинская. Я не знаю, кто она, но приятно. Мои глаза наконец стали определенного цвета – каре-медового. Раньше цвет глаз менялся каждый год – от крыжовника до бронзы. Я совсем взрослая: этим летом дважды делала педикюр.

Мальчики в школе не подходят, боятся. Чего боятся? Я как другие, только одинокая. У всех девочек кто-то есть, у меня – никого. Но все думают, что у меня роман за романом, причем со взрослыми, один из них даже женат. Я молчу, улыбаюсь, делаю глаза. Не признаваться же этим дурам, что у меня никого нет.

Все девочки в классе врут, что у них уже был секс. Я тоже вру. Рассказываю, как летом ездила к маме в Малайзию и там с одним иностранцем. Красивый – копия Антонио Бандерас. Познакомились на пляже. Он – местный принц и еще занимается бизнесом. Хотел жениться – у них можно с тринадцати лет. Приехал к моим родителям на огромной белой машине, и они меня заперли в посольстве – боялись скандала с его отцом, королем Малайзии. Ко мне – чтоб не украли – приставили охранять специального агента – высокий, блондин, совсем другой, но тоже в меня влюбился и хотел бросить семью. Охранял меня ночью, и у нас с ним все было. Но потом я отказалась: Вадим, у тебя ребенок, нам лучше перестать встречаться (эту фразу я украла из мексиканского сериала, только там был не Вадим и они все равно продолжали встречаться). Он грозил покончить с собой, мама узнала, и меня услали в Москву. Он теперь мне звонит из Малайзии каждый вечер.

Девочки ругают: Дура Бельская сказала бы что залетела сейчас бы уже брак оформила с разрешения родителей у нас в подъезде одна девчонка так замуж вышла.

Молчу. Обдумываю.

Потом тихо, почти шепотом:

– Вообще-то я про него не могу рассказывать – он на секретной работе.

На самом деле я все лето просидела дома, на Покровском, только два раза мы с бабушкой ездили на старую дачу – навещать Лиховидько. Он совсем больной, плохо говорит, но нам радовался: он думал, что я – его внучка Кира. Бабушка сказала, что Кира – старше меня на пять лет – бросила институт и стала проституткой. Я ее помню по даче – так себе, только ноги длинные, а сама – никакая. Кому она нужна, за деньги? Вокруг полно красивых девочек, которые готовы бесплатно. Я сама готова. Мужчин не поймешь.

В Малайзию я так и не ездила: мама обещала купить билет и забрать к себе на все лето, но у них с Антоном что-то не получилось. Или денег пожалели. Она очень расстроилась и плакала, просила ее простить: Ланочка Ланочка дочка прости прости меня прости что мало с тобою была. Мама плачет, целует мне руки. Почему она плачет? Откуда она? Ее не было в палате. Открываю глаза.

Мама хорошо выглядит: загорелая, молодая, бабушкина фигура, но выше. Мы обе красавицы. Это у нас от дедушки Теодориди. Бабушка Вера была не такая уж красивая, но с идеальной фигурой. Чуть бы повыше – и на подиум.

Мама не накрашена, одета по-летнему. Неужели уже лето? Может быть, она приехала, чтобы забрать меня в Малайзию? Хотя они с Антоном теперь на Сейшелах, он – посол. Все равно, там тоже тепло. Я уже купила летние платья, новая коллекция, одно совсем открытое, не помню цвет. Что-то яркое, мне хорошо.

Почему она не приходила раньше? Или приходила? Не помню. Я стала все хуже помнить близкое прошлое, словно оно подернуто дымкой, как тающий туман, и мир сквозь него кусками, обрывками, не разберешь, когда что случилось и случилось ли.

Неужели она навещала меня и раньше, а я забыла? Вроде бы нет. Наверное, только приехала. Лана Ланочка девочка моя прости меня. За что? Неужели ей теперь стыдно, что она тогда не взяла меня на лето? Столько времени прошло.

Мама положила мне голову на грудь и затихла. Я ее не вижу, передо мной потолок. Там новая трещина – какая-то рваная, интересная, словно не одна, а много трещин. Словно трещина не хочет быть одна и сейчас разбредется в паутину, покроет весь потолок, заполнит собою. Я пугаюсь, что паутина упадет вниз и окутает меня, задушит. Я – маленькая черная муха. Муха-брюнетка. Мама целует мне руки. Она никогда не целовала мне руки. Или целовала? Не помню.

Кто-то рядом с нею, большой, молчит. Митя. Я его узнаю, даже когда не вижу. Я знаю, когда он в палате, даже когда его не вижу. Мама распрямляется и задевает плечом трубку, которая торчит у меня из трахеи. У меня в горле что-то булькает, смешно. Мама пугается, снова плачет. Она никогда так много не плакала. Или плакала? Я плохо помню.

– Митя, Митя, – голос от бабушки – звонкий, чистый. – Неужели ничего нельзя сделать? Ведь сейчас такая медицина, такие успехи. Может быть, поищем другую больницу? Антон обещал устроить в Кремлевку, ее дедушку там лечили, должны помнить фамилию.

Теперь я ее хорошо вижу: мама прямо передо мною. Я пытаюсь моргнуть; раньше я пыталась шевелить губами, чтобы дать им понять: я здесь, я все чувствую, все вижу и слышу. Никто не замечал – отчего? Плохо пыталась.

Я больше не могу шевелить губами, даже пытаться не могу. Только моргать. Моргаю. То есть думаю, что моргаю. Напрягаюсь и снова моргаю.

– Митя, Митя, – говорит мама, – нужно сестру позвать, у нее тик какой-то. Вдруг это опасно?

– Елизавета Микаэловна, – Митя чуть двигается вперед, и на мгновение я вижу его нос и челку, снова пропал, только голос, – у таких больных постоянно происходят непроизвольные сокращения мышц, это нормально. Главное, что она дышит. Все остальное не так важно.

Откуда он знает, что важно? Юлия научила. Неужели он с ней встречается? Мог бы и получше найти. С его внешностью и обаянием. Он же секс-символ. Когда мы вместе куда-нибудь ходили, на нас все смотрели: какая пара. Даже подходили иногда: какая же вы красивая пара.

Зачем мне были нужны другие? Кого я все время завоевывала? Отца, которого никогда не видела? Маму, которую видела редко? Зачем?

С другой стороны, понятно зачем: затем, что другие. Интересно, разнообразие. Приключение. Завоевала и бросила. Встала, душ, оделась. Который час? Уже? Неужели? Как жаль, мне пора идти. Да-да, созвонимся, я сама позвоню. Нет, нет, я никому не даю свой номер, я же замужем. На следующей неделе? Хорошо, я позвоню. Ну конечно, обещаю. Ты мне тоже очень понравился. Пока-пока.

БЛАНШ. Да, я путалась с кем попало, и нет им числа. Мне все чудилось после гибели Аллана… что теперь одни только ласки чужих, незнакомых, случайно встреченных, которые пройдут мимо, и все, – могут как-то утолить эту опустошенную душу…

Этот монолог у меня особенно хорошо получался, правдиво. Большой жизненный материал. Я понимала Бланш: каждый мужчина, входя в меня, ненадолго заполнял пустоту, словно я внутри полая и мне нужно чужое присутствие, чужая плоть внутри. Природа не терпит пустоты. Вот я и подчинялась законам природы.

Теперь мне больше никто не нужен: я наконец заполнила себя. Сама заползла внутрь и соединилась со своей пустотой. Единство формы и содержания. Достигла совершенства. Тук-тук, кто в тереме живет? Я, мышка-норушка. А ты кто? Маска, кто ты?

– Митя, – мама просит, в голосе остаток плача, вот-вот прорвутся слезы; я тоже так делаю, когда хочу повлиять на мужчину, – ведь ей же еще нет тридцати, неужели ничего нельзя сделать? Эта врач молодая какая-то, я не верю, нужно кого-то более опытного, со степенью. Антон обещал все сделать, он может в МИДе поговорить.

– Елизавета Микаэловна. – Митя специально осадил голос на полтона ниже, для убедительности. Старый сценический прием: низкий голос звучит увереннее. – Юлия Валерьевна – кандидат наук. Кроме того, они вызывали двух консультантов, оба – профессора. Диагноз однозначен, это данность. Нам с вами нужно принять решение. Хотите еще раз поговорить с врачом?

– Бедный Алеша. – Мама снова плачет. Слезы текут, срываются со щек, падают на меня. Одна слеза повисла у нее на губе, в ней переливается радуга, словно мыльный пузырь. – Бедный, несчастный ребенок, остался без матери.

Почему? Я же здесь, это Митя его не приводит. Сколько раз я умоляла Митю его привести, но он не слышит. Он меня не слышит. С кем Алеша? Неужели с этой Юлией? Вряд ли, там был кто-то еще, кто помогал Мите, не помню кто. Кто-то, кто меня не любил.

– Лане нужен постоянный медицинский уход. – Митя двинулся ближе, я вижу его лицо: высокий лоб, русые волосы, челка – под Роберта Редфорда. Серые глаза, длинные ресницы. Митя, Митя, беда девушек Вахтанговского училища. Полонская с ума по нему сходила. А достался мне. – Вы же слышали врача, Елизавета Микаэловна: ну разве я могу все это обеспечить? Мне придется уйти из театра и сидеть с ней двадцать четыре часа в сутки, а кто будет работать? А что с Алешей? Вы слышали, сколько этот аппарат стоит?

Мама кивает головой, она плачет. Она как-то для себя плачет, на меня почти не глядит, словно меня здесь нет. Мама, я здесь. Я здесь. Я все вижу и слышу. А вдруг все люди-овощи видят и слышат? И кто в коме – тоже? Мы думаем, что они ничего не чувствуют – овощи же, а они живые, такие же, только никто не знает? Почему “они”? Это другие – “они”. Это живые – “они”. А овощи – это мы. Это я. Глубоко в грядке, спряталась ото всех. Тянем-потянем…

– Елизавета Микаэловна. – Митю снова не видно, только голос. – Давайте решим, что для Ланы лучше. Вы слышали, что врач рассказывала про специнтернаты? Они же их туда умирать отправляют, чтобы государство не тратилось на содержание. Там половина контингента – бывшие уголовники, которые всю жизнь просидели, и теперь им идти некуда. А другая половина – безнадежно больные, как Лана, паралитики, которые сами не могут двигаться. Условия ужасные, идти туда работать никто не хочет, больные должны друг за другом ухаживать. А кто за ней там будет ухаживать – уголовники? Слышали, что врач сказала: там нянечки их меняют раз в день. А то и оставляют на другой день. Что же мы хотим для нее – чтобы она там лежала и гнила заживо? Что бы вы для себя выбрали? Что бы она для себя выбрала? Вы же знаете Лану, какая она. Если бы она могла за себя решать, она бы такую жизнь не выбрала.

О чем они? Не хотят забирать меня домой. Не могут создать условия. Что за интернат? Я всегда думала, интернаты – это для детей. Почему там тогда старики-уголовники? Не хочу. А если остаться здесь? Только чтобы Алешу приводили.

– Митя, Митя. – Мама повернулась к нему, вижу ее спину и волосы – короткая стрижка. Раньше она всегда носила длинные, как я. Теперь меня остригли, хотя, наверное, уже отросли. Хорошо бы зеркало. – Мы себе никогда этого не простим, никогда. Никогда не простим.

Молчит. Митя молчит. Трещина-паутина на потолке начинает оживать: она становится пушистой, словно из расколовшегося асфальта пробивается новая трава. Оттуда что-то лезет – мелкое, тонкое, словно капилляры внутри меня. Я вижу себя внутри. Я теперь хорошо знаю себя внутри. Почему стало темнее? На потолке – пушистая трава, серого мягкого цвета. Все равно.

Открываю глаза – пустота. В палате притушили свет, почти темно. Все ушли. Я снова спала, заснула, не помню как. Я теперь много сплю.

Бабушка Вера говорила, когда я маленькая простужалась и болела: – Спи больше. Сон – это здоровье.

Я теперь много сплю. Должно быть, иду на поправку.

11

Рыбки действительно желтые, не золотые, а именно желтые. Я хорошо вижу: желтые. Я сижу рядом с бабушкой Верой на длинной лавке, она держит меня за руку, как-то судорожно держит, хотя я не пытаюсь уйти. Дедушка Теодориди стоит перед нами, но нас не видит: он смотрит мимо, очень сосредоточенно, словно там есть нечто, открытое лишь ему. Может, и есть: про рыбок тоже никто не верил, а я их вижу – вот они. Плавают внутри дедушки, виляют хвостиками. Хорошо видно, даже сквозь пижаму. Я сижу рядом с бабушкой на белой кровати. Где лавка? Куда делась лавка? Комната совсем другая. Дедушка Теодориди теперь молодой, как на фотографиях: он одет в смокинг. Внутри дедушки плавают желтые рыбки. Он совсем не дедушка, он молодой, как Митя. Он мне улыбается:

– Видишь, Лана? Я правду говорил. Если они не выплывут, я умру. Вот, теперь памперсов должно хватить.

Это не дедушка, это Митя говорит. Он стоит рядом с кроватью, вполоборота, длинная светлая челка, хороший ракурс. Откуда он здесь? Где Микаэл Теодориди, мой дедушка-аквариум? Неужели рыбки выплыли, а он все равно умер, исчез, растворился в моих снах?

Митя говорит с Глафирой Федоровной:

– Этих памперсов хватит, там еще должны оставаться. Вы потом проверьте.

Глафиру хорошо видно, она улыбается. Мелко кивает головой, соглашается. Ей все равно.

– Как она? – спрашивает Митя. Она – это я. – Спит?

– Спит, спит, – кивает Глафира. – Мы ей седативные даем, так она все время спит. А когда проснется, то не поймешь – проснулась или нет. У таких больных трудно разобрать. Мы по глазам определяем: если глаза открыты и зрачок ясный, то не спят. А если мутный, то могут и с открытыми глазами спать. Не всегда поймешь: разница-то у них небольшая.

Митя тоже кивает: он знает, как “у них”. У кого “у них”? Мир полон загадок.

Мой дедушка Бельский так всегда говорил:

– Лана, внученька, помни: мир полон загадок. Мир полон загадок.

Для чего он это мне говорил? Чтобы я смотрела с ним телевизор? Он всегда отмечал в программе познавательные передачи – В МИРЕ ЖИВОТНЫХ, КЛУБ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ, ОЧЕВИДНОЕ – НЕВЕРОЯТНОЕ. Обводил время показа кружочком и включал телевизор за пять минут, чтобы не пропустить. Дедушка боялся пропустить мир, полный загадок. Он заставлял меня смотреть вместе с ним. Было скучно.

– А мы вас вчера опять в сериале видели. – Голос у Глафиры становится мягче, текучее. – Мы с девочками всем дежурством смотрели, как раз после вечерних препаратов показывали. Все переживают за вас: уйдет она, Татьяна эта, обратно к мужу или с вами останется? Одна девочка со второго поста даже плакала.

Сериал? Митя в сериале? Почему он мне ничего не рассказывал? Какой канал? С кем играет? Неужели главная мужская роль? А кто главная женская? Швецова, наверное, ее сейчас много снимают. Я с ней была в сериале на НТВ: она – главный персонаж, приезжает в Москву, находит свое счастье, а я – злая московская стерва, у которой она уводит мужика. Она у меня уводит, а я – стерва. Понятно, что сценарист – мужчина.

Хоть бы получилось, хоть бы у него получилось. Митя, Митя. А мне ничего не рассказал. Он вообще со мной давно не разговаривает. Сидит рядом, молчит, даже на меня не глядит. Иногда говорит по телефону. А несколько раз просто памперсы приносил, отдавал сестрам и убегал: Сегодня не могу должен идти репетиция. Извиняется, словно он к ним приходит, а не ко мне. А они, конечно: Что вы Дмитрий понятно идите ни о чем не беспокойтесь мы за ней присмотрим это наша работа да ну что вы не надо неудобно нам зарплату платят ну ладно спасибо ну разве что на конфеты. Я видела, как он им деньги совал. Ему легче им денег дать, чем со мной побыть.

– Нет, не могу, Глафира Федоровна. – Митин баритон, играет голосом, завораживает – как на саксофоне: глубокая пропасть, но не страшно, самой хочется упасть. – Не могу вам рассказать, а то потом будет неинтересно смотреть. Там еще двенадцать серий, все еще случится.

– Ой, ну как же это интересно придумали, – удивляется Глафира Федоровна. – Татьяна эта бедная, так разрывается между семьей и любовью. Мы с девочками смотрели, ну до слез. Всё как в жизни.

– Да, да, – говорит Митя, – да, да.

– А начальник-то, который к ней пристает, ну какой противный, – продолжает Глафира Федоровна, – где они таких только находят? И еще угрожает. Как она к вам от него прибежала, когда он к ней в машине полез. А вы ей сказали, что любите и что она – ваше счастье. У нас одна со второго поста даже плакала.

– Да, да. – Сейчас Митя о чем-то ее попросит, я по голосу знаю. – Глафира Федоровна, мне на телевидение к двум часам нужно, я хотел бы с Ланой немного посидеть. Вы же понимаете. Побыть с ней.

Наконец-то, а я жаловалась. Любит меня, хочет со мной побыть. Я – его счастье. Как я выгляжу? Как я выгляжу? Хоть бы трубку эту одеялом прикрыли. А ему все равно: любит и такую. Бедный мой Митя. Бедный мой.

Мне с ним всегда было хорошо, хотя и не всегда интересно. Странно: я никогда не боялась его потерять, словно с первого свидания знала – он никуда от меня не денется, будет со мной. Будет моим. Я уже знала, что в тот вечер все произойдет, но его мучила: Митя не нужно мы учимся вместе потом будет сложно общаться Таня моя лучшая подруга не говори слов в которые не веришь зачем я тебе это я без тебя не могу нет нет Таня моя подруга. Да при чем тут Таня, когда он – мой? Только он этого еще не знал.

Сидит, смотрит на меня. Не знает, что я на него тоже смотрю. Смотрит на меня, глаз не сводит. Красивых пушистых серых глаз с зелеными искорками. Сколько же Полонская из-за этих глаз наплакалась. Вот они, смотрят на меня.

Я удобно лежу, мне хорошо видно моего мужа. Он чуть загорел, интересно, когда успел? Ему идет, хорошо со светлыми волосами. Черная кожаная куртка, вместе покупали. Черные джинсы. Как-то не по-весеннему. Что за траур.

Митя протянул руку и потрогал трубку, которая вставлена в мою трахею. Зачем? Лучше бы меня потрогал. Он провел ладонью по трубке, проследил ладонью весь ее путь до аппарата. Словно гладил, ласкал трубку. Он меня так всегда гладил, любил мои ноги, от кончиков пальцев доверху, всегда на коленке задерживался. Умел так, что не было щекотно. Сама же и научила. Не могу, когда в постели щекотно – сразу желание пропадает.

Митя посмотрел на монитор на подставке – там зигзаги моего дыхания. Моя жизнь. Я часто на них смотрю, если поза позволяет. Они плывут из одного края монитора в другой, как рыбки внутри дедушки Теодориди. Мое дыхание окрашено в два цвета – красный и синий. Что это значит? Мир полон загадок.

Под экраном монитора располагаются четыре маленькие круглые ручки; сестры их часто вертят, когда им что-то не нравится. Посмотрят на монитор – и начинают вертеть ручки. Должно быть, регулируют подачу кислорода. Они вертят, но я особенной разницы не чувствую. Возможно, у меня и так все в порядке.

В углу панели, рядом с ручками, большая квадратная кнопка. Я не знаю, для чего эта кнопка, она всегда горит зеленым. День и ночь, ее хорошо видно в темноте. Митя посмотрел на меня, затем обернулся и потрогал кнопку указательным пальцем, словно хотел нажать. Не нажал, остановился. Посмотрел на меня, прямо в глаза, затем нагнулся низко-низко ко мне. Неужели сейчас поцелует? В таком виде?

– Как же ты меня мучила, – сказал Митя. – Как же ты меня мучила. Я все помню. Все. Мне, как с тобой, никогда ни с кем не было. Я никого, кроме тебя, никогда не любил. Ни одну женщину, близко ничего подобного не было. Я у тебя не прошу прощения, ты бы так сама поступила. Ты б на моем месте сделала бы то же самое. Ланчик, любишкин мой, маленький мой. Солнышко родное.

Поцелует или нет? Я бы его сама поцеловала, если б могла. Взял руку, не с иглой для капельницы, а другую, держит в своих ладонях. У него большие ладони. Просто держит, раньше всегда водил пальцем по ладони, знает – я люблю. Или кончиком языка. Смотрит поверх. Почему поверх?

Не поцеловал. Распрямился, сел, отпустил ладонь. Сидит, смотрит куда-то. Не могу повернуться, не знаю, на что он там смотрит. Почему не поцеловал? Жалко. Мне хотелось.

Скоро Митя ушел. Я глядела на потолок и не знала, сплю или нет. Такой потолок мог мне и сниться. Во снах разное бывает, иногда так похоже на реальность, что не отличить. Я очнулась – от сна ли? от яви ли? – когда пришли Глафира Федоровна с нянечкой менять памперс. Отчего-то их голоса сегодня звучали глуше, чем обычно, словно я была под водой, а они нет.

– Ну, с артисткой нашей решили или все думают? – спросила круглая нянечка; она приподнимала мои бедра, пока Глафира вытаскивала из-под меня тяжелый грязный памперс.

– Решили, решили, – сказала Глафира, – дай салфетку влажную, обтереть. Отключать будут.

– Ну и правильно. – Нянечка вытащила из пачки салфетку, и сразу появился уголок следующей, словно маленький парус на пружине, словно ждал своей очереди. – Правильно. Чем так мучиться.

12

Утро наступило – свет в окно, солнце на подоконнике, щелочной запах больницы, и ничем оно не отличалось от любого другого утра. Я ждала чего-то особенного: это утро – мое последнее. На утреннем осмотре Юлия Валерьевна померила мне давление, внимательно прослушала дыхание, долго щупала живот. Зачем? Наверное, по их правилам я должна умереть полностью здоровой.

Затем привезли ЭКГ на тележке и сделали мне кардиограмму. Судя по всему, в норме. А если нет? Оставили бы жить?

Я плакала весь день вчера, пока не заснула. Почему никто не заметил моих слез? Может, я плакала без слез? Мне всегда было трудно заплакать. Как учили на мастерстве актера: Плачем на вдохе, смеемся на выдохе. А я теперь не дышу – за меня дышит MAQUET SERVO-I. Пусть он и плачет на вдохе. Анна Константиновна говорила:

– Бельская, ты на технике плачешь, а где эмоции? Эмоций не вижу. Думай о грустном, о трагичном в своей жизни. Представь – твоя мама умерла. Или тебя молодой человек бросил. Или представь, что тебя из училища выгнали. Сосредоточься, проживи это внутри и плачь об этом. Ты что, никогда в жизни не плакала?

Я никогда в жизни не плакала. Ну, может, маленькая, совсем маленькая. И то не помню. В моей жизни не случалось ничего грустного. Ничего трагичного. Мне было не о чем плакать. Если и случалось, то я не помнила. Бабушка, наверное, помнила, но она умерла. И я, сегодня.

Я узнала позавчера днем – медсестры обсуждали, что нужно подготовить специальную выписку о прекращении жизнедеятельности больной в связи с согласием родственников отключить аппарат респираторной поддержки. Я не могла поверить: почему? Что я сделала? Я все вижу и слышу. Я кричала весь вечер, всю ночь, но никто не слышал. Никто не слышит, как я кричу.

Было не страшно, а как-то обидно – за что? Не хотят брать домой – отдайте в интернат. Пусть с уголовниками, но жить. Пусть в памперсах. Я себя хорошо чувствую. Я даже дышать стала свободнее. Хотя, может, это мне кажется.

Страх пришел позже, ночью – из темноты, из больничного коридора. Он вполз вместе со сквозняком и продул меня насквозь, заполнил липким. Я вдруг поняла: еще один день – и все. Отключат. Квадратную кнопку нажмут и отключат. А дальше? Ничего? Там же ничего нет. Заснуть… и видеть сны, быть может. А может, и не видеть. Может, никаких снов там и нет. Меня начало тошнить от страха. В голове стало мутно, как после пива. Мне всегда было плохо от пива. Словно мутное пиво расплылось в голове.

Я проснулась поздно и долго разглядывала трещины на потолке, пока вспомнила, что сегодня – последний день. Завтра в это время меня уже не будет. Мне было все равно, как когда к чему-то долго стремишься, а потом получилось, но уже все равно. Только я к этому не стремилась. Отчего же тогда все равно?

После обеда – мне слышно, как возят в коридоре тележки с едой, – пришли мама и Митя. Митя опять в черном – зачем? Я и так все уже знаю. Мама плакала и целовала меня. Она просила у меня прощения. Митя стоял рядом и смотрел поверх нас. Когда они пришли, я испугалась, что перепутала день и сейчас они нажмут кнопку: раз – и все. Нет, они просто меня навещали. У постели больного. У постели больной. На смертном одре. Господи, я же умру на этой кровати. На этой самой кровати.

– Может быть, нужно было все-таки привезти Алешу? – спросила мама. – Чтобы он ее увидел в последний раз?

– Нет, нет, – Митин голос, без лица, все равно, – я не хочу, чтобы он помнил маму такой. Пусть помнит ее красивой, живой. Не надо, чтобы он ее видел такую.

Какую? Неужели так и не дадут зеркало?

Я снова пыталась кричать, но недолго. Я моргала, но они на меня не смотрели: мама плакала, а Митя глядел вдаль и думал о своем горе. Бедный Митя. Бедный мой Митя. Потолок расплылся и заблестел серым. По нему побежали линии, два зигзага – красный и синий. Было интересно смотреть, как мое дыхание бежало по потолку. Словно хотело отсюда убежать.

Ночью я проснулась и пыталась думать о значительном. Пыталась вспоминать свою жизнь – все, что в ней было. Самые важные моменты. Что самое важное? Я пыталась вспомнить, как потеряла девственность – ведь это важный момент? Я пыталась убедить себя, что это было важно. Как встретила Митю. Как рожала Алешу. Свои роли. Секс. Измены. Роман с Кириллом. Настоящий роман – я даже хотела уйти от Мити. Тогда это было самым важным, а сейчас я не могла вспомнить его лицо. Только что он никогда не брился начисто и колол меня щетиной. После свиданий с Кириллом у меня всегда горели щеки, но не от стыда. Не от стыда.

Ничего не казалось важным, ничего, что было. Важно только одно: завтра нажмут кнопку. Вот это важно. А все остальное – просто было. И ничего важного в нем нет.

Как все быстро прошло. В июле мне должно исполниться тридцать. Или уже исполнилось? Может, июль уже прошел, а я и не заметила. После того как умерла моя первая соседка, ее календарь забрали нянечки и теперь в нем отмечают, кто когда умрет. У них график.

Бланш была моя первая главная роль. Так и не сыграла. Другая сыграет.

Я не спала до первого света, потом провалилась и очнулась, когда уже было позднее утро. Обычное утро, завтра будет такое же.

Пришла круглая толстая нянечка и принесла новый комплект белья. Зачем? Она положила белье мне на ноги, стало тяжело.

Вслед за ней вошла молодая медсестра, кажется, Даша. Не помню.

– Васильевна, – сказала она, – давай ее поменяем и причешем.

– Чего менять-то? – решила нянечка. – Я вот белье принесла, перестелить, когда ее увезут. Толку-то сейчас менять.

– Давай памперс ей поменяем и помоем, – предложила Даша. – Я щетку принесла, причесать.

Она достала из кармана черную щетку на короткой толстой ручке. Я такие не люблю – дерут волосы.

– Да чего ее сейчас причесывать? – удивилась нянечка. – Ее ж только через час придут отключать. Там родственники должны собраться, юрист из административного корпуса подойти. Я знаю: у нас в четвертом одного деда в прошлом месяце отключали. Пока все соберутся, у нее волосы опять спутаются.

– А я еще раз причешу, – сказала Даша.

Она намочила щетку и начала расчесывать мне волосы.

– Делать тебе нечего. – Нянечка откинула одеяло и начала расстегивать памперс. – Давай поменяем лучше.

Через час. Как быстро летит время. Как все быстро проходит. Солнце стоит за окном и не решается войти. Глупое солнце: входи, я не боюсь.

Спать не хочется. Ничего не хочется. Жалко – в жизни не было ничего значительного. Не о чем вспоминать.

Заглянули в дверь. Голоса, Юлия Валерьевна. Кто-то плачет в коридоре, это мама.

Идут.

Финальная сцена. Моя главная роль – играю саму себя. Приготовилась, мой выход.

БЛАНШ (вступает в кухню). Не вставайте, пожалуйста. Мне только пройти.

Путь к себе

Sur le pont d’Avignon

L’on y dance, l’on y dance.

Sur le pont d’Avignon

L’on y dance, tous en rond.

На мосту в Авиньоне

Танцуют, танцуют.

На мосту в Авиньоне

Танцуют, кружатся.

Французская песня XV века

Впрочем, ей не нравился Марракеш.

Африка, пыль.

Их дом в Ивернаже был, однако, удобен: прохладные белые стены, мраморные полы без ковров – от них жарко. Дом стоял в стороне от рю Мулай Эль Хассан и прятался от оранжевого, испещренного черными точками солнца в тени большого офисного здания. Нижний этаж здания занимало “Кафе де Марсель”, где Лиза впервые увидела Азиза Мансури; он работал на четвертом этаже, в компании Africa Ciel, что переводилось на русский как “Небо Африки”. Никто в Марракеше, правда, не переводил это на русский.

Компания занималась катанием туристов на воздушных шарах.

Туристы должны были подняться затемно: в пять утра к гостиницам и риадам – семейным постоялым дворам – подъезжал маленький автобус, чтобы везти сонных туристов за город, сквозь утреннюю тень оазиса Эль Джухаб, вдоль высоких заборов больших вилл и маленьких пыльных ферм без заборов. У дороги – в тени деревьев – стояли понурые верблюды с плешинами облезшей бурой шерсти. Их погонщики сидели рядом на корточках и плевали на чахлую пустынную колючку. Затем деревья неожиданно кончались, и открывалась плоская земля без края, с рваными зубцами темно-синих Атласских гор на востоке. Туристов высаживали и подводили к огороженной площадке, где, привязанный, колыхался цветастый купол воздушного шара. Здесь их отправляли в небо Африки. С ними летел Азиз.

Ивернаж, где находился дом Лизы, считался в Марракеше особым районом: тут почти сто лет жили иностранцы, приезжавшие в Марокко перебывать холодные европейские зимы. Ивернаж означало Зимнее жилье, Зимовка по-русски. Теперь иностранцы жили здесь круглый год, и в местных кафе почти не стало слышно гортанной арабской речи. Кафе открывались рано, и первыми приходили марокканцы; они долго пили сладковатый мятный чай, отрывая маленькие кусочки непропекшегося теста от бледных круглых лепешек. Все говорили по-французски, изредка вставляя словно изжеванные арабские звуки. Лиза пила густой горький кофе и смотрела на мужчин.

Обычно Лиза завтракала у себя в саду, под маленьким бамбуковым навесом. Там стоял стол на четверых, хотя в доме жило двое: она и муж. Столешница была выложена мозаикой, что-то восточное – стелющийся по периметру плющ арабских слов. Вокруг стола росли кусты чайных роз – белых и желтых, и между ними узкий проход к беседке, в центре которой неторопливо жаловался фонтан. Нужно было осторожно протискиваться меж колючих веток с большими цветами, и Лиза часто рвала свои шелковые кафтаны. Она никогда их не чинила и продолжала носить как есть – с длинными прорехами со всех сторон. При ходьбе в прорехи струился воздух, и его узкие языки скользили по голому телу. Мурашки.

Их никто не навещал: они ни с кем не дружили. Дважды в неделю муж улетал в Касабланку, и по этим дням появлялся Азиз. Это ничего не меняло: что с мужем, что с Азизом за столом оставалось два пустых места. На стульях, где никто не сидел, желтые подушки выглядели новее.

В дни, когда муж улетал, Лиза звонила Азизу и говорила их слова: “C’est moi, je suis libre aujourd'hui”. Азиз никогда не отвечал сразу, и ей это нравилось. Лиза представляла, как он висит в небе Африки, на воздушном шаре, и не думает о ней. Ей нравилось, что он не думает о ней. Что она для него ничего не значит. Просто русская девочка, с которой он спит, пока муж в Касабланке. Просто секс. Она будет стараться ему услужить.

Азиз приезжал к полудню и шел в душ. Он быстро мылся и выходил, завернутый в зеленое полотенце, с которым Лиза посещала маленький французский спортклуб рядом с отелем Мираж. После его визитов она бросала мокрое полотенце и свою сухую спортивную форму в стиральную машину. Хотя муж и так бы ничего не заметил: ей вообще с ним повезло. Лизу радовали эти ненужные хитрости: они придавали происходящему ощущение настоящей измены.

Азиз садился в большое кожаное кресло цвета слоновой кости и смотрел на Лизу. Его левый глаз был карим, влажным с блестками, а правый – ясно-черным, сухим. Полотенце – нежно-зеленое, женское – красиво смотрелось на его смуглом, угольном теле. Ему шло зеленое. Каждый раз, когда Лиза не видела Азиза больше трех дней, ей начинало казаться, что он чернее, чем был на самом деле. Лиза думала об этом, пока, опустившись на колени на маленькую бархатную подушку, разматывала полотенце и отбрасывала его края с красной бахромой на подлокотники. Подушка была вышита золотыми нитками, и от них на коже долго оставался рифленый арабский узор.

Позже она приносила мятный чай и, сидя у его ног, смотрела, как Азиз наливает дымящуюся янтарную жидкость, высоко поднимая маленький металлический чайник с чеканкой над стеклянным стаканчиком с серебряным ободком. У стаканчика не было ручки, но Азиз мог его держать сколь угодно долго, словно не чувствовал жара. Сама Лиза не могла продержать такой стакан больше секунды, и ее восхищала способность Азиза терпеть горячее. Это ее возбуждало. Лиза садилась к нему на колени, брала его горячие от чая пальцы, целовала их один за другим, щекоча подушечки кончиком языка, а потом засовывала его длинный безымянный палец в себя. Палец был горячим; горячее, чем она внутри, и ей это нравилось.

В глубине квартиры настойчиво звонил телефон. Она пыталась его не слышать.

И еще. И еще.

И еще.

А-а. Лиза выдохнула и замерла. Она сжала ноги вместе, до боли сдавив свою кисть между длинными бедрами. Свет пробивался сквозь сдвинутые ресницы, но Лиза не хотела его впускать. Постепенно волны, идущие изнутри снизу – из-под живота, утихли, и тело расслабилось, отпуская Лизу из влажного небытия.

Лиза поднесла к лицу пальцы – указательный и средний. Они блестели, словно покрытые мокрой пленкой. Ее запах. Она любила свой запах внутри. Лиза медленно облизала пальцы: она любила свой вкус. Она часто жалела, что не может попробовать себя языком.

Она открыла глаза – не до конца, вполовину. Серый свет заполнил комнату ровным безразличием ранней московской осени. Она решила проснуться еще раз, по-настоящему. Было поздно; Лиза не видела часов, но чувствовала, что поздно. В глубине квартиры звонил телефон. Лиза не помнила, где телефон. Она все равно не хотела подходить.

Телефон прозвонил напоследок особенно звонко, отчаянно и замолк. Глухой рокот Кутузовского проспекта семью этажами ниже просочился сквозь двойные рамы гостиной и уверенно вполз в открытые двери спальни, выходившей в заставленный металлическими гаражами двор. В гаражах лязгало что-то железное.

Все, вставать. Душ. Реальность. Москва.

Речка Неглинка давно течет по подземным трубам. Спряталась и тихонько обтекает Манежную площадь под землей у Александровского сада. Теперь здесь торговый центр, а сто лет назад на Манежной стояли харчевни и ночлежные гостиницы, потому что у берегов Неглинной тогда находились продуктовые склады. Оттого и переулок, начинавшийся у Тверской, назывался Обжорный.

По осеннему времени экскурсионный автобус был полупустым: Лиза насчитала семнадцать человек, вместе с собой. Пункт сбора находился на Охотном Ряду, и гид – младше Лизы, с несмотрящими глазами – включила микрофон и начала рассказывать о пространстве вокруг: “Подлинно историческими московскими площадями можно считать лишь три: Красную, Воскресенскую – ныне площадь Революции и Театральную”. Потом она сообщила о речке, прячущейся под асфальтом у Манежной площади. Гид помнила даты и названия прошлого. Лиза внимательно слушала: ей хотелось узнать о родном городе. Она здесь родилась и жила всю жизнь.

В определенных местах автобус останавливался, чтобы туристы делали снимки. У Лизы не было фотокамеры, и она жалела, что не может умертвить окружающее пространство, сделав его глянцевым и неподвижным. Она старалась запомнить глазами, сколько могла.

Все было чужое, и это началось утром. Осенний свет, Москва. Все стало другим. Она поняла это, проснувшись: в комнате стояла тусклая мягко-серая московская осень. Лиза сразу, еще до того, как явь разметала ошметки сна, знала – она дома: в прямоугольник окна, обрезанный клином расходящихся штор, глядело чужое низкое небо. Ее жизнь в Марракеше куда-то спряталась, растворившись во сне.

Было слышно, как ненужно звонит телефон. Лиза решила его не искать. Она закрыла глаза, чтобы обжить квартиру, вспомнить ее до мелочей. Она должна была пройти по квартире в своем воображении перед тем, как выйти из спальни. Лиза делала это каждое утро.

Квартира состояла из четырех комнат, вытянувшихся вдоль узкого коридора: ее спальня, спальня родителей, папин кабинет и гостиная с длинным столом в центре и диваном перед большим телевизором у стены. Телевизор матово светился пустым плоским экраном. В углу рядом стоял высокий книжный шкаф с застекленными дверцами: здесь держали собрания сочинений. Книги похуже были составлены в тесные ряды на открытых темно-коричневых стенных полках в коридоре. Полки делали на заказ, по размеру пролетов между дверьми комнат. В коридоре стоял полусвет-полумрак, и казалось, под потолком стелется слабо-белесый туман. Словно там свет становился непрозрачным. Коридор заканчивался бездверным проемом: кухня.

Все это Лиза помнила с детства и оттого не хотела. Она боялась, что, когда вырастет, ее жизнь станет как этот коридор: длинный полутемный туннель с закрытыми дверьми вдоль стен. Ни войти, ни выйти. Кроме как на кухню. Здесь ей всегда нравилось. Здесь она просидела все детство на широком подоконнике окна, выходившего в голый осенний двор, наблюдая смену сезонов и чужих влюбленностей в беседке рядом с качелями. Сейчас в беседке никого не было, только листья.

Родители умерли в не столь давнем прошлом, и Лиза жила в квартире одна.

После душа Лиза вынула одежду на сегодня и положила на кровать. Над кроватью висел календарь с минаретами и длинной надписью полукругом, словно мусульманский рожок-полумесяц, – МАРРАКЕШ. Лиза напомнила себе, что она в Москве, и решила, что выйдет в город и посмотрит на него новым взглядом. Она станет туристом. Туристкой. Иностранной туристкой. Я приезжайт ваша страна. Я хотейт смотрейт Кремл. Спутник. Дружба. Обама – Медведев, пхай-пхай.

Можно и не краситься. Разве что ресницы.

Она оделась и осталась собой недовольна: не хватало чего-то яркого. Было лень искать и думать об этом: все равно под плащом не видно. Лиза пошла на кухню, где поняла, что не голодна. На полу у раковины стояла маленькая миска с кошачьей едой. “Откуда это?” – удивилась Лиза: у нее не было кошки. Она решила пока не выбрасывать еду – пусть постоит, раз уже там. Лиза заварила чай – настоящий, не в пакетиках – и отпила сразу, зная, что обожжется. Лиза всегда проверяла плохие предчувствия: случится – не случится. Она не боялась, когда случалось, а, наоборот, радовалась: значит, интуиция не подвела. Она отчего-то была уверена, что, принимая малые беды, избегает больших.

Лиза обожглась и осталась довольна: сегодня – ничего плохого. Она достала из морозилки два кубика льда и бросила их в высокую светло-бежевую чашку. Кубики быстро съеживались, тая, и Лизе казалось, что она слышит, как они шипят, остужая коричневатую жидкость. Лиза пошла в гостиную, где включила телевизор. Женщина с раскосыми бурятскими глазами читала новости, и за ее спиной менялись картинки. Лиза не слушала слов, то есть слушала, но не слышала. Или наоборот.

Женщина с азиатскими глазами пропала, и теперь весь монитор занимала большая ракета. Камера отъехала, ракета уменьшилась, и стало видно людей в скафандрах. Люди шли к ракете. Это был космический корабль. Лиза стала слушать и слышать.

Невидимый мужской голос сообщил, что сегодня с российского космодрома Байконур запущен орбитальный космический корабль. Голос перечислил имена космонавтов на борту. Их состояние было отличное.

Пока голос называл космонавтов, показали их фотографии. Рядом с каждой, внизу, стояло имя. Лизе понравился космонавт с длинным лицом. У него были веселые наглые глаза. Она запомнила имя: Роман Одинцов.

В студии снова появилась раскосая женщина, которая теперь сидела в левом верхнем углу экрана, очень маленькая. Женщина говорила с мужчиной, стоявшим на фоне пустого космодрома с микрофоном в руках. Он занимал все оставшееся пространство плоского монитора. За его спиной ходили озабоченные космосом люди. Рядом с ним глядел в камеру кто-то невыспавшийся, с расстегнутым воротом, грузный. Было очевидно, что он знает о космосе все.

Ему стали задавать вопросы, и он объяснил, что космонавтам предстоит выполнить важную миссию, но какую именно, Лиза не поняла; было ясно, однако, что полет предстоит долгий и они будут жить на космической станции, вдали от семей. Корреспондент начал спрашивать невыспавшегося грузного о новых правительственных ассигнованиях на космическую программу, и Лиза выключила телевизор: пора начинать туристический день.

Она купила билет на экскурсионный автобус в маленькой будке около Охотного Ряда, старательно коверкая родные слова. Она ведь только приехала в Москву и еле-еле говорила по-русски. Где я ходийт на автобус? В слове “автобус” Лиза – для иностранности – делала ударение на последний слог.

Она не успела придумать, из какой она страны, но никто и не спрашивал: туристка и туристка. Лиза была довольна: это оставляло пространство отчужденности между нею и городом за окном. Она могла быть кем угодно – и откуда угодно, и была.

Последний раз Лиза ездила на экскурсию в Авиньон, вместе с мужем. Тьерри хотел показать ей юг Франции. Они остановились в отеле “Клоатр Сен Луи”, недалеко от Папского дворца. Отель, рассказал Тьерри, был построен в xvi веке для семинарии ордена иезуитов и позже стал военным госпиталем. Лизе там нравилось, хотя она и жалела, что здесь больше нет монахов.

Рано утром, до завтрака, пока Тьерри брился, Лиза вышла на рю дю Порталь Бокиер и быстро потеряла себя на мощенных крупным камнем улицах города. Все было закрыто, и только двери маленьких булочных светились изнутри, приглашая войти. Солнце медленно растворяло ранний воздух, заполняя его особым провансальским светом, что умел делать прозрачное одновременно и розовым и голубым.

Вскоре Лиза совсем заблудилась и захотела есть. Она не взяла сумку и оставила телефон в отеле. “Тьерри никогда не сможет меня найти”, – подумала Лиза. Она умрет на мостовых Авиньона или станет городской сумасшедшей, и добрые французские люди станут подавать ей милостыню, и в благодарность Лиза будет петь им русские песни. Калинка-малинка, калинка моя. Она увидела просвет в высокой арке в стене, окружавшей город, и вышла к реке. Здесь, чуть наискосок от арки, Лиза увидела разрушенный мост.

Мост тянулся в реку на четыре пролета и, не дойдя до середины Роны, заканчивался ничем. Словно мост обрезали или просто решили дальше не строить, потеряв интерес к соединению берегов. Мост был как ее жизнь, думала Лиза: она никогда не могла соединиться с другими людьми. Каждый раз все в ее жизни рушилось, не дойдя до середины, как этот мост. Оттого она больше и не хотела ничего строить заново.

Лиза стояла и смотрела на мост. Здесь через два часа ее и нашел взволнованный Тьерри.

Она не стала слушать его объяснения про построившего мост святого Бенезира и как река через пятьсот лет разрушила сваи. Лиза просто хотела зайти на мост и там остаться.

Тьерри нежно ее поругал и пошел покупать билеты. Они поднялись на Понт д’Авиньон по узкой лестнице, и Лиза, не остановившись у маленькой капеллы еще одного святого, похороненного на втором пилоне (Chérie, это важно, святой Николай был последним антипапой…), быстро пошла на дальний край разрушенного моста. Она стояла у перил заграждения, вглядываясь в другой берег, на который теперь было никогда не сойти. Ей хотелось увидеть, что же все-таки потеряли авиньонцы.

Тьерри был рядом, наполняя теплый речной ветер именами и датами. Лиза не слушала; она и так все знала про этот мост.

Они пробыли в Авиньоне еще два дня, и Лиза приходила на мост каждое утро, оставаясь там до полудня. Потом она возвращалась в отель и обедала с Тьерри.

После обеда Лиза спала, пока ее не будили теплые губы мужа и его быстрый ищущий язык. Лиза вжималась в подушку, пока Тьерри ее медленно ласкал, терпеливо доводя до оргазма. Каждый оргазм жены он воспринимал как свою победу. Лиза лежала с закрытыми глазами, представляя на его месте других мужчин. Она пыталась представить и женщин тоже, но ей мешала его небритость, коловшая ее нежную кожу на внутренней стороне бедер.

Тьерри нравилось заниматься любовью днем: он считал, что это нарушает семейную рутину. Особенно во время отпуска.

Лиза любила мужа: он был заботлив и ничем не мешал. Кроме того, он был француз, что Лиза считала дополнительным преимуществом, хотя и не могла объяснить почему. С годами она убедила себя, что всегда хотела выйти замуж за француза.

Ей нравилась их кочевая жизнь: они часто переезжали, меняя страны, и нигде не старались прижиться. Тьерри не верил в жизнь на одном месте: он считал, что это приводит к конформизму. Постепенно, объяснял Тьерри, человек начинает приспосабливаться к окружающему укладу, мимикрировать, стараться стать своим. Стать своим – означало стать как другие. Так мы теряем себя, говорил Тьерри. Отчего-то он был уверен, что главное – не потерять себя.

Лиза не спорила, но и не соглашалась. Иногда, после долгих вечерних разговоров, она уходила в одну из дальних комнат, где сидела в темноте и думала о том, почему так важно не потерять себя. Лиза не видела в себе особой ценности; она даже не знала, какая она. Что она потеряет, когда потеряет себя? Свои фантазии? Желания? Потребности? Способность везде быть чужой? Словно она окутана льдом, который не растопить. Ей нравилось ощущение отдельности от происходящей вокруг жизни, но иногда Лизе хотелось смешаться с окружающим чужим миром, стать его частью, стать своей. Она не боялась потерять себя, оттого что не знала, что тогда потеряет.

– Chérie, – улыбался Тьерри (он когда-то решил, что Лизе нравится это грассирующее Шери), – ты – сильнее меня, потому и не боишься. В тебе больше самости.

Он ей льстил и думал, что Лиза в это поверит. Тьерри часто пытался ее убедить, что она лучше всех, самая-пересамая. Он думал, что ей это важно. Или что ей это нужно. Лиза же просто хотела знать, что случится, если растает окружающий ее защитный слой льда.

Лизе стало тревожно: ей захотелось увидеть Тьерри или хотя бы ему позвонить. Она достала из сумки телефон и начала искать его номер. Странно, но номера не было, словно он растворился в телефонной памяти, исчез за ненадобностью. Лиза не помнила номер наизусть, и ей стало еще тревожнее: что, если она никогда не найдет мужа и останется в Москве? Как ей попасть в свою иную жизнь, где были Тьерри, Азиз Мансури и небо Африки? Нужно обязательно отыскать путь обратно, подумала Лиза. Мне нужно обязательно вернуться в чужое, оттого что здесь я дома и могу себя потерять.

Как подтверждение страхов, внешний мир проник внутрь Лизы размеренным голосом женщины-гида: ее слова очертили пространство вокруг и дали ему название.

– Перед нами Кузнецкий Мост, – сказала гид. – В конце пятнадцатого века Иван Третий основал в этом районе на берегу Неглинки слободу кузнецов, работавших для Пушечного двора. Через Неглинку был перекинут мост и назван Кузнецким.

Лиза посмотрела на Кузнецкий Мост; он был не похож на мост – обыкновенная улица: под ним не было реки. Она вспомнила мост в Авиньоне, который стоял посреди воды и никуда не вел. Тьерри часто спрашивал, отчего ей так нравится мост, который никуда не ведет. Лиза не знала ответа. “Должно быть, – думала Лиза, – оттого что я никуда и не стремлюсь”.

Когда они вернулись в Париж, где жили в ту пору, Тьерри предложил ей сделать Понт д’Авиньон местом их встречи, если они потеряют друг друга. “Предположим, мы потерялись и никак не можем связаться, – говорил Тьерри. – Ты не знаешь, где я, a я не знаю, где ты. Тогда мы едем в Авиньон и каждый день приходим на мост ровно в одиннадцать часов утра. Так мы найдем друг друга”.

Он не объяснил, почему в одиннадцать, но Лиза и не спрашивала: главное – она теперь знала, как его найти. Она решила взглянуть на часы – время ли бежать на Авиньонский мост, чтобы встретить мужа.

Часов не было – она их оставила в ванной, когда принимала душ. Незнание времени пробило узкую брешь в ее защите от мира, и внешняя жизнь мгновенно втекла в эту брешь, сделав Лизу зависимой от своей определенности, предметности, вещности. Мир предлагал ориентиры – время, пространство и названия для того и другого. Мир был твердой, уверенной в себе субстанцией, в которой обнаруживалось название для всего. Если же что-то оставалось неясным, можно было спросить женщину-гида, чей голос, усиленный микрофоном, продолжал расставлять вешки в истории улицы-моста:

– Во второй половине восемнадцатого века – после указа Екатерины Второй о привилегиях иностранным торговцам – Кузнецкий мост облюбовали французы, открывшие на нем лавки модных и галантерейных товаров, что сделало Кузнецкий мост центром французской колонии в Москве, – рассказывала гид. – Это спасло улицу во время пожара тысяча восемьсот двенадцатого года: на ней были выставлены караулы французской гвардии, тушившие огонь.

“Это знак, – решила Лиза. – Тьерри – француз, и, конечно же, его можно найти там, где живут остальные французы. Кроме того, Кузнецкий Мост – все-таки мост, хотя и без реки, и мы договорились встретиться на мосту. Я обязательно должна здесь сойти и разыскать мужа”.

Она попросила открыть двери, не забыв исковеркать слова и впрыснуть в короткую фразу как можно больше акцента. Лиза вышла на Кузнецкий Мост и прошла по нему до Лубянки и обратно. Она постояла на углу Неглинной, вглядываясь в лица проходящих мужчин, но ни один из них не был ее мужем. Лиза посмотрела на большие уличные часы и поняла почему: стрелки подходили к двум, и условленное время их встречи – одиннадцать – давно минуло. Да и мост был не тот.

Напротив – через шуршащую машинами Неглинную – неестественно лилово отсвечивали стеклянные стены-окна Vogue Cafe. Лиза подумала, что, возможно, Тьерри там: он просто устал ждать и зашел в кафе. Он любил сидеть в таких местах, осматривая людей вокруг и рассказывая Лизе о наблюдениях. Обычно Тьерри делил окружающих на потерянных и нашедшихся. Он несколько раз объяснял, что это значило, но Лиза быстро забывала ненужные ей вещи, что помогало семейной жизни: Тьерри говорил много ненужного.

Она зашла в кафе и спросила кофе с миндальным сиропом. Ей думалось, что у них не окажется такого кофе и можно будет уйти, ничего не заказав, если Тьерри там нет. Если он там, решила Лиза, выпью что есть. Буду послушной. Буду взрослой. “Я буду сдержанной и взрослой… Снег пошел…” Откуда это? Наплевать.

Официантка – гибкая некрасивая тростинка в стандартном черном – взяла заказ и ушла. Лизе пришлось сесть и ждать. Она села и стала ждать. Тьерри в кафе не было, но уйти сразу Лиза не могла: ей ведь еще не сказали, что кофе с миндальным сиропом нет.

Вокруг праздно общалась обычная московская богатая дрянь и те, что хотели ею казаться. Лиза не любила этих людей, хотя и выглядела словно одна из них. Она была дорого одета – Париж – и оттого сходила здесь за свою. Ей неожиданно представилась иная, еще одна жизнь: она никуда не уехала, не было мужа-француза, а после института осталась в Москве и вышла замуж за какую-нибудь послеперестроечную сволочь, что-то с нефтью… или нет, пусть будет чиновник. Чиновник даже лучше, противнее, а оттого и лучше. Ее нового придуманного мужа звали Андрей, и у них были… нет, не было детей. “Не нужно детей, – подумала Лиза, – а то придется им выдумывать жизни. Да и привязаться можно. Привяжусь к этим детям, и жалко будет о них не думать. Затянут меня в другую судьбу, и там потеряюсь, не смогу вернуться к Тьерри, в Париж, в Марракеш, никогда не увижу Азиза”. Она вспомнила Азиза и улыбнулась: много раз испытанный холодок предчувствия их свиданий юркнул в низ живота и расплылся внутри бедер, словно там провели кусочком льда, от которого снаружи холодно, а внутри горячо. “Должен же быть такой лед, – подумала Лиза. – Непременно где-то есть. Лед-перевертыш. На коже один, под кожей – другой. Как я. Пойди разбери”.

Ей принесли слабо пахнущий миндалем кофе, и потому пришлось остаться. Лиза для чего-то порылась в сумке, словно что-то искала, хотя и сама не могла сказать что; ей ничего не было нужно, а что не нужно, она и найти не могла. Она еще раз посмотрела внутрь сумки, будто ожидала, что там появится то, что поможет, укажет ее сегодняшний путь, но, кроме старой помады, которую Лиза потеряла много дней назад, не нашлось ничего.

Лиза отпила кофе и сразу почувствовала, что голодна. Она хотела позвать официантку и заказать тирамису, но передумала: пока будешь ждать, кофе остынет.

Музыка в кафе на мгновение смолкла, и Лиза решила, что это подходящий момент: она посмотрела вокруг, и, слабо – сжатыми губами, словно прощая весь мир, – улыбнувшись, уронила лицо на подставленные ладони, и шумно разрыдалась.

Через чуть раздвинутые, мокрые от слез пальцы Лиза видела, что ее пытаются не замечать; люди за соседними столиками заговорили громче, старательно не смотря в ее сторону. Официантка пошепталась с высоким худым парнем-коллегой и решила не подходить. “Невидимые миру слезы, – вспомнила Лиза. – Как я все это помню? Столько лет”. Она заплакала надрывнее, стараясь перекрыть вновь заигравшую музыку, но звуки ее горя ловко и скоро утонули в нерусских словах песни, смешавшись с мелодией и став ее частью. Никто в кафе ее больше не слышал, словно она и не плакала, и оттого Лизе стало себя по-настоящему жалко, и она заплакала с новой силой от этой вдруг появившейся к себе жалости. Ей больше было не важно, смотрят ли на нее другие: Лиза перестала плакать для них – она плакала для себя.

Только одна женщина – ее возраста и чем-то удивительно на нее похожая, хотя и совсем другая – с интересом смотрела на Лизу. Женщина смотрела не скрываясь, без сочувствия, но с пониманием, словно знала, отчего Лиза плачет. Она встала, подошла к Лизиному столику и тронула ее за плечо. Лиза скосила глаза на длинные тонкие пальцы с множеством колец. На двух пальцах – безымянном и среднем – было по два кольца.

– Девушка, – голос чуть более низкий, чем ожидаешь, но не вульгарный, а вполне терпимый московский голос, – извините, ради бога, вы кого-то ждали? Кто-то не пришел?

Лиза подняла заплаканное лицо и покачала головой. Она не могла говорить от рыданий и лишь мелко и дробно тряслась от слез внутри. У женщины было не очень красивое, но ухоженное и хорошо прорисованное лицо. “Такие нравятся мужчинам, – подумала Лиза. – Эффектная. Им же не красота нужна, а общее впечатление. Они нас издали только и видят, словно мы – картины на стенах. А когда начинают замечать детали, расстраиваются: как же так, она совсем не та, она оказалась совсем не та, которую я выбирал. Обман, подлог, нужна другая. Срочно искать другую”.

– Я сяду, хорошо? – Женщина села на стул напротив и позвала официантку.

Она попросила принести ее сок и оставленную за другим столиком большую красную сумку и сидела теперь, глядя на Лизу не жалеющим, но понимающим взглядом, ожидая, пока та заговорит. Лиза отпила остывший кофе; он стал больше отдавать миндалем, словно настоялся, словно набрался миндальных сил.

Лиза улыбнулась и снова улыбнулась.

– Спасибо вам. – Она промокнула глаза салфеткой и достала из сумки зеркальце. Можно было подкраситься, но для эффекта лучше не надо, решила Лиза. У меня горе, мне все равно, как я выгляжу. Я безутешна, плач Ярославны на крепостной стене. Господи, как же я отравлена литературой, никаких других референций, только книжные. Словно ничего больше и нет в жизни. – Правда спасибо, – еще раз сказала Лиза. – Извините, не могла сдержаться.

Она глотнула воду, принесенную снова ставшей заботливой официанткой, и посмотрела на женщину. Та была чуть старше Лизы, чуть-чуть, и вблизи совсем на нее не похожа. Ее лицо портили широко разведенные глаза, оставлявшие слишком много места по обеим сторонам переносицы. Это место – ничем не заполненное – требовало сдвинуть глаза назад, будто знало, что ему не положено быть пустым. Левый глаз был слегка выше правого, что придавало и без того странному лицу слегка, но постоянно удивленное выражение.

– Ну что у вас стряслось? – спросила женщина. – Из-за мужчины?

Лиза кивнула.

– Поссорились, что ли? – Женщина сказала это легко, с улыбкой, пытаясь уверить Лизу, что из-за таких вещей не стоит расстраиваться. – Или что-то серьезное?

– Муж, – Лиза всхлипнула, – мой муж. Я осталась одна, я совсем одна.

– Он от вас ушел? – спросила женщина; она перестала улыбаться: муж – это серьезно. – У него кто-то есть?

Лиза коротко расплакалась, без слез, одним звуком. Женщина напротив погладила ее по плечу. Лиза замолчала и посмотрела в сторону.

– Он улетел, – ответила наконец Лиза.

– С той, с другой? – Женщина покачала головой. – Повез ее отдыхать?

– Мой муж – космонавт, – сказала Лиза. – Он улетел в космос, на корабле. Их сегодня запустили, в новостях было. Вы не смотрели?

Она посмотрела на женщину с ожиданием: все должны были знать про космический полет. Важная правительственная программа, столько денег. Столько ассигнований. Национальный приоритет.

– Нет, – женщина совсем не чувствовала себя виноватой, – я новости не смотрю. Космонавт?

– Да, – кивнула Лиза, – Роман Одинцов, главный пилот корабля. Улетел.

Она вспомнила длинное лицо Одинцова и уверила себя, что с таким лицом он мог быть только главным, непременно главным пилотом. Лиза вспомнила его наглый, манящий взгляд. Она почувствовала, что он ей нравится. “Конечно нравится, – подумала Лиза, – муж все-таки”. Лиза взглянула на женщину с широко расставленными глазами. Ей вдруг захотелось самой иметь такие глаза.

– Так он от вас не ушел, прилетит обратно, и все. А я думала, у вас что-то в личной жизни стряслось.

Она засмеялась, и Лиза тоже засмеялась. Официантка, успокоившись, что стыдных для кафе эмоций больше не будет, заулыбалась им издалека.

– У вас кофе совсем, наверное, остыл, – сказала женщина.

Они одновременно посмотрели на официантку, и та сразу подошла принять новый заказ. Она много улыбалась. Лиза не стала улыбаться в ответ, вспомнив о своем горе. Она подумала и все-таки спросила тирамису.

– Я – Инна, – представилась женщина. – Вас как зовут?

– Лиза, – сказала Лиза. – Лиза Одинцова.

В Инне чувствовались уют, ухоженность и уверенность. Она походила на большую и тонкую собаку, вроде добермана, но светлой окраски. “Может ли доберман быть светлым?” – подумала Лиза и решила, что может. Ей тут же вспомнились встреченные ранее светлые доберманы: для Лизы путь от потенциальности к реальности совершался мгновенно, и оттого представленное казалось не менее реальным, чем действительно произошедшее. Она плохо и неохотно отличала одно от другого.

Лизе не понравился миндальный кофе, и в этот раз она заказала мятный чай. “Только чая не нужно, – попросила Лиза, – просто заварите свежую мяту. И тирамису, пожалуйста”. Ей казалось, что официантка непременно забудет тирамису.

Инна курила тонкие коричневые сигареты с золотистым фильтром. Она предложила одну Лизе, и та, взяв из вежливости, теперь крутила длинный изящный табачный цилиндрик в пальцах, поднося иногда к губам, но не затягиваясь.

– Вы не курите, что ли? – спросила Инна. – Вам не мешает, что я курю?

– Нет, нет, нисколько. Я сейчас закурю, просто хочу с чаем, – придумала Лиза. – Я люблю с чаем курить.

Скоро принесли чай с распаренными кипятком остренькими листочками мяты. Чай был горячий; Лиза вспомнила сегодняшнее утро и попросила лед. Она смотрела, как кубики замерзшей воды быстро тают в прозрачной высокой стеклянной кружке и белый мятный пар мешается с белым табачным дымом. Ей нравился сладкий аромат тлеющей сигареты, и она подула на медленно затягивающийся пеплом зажженный конец, чтобы он снова разгорелся. Лиза расстроилась, что никогда не курила, и тут же решила непременно начать курить. Она стала ждать, пока чай остынет, слушая Иннин рассказ о муже, летнем отдыхе и незнакомых Лизе людях. Скоро Лиза потерялась в именах Инниных подруг и перестала слушать. Она согласно кивала и смотрела мимо Инны в окно.

На улице шел несильный дождь, превративший блеклый выцветший осенний московский день в хмурое ненастье. Лизе это понравилось – все стало ярче, обрело очертания и больше не растворялось в осеннем матовом свете, как утром. “Буря, – вспомнила Лиза, – скоро грянет буря”. Она подула на затухающую сигарету и втянула в ноздри запах вкусного дыма. В этот момент за окном прошел Тьерри.

Само по себе это не было удивительным: ведь он тоже должен был ее искать. Она проснулась не там, где заснула, – в другой стране, в другой жизни, – и должна найти путь назад. Возможно, ей все это снилось и в действительности она спит в своем доме в Марракеше, а потом проснется и пойдет завтракать в сад, удивляясь своему странному сну. “Как быстро Тьерри пришел в мой сон, – подумала Лиза. – Ищет меня, тревожится. Нужно сказать ему, что я здесь, и мы оба проснемся и вернемся домой”. Лиза встала рывком и, схватив плащ и сумку, бросилась к выходу. Она не успела попрощаться, объясниться, извиниться, а просто выскочила на улицу и побежала в ту сторону, куда прошел Тьерри, пытаясь не потерять его желтую куртку в серо-черной московской толпе.

Лизе приходилось лавировать среди тесно шедших по улице людей. Встречный ветер сдувал дым разгоревшейся сигареты ей в лицо, и оттого чуть кололо глаза, но Лиза не бросала сигарету: она верила, что сигарета еще пригодится, и держала ее словно фонарик, прикрывая ладонью от мелкого дождя.

“Эта сигарета приведет меня куда нужно”, – решила Лиза. Она не стала задумываться над тем, куда ей нужно. Сейчас главное – догнать Тьерри, а потом можно будет затянуться, вдохнуть в себя подслащенный дым, чтобы он наполнил ее легкостью, как гелий – воздушные шарики. Она поднимется в небо и улетит обратно в свою жизнь.

Поняв это, Лиза на мгновение остановилась и рассмеялась от радости, что нашла путь назад. Она вдруг поняла, что до сих пор несет плащ в руках и потому вся мокрая от дождя.

Лиза надела плащ и двинулась дальше, отыскивая Тьерри глазами, но желтая куртка пропала, и сейчас перед ней были лишь темные спины и купола капюшонов. Лиза рванулась вперед, расталкивая мешающих ей людей, но Тьерри исчез – растворился в безразличии Театральной площади. “Нельзя было останавливаться, терять его из виду, – огорчилась Лиза. – Он, должно быть, спустился в переход”. Она побежала вниз по ступенькам в тускло освещенный туннель, что вел к гостинице Метрополь, пробираясь среди спешащих навстречу, поднимающихся из перехода людей. Лиза ударялась в чьи-то плечи, отталкивала чужие локти и наконец спустилась в кафельное подземелье.

Она встала на носки, пытаясь найти желтую куртку мужа, и ничего не нашла. Сигарета сломалась, зажженный конец обломился, и завитки табачных кудряшек свисали из коричневой трубочки. “Теперь не улечу, – расстроилась Лиза. – Останусь жить здесь, в переходе. Никогда не вернусь к себе. Но ведь должен же быть путь к себе. Нужно кого-нибудь спросить”.

Она решила выбросить обманувшую ее сигарету и, оглядевшись, нашла мусорный бачок рядом с висящим на стене телефоном.

– Никуда ты меня не привела, сладкая сигарета, – сказала Лиза табачному обломку, выбрасывая его в урну, – сплошное вранье.

На стене перехода над телефоном висели приклеенные объявления о съеме квартир, поисках работы и других потребностях. Вперемежку с ними висели другие объявление – с предложениями возможностей. На одном – выцветший лист печатной бумаги – Лиза прочла: ПРОШЛЫЕ ЖИЗНИ, КОРРЕКЦИЯ КАРМЫ. САША. Чуть ниже был напечатан номер телефона, для чего-то дважды. Нижняя часть листа была нарезана на вертикальные полоски бумажной бахромы, на каждой из которых бежали вниз мелкие цифры Сашиного номера. “Вот что мне надо, – решила Лиза. – Позвоню ему и спрошу, что делать. Как попасть обратно, в прошлую жизнь”.

Она еще раз посмотрела на объявление и удивилась: номер начинался с нуля. “Ошибка, – решила Лиза. – Не соединится”. Она нашла на захламленном всякой ненужностью дне сумки необходимые монеты, опустила их в прорезь старого аппарата и стала нажимать кнопки.

Пока Лиза слушала пустые гулкие гудки телефона на другом конце провода, она заметила, что люди в переходе движутся неравномерно, приливами: толпа то редела, теряя куда-то людей, то вдруг становилась гуще и шла потоками, темными сгустками мокрой одежды без лиц. Будто открывали и закрывали заслонку, за которой люди ждали, пока их пустят в переход. Лиза не успела этому удивиться: у нее в ухе щелкнуло – подняли трубку.

– Слушаю вас, – сказал Саша.

Лиза уже не ждала, что ответят, и оттого растерялась. Она молчала, не зная, что сказать.

– Говорите, – попросил Саша; у него был вялый, чуть глуховатый, но приятный низкий голос. Словно ему было неинтересно.

– Я ищу путь обратно, путь к себе, – сказала наконец Лиза. – Мне обязательно нужно.

Саша молчал.

Лиза подождала, потом, испугавшись, что он пропал, исчез, спросила:

– Вы здесь?

– Это вы здесь, – ответил Саша. – А я тут.

Провод неожиданно заполнился легким потрескиваньем, словно в Лизином ухе зажгли веселые бенгальские огни. Это было щекотно и приятно.

– Я не знаю, что со мной будет, – сказала Лиза. – Что со мной дальше случится.

– Я тоже. – Сашин голос стал звонче, и потрескиванье пропало. – Я – по прошлым жизням, а вы спрашиваете о будущем.

Он замолчал, и Лиза немножко послушала наступившую тишину. Затем Лиза сказала:

– Простите, я имела в виду, как прошлые жизни влияют на нынешние. Я хотела узнать, почему происходит то, что происходит.

– У вас общий вопрос или вы хотите узнать что-то конкретное? – Сашин голос на мгновение пропал, растворившись в потрескивающем статике, и сразу вынырнул обратно, заполнив собою Лизино ухо. – Мне на конкретные вопросы отвечать легче. Спросите о главном, что вас тревожит.

“Нужно спросить о главном, – решила Лиза, – а то ему станет со мною неинтересно и он уйдет, как ушел Тьерри, или накурится гелия и улетит, как Азиз на воздушном шаре. Только о главном”.

– Я смертельно больна, – сказала Лиза, – я скоро умру. Меня нельзя спасти. За что это? Я не хочу быть ответственна ни за что, что я делала в других жизнях. Я и в этой-то не хочу ни за что отвечать.

– Детей не нужно было резать тогда в Хорезме, и жили бы сейчас спокойно, – ответил Саша. – Натворят бог знает чего, а потом звонят, удивляются: за что это? Вот за то самое.

Он шумно вздохнул, расстраиваясь людской забывчивости о совершенном в прежних жизнях.

Лиза затаилась, пытаясь вспомнить себя другую. Она закрыла глаза, но под веками лишь плыла пустота – без образов и воспоминаний. “Как он все это знает? – удивилась Лиза. – А я и не помню”.

– Детей? – спросила Лиза. – Я кого-то резала в прошлой жизни?

– И не в одной, – заверил ее Саша. – И не в одной.

Они оба замолчали, и тишина сразу разлилась в проводе гулкой пустотой, словно талая вода. Талая вода всегда тяжелее обычной, и наступившая тишина тоже была тяжелее молчания – плотная, безвоздушная, почти ощутимая на ощупь. В такой тишине было трудно дышать.

– Скажите, – попросила Лиза, – может быть, нам увидеться? Может быть, вы меня посмотрите. Что там у меня еще.

Она замолчала, не зная, как его убедить. Ей казалось, что если они встретятся, он увидит и хорошие вещи, которые Лиза совершала в своем забытом прошлом, и эти хорошие вещи смогут перевесить плохие. Тогда ее жизнь наладится и она снова станет нужна Тьерри. Он ее найдет, и они будут вместе.

– Может, вы меня лично посмотрите? – повторила Лиза. Она хотела его убедить и не знала как. – Чтобы вам было все хорошо видно.

– Да ну, – сказал Саша, – мне и так все видно.

Лиза любила приходить на озеро осенью, когда корпуса домов на другой стороне овальной воды терялись за желто-красной листвой одного с ними цвета, становясь невидимыми и оттого не мешая природе. Словно озеро лежало в глухом берендейном лесу, а не посреди Звездного городка, недалеко от аллеи, ведущей к Дому культуры.

Роща за озером еще не окончательно стала осенней: в ней просвечивало много зеленого, но было ясно: скоро листва отойдет, задуют предзимние ветры и деревья будут сиротливо тянуть к людям голые ветки, прося о помощи. А как им поможешь? Разве только срубить.

Лиза сидела у самой воды – на каменных ступеньках узкой лестницы, спускающейся к озеру по глинистому, редко поросшему отмирающей жухлой травой берегу. Пустота вокруг стояла космическая, как и подобало пустоте в космическом городке. Вокруг озера бежала натоптанная тропинка, догоняя саму себя. Никого не было в этот час на озере – только Лиза.

Роман поднимался рано и к семи утра уже уходил в ЦПК, где готовили космонавтов. Когда они только поженились, он однажды привел Лизу в Центр подготовки и предложил попробовать тренажеры. Лизу привязали к специальному большому креслу, которое затем въехало в огромную центрифугу, создававшую ускорение, приближенное к космическому.

– У нас максимальные нагрузки в пятнадцать “же”, – пояснил Роман. – Обычно мы тренируемся при восьми “же”, а тебя попробуем на четырех: это норма для летчиков-истребителей. Ничего особенного, почти незаметно.

Четыре “же”, сказал Роман, означает, что она испытает силу тяжести в четыре раза больше земной. Лиза не особенно тревожилась, потому что никогда не испытывала земной тяжести: она не чувствовала никакой тяжести, находясь на земле, и не понимала, о чем Роман говорит. Она лежала в центрифужном кресле, держа в правой руке пульт с кнопкой, которая должна быть постоянно нажата: если ее отпускают, означает – человек потерял сознание. Центрифуга в таком случае немедленно остановится, и испытуемого сразу вынут.

– Будем поддерживать радиосвязь, – пообещал Роман перед тем, как кресло въехало в центрифугу. – Ну что? Поехали?

Все в Звездном были помешаны на этом слове.

Почти сразу Лиза почувствовала, как руки и ноги начали наливаться тяжестью. Ей стало трудно дышать. Лиза попыталась вспомнить, как нужно дышать по специальной методике – не грудью, а животом, чтобы не повредить внутренние органы. Она пожалела, что невнимательно слушала мужа, когда он это объяснял, и легко, благодарно потеряла сознание.

– Не готова к перегрузкам, – потом часто смеялся Роман. – Будем дома тренироваться.

Его друзья-космонавты тоже смеялись, подталкивая друг друга локтями. Им тоже хотелось тренировать Лизу на перегрузки.

С озера подул слабый ветер, и Лиза поежилась от внезапно наступившего сырого озноба. Она знала, что до вечера будет одна: муж и остальные члены экипажа будущего полета сегодня отрабатывали внекорабельную деятельность в гидробассейне. Внекорабельная обычно занимала весь день. Лиза представила их в тяжелых скафандрах внутри гидробассейна, где, как объяснял Роман, смоделированы три условия невесомости – нейтральная плавучесть, безразличное равновесие и безопорное состояние. Он часто повторял эти три качества невесомости, и Лиза их запомнила. Больше всего ей нравилось “безразличное равновесие”: ей казалось, что она живет в нем всю жизнь, обходясь без скафандра и гидробассейна. И без ненужных перегрузок.

В глубине квартиры упрямо звонил телефон.

Лиза вздрогнула, и вместе с нею вздрогнуло озеро: вода подернулась рябью, словно разбуженная, потревоженная звонком. Телефон продолжал звонить, и этот пронзительный тонкий звук отзывался на поверхности озера мелкими волнами. Лиза смотрела, как озеро стало рваться на части, пропадать, иногда на секунду застывая, как бывает на экране телевизора, потерявшего сигнал. Затем все пропало, и серая пустота заполнила Лизины глаза, залилась в них озерной водой. Глаз теперь было не открыть, и только серая тьма и тяжесть, как ей быть, она в гидробассейне, это – безразличное равновесие или это – безопорное состояние, нет опоры, и Лиза поплыла – невесомая, неподвижная и ненужная.

Лиза открыла глаза. В глубине квартиры звонил телефон.

Московский осенний плоский свет висел в спальне, и утро уже давно кончилось. День за окном устоялся, обжился и приглашал в себя проникающими сквозь рамы окон визгливыми звуками улицы. Словно зазывала перед рестораном, подумала Лиза. Она видела таких в Сорренто, когда они с Романом путешествовали в прошлом году. Из их комнаты в “Ля Фаворита” был виден Неаполитанский залив и маленькая черная точка в отдалении – остров Капри. Они собирались поехать туда каждый день, но Сорренто держал их, держал апельсиновыми деревьями вдоль улиц, смуглым весельем маленьких пляжей и вечерними криками перед тавернами. “Так и не поехали, – огорчилась Лиза. – Так и не увидели Виллу Тиберия”. Потом их дни кончились, и нужно было возвращаться в Россию: у мужа начиналась подготовка к полету.

Телефон замолк на полузвонке, словно вырвали провод.

Лиза поднялась и пошла на кухню поставить чайник. Она уже дошла до середины полутемного коридора, вдоль полок с пыльными книгами и старого детского велосипеда, висевшего на длинных гвоздях на стене, когда телефон зазвонил снова. “Вдруг это Роман?” – подумала Лиза. Вдруг он звонит ей из космоса?

Лиза повернулась и побежала к телефону. Она подняла трубку, но ничего не сказала: пусть говорит первый.

– Алло, алло. – Мужской голос, не Роман. – Алло, вы меня слышите?

– Я вас слышу, – согласилась Лиза. – Говорите.

– Здравствуйте, Елизавета Павловна, – обрадовался голос. – А то мы вас совсем потеряли, второй день пытаемся с вами связаться. – Голос помолчал, ожидая реакции, и затем несколько неуверенно сказал: – Это Билибин, из клиники.

Лиза не знала, кто он такой. Она решила было, что ошиблись номером и пора положить трубку, но голос торопливо заговорил вновь:

– Елизавета Павловна, это доктор Билибин из клиники. Мы получили результаты ваших анализов, и они очень неутешительные. Очень. Вам необходимо срочно начать подготовку к радиотерапии.

Лиза продолжала молчать. Она жалела, что ответила на звонок, но не решалась его прервать. Она ждала, что ей еще скажут.

– Алло? – спросил доктор Билибин. – Алло?

– Я здесь, – сказала Лиза, – но я не знаю, о чем вы говорите. Это какая-то ошибка.

– Да какая ошибка, – рассердился доктор, – это же вы, Никольская. Вам срочно нужна радиотерапия: анализы, по правде сказать, совсем плохие. Вы должны сегодня же приехать в клинику.

“Может, и вправду поехать? – подумала Лиза. – А то все дома сижу”. Она посмотрела на кошку, теревшуюся о ее голые ноги теплой мягкой шерстью, и вспомнила, что у нее нет и никогда не было кошки. “Откуда она?” – удивилась Лиза.

Она вздохнула и ответила доктору:

– Вы ошиблись: я – не Никольская. Я – Одинцова, жена космонавта Одинцова. Вы, должно быть, ошиблись номером.

– Ничего я не ошибся, – заверил ее доктор. – Никакая вы не Одинцова, я ваш голос хорошо знаю. Вы – Елизавета Павловна Никольская, а я – ваш лечащий врач, Билибин. Хватит вам комедию ломать, дело-то серьезное. Анализы, прямо скажем, очень, очень даже неутешительные. Вы сможете подъехать сегодня во второй половине дня?

– Да зачем мне к вам ехать, когда я – Одинцова? – настаивала Лиза. Она присела на корточки и погладила кошку. – Я по мужу Одинцова, – решила пояснить Лиза. – Мой муж – космонавт Одинцов, он сейчас на космическом корабле.

– Да какая вы Одинцова?! Какой космонавт?! – закричал доктор Билибин. – Никольская вы и не замужем. И не были никогда. Передо мной ваша история болезни лежит, сами анкету заполняли. Что вы дурака валяете, Елизавета Павловна? Вам о серьезных вещах надо думать, анализы-то у вас ой какие неутешительные. – Он шумно, недовольно вздохнул и сказал: – Значит, так: жду вас после двух, приезжайте с вещами, мы вас, скорее всего, сразу госпитализируем.

Лиза послушала прерывистые гудки, заполнившие трубку, затем положила ее на место. Она пошла на кухню, и кошка пошла за ней, крутясь под ногами, мешая и слабо мяукая. Маленькая миска у раковины блестела вылизанной пустотой. “Нужно ей молока дать”, – решила Лиза. Она включила электрочайник и вынула из холодильника молоко. За окном проплыл воздушный шар с оранжевой надписью Africa Ciel. Лиза не помнила, откуда она знала это название.

По телевизору шло глупое ток-шоу, и Лиза обрадовалась – можно не думать и позволить пустоте чужих слов заполнить себя. Она не решалась отпить чай и медлила бросать в кружку принесенные кубики льда. Лиза старалась слушать, что говорят на экране, но мысли пробирались откуда-то снизу и вспыхивали в мозгу острыми колючками. “Значит, я – не жена космонавта Одинцова? – удивлялась Лиза. – А как же наша с ним жизнь? Звездный городок, тренажеры? Невесомость? Безопорность? Безразличное равновесие? Неужели все это раздавило земной тяжестью или даже чем-то еще тяжелее?” Кошка легко, пружинисто вспрыгнула ей на колени, потерлась о служившую пижамой длинную майку с надписью “сорренто” и, свернувшись пушистой спиралью, заснула. От нее пахло животным теплом и уютом.

Лиза потрогала кружку с мятным чаем, взяла с блюдечка голубоватый кубик льда и, закрутив его пальцами, словно юлу, бросила в зеленый кипяток. Она смотрела, как он тает, думая, что, может, все-таки поехать в больницу, и в эту секунду телевизор щелкнул, на секунду погас, и затем изображение появилось вновь: молодой диктор в новостной студии смотрел ей в глаза с экрана.

Лиза ему кивнула, и диктор заговорил: – Экстренный выпуск новостей. Центру Управления полетами удалось установить связь с космонавтами орбитального космического корабля СОЮЗ. Напоминаем, что связь ранее была потеряна в результате аварии на корабле и последовавшей разгерметизации двух отсеков. У нас в студии находится представитель Центра управления полетами Виктор Иванович Костюков. Мы просим его прокомментировать ситуацию с кораблем союз.

“А я ничего и не слышала про аварию, – подумала Лиза. – Когда же это? Должно быть, ночью случилось”. Она слушала грузного, плохо выспавшегося Костюкова без особого интереса, зная теперь от доктора Билибина, что к ней это не имеет отношения: ведь она – никакая не Одинцова. Костюков говорил о серьезности ситуации и попытках ее исправить. Затем он сообщил, что – по просьбе экипажа – участникам полета предоставлена возможность обратиться к своим семьям, поскольку они не знают, сколько продлится связь. Костюков повернулся от камеры и для чего-то повел рукой, как делают женщины в медленном русском танце. Изображение дернулось, и экран заполнили зернистые точки, сквозь которые сперва тенями, а потом все явнее и явнее проступили мужские лица: это были космонавты. Их было плохо видно.

– Мы благодарим Центр за возможность сеанса связи с нашими семьями, – сказал один из них, – в настоящее время идут работы по восстановлению герметизации, но мы не знаем, сколько это продлится. Связь может прерваться в любой момент, и мы не знаем, когда она восстановится. Поэтому члены экипажа хотели бы обратиться к своим семьям. Я, командир корабля Патронов, хочу передать своей жене Наде, что люблю ее и наших детей, Валю и Юру, и попросить у нее прощения за нелегкую судьбу жены космонавта.

Он обернулся к молодому мужчине с длинным лицом слева от себя и кивнул.

Тот взглянул на Лизу через миллионы парсеков веселыми наглыми глазами и заговорил:

– Я – главный пилот корабля союз, Роман Одинцов. Положение и вправду серьезное, но настроение у экипажа бодрое, и управление пилотируемыми системами корабля проходит в штатном режиме. Я надеюсь, что в эту минуту моя любимая жена Лиза слушает меня и верит, что я обязательно вернусь. Мне очень нужна твоя вера, Лиза, – попросил главный пилот. – Помнишь нашу любимую песню – “Вернись в Сорренто”? Жди меня, Лиза, верь, и я вернусь.

Экран вдруг погас, зазернил серыми точками и стал шипеть, словно плюнули на горячее. Лиза ждала, когда вернется лицо ее мужа, но вместо него появился диктор, который бодро объяснил, что связь с космонавтами потеряна, и пообещал телезрителям новую информацию в ближайшем выпуске новостей. Затем телевизор выключился сам собой, и Лиза решила его не включать: она была потеряна и не знала, кого спросить, что происходит в ее жизни. Кто она? И кто ее муж?

В глубине квартиры прозвонил телефон, затем замолк. Лиза притаилась, ожидая, позвонят ли снова. Было тихо, лишь кошка чуть сопела во сне. Лиза переложила ее на диван, взяла кружку с почти допитым чаем и понесла ее мыть на кухню. В кружке звякал не до конца растаявший осколочек льда.

Телефон зазвонил снова, и Лиза решила подойти – а вдруг это из Центра управления полетами, новая информация? Вдруг ее соединят напрямую с Романом и он будет говорить ей об их любви, вися над земным шаром высоко-высоко, далеко-далеко?

Лиза подняла трубку и стала слушать.

– Але? – спросил высокий прерывающийся мужской голос. – Chérie, c’est moi.

– Что? – не поняла Лиза. – Кто это?

– C’est moi, Thierry, – пояснил голос. Затем помолчал и добавил по-русски: – Это твой муж, Тьерри.

Лиза боялась поверить: а как же ее муж-космонавт? Или Тьерри и есть ее настоящий муж? Конечно Тьерри, решила Лиза, ведь он дозвонился, нашелся, а тот – нет. Тьерри вернулся, и теперь наступит полная ясность, с резкими определенными очертаниями, как облака в небе Африки. Он заберет ее отсюда домой, где ее ждут фонтан в саду и Азиз на воздушном шаре.

– Где ты? – спросила Лиза. – Я тебя везде ищу, не могу найти. Я проснулась в другом месте и не понимаю, как вернуться.

– Знаю, знаю, – успокоил ее Тьерри. – Ты должна найти дорогу назад. Должна отыскать.

– Как? – Лиза посмотрела на стену напротив, словно ожидая найти там ответ. – Как? Я потеряла твой номер телефона и не знаю, как тебе позвонить. Я не знаю, где тебя искать.

Ей показалось, что Тьерри улыбнулся: она любила его улыбку. Она любила только его, и никого другого.

– А почему ты говоришь по-русски? – спросила Лиза. – Ты же француз. Француз?

– Француз, француз, – заверил ее Тьерри. – Cherie, ты помнишь наш уговор: если мы потеряемся, то встретимся в одиннадцать утра на Понт д’Авиньон. Приходи туда.

– Я не знаю пути, – ответила Лиза. – Не знаю, как туда добраться.

Она ждала, что Тьерри ей объяснит.

– Нужно найти, – весело сказал Тьерри. – Путь на мост – это и есть путь к себе.

Она не помнила, где ее сумка: вчера, вернувшись домой, положила куда-то, и сумка исчезла, растворилась в гулком пространстве пустой квартиры. Лиза обыскала все комнаты и прихожую, но не могла найти сумку. Разбуженная ее возней и переворачиванием диванных подушек кошка недовольно зевала и, протяжно мяукая, повсюду таскалась за Лизой, стараясь помочь. Когда Лиза находила давно и, казалось, безнадежно потерянные вещи – черный полупрозрачный чулок под кроватью, старый и окончательно забытый лифчик за тазиком в ванной, изящный золотистый чехол для мобильного телефона на холодильнике, кошка начинала играть этими вещами, делая вид, что на них охотится. Она несколько раз поймала и загрызла пыльный чулок и, оставшись довольна, улеглась на него, прижимая лапой к полу.

– Глупая кошка, – сказала ей Лиза, – ты совсем не помогаешь. Думаешь только о себе.

Она так и не нашла сумку и, отчаявшись, села на стул в прихожей. Здесь было темно – лишь слабенькая лампочка на стене тускло и неохотно освещала небольшое пространство вокруг. Воздух в прихожей казался гуще, чем в остальной квартире, должно быть, от хранившейся здесь обуви. Лиза сидела в оцепенении, ни о чем не думая, безразличная к наступившей тишине. Затем, словно ведомая наитием, она сунула руку в карман висящего на вешалке плаща и вынула то, что искала, – узкую полоску бумаги с номером телефона. Она оторвала ее вчера от объявления в переходе и положила в карман.

Лиза позвонила, ожидая услышать глухой безразличный Сашин голос и обдумывая, что спросить.

В проводе сразу щелкнуло, и механическая женщина бодро сообщила:

– Неправильно набран номер. Проверьте номер или свяжитесь с оператором. Неправильно набран номер. Проверьте номер или свяжитесь с оператором. Неправильно набран номер.

Лиза повесила трубку. Она не знала, как связаться с оператором. И зачем? “Нужно поехать обратно в переход и сверить этот номер с номером на объявлении, – решила Лиза. – Вдруг мне не повезло и я оторвала номер с ошибкой”. Она надела короткие зеленые сапоги, сняла с вешалки плащ и засмеялась: под плащом висела желтая лакированная сумка.

– Плохая, – поругала ее Лиза. – Ты пряталась, а я тебя все равно нашла.

Город радостно встретил ее приглушенным матовым светом и мокрым ветром. Дождевая пыль, растворенная в пропахшем выхлопными газами воздухе, окутала Лизу влажной шалью-невидимкой, и опавшие листья, завалившие опустевший двор и беседку, зашуршали, зашептали, зашевелились, жалуясь ей на свою скорую смерть.

– Не ропщите, – попросила их Лиза. – У природы нет плохой погоды.

Москва, попытавшись с утра быть быстрой и деловитой, уже успела отчаяться и теперь успокоилась дневными пробками, потонув в шелесте шин и лениво переключая никому не нужные светофоры. Темные окна опустевших квартир отсвечивали пустотой, ожидая наступления вечера. Серый свет без теней заполнил город, и лишь обиженные гудки машин нарушали наступившее дневное безразличие, словно крики о помощи в тумане. Лиза встряхнула волосами, рассыпав их по плечам, и пошла сквозь высокую грязную арку, где много лет назад целовалась в первый раз в жизни.

Она не смогла доехать до Театральной площади и вышла из пойманного такси на углу Кузнецкого Моста и Неглинной. Лиза перешла дорогу и остановилась, привлеченная лиловым неоновым светом в широком окне Vogue Cafe. Высокая, ярко одетая женщина с широко расставленными глазами, сидящая за столиком у окна, помахала ей, приглашая войти. “Милая, – подумала о ней Лиза. – С такой ничего не страшно”. Она помахала женщине в ответ и пошла дальше – мимо ЦУМа к подземному переходу на Театральной площади. Прохожие заполнили узкую ленту мостовой, идти стало тесно, и Лизе казалось, что она плывет в тяжелой темной воде.

Она сверила номер на оторванной полоске бумаги с номерами на поблекшем от времени и поднятой людьми пыли объявлении и убедилась, что номер тот же. “Странно, – решила Лиза, – отчего же тогда?” Лиза сняла трубку с висевшего на стене телефона и аккуратно нажала холодные квадратные кнопки. Она приложила трубку к уху и только тогда вспомнила, что забыла бросить монеты.

Телефон, однако, зазвонил, и тут же подняли трубку.

– Говорите, – попросил Саша.

Лиза растерялась: она ожидала, что механическая женщина станет требовать денег за звонок или посоветует связаться с оператором. Лиза молчала, не зная, что сказать. Она услышала, как Саша вздохнул, а может, и зевнул, и это вывело ее из наступившего оцепенения.

– Это снова я, – представилась Лиза: она надеялась, Саша ее узнает. – Я с вами вчера разговаривала. – Она послушала молчание в проводе и решила напомнить: – По вопросу прошлых жизней.

– Ага, – сказал Саша. – Говорите.

Лиза понимала, что ей нужно узнать, как найти путь на Понт д’Авиньон, но вместо этого неожиданно для себя самой пожаловалась:

– Я вам из дома звонила, сказали, что неправильный номер. Чтобы я к оператору обратилась.

– Это он неправильный, если из других мест звонить, – объяснил Саша. – Нужно только из перехода набирать, тогда соединится. – В трубке что-то щелкнуло, и голос сразу удалился, стал глуше: – Говорите.

– Мне нужно попасть на Авиньонский мост, – сказала Лиза. – К одиннадцати часам утра.

– Задача. – Саша немного помолчал, а затем спросил: – Вы что, дорогу потеряли?

– Да, – ответила Лиза. – Я потеряла туда дорогу. Я заснула в одном месте, а проснулась в другом. Заснула в одной жизни, а проснулась в другой. И не могу вспомнить, какая из них сон. Отчего это? За что? Что я сделала?

Трубку заполнило знакомое потрескиванье статика, и сквозь него, как сквозь стрельбу из игрушечных пистолетов с пистонами, пробился незаинтересованный Сашин голос:

– Вы читали роман Кацуо Исигура “Не отпускай меня”?

Лиза читала, но решила уточнить:

– Это про то, как детей выращивали на органы? – спросила Лиза. – В специальной школе-интернате? Про это?

– Ага. – Потрескиванье не пропало, но голосу удалось стать ярче, слышнее. – Очень точная метафора сущего, – вздохнул Саша. – Так все и устроено.

Лиза обдумала его слова.

Она помотала головой из стороны в сторону.

– Вы что хотите сказать, – поинтересовалась Лиза, – что нас выращивают на органы?

– Навроде того, – весело подтвердил Саша. – Только им нужен всего один орган – душа. Они ее как бы кушают.

Он рассмеялся, и потрескиванье сразу пропало, будто испугавшись этого смеха. Лизе тоже стало смешно.

– Кушают? – спросила Лиза.

– Кушают, кушают, – веселился Саша. Он прокашлялся и пояснил: – То есть не в прямом смысле, а в энергетическом. Они питаются нашими душами и этим поддерживают свое бессмертие. Потому все религии, которые они нам дали, – это учения о душе: как ее беречь, заботиться о ней, содержать в чистоте. – Он снова засмеялся: – Чтобы вкусная была.

Люди в переходе бестолково сталкивались друг с другом, спеша в разные стороны. Сверху, приглушенный, доносился шум улицы, словно шелест дождя за окном. Под землей было темно и уютно. Лизе не хотелось отсюда уходить.

– Люди, – сказал Саша, – просто контейнеры для выращивания душ. Просто скорлупа, шелуха от семечек.

– Почему тогда у всех разные жизни? – спросила Лиза. – При чем тут судьба? Для чего тогда все эти разговоры об уроках судьбы?

– Разные жизни, – потрескиванье в трубке снова ожило, словно тоже хотело ответить на Лизин вопрос, – разные жизни – это так, придать определенный энергетический вкус. Посолить, поперчить. В зависимости от судьбы души приобретают ту или иную энергетическую конфигурацию. Знаете ли, по вкусу. А на вкус и цвет… – засмеялся Саша. – Помните, говорят: горькая жизнь, сладкая жизнь. – Он вздохнул: – Кто что любит, то в наши судьбы и добавляет.

Оба долго молчали, слушая, как их дыхание соединяется в проводе. У Лизы замерзли ноги, и она начала постукивать одной щиколоткой о другую. “Эти сапоги мне малы, – подумала Лиза, – нужно было брать на размер больше”.

– Что же делать? – спросила она вслух. – Как не дать свою душу? Как вырваться из судьбы? Я пытаюсь обмануть, выбираю себе другие жизни, чтобы убежать от своей, но она меня везде нагоняет. Словно из меня хотят что-то приготовить. По чужому вкусу.

– А вы выберите не жизнь, а судьбу, – посоветовал Саша. – Жизнь – это биография, это про ваши отношения с людьми. А судьба – это про ваши отношения не с людьми.

– Как? – спросила Лиза. – Как самой выбрать судьбу?

Она подождала ответа, но Саша молчал.

– Как самой выбрать судьбу? – повторила Лиза.

– Понимаете, – сказал Саша, – они могут менять наши судьбы, потому что могут менять реальность, кажущуюся здесь незыблемой. Вот и вы выберите что-то незыблемое, что вы сможете изменить. Что-нибудь в законах природы. Да, – его голос вдруг ослаб и стал еле слышен, – измените что-нибудь в законах природы.

– Что же я могу изменить? – спросила Лиза, боясь потерять этот затихающий голос. – Я не знаю законов природы.

Он ничего не ответил, и Лизе стало страшно, что он ее не слышит, ведь она его слышала еле-еле.

– Я не знаю законов природы, – повторила Лиза, стараясь говорить громко, чтобы дать силы Сашиному голосу, помочь ему окрепнуть. Она послушала пустоту в телефоне и добавила: – Мне нужно найти дорогу на мост.

– Интересно, – Саша теперь говорил отчетливо, ясно, словно был совсем близко, прятался прямо в трубке, – интересно, мост. Мост стоит в воде, и вы – февральская, Рыба, водный знак. Попробуйте с водой, – посоветовал Саша. – Попробуйте что-нибудь с водой.

Лиза подождала, скажет ли он что-то еще, но Саша молчал. Ей стало понятно, что больше он ничего не скажет. Она не хотела вешать трубку и оставаться одна. Ей никак не приходило в голову, о чем еще его можно спросить.

– Саша, – сказала наконец Лиза, – а почему вы говорите мне все это бесплатно?

Она надеялась, что он пригласит ее встретиться, чтобы получить деньги. Ей хотелось его увидеть.

– Почему же бесплатно? – удивился Саша. – Мне за вас давно заплатили.

Лифт в подъезде не вызывался: кто-то не закрыл дверь на одном из верхних этажей, и Лизе пришлось идти по лестнице. Она хотела пожаловаться консьержу, но, заглянув в маленькую комнатку через мутное стеклянное окошко в двери, решила его не будить. Все консьержи в их доме были старые – отставные офицеры, и дом тоже был старый, отставной, когда-то выстроенный для большого партийного начальства, быстро и послушно вымершего вскоре после перестройки. Казалось, дом вышел на пенсию и теперь нехотя прирабатывает, притворяясь настоящим домом, а на самом деле просто стоит для вида, занимая место на Кутузовском проспекте.

Лиза поднялась по пустой чистой гулкой лестнице на седьмой этаж и – перед тем как повернуть ключ – прислушалась к тишине за дверью. Ей хотелось, чтобы ее кто-нибудь ждал.

Она повесила плащ, положила сумку на стул в прихожей и села рядом, опираясь на сумку спиной.

Лиза сняла левый сапог и застыла, думая о Сашиных словах: как, что могла она изменить в законах природы?

Единственный закон природы, который Лиза помнила, было нечто обрывочное о гравитации. “Гравитация – это земное притяжение, – думала Лиза. – Мы не можем оторваться от земли”. Она не помнила почему и тем более не знала, как это опровергнуть. “И при чем здесь вода? – вздохнула Лиза. – Притягивает-то земля. Ничего не понимаю. В школе нужно было лучше учиться”. Она попробовала испытать стыд за свое невежество, но у нее не получилось: Лиза легко прощала себе что угодно.

Тонкий протяжный свист вывел ее из внезапного оцепенения, и Лиза мотнула головой, попытавшись от него избавиться, словно тогда узкий, режущий слух звук исчезнет, испугается и пропадет навсегда. Звук не исчез, и Лиза поняла, что это свистит чайник на кухне. “Кто же его поставил, если меня не было дома?” – подумала Лиза, но не успела удивиться. Она побежала на кухню в одном сапоге, переваливаясь на необутую и оттого более короткую ногу. “Каблук сломаю, – решила Лиза. – Ну и пусть”.

Лиза выключила кипящий белым мокрым паром чайник и заметила, что ушла утром, не вымыв за собой кружку с остатками мятного чая. Кружка по-прежнему стояла в раковине, и Лиза уже собиралась пустить воду из крана, когда увидела, что на не кружки – до половины в зеленоватой мятной жидкости – лежит нерастаявший кусочек льда, который она бросила туда утром. Этого никак не могло быть: лед должен был давно растаять. Лиза взяла подсвеченный голубым изнутри кубик и удивилась еще больше: он не был холодным. Лед был комнатной температуры и не таял.

“Как же так? – думала Лиза. – Холодное тает в горячем. Холодное обязано таять в горячем. Это все знают”. Лиза знала точно, что холодное должно таять в горячем, но не могла вспомнить почему. “Действительно, почему? – старалась вспомнить Лиза. – Может, и не должно. Может, все просто согласились с этим, и оттого оно и тает. А на самом деле, возможно, холодное и не должно таять в горячем”.

Она крутила в руках нехолодный кубик льда; он был гладкий, словно из пластика, и не лип к коже, как обычный лед. Лиза думала о Сашином совете изменить что-нибудь в законах природы. Что-нибудь с водой. “Лед – замерзшая вода, – решила Лиза. – Холодное тает в горячем – это закон природы. А у меня не тает. Отчего?” Лиза аккуратно положила лед обратно в кружку и добавила туда кипяток из чайника. Она закрыла глаза и, сосчитав до ста, снова открыла: лед лежал на дне кружки и не таял.

Лиза достала из холодильника поднос с решеткой, полной кубиков льда, и бросила один из них в кружку. Новый кубик начал съеживаться на глазах, уменьшаясь, превращаясь в горячую воду. Скоро он растворился и стал ничем, перестав существовать как лед. Старый кубик по-прежнему лежал на дне и был хорошо виден.

Лиза повторила процедуру три раза, но результат был тот же: каждый новый кубик льда послушно таял в горячей воде, подчиняясь закону природы, но старый, утренний, кубик упрямо оставался твердым телом.

“Почему?” – думала Лиза. Она старалась вспомнить, что делала с этим кубиком по-другому, и не могла. Зато она вспомнила, что телевизор сразу – сам собой – переключился на репортаж о космонавтах после того, как она бросила этот удивительный кубик в мятный чай. “Что же такого особенного я сделала? – пыталась вспомнить Лиза, рассеянно крутя очередной холодный, прилипающий к подушечкам пальцев кубик льда. – Что?” Она вздохнула и, закрутив кубик словно юлу, бросила его в кружку с уже остывающим кипятком.

Кубик медленно опустился на дно, и сразу, щелкнув, включилось радио на подоконнике, и высокий мужской голос запел:

Вернись в Сорренто,

Как прекрасна даль морская,

Как влечет она, сверкая,

Сердце нежное лаская…

“Как же я вернусь в Сорренто, когда мне нужно попасть на Понт д’Авиньон?” – удивлялась Лиза.

Она покачала головой и взглянула на кружку: новый кубик льда, чуть съежившись, лежал на дне рядом со старым, упрямо отказываясь изменить состояние и стать жидкостью.

“Закручивать, – поняла Лиза. – Я должна бросать лед, закручивая по спирали”. Она засмеялась и, сев на стул, сняла мешавший стоять сапог с правой ноги.

Слышишь в рощах апельсинных

Звуки трелей соловьиных… —

спрашивал ее поющий мужской голос, пока Лиза разливала доведенную до кипения воду по уставленным рядком трем пустым кружкам.

– Ничего я не слышу, – ответила Лиза голосу из радио. – И вообще, я занята. А вы тут со своими трелями.

На кухню вышла кошка и обрадованно замяукала, увидев Лизу. Кошка была заметно беременна и тяжело, как-то особенно пружинисто, словно с усилием, прыгнула на кухонный стол.

– Когда же ты успела? – удивилась Лиза. – Ведь еще утром была нормальной, небеременной кошкой.

Она мотнула головой, отгоняя от себя удивление: Лиза не могла отвлекаться на неважные сейчас вещи, ей нужно было продолжать опровергать законы природы. Она посмотрела на кошкину миску рядом с кухонной раковиной, куда утром наливала молоко, и увидела, что там лежит серый комок кошачьей еды из банки. “Откуда? – не могла вспомнить Лиза. – Утром я наливала молоко”. Она проверила мусорное ведро и не нашла пустой жестянки из-под кошачьих консервов. “Все появляется само собой, – решила Лиза. – Это хорошо, а то нужно было бы бежать в магазин, ей теперь надо много еды”. Лиза взяла правой рукой кубик льда с подноса и, закрутив по часовой стрелке, бросила в первую кружку с кипятком. Она подождала, пока он опустится на дно, затем взяла следующий и бросила его в другую кружку, закрутив против часовой стрелки. В третью кружку Лиза бросила кубик льда, не закручивая. Она взглянула на часы и стала ждать.

Но ты едешь, дорогая,

Даль зовет тебя иная.

Неужели навсегда я

Потерял тебя, мой друг? —

расстраивался высокий мужской голос, разливаясь по кухне.

Кошка растянулась на столе, лизнула розовую подушечку мохнатой лапки и взглянула на Лизу, будто ожидая ее решения.

– Я же сказала: мне нужно на Понт д’Авиньон, – объяснила ей Лиза. – А то застряну здесь насовсем. Сама возвращайся в Сорренто, если хочешь.

Кошка облизала другую лапку и, свернувшись, уснула. Лиза проверила время: прошло две минуты – пора. Она встала и подошла к стоявшим у раковины кружкам со слабо дымящимся, словно уставшим кипятком.

Кубик, закрученный по часовой стрелке, уменьшился наполовину и, перестав таять, лежал на дне, слабо просвечивая кристальными гранями сквозь воду, совсем как утренний лед. Кубик, брошенный сверху, без закручивания, растаял полностью. А кубик, закрученный против часовой стрелки, обтаял лишь с краев, превратившись из квадрата в почти ровный шар. Лиза рассмеялась и повернулась к радио.

В нем что-то щелкнуло, прервав песню на полуслове:

Не оставь меня,

Тебя я умо…

Затем наступила секундная тишина, и тот же голос, ранее просивший Лизу вернуться в Сорренто, сказал:

– Продолжаем программу “По следам театрального фестиваля в Авиньоне”. Своими мыслями об этом важном в европейской культурной жизни событии с нами поделится известный московский режиссер Морис Ханаанов. Морис, расскажите, пожалуйста, нашим радиослушателям, какие фестивальные спектакли вам запомнились в этом году.

Глубокий и сытый – словно наелся сливочного масла – мужской голос прокашлялся и начал:

– Самым памятным спектаклем был, безусловно, мой спектакль-размышление “Блуждающие звезды в Звездном”, рассказывающий о жизни жен наших космонавтов. Спектакль сделан в авангардном документальном формате, весь текст – записи моих интервью с женщинами Звездного городка. Центром спектакля является судьба одной из них – Лизы Одинцовой, которая каждый час посылает эсэмэс своему мужу, улетевшему на космическом корабле. Это реальная история, и большая часть первого акта – около шести часов – составлена из ее текстовых сообщений своему мужу Роману. Я решил интегрировать местную специфику, дать Авиньону и авиньонцам войти в структуру зрелища, и потому финальной сценой спектакля стало приземление корабля союз на знаменитом Авиньонском мосту…

– Это очень интересно, – прервал Ханаанова ведущий. – Мы обязательно вернемся к вашему рассказу после рекламы.

Лиза встряхнула стакан с почти круглым кубиком льда, и радио тут же выключилось. В наступившей тишине еле слышным тоненьким свистом сипело дыхание спящей кошки. “Что ей снится? – подумала Лиза. – Должно быть, котята”. Она налила воду из кухонного крана в формочки для льда и поставила поднос в морозилку. Затем наполнила водой двенадцать маленьких розеток для варенья из старого маминого сервиза и десять подставок для яиц. Все это Лиза тоже засунула в морозилку: она знала, что ей потребуется много льда.

На улице стемнело, и окна многих квартир погасли, когда Лиза закончила эксперименты. Она сидела за кухонным столом, обдумывая результаты. Кошка улеглась у нее на коленях и терлась мохнатым лбом о ладонь, настаивая на ласке.

– Так ты, наверное, и к мужчине своему набивалась, – постаралась строгим тоном сказать Лиза, почесывая кошку за ухом. – Ходишь теперь беременная, а он где? Гордость надо было иметь.

Кошка мурлыкнула, вспомнив о чем-то приятном, связанном с отсутствием женской гордости, и лизнула гладившую ее ладонь узким шершавым языком. “Почему у кошек шершавый язык? – попыталась вспомнить Лиза. – Тоже какой-нибудь закон природы”. Она взяла последний кусочек льда из розетки и, закрутив против часовой стрелки, бросила в стоявшую перед ней на деревянной подставке небольшую кастрюлю с горячей водой, на дне которой прозрачно светились нетающие кристальные кубики. Пока лед падал, Лиза звонко щелкнула пальцами. Кошка снова лизнула ее ладонь, и Лиза улыбнулась: розовый язык был теперь гладким и мягким, словно из гибкого пластика.

“Работает, – лениво подумала Лиза. – Могу все менять”. Она вспомнила, как после многократного повторения окончательно убедилась, что меньше всего лед тает, если закрутить его сантиметрах в двадцати над емкостью с кипятком против часовой стрелки и успеть щелкнуть пальцами до того, как голубоватый, липнущий к коже холодный кубик шлепнется в воду. Нужно было стараться делать как можно меньше брызг – лед должен как бы ввинтиться в дымящийся кипяток и, продолжая крутиться, лечь на дно. Перед тем как кубик коснется воды, необходим был звонкий щелчок пальцами, и в это мгновение – не раньше, не позже – произнести про себя желание. Тогда все исполнялось, причем мгновенно.

Если ни о чем не просить, вещи начинали происходить сами собой: включались радио, телевизор или вдруг за окном зависал огромный разноцветный воздушный шар с надписью Africa Ciel. Лиза боялась, что соседи, увидев шар, вызовут милицию, но все обошлось. Она вспомнила, как в первый раз, когда щелкнула случайно, пытаясь стряхнуть с подушечек пальцев налипшие крошки льда, не сразу поняла, что случилось: цветы роз на кухонных обоях вдруг обрели объем, проступили красным рельефом на выцветшей тонкой бумаге и, став живыми, запахли. Лиза потрогала мягкие шелковистые лепестки, затем резиновый на ощупь стебель и, уколовшись, отдернула руку. Ей стало весело, и она рассмеялась, разбудив кошку.

Лиза огляделась: она сидела в окружении роз, словно в своем саду в Марракеше. Лиза встряхнула кастрюлю: кубики приподнялись со дна, покружились в воде и стали медленно опускаться. Лиза щелкнула пальцами и тут же услышала из коридора звук жалующегося фонтана. Она улыбнулась и щелкнула еще раз, затем встала и подошла к окну: далеко в небе для нее одной замигали огни спускающегося космического корабля союз.

“Это огни моей новой судьбы, – подумала Лиза. – Они унесут меня на Понт д’Авиньон”. Она распахнула окно, и во дворе мгновенно стало светло – наступил день. Лиза взглянула вниз и увидела, что там – рядом с беседкой – в огромном, засыпанном желтыми листьями гидробассейне плавали космонавты в скафандрах. Один из них, увидев Лизу, помахал ей рукой в серебристой перчатке.

Поверх соседних домов был виден пустой Кутузовский проспект с острыми иглами минаретов, нацеленных в плоское небо Африки. Широкая лента проспекта заканчивалась разрушенным мостом, доходящим до середины маленького лесного озера. За озером, спрятанные осенней листвой, темно-синим светились Атласские горы.

Утренний прохладный ветер подул в раскрытое окно, и Лизе стало зябко: ветер проник в прорехи ее шелкового кафтана, только что порванного о шипы роз, цветущих на стенах кухни. Лиза взглянула на часы: 10:57. “Пора, – подумала Лиза, – мне нужно успеть к одиннадцати. Меня ждут на Авиньонском мосту”. Она не помнила, кто ее ждал, но помнила, во сколько и где.

В прямоугольник двора медленно опустился космический корабль СОЮЗ и завис перед Лизиным окном, выбросив в воздух многоцветный купол воздушного шара. Иллюминатор корабля отворился, и оттуда высунулся смуглый мужчина с длинным лицом и наглыми глазами. Было видно, что он завернут в женское зеленое полотенце с красной бахромой, словно только вышел из душа.

– Chérie, – улыбнулся Лизе мужчина, – пора.

Время вернуться к себе. Время избавиться от земного притяжения.

Лиза кивнула. Она обернулась к лежащей на столе беременной кошке.

– До свиданья, милая кошка, – попрощалась Лиза. – Молоко в холодильнике.

– Сама знаю, – сказала кошка. Она помахала Лизе серой лапкой.

Лиза засмеялась, легко встала на подоконник и шагнула в открывшуюся ей невесомость.

Content

Олег Радзинский
Иванова свобода

От автора

Светлый ангел

1

2

3

4

5

6

7

Индом

Иванова свобода

1

2

3

4

5

6

7

8

Nepenthes Alevtina

Театр одной актрисы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Путь к себе