Майкл Ллевеллин Смит

АФИНЫ:

История города

Вступление

Среди множества других городов Афины знамениты своей древней историей. Колыбель древнейшей цивилизации Европы, сияющий мрамор статуй Акрополя, вызвавших у Эдварда Лира изумленный возглас: «Бедный старый жалкий Рим меркнет рядом с такой величественной красотой!» Но, несмотря на все великолепие руин в центре города, Афины не являются древним городом в том смысле, в каком выступают таковыми Рим, Стамбул (Константинополь) или даже второй город Греции — Фессалоники. Те всегда были большими городами, с момента своего основания, более двух тысяч лет назад. Иначе сложилась история Афин.

После принятия христианства в IV веке, закрытия театров и философских школ столетием позже, после длительного периода нестабильности в раннем Средневековье, к XII веку Афины сжались до размеров чуть больше крупной деревни. Когда в 1809 году сюда приехал Байрон, чтобы восхититься гречанкой и посвятить ей стихотворение, у подножия Акрополя проживали едва ли 12 000 человек. Спустя несколько лет многие из их домов были разрушены во время войны за независимость Греции 1821—1827 годов. Когда первый король приехал из Баварии, чтобы занять трон, и столицу новой, освобожденной Греции было решено устроить в Афинах, оказалось очень трудно подыскать неразрушенное здание, чтобы поселить в нем короля на время постройки дворца (сейчас там размещается парламент Греции).

В 1830-х годах современный город возводили на почтительном расстоянии от античных руин. Нечасто в Афинах можно взглянуть с высоты современного здания на раскопанную археологами часть города и представить, как люди жили тысячи лет назад. Не возникает того ощущения «многослойности», какое испытываешь, глядя, например, на древнеримский Форум, когда над тобой нависают церкви эпохи Возрождения, или спускаясь в огромные подземные цистерны в центре Стамбула. Единственное место, где могло бы возникнуть подобное чувство, — это Акрополь, но вклад в строительство города византийцев, каталонских наемников, флорентийских герцогов и турок был полностью уничтожен в XIX веке.

Поэтому Афины, будучи очень древними (более полутора тысяч лет), являются одновременно довольно молодым городом (не больше 180 лет). Единственным исключением стали византийские церкви, сохранением которых городские власти весьма озабочены. Храмы очень малы, потому что во времена их постройки не хватало места, и все они — настоящие жемчужины архитектуры. Прочие же здания были снесены вслед за поздними постройками на Акрополе.

Конечно, невозможно представить себе Афины без Акрополя в центре. Долгие годы приезжие и многие местные жители в отчаянии поднимали взгляды сквозь сеть троллейбусных проводов и телевизионных антенн туда, где над шумом уличного движения и желто-коричневой дымкой выхлопных газов возвышались колонны Парфенона, попирая современный город. Хуже всего, пожалуй, было в 1970—1980-х годах. С тех пор муниципалитет добился больших успехов в борьбе с загрязнением воздуха и в сохранении старых зданий, благоустройстве общественных территорий и создании пешеходных зон.

Постепенно после 2000 года были закрыты для проезда автомобилей главные, прилегающие к Акрополю улицы. Красиво вымощенная и благоустроенная дорога ведет теперь к подножию Священной скалы, где храмы стоят в тишине и покое (иногда, впрочем, нарушаемых ревом какого-нибудь мотоцикла). Здания на этой улице, прежде запущенные и покрытые пылью и копотью автомобильных выхлопов так, что на них и взгляду было не задержаться, оказались вдруг красивыми виллами в неоклассическом стиле. После долгих лет запустения они преобразились благодаря искусным мастерам и современным технологиям покраски и подсветки. Теперь уже можно представить, что Афины в XIX столетии недаром считались роскошным, перспективным и даже просторным городом.

Из последних преобразований в центре Афин, пожалуй, самым значительным явилось открытие метро в 2000 году. Постройка метро связала старые и новые Афины не только в пространстве, но и во времени. Хотя афинское метро не слишком обширное и поезда в нем ходят не слишком быстро, это все же прекрасный способ путешествовать по городу. Не только потому, что станции красиво отделаны, содержатся в порядке и удобно расположены (хотя и многолюдны), но и потому, что на многих из них устроены маленькие музеи. Здесь выставлены археологические находки, сделанные при строительстве. Глядя на глиняные трубы древнего водопровода, отпечатанные на дороге следы повозок и даже открытый саркофаг, — правда, без «владельца», — чувствуешь себя как никогда причастным к повседневной жизни Древней Греции.

Именно это живое дыхание Афин отображает в своей книге Майкл Ллевеллин Смит. Пожалуй, никто не смог бы сделать это лучше него. Будучи историком, Майкл Ллевеллин Смит жил в Греции, путешествовал по стране и написал о ней несколько книг. Он прекрасно владеет греческим языком и хорошо знает современную греческую литературу. Вдобавок он знает Грецию «изнутри», так как в конце 1990-х годов на протяжении трех лет служил послом Великобритании в Афинах. Перед вами наиболее надежное пособие для путешественника, оживляющее краски, голоса и даже запахи современного города, удобный путеводитель по современной истории, написанный тем, кто, как дипломат, имел отношение к ее созданию.

Как хорошо известно автору и как он показывает в этой книге, повседневная жизнь Афин неотделима от политики. Каждую пятницу в степенную жизнь улиц у британского посольства врывается яркий базар, а с ничем не примечательного перекрестка неожиданно может открыться поразительный вид на храмы Акрополя, словно парящие в вышине. И несмотря на смог, там все еще порой можно увидеть знаменитый лиловый закат, который, как и сотни лет назад, помогает поэтам обрести вдохновение.

Профессор Родерик Битон. Кингс-колледж, Лондон

От автора

Где общепризнанным считается утверждение, что за гостеприимство страны можно отплатить только благодарностью всем ее жителям, там ни один путешественник не избегнет обвинения в пристрастности или неблагодарности.

Достопочтенный Фредерик Норт Дуглас.

Опыт о чертах сходства между древними и современными греками (1813)

Большую часть этой книги я написал, находясь в Британской школе в Афинах, почтенном и дружном заведении, послужившем домом не одному поколению студентов. Я выражаю признательность ее директору Джеймсу Уитли, библиотекарю Пенни Уилсон-Гарганас и коллективу школы, а также директорам и сотрудникам Афинской библиотеки Геннадия, Греческого литературного и исторического архива (ELIA), Национального исторического музея и музея Бенаки.

Неоценимую помощь мне оказали также Роберт Макдональд, Родерик Битон, Каллиопа Контозоглу и Елена Ялури. Чем я обязан другим афинским писателям и историкам, видно из текста книги. Особо выражаю благодарность Робину Барберу, который до недавнего времени являлся редактором афинского выпуска «Блю гайд» (от него я узнал о Джорджо и Андреа де Кирико), Елене Бастеа, Костасу Бирису и Александру Папагеоргиу-Венетасу. Я обнаружил «Эпта Имэрес» («Семь дней»), еженедельное приложение к «Кафимэрини» («Ежедневник»), где часто печатают материалы по истории и культуре Афин и окрестностей. Частью этих материалов я воспользовался, и пусть благодарность за это от меня примут Аристидес Алафузос и Марта Дертили.

Эта книга — не путеводитель, поэтому приехавшему в Афины таковой понадобится. Я советую «Блю гайд» и «Раф гайд». Тем, кто любит ходить пешком, будет полезна книга Дэвида Раппа «Прогулки по Афинам» или книга Дианы Шугарт «Афины с окрестностями». Они, как и другие книги, указаны в списке литературы.

Каждый, кто пишет об Афинах, идет по стопам таких знаменитых писателей и путешественников прошлого, как Фукидид, Павсаний, Байрон, Шатобриан, Генри Миллер, и менее известных, среди которых я хотел бы отметить Эдмона Абу, Джорджа Финлея, Димитрия Камбуроглу, Элен Босанке, Уильяма Миллера, Джорджа Хортона, Рекса Уорнера, Лизу Микели, Кевина Эндрюса, Эдмунда Кили. У каждого из них были свои Афины. Греческие писатели и художники представляют Афины в стихах и прозе, на картинах и фотографиях. Часто их работы больше рассказывают о самих авторах, чем о городе. И остается еще много углов видения, под которыми стоит взглянуть на город и его жителей.

Существует обширная литература об Афинах, особенно античных. Мой список литературы выборочен и включает главным образом книги на английском языке, минуя работы таких специалистов в классической греческой истории, как Камбуроглу, Кидониатес, Бенизелос и так далее. В последнее время растет число интересных книг по истории площадей, улиц, окрестностей, книг, посвященных разным периодам истории «старых Афин». Многие из них печатаются при поддержке городского муниципалитета. Из журналов, посвящавших за последнее время выпуски Афинам, я с интересом прочитал «I Lexi» № 166 за ноябрь—декабрь 2001 года (по-гречески) и «Highlight» № 6 за сентябрь 2003 года (двуязычное издание).

Эта книга о современном городе, который родился в начале 30-х годов XIX века, после войны за независимость. Древний город существует в пределах современного и составляет очень важную его часть, как физически, так и ментально влияя на общество, политику и экономику Афин. Именно поэтому Афины были выбраны столицей нового греческого государства. Насколько присутствие старого города важно в городе современном, настолько оно важно и на страницах этой книги. То же касается Афин эпохи византийцев, франков и османов; из-за разрушительного действия времени и действий правительств XIX века по очищению города от элементов, нарушающих эллинский стиль, этих периодов я коснусь вскользь.

За точку отсчета я принял прибытие в Афины молодого баварского принца Отто (короля Отгона), который и принял решение сделать город столицей новой, независимой Греции. Это позволило мне проследить развитие города с данного поворотного момента и взглянуть на руины классических Афин, подобно королю Оттону и его советникам, которые видели эти руины неотъемлемой частью городской структуры, символом древности и обновленного самосознания греческого народа.

Я благодарю моих афинских друзей, и в особенности Пола и Ариану Конделисов, Тима и Тину Каллен, Джорджа и Кейти Дэвид, Костаса Петропулоса и Анфи Доксиадес, Питера и Алину Харитатос, Костаса и Каллиопу Митропулос, Христоса Псалтиса, Дори Скура и господина Феофаниса. Джон Литэм скончался, когда я уже заканчивал книгу, и я посвящаю свое сочинение его памяти. Полагаю, оно бы ему понравилось. Он много помогал мне своими замечаниями.

Майкл Ллевеллин

Смит Чайлдри.

Ноябрь 2003 года

Введение

Афины расположены на 37°58'20” северной широты и 23°43'9” восточной долготы на равнине Аттики, омываемой реками Кефис — единственной в Аттике рекой, которая не пересыхает летом, — и Илисс. На севере и северо-западе равнину огибают горы Парнеф, среди них возвышается вершина Эгалеос. На юге и юго-западе равнины находятся горы Брилесс (или Пентиликон) и Гиметт. На юге и юго-западе расположен Саронский залив. В центре долины находится горная область, сейчас называемая Турко-Вуни, вытянутая с северо-востока на юг и разделяющая долины Кефиса и Илисса. Ее южная вершина Ликавитос (гора Святого Георгия) резко возвышается к востоку от Афин. Последние отделены широкой низиной от отвесных скал Акрополя с Ареопагом и от ряда гор на западе, включая холм Филопаппа или Мусейон, Пникс и гору Нимф, спускающихся к морю пологими лесистыми склонами.

Бедекер. Греция: Книга для путешественников (1909)

В центре равнины Аттики, окаймленной кольцом гор и спускающейся к морю на юго-западе, возвышается на 500 футов над уровнем моря скала из известняка.

Это и есть Акрополь. Сейчас он окружен современными Афинами, так что с большинства точек обзора выглядит фоном за белесыми городскими постройками. В былые времена, с V века до н. э. и до конца XIX века, он стоял одиноко среди серого горного массива, зеленых и коричневых полей, оливковых рощ — огромная цитадель с возвышающимися над равниной храмами и золотистыми колоннами.

Именно Акрополь — причина возникновения Афин в данном месте, это нить, связующая древние и современные Афины. В различные периоды истории Афин существовало две тенденции. Античная проявлялась волнообразно, зародившись в глухой древности и достигнув зрелости во времена законодателя Солона, тиранов Писистрата и Гиппия, демократического реформатора Клисфена — в VI веке, расцветала в V веке, во времена успешного сопротивления персидскому завоеванию, строительства Парфенона и других великих памятников Акрополя, расцвета философии и искусства в правление Перикла. Культурное развитие города продолжалось в IV веке, пока в борьбе против превосходящих сил Македонии не была потеряна независимость. Потом, после тяжелой осады и кровавого штурма, Афины были взяты римским полководцем Суллой и попали под власть Рима. Город продолжал оставаться колыбелью культуры, например, Цицерон учился в Афинах, что только прибавило ему славы в глазах других философов. Афины пережили возрождение под властью проэллинского императора Адриана, украсившего город.

Античная традиция сошла на нет в момент, когда языческая философия и олимпийские боги уступили дорогу новой религии, христианству, и Афины превратились в провинциальный, ничем не примечательный город Византийской империи. Одной великой вехой стал указ императора Феодосия о закрытии и разрушении языческих храмов, а другой — указ императора Юстиниана о закрытии афинских философских школ в 529 году до н. э.

Древние Афины, особенно Афины V века до н. э., интересовали европейцев больше всего, так что, приезжая в Афины, те уже не в состоянии были замечать что-либо еще. Причина в том, что европейские образование, культура, законы, философия, искусство и литература обязаны своим происхождением Афинам V—IV веков до н. э. Однако есть и другие Афины, столица современной Греции, город, который мы видим сегодня. Афины стали столицей в 1834 году. Большая часть этой книги повествует о периоде, начавшемся с этой даты. Современный город может произвести отталкивающее впечатление массами бетона и цемента, дымом, шумом и гудками машин. Но он также привлекает. У него своя культура, свое очарование, литературные образы, заслуженные граждане и гости и, наконец, свои драматические, порой трагические страницы истории. История современного города не волнообразна, а, скорее, напоминает кривую роста населения и увеличения размеров, что налагает тяжкое бремя на архитекторов и горожан. А будущего не предсказать никому.

Между древностью и современностью

Еще существуют Афины, лежащие между древностью и современностью. После столетий владычества Византийской империи, когда были построены удивительные храмы и монастыри, город попал в руки европейцев. После взятия крестоносцами Константинополя в 1204 году Афины достались франкским сеньорам, позже герцогам Афинским, де ла Рошам и де Бриеннам, за ними пришли каталонские и флорентийские правители. Никто из них не оставил заметного материального или культурного следа, за исключением башни на Акрополе, воздвигнутой флорентийцами. Она была запечатлена на ранних фотографиях, а затем в 1874 году разрушена в процессе расчистки Священной скалы от неэллинских строений. Я не буду подробно останавливаться на этом периоде, потому что собираюсь писать, насколько возможно, о том, что сохранилось до сегодняшнего дня, а от франков не осталось почти ничего. До нас дошло немного больше материальных свидетельств османского периода, который начался в 1456 году, например несколько общественных и религиозных зданий и остатки турецкого города.

На потяжении византийского и османского периодов Афины оставались довольно маленьким и политически второстепенным городом в сравнении с тем значением, которое имели во времена античности и имеют сейчас. Именно поэтому западные туристы столь мало внимания уделяют «промежуточным» векам. Гораздо больший интерес вызывает античный город, чему способствует и расположение Акрополя и нескольких древних памятников вокруг него.

Джон Эддингтон Саймондс, британский писатель и эстет, побывавший в Афинах в 1870-х годах, — яркий пример подобного взгляда на город. Вот что он писал:

В противоположность Риму Афины оставляют в памяти простое и неизгладимое впечатление. Здесь нет конфликта между язычеством и христианством, нет эллинских статуй, освященных христианами и названных именами их святых, нет смешения классических, средневековых и ренессансных традиций. Рим, верный историческому призванию, вмещает в своих развалинах все времена, верования и народы. Его жизнь никогда не застывала, но подвергалась множеству трансформаций, следы которых видны до сих пор. Афины, как и история Греции, изолированы в своего рода самодостаточном состоянии. Они — часть прошлого, существующая посейчас, потому что дух их не умирает, потому что красота вечна. А удивительнее всего в этом городе то, что если современный город — всего лишь ничтожный плод текущего столетия, то памятники греческого искусства лучшего периода сохранили свое совершенство, и как бы ни громоздились более поздние постройки, наше внимание поглощено Афинами Пе-рикла. Между нами и IV столетием нет никакой преграды. Издалека Акрополь виден таким же, каким он представлялся спартанским стражникам с бастионов Декелей. Природа вокруг неизменна. Все века, отделяющие нас от эпохи Адриана, пусты, не заполнены памятными деяниями, как бы этого ни хотелось Афинам, и Акрополь стоит под солнцем с непокрытой головой… В Афинах нет ничего настолько выдающегося, что могло бы отвлечь от созерцания памятников славного прошлого.

Таким образом, вычеркивается вся история византийских, франкских и османских Афин, война за независимость и современный город.

Мы (и это «мы» включает в себя греков) постараемся расширить подобный, несколько узкий взгляд. Афины были выбраны столицей греческого государства (хотя некоторые считали, что этого делать не стоит) из-за их славного прошлого, из-за символического значения Акрополя и его памятников. И первым стремлением новых правителей было очистить Акрополь от любых следов пребывания гурок, вернуть ему вид V века до н. э.

Однако с тех пор, как здесь побывал Саймондс, прошло немало времени. Греки вернули себе византийское прошлое и включили его в историю города. Теперь город выглядит не «ничтожным плодом», но сложным современным творением, в котором перемешались красота и уродство. Теперь он тоже претендует на свою часть внимания.

Древний город, Акрополь, территория вокруг храма Зевса Олимпийского, памятники Адриана, Агора и многие сохранившиеся статуи с 1834 года стали для жителей Афин проблемой. Как за ними следить, как хранить, как представлять, как связать их с современным городом? Эти вопросы до сих пор актуальны для горожан и строителей. Большие споры вызывают планы по строительству музея Новый Акрополь, чтобы выставить там скульптуры, снятые с Парфенона (так называемые мраморы Элгина — термин, который греки очень не любят). И это только один из примеров.

В этой книге я пишу о современном городе и его истории, охватывающей главным образом период с 1834 года. Но античный город присутствует всегда, и я включил его в ткань повествования, как современные жители Афин включают его в видение современного города.

Глава первая.

Рынки, киоски, ямы в земле, звук и свет

Славлю Афины

зимней порою,

живой картины

дивлюсь игрою:

пальм пышных кроны,

мрамора пенье,

гвоздик цветенье,

листвы зеленой.

Взлет легкокрылых ласточек милых в потоках света…

О город чудный,

в сердце поэта

ты — вечно юный![1]

Костис Паламас. Прелесть Афин

Каждую пятницу рано утром фургоны и грузовики, нагруженные товаром, съезжаются по улице Ксенократа в район Колонаки, на южном склоне горы Аикавитос, и торговцы ставят свои прилавки. Это «лайки» — народный уличный рынок, от слова «лаос» — народ. Он собирается каждую неделю в определенный день в каждом квартале Афин. Тут наиболее ярко видна повседневная жизнь города, ее порядки: взаимоотношения соседей, приветливые голоса продавцов, предлагающих свои товары, неторопливая череда покупателей с тележками и корзинками. За кажущимся беспорядком рынка скрывается хорошо отрегулированный механизм. У каждого жителя Афин есть под боком свой рынок. У меня был рынок Колонаки, потому что я жил в этом районе в разные годы, с 1960 по 2000-й.

Прилавки не особенно отличаются друг от друга своим содержимым. С западного края, со стороны Акрополя, возле таверны Филиппу и каменной таблички в честь бывшего премьер-министра Панагиотиса Каннелопулоса, на прилавках развешана дорогая одежда: джинсы, блузки, белье, темные и светлые силуэты, самые разные размеры. Здесь же продаются дешевые пластиковые изделия — в киосках на тротуаре, прямо у лестниц, ведущих вниз, к посольству Великобритании, и вверх, к фуникулеру, на котором можно подняться на гору Аикавитос.

Потом идут прилавки с сушеными травами и пряностями, всевозможными травами с горных склонов для заваривания настоев, местный шалфей — «фаскомило», ясенец и мята. Они продаются в обычных пучках и в чистых пластиковых пакетах с ярлычками. Здесь же — мешки с сушеными бобами и разными бобовыми. Яичные прилавки, где яйца в укладках и корзинках разложены по категориям и снабжены пояснениями. Яйца высшей категории называются «я мора» — «для младенцев». Почему младенец по-гречески называется «моро», греки объяснить не и состоянии[2].

Эти прилавки выглядят довольно аскетично по сравнению с тем буйством красок и запахов, которым окружены прилавки с овощами и фруктами. В зависимости от сезона здесь отыщутся красные твердые яблоки из Эдессы, с севера, желто-коричневые, золотые, зеленые яблоки, груши, сливы, круглый розовый виноград с Крита, гроздья кишмиша с северного Пелопоннеса. Зимой и иссной — очень сочные апельсины с Крита и Лаконики, на некоторых еще держатся зеленые листики. Здесь и грейпфруты, и всевозможные мандарины, танжерины и клементины. Продавцы пишут мелками на дощечках иены и подписывают: «прекрасные яблоки», «нежные», невероятно сладкие». Когда торговля затихает, можно понаблюдать, как они протирают яблоки. На овощных прилавках разложены бобы, чеснок, рокет-салат, цветная и обычная капуста, брокколи, свекла, недавно появившиеся плоды киви, помидоры, круглые и продолговатые, латук, блестящие баклажаны и перцы, зеленые, желтые или красные сезонные овощи. Великое изобилие петрушки, мяты и другой зелени. У прилавка с оливками больше двадцати больших кувшинов, полных плодами разных сортов: сладковатых, горьких, твердых, мягких и сочных, зеленых, черных, темно-коричневых, привезенных из Каламиты, Агриниона, Пелиона, Крита и Амфиссы.

Рыбные прилавки идут с восточного края рынка. Большая часть рыбы свежая, не мороженая. Рыба подписана пуническими названиями, которые трудно сопоставить с английскими, если только у вас под рукой нет книги Алана Дэвидсона «Средиземноморская рыба». Здесь представлены морской окунь, морской лещ, барабулька, лосось, камбала, макрель и снетки. Рядом находятся прилавки с рассадой и пластиковыми хозяйственными принадлежностями.

Рынок разворачивается медленно, постепенно, с первыми утренними птицами. К одиннадцати часам торговля уже в полном разгаре. Среди покупателей — местные жители, домохозяйки, отставные генералы и послы, офисные служащие, профессора с женами, филиппинские повара, поденные и постоянные слуги. Женщины толкают большие тележки, заполняя их бобами, картофелем, апельсинами и помидорами на всю ближайшую неделю. К часу дня толпа редеет, и продавцы начинают снижать цены. Все, кто хотел затовариться на неделю, побывали здесь рано утром.

Рыночные продавцы, которые завтра будут торговать на рынке уже в другом районе, организованы в профессиональную гильдию, и избранный гильдией комитет обеспечивает социальные права продавцов. Рынок работает по лицензии муниципалитета, за ним присматривает особая рыночная полиция. В Афинах несколько таких гильдий. Главы гильдий организуют работу рынка, распределяют места для прилавков, потому что некоторые места выгоднее других. Продавцов проверяют, чтобы не слишком сбивали магазинные цены. Все это для постороннего глаза невидимо, но превращает рынок в эффективный отлаженный механизм. Хотя товары первой необходимости продавать на таких рынках не очень удобно, однако по пятницам на площади Дексамени, недалеко от рынка Колона-ки, работает рынок товаров для детей.

Местные рынки создают неповторимую атмосферу человеческого общения, особенно если сравнивать их с большим центральным мясным и рыбным рынком, рынком фруктов и овощей, расположенными ниже, или дешевым и приветливым китайским рынком за площадью Омония (Согласия). А еще существуют киоски, или «периптера», — другая неотъемлемая черта афинской жизни. Киоск всегда рядом, в нем можно найти разнообразные повседневные мелочи: сигареты, шоколад, воду в бутылках, телефонные карточки, газеты и журналы, пачки печенья, зажигалки и газ для них, спички, а также разные услуги, ироде телефона, и так далее. В годы, когда курило большинство населения (а многие греки курят до сих пор), можно было дать продавцу в киоске свою зажигалку, и он заправлял ее газом. Киоски бывают разными, от самого простого, похожего на большой ящик, до павильонов, увешанных и уставленных всевозможными товарами. В нижней части улицы Афины есть киоск, предлагающий широкий выбор поясов и кожаных ремней. Пояс с клеймом Армани или Кельвина Кляйна стоит 6—7 евро. Там же продают электронные товары, дешевые часы и поддельные духи с экзотическими названиями, шутливые и несколько непристойные сувениры. Такие киоски, лицензированные, охраняемые, расположенные в удобных местах, предоставляют инвалидам войны, и в них можно неплохо подзаработать.

Таковы некоторые поверхностные стороны афинской жизни. Если есть время погулять по улицам, эта жизнь обернется для вас своеобразным театром. Но ходить по изрытым и разрушенным тротуарам не всегда удобно, да и не везде они встречаются. На ужасное состояние афинских мостовых граждане и приезжие жалуются с XIX века, а с недавнего времени тротуары сплошь заняты припаркованными машинами. Тем не менее на улицах растут шелковица, виданга и апельсиновые деревья, и их аромат разливается повсюду в апреле, в пору цветения. Прогулки по городу оставляют смешанное чувства восторга и раздражения от неудобств.

Сидя в уличном кафе, приятно наблюдать за сценами повседневной жизни с ее колоритными персонажами: вот бегает пронырливый бойкий цыганенок, торгующий открытками, а вот старик продает лотерейные билеты, нанизанные на высокий шест, несет их как хоругвь на религиозном празднике.

Жизнь улицы

У афинян, чья повседневная жизнь проходит в пределах одного района, есть свои излюбленные кафе, булочные, кабачки и магазины, площади с киосками, свои кинотеатры (обычно это летние, открытые кинозалы) и своя излюбленная дорога к центру города. Афины — город районов, не слишком различающихся по обустройству или архитектуре, но в каждом из них царят традиции, ментальность и местный колорит жителей или мигрантов, живущих здесь. Афины — это город иммигрантов.

Журналист Антонис Каркаяннис, проживающий неподалеку от центра, между Акрополем и площадью Конституции, каждое воскресенье пишет статьи на злободневные темы в газете «Кафимэрини». Его день начинается ровно в 5:30 утра с громких возмущенных голосов и чадящего муниципального мусоровоза. Чтобы добраться до мусорных баков по узкой улице, мусоровозу часто приходится сдвигать незаконно припаркованные автомобили. Грузовик распихивает их по тротуарам, а его водитель каждое движение сопровождает радостным возгласом. Для Афин остро стоит проблема сбора и размещения отходов. Каждую неделю пресса пестрит статьями о необходимости отведения новых мест под мусор вдобавок к ужасной свалке в пригороде Ано Лиосия. Европейская комиссия по отходам регулярно штрафует Грецию.

Район Каркаянниса — это традиционная Анафиотика, здесь маленькие домики ютятся на северо-восточном склоне Акрополя за старым кварталом Плака, ближе к центру города. Мимо площади Конституции Антонис проходит улицу Гиперида, которую в этом году перекапывали пять раз, и рытвины на ней остались до сих пор, спускается по улице Вулис или Никис, останавливается на углу Вулис перекинуться сплетнями с другом, спешащим на стоянку: кто приехал и уехал, какие дома сдаются и продаются, — всякие пустяковые, но интересные мелочи. Он проходит перекресток Вулис с улицей Адмирала Никодимоса, где в часы пик сливаются два потока, потому что Вулис — единственный путь в Плаку, а Никодимос — единственный путь обратно. Именно здесь, где встречаются два потока, находится его любимая узерия «Евгения», где подают местную водку узо и мезедес. И Вулис, и Никис — улицы узкие, все тротуары и проезжая часть загромождены припаркованными машинами. Он знает нескольких несчастных автовладельцев, которые встают в 4:30 утра, чтобы отыскать свободное местечко для парковки в этом районе. Говорят, что торговую улицу Аполлона, пересекающую Мулис и Никис, скоро сделают пешеходной. Площадь Конституции собираются переделать к Олимпийским играм — третий раз за последние 15 лет. Идущая от площади Конституции к Монастираки улица Эрму (Гермеса) могла бы стать гордостью района, она пешеходная и прекрасно освещается ночью, но, увы, так и не стала. Начало улицы превратили в одну большую парковку, рынок подделок и расписных китайских и африканских безделушек. Это излюбленное место нищих музыкантов и шарманщиков. Л еще вся эта территория стала обиталищем бездомных собак, для которых в греческом языке существует слово а деспота — бесхозные. Каркаяннис опасается, что их уничтожат при наведении порядка в ходе подготовки города к олимпиаде.

Это странное соседство. Большинство людей живут за пределами центра города (хотя в последнее время появились признаки возвращения горожан в центр). Но независимо от того, в центре живут люди или в пригороде, их жизнь проходит среди местных магазинов, кафе, таверн и уличных рынков. А бездомные собаки — такая же примечательная черта центра, как и пригородов, даже такого развитого, как Кифиссия. Дворняги безобидны, они лежат на тротуарах или на маленьких треугольниках газонов, только иногда создают помехи движению, когда пытаются перейти оживленную улицу. Их судьба стала предметом яростных споров между горожанами, призывающими очистить от собак улицы, и теми, кто считает животных неотъемлемой частью Афин. Компромиссом могла бы стать стерилизация. Автомобили, собаки, мусорные бачки, уличные торговцы, развороченные тротуары — вот картина сегодняшней жизни афинской улицы.

Лучше всего посетить Афины зимой, впрочем, весна или осень тоже подойдут, но ни в коем случае не приезжайте сюда в жаркий летний сезон с июня по август, хотя Афины в августе пустеют, потому что большинство местных жителей уезжают в отпуск к морю или в горы. Гулять по городу лучше всего в воскресенье, а еще лучше — в какой-либо из национальных праздников. На улицах в эти дни довольно пустынно, особенно по большим праздникам, когда жители оставляют свои дома и три четверти миллиона машин выезжают из города. Возвращаясь после праздников, они создают километровые пробки на шоссе от Коринфа до Афин.

Развлечения и бизнес

Афины — столица, сердце Греции, центр эллинского мира, эллинской культуры и искусства. Это тигель, переплавляющий тысячи греческих иммигрантов, а в последнее иремя сюда приезжают иммигранты и из-за пределов эллинской ойкумены. Здесь царит суета, какой нет в других городах Греции. Как пишет Эдмунд Кили, «почти все греки к югу от Салоник уверены, что тому, кто собирается заняться бизнесом, культурой, политикой или просто хочет развеяться и развлечься, надо ехать в Афины».

Бизнесменов здесь легион. Афиняне всегда были торговцами, остаются ими и сейчас. Город пропитан деловым духом. Вся его структура располагает к этому. Известно, что купить запчасти для автомобиля можно в нижнем городе, около Священной дороги — широкой, шумной и современной улицы, названной так по имени древнего пути из Афин в Элевсин. А ткани, галантерею, пуговицы, пряжки и застежки можно приобрести на улицах Стадиу, Момастираки и на улице Афины. Светильники, мебель и машины покупают на широких улицах, ведущих из Афин на север или к морю. Каждому товару — свое место.

Преобладают малые предприятия, а поскольку афиняне предпочитают полностью контролировать дело и держать все в своих руках, безликому менеджменту здесь предпочитают семейный бизнес и родственные связи. Деловой дух заметнее в нижней части района площади Омопия, где в рабочее время можно увидеть тысячи служащих в рубашках с длинными рукавами, несущихся в бесчисленные конторы и магазины, расположенные на здешних улицах и в стоа — портиках. Фондовая биржа, что находится неподалеку, на улице Софокла, за последнее время превратилась в центр общения, став практически национальной достопримечательностью. В Афинах видишь все больше молодых людей в красных подтяжках, не отрывающих уха от мобильного телефона. Успех приходит в счастливые годы и уходит в годы неудач.

Хотите развлечься? О, тут Афины не уступят европейским столицам. В конце 1980-х годов музыкальную эстраду возле посольства США перестроили в «Мегарон Мусикис», современный концертный зал. Это детище Христоса Ламбракиса, миллионера, известного медиамагната и, кроме того, автора либретто к опере о Елене Троянской. Новую сцену и зал построили под землей. Удачным было решение Фонда Онассиса возвести культурный комплекс на Сингру-авеню, в нем ставят камерные оперы. Летом во время Афинского фестиваля в театре Герода под Акрополем можно послушать концерты оркестров, оперу, увидеть балет и античную греческую драму. Старожилы, помня былые времена, когда здесь в 1950—1960-е годы блистали такие звезды, как Каллас, Митропулос, Караян и Марго Фонтейн, сокрушаются, что театр переживает далеко не лучшие дни.

Что касается греческой музыки, выбор варьируется от разновидностей песен ребетико, берущих свое начало в наркопритонах Пирея, до приглаженных вариаций на тему музыки Микиса Теодоракиса («Грек Зорба») и Маноса Хадзидакиса («Никогда по воскресеньям»), а также их последователей, композиторов академической школы, обрабатывавших мотивы греческих народных танцев и песен. В греческой народной песне стихи простые, они рассказывают о боли расставания, ностальгии (кстати, греческое слово), о любви и утратах. Среди лучших можно назвать песни Теодоракиса на слова нобелевского лауреата Георгоса Сефериса («Эпифания») и Яниса Рицоса («Эпитафия») или песню Хадзидакиса на слова Пиранделло «Сегодня ночью мы будем импровизировать» — это незабы-маемо. В какой еще стране песни на слова нобелевских лауреатов занимают первые места в хит-парадах?

Еще можно отыскать кабачок, где слышна музыка ребетико под аккомпанемент бузуки в традициях таких великих певцов, как Вамвакарис и Дзидзанис, и исполнителей, едва различимых сквозь табачный дым, но эта музыка прошла долгий путь от своего рождения у пристаней Пирея, Фессалоник и полуострова Малая Азия. Более притязательное новое поколение собирается поблизости от (Священной дороги и на улицах Сингру и Посейдона послушать новых звезд, таких как Елени Арванитаки. Афинские сатирические шансонье тоже все еще популярны. Альбомы Дионисиса Савопулоса, певца-комментатора, по словам Дианы Шугарт, — «история послевоенной Греции». Во всех заведениях, где играет народная музыка, обычный напиток — виски; уровень децибел варьируется от некомфортного до непереносимого, а время работы (как правило, от полуночи до пяти утра) — тяжелое испытание для пожилых посетителей.

И пожилые и молодые с особым удовольствием смотрят вестерны, триллеры или романтические фильмы на киноплощадках под открытым небом.

Культура кафе

Самые популярные виды спорта — футбол и баскетбол. Среди крупных магнатов модно иметь собственную команду. Футбольные клубы «Панатинаикос» и «Олимпиакос», лидирующие в чемпионате Греции, неоднократно брали Кубок и известны в Европе. Основатель «Панатинаикос» — магнат из критской семьи Вардинояннисов, преуспевающий судовладелец, нефтяной барон и медиамагнат. Вторым клубом владеет Сократес Коккалис, мультимиллионер, владелец телекоммуникационного холдинга «Интраком». «Панатинаикос» — старейший клуб, основан в 1908 году в Афинах, его родной стадион находится на Александрам авеню. «Олимпиакос» основан в 1925 году и родом из Пирея. В названии третьего клуба отразилась история Греции XX века, это «АЕК», «Союз атлетов-константинопольцев», основанный в 1924 году иммигрантами из Константинополя. Стадион этой команды находится в заброшенном квартале Новой Филадельфии. Ее эмблема — двуглавый византийский орел, а флаг — черный и желтый, цвета Византии.

Помимо спорта, любимыми способами времяпрепровождения афинян остаются посещения кафе и кабачков и экдроми — прогулки на машинах по выходным. (По мере улучшения уровня жизни для уик-эндов горожане все чаще выбирают коттеджи на берегу моря.) Кафе есть на каждой площади. Площадь Колонаки вполне подходит для того, чтобы зайти в кафе. Здесь можно хорошо и недорого поесть. Выбор довольно велик, от традиционной таверны, которую можно найти в любом районе, до затейливого ресторанчика в итальянском стиле в маленьком парке за больницей Евангелисмос или рыбных ресторанов, обычно называемых «Турколимано» или «Пассалимани», расположенных на берегу Пирея. Теперь это место называют Микролимано — маленькая гавань. Трапезу невозможно представить без компании, пареа, и застольной беседы, положительные эмоции не принято сдерживать, напротив, чувства следует бурно выражать. Быстрое питание пришло сюда в 1970-х годах в форме пиццерий и «Макдональдсов», иммигранты также внесли свой немалый вклад в греческую кухню. Вина Аттики стали лучше (попробуйте, например, «Семели»), хотя в винной карте мы скорее найдете прекрасные вина с севера Пелопоннеса. Можете также купить знаменитое вино в бутылках или четвертьлитровых фляжках, но уже не так легко отыскать и тавернах смолистые деревянные бочонки, из которых официант наливает рецину в кружки.

Если вы интересуетесь политикой, вам в Афинах самое место. К тому же это центр греческого языка. Греческий будет сопровождать вас всюду — в газетах, на заборах, на светящихся рекламных вывесках и, конечно, в разговорах и песнях. Греческий язык настолько древний, что его слона вызывают многослойные ассоциации, они вошли в наш язык своими частями, корнями, целыми фразами. Греческий язык легко поглощает и адаптирует английские слона, как ранее адаптировал арабские, славянские, турецкие и французские. Удивительным неологизмом стало название точек быстрого питания — «фастфудадика». Между некоторыми английскими и греческими звуками нет прямого соответствия. У греков нет таких звуков, как «ш» или «ч», поэтому они не могут различить «шип» и «чип» — для них в обоих словах слышится один и тот же согласный. В греческом языке имя «Джордж» и слово «черч» (church, церковь) будут писаться одинаково и произноситься как «дзордз».

История о яме

В Афинах очень много ям и пустырей. Ямы на тротуарах, пустыри между домами, «временно» отданные под парковки, составляют общую картину города. В начале 1980-х годов за зданием Военного музея на проспекте Василиссис Софиас, в одном из лучших районов центральных Афин, была выкопана огромная яма размером с сам музей. В 1990-х годах там все еще был котлован, в яме появилась своя экосистема, с флорой и фауной, на склонах этого рукотворного оврага даже выросли деревца.

Как и любая история, где затрагиваются права на собственность и крутятся большие суммы денег, история этой ямы непроста. Она началась в конце 1970-х годов, когда молодой и крайне либеральный министр по имени Стефанос Манос стал проводить экологическую политику. Сократив эту длинную и запутанную историю, скажем, что правительство тогда решило выделить как можно больше земли к югу от проспекта, возле духовной школы братьев Ризари, и разбить там парк. Чиновники вели сложные переговоры с различными землевладельцами, включая Ризари и министерство обороны. Проект включал приобретение и снос хозяйственной постройки устрашающего вида, которая служила не то временным жилищем, не то источником дополнительного заработка для старших офицеров. Премьер-министр Константин Караманлис, без пяти минут президент, пожелал, чтобы на этом месте был построен музей. Большинство греков сочли эту идею абсурдной. Тем временем Маноса перевели на другую должность. Его преемник распорядился выкопать на этом месте котлован под музей.

В октябре 1981 года Партия новой демократии Караманлиса потерпела поражение на выборах, кресло занял Андреас Папандреу (Всегреческое социалистическое движение ПАСОК). Новый министр окружающей среды, искусный политик по имени Антонис Трицис, выступил против проекта музея, а яма в земле так и осталась. Манос предсказал тогда, что еще пять лет она никуда не денется.

В 1989 году партия ПАСОК проиграла выборы, и к власти опять пришли «новые демократы» во главе с ветераном критской кампании Костасом Мицотакисом. Снопа заняв министерское кресло, Манос провел тендер на постройку гаража на месте котлована. Трицис, уже мэр Афин, заявил Маносу, что постройка гаражей — дело муниципалитета, а не правительства. Яма осталась на месте. В начале 1990-х я прогуливался по улице Ризари и видел ее. Я решил, что она там навечно.

Однако история ямы имеет свой финал. Котлован стали закрывать помостом весной 2003 года. Сверху нависал кран. Вокруг, озабоченно осматриваясь, ходили люди в касках. Проект строительства гаража на 660 машин принес свои плоды. Как и многие другие проекты, он был замершей в 2004 году, к олимпиаде.

Яма просуществовала 23 года — солидный возраст для приличной ямы. Этот рассказ иллюстрирует сложность долгосрочных проектов (метро, аэропорта, Нового Акрополя): министры и мэры меняются и уходят, а долгострой остается. История показывает совершеннейшую неповоротливость Афин в решении некоторых вопросов. Но даже когда одна проблема уже решена, то всегда еще найдется другая, реальная либо символическая яма.

Рост современного города

Афины росли неравномерно. Город, где жил Байрон, в 1811 году насчитывал около 10 000 жителей. К 1840 году их было уже 26 000 человек, учитывая приезд двора и чиновников, рост бюрократии и армии и наплыв рабочих, искавших в новой столице хороший заработок. Спустя 50 лет, ко времени Олимпийских игр 1896 года, население уже составляло 120—130 тысяч человек, включая 50 000 в Пирее. Следующий скачок роста населения произошел между двумя мировыми войнами, когда в Грецию прибыли беженцы из Малой Азии и Фракии. Это случилось во время катастрофы в Малой Азии в 1922 году, численность беженцев достигла полутора миллионов человек. Город разросся вширь, чтобы дать им временное пристанище, и в 1920-х годах обзавелся новыми пригородами. К началу Второй мировой войны население Афин вместе с Пиреем насчитывало 800 000 человек.

Следующий демографический пик наступил в 1950—1960-х годах, обусловив целый ряд причин для разрушения неоклассических Афин и постройки современных бетонных джунглей. К тому же город постоянно испытывал нагрузки от наплыва мигрантов из опустошенной гражданской войной сельской местности. Будущий премьер-министр и президент, а тогда министр общественных работ Константин Караманлис предоставил событиям идти своим чередом. В то время он, как и большинство афинян, считал решение социальных и экономических проблем куда более важным, чем охрана окружающей среды и исторических памятников, которыми в ту пору почти не занимались. Афинское общество изыскало собственные методы решения проблемы жилья, названные словами антипарохи и афтерета — в примерном переводе «взаимные услуги» и «нелегальные постройки». Началось никем не контролируемое строительное безумие. На первое время это спасло ситуацию, проблемы же перенаселения, автомобильных пробок, загруженности коммуникаций и озеленения оставляли на потом, планируя решать их в неопределенном будущем. В результате были разрушены дома, имеющие историческую ценность, и нарушена городская планировка — проблема, которую афиняне не смогут разрешить долгие годы. Но с другой стороны, это была быстрая и действенная реакция на нехватку жилья.

Миграция и преступность

Афины XIX века — город внутренней миграции, в которую были вовлечены греки из провинции и островов и албанцы, искавшие работу на стройках, а также в бюрократических структурах. Большую часть иностранных иммигрантов составляли турки.

Сегодня город становится меккой для иммигрантов из самых далеких государств, где велик уровень социальной напряженности: курдов, бангладешцев, пакистанцев, индийцев, арабов, поляков, китайцев, африканцев, филиппинцев. Они сосредоточены в районе площади Кумундуру и Омония. В последние годы можно увидеть очереди бангладешцев, стоящих за документами в консульство. Но больше всего албанцев, которые теперь не только в Афинах, но и в каждом греческом городе, деревне, на каждой стройке и сезонных работах. Традиционно искусные каменщики, они оказались незаменимыми при любом строительстве. Иммигранты, отличающиеся по цвету кожи, более озабочены видом на жительство, чем албанцы, которые запросто могут затеряться среди местных жителей. Перед Олимпийскими играми 2004 года город настолько нуждался в рабочих руках, что ввели значительные послабления при приеме на работу, но люди боятся, что после игр льготный режим отменят.

До наплыва иммигрантов северные пригороды считались престижными. Там строили богатые частные дома с бассейнами, большими участками, надежно защищенными высокими заборами. Такие пригороды, как Марусси и Кифиссия, развивались в американском стиле, с гипермаркетами и фастфудом. Но в Афинах все более остро встает проблема безопасности. Трудно отделить правду от вымысла относительно ситуации в этом районе, но все сходятся на том, что в последнее время уровень безопасности имущества и даже жизни резко снизился. Еще в XVIII веке путешественники писали об исключительной честности греков. Например, могу свидетельствовать на основании личного опыта, что в 1960-х годах можно было оставить незапертым автомобиль или даже дом без малейшего опасения. Деревенские представления о чести и честности прижились в городе. (Тем не менее в XIX веке выходцы из деревни, отстаивая свои представления о чести, убивали и устраивали вендетты.) Теперь мафиози из России и Восточной Европы привезли наркотики и проституцию, а с ними пришли и другие формы преступности. Газеты сообщают о перестрелках албанских бандитов с полицией в районе Кипсели. Люди защищают свои дома. Пожилые дамы, привыкшие спокойно гулять по улицам, вынуждены сидеть дома после наступления темноты. Охранные фирмы предлагают бизнесменам услуги телохранителей и установку сигнализаций. Точной статистики нет, но бытует мнение, что в возросшей преступности виноваты главным образом албанцы.

Вопрос о безопасности политических деятелей также становится все более актуальным. Именно в Афинах был убит премьер-министр Теодор Делияннис. Он был зарезан в 1905 году, после закрытия игорных домов, разорившимся картежником. Было несколько неудачных покушений на жизнь Венизелоса, великого премьер-министра первой половины XX века. Но убийства и насилие чаще всего случались в трудные времена Первой мировой войны, когда страна разделилась на роялистов и венизелистов. Поэт, философ и политик Ион Драгумис, чье стихотворение помещено в конце этой книги, был убит в 1920 году за политические взгляды. Во время фашистского правления уровень насилия еще более возрос.

Андреас Папандреу, соединивший в себе черты современного американского и традиционного греческого политика, став в 1981 году премьер-министром, ввел в обыкновение эскорт, сопровождавший его из северных пригородов в офис в парламенте. А его предшественник Георгос Раллис остался в памяти афинян простым человеком, которого они могли встретить на улице идущим пешком из дома на работу. Нынешний премьер Костас Симитис, исключительно компетентный и порядочный, но склонный к скучнейшим политическим выступлениям, совершает свое четвертьмильное путешествие от квартиры на северной стороне площади Колонаки до резиденции премьер-министра в Мегарон Максиму на улице Герода Аттика на машине со скромным сопровождением.

Стремление обезопасить себя, окружив эскортом, — не просто привычка или прихоть. У греческих политиков и бизнесменов была серьезная причина заботиться о своей безопасности — угроза, исходившая от террористической «Группы 17», названной так в память 17 ноября 1973 года, когда студенты Афинского политехнического университета восстали против режима «черных полковников». Террористы за 20 лет организовали 25 убийств, одной из жертв стал британский военный атташе Стивен Сондерс. В декабре 2003 года главные участники этой группы были приговорены судом к пожизненному заключению.

По переписи 1991 года Аттика насчитывала 3,5 миллиона жителей, это больше 34% населения всей Греции. Если брать в расчет прирост населения и нелегальных иммигрантов, то сегодня численность населения города должна быть около четырех миллионов. При этом Афины остаются одним из самых безопасных городов Европы. Однако растущий национальный состав афинского общества, рост терроризма во всем мире, криминал и наркотики заставляют честных афинян с грустью вспоминать старые добрые времена, которым уже никогда не суждено вернуться.

Жара и свет

Шотландский историк античности Джордж Финлей, проживший в Афинах много лет, 6 октября 1869 года отмечал в своем дневнике, что через два часа после того, как он вернулся в Афины после летнего отсутствия, разразился жестокий ураган невиданной силы. Дворцу и университету был нанесен урон, выбито множество стекол.

Во дворе напротив монетного двора и британской дипломатической миссии [которая в то время находилась на площади Клафмонос] лежали сотни мертвых воробьев, погибших во время бури. Люди ходили с фонарями и собирали птиц. Кто-то собрал около двухсот воробьев. Во дворике дипломатической миссии нашли почти 150 штук.

Дневники и письма Финлея воскрешают в памяти старые Афины. Вдохновленный примером Байрона, он приехал в Грецию впервые в 1823 году, чтобы принять участие в войне за независимость. Финлей поселился в Афинах в 1829 году и жил там до самой смерти в 1875 году. Его похоронили на афинском протестантском кладбище, на могиле возвышается его мраморный бюст. Памятник заброшен, мрамор раскрошился, железная ограда погнута. Прекрасная библиотека Финлея досталась афинской Британской школе, там же хранится архив с дневниками и письмами.

Явление, описанное Финлеем, возможно, уникально, даже учитывая, что погода в Афинах не всегда столь безукоризненно по-летнему ясная, как представляется туристам. Воздух бывает тяжелым и душным, и тогда над городом повисает желтоватое облако пыли, которое висит, пока его не унесет резкий ветер. Тогда краски меняются, становятся видны отдаленные горы и острова, легко различить колонны Парфенона на древней скале. Иногда чашу Аттики накрывает коричневатой завесой пыли, дневной свет меркнет, и тогда потоками низвергается дождь, разбавленный песком египетских пустынь. Он оставляет па машинах, заполняющих тротуары, бурые кляксы.

Дождь здесь случается нечасто, и выпадение осадков — всегда событие драматическое. Дорожки на горе Ликавитос превращаются в ручьи, затопляющие подходы к домам, расположенным в нижней части. В последнее время погода часто удивляла. Летний сезон 2001 года был сухим с апреля по октябрь, в то время как в сезон 2002 года дождь над Аттикой шел почти ежедневно с августа по сентябрь. Пыль, «сестра грязи», для Афин привычнее самой грязи, а ясное небо и четкие очертания гор привычнее, чем низкие облака. Но эта пыль ничто по сравнению с тем, что и XIX веке выпадало на долю каждого приезжавшего в Афины в повозке из Пирея.

Ясный свет, четкие очертания. Сейчас это клише характеризует Афины и Аттику, и специфический свет упоминают не только люди искусства, но и многие туристы. Об этом свете можно собрать целый раздел литературы. Например, Эдмунд Уилсон писал о послевоенных Афинах: «В Афинах нужно учиться воспринимать все в понятиях света». А Генри Миллер в 1941 году отзывался о Священной дороге из Афин в Элевсин так:

Здесь все говорит, как говорило и столетия назад, об освещении, ослепительном, радостном. Свет приобретает запредельные свойства — это не только свет Средиземноморья, это нечто большее, что-то непостижимое, что-то священное. Здесь свет проникает в душу, отворяет настежь сердце, оставляет его обнаженным, открытым, отвлеченным в метафизическом блаженстве, которое делает ясным непознанное. Никакому анализу не подвержен этот свет, его нервные импульсы исцеляют и одновременно сводят с ума.

Это говорит больше о самом Миллере, чем о свете Аттики. Но кое-что его зоркий глаз подметил верно. Поэт Георгос Сеферис, друг Миллера, отмечал «однотонность провинциальных английских городов. Думаю, единственное, что отличает англичан от нас (в темпераменте, архитектуре, языке) — это свет».

Аттика и Афины всегда были знамениты своим климатом и особенностями освещения. Но я думаю, что замечание Миллера о силе света и его воздействии на душу — сравнительно ново. Это эстетическое веяние зародилось в XX веке и сразу вошло в моду. Древние писатели чаще упоминали прохладу и зелень афинских рощ, чем сухую, жаркую атмосферу и резкий полуденный контраст солнца и тени. Художники-акварелисты XVIII и XIX веков, такие как Фрэнсис Пенроуз, первый директор Британской школы Афин, скорее смягчали, чем обостряли контрасты. Шатобриан, описывая Акрополь, упоминал «ослепительный свет», но этим и ограничился. Байрона больше интересовали особенности климата, бодрящий ветер и море, в котором он каждый день плавал. Джон Эддингтон Саймондс в 1870-х годах отмечал, что особенным качеством афинского пейзажа является свет: «Не богатство и возвышенность романтического очарования, не величие горных очертаний, но светлая красота, безмятежная открытость небес». Свет представлялся как аспект гармонии и равновесия пейзажа. Ко времени Генри Миллера и художника Ника Хадзикириакос-Гикаса (Гика) свет стал восприниматься острее, в соответствии с эстетикой XX века.

Один из основоположников этой традиции — писатель-романтик Периклес Яннопулос относится к тем интеллектуалам, которые пытались найти новые эстетические ценности Греции на рубеже XIX и XX веков. В своей книге «Греческая линия» (1904) он попытался определить особенности греческого пейзажа, мышления и света. Яннопулос оказал влияние на многих модернистов и причислен к пантеону великих в авторитетном издании «Третий глаз», основанном в 1930-х годах небольшой группой художников и писателей, среди которых были Гика и архитектор Димитрий Пикионис. Яннопулос сошел с ума и покончил жизнь самоубийством, направив лошадь в море возле Элевсина.

Пожалуй, необычнее всего афинский свет представляется на закате солнца, когда склон Гиметта из голубовато-серого становится фиолетово-розовым и будто плывет в атмосфере. Первым это заметил неафинянин, поэт Пиндар, в V веке до н. э. описавший данное явление словом «иостефанос» — буквально «с лиловым венцом». «Прекрасные, фиалковенчанные, воспетые Афины, оплот Эллады, город священный», — писал он. Это не поэтический вымысел, так было на самом деле. Это та самая «лиловая кровь», о которой говорит поэт Костис Паламас.

Несмотря на рассуждения об эрозии и гибели лесов, климат и растительность с древних времен, по всей видимости, не особенно изменились. Этого не скажешь о самом городе. Даже за краткое время моего пребывания в облике Афин произошли грандиозные изменения, что уж и говорить о жизни и привычках афинян: строительство метро, все еще новенького и блестящего, строительство нового аэропорта в самом сердце Аттической долины (для этого пришлось срезать макушку холма и перенести на другое место византийскую церковь), создание пешеходных зон в центре города, постепенное улучшение сообщения между разными частями города и приготовления к Олимпийским играм. В 2003 году казалось, что весь город превратился в одну грандиозную стройку, везде строили и ремонтировали дома, а все музеи закрылись на ремонт и реконструкцию.

Глазами жителей

Именно жители оживляют город, и именно им он принадлежит, хотя, когда читаешь записки некоторых европейских путешественников, так не кажется. Многие приезжали полюбоваться красотами Греции, но не замечали афинян. Однако куда же от них денешься? Население Афин насчитывает несколько миллионов человек. Еще путешествующие по Древней Греции считали своим долгом прокомментировать нравы и привычки афинян, а также греков вообще, прославляя их или проклиная. Одним из ранних примеров могут служить слова святого Павла: «Афиняне! по всему вижу я, как вы особенно набожны…» Достаточно почитать британский «Спектэйтор» или ежедневные газеты, освещающие какой-либо случай с участием греков, чтобы понять, что национальные стереотипы живы до сих пор.

Отважная леди Этель Смит, композитор, ученица Брамса, подруга Вирджинии Вулф и автор редко исполняемой оперы «Предатели», совершила в 1925 году вместе со своей племянницей Элизабет Уильямсон то, что она назвала «пробежкой по Греции на трех ногах». «Три ноги» взялись из того, что рвущуюся на подвиги юную компаньонку старшая была вынуждена непрестанно укрощать, и два скакуна столь разного темперамента никак не могли объединиться в одной упряжке. Леди Этель упоминает «непроходящий шок от красоты, пронзающий как удар тока, и воздух, столь отравленный ею, что стоило глазам и легким единожды воспринять ее, как становилось ясно, что именно она и является главной действующей силой эволюции греческого чуда».

Обладающая достаточно широкими взглядами, но категоричная леди Смит была склонна скорее порицать греков, чем хвалить. Вопреки ожиданиям, что этот народ покажется ей мудрым, но малосимпатичным, они с племянницей нашли и городских и сельских греков добрыми, обходительными и «превосходно преумножившимися». С другой стороны, ей оказалось сложнее иметь дело с греками, чем, например, с южными итальянцами. Критике подверглись и бесконечные дороги, и избыток электрических лампочек, выключателей и ванных комнат в таких местах, куда, по мнению путешественниц, власти не потрудились провести не только электричество, но и воду. Леди Смит корила греков за постоянное пустое времяпрепровождение, за то, что они непрерывно теребят четки, «истинные причины чего кроются в праздности и суетливом характере».

Столетие спустя Фредерику Норту Дугласу его современник-афинянин показался гиперболизированной копией древних греков. «Живой, страстный и искренний, он при этом щеголяет меткостью замечаний, а его непостоянство и жадность до новостей стали легендой. “Ти кинурио?” — “Какие новости?” — так же часто слышно на улицах Афин, как в былые времена до ушей святого Павла и Демосфена доносилось на древнегреческом “Ти кайнон?”— “Что нового?”». По мнению Эдмунда Кили со временем афиняне не слишком изменились. Он пишет о «противоречивом характере современного афинянина: очень эгоцентричен, обаятелен (и мужчины, и женщины), заносчив (каждый считает себя достаточно умным, чтобы быть воротилой бизнеса или премьер-министром), так же деятелен, как житель любого большого города, но вместе с тем исполнен чувства гордости за свой дом, как любой деревенский житель, и почти так же консервативен». Далее Кили пишет: «Этому афинянину не очень-то важны общественное признание и заслуги перед обществом, и в политических вопросах он крайне циничен» — и, возвращаясь к началу, вновь вопрошает: «Каков же афинянин?» Однако среди горожан из общества сохранения окружающей среды и культурного наследия «Эллиники Этериа» можно встретить людей, совершенно не укладывающихся в такое обобщенное восприятие.

Обобщение — излюбленный прием писателя, но грань между честной констатацией и пристрастным изложением очень тонка. Теккерей пересек эту грань, когда писал о «грязных проходимцах, оборванных жуликах, которые три часа до обеда трясутся над засаленными картами, скандалят и кричат, вооружены до зубов, но боятся драки». Марк Твен объявлял современных ему греков «узурпаторами и фальсификаторами репутации предков, если верить тому, что о них говорят», и тут же продолжал: «…а я склоняюсь к тому, что это правда».

Теккерей, который ненавидел все десять лет, потраченные на классическое образование, и время, проведенное в школе Чартерхаус, старался смыть налет романтизма в пику Байрону, более наблюдательному свидетелю, чем он сам: «Что значат голубые холмы Аттики, серебристый покой залива в Пирее, вересковые высоты Пентели и эти скалы, увенчанные дорическими колоннами Пантеона и тонкими ионическими стволами Эрехтейона, для человека, который не выспался из-за того, что его искусали клоны?» Остроумно подмечено.

Марк Твен и Акрополь

У Марка Твена от поездки по Греции остались впечатления более приятные. Он посетил Афины в 1867 году, во время развлекательного круиза в Европу и Палестину на пароходе «Квакер Сити». Это путешествие положило начало путешествиям американцев в Европу с культурно-познавательными целями. Поездка обходилась туристам в 1.25 доллара за день на взрослого человека, кроме того, им советовали иметь запас по 5 долларов золотом на человека из расчета на каждый день, проведенный на берегу. (Чтобы получить представление о сегодняшних расходах, эти цифры следует умножить на число от 5 до 10.) Знаменитости, которых ожидали на борту, в последний момент отказались от путешествия, и компанию Марку Твену составляли главным образом профессора, священники, док-гора и овдовевшие дамы — это был круиз компании «Суон Хелленик» без заказа услуг экскурсоводов. Твен расплатился за поездку, послав несколько путевых заметок в калифорнийское издание «Дейли альта», по 20 долларов за каждую. Его больше интересовали собратья-туристы и местные жители, чем древние руины. Но в Афинах он не стал описывать картину богатства, разнообразия и причудливости жизни улиц, как, например, поступил в Константинополе. Во всяком случае, Афины показались писателю по-домашнему более привлекательными, рациональными, наконец, более «европейскими», чем типично восточный Константинополь.

Когда «Квакер Сити» причалил в гавани Пирея и американцы уже вовсю разглядывали Афины в подзорные трубы, рассуждая, где какой памятник, начальство порта запретило высадку. Действовал одиннадцатидневный карантин. Карантин в XIX веке был делом нешуточным, хотя на борту комфортабельного судна проходил далеко не столь тягостным образом, как в убогих приморских кварталах. Твен и три его спутника решили покинуть корабль. Ночью, когда луну скрыли облака, они тайком проскользнули на берег и прошли через Пирей в Афины, перебудив по дороге всех собак. Они выбрались на какую-то сухую, свежевспаханную землю, миновали виноградники, обрывая по пути сочные ягоды. Наконец поодаль проявились загадочные розоватые очертания. Авантюристы продолжали путь по широкой белой дороге, миновали каменный акведук, поднялись на скалистый гребень и вдруг вышли к Акрополю. Они не смогли ни пройти в ворота, ни перелезть через стену, пришлось кричать, пока не проснулись четверо греков-стражников. «Мы стали шуметь и возмущаться у ворот, — писал Твен, — и они, получив от нас взятку, открыли ворота»[3].

Так произошла встреча с Акрополем. Твен и его друзья

…ступили на плиты чистейшего белого мрамора, истертые множеством ног. Омытые лунным светом, перед нами предстали самые благородные из когда-либо виденных нами руин — Пропилеи (главный вход в Акрополь), маленький храм Минервы (храм Афины Ники), храм Геркулеса (Эрехтейон) и величественный Парфенон (эти названия мы почерпнули от греческого гида, которому казалось, что семидесяти туристам большего знать незачем). Все они сложены из белоснежного пентеликонского мрамора (добытого на горе Пентели, в нескольких милях севернее Афин), но от времени он приобрел розоватый оттенок. Однако там, где излом еще свеж, мрамор сверкает белизной, точно первосортный рафинад. Шесть кариатид, шесть мраморных женщин в ниспадающих мягкими складками одеяниях, поддерживают портик храма Геркулеса, но другие храмы окружены массивными дорическими и ионическими колоннами, чьи каннелюры и капители еще не совсем утратили былую красоту, хотя над ними и пронеслись века и они претерпели не одну осаду… Большинство величавых колонн Парфенона еще стоят, но кровли нет. Двести пятьдесят лет тому назад он был в полной сохранности, но артиллерийский снаряд попал в расположенный поблизости венецианский пороховой погреб, и взрывом храм был разрушен и лишен кровли. Я мало что помню о Парфеноне. Несколько фактов и цифр, которые я привел здесь ради людей с плохой памятью, взяты мною из путеводителя.

Писатель осматривал Парфенон поспешно, и это проявилось в небрежности подачи фактов: снаряд, попавший в пороховой погреб, был венецианским, а сам погреб — турецким. А как в лунном свете можно было увидеть розоватый цвет? Однако традиции жанра требовали указания деталей, которых автор, возможно, и не видел.

Повсюду во множестве белели статуи богов и богинь на мраморных постаментах — одни без рук, другие без ног, третьи без головы, но в лунном свете все они казались скорбными и пугающе живыми! Со всех сторон они обступали незваного полночного гостя, глядели на него каменными очами из самых неожиданных уголков и ниш, всматривались в него из-за груды обломков в пустынных переходах, преграждали ему путь к сердцу форума и, безрукие, властно указывали ему выход из святилища; в лишенный кровли храм с небес заглядывала луна и косые черные тени колонн ложились на усыпанный обломками пол и разбитые статуи…

Мы вышли на заросшую травой, усеянную обломками площадь за Парфеноном. Всякий раз, как в траве внезапно забелеет каменное лицо и уставится на нас неживой взор каменных глаз, мы вздрагивали. Казалось, мы попали в мир призраков и вот-вот из мрака выступят афинские герои, жившие двадцать веков назад, и проскользнут в древний храм, который им так хорошо знаком и которым они так гордились.

Полная луна поднялась уже высоко в безоблачном небе. Незаметно мы подошли к высокому зубчатому краю цитадели, заглянули вниз — и обмерли! Что за зрелище! Афины в лунном свете!.. Город раскинулся по равнине у наших ног и был виден весь, как будто мы глядели на него с воздушного шара. Мы не могли различить улиц, но каждый дом, каждое окно, каждая льнущая к стене виноградная лоза, каждый выступ были ясно, отчетливо видны, словно средь бела дня; и при этом ни ослепительного блеска, ни сверкания, ничего крикливого, ничто не режет глаз, — безмолвный город, весь облитый нежнейшим лунным светом, был словно живое существо, погруженное в мирный сон. В дальнем конце — небольшой храм, его стройные колонны и богато украшенный фасад так и сияли, и от него нельзя было оторвать глаз; ближе к нам, посреди обширного сада, белеют стены королевского дворца, сад весь озарен янтарными огнями, но в ослепительном лунном сиянии его золотой убор меркнет, и огни его мягко мерцают среди зеленого моря листвы, словно бледные звезды Млечного Пути. Над нами вздымаются к небу полуразрушенные, но все еще величественные колонны, у наших ног — дремлющий город, вдали серебрится море. В целом свете не сыщешь картины прекрасней!

Правда или вымысел? Некоторые детали указаны неверно, но романтическое описание в подробностях показывает нам Акрополь, еще не разобранный на части археологами и дельцами от культуры, не превращенный в музей.

Акрополь по сей день остается сердцем туристических экскурсий в Афинах. На страницах этой книги мы встретимся со множеством людей, посетивших Афины, узнаем их впечатления, поговорим о чувстве узнавания и сопричастности, чего обычно не испытывают греки. Именно эти переживания толкают гостей города к рассуждениям о Греции и греках. Первый граф Литтон, малоизвестный поэт и дипломат XIX века, дослужился до высокого звания вице-короля Индии и умер в 1891 году в Париже, за своим столом в британском посольстве. Будучи типичным представителем своего поколения, Литтон превозносил могущество духа Эллады, а став молодым дипломатом на службе в Афинах, он столкнулся с жестокой реальностью, когда Греция постоянно старалась сорвать планы великих держав, разработанные теми в их великой мудрости. Вот что Литтон писал в своем стихотворении «Афины» (1865):

Да, здесь Эллады сердце догорело,

И прошлое огнем взметнулось в небо.

Полет возвышенного духа скрыл

Остывший пепел, пыль веков осела.

Не в Греции, в краях иных, далеких

Эллады свет живет.

Так солнце, озарив начало дня,

Скрывается за дальним горизонтом.

Над древними камнями, в вышине,

Гипериона утро жаворонок славит,

А в лунном свете слышны переливы —

Гиметтский соловей!

Яснее не скажешь. Свет Эллады вместе со скульптурами Парфенона и неосязаемыми проявлениями духа Греции переместился в Британский музей, Лувр, школьные классы и загородные особняки, где озаренные светом могут воспринять послание из прошлого. Соловей и жаворонок никуда не улетели от своих древних рощ и камней, как и жители Греции, хотя они вовсе не попали в рамки картины. Многие путешественники вовсе их не замечают, делая исключение лишь для тех, кто уже умер. Когда бей Мистры спросил Шатобриана, зачем тот путешествует, если он не купец и не врач, Шатобриан ответил, что путешествует, чтобы получше узнать и изучить разных людей, особенно греков, которые умерли. Это очень рассмешило бея. Он ответил, что раз Шатобриан находится в турецких землях, ему следует учить турецкий.

Байрон был исключением, он очень много рассуждал о греках. Узнав о них все, что только смог, их обычаи, язык, литературу, он видел в них личности, а не типажи. Из всех приезжих лишь он один нашел ключ к греческому сердцу.

Глава вторая.

Ностальгия и ретроспектива.

Впечатления сорока пяти лет

Афины наших отцов уже определенно принадлежат прошлому.

Иоргос Теотокас (1957)

Это место я, пожалуй, предпочту всему, что видел.

Байрон. Из письма к матери от 20 июля 1810 г.

Впервые я побывал в Афинах в 1957 году шестиклассником. Нас было трое, путешествующих по Греции на местных автобусах с рюкзаками и спальными мешками. Мы остановились в дешевой гостинице на улице Сина, откуда открывался вид на Акрополь. Для нас, получавших классическое образование, главный интерес представляли руины, гораздо меньше нас интересовали местные жители. Не мы первые так относились к путешествию по этой древней стране.

Вернулся я в Афины в 1962 году и провел около года в домике на углу улиц Плутарха и Аристиппа. Это место на южном склоне горы Ликавитос находилось у самой верхней границы города, дальше дома уступали место кустарнику, кактусам и соснам. Ликавитос — коническая гора, вздымающаяся в небо над Колонаки, видная с Акрополя и из центра Афин. Улица Аристиппа была немощеной. Большинство домов на ней представляли собой одноэтажные постройки цвета охры с черепичными крышами и земляными площадками во дворе. Высокие многоэтажные дома, поликатикия по-гречески, до верха горы тогда еще не добрались.

В некоторых дворах держали цыплят и одну-двух коз. Ранним утром всех будили крики петухов. И все это располагалось в полумиле или в пятнадцати минутах хода от центра Афин. Повсюду бродили кошки. Оставшись днем дома, можно было услышать хриплые, беспорядочные крики старьевщика, палиациса, продавца йогурта и других уличных торговцев. (В конце XIX века, если верить консулу США Джорджу Хортону, они расхваливали свои товары на греческом, турецком и итальянском языках. «Ни в одном другом городе мира не сыщется таких разнообразных, таких душераздирающих, таких вокально выразительных уличных воплей».) Днем в окошках мелькали пожилые греки в пижамах или ночных рубашках, они ложились вздремнуть в сиесту или вообще просыпались после нее, либо поливали у себя на балконах цветы в горшках. В летнюю жару многие отправлялись спать на плоскую крышу.

Когда я жил на улице Аристиппа, в каких-нибудь десяти или двадцати ярдах от дома через гору Ликавитос начали прокладывать туннель по проекту Национального комитета по туризму, чтобы провести фуникулерную дорогу и доставлять туристов на вершину горы, где предполагалось построить кафе. Я довольно мрачно воспринял это вторжение нового времени, особенно после того как камнями от неудачного взрыва усеяло всю округу, а один камень разбил стекло в моем жилище. В другой раз очень нервный сосед-американец, выведенный из себя шумом бурильных установок в одиннадцать часов вечера, взобрался на крышу своего дома и дважды выстрелил холостыми из пистолета в рабочих. Меня тогда вызывали в греческий суд как свидетеля. Как заметила еще Этель Смит, от шума в Афинах никуда не деться.

Большинство людей склонны помнить прекрасное прошлое, старое доброе время, что было до поры, как дела пошли плохо. Эксцентричный англо-ирландский ученый Дж. П. Магаффи писал в 1884 году:

Когда в Греции появятся железные дороги, сотни людей увидят красоты и памятники и порадуются, что их страна наконец стала доступнее для путешествий… подлинное очарование уйдет в прошлое. Больше не будет поездок верхом на заре через апельсиновые и лимонные сады, где на земле лежат спелые плоды… Больше не будет зрелища пылающего востока за седым серебром покрытых росою лугов, не будет заросших травами склонов, где розовые цветки ветреницы, еще во власти ночных грез, силятся поднять свои головки и раскрыть глаза, встречая солнце… больше не встретить змею и черепаху, орла и грифа, всех тех, кто населяет сейчас эти безлюдные южные места.

Возразить нечего.

«Старые Афины»

Афиняне любят вспоминать о «старых Афинах». Существует целая категория ностальгических песен: «Встреча в Афинах», «Афины и снова Афины», исполняемых замечательной Софией Вембо, «Афины в ночи», «Афинское танго», «Прекрасные Афины» и знаменитые «Афины» — песня Маноса Хадзидакиса на слова Ника Гацоса. Во время карнавала в тавернах Плаки можно услышать, как люди хором, от всей души поют эту песню.

Писатель Фанасис Петсалис-Диомедис уловил это настроение, когда в 1964 году описывал свое детство конца XIX века:

Я родился в Афинах, когда Афины насчитывали 150 000 жителей. Лошади таскали трамваи по улице Стадиу, сворачивали на площадь Конституции и ползли в гору по улице Филэллинон. В полдень молочник проводил своих коз и доил их перед дверью нашего дома. Поздним вечером на углу улицы появлялся человек с длинным шестом, вставал под газовым фонарем и одним-двумя ловкими движениями зажигал газ, который светил бледным сине-зеленым огнем в гаснущем оранжевом свете уходящего дня…

Когда я родился, пастухи из окрестных деревень, помахивая хворостинами, пасли индюков и индюшек перед дворцом и на улице Гермеса. Никакого кино не было. Только что появились первые автомобили…

В то время Афины утопали в грязи зимой и были засыпаны пылью летом. При малейшем дуновении ветра пыль поднималась тучами, и нередко Афины стояли в короне из пыли. На закате эта пыль становилась золотисто-красной и мало-помалу, по мере того как заходило солнце, принимала классический лиловый цвет. Это был апофеоз города — так называемая лиловая корона…

Я родился в Афинах в то время, когда каждый знал каждого как самого себя — и это не преувеличение, ибо кто же знает самого себя? Где бы вы ни шли, где бы ни проходили, каждый был вам знаком, так что вы приветствовали его, приподнимали перед ним шляпу, останавливались перемолвиться словечком, как в маленьком провинциальном городке.

Я, должно быть, выгляжу в глазах современных афинян доисторическим созданием, пришельцем из палеолита.

Тем, кто предается ностальгии по старому городу, приводят в пример оборотную сторону тогдашней жизни. Ведь тогда существовали и суровые, бедные Афины пригородов и «живописные» жилые кварталы, воспетые Эммануилом Роидисом, автором скандального романа «Папесса Иоанна» (1866) и сборника статей «Прогулки по Афинам», опубликованного в 1890-х годах. Роидис критиковал открытые сточные ямы, запахи, антисанитарию, пыль и мясников, держащих прилавки прямо на тротуарах, так что прохожим приходилось протискиваться между кровавыми овечьими тушами. Контраст между яркими фасадами магазинов и кафе и скудным их содержимым составлял сущность потемкинской деревни, которую представляли собой Афины при подготовке к Олимпийским играм 1896 года. Обе картины были реальны — живописное очарование и бедность и грязь.

Оглядываясь назад, можно смело признать, что период с конца XIX века до начала Первой мировой войны носил налет очарования. Эллен Босанке, жена директора Британской школы в Афинах того времени, писала:

Город апельсиновых деревьев и фиалковых клумб, новеньких беломраморных домов за очень старыми темными соснами, частных садиков, скромно окружавших центральную пальму. Улицы города, изрытые зимними потоками, каждую весну терпеливо восстанавливались заново. Вверх и вниз по улицам изредка проезжал шумный трамвай, который тащили четверо или пятеро маленьких, жилистых лошадей. В погожие дни лошади были белые; красными, синими и оранжевыми они бывали в дождь, когда краска смывалась с их попон. Были повозки плебейские, с полотняным верхом, белым, как простыня, а кроме них — патрицианские ландо, которые медленно тянули крупные британские лошади. Были и торговцы с осликами, на которых они навьючивали свои короба с окошками. Попадались мальчишки-чистильщики обуви, одетые в серые хлопчатобумажные рубахи, и люди, катившие тачки с посыпанными кунжутом рулетиками, продавцы йогурта с блестящими кувшинами холодного, кислого овечьего творога. Был и поезд, который трясся, пыхтел и свистел от Кифиссии, приезжал и останавливался под четырьмя почти библейскими пальмами. Еще были голубизна и серебро королевских ливрей, накрахмаленные фустанеллы[4] и украшенные красными кисточками ботинки конной гвардии. Была залитая солнцем центральная площадь с семейными празднествами, которые собирались вокруг маленьких железных столиков, — дети в нелепых карнавальных костюмах и праздничный верблюд, который на углу, у винной лавки, внезапно распадался на двоих мучимых жаждой мужчин. Были крестьяне, бродившие вокруг города в ярких албанских одеждах, и фермеры в раскрашенных телегах, был и современный театр, построенный и опекаемый королем, и маленькие забавные театры под открытым небом, опекаемые всяким, кто мог потратить драхму. Плетельщики с Кипра, растягивавшие на ступенях солнечных лестниц гостиницы свои сети, и мастера-родосцы, которые появлялись каждую весну с тюками украшений и фаянса. Были утренние сцены охоты на лис, когда ловкие афиняне на прекрасных лошадях выезжали к Кефессии на охоту с пахучей приманкой. Были, наконец, политические кризисы, когда каждая голова на площади скрывалась за газетой, и многолюдные дни выборов с эмблемами конкурирующих партий вместо знамен.

Так выглядела поверхность жизни, раскрашенная торжествами свадеб, похорон и крещений, освящением воды и заботой об огне на Пасху. Церковные церемонии и придворные балы следовали друг за другом, словно быстрый перезвон маленьких спешащих часов. А потом все вдруг изменилось…

«Все изменилось» после убийства греческого короля и начала европейской войны. Золотой век закончился.

Я испытываю ностальгию по началу 1960-х годов, хотя Афины, конечно, были более привлекательны в период, описанный госпожой Босанке. Однако люди в любые периоды истории вспоминают о прошлом с сожалением и грустью. Еще в 1839 году граф Карнарвон грустил о погибшем Востоке, когда писал, что освобождение от турок плохо сказалось на внешнем облике Афин:

Плоские крыши, величественные минареты, кипарисы и хохлатые пальмы — все, что сколько-нибудь несло восточный колорит, ушло вместе с былыми повелителями. Абсолютно невыразительные дома на современный немецкий манер сменили живописный азиатский беспорядок старого города.

Это новое, в свою очередь, превратилось в старое и ненужное. К примеру, дом бывшего премьер-министром в XIX веке Харилая Трикуписа на углу улиц Академиас и Мавромихали, где Трикупис вместе со своей сестрой принимал посетителей, просителей, студентов и членов общественных организаций с их петициями. Его снесли в 1936 году. Старое здание британского посольства, известное как дом Амвросия Раллиса, на площади Клафмонос также пошло под снос. Церкви тоже исчезли. Маленькая церковь Пророка Елисея в Монастириаки, где в хоре пел писатель Александр Пападиамантис, пока жил в Афинах, разрушена во время мировой войны. Один из учеников Пападиамантиса, отец Филотеос, настаивал, чтобы греческие знаменитости подали петицию в министерство образования, в святейший синод и в археологическую ассоциацию, — пусть на месте старой капеллы построят новую; удивительно (или «было бы удивительно где угодно, но только не здесь»), что эти стремления не нашли отклика ни в министерских, ни в археологических, ни в религиозных кругах. Комментарий «было бы удивительно где угодно, только не здесь» взят из эссе Дзиссима Лоренцатоса, посвященного Пападиамантису. Он отражает особый, афинский фатализм, с которым все, происходящее в Греции, воспринимается как результат чьих-то зловещих происков.

Однако утрата этих и многих других домов XIX века стала лишь следствием мании разрушения и нового строительства, охватившей афинских землевладельцев в 1950-х и 1960-х годах. В 1963-м, когда я уезжал, работа сконцентрировалась на постройке фуникулера, и было уже ясно, что скоро улица скроется под асфальтом, а старые дома будут снесены и уступят место новым блочным зданиям.

Примерно в то же время, когда Афины впервые врезалась в мою память, писатель Иоргос Теотокас, заслуженный представитель «поколения тридцатых», писал о старых Афинах и опасался за их будущее. Теотокас, и не он один, считал выбор Афин столицей греческого государства исторической ошибкой. Он признавал, что, планируя крошечную столицу Отгона и Георга, трудно было предвидеть будущее. Для Теотокаса конец старым Афинам пришел в 1920-х годах. Тогда поток беженцев из Турции и Малой Азии, спасавшихся от бедствий 1922 года, и напор экономического развития взломали старую структуру столицы: «Город быстро принял новый вид, необустроенный, беспорядочный и динамичный». Это было время, когда зародилась тоска по «старым добрым временам», когда журналы и популярные певцы с тоской вспоминали дворцовые приемы с их винами, горшочки с базиликом на окне и прочие идиллические черты милого прошлого, исчезавшие одна за другой.

Вторая череда перемен, намного мощнее первой, пришла после окончания гражданской войны, с наступлением нового мирного периода. Она нахлынула подобно взрывной волне, будто у государства созрели новые силы, которые, взорвавшись, распространяются во все стороны.

Те, кто планируют город, растянули его во все стороны, шили, латали, копали дороги, перекладывали тротуары то шире, то уже, меняли облик площадей, потом раздумывали и возвращали старый, чтобы, может быть, вскоре поменять вновь. Короче говоря, все пребывали в состоянии лихорадочной активности. Мы никогда не могли понять, что же будет дальше, какую генеральную линию выберут. Власти и не трудились объяснять нам — у них не было на это времени. Создавалось впечатление, будто они стремятся схватить за рога бешеного быка.

В 1957 году Теотокас писал, что «Афины наших отцов уже определенно принадлежат прошлому». Их накрыл собой огромный новый город, недостроенный, бесформенный, но подвижный. В «Большие Афины» объединились и Пирей, и отдельно стоявшие окрестные деревушки, со своими нефтекомбинатами, судоверфями, новыми промышленными производствами, широкими шоссе, протяженными взлетными полосами для самолетов. Все это видел Теотокас, и это было лишь начало: городу предстояло расти и развиваться. Теотокас предвидел, что лишь за одно поколение население Афин вырастет с миллиона восьмисот тысяч человек до двух миллионов и далее, к трем миллионам, что по всей равнинной Аттике развернутся работы, разовьется промышленность, возникнут аэродромы, а город протянется от своего родного предгорья до Элевсина в одну сторону и до Варкизы в другую, как будто новоявленный средиземноморский Лос-Анджелес.

Как символ происходящих событий Теотокас упоминает маленькую церковь Святого Феодора, жемчужину византийской архитектуры на углу улиц Еврипида и Аристида, у площади Клафмонос. Современный город поглотил старый храм, окружив его бетонными офисными многоэтажками. Не только церковь Святого Феодора утонула среди них — крошечная церковь Святого Духа на улице Митрополеос была буквально втиснута в угол жилого дома, и даже церковь Капникареи, защищенная до некоторой степени своим расположением на перекрестке улиц Гермеса и Капникареи, оказалась напротив офисных зданий.

Сумятицу строительного бума 1950—1960-х годов описал Патрик Ли Фермор:

Разрушительно-строительная лихорадка взяла афинян за глотку. Улицы зияют прорехами, как после бомбежки, рушатся стены, в воздухе клубится пыль, а грохот отбойных молотков стал лейтмотивом города, заменив крики маленьких сов. Ржавая щетина железобетонных конструкций застит горизонт. Новые гостиницы вырастают из камня, как людоедская пасть. Афины непрерывно меняются.

К 1967 году, году моего возвращения в Афины, предсказания Теотокаса стали сбываться. Одно- и двухэтажных старых домов становилось все меньше, оставшиеся оказались затерянными между новыми, сверкающими блочными гигантами. Строительный бум 1960-х был в разгаре, поскольку домовладельцы старались решить жилищные проблемы своих семей по системе антипарохи. Георгос Превелакис, специалист по городскому планированию, хорошо описал эту систему в своей книге «Афины. Урбанизм, культура и политика» (2000). Антипарохи — продукт изобретательности афинян в условиях послевоенного безденежья, он основан на соблюдении баланса интересов трех сторон: землевладельца, застройщика и покупателя. Застройщик заключает с землевладельцем контракт на постройку на его земле многоэтажного дома. При этом владелец получает часть квартир, а остальное — застройщик (обычное соотношение для таких сделок — 30% землевладельцу и 70% застройщику). Строительство финансируется покупателями новых квартир, которые вносят плату по частям (по-гречески «досис», как «дозы» в медицине), пока идут строительные работы. Таким образом, афинские скверы заполнились многоэтажками, а старые неоклассические и довоенные дома были снесены.

Тогда мы жили по другую сторону Ликавитоса, на широкой окружной улице Сарандапиху, опоясывающей гору под самым кольцом сосен. Мы арендовали часть старого дома у владельца, одобрявшего порядки, введенные правительством военной хунты: полковником Пападопулосом, бригадным генералом Паттакосом и полковником Макарезосом.

Взгляды нашего хозяина были типичны для людей его социального положения. Хотя сейчас многие подзабыли, на первых порах отвратительный режим «черных полковников» находил поддержку, хотя и не в политических кругах и не среди либеральной интеллигенции. Только постепенно народ осознавал, насколько режим неэффективен и тяжел. Через две-три двери по улице от нас жил канадский журналист Роберт Макдональд, недавно принятый на работу в Би-би-си. Макдональд не очень хорошо знал греческий, поэтому он давал мне работу по переводу некоторых документов. Это позволяло мне увидеть «изнанку» режима. Диссиденты подсовывали под дверь сообщения о случаях арестов и пыток. Макдональд принимал таинственные телефонные звонки. Воскресенье 13 декабря мы провели вместе, слушая самодельный приемник друга, ловя отрывочные военные сводки о том, как молодой король Константин пытался организовать контрудар против полковников. Он не преуспел в этом и бежал из Греции сначала в Рим, потом в Лондон.

Хотя в то время мы еще не могли этого оценить, за фасадом режима «черных полковников» происходили глубокие перемены в греческом обществе. Перемены затронули и сами Афины. Не последним из них было послабление высотного регламента и возведение тяжеловесного, цвета буйволовой кожи здания Военного музея, заслонившего вид на Фалерон и на море из окон британского посольства.

Режим «черных полковников» пал с позором после того, как они предприняли неудачную попытку захвата Кипра в 1974 году, что привело к турецкой оккупации северной части острова. Июльский день, в который Константин Караманлис вернулся из Парижа, чтобы возглавить правительство, стал историческим моментом истории Афин, наряду с освобождением от нацистов в 1944 году и прибытием короля Оттона в 1834-м, когда Афины стали столицей нового греческого государства. Примечательно, что возвращение Караманлиса засвидетельствовал будущий премьер-министр Великобритании Тони Блэр, оказавшийся в Греции на студенческих каникулах. Он рассказывал, как, проезжая по Афинам, можно было слушать обнадеживающие новости по радио ежеминутно, с каждого балкона, из каждой квартиры. Этот день ознаменовал период восстановления, примирения и политического развития, за что греки должны быть благодарны Караманлису.

Начало 1980-х годов, когда мы вернулись в Афины, было временем радикальных политических перемен. Тогда Караманлис оставил пост премьер-министра и вступил в должность президента Греческой республики, после того как в 1974 году народным голосованием было утверждено упразднение королевской власти. В октябре на выборах одержали уверенную победу Андреас Папандреу и его Всегреческое социалистическое движение (ПАСОК), и начался двадцатилетний период правления этой партии. Товарищ по партии и приверженец Папандреу Костас Симитис находится сейчас у власти, хотя ко времени выхода этой книги он вполне может уступить консервативной Партии новой демократии под руководством другого Папандреу (племянника).

За последние двадцать лет XX века город стал значительно удобнее для жизни. А прежде над городом и всей Аттической котловиной часто висело облако пыли (нефос), которое образовывалось в условиях температурной инверсии. В то время мы жили в довольно зеленом северном пригороде Кифиссии. В «пыльные дни», добираясь в город на работу на автомобиле, я видел желтоватое облако, висящее передо мной: единожды в него въехав, видеть его перестаешь, зато начинаешь чувствовать пыль в горле и в носу. В такие дни в больницах чаще умирали от заболеваний дыхательных путей.

Автомобильная проблема

Причины загрязнения города — промышленные отходы и выхлопы автомобилей. С 1960-х годов число автомобилей неумолимо росло. Сейчас в Аттике уже почти 2 миллиона автовладельцев. Их число в Афинах увеличивается в последнее десятилетие на 6% в год, и почти с той же скоростью растет регистрация новых автомобилей — почти 10 000 ежемесячно. Автомобильный парк стареет, средний возраст автомобиля достигает 11,2 года, в то время как в Европейском Союзе он равен 7 годам. Более трети машин ездит без каталитических конвертеров — это самый высокий процент в Евросоюзе. Дизельные машины под запретом. Это имело смысл в 1980-х, но теперь, когда в обращение введены новые, чистые модификации дизельных двигателей, запрет выглядит совершенно неоправданным.

Люди говорят, что автомобиль душит Афины. С одной стороны, это величайшая радость афинской семьи, а с другой — большая головная боль для защитников природы. Мэр и глава министерства окружающей среды принадлежат к противоположным политическим лагерям, но оба — и Антонис Трицис, и Стефан Манос — возлагают надежды на запрет движения транспорта по главным улицам. Плака превратилась из обветшалого района шумных ночных клубов в красивый квартал, где, по мере реставрации, дом за домом приобретают неоклассическую элегантность. Но неукротимый греческий дух даже запретные для автомобилей территории заполнил старыми грузовиками, мотоциклами и скутерами. Афины — поле битвы, где водитель борется за свое право проезда с попытками сковать его пешеходными зонами и парковочными метрами. Старания городских властей узаконить парковочные места на тротуарах в Колонаки были сведены на нет властями страны, так что теперь тротуары заставлены бесполезными металлическими коробками с эмблемой фирмы «Сименс».

В 1990-х годах, когда мы снова приехали жить в Афины, воздух стал чище. Улучшения удалось добиться с помощью целого ряда мер. Вначале власти ввели так называемую систему «чет-нечет» — мона-зига по-гречески. Машинам позволялось въезжать во внутреннее «кольцо» города через день, в зависимости от того, на четную или нечетную цифру оканчивались ее номера. Правила каждый день объявлялись в газетах. Эта мера принесла временное облегчение, но непредвиденным последствием оказались пробки за пределами «кольца», да и афиняне в любом случае вскоре преодолели бы это ограничение, приобретая вторую машину. В силе правило осталось, но его просто перестали соблюдать. Более действенными оказались усилия Маноса, направленные на то, чтобы водители приобретали каталитические конвертеры для уменьшения выхлопов. В 1990 году были введены экономические стимулы для пожелавших утилизировать старую машину и купить новую, с конвертером. Это привело к беспрецедентному обновлению автомобильного парка. Около 400 000 автомашин были заменены новыми моделями.

Не меньше, чем выхлопными газами, автомобили досаждают уже самим своим присутствием. Согласно подсчетам, больше половины поверхности тротуаров постоянно занято припаркованными машинами. Они стоят по обе стороны улиц, да еще на тротуарах, причем внешний ряд преграждает выезд внутреннему, что постоянно служит поводом для конфликтов. Рев моторов, шорох и визг шин по асфальту невыносимы. Город продолжает строить улицы, и они тут же заполняются автомобилями.

За последнее время наиболее значительный вклад в урегулирование городского движения дали постройка метро и проект, позволивший связать между собой главные исторические памятники. Оба проекта имеют долгую историю планирования и обсуждения. Метро удачно спланировано, имеет хорошее архитектурное решение, кроме того, при его строительстве были вскрыты неизвестные ранее исторические слои. Чтобы это увидеть, достаточно спуститься в подземку на центральной станции «Синтагма», на площади Конституции, и осмотреть витрину, где представлен вид старинного города (и не забудьте о скелете за стеклом). Метро облегчило жизнь покупателям, туристам и тем, кто много ездит по городу; остается понять, как в перспективе метро поможет решить автомобильный вопрос.

Давняя мечта о соединении исторических мест пешеходными дорожками и парками получила поддержку во время подготовки к Олимпийским играм 2004 года. Реализовывается этот проект медленно, и к 2004 году будет сделано далеко не все. Удачная без сомнения идея ставит новые вопросы, например, что будет с транспортом, потесненным пешеходными зонами. Кто захочет составить представление, может прогуляться по широкой пешеходной улице Дионисия Ареопагита, по южному склону Акрополя, а затем подойти к самому Акрополю, воображая, какой шум и какие автомобильные пробки были еще недавно на этой, теперь такой спокойной улице. Дизайнеры выложили ее разнообразными узорами из каменных плиток. Со стороны Акрополя улица засажена оливами, розмарином и декоративными кустарниками.

Защитникам мест отдыха в современном городе приходится непрестанно вести упорную борьбу, но центр Афин сегодня намного зеленее, чем 25 лет назад.

Вид с горы Ликавитос

Пожалуй, лучшая панорама на город целиком открывается с вершины горы Ликавитос. Улицы Аристиппа и Динократа переходят в петляющую, идущую вверх тропинку, окаймленную густыми зарослями кактусов (американская агава, многолетнее растение, ввезенное из Мексики). Их кожистые, зеленые с молочным налетом листья заканчиваются шипами. Судя по брошенным под кустами презервативам, эти места по ночам облюбовывают парочки. На полпути находится кафе, на вершине — приличный ресторан. Тропинка забирает круто вверх и через пятнадцать минут подъема в хорошем темпе приводит к часовне Святого Георгия. Дальше к северу в горе высечен театр под открытым небом.

На юго-западе взору открывается остров Эгина с пирамидальной горой, в каких-нибудь двенадцати милях от Пирея. Это красивый остров с оживленными береговыми кварталами главного города, который не виден от Афин — он обращен в сторону Метаны и Арголиды. В античные времена Афины и Эгина были соперниками, и Перикл называл остров бельмом на глазу Пирея. Во время войны за независимость Эгина на короткое время стала столицей нового греческого государства. Сейчас афиняне проводят там выходные на дачах, еще остров служит удобным местом для прогулок — туда можно добраться за четверть часа.

Слева, с северо-востока, направо, на северо-запад, горизонт застилают огромная спина Гиметта, выдающаяся в море, старый аэропорт и залив Глифада. Затем идут скопления домов, тянущихся к Фалерону и Пирею, белесая масса с проблесками зеленого, из которой глаз постепенно начинает вычленять отдельные детали и здания. В центре — Акрополь и Плака у его подножия, справа — гора Эгалео, еще дальше справа — гора Парнас.

Отсюда можно сверяться с географической картой города и Аттики. Большая скала Акрополя, прочно утвердившаяся в центре города, первоначально была цитаделью, защищавшей местных жителей, обитавших на Аттической равнине. Это одна из гор, которые тянутся через равнину к юго-западу, образуя длинный, прерывистый известняковый гребень. Известняк покоится на известковой глине, он иссечен разломами, через которые в северо-западном направлении текут ручьи. Гора с дополнительными укреплениями в форме стен с северной, южной и западной сторон была почти неприступной. По мере того как разрастался город у подножья Акрополя, стали использовать следующую линию обороны, естественные препятствия равнины: Гиметт с юга, Пентели с северо-востока, Парнас с севера и море с юго-запада. Цитадель находилась на удобном расстоянии от моря — достаточно далеко, чтобы заметить случайных налетчиков, и достаточно близко, чтобы в классическую эпоху связать Афины и Пирей в одну социально-экономическую единицу. Удобные естественные гавани Пирея и его мыс были необходимы как для развития экономики Афин, так и для афинской военной машины, ориентированной прежде всего на военно-морской флот.

Кости и суставы античного города — Акрополь, храм Зевса Олимпийского, стадион — проступают сквозь современный, в некотором роде индустриальный городской пейзаж. С такой высоты движение и голоса улиц кажутся далекими и приглушенными. Можно увидеть, как новый город вырос вокруг старой сердцевины, и оценить старания архитекторов защитить и сохранить памятники, едва не поглощенные послевоенной волной многоэтажек.

Хоть Ликавитос и возвышается над Афинами, главенствует над городом именно Акрополь. Художник и писатель Осберт Ланкастер, который служил пресс-атташе в британской дипломатической миссии в конце Второй мировой войны, так описывал вид с Акрополя в тяжелую зиму 1944 года, необычайно драматический период истории города:

Больше недели героические британские парашютисты удерживали вершину в условиях непрекращающихся атак и только накануне, благодаря подоспевшему подкреплению, смогли расширить плацдарм до края Агоры. Над нами небеса, которые можно скорее увидеть на пейзажах Дербишира работы Пайпера, чем на плакатах, расписывающих средиземноморские красоты. Ниже целый разросшийся город протянулся по Аттической равнине к подножьям Пентели и Парнаса. Бурление обычной афинской жизни — лязг трамваев, крики уличных торговцев и птицы во дворах, все, что здесь слышно в обычные времена, что выделяется из общего фона и существует как бы отдельно, — все стихло. Царствующая здесь тишина только подчеркивается постоянным пулеметным огнем вдоль улиц сразу под нами и отдаленными взрывами со стороны Патиссии, где пролетарии взрывают дома, чтобы построить баррикады через улицы, и этим особенным звуком — то ли свистом, то ли звуком рвущейся ткани, — который производит снаряд, когда летит прямо над головой. Где-то у площади Омония горит группа домов — скорее всего, склад горючего, судя по высокому столбу дыма, маслянисто-черного на фоне далеких белых вершин. За Тесейоном минометные снаряды с монотонной регулярностью бьют в угловой дом у трамвайной остановки и в воздухе клубятся желтовато-белые облака, плотные и круглые. Они зависают минут на пять, затем тают. На самом Акрополе группа воинственных жандармов с показным безразличием слоняется у нижнего входа. Возле стены Фемистокла груда стреляных гильз обозначает место, где еще недавно стоял пулемет. Пустой музей с остатками штукатурки на стенах превратился в скопище военного хлама. Надо всем возвышается Парфенон, его четкие очертания ничуть не размыты баррикадами, в спешке сооруженными из кусков его колонн и ящиков, ритм его жизни не зависит от ракет и минометного огня.

Вечная величественность Акрополя очевидна и несомненна…

Эта величественность, без сомнения, защищала город. Позже мы увидим, как британские и греческие войска оказались втянуты в злосчастное противостояние.

Глава третья.

Воцарение короля Оттона.

Как сложится судьба Акрополя?

В настоящее время Акрополь является наиболее сложным археологическим объектом Греции. Он был микенской крепостью, древним комплексом храмов, частично, но не полностью превратился в монументальный ансамбль, заповедник греческого и римского искусства, укрепленный город, турецкий замок, поле битвы и ископаемый скелет. Можно разобрать следы каждого из этих периодов, но ни один из них не воссоздать совершенно. Даже в нынешнем своем состоянии Акрополь завораживает, его классические строения выглядят лучшими творениями человеческими.

Питер Леей. Замечания к «Описанию Эллады» Павсания

Новая жизнь Афин как современной европейской столицы началась в 1834 году.

Из огня войны за независимость Греция вышла маленьким, бедным, но формально независимым государством с границами, зафиксированными сильнейшими державами Европы: Великобританией, Францией и Россией. Она включала в себя Пелопоннес, ряд островов и Аттику, но на севере граница шла по линии между Артой на западе и Волосским заливом на востоке. Первого президента независимого государства убили в предполагаемой столице, Навплионе. На смену ему европейские государства избрали Отто, семнадцатилетнего сына короля Людвига Баварского, большого почитателя Эллады.

Над Навплионом, изящным приморским городком на Аргосском заливе, нависала мощная крепость. Отто высадился там 6 февраля 1833 года. Он был высоким, серьезным и даже бесстрастным молодым человеком, согласившимся на эту миссию по воле отца. Вскоре пошли слухи, что он упрям, щепетилен в мелочах и настороженно относится ко всяким демократическим идеям, вроде конституции или парламента. Однако это было неизбежно. В то время в свободной Греции преобладали анархистские настроения, и принца пригласили стать гарантом стабильности, суверенитета и прогрессивных интересов великих держав. До его прибытия управление государством осуществлялось баварским регентством, состоявшим из трех человек.

За время войны Навплион сделался генератором радикальных националистических идей. Это было место, хорошо подходившее для короля, где только что оперившийся двор мог бы пробовать свои крылышки, но для столицы серьезного европейского государства городок не подходил. Споры о том, где быть новой столице, начались еще до прибытия Отто.

Кто-то предлагал Афины, памятуя о славном прошлом города, другие высказывались в пользу Коринфа, удачно расположенного на перешейке. Предлагались Аргос, Триполис, лежащий в центре Пелопоннеса, Сира, Мегары, Пирей. Некоторые даже предлагали не делать постоянной столицы, пусть столичные функции попеременно выполняют ряд греческих городов, пока столица не вернется в Константинополь, когда второй Рим вновь станет греческим. Последняя концепция высказывалась сторонниками «великой идеи» (по-гречески «Мегали Идэа»), сводившейся к тому, что греки, оставшиеся на землях Оттоманской империи, должны вернуться в Грецию. В пользу всех городов-кандидатов приводились доводы из времен античной истории и опыта последней войны. Однако преимущества Афин оказались неоспоримыми как в плане древних традиций, так и по климату и расположению.

Выбор пал на Афины, хотя в начале 1830-х годов город находился в жалком состоянии. Прежде чем сделать их столицей, юный Отто несколько раз наведывался сюда, чтобы осмотреть памятники старины и подыскать для себя подходящий дом. В августе 1834 года он вместе с регентами, министрами и прочей свитой верхом посетил Акрополь. Сидя на троне в Парфеноне, рядом с мечетью, которую турки выстроили внутри храма, окруженный следами войны и оккупации, король слушал немецкого архитектора Аео фон Кленце, прибывшего в Афины, чтобы нарисовать план будущего города. По-немецки Кленце пригласил короля взглянуть на «символ вашего славного правления» — и тем положил начало раскопкам на Акрополе. Он пообещал, что будут удалены все следы варварства, а остатки славного прошлого восстановлены «как твердая основа для славного настоящего и будущего».

Кленце предложил королю начать реставрацию Парфенона с освящения первой восстановленной мраморной капители. Этот торжественный момент считается рубежом, с которого научная археология стала служить греческому народу. Другой немец, Людвиг Росс, был утвержден в качестве первого директора только что основанной археологической службы. Акрополь и Парфенон осознавались как символы столицы новой нации. Их древние камни связывали воедино древнюю и современную Грецию, служили основой национального самосознания, заключали в себе «дух нации». Сегодня, спустя 170 лет, храм все еще реставрируют.

Проезжая через Пропилеи, ворота в Акрополь, Отто видел совсем не то, что видим мы сейчас. Сегодня Акрополь — это голая каменная поверхность с несколькими полуразрушенными памятниками, большинство из которых относится к V веку до н. э., эпохе Перикла и «афинского чуда». Пройдя через Пропилеи, вы увидите, как над головой справа вырисовывается Парфенон, а чуть левее, напротив северной стены, — Эрехтейон. Маленький храм Афины Ники проглядывает справа над ступенями, ведущими от Пропилеи. Музей Акрополя, где собраны находки из раскопов XIX века, прячется за Парфеноном, он специально построен так низко, чтобы не нарушать панорамы античных руин.

Поскольку обширная программа реконструкции античных памятников основана в значительной степени на догадках, мы никогда не увидим, как же на самом деле выглядел Акрополь в V веке до н. э. или в другой период своей истории. Но никто не догадывается, что это реконструкция, хотя в раннеоттоманский период один баварский архитектор предлагал проект полного восстановления Акрополя, в неоклассическом стиле, с дворцами и парками. Архитекторы и археологи времени обретения Грецией независимости с трудом выработали общую концепцию, каким же они хотят видеть Акрополь. Архитекторы решили, что Акрополь должен быть тесно связан со временем Перикла и очищен от позднейших наслоений. Где только возможно, следовало проводить реставрацию с использованием: оригинальных материалов, как в храме Афины Ники. «Современный камень и металл использовали там, где без них было не обойтись.

Краткая история Акрополя

Во времена первых человеческих поселений Акрополь был одновременно и городом, и крепостью, местом скопления домишек и примитивных деревянных капищ. Потом он станет микенским крепостью-дворцом, следы стен и укреплений которого датируются концом XIII века до н. э. Постепенно люди переселялись на склоны, и со временем Акрополь сделался священным местом, где строили храмы, и убежищем на случай опасности. В какой-то момент, вероятно в конце бронзового века, разрозненные деревушки и фермы были объединены в единое государство. Афиняне этот процесс связывают с легендарным царем Тесеем. С того момента Афины и Аттика стали единым целым. Множественность в происхождении города передается множественным числом в его названии (Афинэ по-гречески).

Поэтическая структура города развивалась от монархии к олигархии и тирании, пока не достигла вершины — демократии. Стадии развития связаны с именами великих законодателей, в частности с Солоном, политические и экономические реформы которого в 590-х годах обеспечили успех политической системы, и Клисфеном, чьи реформы в конце VI века до н. э. создали сплоченное демократическое государство, способное противостоять мощи Персии. Это был очень большой город-государство — около тысячи квадратных миль. Среди его преимуществ, помимо колоссальных размеров, можно назвать естественную защиту из кольца гор и моря и серебряные копи в Лаврионе.

В 490 году до н. э. персидский царь Дарий послал войска, чтобы покорить Афины, чинившие беспокойство его владениям в Малой Азии. Афинская пехота выступила к Марафону, на восточном побережье Аттики, где высадились персидские войска, и нанесла им сокрушительное поражение, хотя и сама понесла большие потери. Эту битву Джон Стюарт Милль называл более важной для Греции, чем для английской истории была битва при Гастингсе. Персы на кораблях прошли вокруг оконечности Аттики к Фалерону, надеясь захватить беззащитные Афины, из которых ушли войска. Но афинские гоплиты быстрым маршем успели опередить врага. План персов провалился, и они ретировались.

Через 10 лет, в 480 году до н. э., они вернулись с гораздо большими силами под командованием наследника Дария, царя Ксеркса. Обогнув с фланга маленький отряд отважных спартанцев и союзных сил, удерживавший проход в Фермопилах, персидские войска по восточному побережью Греции подошли к Афинам. По совету стратега Фемистокла афиняне решили, оставив город, отступить в Трезену и Саламин и довериться своим кораблям — «деревянным стенам», как, по легенде, изрек Дельфийский оракул. На Акрополе остались только старики и больные. Армия Ксеркса приступом взяла Акрополь, разрушила известняковые храмы и предшественник Парфенона, который был уже к тому времени построен. Это темная веха в истории города. Но тактика Фемистокла оправдалась. Он навязал персидскому флоту сражение в заливе Саламин и разгромил персов. Афины были спасены.

Затем последовал период культурного расцвета Афин, когда Перикл претворил в жизнь программу великого строительства, давшую городу Парфенон (храм девственной богини Афины, построенный в 447—432 годах до н. э.), Пропилеи (храм-ворота, 437—432), храм Афины Ники, также известной как Ника Бескрылая, и, наконец, Эрехтейон (храм Эрихтония). Эти постройки существуют до сих пор, хотя храм Афины Ники пришлось освобождать от фортификационных укреплений и восстанавливать. Именно эта эпоха виделась планировщикам и реставраторам XIX столетия.

Плутарх из Херонеи, что в Беотии, греческий биограф и историк, живший в начале II века н. э., оставил захватывающее описание общественных работ на стройках времен Перикла. Он знал, о чем писал, потому что учился в Афинах. Он писал, что масштабное строительство афинян весьма радовало и восхищало весь греческий мир, но в то же время оно стало причиной недоразумений и клеветы. Враги Перикла обвинили его в использовании средств союзников, которые должны были пойти на превентивные и оборонные меры в случае войны с Персией, для украшения города: «мы позлащаем свой город и украшаем его кумирами и храмами, стоящими тысячу талантов, как бы горделивую женщину драгоценными каменьями»[5].

Перикл яростно отвергал эти обвинения. Афины помогают союзникам, за что те платят полновесным золотом, и не их дело, на что афиняне его потратят. Средства должны тратиться на украшение города, тем самым давая работу его жителям. Плутарх писал:

Перикл, желая, чтобы рабочий народ, в войне не употребляемый, не был лишен участия в выдаче денег от общественной казны, однако не получал бы их в бездействии и праздности, завел великое строение и дела, требующие многих искусств и долгого времени, дабы остающиеся в городе граждане — не менее тех, кто служил на кораблях, стерег крепости и ратоборствовал, — имели случаи пользоваться общественными деньгами и участвовали в них. Потребные вещества были: камни, медь, золото, слоновая кость, эбен, кипарис; были и ремесленники, обрабатывающие все это: плотники, столяры, ковачи, каменщики, красильщики, мастера золотых дел, ваятели, живописцы, маляры, золотошвеи, токари; везущие и отправляющие: на море купцы, мореходы, кормчие, а на твердой земле тележники, содержатели лошадей, извозчики, веревочники, ткачи, кожевники, исправители дорог, рудокопы. Каждое искусство, подобно полководцу, имело как бы собственное свое войско, состоящее из всего простого и рабочего народа, который сделался орудием и телом к произведению дела. Таким образом, все это занятие во всяком возрасте, во всякое состояние разливали обилие и достаток…

Уже возвышались эти здания — величиною знаменитые, видом и красотою неподражаемые, ибо художники соревновались между собою превзойти друг друга изяществом искусства. Всего более должно удивляться скорости их сооружения. Хотя, казалось, для совершения каждого из них едва довольно будет нескольких поколений и веков, однако они были кончены в правление одного человека…

Тем более должно удивляться зданиям Перикловым, которые в короткое время созданы были надолго. По красоте своей каждое из них тогда уже было древним, по прочности же и ныне еще ново, как бы только теперь было кончено. Они всегда цветут некоторой свежестью, которая сохраняет их вид неприкосновенным от руки времени, как бы имели в себе вечно юный дух, несостарившуюся душу… Надо всеми сими строениями главным надзирателем был Фидий, хотя в деле употребляемы были великие зодчие и искусные художники…

Во времена Плутарха все постройки находились, очевидно, в отличном состоянии. Сейчас большая их часть, относящаяся к «золотому периоду», утрачена: погибла инкрустированная золотом и слоновой костью статуя Афины работы Фидия, стоявшая внутри Парфенона, и высокая бронзовая статуя Афины Промахос, также работы Фидия, которая встречала перед храмом всех, кто входил в Акрополь. Известно, что мореплаватели, подходившие к Пирею со стороны мыса Суний, могли видеть солнечные лучи, блестевшие на конце копья и навершии шлема статуи (Павсаний запечатлел этот факт в описании Греции II века н. э.). За долгие века алтари, гробницы и скульптурное убранство исчезли или подверглись переделке.

Павсаний свидетельствует, что ко времени правления императора Адриана Акрополь стал роскошным, ярким музеем греческой религии и истории под открытым небом. Современный турист, увидавший аскетичную эстетику сегодняшнего Акрополя, может быть разочарован, хотя, к примеру, рассказ Марка Твена о лесе призрачных статуй свидетельствует о романтическом восприятии в его время. Тогда во множестве изготавливали статуи как исторических лиц, так и богов, главным образом Афины. Власть была представлена только фигурой самого Адриана. А рядом с храмами, гробницами и статуями существовала картинная галерея.

С упадком античного мира перемены не закончились. Статуи, включая афинскую бронзу, вывезли в Византию.

Здания и скульптуры были разграблены. Золото и слоновую кость содрал и, а сам мрамор растащили на строительный материал. Языческие храмы стали христианскими церквями. Парфенон, вероятно в VI столетии, превратили в собор Пресвятой Афинской Богоматери. Несмотря на разногласия между греческой и латинской церквями, собор, по свидетельствами современников, оставался христианским храмом и священной усыпальницей, пока в 1456 году османы не захватили Афины, а через два года не заняли Акрополь. Тогда Парфенон превратился в мечеть, которая, по словам турецкого путешественника конца XVII века Эвлийи Челеби, была прекрасным храмом. В Эрехтейоне разместился гарем.

Акрополь, который достался Отто и его преемникам, служил в своей традиционной роли военной крепости и франкам, и туркам. Именно поэтому он взорвался, когда и XVII столетии его атаковали венецианцы: их снаряд разнес турецкий пороховой склад в Парфеноне, нанеся Акрополю непоправимый ущерб. Снова Акрополь стал объектом жестокой схватки во время войны за независимость греков. В 1834 году повсюду были видны свидетельства недавней войны и турецкой оккупации, обломки и разрушения и низенькие турецкие дома, облепившие поверхность Акрополя вокруг античных памятников. Их и саму мечеть в Парфеноне можно увидеть на рисунках и фотографиях XVIII и начала XIX века. Помимо этих пережитков турецкого правления на западном краю Акрополя стояла Франкская башня, воздвигнутая флорентийскими правителями Афин в XV веке. Она также присутствует на ранних фотографиях. Руины прекрасного маленького храма Афины Ники, который турки разрушили в 1686 году, чтобы установите артиллерийские орудия, все еще погребены под бастионом.

Раскопки и реставрация

Если и были какие-то разногласия относительно дальнейшей судьбы архитектурного комплекса Акрополя, то первые археологи вновь созданного государства это тщательно скрывали. Следуя распоряжениям Кленце, баварский гарнизон, размещенный на месте турецкого, покинул Акрополь, и археологи решительно принялись расчищать, восстанавливать и раскапывать. Работы затянулись на десятилетия, поскольку материал был богатым, а средств не хватало.

Росс, немецкий архитектор Шауберт и его датский коллега Христиан Хансен в конце 1830-х годов бережно восстановили маленький храм Афины Ники. Археологи обращали внимание на руины как на поверхности, так и на оказавшиеся под землей. Самой важной находкой был ряд мужских и женских скульптур, откопанных возле Парфенона в 1880-х годах. Сейчас их можно увидеть в музее Акрополя. Они уцелели благодаря тому, что персидские захватчики, опустошая Акрополь в 480 году до н. э., свалили их и сбросили в колодцы. Снос Франкской башни Генрихом Шлиманом, раскопавшим Трою, в 1875 году взволновал академическую общественность. Историк Э. А. Фриман посчитал это вандализмом, а античник Магаффи одобрял. Башня успела стать привычной деталью пейзажа, и многие после ее сноса стали призывать сохранить другие, неклассические, архитектурные памятники и исторические традиции.

Несмотря на имевшиеся расхождения между греческими и иностранными специалистами относительно программы по расчистке, реставрации и раскопкам, в целом все соглашались признать наследие античной Греции за основу построения нового греческого государства. Процессы, аналогичные археологическим раскопкам, параллельно происходили и в греческом языке. Просвещенные «отцы нации» создали также архаизованный язык, основанный на древних формах, — кафаривуса. Первые 30—40 лет уникальным национальным достоянием был только древнегреческий язык. Только в конце века греческие ученые смогли использовать для формирования национальной идентичности античный материал из византийских источников, возродили народные песни и обычаи греческого народа.

К концу XIX века Акрополь выглядел приблизительно так же, как сейчас, «ископаемым скелетом», расчищенным на голой скале. Мраморные скульптуры и фрагменты выставлены в музее Акрополя, весь комплекс огорожен и защищен как священное место и как туристическая достопримечательность. Но на фотографиях XIX и начала XX века можно увидеть, что окружающее пространство изрыто и пусто, а до 1880-х годов южную сторону окружал отвал грунта, вынутого из раскопов. Наступало время новой интеграции Акрополя в современный город — премя ландшафтной архитектуры.

Глава четвертая.

Ландшафтная архитектура Акрополя

Едва она на место встала,

Утихли птицы, смолк прибой.

На камень сел Иктин устало,

«Перикл, — Аспазия сказала, —

Зенит искусства пред тобой!»[6]

Герман Мелвилл. Последняя плита

Теперь на вершине Акрополя появилось нечто, если не настоящее, то безупречное, что для многих гораздо важнее, — памятник, никогда в истории не существовавший.

Кевин Эндрюс. Афины

Тема Акрополя проходит через всю историю Афин с древнейших времен и до наших дней. Лучший вид на этот знаменитый памятник античности открывается, пожалуй, с холма Филопаппа, юго-западнее Акрополя. С этой возвышенности, где стоит памятник римскому консулу Филопаппу, можно увидеть Парфенон, нависающий над храмом Ники Бескрылой, а слева — Пропилеи. Под Парфеноном и южной стеной виден фасад театра Герода Аттика с арками. Именно этот ракурс являют зрителям в столь любимом ими музыкально-световом шоу. Есть, правда, небольшая разница: днем — строгие цвета мрамора, ночью Парфенон и другие здания подсвечиваются не только белым, но и огненно-красным, что символизирует вторжение персов и падение цитадели в 480 году до н. э. Идея с подсветкой Акрополя далеко не нова. Источники XIX века свидетельствуют об удивительных фейерверках и бенгальских огнях во время праздников.

Прогулка к бельведеру Филопаппа приведет к широкой, выложенной плиткой дорожке со скамейками и местами для отдыха, которая петляет между соснами и зарослями кустов. В этом спокойном пейзаже ощущается вечное дыхание природы. Это шедевр архитектора и учителя Димитриса Пикиониса.

Пикионис — один из малоизвестных мастеров греческого искусства XX века. Он родился в 1887 году в Пи-рее, в семье выходцев с Хиоса, бежавших с острова в 1822 году, во время истребления хиосцев турками. Еще ребенком он изучал знаменитые пейзажи Пирея, Афин и Аттики. В Афинском политехническом он учился у Джорджо де Кирико и был им отмечен. Затем учился в Мюнхене и Париже, в Грецию вернулся в 1912 году. Начав с модернизма в живописи, позже он развивал в архитектуре эстетику, отражавшую национальные традиции, сохранившиеся в искусстве островов Греции. После него осталось немного зданий, но он стал одним из тех практиков, которые оказали мощное моральное и эстетическое илиянис на своих учеников. В 1930-х годах он был среди создателей прогрессивного журнала «Третий глаз».

Пикионис был сдержан и проницателен, всегда видел мод внешней оболочкой вещей их суть, всегда учитывал отношение между зданием и рельефом. Константин Караманлис поручил ему отделку Акрополя. Пикионис всю жизнь занимался этой работой, соединяя с национальной греческой традицией гармоничные законы японской архитектуры. При мощении дорожек и смотровых площадок он избегал четырехугольных и прямолинейных форм и использовал фигурную плитку, все это несколько напоминает дзен-буддистские сады при храмах. Вряд ли гуляющие по этим дорожкам люди осознают, что все здесь искусно распланировал Пикионис.

Пикионис принял и продолжил традиции тех, кто впервые в XIX веке начал проводить археологические раскопки в Афинах. Серьезной проблемой для археологов оставалось безобразное нагромождение запутанных стен и рвов. Наиболее ценные раскопы отдавали музеям. Если место было открытым, в летнюю жару там было пыльно и жарко. С другой стороны, если участок был засажен деревьями, их кроны искажали вид археологического ландшафта. Ученые стали избирательно высаживать кустарники и отдельные деревья, которые давали бы тень, не нарушая при этом перспективы античной застройки. Еще в 1832 году в комментариях к новому плану города два его создателя — Стаматий Клеантис и Эдуард Шауберт — доказывали, что склоны Акрополя следует засадить деревьями, которые смогут выживать в засушливых условиях, оставив аллеи для прогулок. Два года спустя Людвиг Росс издал приказ, согласно которому каждую осень места завершенных раскопок должны были засаживать группами деревьев, «чтобы эта часть древнего города не выглядела пустырем, но и не казалась сплошным лесом». Росс полагал, что таким образом в Афинах появится парк, где можно изучать священные руины древности и любоваться красотой природы.

Таким образом, идея избирательных посадок существовала уже давно. Идею Пикиониса осуждал художник Царухис, критиковавший манию все озеленять растениями, якобы изначально росшими на афинских холмах. Он считал, что нереально и неправильно пытаться воссоздавать облик древнего города. Никто не знает, как тот на самом деле выглядел. Он принимал древние руины в том виде, в каком они сохранились, и считал несерьезными попытки облагородить их зелеными насаждениями и цветами, подчеркивать топографию руин и таким образом повышать привлекательность для туристов. Украшением Акрополя были сами памятники.

Откровенные рассказы и восторги именитых путешественников

Сегодня Акрополь для греков не только цитадель, но и Священная скала — «Иерос врахос». Здесь сочетается материальное, духовное и эстетическое. Акропольский холм всегда был сакрален, как для греков периода архаики и античности, для которых олимпийские боги были абсолютно реальны, так и для современных греков и иностранцев.

Предметом интереса путешественников эта скала стала с незапамятных времен, а с XIX века превратилась в место настоящего паломничества. Все старались здесь побывать, и многие оставили свои впечатления. Шатобриан, Дамартин, Флобер, Теккерей, Твен, Мелвилл, Фрейд, Вирджиния Вулф, Арнольд Беннетт, писатель Роберт Байрон, Ле Корбюзье, Ивлин Во и сотни других. Некоторые будто глядят из-за плеча читателя, когда тот сравнивает свои впечатления со всем, что читал. Одни ударялись в поэзию, другие, как Сирил Коннолли, — в слезы.

Лучше всего во время первого посещения попытаться получить собственное впечатление, независимое от мнений восторженных путешественников прошлого.

Одним из крайних проявлений восторга от созерцания древнего памятника стало чувство религиозного экстаза. Француз Эрнест Ренан, знаменитый автор «Жизни Иисуса», посетил Афины в 1865 году. Он был поражен сильнейшим в своей жизни переживанием и не остался безмолвным. Позже он описывал прохладный, пронизывающий бриз, налетающий издалека. «Есть место, где существует совершенство. Это место одно-единственное, и оно здесь. Я в жизни не мог себе представить ничего подобного. То, что я созерцал, было Идеалом, кристаллизовавшимся из пентеликонского мрамора, — не меньше». Ренан увидел в Акрополе образец вечной красоты, выходящей за ограничивающие рамки культур и народов, «сияние святости». Часы, проведенные им на Священной скале, были часами молитвы. Позже Ренан заявил, что откопал среди старых бумаг путевые заметки, содержащие то, что он назвал молитвой на Акрополе: «Молитва, сложенная мною на Акрополе, после того как мне явилась его совершенная красота». На деле оказалось, что молитва была написана через некоторое время после этого события. Получилась неприятная история, но тем не менее в силе воздействия Акрополя сомневаться не приходится.

Некоторые посетители пытаются сразу же прочувствовать эту силу. В своем дневнике Герман Мелвилл записал 7 февраля 1857 года: «Завтра готовлюсь к посещению Акрополя», будто о духовном упражнении, которое требует определенной сосредоточенности. На следующий день он сообщает: «Акрополь — мраморные блоки, как глыбы уэнхемского льда или огромные куски парафина. Парфенон встает перед человеком, как крест Константина.

Странный контраст шероховатой скалы и отполированных камней храма. В Стерлингшире искусство и природа друг другу соответствуют. Здесь по-другому, граница меж ними не заметна, они слиты воедино, и разрушение выглядит как расколотый снежный ком».

Мелвилл позже попытался выразить свои впечатления в стихах, сравнивая Парфенон с Крестом и раскрывая таким образом переполнявшие его чувства:

Далекий,

Согретый солнцем, белый, легкий,

Как облако, взираешь ты

На озаренный дол.

Тебе прибавил красоты

Столетний ореол[7].

Последние строки этого стихотворения о Парфеноне передают ощущение внезапно наступившей тишины — даже птицы затихли, и смолк прибой, — когда на место была опущена последняя храмовая плита. Не все посетители Акрополя восторгаются придуманной картиной, их гораздо больше впечатляет то, что можно увидеть самим. 20 января 1811 года лорд Байрон в письме к другу Френсису Ходжсону прятал свою радость в шутливом сравнении: «Я живу в капуцинском монастыре: передо мной Гиметт, позади — Акрополь, справа от меня храм Юпитера, спереди — стадион, город — слева. Эх, сэр, вот так положеньице! Вот и виды! Не то что в Лондоне или даже в Мэншн-хаусе!»

Когда гречанка спросила Бернарда Шоу, как тот находит Акрополь, он ответил: «Как погнутый зонтик». Поэт Георгос Сеферис, рассказавший эту историю, считал, что либо Шоу просто ничего не воспринимал за пределами Соединенного Королевства, либо гречанка действовала ему на нервы.

Писатели старательно пытались передать цвет скалы и Парфенона. Марк Твен при лунном свете сравнивал цитадель с розовым «первосортным рафинадом». Вирджиния Вулф перебирала свою литературную палитру в поисках верных красок: сливочно-белый, охристо-желтый, пепельно-блеклый. Ивлин Во сравнивал Парфенон по цвету с сыром стилтон. Куда более метко, во всяком случае по моему мнению, Г. В. Мортон сравнил его цвет с цветом пенки на девонширских сливках. За последние сто лет в результате регулярных чисток цвет камня изменился, потому что очевидцы XIX века постоянно упоминали о красноватом оттенке камня, да и ранние фотографии указывают на различие в цвете. К примеру, Чарльз Такермен, ожидавший в 1870-х годах увидеть белизну и сияние, обнаружил «унылый красновато-коричневый цвет, испещренный прожилками и пятнами, образованными воздействием стихий», а многие из колонн — почерневшими от дыма. Конечно, все эти цвета, которые доносят до нас писатели, совсем не похожи на те, что видели древние греки. «Его красота — это красота природы, красота прекрасного материала в лучащемся свете. За исключением некоторых деталей, это нельзя назвать рукотворным искусством, поскольку труды художников уже давно погибли от времени, раскрошились и рассыпались. Но большинство людей предпочитает искусству природу», — писал Роджер Хинкс с некоторым вызовом.

Лучше всех уловил гармонию скал, храмов и дикой природы, рожденную беспорядком камней, Мелвилл:

Не красок теплые цвета,

Но бледных линий чистота.

Изящность очертаний горных,

Как облик храмов рукотворных[8].

Много было сказано как греками, так и гостями Афин об Акрополе и о впечатлениях от него, еще больше написали ученые, пытаясь объяснить столь различное восприятие древней цитадели и сравнивая отношение европейцев к колониальному прошлому страны, а также взгляды греков касательно осознания себя как нации сегодня.

Воспоминания Фрейда

Среди теоретиков эпохи постмодернизма, занимавшихся этой проблемой, выделяется необычным подходом эссе Зигмунда Фрейда «Расстройство памяти на Акрополе», написанное и опубликованное в 1936 году как открытое письмо Ромену Роллану по случаю семидесятилетия последнего. В этом письме Фрейд заявляет, что ему последние несколько лет не дают покоя воспоминания 1904 года, и анализирует произошедший с ним следующий случай. Фрейд и его младший брат каждый год нередко проводили выходные в конце августа или начале сентября в Риме или где-нибудь еще в Италии, либо на Средиземном море. В том году они решили съездить на несколько дней через Триест на Корфу. В Триесте знакомые стали их отговаривать ехать на Корфу в такое время года, а вместо этого предложили поехать в Афины. Судно компании «Ллойд» отправлялось в тот же день.

Фрейд рассказывает: «Визит привел нас обоих в подавленное состояние духа. Мы обсудили предложенный план и сошлись на том, что он неудобен и ничего, кроме трудностей, не принесет». Поездку в Афины они обсуждали нерешительно и без особого удовольствия, но как только открылась билетная касса, они, против всяких ожиданий, без малейших колебаний купили билеты до Афин, не вдаваясь в причины принятия такого решения.

Все это наводит на мысль, что Акрополь на Фрейда впечатления не произвел, — но нет! Вот ключевое место его рассказа:

Когда наконец днем я поднялся на Акрополь и разглядывал окружающий пейзаж, мне вдруг пришла в голову удивительная мысль: «Значит, все, изучаемое в школе, вправду существует!» То есть внутреннее «я», сделавшее это наблюдение, оказалось гораздо сильнее, чем обычно, будучи отделенным от другого «я», которое осознавало это замечание. Оба внутренних «я» были потрясены, но совершенно разными фактами. Первое отреагировало классически, поверив под влиянием эмпирического наблюдения в реальность того, что раньше казалось сомнительным. Как если бы кто-нибудь, гуляя по берегу озера Лох-Несс и увидев вдруг очертания знаменитого чудовища, был бы вынужден признать: «Значит, вправду существует морской змей, в которого мы никогда не верили!» Второе внутреннее «я» испытало жестокое потрясение, потому что даже не допускало мысли, что можно сомневаться в существовании Афин, Акрополя и природы вокруг. Оно всего лишь ожидало выражения восторга или удовольствия.

Заметьте, что Фрейда не интересует Акрополь сам по себе, статья посвящена его собственной реакции на восприятие Акрополя. Далее он довольно подробно разбирает реакцию своего внутреннего «я». (Может ли это быть на самом деле? Вправду ли я вижу Акрополь? Ага, вот об этом нам в школе и рассказывали.) Затем он заключает, что главные действующие силы — почтительность и чувство вины, которые сыновья испытывают, путешествуя дальше своего отца как в прямом, так и в переносном смысле. Потому-то в Триесте им и была неприятна мысль о поездке в Афины.

Фрейд не единственный, кому Афины столь странным образом показались знакомыми. Роберт Байрон испытал здесь ощущение нереальности, как будто он стал жертвой обмана. Художник Чарльз Рикеттс нашел город «почти знакомым, словно уже бывал здесь когда-то, в другой жизни. Так смутно бывают знакомы вещи, которые раньше видел во сне». История Фрейда с трудом выдерживает весь тот груз анализа, который он взвалил на нее, пытаясь объяснить свои побуждения и мысли более чем через тридцать лет после пережитого случая. Но вышеописанный эпизод показывает, что, когда Фрейд захотел объяснить то таинственное, что вплелось в наши детские, школьные впечатления, вспомнив которые мы начинаем задаваться вопросом: «Возможно ли это? Вправду ли я здесь?», он обратился к Акрополю как к первоисточнику европейской культуры.

«Ужасная бомба»

Глядя на Парфенон издали, легко заметить, что линия крыши нарушена и некоторые колонны без ордера. Здание сильно повреждено. Ближе становится видно, что скульптуры, которые должны находиться на фронтоне и в местах, называемых метопами[9], отсутствуют.

Главная причина этих разрушений — соперничество Венеции и Османской империи в отношении Афин. В 1683 году началось турецкое вторжение в Европу. Именно тогда турецкая армия, осаждавшая Вену, была разбита объединенной польско-австрийской армией под командованием короля Польши Яна Собеского. Эта историческая битва завершила контрнаступление европейцев, ставшее предвестником долгого упадка османского могущества. На острие этого контрнаступления находилась Венеция, имевшая в восточном Средиземноморье свои политические и коммерческие интересы.

Командовал венецианскими и совместными антитурецкими силами Франческо Морозини. К1687 году эти силы окружили весь Пелопоннес, захватили Мистру и Мальвазию и вышли к Негропонту на острове Эвбея в Эгейском море. Однако кампания затянулась, гарнизон Негропонта был силен, его численность превышала 5000 человек. На военном совете Морозини предложил идти на Афины, а Негропонт взять в следующем году. 21 сентября 1687 года его силы достигли Пирея.

Перед угрозой мощной венецианской армии турки оставили город, лепившийся вокруг Акрополя, и укрепились на самом Акрополе. Войско венецианцев встало лагерем в большой оливковой роще к западу от города. Там им постоянно досаждали турецкие стрелки, подъезжавшие к лагерю верхом. Морозини через своего посланника, немецкого графа Кенигсмарка, предложил туркам сдаться, чтобы избежать тягот и ужасов долгой осады. Турки ответили отказом.

По поводу случившегося дальше существуют различные точки зрения. Очевидец, майор Собевольский, который в то время служил лейтенантом в знаменитых венецианских частях, пишет, что 22 сентября его люди начали устанавливать батареи на позиции и пытались подвести мины под Акрополь, что, из-за твердости скальных пород, им не удалось. В это время перешедший из крепости дезертир рассказал, что весь порох и припасы турки сложили в храме Минервы (то есть в Парфеноне) и что они отказываются сдаваться, будучи уверенными, что христиане не станут разрушать храм.

Услышав об этом, приказали нацелить на храм несколько мортир, но бомбы не могли зажечь храм — отчасти потому, что его крыша имела наклон и была покрыта мрамором, вследствие чего хорошо его защищала. Однако лейтенант из Люнебурга отдал приказ забрасывать бомбы внутрь храма, что и было сделано. Одна из бомб пробила насквозь крышу и угодила прямо в турецкий пороховой склад. К великому ужасу турок посередине храма снаряд разорвался, и все засыпало камнем.

Лейтенант из Люнебурга — «ein luneburgischer Leutnant». Траектория полета снаряда, который должен разрушить Парфенон, изображена на нескольких рисунках, выполненных инженером венецианской армии.

С точки зрения командующего отрядом Собевольского было абсолютно правильно бомбардировать Парфенон, ведь союзники знали о находящемся там пороховом складе. При обстреле Акрополя не брали в расчет историческое и культурное значение разрушаемых зданий. Венецианцы должны были как можно скорее взять крепость, а значит, любое здание на Акрополе становилось боевой целью.

Сам Морозини, докладывая в Венецию об этих событиях, сделал основной упор на то, что его посланник Кенигсмарк подвергся нападению. Он писал, что бомбардировка Акрополя была затруднена особенностями местности, но вечером 26 сентября удачным попаданием («fortunato colpo») был взорван пороховой погреб. Через неделю в другом докладе Морозини сообщил, что «ужасная бомба» разнесла сам Парфенон и убила более трехсот человек, чьи тела уже начали разлагаться.

Кенигсмарк записей не оставил, зато Анна Экерхельм, фрейлина графини Кенигсмарк, 18 октября писала своему брату в Швецию:

Эта крепость расположена на горе, и ее захватить чрезвычайно трудно (так говорят), потому что невозможно подвести мины. В какое отчаяние повергла его превосходительство необходимость разрушить прекрасный храм, который существует уже три тысячелетия и называется храмом Минервы! Однако напрасно: ядра выполнили свою работу настолько точно, что храм никогда уже не будет восстановлен. Через восемь дней, видя, что сераскир[10] к ним на помощь не идет, турки подняли белый флаг.

Анна Экерхельм была права. Парфенону нанесли непоправимый урон. Венецианцы позволили туркам уйти на корабли, стоявшие в шести милях от Пирея, и взять с собой столько имущества, сколько смогут унести. Многие бросали поклажу по пути, другие были убиты мародерами.

Взятие венецианцами Афин привело к обычной в то время перестройке храмов под нужды другой религии. Шведы превратили изящную мечеть в лютеранскую церковь, еще две мечети были отданы католикам. Однако разрушенный Парфенон никому не был нужен, потому что венецианцы заняли Акрополь всего на шесть месяцев, а потом решили покинуть город по стратегическим соображениям. Турки вернулись, но Парфенон было уже не восстановить.

Символ классической эпохи

Акрополь уже не царит над городом, как это было до XIX столетия. Посреди моря современных зданий он не выделяется, как раньше, меж горных отрогов и оливковых рощ. Порой автомобильный смог размывает линии колонн настолько, что издали кажется, будто скала плывет в дымке. Тем не менее, помимо Ликавитоса, Акрополь остается доминирующим элементом афинского городского пейзажа. Архитекторы XIX столетия соотносили с ним планы городской застройки. Кажется, он повсюду следует за вами. Посмотрев по направлению улицы Афины или Эола, вы непременно увидите детали древней твердыни.

Хорошо смотреть на Акрополь из окна высокого здания, выходящего на запад, отсюда этот комплекс выглядит символом единства прошлого и настоящего Афин. В этом смысле очень удачно расположено министерство иностранных дел Греции, а обычные люди могут любоваться прекрасными видами с крыш и балконов Колонаки, Метса или Панграти.

Иностранцы, даже если они никогда не были в Афинах, воспринимают Акрополь как символ Греции. Для них он выражает историю и культуру Древней Греции, давшей миру демократию, пропорции классического искусства и великую жажду свободы, помогавшую грекам выстоять в годы опустошительных войн и тяжелых испытаний. Карикатуристы, рисуя Грецию, изображают именно колонны Парфенона, не важно, будет ли плакат посвящен мужеству греков во времена сопротивления нацистской оккупации или тюрьме, построенной военной хунтой.

Для греков ряд ассоциаций, вызываемых Акрополем и Парфеноном, намного шире. Глядя на Акрополь, они представляют не только Древнюю Грецию и духовное наследие той эпохи, но также и непрерывность греческой культуры, истории, все то, что столь дорого душе каждого грека. Естественно, Парфенон становится главным визуальным символом, без которого не обходятся производители сувениров и товаров для туристов. Эта скала стоит с первых веков греческой истории. Акрополь был завоеван, пережил оккупацию, осаду, разорение, его храмы использовали различным образом, а памятники разрушали, — и все-таки он вновь царит над городом. О том, что античная чистота Акрополя была достигнута при участии государства — демонтаж Франкской башни и других чужеродных элементов, напоминающих об иноземной оккупации, — большинство греков, вероятно, не подозревают. В XIX веке основной упор был сделан на то, чтобы Грецию воспринимали как европейское государство, чьи истоки уходят непосредственно в классический период античности.

Священный статус Акрополя требует от посетителей соответствующего отношения. Вандализм сурово осуждается. Большинство хулиганов, спустивших штаны перед древнегреческим монументом, были отправлены под суд.

Не одобряется и появление в неподходящей одежде. Прекрасные фотографии балерины Никольской, на которых обнаженная женщина в экстазе танцует перед колоннами Парфенона, представляют собой границу дозволенного. Попытки использовать театр Герода Аттика для обычных показов моды вызвали возмущение и споры о допустимости подобных показов в таком месте.

Мысль о том, что эти камни священны, утвердилась сравнительно недавно. Не только турки опустошали эти руины. И греки, и иностранцы в былые времена рассматривали их как полезный источник строительного материала и известняка. Пока государство не установило над Акрополем свой контроль, все приходящие, особенно иностранцы, распоряжались этим местом как им вздумается. В 1830-х годах группа британских гардемаринов выламывала детали недавно откопанных статуй. Еще в 1875 году Магаффи пришел в ярость, застав молодого грека упражнявшимся в стрельбе из пистолета под театром Диониса. Целью тот избрал кусок обтесанного мрамора. Когда стража так и не пришла, Магаффи с товарищем принялись бросать камни в «жалкого варвара» и выгнали его из театра.

Мраморы Элгина

В свете современного отношения к Акрополю как к священному месту становится ясно, почему вывоз лордом Элгином скульптур из Парфенона в Великобританию вызывает яростные дебаты. Все-таки это статуи Парфенона, признанные прекраснейшими образцами греческого классического искусства. Греки считают, что чужеземец, пользуясь полномочиями посланника, получил разрешение у турецких властей на похищение их самых ценных произведений искусства.

Томас Брюс, седьмой граф Элгин, был в 1799 году назначен британским послом при османском правительстве в Константинополе. Это был самый разгар увлечения европейцами наследием античности. Покровительствуя Оттоманской Порте и используя ее против Франции, Великобритания наделяла своих консулов в Стамбуле огромной властью, и Элгин получил от правительства фирман, официальное разрешение вывозить с Парфенона «отдельные каменные фрагменты, содержащие надписи или скульптуры», выкапывать их из земли, а также зарисовывать. Этим документом помощники Элгина в Афинах воспользовались в полной мере.

Полномочия, которые давал фирман, неоднозначны, как и все, что связано со скульптурами Парфенона. Далеко не ясно, было ли разрешено Элгину отбивать от фриза целые части и метопы, или он должен был ограничиться сбором частей, уже отвалившихся в результате венецианского обстрела. Как бы то ни было, группа Элгина под руководством итальянского художника Люзьери применила силу, отпилив от фриза пластины, чтобы отделить понравившиеся части. Они сняли большую часть внутреннего фриза Парфенона, скульптуры с треугольных фронтонов и пятнадцать так называемых метоп, отдельных сцен с наружной части. «Мраморы» были упакованы и отправлены в Англию, там выкуплены правительством и помещены в Британский музей, где и остаются по сей день (их можно увидеть в галерее Дювина). Любой житель или гость Лондона, собирающийся посмотреть на Акрополь, должен увидеть эти камни, не важно — до поездки в Афины или после.

Вокруг скульптур Парфенона, история которых подробно рассказана Уильямом Сент-Клером в книге «Лорд Элгин и мрамор», шли оживленные споры, похоже, не-утихшие и по сей день. Как бы поступили в этой ситуации Байрон, греческий поэт Кавафис и Мелина Меркури? Противоречивы и данные о времени вывоза камней. Свидетели этих событий, среди которых был путешественник Эдвард Дэниел Кларк, уже тогда понимали, что произошло нечто значительное. Современники (и позднее Шатобриан) не считали важным событием вывоз древнегреческих руин. После взрыва Парфенона в 1687 году расхищение стало обычным делом в Греции, и особенно в Афинах. Это подтверждают ученые, посланники и обычные люди, которые своими глазами видели быстрое разрушение древних сооружений. О неприкосновенности и защите памятников никто не думал. Грабеж порождали не эстетическое чувство и не чувство национальной неприязни, а непробиваемая османская бюрократия. Однако «оптовая экспроприация» Элгина была первой, следовательно, оказалась всеми порицаемой. Кларк, Эдуард Додуэлл и прочие говорили, что распиливание памятников — шаг на пути, который может завести далеко. Несколько лет спустя Байрон использовал всю силу своего таланта, чтобы заявить о вандализме Элгина.

Как оказалось, Элгин спас вывезенные мраморы от эрозии, вызванной загрязнением воздуха, которой подверглись остальные скульптуры афинского Парфенона. Это легко увидеть, если сравнить рельефы в Британском музее и в музее Акрополя. С этой точки зрения Элгин принес Парфенону пользу. Но эта польза никакого отношения не имеет к вопросу о том, где мраморы должны находиться сейчас, хотя никто не может доказать, что их следует вернуть в храм.

Апелляция к закону выглядит неубедительной. Британский музей представляет твердые правовые обоснования, хотя кое-кто и пытается их оспорить. Греческое правительство, что бы ни обсуждалось в частном порядке, не имеет законных оснований требовать возврата коллекции. Правда, говорят, что Британский музей может сохранять за собой право собственности на коллекцию, даже если передаст ее в Афины для устройства постоянной выставки. Аргументы, касающиеся хранения, малоубедительны и несущественны. Когда-то считалось, что надзор за скульптурами в Британском музее лучше, чем могут обеспечить греки. Однако этот довод отпал, когда выяснилось, что в 1930-х годах рельефы по рекомендации Дювина были вычищены абразивным материалом с целью их отбелить. В результате обработки часть поверхности мрамора потеряла патину, «налет старины» (напомним вдобавок, что исходная поверхность была раскрашенной). Но сейчас, во всяком случае, программа реставрации Парфенона стала настоящим искусством, и следят за ее выполнением греческие археологи, знающие свои здания и скульптурное наследие лучше кого бы то ни было. Если мраморы когда-нибудь вернутся в Грецию, им обеспечат хороший уход.

Итак, мы имеем непреодолимое противоречие. С точки зрения греков, эти мраморы, как часть античного наследия, принадлежат Парфенону и, следовательно, должны вернуться в храмовый комплекс и музей Акрополя, где здания и скульптуры составляют единую эстетическую композицию..

С точки зрения англичан, Британский музей владеет этими скульптурами на законных основаниях, и потому они должны оставаться частью величайшей мировой коллекции, где ученые могут изучать их, а посетители — любоваться ими в окружении всей экспозиции музея. Также Британский музей опасается, что возвращение скульптур может стать опасным прецедентом, который способен привести к распадению постоянных коллекций.

Если согласиться с этими аргументами, то верно «право нашедшего». Британский музей владеет скульптурами и не собирается их возвращать, если его не принудит к тому правительство. Правительство не станет этого делать без серьезных политических причин. Сейчас такого не предвидится. Хотя Комитет по реституции скульптур Акрополя провел бурную и настойчивую кампанию и получил поддержку нескольких влиятельных голосов из академического мира, греческое правительство никогда не пойдет на длительную ссору с Великобританией. В результате останется только груда бумаг — заявления многих министров культуры, начиная с пламенной Мелины Меркури и заканчивая Евангелом Венизелосом, тогда как премьер-министры и министры иностранных дел обсуждают более важные дела, например цены на оливковое масло или кипрский вопрос. Хоть и не стоит зарекаться, но возвращение скульптур Парфенона в Афины выглядит сегодня столь же несбыточным, как и в прошлом.

Глава пятая.

Агора и классический город

Взгляни, пока мы не сошли с горы,

На запад — но поближе: на брегу

Эгейском виден град; в нем воздух чист,

Прекрасны зданья, почва же легка.

Афины! Око Греции, искусств

И красноречья матерь! Сколь умов

Там родилось, не то нашло приют

В самих Афинах иль невдалеке![11]

Дж. Мильтон. Возвращенный рай. IV, 237-243

Место нельзя назвать городом, а обитателей его — горожанами, если нет в нем архивов, гимназии, театра, агоры и запаса воды в колодцах.

Павсаний. Описание Эллады. X, 4, 7

На нижней части склона холма Ареопаг, неподалеку от хорошо сохранившегося дорического храма Гефеста, который, как считают, раньше был Тесейоном, храмом Тесея, стоит камень с выбитой на нем надписью V века до н. э.: «Се граница Агоры». Греческие предметы материальной культуры нередко оснащались такими очаровательными «этикетками». Если вы читаете надпись на горшке: «Я горшок того-то и того-то», скорее всего, это назначение горшка, а не имя владельца.

Как нетрудно догадаться по надписи на камне, он обозначает границу древней Агоры — места народных собраний и рыночной площади, окруженной с юга Акрополем и Ареопагом, с востока — кварталом Плака, с севера — железной дорогой Афины—Пирей и блошиным рынком и с запада — территорией Тесейона (хотя название храма и изменилось, но даже станция подземки хранит имя Тесея). Здесь находилось сердце античного города. Представление об Агоре целиком можно получить, если подняться по дороге к Акрополю над Плакой. Прекрасны виды Агоры, если смотреть в сторону Акрополя, от окрестностей храма Гефеста, особенно во время цветения деревьев и кустарников.

Агора представляет собой пример драматического сосуществования старого и нового в Афинах. Это кусочек города XIX века, именно тогда строилась большая ее часть. Однако раньше она была торговым и гражданским сердцем античного города. Как же следует поступить? Сносить дома и начинать раскопки? Отдать главенство современному городу и оставить прошлое погребенным, как сделали с большей частью Плаки? Может, раскопать ее, найти, что следует, поместить находки в музеи, а затем перестроить здания? Несмотря на редкие голоса несогласных, значение Древней Греции в национальном самосознании столь велико, что становится понятна необходимость раскопок на этой территории.

Агора, Акрополь, возвышающийся над ней, и окрестности, включая район Керамик, — вот места города, олицетворяющие «чудо» Афин V—IV веков до н. э. Расположение этого чуда — извечный вопрос. В какой-то момент в конце бронзового века, на рубеже тысячелетия, разрозненные селенья Аттики, объединившись, образовали город-государство Афины. Сами афиняне связывают этот процесс с легендарным царем Тесеем, поэтому надпись на арке Адриана гласит: «Это город Тесея…» В начале V века до н. э. в Афинах были развиты демократические институты и существовало просвещенное, патриотически настроенное гражданское общество. Затем, примерно через столетие после греко-персидских войн, словно вдохновленный какой-то таинственной силой, в Афинах, со взрослым мужским населением около 50 000 и общим населением, вероятно, 300 000 человек, произошел прорыв в области литературы, театра, историографии, философии, искусства, скульптуры и архитектуры. Удивительно, что все это сочеталось с имперской идеологией Перикла, неравноправным положением женщин, рабовладением и чрезвычайной жестокостью по отношению к врагам и предавшим союзникам.

Рассматривать это явление можно, изучая влияние афинских философов, писателей, архитекторов, скульпторов и других служителей искусства на современный мир. Эсхил, Софокл и Еврипид, создатели трагической драмы, до сих пор в бесчисленных вариациях представлены на сцене. Чтобы в полной мере ощутить рождение трагедии, можно посмотреть «Агамемнона» или «Царя Эдипа» в театре Герода Аттика или в Эпидавре, где их дает греческая труппа в переводе на современный греческий язык, или в Британском национальном театре под управлением Питера Холла. Огромное значение для современной философии по-прежнему имеет учение Сократа и его последователя Платона. Фукидид, о котором в этой книге много сказано, и Геродот остаются отцами истории. Beлико влияние Фидия, скульптора и создателя проекта Парфенона, и архитектора Иктина на неоклассическую архитектуру Возрождения и более поздних времен. Даже афинские гончары, в афинской литературе не увековеченные, до сих пор определяют западные вкусы, и влияние их с веками не убывает.

Не все эти люди были афинянами. Геродот, к примеру, прибыл из Галикарнаса в Малой Азии. Но лучшие свои творения они создали в Афинах. Можно попытаться объяснить чудо тем, что Афины были бурлящим котлом, торговым центром, местом, где талантливые люди могли себя проявить.

Общественная жизнь, религиозные обряды, социально значимые события и театр — все это находило отражение здесь, в пределах полумили от Акрополя, хотя территория Афин по сравнению с другими греческими городами казалась просто огромной — около тысячи квадратных миль. Город являлся ключевой точкой, для защиты которого Фемистокл на серебро, добытое рабами на копях Лавриона, вблизи оконечности Аттического полуострова, построил новый флот. Если обойти центр старого города, можно своими глазами увидеть места событий повседневной жизни афинян — религиозных обрядов в храмах Акрополя, пьес Еврипида в театре Диониса под южной стеной Акрополя (этот театр построили только в IV веке, так что пьесы Эсхила и Софокла на самом деле играли в более раннем и более примитивном театре), похоронной речи Перикла с трибуны на площади, публичных похорон у кладбища Керамика, воинственных речей Фукидида перед городским собранием на холме Пникс, к западу от Акрополя. Активная политическая, экономическая и интеллектуальная жизнь афинян — собрания, торговля и пиры — проходили главным образом на Агоре.

Сердце города

Слово «агора» обозначает место, где люди встречаются и разговаривают, оно подразумевает рыночную площадь, поскольку в раннеклассическом периоде были распространены организованные рынки. Открытая площадка у северного подножья Акрополя стала считаться Агорой в VI веке до н. э. Место было хорошее, с удобными подступами со стороны материковой Аттики и со стороны гавани Пирея. Его пересекал Панафинейский путь, мощеная дорога, по которой проходили процессии людей и животных во время ежегодных Панафинейских игр, изображенных (хотя некоторые искусствоведы это отрицают) на фризе Парфенона, что хранится в Британском музее. Территория рынка считалась священной и отделялась от остального города камнями, один из которых сохранился до наших дней. По мере того как эта территория развивалась, ее окружали протяженные здания, колоннады и портики, включая портик Аттала Пергамского, построенный во II веке до н. э. и восстановленный во всем своем великолепии американцами в 1950-х годах.

Продавцы, менялы и крестьяне приходили на Агору, чтобы заключить сделки и продать свой товар с лотков и прилавков, а позже магазинов. Агора становилась центром гражданской жизни древнего города. Это было место политических собраний, религиозных празднеств, театра, музыки и соревнований атлетов. Там осталось немало следов гражданских и религиозных построек последующих времен.

Здесь, под открытым небом, афинские граждане — а это были взрослые мужчины — собирались для прогулок, общения, торговли и даже голосования. Здесь они могли встречать чужеземцев и смотреть их товар. Выход на местный рынок был важен для греков из других городов, желавших поддерживать с Афинами политические и коммерческие отношения, запрет на ведение здесь торговли являлся очень жесткой санкцией. Незадолго до того, как разразилась великая война со Спартой, в Афинах был издан указ, запрещавший всем гражданам Мегар пользоваться афинскими гаванями и рынками за то, что те распахали часть не принадлежавшей им священной земли и давали убежище беглым афинским рабам. Этот запрет стал одной из непосредственных причин войны.

Жизнь Агоры хорошо проиллюстрирована в буклетах, изданных Американской школой классических наук в Афинах. Один из них, «Сократ на Агоре», рассказывает о том, как великий философ второй половины V века до н. э., чтобы привлечь слушателей, захаживал на Агору. По свидетельству его ученика Ксенофона, он вставал пораньше, чтобы отыскать человека, с которым можно было бы обсуждать философские вопросы. Он спорил и разговаривал с кем угодно, используя для сравнения примеры из ремесла плетельщиков сандалий, кожевенников, кузнецов и других ремесленников, встречавшихся на Агоре. Чаще всего его можно было найти среди толпы. Здесь он жил и умер, приговоренный к смерти за воспитание в юношестве непочтительности к богам. Отправиться в изгнание он отказался. Он спровоцировал судей, заявив, что прокормить его, наказанного, обойдется государству дороже, чем предать смерти, которой требовало обвинение. Прочитав описание этого процесса, сделанное Платоном, можно своими глазами взглянуть на остатки тюрьмы на Агоре, где Сократ провел свои последние дни.

В ходе раскопок на Агоре были найдены тысячи керамических фрагментов. Горшки легко разбивались, но их осколки из практически вечной обожженой глины сохранились. Общечеловеческая тяга к оставлению имен или осмысленных надписей на горшках, стенах или бумаге часто придает таким осколкам историческую ценность. Особенно интересны так называемые острака (черепки) — кусочки, на которых горожане выцарапывали имена во время демократической процедуры остракизма, позволявшей изгонять неугодных личностей. На Агоре и в районе Керамик их было найдено более 10 000, а в колодце на северной стороне Акрополя было обнаружено 190 штук, содержавших имя Фемистокла, спасителя Афин от персидского вторжения 480 года до н. э. Все они были написаны лишь несколькими людьми, вероятно организаторами голосования.

По условиям вопросы, связанные с остракизмом, решались раз в году на афинском собрании, где горожане решали, следует ли изгонять конкретную личность. Если большинство голосовало в пользу изгнания, то вскоре афиняне формально голосовали на Агоре, выцарапывая имя на черепке, называвшемся остракон. Если голосовало достаточное число участников — не меньше 6000, — голоса подсчитывались, и тот, чье имя встречалось чаще, должен был в течение десяти дней покинуть территорию Афин на 10 лет. Однако он сохранял свое гражданство, имущество и право им распоряжаться и мог, находясь в изгнании, получать от государства свои доходы.

Так, остракизму были подвергнуты некоторые из самых знаменитых политических деятелей, к примеру отец Перикла Ксантипп в 484 году до н. э. и великий Фемистокл. Еще этот процесс упомянут в историческом анекдоте, рассказанном Плутархом. Во время голосования по остракизму на Агоре неграмотный крестьянин попросил стоявшего рядом написать на черепке имя Аристида. Этот сосед оказался самим Аристидом, носившим прозвание Справедливый. Удивленный такой просьбой, Аристид спросил крестьянина, чем Аристид так навредил ему. «Да ничем, — ответил крестьянин. — Я его и знать-то не знаю, только надоело все время слышать о нем: “Он справедлив во всем”». Аристид ничего не сказал, написал свое имя и вернул табличку. Когда объявили результаты голосования, он был изгнан.

Еще одним человеком, прославившимся своей речью на Агоре перед афинянами, был святой Павел. Он прибыл в Афины в 54 году после своего недолгого пребывания в северной Греции, где он был враждебно встречен евреями синагоги в Фессалониках. Павел был поражен, найдя Афины целиком ввергнутыми в идолопоклонничество. Тогда он пустился в споры с евреями в синагоге и на Агоре с каждым, кто хотел с ним говорить. Его спор с афинянами дает интересный портрет афинян того времени и характеризует обычаи спора в I веке н. э.:

Некоторые из эпикурейских и стоических философов стали спорить с ним; и одни говорили: «что хочет сказать этот суеслов?», а другие: «кажется, он проповедует о чужих божествах», потому что он благовествовал им Иисуса и воскресение.

И, взяв его, привели в ареопаг и говорили: можем ли мы знать, что это за новое учение, проповедуемое тобою?

Ибо что-то странное ты влагаешь в уши наши. Посему хотим знать, что это такое?

Афиняне же все и живущие у них чужеземцы ни в чем охотнее не занимались, как выслушивая и разговаривая о чем-нибудь новом.

И, став Павел среди ареопага, сказал: «Афиняне! по всему вижу я, что как вы особенно набожны. Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано “неведомому Богу”. Его-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам.

Бог, сотворивший мир и все, что в нем, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворенных храмах живет и не требует служения рук человеческих, как имеющий в чем-либо нужду, Сам давая всему жизнь и дыхание и все»[13].

Холм Марса, который Павел избрал себе трибуной, скорее всего, был Ареопагом, прямо напротив входа в Акрополь. Об этом событии напоминает бронзовая табличка. Рассказ о воскресении из мертвых, бывший в основе проповеди, произвел неоднозначное действие: кто-то посмеялся, а кто-то пожелал прийти послушать снова. Павел ставил себе целью обратить афинян в христианство. Сократ убеждал слушателей, что жизнь следует исследовать, основываясь на том принципе, что неисследованная жизнь недостойна живущего.

Павлу удалось обратить в свою веру нескольких человек,, включая Дионисия Ареопагита и женщину по имени Дамарис, так что широкая, ныне пешеходная улица Дионисия Ареопагита к югу от Акрополя напоминает о первых шагах святого Павла на пути обращения Афин в христианство.

Раскопки на Агоре

Столь выдающиеся памятники, как Парфенон, храм Гефеста и храм Зевса Олимпийского, не могли исчезнуть. Другое дело — Агора, в большей степени неизвестная, нежели знаменитая. Греческие ученые знали, что она скрыта под землей, но хотели хотя бы приблизительно выяснить, где именно ее искать. Во второй половине XIX века греческие и иностранные археологи взялись за поиски намеков на расположение площади в античных текстах и произвели пробные раскопки. Ее следы были обнаружены в 1890-х годах во время работ по прокладке железной дороги Пирей—Афины—Кифиссия, в северной ее части. Эти события легли в основу сюжета короткого запоминающегося рассказа Александра Пападиамантиса о музыканте, который по ночам играет на среднеазиатской флейте в недостроенном железнодорожном тоннеле, обращаясь к утраченному наследию Востока, в то время как днем строители прорубаются сквозь слои археологического наследия города.

Но настоящий археологический приступ Агоры начался в 1931 году силами Американской школы классических наук и фондом Джона Д. Рокфеллера, организовавшим ежегодные кампании. Раскопки были масштабные, интенсивные и так хорошо оплачивались, что на других раскопах могли о таком только мечтать. Место определили американцы. После провозглашения Афин столицей в 1834 году на этом месте началось, по словам Гомера Томпсона, директора проекта, «лихорадочное строительство», так что к 1931 году территория сплошь была застроена. Землю экспроприировали и снесли около 400 домов. Затем за работу взялась американская команда. В результате, сегодня там находится археологический парк с фрагментами зданий, фундаментами, мрамором, камнем и зелеными деревьями. Там находится церковь Всех Святых постройки XI века — единственное сохранившееся от византийских времен здание.

Цена была высока, если подумать о разрушении жилой части города. Среди пожалевших об этом был Осберт Ланкастер, называвший результаты раскопок «унылыми следами бомбежки». Другого мнения придерживался историк Афин XIX и XX веков Костас Бирис. Но Ланкастер писал сразу после войны, до того, как этот участок был распланирован, а Бирис — после того, как увидел конечный результат.

К 1950-м годам раскопки в основном завершились, оставалось убрать еще несколько современных домов и улиц. И Гомер Томпсон пригласил американского ландшафтного дизайнера Ральфа И. Гризуолда именно в то время, чтобы он увидел это место в разгар летнего засушливого сезона, когда оно имело самый унылый и безрадостный вид. Гризуолд предложил озеленять Агору в соответствии с ее описаниями у античных авторов. На этой основе он составил план, включавший только те деревья, которые были упомянуты у древних: дуб, платан, лавр, олива, белый тополь и мирт. Рядом, на склонах, он посадил местные виды, избегая экзотики. («Этой политики было очень трудно придерживаться, когда разные выдающиеся личности начали приносить в дар экзотические растения», — вспоминает Гризуолд.) Использовались субтропические растения: багрянник, тамариск, олеандр, авраамово дерево, миндаль, акация, сосна, кедр, кипарис, крушина, церцидиум, розмарин, вереск, лаванда, конский чеснок, утесник, клематис, жимолость, щитовка и плющ. Также он посадил дикие цветы, собранные в разных частях Греции, — столько, сколько смог найти, — чтобы дать представление о нетронутой, дикой природе.

Король Павел посадил возле алтаря Зевса дуб, а королева Фредерика — благородный лавр. Свой вклад внесли бойскауты (олеандры), герлгайды (кусты лавра), Комитет по ландшафту Греции и Общество афинских старожилов (оливы, лавр, фиговые и гранатовые деревья), министерство сельского хозяйства, школы и частные лица. Гранаты и мирт посадили вокруг храма Гефеста, где в раскопах нашли остатки растений, сохранившиеся с древности. Завершил работу запуск системы орошения.

Позже Гризуолд писал, что если бы он приехал не летом, он не смог бы провести озеленение так успешно. По каждому вопросу он советовался с археологической службой и, обучая своих работников необычным для них методам, на каждом шагу менял свои указания. Он писал:

Я стремился с помощью растительности дополнить археологические структуры, а не соперничать с ними. Каждое растение сажалось так, чтобы помочь посетителю увидеть и прочувствовать древности. Так же устраивались современные дорожки и лестницы, которые необходимы, чтобы тысячи ученых и туристов, приходящих на Агору каждый день, могли добраться до памятников.

Десять лет назад Гризуолд вернулся, чтобы подправить чрезмерно разросшиеся кустарники. Сейчас парк Агора выглядит прекрасно. Это наглядный пример педантичного и чуткого подхода американских археологов и ландшафтных дизайнеров, продолживших традиции Росса и Пикиониса.

Афины под римским владычеством

Многое из того, что дошло до нас из древних Афин, относится к тем столетиям, когда политический центр античного мира передвинулся из Афин сперва в Македонию Филиппа и Александра, затем в города, становившиеся столицами завоеванных Александром империй, и наконец в Рим. Античный Панафинейский стадион и памятник Лисикрату были построены, а театр Диониса существенно перестроен во второй половине IV века до н. э. Аттальский портик, восстановленный американцами на восточном краю Агоры, был построен по распоряжению царя Аттала Пергамского в 150 году до н. э. В апреле 2003 года его посетили главы государств Евросоюза, обсуждавшие расширение своей организации.

Потеря независимости после подчинения Афин и других греческих городов Филиппу и Александру, а позже — Риму сопровождалась снижением творческой активности. Однако город продолжал расти, а под влиянием образованных римлян украшался, уже как часть Римской империи.

В 146 году до н. э. Греция стала римским протекторатом. Афины продолжали пользоваться всевозможными привилегиями и ограниченным суверенитетом. Но положение города было ненадежно. Кровавой вехой истории стало правление в Афинах будущего римского диктатора и безжалостного военачальника Луция Корнелия Суллы, с родинкой на лице в виде ягоды тутовника. Афины вскоре оказались впутанными в войну Рима с его жесточайшим врагом, стоявшим на пути римской экспансии на восток — Митридатом Понтийским. Митридат, как писал А. Э. Хаусмен, был хитрым царем, нечувствительным к ядам, потому что принимал их в малых дозах, и «умер старым». Захватив власть над большей частью Малой Азии, он в 88 году до н. э. вторгся в Грецию, воспользовавшись поддержкой городов, недовольных римскими законами и налогами.

Тиран по имени Аристион оборонял Афины от имени Митридата и выступал против легионов Суллы. Осада города и захват его римлянами стали черным пятном в истории. Согласно Плутарху, Сулла был в страшном гневе, его сжигало желание подчинить город, он испытывал нечто вроде ревности к его былой славе. Он впал в бешенство. Для починки своих осадных машин он вырубил все деревья в Академии Платона и Ликее Аристотеля (они находились за пределами городских стен). Сулла разграбил греческие святыни, чтобы заплатить своим войскам. Афиняне держались, собирая траву на Акрополе и разваривая в пищу собственную кожаную обувь. Когда Аристион, наконец, послал двоих или троих человек вести переговоры о мире, они, вместо того чтобы выполнить поручение, разозлили Суллу новыми упоминаниями о Тесее и войнах с Персией. Сулла велел им убираться вместе со своими россказнями. «Римляне послали меня в Афины не историю учить, а подчинить мятежников!»

Первого марта 86 года до н. э. стена была проломлена и взят нижний город. Тогда Сулла позволил своим солдатам устроить резню и страшное кровопролитие. Плутарх писал, что число погибших подсчитывали, измеряя площадь земли, окрашенной кровью. Даже после падения основного города тиран еще какое-то время держался на Акрополе, пока засуха не вынудила его капитулировать. Сразу, как только он сдался, небеса раскрылись и Акрополь омылся водой.

Возрождение города началось, когда он обрел признание как культурный центр и фактически стал независимым. Афины превратились в рощу для размышлений. Богатые образованные римляне приезжали сюда изучать культуру греков. Они говорили на греческом языке и читали греческую литературу. Они увозили с собой на память о Греции мраморные и бронзовые сувениры, став в определенном смысле предшественниками лорда Элгина. В Афинах совершенствовали свое образование Цицерон и Гораций. Аттик, богатый и образованный корреспондент Цицерона, жил здесь на протяжении нескольких лет. После того как в 27 году до н. э. Греция формально превратилась в римскую провинцию, Афины сохраняли особое положение.

На римских правителей и императоров Афины оказывали особое влияние. Марк Антоний любил этот город и осыпал его подарками. Афины импонировали его необычному характеру своими зрелищами, играми атлетов, театральными и религиозными мистериями. Величайшим ценителем и благодетелем Афин был император Адриан (117—138), путешественник, родившийся в Испании, который, как говорят, говорил по-гречески лучше, чем на латыни. Именно при Адриане был завершен храм Зевса Олимпийского, строительство которого начали во времена тирана Писистрата, более семисот лет назад. Ниже существовавшего тогда города Адриан возвел новый, построил в Афинах бани, колоннады, статуи, библиотеку и водопровод, которые стали носить его имя. Последние раскопки, сделанные при строительстве метро, показали, насколько мощным был комплекс римских бань. Именно во времена Адриана стараниями его друга Герода Аттика Афины обрели великолепный стадион и театр. Пожалуй, этот период был вершиной материального благополучия и процветания.

С вторжениями северных народов пришли темные времена. В 267 году н. э. воинственное готское племя герулов прошло по Греции, вторглось в город и захватило Агору. Это стало началом конца Древней Греции.

Глава шестая.

Афинские кладбища и погребальные обычаи

Для великого человека весь мир — гробница.

Из надгробной речи Перикла. Фукидид. Книга вторая

Керамик, район гончаров, является также территорией древнего кладбища. Оно расположено к западу от Агоры. Часть античного кладбища занимает раскоп германских археологов. Первое кладбище — самое интересное из возникших после восстановления независимости Афин. Оба кладбища содержат самые трогательные образцы искусства той эпохи.

По древнему афинскому обычаю мертвых хоронили за пределами городских стен. Павших на войне обычно хоронили там, где они погибли, но в начале V века до н. э. мертвых стали привозить домой и устраивать им государственные похороны на общем кладбище за городскими стенами, в Керамике.

Историк Фукидид, описывая зиму 431/30 года до н. э., конец первого года войны со Спартой, рассказывает, как афиняне проводили публичные похороны первых жертв войны:

Той же зимой афиняне совершили по обычаю предков от имени города торжественную церемонию погребения воинов, погибших в первый год войны. Останки павших за три дня до погребения по обычаю выставляются в разбитом для этого шатре, и всякий приносит своему близкому дар, какой пожелает. При погребении останки везут на повозках в кипарисовых гробах — на каждую филу по одному гробу с останками погибших из этой филы. Несут еще одно покрытое ковром пустое ложе для пропавших без вести, тела которых после битвы нельзя было найти и предать погребению. Любой из граждан и чужеземцев имеет право присоединиться к похоронной процессии. Участвуют в погребальной церемонии также и женщины, оплакивая на могиле своих близких. Павших хоронят в гробнице полиса, находившейся в красивейшем предместье города. Здесь афиняне всегда хоронят погибших в бою, за единственным исключением павших при Марафоне, которым был воздвигнут могильный курган на самом поле битвы как дань их величайшей доблести[14].

Так афиняне создали прецедент могилы неизвестного солдата. Описанное Фукидидом было прелюдией к знаменитой надгробной речи Перикла, произнесенной с высокой трибуны над общей могилой.

Не всегда похороны были так хорошо организованы. При строительстве станции метро в Керамике (которая в конце концов так и не была построена) бульдозер вскрыл массовое захоронение, которое содержало останки приблизительно ста пятидесяти мужчин, женщин и детей, сброшенных кое-как в одну большую яму. Эксперты датировали останки промежутком между 430 и 420 годами до н. э., временем начала войны между Афинами и Спартой. В своем рассказе об этой войне Фукидид упоминает чуму, разразившуюся в Афинах в 430—429 годах до н. э., когда население Аттики теснилось в городе, а спартанская армия опустошала долину:

Враги находились всего лишь несколько дней в Аттике, когда в Афинах появились первые признаки заразной болезни, которая, как говорят, уже раньше вспыхивала во многих местах… Но никогда еще чума не поражала так молниеносно и с такой силой и на людской памяти нигде не уносила столь много человеческих жизней… Это постигшее афинян бедствие отягчалось еще наплывом беженцев из всей страны, и особенно страдали от болезни вновь прибывшие. Жилищ не хватало: летом приходилось жить в душных временных лачугах, отчего люди умирали в полном беспорядке. Умирающие лежали друг на друге, где их заставала гибель, или валялись на улицах и у колодцев, полумертвые от жажды. Сами святилища вместе с храмовыми участками, где беженцы искали приют, были полны трупов, люди умирали и там. Сломленные несчастьем, люди, не зная, что им делать, теряли уважение к божеским и человеческим законам. Прежние погребальные обычаи теперь совершенно не соблюдались: каждый хоронил своего близкого как мог. Иные при этом даже доходили до бесстыдства, за неимением средств (так как им уже раньше приходилось хоронить многих родственников): так, некоторые складывали покойников на чужие костры и поджигали их, прежде чем люди, поставившие костры, успевали подойти; другие же наваливали принесенные с собой тела поверх уже горевших костров, а сами уходили.

Можно не сомневаться, что массовое захоронение, которое вскрыл бульдозер, как раз и относится к тому времени, когда свирепствовала чума.

Но чума была причиной нарушения не только устоявшихся похоронных обычаев. Фукидид, который сам болел чумой, но выжил, рассказывает, что на следование обычаям влияло моральное состояние горожан. Видя, как чума стирает все социальные различия, знатность и богатство утрачивают смысл, люди старались жить одним днем, растрачивая деньги и получая столько удовольствий, сколько могли.

Керамик

Несмотря на царящий вокруг шум жилых кварталов Афин и проходящую рядом железную дорогу Пирей— Кифиссия, Керамик остается приятным и спокойным местом. Прямо через район протекает ручей Эридан. В сентябре он пересыхает, но его русло можно проследить по ярко-оранжевым цветам ороксилума и розовым цветам олеандра на мрачном фоне стен церкви Святой Троицы. Ручей течет под Священными воротами, через которые идет Священная дорога в Элевсин.

Священная дорога существует и по сей день. Сейчас она называется «Йера Одос» и проходит через несколько интереснейших мест Афин и пригородов. Генри Миллер совершил путешествие на Элевсин и был поражен обилием солнечного света, наполнившего всю округу. «Нельзя ездить по Священной дороге на автомобиле — это святотатство, — писал он. — Нужно ходить, ходить, как ходили люди древности, и позволять свету заполнять все свое существо». Интересно, прошел ли Миллер весь путь? Во всяком случае, с тех пор вторжение цемента и шума сделало прогулки гораздо менее привлекательными. Писательница Лизи Каллигас, однако, 19 сентября 1994 года бесстрашно проделала весь этот путь пешком, а через год, на машине, в обоих направлениях и затем записала свои впечатления в иллюстрированной и познавательной книжке «Священная дорога», вышедшей с фотографиями, а также сняла фильм.

Сегодня Керамик — район, отстроенный заново. Людвиг Росс писал, что в 1832 году с холма Святой Троицы (Айя Триада) он выглядел, как скопление камней, бесформенный, мрачный, серо-зеленый пыльный пустырь. Тогда это место находилось довольно далеко от современного города. Постепенно вырастали новые дома. Древние руины лежали, скрытые песком, на глубине нескольких футов. В конце XIX столетия здесь находилось газовое хозяйство, работали маленькие заводики, мыловаренный и по обжигу керамики, разрабатывали песчаные карьеры, здесь же и просеивали песок.

В 1860-х годах Греческое археологическое общество начало проводить здесь раскопки и исследования, чтобы защитить этот район от застройки, неотвратимо наползавшей со стороны улицы Пирея. Это были времена, когда никто не знал точно, где следует искать античное кладбище. Ключом стало обнаружение могильной стелы в 1863 году. Постепенно от песка очистили всю территорию. В 1913 году шефство над этим местом приняло Немецкое археологическое общество, около полувека оно проводило систематические исследования. Муниципальные раскопки добавили новые детали к картине, выстроенной немецкими и греческими археологами.

Теперь здесь находится обширная «улица гробниц» и маленький музей. С каждой стороны «улицы гробниц» расположены памятники IV века до н. э., от простых колонн, стел до скульптурных рельефов и даже маленьких храмов и мавзолеев. Один из самых интересных — памятник Дексилею, двадцатилетнему воину, убитому в бою под Коринфом в 394 году до н. э. На памятнике изображен Дексилей верхом, пронзающий врага копьем. Это изображение выглядит как прототип иконографического святого Георгия, побеждающего дракона. Но этот памятник — реплика, равно как и другие, которые можно увидеть под открытым небом. Оригиналы находятся в музее, который стал хранилищем предметов греческого погребального искусства.

Как видно на рельефах в музеях (например, в Национальном археологическом музее), умерших стремились изображать среди живых членов семьи. Они спокойны, величественны и более загадочны по сравнению с изображениями на афинских надгробиях XX века, гораздо менее выразительными. Надпись на грубо отесанной стеле рядом с изображением женщины по имени Амфарита с ребенком на руках, держащим птицу, гласит:

Держу здесь мертвого ребенка моей дочери. Когда мы при жизни любовались лучами солнца, я держала ее на коленях, вот и теперь, когда мы обе мертвы, я вместе с ней.

Эти надгробные стелы хранят тайну, которой проникаешься постепенно, и даже длительный осмотр не может ничего прояснить. Что они хотели сказать нам, оставшиеся в живых родственники этой Амфариты, этой Гегесо и прочих? Это не портреты, это эпизоды, по всей видимости, типичные, из повседневной жизни, выполненные по заказу родственников грубым мастеровым, скромным Фидием своего времени. Поэт Элитис писал о них:

С этого момента уже не важно стало, ночь ли, утро ли. Всегда здесь был дом, семья, любимые, те нити, что продолжают связывать наши сердца. Вот девочка, стоящая со смиренным видом, вторая открывает шкатулку с драгоценностями. Первая хочет предложить подруге зеркало, но медлит, будто чувствует его бесполезность. Или старик, который думает, что достигнет цели первым, но — там уже маленький мальчик, который ищет, где бы прилечь — как бы это выражалось на сегодняшнем языке? И собака, нюхающая край одежды… Все это послания, скажете вы, послания на языке скульптора, если не что-то большее, дающее нам возможность в самой сдержанной манере сделать набросок нашей жажды вечности.

ТИМАРИСТ И КРИТО, КТЕСИЛАЙ И ФЕАНО, ГЕГЕСО, АМИНОКЛЕЯ, МНЕСОРЕТА, МИННО — как загадочно! Заглавные буквы на камне — и все! Никаких пояснений, эти следы уводят нас в прошлое и оставляют нас там. В слепящем свете смерти они создают покой сумрака… Кора так молода и прекрасна… Невозможно! Наверняка она и сейчас где-то расчесывает свои волосы.

В музее есть экспозиция, показывающая, что клали мертвым в могилу. Детям клали их игрушки: глиняную лошадку, везущую на колесиках четыре винных кувшина, клюющую птичку с геометрическим узором. Именно благодаря долговечности глины мы можем получить представление о быте древних греков и их помыслах. Большинство из этих изделий плохого качества, как и большинство произведений прикладного искусства в любую эпоху. Некоторые восхищают, например красный фигурный кувшин, изображающий женщину, сидящую за прялкой, и напротив нее мужчину с полуобнаженным торсом, держащего за передние лапы зайца с длинными свисающими ушами. На другой стороне кувшина эти же мужчина и женщина изображены в объятиях друг друга.

Сегодня, как и во времена античности, греки воплощают горе и скорбь не только в изображениях и памятниках, но и в похоронных и траурных ритуалах. В книге Маргарет Алексиу «Ритуальное оплакивание в греческой традиции» (1974) исследуется преемственность и изменения в этом ритуале. Время от времени афинские правители считали нужным издавать законы, направленные против излишней пышности и дороговизны погребальных построек и церемоний оплакивания. В VI веке до н. э. Солон запрещал ритуальное оплакивание и чрезмерные затраты на похороны. Спустя века Цицерон сообщал, что в связи с чрезмерной величиной гробниц Керамика запрещается строить гробницу больше, чем десять человек мргут построить за три дня, и запрещается отделка гробниц штукатуркой. Но временами мертвых и их усыпальницы снова призывали на службу живым, подобно тому как камни памятников классического периода использовались при строительстве византийской церкви, а потом для строительства дома XIX века. Когда в 338 году до н. э. укрепляли городские стены, оратор Ликург говорил: «Сама земля отдавала свое дерево, потому что мертвые отдавали свои гробы ради живых. Работали все: одни строили укрепления, другие копали рвы и траншеи. Словом, никто в городе не предавался праздности».

Похоронные обряды

В православной церкви погребальные службы намного непосредственнее, часто торжественнее и проникновеннее, чем в англиканской и даже чем во многих обрядах католической церкви. Для греков покойник — не важно, крестьянин это или горожанин — тоже принимает участие в ритуале. Мир обрядов афинян, связанных со смертью, описан греко-американским антропологом Нени Панургия в подробной и интересной книге «Осколки смерти, притчи идентичности», где рассказ переходит от описания гроба и мертвеца к процессу похорон, к отражению взаимоотношений с покойным родственников и друзей. Так через отношение к мертвому раскрываются чисто афинские особенности.

Панургия пишет в основном об отдельных случаях, имевших место в обычных афинских семьях, однако не стоит забывать и о социальном аспекте погребальных ритуалов. Иногда похороны становятся национальным событием либо служат для афинян способом выражения общественной воли. Яркий пример, взятый из древности, — надгробная речь Перикла, в которой, по мнению Фукидида, он, пользуясь случаем, восхвалял афинский образ жизни, рассуждая об Афинах как о примере для других государств в вопросах демократии, примере всеобщего равенства перед законом и равных возможностей каждому проявить свои дарования:

Терпимые в отношениях между собой, в общественной жизни не нарушаем законов, главным образом из уважения к ним, и повинуемся властям и законам, в особенности защищающим обижаемых, а также законам неписаным, нарушение которых все считают постыдным.

Веками эта речь продолжает находить отклик в сердцах афинян и вдохновляет на подвиги. Государственный деятель Элефтерий Венизелос перевел ее наряду с другими текстами Фукидида на современный греческий.

В современных Афинах можно вспомнить по крайней мере три случая, когда похоронная процессия вывела горожан на улицы, потому что умерший был знаковой фигурой для своего времени. В феврале 1943 года умер величайший греческий поэт Костис Паламас, автор короткого стихотворения, помещенного в начале этой книги, и олимпийского гимна, который исполняется на каждых Олимпийских играх. Романист Йорг Теотокас позже напишет об ужасных военных годах, разделивших греков с греками, афинян и крестьян, и о том, как похороны Паламаса разрядили атмосферу и подняли дух Афин в общем могучем порыве единения и веры. Смерть Паламаса оказалась самым ярким символом национального сопротивления и воли к свободе.

Паламас умер ночью, с 22 на 23 февраля 1943 года. Теотокас, поэт Ангел Сикелианос, писатель Стратис Миривилис, критик Георгос Кацимбалис и Иоанна Цацос пришли в его дом на Плаке, чтобы попрощаться с ним, лежащим в черных одеждах на диване, усыпанном цветами миндаля. Покойный выглядел маленьким, меньше, чем был при жизни. «Посмотрите, какое безмятежное у него лицо», — сказал Миривилис. По комнате были расставлены зажженные свечи, другого освещения не было. Они ощутили, что со смертью этого человека закончился полувековой период истории Греции.

Похороны Паламаса дали возможность народу выплеснуть наполнявшие его чувства. Люди толпились в церкви Первого кладбища, где проводил службу архиепископ Да-маскин. Толпа заполнила все дорожки кладбища на подступах к могиле. Сикелианос положил руку на гроб и, хоть был болен, прочитал сочиненное ночью стихотворение памяти Паламаса. Затем Сикелианос уступил место ораторам. Теотокасу казалось, что все происходило будто во сне.

Актриса Марика Котопули, когда до нее дошла очередь, произнесла: «Сикелианос хоронит Паламаса!» В самом деле, если и можно было назвать преемника Паламаса, как народного поэта, то это был именно Сикелианос.

Кацимбалис бросил в могилу горсть земли. Затем случилось странное. Сначала Кацимбалис, затем вся толпа, сперва нерешительно, потом в полный голос запели греческий национальный гимн — призыв к свободе, написанный в XIX веке поэтом Дионисием Соломосом. Похороны помогли людям выразить чувства, которые в другое время выражать не удавалось. Иоанна Цацос закончила запись в своем дневнике за тот день словами: «Мы свободны».

В другой раз это произошло во время военной диктатуры 1967—1974 годов. 1 ноября 1968 года умер великий ветеран греческой политики Георгос Папандреу. Перед тем как похоронить на Первом кладбище, его тело внесли в Малый собор. Папандреу был премьер-министром в 1944 году, во время освобождения Греции. Это был убеленный сединами лидер центристской оппозиции правительству Караманлиса начала 1960-х годов, автор нескольких самых волнующих политических речей. Он был нитью, тянущейся к венизелистскому прошлому, его карьера начиналась на заре века. Он олицетворял то, что во времена диктатуры запрещалось: свободу слова, свободу политических взглядов, уважение к прогрессивным ценностям. Его похороны тоже стали поводом для выражения чувств и чаяний народа. Корреспондент Би-би-си Роберт Макдональд, который вел репортаж со ступеней собора в канун похорон, вспоминал, как кто-то подошел к нему и сказал, что этот репортаж многих побудил выйти из дома и прийти на похороны. По разным оценкам, там собрались от четверти миллиона до миллиона человек.

Потом, 20 сентября 1971 года, умер Георгос Сеферис. Лауреат Нобелевской премии по литературе, он выражал дух греческого героизма. За два года до этого он с неохотой прервал молчание, выступив с осуждением военного режима, исключительно враждебного тем идеалам, за которые «наш мир» боролся во время последней войны, предсказывая для страны неминуемую трагедию. Стихи этого поэта звучали как голос совести нации. Смерть Сефериса была встречена с радостью теми, кто, по мрачному прогнозу поэта, жил, чтобы утонуть в «грязной стоячей воде».

Сеферис для греческого народа означал нечто большее, чем просто личность, и это стало ясно на его похоронах. Служба проходила в переполненной народом церкви Преображения на краю Плаки, возле того дома на улице Ки-дафинеон, где жил сам Сеферис, его сестра Иоанна и ее муж Константин Цацос. Потом катафалк с его телом совершил долгий длинный путь по улице Кидафинеон и по Амалиас-авеню к кладбищу. Толпы людей вышли на улицы и перекрыли движение. Как и на похоронах Паламаса, здесь властвовала музыка. Сначала нестройно, затем мелодию подхватили, и вот народ, в основном молодежь, запел знаменитую «Эпифанию» на музыку Теодоракиса. Эта проникновенная поэма о любви выразила в тот день ностальгию по свободе, которую олицетворял для всех поэт.

Первое кладбище

В Афинах много кладбищ. Самое знаменитое и самое интересное из них — Первое кладбище, прохладный, тенистый парк в районе Мете, недалеко от Панафинейского стадиона. Самые лучшие, самые великие из греков, а также члены старых афинских семей похоронены здесь.

Атмосфера Первого кладбища не сильно отличается от той, что царит в Керамике. Первое кладбище было создано в XIX веке и долгое время находилось за пределами современного города. Теперь это зеленое убежище посреди каменных кварталов, место, где кошки, собаки и птицы чувствуют себя как дома, где в кипарисах гнездятся горлицы, а зеленые кроны оттеняют мрамор надгробий. Снуют юркие воробьи, склевывая пшеничную кутью под названием коллива, которую в тарелках оставляют на могилах родственники по святым дням. Прогулка по кладбищу Афин наполнена тайной, тиха и познавательна. Если нет похорон, на кладбище обычно лишь несколько женщин, бредущих по аллейкам к могилам своих родственников, вероятно, несущих цветы, да еще несколько работников, присматривающих за могилами. Большинство могил ухожены, хотя есть и несколько запущенных и заросших травой.

На кладбище наиболее полно представлены греческие скульптуры XIX—XX веков, включая известную каждому афинянину «Спящую девочку». (В действительности существуют две «Спящих девочки» работы Г. Галепы и И. Вицариса на могилах Софии Афентаки (1876) и Марии Делиянни (1883) соответственно.) Здесь находятся семейные усыпальницы таких знаменитых фамилий, как Раллис, Песмадзоглу, Негрепонтис и других. Преобладает стиль XIX века, маленькая часовня с табличкой: «Семья (ико- гения) таких-то и таких-то», либо рельефы, в классической манере изображающие дев со склоненными головами. Некоторые умершие увековечены в бюстах, герои войны за независимость генералы Колокотронис и Макрияннис изображены в национальных костюмах. Бюсты генералов XX века выполнены грубее, они в современной форме и с медалями. (Мастерские по работе с мрамором, где можно заказать бюст, расположены тут же, у кладбища, возле цветочных прилавков.) Некоторые скульптуры XIX века поражают своим реализмом, например фигура матери, которая возвышается над могилой семейства Георгулас.

Здесь можно прочитать большую часть истории Афин, разглядывая гробницы героев войны, политиков, художников, артистов, президентов и премьер-министров (но не королей, королев, принцев и принцесс, которые похоронены в имении королевского семейства в Тати, у подножия Парнефа). На гробнице, где похоронен Макрияннис, кроме надписи «Иоаннис Макрияннис (1797—1864)», есть еще слова: «Без сожаления и боли за Отечество и веру. Для веры нет наций».

Неграмотный Макрияннис из центральной Греции был борцом-патриотом, который командовал партизанским отрядом и много раз был жестоко ранен в самых тяжелых боях войны за независимость. Уже в зрелом возрасте он сам научился писать, чтобы оставить воспоминания об этих героических событиях, когда народ сражался, во-первых, за свободу от турецкого владычества, и во-вторых, чтобы создать собственное государство и правительство. Мемуары Макриянниса — одно из первых произведений димотической[15] литературы. Они были напечатаны спустя много десятилетий после его смерти, в 1907 году, и приняты за канон греческой литературы поэтом Сеферисом, который видел в них «незамутненный источник жизни», воплощавший народные греческие традиции, духовное здоровье народа, некую сущность эллинизма. Копию этих мемуаров во время войны Сеферис послал полковнику Вудхаузу, командующему союзными силами в Греции, подписав свое послание: «Моему ученому другу Монти от моего неграмотного учителя греческого». Вудхауз заметил, что к этим словам добавить нечего.

Есть на семейной усыпальнице Макрияннисов и такая надпись: «Кицос Мальтезос (1922—1944). Убит в борьбе за Грецию 1 февраля 1944 года». Кицос Мальтезос, последний потомок Макриянниса, был блестящим во всех отношениях молодым человеком. Он вступил в движение сопротивления и был убит за связь с коммунистами. Его застрелили перед статуей Байрона, на углу Амалиас-авеню за девять месяцев до освобождения Афин.

Когда в 1884 году писатель Димитрий Викелас пришел на Первое кладбище, он почувствовал там какие-то неуловимые перемены к худшему, недостаток заботы о могилах и окружающей их зелени. Это было время, когда кладбище расширяли, чтобы обеспечить нужды растущего города, и Викелас объяснил свои предчувствия этими изменениями. Викелас, глядя на кладбище, понимал, что оно может стать пантеоном, что настанет день, когда сюда придут тысячи афинян. Но лишь улыбку вызывали у него «древности», которые создавались явно христианами в подражание работам предков. Там изображались сцены прощания, на которых люди в современной одежде копировали жесты со стел Керамики, да еще надписи на древнегреческом с ошибками или, хуже того, на плохом французском, напоминая о дамах из Колонаки, в чьих салонах общение происходит на французском с «колонакским» выговором. Но Викелас нашел также немало простых и запоминающихся памятников и надписей. Особенно он отметил несколько строк, поразивших его сильнее, чем все псевдоклассические эпитафии. Он не догадывался, что они написаны его другом, поэтом Георгосом Дросинисом, тоже большим ценителем этого кладбища. Они были написаны в память о девочке, умершей прежде своего отца, который позже воссоединился с ней в общей семейной могиле:

У цветка остался стебель, и у стебля есть цветок, —

Вот и дочь не одинока, и отец не одинок.

Посемейному, как дома, бок о бок с родным прилечь, —

Разлученные Хароном, снова встретились в земле.

Харон — это символ смерти, персонаж древнегреческих мифов, перевозящий умершего через реку Стикс. В современном фольклоре он борется с человеком за душу.

У входа на кладбище, олицетворяя совсем другую духовную атмосферу, расположены могилы афинских архиепископов, в том числе Дамаскина и нескольких крупномасштабных политических фигур новейшей истории, включая Мелину Меркури и Андреаса Папандреу. Очень характерно для Андреаса, что его могила хоть и выглядит скромно на первый взгляд, но занимает больше места, чем многие другие. На его погребальной церемонии в соборе жарким летом 1996 года я присутствовал вместе с представителем английского правительства Джоном Селвином Гаммером и Джоном Прескоттом, представляющим его опору — лейбористскую партию. Это было важное государственное событие, но такого общественного резонанса, как смерть отца Андреаса Папандреу, оно не получило. Сказалась поздняя женитьба Андреаса на стюардессе Мими. Пришли попрощаться с телом сын Георг, его сводный брат — тоже Георг, когда-то исполненный сыновней гордости, а затем попрекавший Андреаса за то, что тот никогда его не любил.

У входа на кладбище, возле конторы, вывешен список мест, свободных для приобретения или аренды. Семья арендует участок у афинского муниципалитета и ежегодно платит взнос. Если все члены семьи умирают или становятся неспособны оплачивать участок, он возвращается городу и снова выставляется на продажу.

Могилы для богатых. Только несколько из них (29 в 1972 году), как в случае с могилой Макриянниса, город освободил от уплаты в знак признания заслуг. Греческое законодательство не допускает кремации, запрещенной православной церковью (хотя существуют признаки того, что в этом вопросе она вскоре пойдет на уступки), поэтому сильно сказывается недостаток места. Обычно через три года после похорон останки выкапываются и возвращаются семье, затем перезахораниваются в семейной могиле или в общем оссуарии. Три года — срок недолгий, а известняк порой препятствует разложению. Если от костей исходит сладкий запах, это считается признаком святости.

Протестантское кладбище

На краю Первого кладбища растянулось большое протестантское кладбище Афин. Его в начале XX века перевели сюда с первоначального места на углу парка Заппейон, напротив дороги на стадион. Для британских, немецких и американских посетителей там есть несколько любопытных находок. Помимо знаменитых в истории Афин XIX века фамилий, я встретил могилы Т. X. Уайта, автора трилогии о короле Артуре «Король былого и грядущего», создателя документальных фильмов Хамфри Дженнингса (1907—1950), умершего в Поросе («Смерть есть завеса, что живыми зовется жизнью, и во сне она подъемлется»), и историка Кембриджского университета А. X. М. Джонса (1904—1970), умершего в море, за пределами Афин. Самая известная могила протестантского кладбища — могила Джорджа Финлея. Железная ограда вокруг сломана и погнута, мрамор раскрошился, а постамент под его бюстом треснул, и видны следы починки. Финлей пребывает в ожидании нового проэллинского шотландца, который починил бы его памятник.

Глава седьмая.

Византийцы, франки, каталонцы и флорентийцы

Средь жалких останков Расписного портика отираются овцы.

Михаил Хониат, епископ Афинский. Конец XII в.

Где же здесь, среди асфальта и бетона, искать Византию? Где замки франкских герцогов Афинских, виллы флорентийцев, поместья каталонцев, где все те, правившие Афинами в Средние века? Античный город доминирует над Афинами и входит в состав современного мегаполиса. Византийский же лежит ниже в виде уцелевших церквей в центре и монастырей по окраинам. А франки, каталонцы и флорентийцы исчезли, словно бы их и не было вовсе.

Захват афинской Агоры герулами в 267 году ознаменовал пришествие новой угрозы с севера. Аларих, вождь готов, в 396 году захватил город, но пощадил Акрополь. Последний сыграл свою традиционную роль оборонительного укрепления, городского убежища. Как раз в это время, после обращения Константина и основания им на Босфоре столицы — Константинополя, империя раскололась на западную и восточную части и началось обращение Афин от язычества к христианству, которому отчаянно сопротивлялись консервативные силы.

Среди тех, кто обучался в Афинах, были Цицерон, Гораций, Брут. На закате римского права, в период, названный Второй Софистикой, Афины стали центром философской науки, возродив свою былую репутацию. Ученым казалось, будто время вернулось на столетия назад. Среди них были Лонгин, Либаний, святой Григорий Богослов (Назианзин) и два императора: стоик Марк Аврелий и приезжий язычник Юлиан, прозванный Отступником. У Либания, приехавшего учиться из Антиохии, о городе того времени сложилось дурное впечатление. Общественная мораль деградировала, в отношении некоторых учителей софистики допускались хулиганские выходки, ученики соревновались в жестоких выходках в отношении новичков, не стесняясь применять силу. «Пусть сгинет проклятый корабел, привезший меня сюда», — написал один из учеников, сравнивая город с обгорелой шкурой жертвенного животного, по виду которой кто-то пытается понять, как же оно выглядело раньше. Философия умерла, оставив после себя лишь шелуху от таких знаменитых институтов, как Академия и Ликей. «В Афинах кроме имени не осталось ничего возвышенного. Сегодня честь города поддерживают только пасечники». Атмосфера напоминала университетский день розыгрышей.

С победой христианства, которое стало официальной религией римского государства, судьба старых философских школ Афин была решена. Последние искры сопротивления языческих Афин наступающей волне христианства разгорелись в период недолгого и неудачного правления императора Юлиана Отступника (361—363). Он вышел на историческую сцену убежденным христианином, но в афинских школах нашел свою истинную веру и, воссев на престол, вернулся к язычеству. «Vicisti, Galilaee, — произнес он на смертном ложе. — Ты победил, Галилеянин». Может быть, эта история и выдумана, но зато верно отражает произошедшее. Древние боги, герои, духи природы, царившие на просторах Греции, были приспособлены к новой религии, кого-то она поглотила, а некоторые из них живы до сих пор.

В конце IV — начале V века император Феодосии рядом указов постановил снести языческие храмы. Вскоре решили, что Парфенон лучше переделать, чем сносить, так он превратился в собор Пресвятой Афинской Богоматери. Некоторые считали это шагом к открытию в античном святилище храма Божественной Премудрости, а символика и атрибутика Божественной Премудрости ближе к богине Афине, чем Дева Мария. Отделанную золотом и слоновой костью статую Афины работы Фидия перевезли в Константинополь, где она затерялась. Великий храм остался посвященным Деве Марии, пока в 1456 году и католики, и православные не отступили перед османским нашествием.

В 529 году император Юстиниан завершил закрытие философских школ, начатое Феодосием. Это был последний удар по древнему языческому миру олимпийских богов и старой афинской системе обучения. Город превратился в провинциальное захолустье на периферии Византийской империи, управляемой из Константинополя. В VI—VII веках нашествие славянских племен практически отрезало Афины и другие греческие города от сердца империи, Константинополя. Так, Афины стали одним из провинциальных городов той великой страны, что когда-то называлась Элладой. Теперь по своему статусу и размеру Фивы считались более значимым городом. Афины были центром довольно маленького епископата, более крупные располагались в Фессалониках и Коринфе. В VIII веке Ирина, девушка из Афин, была избрана императором Константином V в жены для его сына Льва. В 769 году она прибыла из Афин в Константинополь и оказалась в роли фактической правительницы империи. Тогда Афинам был предоставлен статус метрополии.

Следы Византии

Начинать осмотр византийского наследия лучше всего с Соборной площади. На западной стороне площади стоит памятник Дамаскину, который был архиепископом Афинским во время Второй мировой войны и, с согласия Черчилля, регентом Греции в сложный период после ее освобождения. Он служил в возвышающемся здесь соборе в октябре 1944 года благодарственный молебен Святой Деве за освобождение страны от немцев. Сам собор — постройка середины XIX века, большой и вместительный, но без пристроек. За собором, в южной части площади, находится гораздо меньшая по размерам византийская церковь, которую называют Маленький собор, а еще — церковь Горгоэпикоос, или Святого Элефтерия. Соседство с величественным собором подавляет, так что этот храм плохо подходит, чтобы подчеркнуть величие останков патриарха Григория V, покоящихся здесь.

Однако церковь Горгоэпикоос явно выигрывает в изяществе архитектурного решения и изысканности декора. Здание построено в смешанном стиле. Во времена Византийской империи разбирали дохристианские святыни и использовали старые камни. На западном фасаде Маленького собора можно увидеть множество мраморных животных, птиц, знаки зодиака и другие декоративные мотивы.

Церкви — наиболее заметная часть наследия Византийской империи. Все остальное собрано в коллекции Музея Византии: фрагменты скульптур, обработанные камни, прекрасные иконы, одеяния, металлические и расписанные изделия. Все афинские церкви — и старые и новые — выдержаны в византийском духе, за исключением протестантской церкви на улице Филэллинон и римского католического собора Святого Дионисия на Панепистимиу. Таким образом, наследие Византии играет важную роль в архитектуре города, его облике.

Византийские кесари были великими строителями церквей. В империи очень большое место занимала религия, можно сказать, государство держалось на вере. Императоры и их супруги соревновались в величественности возведенных ими церквей. Но Афины после закрытия философских школ превратились в маленький городок в пределах крепостных стен Акрополя. Афины не блистали великими храмами, грандиозные соборы украшали центральные города империи, как, например, собор Святой Софии в Константинополе или церкви в Фессалониках, втором городе империи. В Афинах же множество небольших и самых разнообразных приходских церквей и часовен, их можно найти в старом городе — в основном в районе Плака. В близлежащих деревнях тоже были свои церкви. Много интересных построек находится в монастырях за пределами города — в Дафни по дороге к Элевсину и Кесариани у подножья Гиметта.

В 2003 году монастырь Дафни, окруженный высокой неприступной стеной, наряду со многими афинскими музеями был закрыт для проведения реставрационных работ. К тому времени, как появится эта книга, его уже должны будут открыть. Он удачно расположен в долине между холмами по главной дороге из Афин к Элевсину и на Пелопоннес. Сейчас по этой дороге проходит основной транспортный поток и по выходным здесь пробки. Неподалеку от монастыря со стороны Афин находится прекрасный ботанический сад, в который приезжие обычно не заглядывают. Когда-то поблизости проходил ежегодный Дафнийский фестиваль вина, который очень любили туристы 1950-х и 1960-х годов. Среди дафнийских мозаик на своде главной церкви можно видеть внушающее трепет изображение Христа Пантократора (Вседержителя). Осберт Ланкастер назвал его самым убедительным и внушающим благоговение из всех византийских Вседержителей, а архиепископ Кентерберийский доктор Роуэн Уильяме был так им поражен, что сложил стихи. Здание церкви довольно старое и датируется V или VI веком, тогда как большинство построек относится к концу XI века. Во времена франкского господства в Афинах Отто де ла Рош отдал монастырь цистерцианцам, и здесь похоронены Отто и Вальтер де Бриенны. Православная церковь вернула их останки только в середине XV века.

Монастырь Кесариани представляет собой ансамбль зданий XI века, они гармонично вписались в лесистое ущелье Гиметта. Хотя монастырь и находится в каких-нибудь двадцати минутах пути от центра Афин, он окружен рощами и журчащими ручьями. Здесь, на дворе у колодца, затененного высокими платанами, я когда-то пробовал оливковое масло из тех уголков Греции, где, как считается, оно наилучшее — это Каламата и Мани, гора Пелион, Ам-фисса с ее огромными серебристыми оливковыми рощами, западный Крит и сама Аттика. Гиметт, кроме Кесариани, привлекателен еще и другими монастырями. Все они названы в честь различных святых Иоаннов: здание обители Иоанна Богослова XIII века под Папагосом, постройки монастыря Иоанна Охотника XII века под Айя-Параскеви и высоко на горе в районе Кареас с XI века существует обитель Иоанна Предтечи. В этих местах очень приятно наблюдать контраст между ансамблем монастыря, серыми скалами и черной, будто кит, спиной Гиметта, изрытой каменоломнями и увенчанной радарами. Из трех гор, окружающих город, Гиметт к нему ближе всего, и его присутствие постоянно ощущается в Афинах.

В самом городе византийские церкви сконцентрированы в старой части, и их легко можно обойти пешком во время прогулки по Плаке и окрестностям. Красивее всего удобно расположенная с восточной стороны Агоры церковь Святых Апостолов с ее необычными архитектурными формами, а также церковь Капникарея посреди перекрестка, на улице Гермеса.

Хотя большинство византийских церквей затерялось среди построенных недавно многоэтажек, вид этих храмов будто говорит, что если история почти забыта, то вера все еще жива. В жизни афинян они занимают важное место, хотя это лишь небольшая часть, сохранившаяся в тяжелый период после провозглашения независимости, когда церкви приходили в запустение, разрушались и из их камней возводили другие здания. В церквях сейчас, как правило, есть прихожане. Они зажигают свечи, озаряющие полутемный интерьер, прикладываются к иконам, молятся за недужных родственников. Там можно видеть удобные ящички для заказывающих молебен и листочки бумаги, чтобы вписывать в них имена.

Православная церковь

Подавляющее большинство афинян — больше четырех миллионов — православные, и церквей требуется много. В густонаселенных пригородах это обычно просторные, современные постройки. Их возводили главным образом из бетона, нарушая византийский стиль. Им недостает изящества формы и благородства материалов старых византийских церквей с их неровной черепицей на крышах, кладкой с выступами и вкраплениями античных мраморных плит.

Обычно в церквях проводят обряды венчания, крещения (с полным погружением), отпевания по великим церковным праздникам, особенно на Пасху. Всю Святую Седьмицу в церкви много верующих. На Страстную пятницу улицы заполняются похоронной процессией с увитым гирляндами гробом Христа, то же происходит на Страстную субботу, когда кульминационный момент богослужения — слова священника: «Христос воскрес!» Прихожане зажигают свечи одну от другой, выходят на улицу, расходятся по домам, неся огонек свечи, чтобы осенить крестным знамением дверь своего дома, а после разговеться и съесть особый суп с овечьими потрохами, майерицу, перед тем как лечь спать. На следующий день сады тех, кто остался в Афинах, а не вернулся в свои деревни, наполняются дымом и запахом баранины с пряностями, жарящейся на вертелах. Мясо замачивают рано утром так, чтобы к обеду оно промариновалось. Перед Пасхой мясники оживленно торгуют бараньими тушами. За городом, в Фили, у подножья Парнефа, можно увидеть загоны с несчастными овцами, которых мясники, одну за другой, режут к Пасхе.

Святой Павел назвал древних афинян особенно набожными. Почти все греки соблюдают внешние каноны православной веры. Они крестятся, венчаются в церкви (до 1980-х годов это был единственный способ регистрации законного брака) и ходят в церковь на Пасху. Они воспитаны в этой вере, это важная часть их национального сознания. Недавно церковь погрязла в спорах с правительством, будет ли новый вид идентификационной карты оскорблять религиозные чувства человека. Лидеры церкви не видят ничего странного в том, что большинство греков считают себя православными. Даже общественные деятели, занимающие посты в правозащитных организациях и выступающие за свободу прав личности, не скрывают своей приверженности православной вере. Они соблюдают православные обряды и остаются верны православной вере на протяжении всей жизни.

«Великие руины»

Править Афинами было нелегко. В 915 году афиняне до смерти забили камнями высокопоставленного византийского чиновника на Акрополе. В 1040—1041 годах они приняли участие в грекосербском мятеже, который был вызван действиями излишне прямолинейного чиновника, отвечающего за благотворительные фонды, известного под именем Иоанн Сиротокормилец. Он был братом императора Михаила. Восстание было подавлено властью того самого Харальда Сурового, что расстался с жизнью в бою у Стэмфорд-Бриджа.

Лучшее описание Афин византийского периода вышло из-под пера Михаила Хониата, последнего городского епископа, выходца из Малой Азии, который был назначен епископом в 1180 году. Он писал о своей миссии как о ссылке в край варваров и безбожников, деградация которых составляет такой контраст с былой славой, что может войти в поговорку: «О град Афины, бывший оплотом мудрости, до каких глубин презрения к искусству опустился ты!»

Епископ упрекает свою паству за неудержимую непочтительную болтовню во время молитвы, шарканье ногами по полу собора в Парфеноне («этом прекрасном небесном доме») и блуждание помыслов. Епископ Михаил писал, что за время жизни в Афинах он сам превратился в варвара. Чтобы выучить афинский диалект, ему потребовалось три года. Земля Аттики та же, что и прежде: чарующая, с умеренным климатом, богатая плодами и медом. Акрополь все тот же. Но люди стали грубы и невежественны, удел священника тяжек, равнина Марафона зерна не родит, Элевсин и вся Аттика разоряются эгинскими пиратами, а печальнее всего видеть, как Афины погрязли в дикости и обираются ордами чиновников и сборщиков податей — они ежегодно сваливаются на город, подобно нашествию жаб, насланному Господом на Египет. «Сборщики податей так пристально осматривают нашу скудную землю, что от них не укрывается даже след блохи. Сочтен каждый волос на наших головах, листья в виноградниках и садах». Больше всего критиковал Михаил Хониат имперского наместника Претора, который управлял краем хуже, чем Ксеркс или тридцать тиранов, разоряя город содержанием многочисленной свиты, опустошая городские закрома, изводя запасы зерна.

Теперь в Афинах убого и бедно, в особенности крестьянская утварь. Великий город превратился в великие руины. Замерли мехи — нет среди нас больше кузнецов, нет медников, нет ковщиков ножей.

Нельзя смотреть на Афины без слез. Город не потерял своей древней славы, но у Афин отняли саму форму, сущность и привычный облик. Повсюду видны обнаженные и разбитые стены, дома, разрушенные до основания; места, где они стояли, распаханы. Время и его ужасный союзник, зависть, обошлись с Афинами по-варварски, даже хуже персов… Средь жалких останков Расписного портика пасутся овцы… Умирающие жалеют тех, кто остается жить.

Михаил Хониат ездил в столицу просить о снижении податей и о своей отставке. Главным его утешением было славное, лучащееся святилище Парфенона, переделанное под собор, где перед иконой Девы с Младенцем как звезды горели лампады.

Кто-то, возможно, предпочел бы археологические свидетельства, подтверждающие или опровергающие эту крайне мрачную картину. Как и другим редким разрозненным письменным источникам того времени, свидетельству Хониата придается большое значение. В жалобах епископа присутствует большая доля условности. Если он ездил в Константинополь с просьбами о снижении налогового бремени для своей паствы, он был заинтересован в сгущении мрачных красок. Он использовал контраст между славным прошлым и печальным будущим как выразительный дипломатический прием. В1154 году арабский географ Эдрисси описывал Афины как город с большим населением, окруженный садами и нивами. По размерам город, скорее всего, не слишком изменился с позднеримских времен, только обветшалые древние памятники растащили на мрамор, да новые и не новые византийские церкви тянули ввысь свои черепичные купола.

Франки идут

Это было время враждующих имперских чиновников, провинциальных военачальников и коварных хищников, угрожающих с запада (французов, венецианцев и прочих). Михаил защищал Афины от греческого разбойника, разорителя Аргоса и Навплиона, Леона Згуроса, который в 1203 году вошел в Аттику и разорил нижний город, но Акрополь взять не сумел. Годом позже, во время четвертого крестового похода, Константинополь был захвачен и разграблен французскими и венецианскими католиками. Это преступление православная церковь католикам впоследствии так и не простила. После взятия Константинополя влияние католической церкви распространилось на большую часть Балканского полуострова. Грецию терзали враждующие между собой бароны. В 1205 году Афины и Фивы достались Отто де ла Рошу, бургундскому рыцарю. Епископ Михаил оставил Афины и уехал на остров Кея. Парфенон стал католическим собором. Франки пришли.

Больше двухсот лет находился город под властью этих западных разбойников: герцогов Бургундских, затем каталонцев и наконец герцогов Флорентийских, власть переходила от благородных рыцарей к отряду грубой солдатни, а от них к банкирам.

Герцогство Афинское времен Боккаччо и Шекспира было овеяно романтическим ореолом. Прежде всего, это было время рыцарских подвигов, соколиной охоты, пиров, турниров, состязаний лучников, танцев. В шекспировской пьесе «Сон в летнюю ночь» этот период истории кажется призрачным и фантастичным, будто сотканным из легкой паутинки. Для греков же это было, скорее, нарушением хода их истории. Следов этого времени не осталось, как материальных (за исключением Франкской башни, построенной флорентийцами), так и этнографических — в обычаях и языке. История этого герцогства осталась лишь заметкой на полях книги истории славных завоеваний и великих династий, правивших полуостровом.

Большую часть времени столицей герцогства Афинского оставались Фивы. Отто имел титул «грандсеньор», его преемник Ги стал герцогом. При дворе пользовались французским языком. Законодательная система основывалась на нормах Королевства Иерусалимского, кодексе, учрежденном в Святой Земле первыми крестоносцами. Вопросы, касающиеся исключительно греков, регулировались церковными чинами по византийским законам. Хотя от греков не требовали, чтобы они оставили свои обычаи и традиции, их священники подчинялись католическим, сместившим их с епископств, выгнавших из домов и оспаривавших у них монастырские владения.

От бургундской династии де ла Рошей, под властью которых Афины процветали, герцогство перешло к французскому рыцарю Вальтеру де Бриенну. Правление Бри-енна привело к кровопролитию и закончилось одним из самых жестоких для французского рыцарства поражений, когда тысяча рыцарей была атакована и перебита каталонскими наемниками на болоте, у беотийской реки Кефис. В 1311 году правление перешло к Великой каталонской компании, чьи наемники захватили вдов французских рыцарей вместе с владениями их мужей. Через каких-нибудь 70 лет герцогство от каталонцев перешло к семейству флорентийских банкиров Аччьяджуоли, которых Гиббон описал как «плебеев во Флоренции, могущественных в Неаполе и повелевающих в Греции». Может, и был плебеем Нерио Аччьяджуоли, но у него был свой особенный стиль. Украв с ворот Парфенона серебряные пластины, чтобы оплатить выкуп, на смертном одре он раскаялся и завещал своих племенных лошадей и весь город Афины, собственно, Парфенону, собору Пресвятой Афинской Богоматери.

Путешественник Чириако Анконский в 1436 году составил отчет о пребывании в Афинах, где подробно описал состояние Парфенона, храма Гефеста (которого он называл Марсом), храма Зевса Олимпийского, Башни ветров и акведука Адриана. Конечно, все это было включено в описание его маршрута. К середине XV века энергия флорентийских правителей иссякла, а на подходе была агрессивная, полная сил Османская империя. Афинам снова предстояло сменить хозяев.

Глава восьмая.

Турецкий город

Оставим магию имен и прочие ассоциации, перечислять которые здесь было бы скучно и бессмысленно, расположение Афин многое расскажет тому, чьи глаза открыты для созерцания природы и искусства[16].

Байрон. Комментарии ко второй песне поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда»

Через три года после падения Константинополя, в 1453 году, столица Византийской империи переместилась в Афины. По рассказу летописца Дуки, прежде чем город взяли турки, афинянам пришлось питаться травой, корнями и желудями.

Осенью 1458 года султан Мехмет II Завоеватель объехал Пелопоннес, проверяя свои новые владения, и по Коринфскому перешейку вернулся в Афины. Греческий историк Критобол описал его исключительно с положительной стороны, говоря, что он любил Афины и их чудеса, был наслышан о мудрости, доблести, славе и добродетели древних греков. Султан приехал попутешествовать и узнать об условиях жизни греков и их крепостях. Особенно он был поражен Акрополем и пытался представить, как храм выглядел в древности. Летописец называет его последователем эллинских традиций, мудрецом и великим царем, который уважал афинян за славу предков и всячески их отличал. Вообще говоря, его рассказ похож на правду — первое время турецкого владычества было временем возрождения Афин. Запустение и разорение наступило позже.

Сегодня, поднявшись на Акрополь, вы не найдете ни следа османского прошлого — до тех пор, пока не пройдете по северным склонам Плаки. Сам Акрополь был местом, где квартировал турецкий гарнизон, и до самого конца турецкой оккупации среди античных руин ютились десятки гарнизонных построек. Эти здания можно увидеть на изображениях, сделанных путешественниками XVIII и XIX веков, к примеру на картинах Эдварда Додуэлла, оставившего яркое описание своей встречи с дисдаром, военным комендантом Акрополя, проверявшим иностранцев. Додуэлл рассказывает о том, как благодаря своей склонности к рисованию он смог пронаблюдать и использовать пресловутое суеверие и невежественность турок, что на взгляд автора свидетельствует о неоспоримом превосходстве западной цивилизации.

Додуэлл заключил с дисдаром, «человеком сомнительной честности и ненасытной жадности», соглашение о беспрепятственном доступе на Акрополь в любое время за небольшую предварительную плату и бакшиш в 80 пиастров по завершении работ. Он проводил время за созданием зарисовок и картин, обед ему приносили на Акрополь. Художник свел дружбу с детьми турецких солдат. Однако дисдар в ожидании денег был нетерпелив.

Корыстолюбивый турок уже неоднократно проявлял свое недовольство, как вдруг забавные обстоятельства надолго избавили нас от его домогательств. Однажды я был занят запечатлением Парфенона при помощи моей камеры обскуры. В это время дисдар, удивленный видом нового приспособления, с каким-то капризным беспокойством стал допытываться, какое еще колдовство я решил учинить с этой необычной машиной. Я попытался объяснить ему, вставив чистый лист и дав ему поглядеть в камеру. Как только он увидел отображенный на бумаге храм со всеми его красками и линиями, он тут же решил, что я совершил какое-то волшебное действо. Его любопытство сменилось тревогой, и, дергая себя за черную бороду, он забормотал слова: «Алла, машалла». Осторожно, с недоверием, он снова заглянул в камеру. В этот момент случилось так, что один из его солдат проходил перед объективом, и удивленный дисдар увидел его идущим по листу бумаги. Он возмутился, назвал меня свиньей, дьяволом и Бонапартом и сказал, что, если мне нужно, я могу забрать храм и всю крепость до камешка, но заколдовывать в мою коробку своих солдат он никогда не позволит. Когда я понял, что его возмущение беспочвенно, я сменил тон и сказал ему, что, если он не оставит меня в покое, я посажу в коробку его, и тогда ему будет очень нелегко оттуда выбраться.

Больше у Додуэлла не было проблем с дисдаром.

Во время оккупации завоеватели относились к Афинам как к одному из многих городов, не представляющему особой стратегической важности. Хоть султана Мехмета и называли эллином в душе, большинство турок не испытывали ни интереса, ни уважения к античным, равно как и к христианским памятникам. Однако ж не турки в этом отношении были первыми. За время турецкого правления, помимо разрушения Парфенона, который турки превратили в пороховой склад, прекрасный маленький храм Ники был уничтожен, будучи переделанным в бастион, а храм Августа с восточной стороны Акрополя был снесен и переделан в караулку.

Конечно, турки использовали Акрополь, исходя из его первоначального назначения, то есть как крепость, поэтому он и подвергался обстрелу венецианцев. Да и позже, во время войны за независимость, он был объектом борьбы между греками и турками. Но, помимо всего прочего, Акрополь был местом для прогулок. Прямо под Эрехтейоном, нацеленные непосредственно на город, стояли две пушки, выстрелом из которых турки ежегодно оповещали о начале праздника байрам. Товарищ Байрона, Джон Кэм Хобхауз наблюдал за турчанками, гуляющими на крепостном валу и вслушивающимися в городской гомон, доносящийся снизу.

Кроме жилых домов, на Акрополе находились турецкие общественные и религиозные постройки. Парфенон из церкви был превращен в мечеть, сияние его благодати описал в 1667 году турецкий путешественник Эвлийя Челе-би. После взрыва 1687 года новая мечеть была построена прямо в центре Парфенона, ее купол и минарет хорошо видны на картинах Стюарта, Реветта, Додуэлла, Хансена и других. Греки, после обретения независимости, приложили массу усилий на удаление из Акрополя следов османского владычества и снесли их.

Археологические раскопки и строительство новых домов повлияли, как и в Акрополе, на исчезновение большей части северных районов турецкого города с его торговыми, административными и религиозными постройками.

Например, раскопки на Агоре уничтожили последние следы турецкого присутствия в этом районе вместе с самыми крупными домами XIX века. В Плаке остались некоторые общественные здания (бани, мечеть Цистараки возле Монастираки) и особая атмосфера узких, кривых торговых улочек.

Старый турецкий город тянулся к северу от Акрополя до самых позднеримских стен. В 1787 году турки построили новую стену, которая заключила в свои пределы город и часть предместий. Это было во время тирании Хаджи Али Телохранителя (Хасеки), правителя Афин, бывшего в фаворе у султана. Его правление, сопровождавшееся жестокими поборами и подавлением недовольств, длилось 24 года. Через новую стену в город вели семь ворот. Стены и ворота использовались в основном в коммерческих целях, помогая контролировать ввозимые в город на продажу товары и собирать за них пошлину. Сам город делился на административные сектора и округа, соответствовавшие приходам, где греки сами улаживали свои дела с помощью милиции — миллет. Об этом свидетельствуют многочисленные путешественники, в том числе и Байрон.

Путешественники и писатели

Трудно представить, чтобы за период оккупации, превышающий 400 лет, жизнь города протекала без драматических моментов. Греческих источников сохранилось мало. Османскими архивами греческие историки вплоть до последних лет пренебрегали, а в списках приоритетов турецких историков Афины занимают далеко не первое место. Некоторые предположения сформировались на основе записей путешественников из Европы, которых интересовали древности, топография, сведения военного характеpa и дипломатические, а изредка, к счастью, социологические аспекты. Во многом их оценки сходились: праздные, богатые и алчные турки, правящие городом, и угнетенные, деморализованные греки, разительно отличающиеся от своих славных предков; несравненная красота памятников; тяготы и опасности пути.

О раннетурецком периоде сведения разрозненны, но путешественников становилось все больше, и к XVIII веку приезжими иностранцами уже была составлена подробная картина. Очень меткое наблюдение было сделано Ричардом Чандлером, побывавшим в Афинах в 1765 году:

Афины — город, впечатляющий как своими размерами, так и количеством населения. Он кишит разбойниками, аллеи его охраняются, а в 1676 году городские ворота обязательно закрывали после захода солнца. Сейчас их снова открыли, но не все, а ночью город патрулирует турецкая стража. Убогие дома понатыканы беспорядочно, перед многими из них большой двор. По обеим сторонам улиц тянутся необычайно белые стены, отражающие солнечный свет. Улицы совершенно перепутаны — с древних времен не осталось ни порядка, ни искусства. Вода доставляется сюда по каналам с горы Гиметт, да на базаре есть большой колодец. У турок есть несколько мечетей и общественных бань. У греков — мужские и женские монастыри, множество церквей, где регулярно проходят службы, а кроме того — многочисленные часовни, отчасти разрушенные либо состоящие из одних лишь стен, посещаемые лишь раз в году, в день святого, которому они посвящены. В таких случаях там вывешивают изображение святого, а по окончании праздника снимают.

Помимо сохранившихся памятников древности, город полон каменных обломков. Они повсюду: в колодцах, на улицах, в стенах, домах и церквях. Там видны колонны, покалеченные статуи, пьедесталы с различными надписями. Почти все это ушло в землю…

Акрополь ныне стал крепостью… Гарнизон его состоит из нескольких турок, осевших здесь вместе с семьями. Неся службу, они еженощно выходят в город. От их домов просматриваются город, долина и залив, но жизнь на такой высоте несет в себе столько неудобств, что те, кто имеет такую возможность, предпочитают в свободное от дежурства время жить внизу. На горе нет пригодной для питья воды, и ее ежедневно привозят в глиняных кувшинах. Взор наблюдателя останавливается на мраморных руинах, перемежающихся убогими домиками с плоскими крышами, на затерявшихся среди мусора горьких воспоминаниях о благородном народе…

Чандлер принадлежал к Обществу дилетантов, объединявшему высокородных коллекционеров и интеллектуалов. Свое путешествие он предпринял, чтобы узнать о состоянии памятников древности. Он не только восторгался при виде местных достопримечательностей, как другие путешественники XIX века, но и охотно описывал неудобства, характерные для путешествия в то время, такие как клопы и блохи. Несколько поднятых им тем были непременными для всех путевых заметок. Однажды Башня ветров (комбинация водяных и солнечных часов работы Андроника Кирриста) повернулась к ханаке — месту для богослужений, принадлежащему ордену дервишей. Чандлер тогда наблюдал религиозный обряд, окончившийся удивительным танцем дервишей. Потом наступило время трубок и кофе. Описанный процесс занял свое место среди туристических достопримечательностей.

Так же свободно Чандлер рассуждал о характерах греков и турок, об отношениях между ними, о положении женщин, о народных поверьях и обычаях. Он находил, что большинство афинских турок вежливы, общительны и любезны в гораздо большей степени, чем обычно принято у этого «высокомерного народа»: «Находясь в относительно равных условиях со своими товарищами-афинянами, принимая участие в их повседневной жизни, они приобрели в какой-то степени греческий характер». Он замечал в них чувство «врожденного превосходства», суровое благородство, пунктуальность, честность в делах, предвзятость и скупость. С другой стороны, на греков он смотрел как на потомков древних афинян — живых, сметливых, ловких и хитрых. Архонты — восемь или десять правящих фамилий — «теперь не более, чем просто имена, разве что носят высокие меховые шапки и одеваются лучше, чем низший класс». Они были хозяевами лавок, торговцами или сборщиками налогов. Как облеченные властью турки, так и ловкие греки пренебрегали скотоводством и земледелием, оставив это на долю албанцев, которые «были заняты тяжелыми работами, пока светит солнце, от зари и пока не падали от усталости». Колесо совершило свой оборот. Теперь в любой греческой деревне есть группа албанских иммигрантов, приехавших в начале 1990-х годов. Одни заняты на сезонных работах, другие — в строительстве, и все они работают, «пока светит солнце, от зари и пока не падают от усталости».

Картина, нарисованная Чандлером и другими путешественниками более позднего времени, показывает нам мелкий, захолустный греческий городок в Османской империи, в стороне от больших событий и больших денег. Население города в позднеосманский период составляло около 12 000 человек. Количество греков (христиан) превышало число турок (мусульман) примерно в 4 раза. Еще в городе и в деревнях присутствовали хоть и в меньшинстве, но вполне заметном албанцы. Описывая изнурительное правление Хаджи Али в конце XIX века, афинянин Панагис Скузес упоминает мусульманских цыган, работавших кузнецами, и чернокожих эфиопов, которые плели циновки и вязали веники.

Город насчитывал 36 приходов, названных нижними округами, но церквей и часовен было гораздо больше, потому что, как сообщал Чандлер, в Греции существовало множество часовен, посвященных определенным святым, и их открывали только в день этого святого. Церкви играли важную роль оплотов социальной защиты, давая убежище бездомным и нищим, которые размещались в маленьких клетушках в окружающих церкви садах.

Больше всего привлекал приезжих базар неподалеку от Агоры и библиотеки Адриана. Рядом находились османские судебные палаты, резиденция правителя и медресе. Действующие рынки — работающие каждый день, раз в неделю или только в сезон — располагались перед одной из мечетей. Работали хамамы (бани), кафе и лавки. В одних и тех же кварталах вперемежку стояли мусульманские мечети и христианские церкви, турецкие дома и греческие.

К концу османского правления серьезные путешественники уже помещали афинские памятники на свою интеллектуальную карту Европы. Наиболее заметными из них были Джеймс Стюарт и Николас Реветт, приехавшие в Грецию в 1751 году. Как и Чандлер, они прибыли по поручению Общества дилетантов. Их целью были поиск и оценка уцелевших памятников древности для британского общества аристократов, знатоков, архитекторов и художников, которые начали проявлять все больший интерес к Греции. Стюарт и Реветт сделали подробнейшие зарисовки афинских памятников, не только передав их структуру, но и достоверно воспроизведя царившую на тот момент мешанину античности и наслоений позднейших веков, вроде Парфенона с мечетью и памятник Лисикрату (известный тогда как фонарь Демосфена), поставленный в капуцинском монастыре. Значение книги Стюарта и Реветта «Афинские древности», изданной в трех частях в 1754—1794 годах, было огромным. Влияние греческой архитектуры можно увидеть в Эдинбурге и по всей Великобритании. Открытие для Европы эталонов и сюжетов греческого искусства по силе своего воздействия могло сравниться только с выставкой скульптур Парфенона, вывезенных лордом Элгином.

Шатобриан и Байрон

Кроме Стюарта и Реветта, чьи путевые наблюдения оказали огромное влияние на человеческие умы, среди посетивших османские Афины были Шатобриан и Байрон. Описание Афин, вышедшее из-под их пера, позволило европейскому читателю составить гораздо более полное представление об этом городе, пробудило политический интерес к положению Греции и судьбе ее культурного наследия.

Шатобриан прибыл в Грецию в 1806 году. К Афинам он подъехал по Элевсинской дороге. Для нас он оставил описание перспективы города, открывающейся по мере того, как путешественник продвигается по долине между холмами возле Дафни:

Первое, что поразило взгляд, — это цитадель, озаренная лучами восходящего солнца. Акрополь открылся по другую сторону долины, справа, на фоне горы Гиметт, и казалось, что он ее подпирает. Крепость являла взору нагромождение капителей Пропилеи, колонн Парфенона и Эрехтейона, стен с амбразурами, заставленных пушками, готических христианских развалин и мусульманских лачуг…

У подножья Акрополя раскинулись Афины: их плоские крыши, перемежающиеся минаретами, кипарисы, развалины, отдельно стоящие колонны, плоские крыши мечетей — в солнечных лучах все это производило приятное впечатление. Но если бы кто-нибудь и распознал в этих руинах Афины, то понял бы и по общему виду городской архитектуры, и по состоянию памятников, что в этом городе больше не живут наследники славы Марафона.

Мы шли к этому городку, численность населения которого не дотягивала даже до парижского предместья, но слава которого равнялась славе всей Римской империи.

С такими возвышенными мыслями (потому что он всегда хорошо просчитывал эффект, произведенный на читателя) Шатобриан проследовал через долину и оливковую рощу к Афинам. Здесь его принял и проинструктировал мсье Фовель, французский консул, которого буквально каждый путешественник того времени упоминал в своих путевых записках как коллекционера древностей и гида для других коллекционеров. Шатобриан пишет, что, когда они гуляли по базару, «каждый встречный приветствовал Фовеля и каждый интересовался, кто я таков».

Хотя часть сведений для заметок получена Шатобрианом из вторых рук или выдумана, я думаю, по отношению к рассказам об Афинах это не так. Они превосходны. Он отмстил, что первое, что удивляет посетителя, — это чудесный цвет афинских памятников, цвет спелых колосьев или осенних листьев, который ясное небо и яркое солнце Греции придают паросскому и пентеликонскому мрамору, в противовес черным и зеленоватым тонам на пропитанных дождями и дымом зданиях севера Европы. Затем Шатобриан упоминает о гармонии и простоте пропорций, дает верную оценку размеров памятников и сообщает об их использовании.

Чтобы описать вид, открывающийся с Акрополя, Шатобриан взобрался на минарет мечети, построенной в Парфеноне, и сел на поломанной части фриза.

Теперь можете вообразить все это пространство, местами голое или покрытое пожелтевшим вереском, местами занятое рощами оливковых деревьев, квадратами ячменных полей и рядами виноградников. Вот видны стволы колонн, фрагменты руин, древних и современных, торчащих посреди участков возделанной земли, добела высохшие стены и заборы поперек полей. Представьте албанских женщин, бредущих через эти поля к колодцам, чтобы набрать воды или постирать одежду туркам; уходящих и возвращающихся в город крестьян с осликами на поводу или поклажей продуктов на собственной спине. И все эти горы с красивыми названиями, острова и не менее знаменитые моря залиты ярким светом. С Акрополя мне видно, как солнце поднимается между двумя вершинами Гиметта. В небе парят вороны, которые гнездятся вокруг цитадели, но над ней никогда не летают. Их блестящие черные крылья отливают матово-розовым в первых солнечных лучах. Столбы голубоватого дымка поднимаются из тени, лежащей на склонах Гиметта, отмечая места, где стоят пасеки. Афины, Акрополь и руины Парфенона окрашиваются в нежный тон цветков персика. Скульптуры Фидия, подсвеченные сбоку золотым лучом, оживают, будто мрамор приходит в движение, когда фигуры рельефов отбрасывают тени. Море и Пирей вдалеке купаются в белом свете, а цитадель Коринфа, отражая сияние нового дня, светится на западе горизонта, как огненная скала с пурпурными тенями.

Этот замечательный вид, конечно, наводил на мысли о существующей пропасти между униженным рабским положением нынешних греков и величием древности. Шатобриану оставалось утешаться тем, что все преходяще. Так же и он, подобно древним грекам, населявшим эту цитадель, уйдет в небытие в свое время. Эти мрачные мысли не помешали ему унести с Парфенона кусок мрамора. Впоследствии он так поступал с каждым памятником, который удавалось посетить.

Через три года за Шатобрианом последовал Байрон, еще никому не известный молодой человек, ищущий свободы и любовных приключений. Он приехал со своим другом Джоном Кэмом Хобхаузом, имевшим об Афинах последних лет турецкой оккупации вполне сложившееся мнение. Для Хобхауза было привычным делом обойти вокруг стен города Хаджи Али Хасеки и подсчитать, что на это требуется 47 минут. В современном Псирри на улице Феклы можно найти место, где ранее располагался дом вдовы британского консула Феодоры Макри. Там в 1809 году впервые остановились Байрон и Хобхауз. Дом легко было узнать по флагштоку, на котором развевался британский флаг. Во дворе росло с полдюжины лимонных деревьев, с которых собирали плоды. Здесь Байрон флиртовал с тремя несовершеннолетними дочерьми, старшая из которых, Тереза, стала Афинянкой в его стихотворении:

Афинянка! возврати

Другу сердце и покой

Иль оставь навек с собой[17].

Романтика тускнеет, когда сталкивается с реальностью, а из достоверных источников известно, что мать Терезы пыталась подсунуть ее Байрону. Пройдут годы, и Тереза станет афинской достопримечательностью. Не один побывавший в Греции европеец рассказывал, как был ей представлен, к тому времени солидной женщине, уже ничем не напоминающей Афинянку.

В первый свой приезд Байрон не задержался надолго. Он поехал исследовать Пелопоннес, посетил Смирну и Троаду, переплыл Геллеспонт, подражая Леандру, известному атлетическими подвигами. Вернувшись в Афины, Хобхауз уехал домой, а Байрон поселился в капуцинском монастыре, в Плаке. Это было излюбленное место остановки путешественников в городе, в котором не было гостиниц. Католические миссионеры радовались обществу и, конечно, дополнительному доходу. Здесь Байрон провел зиму в компании «многих англичан» за «балами и всяческими дурачествами с афинскими женщинами». Ему нравилось, как он писал Хобхаузу, жить в монастыре, здесь как нельзя лучше — очень удобно и ни в коей мере не одиноко. «У нас с утра до ночи сплошной разгул… Интриги цветут пышным цветом: пожилая женщина, мать Терезы, оказалась настолько глупа, что решила, будто я хочу жениться на ее дочери. У меня есть развлечения и получше». Каждый день Байрон скакал к Пирею, чтобы час проплавать в море.

Кроме развлечений в монастыре, Байрон занимался самообразованием и наблюдал за афинским обществом. Своей матери он писал 14 января 1811 года: «Здесь я встречаю и общаюсь с французами, итальянцами, немцами, датчанами, греками, турками, американцами и так далее. Не забывая своих корней, я могу судить об обычаях других стран. Там, где я вижу превосходство Англии (насчет которого во многих вопросах мы заблуждаемся), я доволен, там, где обнаруживаются ее недостатки, я просвещаюсь».

Байрон обобщил свои впечатления об Афинах в заметках о положении дел в Греции, которые написал в начале 1811 года и использовал во второй песне поэмы «Паломничество Чайльд-Гарольда», в одночасье сделавшей его знаменитым. Древними памятниками он не особенно интересовался (хотя разграбление, произведенное Элгином, вызвало у него отвращение). Яркие впечатления от Греции, ее климата, народного характера, политики и древностей Байрон выразил так:

Оставим магию имен и прочие ассоциации, перечислять которые здесь было бы скучно и бессмысленно, расположение Афин многое расскажет тому, чьи глаза открыты для созерцания природы и искусства. Климат, во всяком случае, мне показался вечной весной. За восемь месяцев не было дня, чтобы я не провел нескольких часов верхом; дожди крайне редки, снега на равнине не бывает, а облачный день — большая редкость… Афины, говорит знаменитый топограф, пока что самый изысканный город в Греции. Может это и верно в отношении Греции, но не в отношении греков. Иоаннина в Эпире известна тем, что ее жители превосходят прочих в воспитании, обходительности, образованности и речи. Афиняне отличаются своей хитростью, и в низших сословиях не зря ходит поговорка, уравнивающая их с евреями из Салоник и турками из Негропонта.

Одна из городских зарисовок, оставленных Байроном, описывает маленькое, пребывающее в постоянных дебатах общество самоуверенных иностранцев, пренебрежительно отзывающихся о греках. «Среди различных иностранцев, осевших в Афинах, будь то французы, итальянцы, немцы или граждане Рагузы, не существовало разницы во мнениях относительно греческого характера, хотя по любому другому вопросу тут же возникали язвительные споры». Артистичный и цивилизованный Фовель, проживший в Афинах тридцать лет, заявлял, что греки не заслуживают освобождения, и обосновывал это их «национальной и личной развращенностью». Французский купец заявлял, что они такой же сброд, какими были во времена Фемистокла. Байрон возражал против подобных оценок, доказывая, что «вина» греков обусловлена их положением и независимость вылечит их.

«Они неблагодарны! Чудовищно, отвратительно неблагодарны!» Но во имя Немезиды, за что они должны быть благодарны? Где хоть один человек, который заботится о греках ради самих греков? Им следует благодарить турок за рабство, франков за нарушенные обещания и лживые советы. Они должны благодарить художника, который запечатлевает их руины, и антиквара, который их вывозит, путешественника, янычары которого их бьют, и писаку, оскорбляющего их в своих дневниках! Вот список их обязанностей перед иностранцами.

Через несколько недель в записи, помеченной: «Францисканский монастырь, 23 января 1811 года», Байрон идет в своих рассуждениях еще дальше:

Рассуждать, как греки, о восстановлении их изначального превосходства смешно… Но уже не видно особых препятствий, кроме апатии иностранцев, чтобы они получили подходящий зависимый статус или даже вовсе стали свободным государством с хорошей гарантией собственной независимости. Однако придется оговориться, что, если это мнение высказать вслух, найдется немало хорошо информированных людей, которые усомнятся в его практичности.

Свободное государство — именно в это превратилась Греция в ходе войны за независимость. Но Байрону не суждено было этого увидеть. Поэт навсегда покинул Афины в мае 1811 года. Его возвращение в Грецию через Кефалонию в 1823-м закончилось в Миссолонги в апреле 1824 года смертью от лихорадки, личные доктора Байрона убили его, постоянно, почти до самой смерти пуская ему кровь. В Афинах в честь Байрона назвали улицу в Плаке, захудалый приход у подножия Гиметта и футбольную команду. Еще в Афинском университете раньше была ставка Байроновского профессора английского языка.

Греки против турок

Когда Байрон умирал в Миссолонги от лихорадки, Афины стали одним из главных очагов войны между греками и турками. Вскоре после начала войны в марте 1821 года греческие повстанцы осадили Акрополь, но осада была снята в июле турецким командиром Омером Врионисом, люди которого нанесли грекам жестокое поражение, оттеснив их на равнину во время вылазки или «греческой охоты». После того, как в ноябре Омер отступил, попытки греков взять Акрополь успехом не увенчались. Укрепления доказали свою мощь. Греки пытались брать цитадель штурмом с юго-западной стороны, подводили мины, проводили артиллерийские обстрелы. Наконец голод и недостаток воды в июне 1822 года заставили турок сдаться, и то лишь после того, как грекам удалось испортить воду в колодце в южной части Акрополя.

После сдачи турецкого гарнизона на почетных условиях половину пленных турок перебили. В той жестокой войне подобный случай был не последним. Уцелевших эвакуировали на иностранных транспортных судах. Взятием Акрополя руководил отставной капитан Одиссей Андруцос, командующий греческими силами в Восточном Румели. Но потом было доказано его сотрудничество с турками, и капитан оказался заточенным в Франкской башне, где провел в цепях несколько месяцев, а затем был убит — его сбросили с башни на бастион Бескрылой Ники. Его историю рассказал Дэвид Брюэр в книге о войне за независимость «Пламя свободы» (2001). Так закончилась история об Одиссее.

В 1826 году Миссолонги взяли турки. К этому времени греки закрепились на Пелопоннесе и в Афинах. В июне 1826 года турецкие силы под командованием Рашид-паши заняли кварталы Патиссии и снова вошли на Акрополь. Макрияннис был в греческом гарнизоне и сыграл важную роль в обороне. В своих мемуарах он описывает эти события. Один из самых ярких сюжетов — его ссора и последующее примирение с Гуросом, командиром гарнизона, а затем смерть Гуроса. По мнению автора, причиной ссоры была песня, которую он как-то вечером слишком громко пел, и из-за этого Гурос стал ругаться.

Попытки греков отбить Акрополь были ярким примером стратегических ошибок и недоразумений, вызванных несогласованностью действий греческих командиров и командования: Кохрана и Черча, Гордона и Карескакиса. Кульминация настала 6 мая 1827 года, когда греки шли в атаку через равнину от самого Фалерона. Во время контратаки Рашид перебил полторы из двух с половиной тысяч человек. Тогда греки, в свою очередь, решили договориться о почетной капитуляции. 5 июня 1827 года греческий гарнизон отступил от Акрополя. Так греки воевали за свою независимость, и афинский Акрополь стал последним пятачком греческой земли, оккупированной турками.

События войны подтвердили и символическое значение Афин, и стратегическое значение Акрополя. Макрияннис писал, что у того, кто удерживал Франкскую башню и склады, в руках была вся цитадель. А еще события, произошедшие в Афинах, ярко иллюстрировали жестокость этой войны. Для раненых почти не было надежды: «вши оспаривали власть у червей». Жертвам отрезали головы и выставляли как доказательство их гибели. Это была борьба не на жизнь, а на смерть, даже Макрияннис, хорошо понимавший значение памятников для греческого народа, был готов взорвать себя, турок и Парфенон вдребезги, если это был единственный способ избежать позорного поражения.

Таким образом, перед греками встал выбор, предполагавший два варианта развития событий. Выбравшие первый настаивали, что Афины должны стать столицей и стратегическим центром нового государства. Предпочитавшие второй вариант возражали, аргументируя тем, что вряд ли афинские древности перенесут новые штурмы и приступы, а если сделать Афины столицей, то вполне можно ожидать новой осады города.

Глава девятая.

Возрождение Афин

Сюда переехал двор, эта страна прекрасна, климат превосходен, правительство назначено, пароходы ходят, весь мир едет сюда, и многое еще здесь предстоит сделать.

Дж. Л. Стивенс. Происшествия по пути в Российскую и Турецкую империи (1839)

Я раздобыл карту, на которой были отмечены скверы, фонтаны, театры, общественные сады и площадь Оттона. Но существовали они лишь на бумаге, жалким развалинам похвалиться было нечем.

У. М. Теккерей. Путешествие от Корнхилла до Большого Каира (1845)

В османские времена храм Гефеста в западной части Агоры был переоборудован в часовню Святого Георгия. Здесь похоронены иностранцы — протестанты, которым не посчастливилось умереть в Афинах. Именно здесь 13 декабря 1834 года афинская аристократия официально приветствовала нового короля — Оттона Баварского. Он прибыл в сопровождении своих советников, чтобы принять во владение Афины и сделать их столицей нового, независимого Греческого Королевства.

Афины с трудом подходили под определение города, скорее, это был глухой провинциальный городок, растянувшийся на склоне к северу от Акрополя. Город все еще был окружен стеной, построенной в 1780-х годах правителем-тираном Хаджи Али Хасекисом. За годы войны Афины дважды переходили из рук в руки, выдерживали осаду. Те дома, что не растащили на камень, были разрушены в ходе артиллерийских обстрелов и пожаров. Оливковые рощи, занимавшие большой участок между Афинами и морем, в 1830-х годах были уничтожены пожарами.

Когда в ноябре 1830 года в Афины приехал Бенджамин Дизраэли, он не нашел ни одного дома с целой крышей. В окнах не было стекол. Археолог Людвиг Росс, приехав в Афины в 1832 году, увидел, что гавань Пирея пустует. Только дюжина деревянных турецких домиков да греческие погонщики мулов были признаками какой-то жизни. Домов в привычном смысле не было вообще. (Девять лет спустя Ганс Христиан Андерсен насчитал здесь 120 домов.) В качестве транспорта по накатанной колее между Афинами и Пиреем ходили двуколки. Первая четырехколесная повозка появилась в 1834 году. Французский поэт Альфонс Ламартин, подобно Шатобриану не склонный к пустым сентиментальностям, нарисовал мрачную картину «унылой, печальной, черной, иссохшей, заброшенной» земли Аттики, с безнадежностью говорящей художнику и поэту: «С'est fini»[18]. Это было в 1832 году.

Примерно в то же время путешественник Кристофер Вордсворт, племянник поэта, будущий епископ Линкольнский и директор школы в Харроу, в своей книге 1837 года «Афины и Аттика. Записки о моей жизни в сердце Греции» подтверждает картину запустения:

Сейчас город Афины лежит в развалинах. Улицы почти пусты, все дома в округе лишены крыш. От церквей остались одни стены, кучи камней и известки. Службы проходят только в одной церкви. Несколько новых деревянных домов, одна-две более или менее крепкие постройки и два ряда дощатых сараев, образующих базар, — вот и все здания, какими могут похвалиться сегодняшние Афины. Все-таки очень медленно оправляются они от последствий последней войны.

Среди этого запустения величие уцелевших древних зданий выглядит еще более удивительно, а их спасение кажется еще чудеснее. Едва ли в Афинах отыщется такое совершенное здание, как храм Тесея (теперь известный как храм Гефеста). Среди тех строений, что уже давно стали руинами, разрушений меньше.

Несмотря на запустение, практичные греки уже начали заново заселять Афины. Вордсворт замечает, что во всей Греции это самое безопасное место. Чего нельзя сказать про Аттику, где знаменитый Капитан Вассос со своими разбойниками запросто избавлял путешественников и крестьян от денег и ценностей. С 1830 года стали возвращаться беженцы с Эгины и заново отстраивать свои дома. Пришла уверенность, что именно Афины, а не Коринф и не какой-либо другой город станут столицей нового государства.

Фактически же Афины тогда были все еще оккупированы турками, хотя освобожденная территория тянулась к югу от Фермопил. Центром города был базар, турецкий рынок. Вордсворт писал:

Базар, афинский рынок, представляет собой длинную улицу, единственную сохранившую хоть какое-то значение. Тротуаров на ней нет, посередине — промоина, по которой в холодную погоду обильно течет вода. Дома обычно соединяются между собой посредством досок и штукатурки. Оглядев улицу, вы найдете все товары, которыми теперь богат афинский рынок. Бочонки с черной икрой, карманные зеркальца в красных картонных футлярах, лук, табак, сложенный коричневыми кучками, черные оливки, фиги, нанизанные на пруток, рис, курительные трубки с янтарными мундштуками и коричневыми глиняными чашечками, искусно украшенные трости, пистолеты, отделанные серебром, кинжалы, ремни, жилеты с вышивкой… Здесь нет ни книг, ни ламп, ни окон, ни экипажей, ни газет, ни почты. О письмах, которые несколько дней идут сюда из Навплиона, сообщается при всех громкими криками на улице. Если адресат не отзывается, их предают огню.

Описание Вордсворта вполне подходит для какого-нибудь сегодняшнего провинциального рынка, такого как Хания, Арта или Иоаннина, в то время как современный овощной рынок на улице Пирей сейчас выглядит совершенно по-другому, хотя столь же экзотичен и изобилен товарами.

Вордсворт замечает, что его первый приезд в Афины в 1832 году совпал с концом эпохи, и выражает по этому поводу легкую грусть:

На рыночном помосте все еще высится муэдзин, призывая мусульман к молитве в положенный час. В воротах Акрополя еще дремлют несколько турок или дымят своими трубками, облокотившись на пушку, которых немало появилось здесь с тех времен, когда на стенах шли бои. Афинский крестьянин, ведя своего нагруженного мула с Гиметта в город через восточные ворота, еще бросает малую часть тимьяна и хвороста, которыми нагружен его мул, мусульманину, стерегущему ворота, как плату за вход в город. А несколько дней тому назад пушка на Акрополе стреляла, возвещая окончание турецкого рамазана — последнего праздновавшегося в Афинах.

Призванный греками король прибыл, чтобы принять власть над Афинами. 1 апреля 1833 года отряд из 300 баварских солдат вошел в город, а 12 апреля, в страстную пятницу, турецкий гарнизон ушел из Акрополя, уступив место баварцам, которые дали в Парфеноне обед последнему турецкому губернатору. Священная скала была освобождена.

Среди иностранцев, которые уже жили в Афинах, были Джордж Финлей, купивший в 1828 году в городе дом, два американских миссионера, Кинг и Хилл, Вордсворт, Людвиг Росс, архитектор Шауберт и несколько других путешественников и художников. Гостиница была всего одна, основанная итальянцем, поклонником Эллады, и его женой из Австрии, причем оба они были одноглазыми. Жизнь протекала беззаботно, греки, турки и иностранцы после войны жили в согласии. Греческие старейшины образовывали местное правительство. Епископ Греческий делал все, чтобы унять враждебные настроения.

Столица короля Оттона

Первый визит в Аттику Оттон нанес в мае 1833 года, чтобы посмотреть на древние достопримечательности и подыскать место для будущей резиденции. Он сошел на берег и в Дафни, довольно далеко от города, был встречен делегацией. В оливковой роще его приветствовала огромная толпа. В том году Оттон приезжал еще трижды, выбирая место для дворца. В начале осени он прибыл по морю, а из Пирея прискакал верхом. В Пирее короля встречала делегация, вручившая ему сову и оливковую ветвь, что символизировало Афины. (Через 3 года при встрече его будущей жены Амалии ей тоже вручили живую сову.) Он въехал в город через ворота Адриана, украшенные гирляндами и словами: «Это Афины, град Тесея и Адриана, а ныне Оттона». На арке ворот есть две надписи, сделанные в разное время. С западной стороны: «Это Афины, бывший град Тесея». И с восточной: «А это град Адриана, а не Тесея».

В октябре 1834 года греческое правительство в Навплионе выпустило историческое постановление, согласно которому с 13 декабря король изволит переместить свою резиденцию из Навплиона в Афины, там же будут королевская резиденция и столица государства. В назначенный день Оттон приехал из Пирея в часовню Святого Георгия, расположенную в храме Гефеста. Торжественно пели «Те Deum». Один из аристократов зачитал послание. Затем Оттон проследовал к дому Контоставла, на месте которого сейчас стоит здание старого парламента. Этот дом послужил королю временной резиденцией на период возведения положенного ему по статусу дворца. Там он прожил до 1837 года. Следом за королем в Афины прибыли трое регентов, двор, дипломатические представительства иностранных держав, министерства и Святейший Синод. В это время значительно подорожала аренда зданий. Афины рождались как политическая и экономическая столица.

Остро встала проблема застройки. Планируя переезд в Афины, чиновники составили список зданий для правительственных и официальных ведомств. Список содержал 73 пункта. Большинство зданий были небольшими — от одной до четырех комнат. Некоторым требовалось больше. Понятно, что удобно расположить министерства, суды, тюрьмы и все, что положено иметь столице, просто не получилось. Чиновникам пришлось обходиться тем, что им досталось, пока строились подходящие здания, иногда с большой задержкой. Министерства переезжали с места на место. Все носило временный характер.

Такие, казалось бы, полезные здания, турецкие мечети и медресе, которые можно было переоборудовать под суды, располагались в северной части Акрополя, признанной правительством зоной археологических раскопок. Там нельзя было ни строить новые здания, ни использовать старые. Потом внезапно правительство решило использовать под суды развалины четырех христианских церквей. Ради экономии времени нанимали греческих архитекторов, хотя считалось, что они работают недостаточно хорошо.

Проектирование новой столицы

Афины начала правления короля Отгона были удивительным местом, где как в гигантском котле развивались, менялись, разрушались и создавались как материальные, так и идеологические ценности. Выбор Афин столицей Греции вызвал в городе строительный бум и рост цен на жилье. Местных жителей, в особенности греков, недавно приехавших из-за границы, бесцеремонно выставляли на улицу, чтобы освободить помещения для общественных ведомств. Владельцы немногих хорошо обустроенных домов, такие как семья Негрепонтис, уступившая свой дом британскому министру, поступили мудро. Дом недолго прослужил Британской миссии, зато стоит до сих пор, красуясь отметинами от пуль, полученными во время гражданской войны.

Британский министр Доукинс и его коллеги из Франции, Австрии и России имели в этом маленьком досужем обществе огромный вес. Они были в центре политической жизни, вокруг них плели интриги соперничающие партии. По разным причинам они стремились получить влияние на короля и его советников, склонить их к своей точке зрения, в то время как Оттон, стремясь освободиться от опеки, придерживался позиции агрессивного национализма. Постепенно, под давлением постоянной критики иностранцев, особенно британцев, Оттон, его советники и интеллектуальные лидеры Греции занялись формированием современного греческого общества и возведением подходящей столицы.

Оттон, его отец Людвиг и другие баварцы, приехавшие сюда, были европейскими реформаторами, вдохновленными культурой Древней Греции. В античной древности они искали способ вновь сделать Грецию великой. Они распорядились навести порядок в языке, образовании, общественном устройстве и сохранить окружающую среду нового государства. Модель для проектирования новых городов, предложенная в Спарте, Патрасе и других местах, представляла собой прямоугольную сетку с широкими улицами и площадями. Это было современно, и в то же время согласовывалось с древнегреческими традициями. Однако с Афинами, новой столицей, все было гораздо сложнее. Город должен был стать удобной столицей, куда, помимо всего прочего, следовало органично вписать древние руины. Первыми проектировщиками, взявшимися за эту трудную задачу, были грек и немец, Стаматий Клеантис и Эдуард Шауберт.

Клеантис и Шауберт встретились в Берлине, в Архитектурной академии, где им преподавал приверженец неоклассического стиля Карл Фридрих Шинкель, который тоже принял участие в проектировании Афин. Клеантис был греком, родился в Македонии, образование получал в Бухаресте, Лейпциге и Берлине. Шауберт был силезским немцем из Бреслау (Вроцлав в современной Польше). Оба выпускника-архитектора отправились в тур по Греции из Рима. В 1830 году они прибыли на Эгину и были представлены президенту Каподистрии. «Таким счастливым образом, — пишет Элени Бастеа, специалист по истории создания современных Афин, — они стали первыми гражданскими архитекторами нового государства». И вот архитекторы принялись изучать город и окрестности, используя ранние труды топографа полковника Лика.

В мае 1832 года, перед тем как вынести официальное решение о переносе столицы в Афины, временное правительство поручило Клеантису и Шауберту создать проект Афин, «в соответствии со славой и блеском этого города и приемлемый для нашего века». В декабре 1832 года они представили правительству свои предложения, которые были одобрены королевским указом. В подготовленном проекте содержалось описание города на тот момент. Население Афин составляло около 6000 человек, вдоволь воды, узкие изогнутые улицы не более тринадцати футов шириной, дома, главным образом разрушенные, и 115 церквей, из которых только 30 признаны неаварийными. В качестве рабочей гипотезы было принято, что в случае переноса столицы в Афины следует планировать город на 35 000 — 40 000 жителей и предусмотреть возможность его дальнейшего расширения.

С точки зрения планировки казалось перспективным использовать плато к северу от Акрополя: много места, здоровый воздух, удобный доступ для будущего строительства и условия для дренажа и канализации. Продвижение города на север позволяло оставить незастроенным древний город Тесея и Адриана и провести там археологические изыскания. Клеантис и Шауберт предлагали снести старые дома и лачуги на северном склоне Акрополя, в районах Плака и Агора, «освобождая древности от наслоений», чтобы представить их во всей красоте. Живописную византийскую церковь решили оставить «для контраста» (в то время византийские памятники не особенно ценились). Территорию вокруг древних памятников предлагалось благоустроить, высадить деревья и создать своеобразный музей под открытым небом. Идея археологического парка возникла уже при разработке самого первого плана возрождения Афин.

Лучше всего оценивать первые шаги по устройству города, глядя с Акрополя в сторону севера, на Плаку и бывший турецкий город на северном плато, где предстояло построить современный город, со всем, что подобает столице: дворцом, садами и прочим. План включал основные черты ныне существующего города с учетом топографических особенностей. Улицы надлежало строить широкими, дома окружать зелеными насаждениями. Предусматривалось строительство дворца для министерств, зданий монетного двора, сената и парламента, библиотеки, создание ботанического сада и, конечно, возведение собора. Этот проект учитывал интересы и коммерции, и культуры. Он был разумным, прогрессивным и несколько идеалистическим.

Целый год проект изучал, работал над критическими замечаниями и дополнениями знаменитый архитектор Лео фон Кленце, который приехал в Грецию в июле 1834 года по распоряжению короля Людвига, отца Отгона. В некоторых местах Кленце переделал план Клеантиса—Шауберта, но сохранил основные черты свободного треугольника вокруг Акрополя (на карте смотрящего на север). Его вершина сейчас находится на площади Омония, тогда называвшейся площадью Оттона. Так первоначальный план определил очертания нового города, несмотря на все изменения и преобразования, произошедшие в течение последующих лет.

Однако одно дело спланировать на бумаге, другое — воплотить в камне. Реализация проекта зависела от правительства, бесконечных споров греческих и баварских инженеров между собой, собственников, на чьей земле собирались строить, и общественности, чьи интересы выражала пресса. Слабость правительства и нестабильность мешала принятию окончательных решений. Постоянно вносились изменения и уточнения. В некоторых случаях непоследовательность оказывалась спасительной. Например, некоторые византийские церкви, отданные под снос, в конечном итоге были спасены (хотя многие все же уничтожили). Горожане, имевшие свои собственные интересы, также вносили вклад в продвижение проекта. Некоторые изменения вводились законодательно, другие проводились незаконно. Так, вошло в практику строительство «внеплановых» домов в надежде на последующую легализацию.

Постепенно новая столица обретала свой облик. Еще многие годы жизнь в городе была стесненной и суровой, как на передовой. Дороги оставались немощеными, в ветреные летние дни пыль от них поднималась тучами, а зимой колеса вязли по оси в грязи. Дамы, отправляясь на вечерние балы, вынуждены были ехать на ослах или идти в больших турецких ботах, чтобы совсем не увязнуть. В сезон дождей распространялась лихорадка, от которой умерли многие известные баварцы и греки. Нормы права и законодательство были весьма несовершенны, собственники запросто могли обнаружить, что их имущество реквизировано для общественных нужд.

В 1844 году Теккерей пришел к выводу, что превращение этого города в королевскую столицу — настоящий фарс. Но многие восторгались такой смелой идеей. В 1841 году в город приехал Ганс Христиан Андерсен и провел здесь чудесный месяц, общаясь в узком кругу с Хансеном, доктором Ульрихом, Россом, датским консулом Траверсом и придворным священником Лютом. Дорога к Афинам через оливковые рощи теперь превратилась в прекрасное шоссе и уже не напоминала то болото, через которое он пробирался раньше. («Было очень грязно, но это, без сомнения, была классическая грязь».) Появились французские и немецкие газеты, кафе не хуже, чем в Берлине или Вене. Он присутствовал на представлении итальянской оперы — одно действие из «Белисарио» и одно из «Севильского цирюльника»:

Представьте себе город, построенный в спешке, как большой рынок. Этот рынок в разгар базарного дня и есть новые Афины.

Хансен сказал ему, что здесь на самом деле нет ремесленников, только крестьяне, солдаты и бандиты, которые, случайно взяв в руки молоток, не долго думая подаются в кузнецы или каменщики. Датский писатель учил студентов рисовать, и те устраивали замечательные состязания в рисовании и владении иностранными языками. Единственное, что отравляло Андерсену удовольствие от пребывания в Афинах — это его давние проблемы со здоровьем.

Одной из причин напряженности в обществе стала новая наука археология. Проэллински настроенные баварцы и почитающие предков греки считали археологию действенным инструментом не только для открытия наследия Эллады европейцам, но еще и для восстановления политического и культурного самосознания современного греческого государства. И прежде всего их внимание было приковано к Акрополю. Возвращение цитадели античного облика и использование древнего храмового комплекса для возрождения национального самосознания началось еще прежде, чем Афины были объявлены столицей.

Положение Акрополя воспринимали как минимум двояко. С одной стороны, Акрополь — центр новой европейской столицы, которую необходимо привести в порядок, восстановить и украсить, с другой — символ возрождения эллинизма, который нужно освятить и очистить от иноземных элементов. О первом мечтали архитекторы-романтики, ко второму стремились националисты, а в ходе естественного развития событий это место стало отчасти священным храмом, отчасти туристическим объектом. Было еще третье мнение о предназначении Акрополя. Многие видели его мультикультурным музеем, где будут сохранены классические руины, христианские реликвии, флорентийская башня и турецкая мечеть, они призывали просто не отдавать Акрополь планировщикам и археологам, чей узкий интерес ограничивался античностью.

Первый подход пытался воплотить Карл Фридрих Шинкель, учитель Клеантиса и Шауберта. Его пригласил старший брат Отгона, кронпринц Максимилиан, чтобы переделать Акрополь в королевский дворец. Такая прихоть сейчас кажется странной, а тогда план Шинкеля был просто дерзок. Он предложил проект дворца с длинной колоннадой к югу от Парфенона и ипподромом с другой стороны, между Парфеноном и Эрехтейоном. Еще были сады, колоннады и огромная статуя Афины. Все объединялось в колоссальный архитектурный ансамбль. Этот почти театральный проект на многочисленных репродукциях украшал стены гостиниц. Шинкель никогда не был в Греции, так что в некоторой нереальности этого плана нет ничего удивительного. Схема требовала доработки в соответствии с практическими условиями, она не предусматривала водоснабжения и не учитывала необходимость земляных работ при строительстве. Кленце, который знал особенности местного грунта, назвал проект «волшебным сном великого архитектора в летнюю ночь».

План Шинкеля так и не был реализован. Король Людвиг, еще державший бразды в своих руках, решил, что на первом месте должны стоять древние Памятники, и на Акрополе строить ничего нельзя. Когда зимой 1835/36 года он приехал в Афины, они вместе с Оттоном выбрали место для королевского дворца, но не там, где предлагали Ша-уберт и Клеантис, а там, где он стоит сейчас, у площади Конституции, с видом на Акрополь, разрушенный храм Зевса Олимпийского и гору Ликавитос. Архитектором был назначен немец Фридрих фон Гертнер.

Плака

В центре города находился район, теперь известный под названием Плака, с узкими петляющими улочками, старыми церквями, римскими и турецкими памятниками. Тогда, как и теперь, он был самым живописным в городе. По плану городского развития, разработанному Кленце, Плака превратилась в «старый город» с извилистыми переулками и старинными домами в глубине двориков. Согласно проекту большая часть района была сохранена, и это привлекало: многие ценители старины, и среди них генерал Черч и Джордж Финлей, построили здесь себе дома.

Изначально Плака была небольшой площадью возле памятника Лисикрату, на перекрестке улиц Триподон, Адриана и Кидафинеон. Это место отмечает каменная плита — плака. Территория, которую называют Плакой сейчас, тянется к северу и востоку от Акрополя до границы Агоры на западе, площади Монастираки на севере и улице Филэллинон на востоке. До начала XX века эта часть города называлась Аликокко и соответствовала османскому административному делению города. После провозглашения независимости Греции район сохранил определенный турецкий колорит: так базары, появившиеся в последние периоды турецкого владычества, просуществовали здесь вплоть до большого пожара 1884 года. Пожар, сгубивший наземные постройки, позволил начать раскопки Библиотеки Адриана и Агоры и передвинуть городской торговый центр на север, к улице Афины.

Плака до сих пор считается лучшим кварталом для прогулок горожан и туристов, интересующихся историей города, а теперь гулять здесь стало еще приятнее, чем несколько лет назад. Это единственный район Афин, где на площади в несколько сотен квадратных ярдов сконцентрированы здания и памятники всех эпох городской истории: классического периода (памятник Лисикрату), римские (Римская Агора, Библиотека Адриана и Башня ветров), турецкие (мечеть Фетийе и мечеть Цистараки на площади Монастираки). Здесь же расположены многочисленные византийские церкви различных периодов, старые постройки рядовых горожан и неоклассические особняки XIX—XX веков. В Плаке улицы и площади изобилуют кафе и тавернами, маленькими музеями народного искусства, музыкальных инструментов, керамики и древностей. Большинство музеев разместилось в прекрасных старинных домах. Кварталы ниже по склону, в особенности улица Адриана, отданы на откуп туристам. Первые этажи добротных солидных старинных домов представляют собой сплошь витрины магазинов: золотые и серебряные ювелирные изделия, непристойные открытки, изображающие сатиров с огромными фаллосами, книги о половой жизни древних греков, календари с кошками и котятами, реплики древнегреческой керамики. Но чтобы оценить богатство Плаки, стоит прогуляться по этому району с хорошей книжкой, например с «Прогулками по Афинам» Дэвида Раппа или «Плакой» Джима Антониу, если ее переиздадут.

Самые экзотичные и интересные лавочки и торговцы расположились еще ниже по склону, почти у границы Плаки. Сразу над площадью Монастираки, напротив западной стороны Библиотеки Адриана, африканцы-лоточники продают темные очки всех мыслимых форм, благовония, безделушки и яркие футляры для мобильных телефонов. За Библиотекой вы можете выгодно приобрести для своего дома плетеные стулья или дешевый плетеный чемодан, который может запросто развалиться на пристани в Патрасе. На улице Пандросу в прежние времена можно было за несколько драхм купить кожаные сандалии, или туфли, либо пару высоких черных критских ботинок вашего размера. На улице Гефеста, как можно предположить по ее названию, должны продаваться различные металлические изделия, но сейчас ее переполняют главным образом армейские товары и бусы всех цветов. На площади Абиссинии, за улицей Гефеста, издавна находится блошиный рынок, пик его расцвета пришелся на 1960-е годы, когда каждый день освобождались дома, обреченные на слом. Далее к востоку, на маленьких улочках между собором и Акрополем, расположены церковные лавки, где священники покупают себе одеяние и церковную утварь, а туристы — репродукции старых византийских икон, причем гораздо лучшего качества, чем те, что продаются в туристических магазинах.

Анафиотика

Квартал Анафиотика расположен выше по склону и находится над старым городом, с его шумом и базарным гомоном, так высоко, как только возможно для жилого квартала. Глядя со смотровой площадки вниз, на Акрополь, можно различить группу белых домов, приютившихся на северо-восточном склоне, у почти вертикальной скальной стены. Это — один из самых восхитительных уголков старого города.

Название Анафи носит островок, расположенный в нескольких милях восточнее Санторини в Кикладах. Жители Киклад и особенно Анафи были искусными строителями. В правление короля Отгона, во время строительного бума, их направляли в Афины на постройку королевского дворца и другие общественные работы. Они жили на самом северо-восточном краю города. Когда план строительства города утвердили и цены на «плановое» жилье выросли, анафиоты стали искать себе другие квартиры. Говорят, что крутые склоны Акрополя напоминали им родные Киклады. Первыми выше линии застройки поставили свои дома два человека, сославшись на народный обычай, по которому дом, незаконно построенный и покрытый крышей за ночь, после рассвета сносить уже нельзя.

Согласно первоначальному плану Клеантиса—Шауберта, северные склоны Акрополя до линии застройки оставлялись для позднейших раскопок. Однако у государства не хватило денег на полномасштабные археологические работы и сил противостоять мощному давлению со стороны застройщиков. Кое-где между улицами Адриана и Гефеста раскопки были проведены. За пределами этих немногочисленных участков государство разрешило строительство на условии, что если участок потребуется для раскопок в течение двадцати лет, то возведенный дом должен быть снесен за счет владельца. Так под постоянной угрозой сноса домов и выселения жителей вырос в 1860-е годы район Анафиотика. То же самое можно сказать и про весь район Плака. В конце концов для раскопок была выделена только территория Агоры, но надежды заполучить доступ к спрятанным под грунтом античным руинам не покидали археологов до самого конца XX столетия.

Анафиотика выросла между двумя церквями — Святого Георгия-на-скале и Святого Симеона, которые переселенцы с Анафи обнаружили на склоне и привели в порядок. Между ними было построено около сотни скромных домов из цемента и беленого камня, вписанных в скалистый рельеф местности. Водопровод и канализация к домам не подводились. Туалеты и кухни были вынесены во двор. Расширяя жизненное пространство, ограниченное пределами дома, люди с Анафи используют под свой быт узкие улочки. Они, будто гастарбайтеры, включенные в жизнь города, но остающиеся маргиналами, живут в своем собственном квартале, который в глазах респектабельной публики выглядит неприличным пятном на фоне Акрополя. Об их ненадежном положении, о натянутых отношениях с городскими властями и археологическими службами рассказала Роксана Кафтанзоглу в книге «В тени Акрополя», основанной на взятом ею в конце 1990-х годов интервью.

Квартал Анафиотика стал бедным этническим поселением в пределах самого священного для новой нации места — Акрополя. Он возник как вызов идеям о природе и надлежащем развитии этого места, вопреки стремлению археологов и архитекторов создать здесь единый священный комплекс, защищенный от влияния повседневности и обыденности. Поначалу вход на Акрополь охраняли патрули стражников, как это делали, хотя и преследуя другие цели, в османские времена. Территорию вокруг Акрополя надлежало очистить от признаков повседневной жизни. Овцы, пасущиеся под Акрополем, которых можно увидеть на старых фотографиях, были редким исключением.

Социологи рассматривают это явление, выражаясь их языком, как «дисциплинарную практику в дискурсе современности», как пресечение вторжения реальной жизни в порядок воссоздания искусственного эллинистического мира. Первые планировщики города собирались сносить лачуги и хижины к северу от Акрополя, которые им мешали. Согласно концепции археологического парка, которая пришла на смену плану Росса, эту территорию следовало облагородить, используя законы ландшафтного дизайна, и засадить деревьями. Лишь одну византийскую церковь предполагалось оставить на своем месте. До конца XX века большинство знаменитых литераторов и археологов относились к Анафиотике негативно. Интеллектуальная элита призывала правительство снести поселение и очистить склоны Акрополя для проведения археологических работ.

Еще в 1897 году Димитрий Викелас писал, что остатки старого турецкого города и более поздние постройки на склонах портят вид Акрополя, но уверял читателя, что они уже обречены и уже утверждены планы по очистке склонов от этих убогих и некрасивых зданий. Но квартал каким-то образом уцелел. Кикладский поселок просуществовал до Первой мировой войны, а потом состав его жителей начал меняться, но они по-прежнему отчаянно защищали свои дома и противостояли попыткам властей лишить их жилья. В конце 1970-х годов квартал все еще планировалось снести. В конце концов решением городского совета большая часть домов была сохранена и снесли только несколько в середине поселка, чтобы проложить дорогу вокруг Акрополя.

Анафиотика не устраивала архитекторов не только тем, что портила вид Акрополя, но и тем, что это поселение было новым («в старом городе ничего не строить») и незаконным. Пока в 1960-х годах кто-то не восхитился народным стилем архитектуры этих домов и ее пластичностью, городские архитекторы говорили только о захламленности и запущенности квартала, о дурном запахе и плохой воде, а археологи — о необходимости сноса квартала и начале раскопок. Жители сумели избавиться от планировщиков (по крайней мере, некоторые — в 1970-х годах часть домов выкупили), и теперь Анафиотика стала одной из живописных частей старых Афин, которую горожане стремятся сохранить. Фотографы снимают герань и гвоздику, пышно цветущие в старых жестянках, кошек, несущихся через крошечные дворики или греющихся на стенах, — мимолетное очарование прошлого.

Площадь Конституции

Площадь Конституции (Синтагма) по первоначальным планам предполагалось сделать центром жизни современного города. Именно здесь собирались люди, чтобы услышать о войнах, государственных переворотах, здесь начинались мятежи и демонстрации, здесь политические лидеры обращались к народу.

На северной стороне площади стоит монументальный отель «Гран Бретань». Это здание еще до того, как стало отелем, было одной из афинских достопримечательностей, а перед Олимпийскими играми 2004 года его подновили. Неоновыми вывесками освещена западная сторона площади, где улица Гермеса уходит к Монастираки. На восточной стороне находится Королевский дворец, первый камень которого закладывали оба короля в 1835 году. В том же году Оттон женился на Амалии, дочери великого герцога Ольденбургского. В 1930-х годах дворец превратили в здание парламента, каковым оно и остается по сей день. Позже перед ним установили мемориал воинской славы (1929—1930). Он расположен прямо перед западным фасадом и выполнен в виде стены, где перечислены воинские подвиги Греции. Скульптура в виде склоненного обнаженного тела вызывает противоречивые чувства. На страже стоят два эвзона[19] в традиционных юбках, гетрах и башмаках. Время от времени караул сменяется, медленно печатая шаг.

Несмотря на то что Королевский дворец постоянно подвергается нападкам как заезжих, так и местных критиков, это здание — внушительный (возможно, чересчур внушительный) символ власти, вначале монархической, а затем демократической. На островке в центре площади находятся вход в метро, замощенная мрамором площадка, деревья и скамейки. На Рождество городские власти устанавливают здесь огромное рождественское дерево. Повсюду видны столики уличных кафе, площадь заполнена туристами, офисными работниками, голубями и бездомными собаками.

В августе 1843 года самодержавный король с королевой переехали в свой дворец. Не прошло и месяца, как на площади перед дворцом произошло вооруженное восстание. Одним из его лидеров-вдохновителей стал генерал Макрияннис, разочарованный в короле и его баварцах. Мятежные солдаты требовали принятия конституции и выборного национального собрания. Это был первый, но далеко не последний переворот в Афинах, где в течение 170 лет политика вершилась на городских улицах.

Отгон в трогательном письме отцу, королю Людвигу, описывает, как он противостоял целому гарнизону пехоты и конницы, маршировавшему по площади с криками: «Да здравствует конституция!» К восставшим присоединилась артиллерия, пушку подкатили к главным дворцовым воротам. Король вел переговоры с лидерами мятежа с балкона. Под дулами пушек он был вынужден уступить их бескомпромиссным требованиям. Король был унижен, его вынудили появиться на балконе с теми, кого ему назначили в новые министры.

По мнению Отгона, люди, которые стояли перед дворцом, приветствуя короля и новых министров, играли роль статистов. Движущей силой мятежа были армейские офицеры. Уступки, на которые пошел Оттон, надеясь отыграться позже, были недостаточны. Двадцать лет спустя, перед лицом нового восстания он вынужден был отречься от престола и покинуть страну.

Политика силы

Бурное правление Отгона предвосхитило почти всю историю современных Афин: строительство, рост, финансовый кризис, вооруженное восстание, морскую блокаду и иноземную оккупацию. Блокаду осуществлял в 1850 году непопулярный британский посол по имени сэр Томас Уайз по указаниям Пальмерстона, чтобы наказать греков за пренебрежение интересами Великобритании. Самым существенным было требование компенсации португальскому консулу, гражданину Великобритании, мальтийскому еврею по происхождению, дону Пасифико, чей дом был разгромлен толпой антисемитов на Пасху 1847 года. Тогда полиция, опасаясь нежелательных инцидентов в связи с приездом в Афины из Франции Ротшильда, запретила традиционное сожжение чучела Иуды, и толпа отыгралась на доне Пасифико. Поскольку греческое правительство не смогло оперативно ответить на требования Уайза, адмирал Паркер и британский Средиземноморский флот захватили греческий флот и блокировали Пирей. Результатом был резкий взлет популярности короля Оттона.

Во время Крымской войны британцы (снова Уайз) и французы пошли еще дальше. Встречая наступающие российские войска, турки набирали войска в Европе. При активной поддержке Оттона Греция постаралась воспользоваться этой ситуацией и вывести вооруженные отряды на границу с Турцией, в Фессалию и Эпир. Для Великобритании и Франции это было уже чересчур. С мая 1854-го по февраль 1857 года их войска заняли Пирей. От Греции потребовали декларации ее нейтралитета. После того как прошел первый шок, стали известны случаи братания между греческими и оккупационными солдатами, что указывало на равенство в отношениях между греками и великими державами. Греция приобретала вид «игрушечного королевства», как позже писал Э. Ф. Бенсон. Офицеры оккупационной армии приглашались на королевские балы, где королева Амалия танцевала с седовласым французским адмиралом и английским полковником.

На самом деле британские офицеры скорее были популярнее при дворе, нежели в британской дипломатической миссии. Известен случай, когда офицеры 91-го пехотного полка, расквартированные в Пирее, отказались пригласить сотрудников миссии на ланч по случаю охоты в горах, решив, будто Уайз ими пренебрегает. Какая буря бушевала в элегантных чайных чашках XIX века!

Когда несчастный Оттон бежал, греки решили искать нового короля, пока европейцы не сделали это за них. «Панч» писал:

Трон Греции, трон Греции,

Сбежал с него король.

Хоть редко трон сдают внаем,

Непросто будет сесть на нем.

Но кому сесть, нашли англичане, и кандидатуру нового претендента на престол одобрили великие державы: принц Зондерберг-Глюксберг, второй сын Христиана, короля Датского и брат Александры, жены Эдуарда VII. Вилли изошел на трон Греции как Георг I Эллинский в октябре 1863 года. Он долго и успешно правил Грецией, пока его жизнь не оборвала пуля убийцы в Фессалониках в 1913 году.

Глава десятая.

Столица

Наследный принц, рожденный для пурпура, поверг нас в слезы, когда он по-гречески назвал наши дорогие Афины «столицей свободной части греческого мира».

Профессор Спиридон Ламброс.

Речь наследного принца. «Гестия» от 15 января 1895 г.

Правом считаться столицей современного европейского государства Афины обязаны трем общественным зданиям: университету, академии и Национальной библиотеке, выходящим фасадами на улицу Панепистимиу (Университетскую), а обратной стороной — на улицу Академиас (Академическую). Среди других общественных зданий такого же значения — здание старого парламента на улице Стадиу, новый парламент, он же бывший Королевский дворец на углу площади Конституции, и собор.

Афины стали столицей, политическим центром национального государства, основанного на западных идеалах, и помимо этого город считался наследником Древней Греции. Акрополь выражал эту преемственность в мраморе, новый греческий язык — в слове, а афинские здания — в архитектурных формах.

Большинство жителей Афин — приезжие. В начале 1830-х годов население города насчитывало около 10 000 человек. Каждые 20 лет оно удваивалось и в середине 1890-х достигло более 120 000, так что коренные афиняне и их дети составляли в нем лишь третью или четвертую часть.

Население делилось на группы. Были коренные афиняне. Была небольшая, но влиятельная группа баварцев, приехавших с королем, включавшая на какое-то время армию баварских наемников. Был целый класс влиятельных греков из провинции, которых привел в Афины политический или деловой интерес или которые приезжали служить при дворе. Была интеллектуальная греческая диаспора, привлеченная идеей нового королевства, пытавшаяся найти себе в нем место — так называемые гетерохтонные, ставшие объектом возмущенных нападок со стороны автохтонных, коренных греков. Была небольшая колония иностранцев, поначалу состоявшая из ветеранов войны, Финлей, Черч и другие, итальянец — хозяин гостиницы, датские архитекторы и немецкие академики, например Росс. Позже к ним присоединились ученые из различных иностранных археологических школ. Еще были греки, приехавшие в столицу учиться и искать работу. Каждая из этих групп вносила в общество новой столицы свой вклад. Должно быть, все это выглядело как приграничный город с большими претензиями на цивилизованность.

Университет

Все три здания на улице Панепистимиу воплощали национальную идеологию и представляли новую столицу как центр просвещения и образования. Древние Афины были школой Эллады. Новым Афинам, чтобы вернуть прежние позиции, нужны были школы и соответствующие учреждения. Баварцы стали посредниками между греками и остальной Европой, они же утвердили афиноцентрическую национальную идеологию.

Великий триптих закончили только к концу XIX века. Первым построили и первым начал функционировать университет. Известный вначале как Национальный Каподистрийский университет, он был основан в 1837 году и сначала (1837-1841) находился в Плаке, на северном склоне Акрополя, в здании Венецианского дома, расширенного Клеантисом. Сейчас там музей, в основном посвященный истории самого здания, а также коллекция старинного врачебного оборудования, собранная медицинским факультетом. Современные корпуса университета, построенные датчанином Кристианом Хансеном, были завершены в 1842 году.

Кого же выпускал университет, его четыре факультета — теологический, философский, юридический и медицинский? Образованных безработных. Источники об Афинах XIX века пестрят упоминаниями о толпах студентов и бывших студентов юридического факультета, кичившихся тем, что они станут политиками. Анонимный автор книжки «Военная жизнь в Афинах» (1870), приехавший из турецких земель, чтобы вступить в славную греческую армию (и дать крайне искаженное описание действительности), в 1850-х годах проводил время в компании афинских студентов. По его утверждению, их было от 3,5 до 4 тысяч, около десятой части всего населения. Автор описывает студенческую жизнь, большая часть которой проходила на раскопках, повествуя о том, как студентов из разных краев Греции объединяли Афины и университет.

В 1855 году французский автор Эдмон Абу язвительно замечал: «В первые годы после основания университета вся молодежь учила законы. Когда суды были полностью укомплектованы, они взялись за медицину. Теперь страна, помимо армии офицеров, располагает армией судей и юристов, а также целой армией врачей». В конце XIX столетия французский монархист Шарль Моррас упоминал о двух тысячах студентов философии, юриспруденции и медицины, каждый из которых надеялся поступить на государственную службу или стать депутатом парламента, так что «адвокатов, священников и врачей было столько, что на всем Востоке не сыскать им такого количества нуждающихся в причащении, юридической или врачебной помощи». Он опасался, что, если государство всех их примет на работу и будет платить, играя роль воспитателя и няньки, это приведет к катастрофе. Но и в конце XX века государство все еще кормит с ложечки своих граждан.

Легко смеяться над жаждой знаний. Однако университет и институты позволили сформировать чувство собственного достоинства у афинян и по всей Греции, заставили окружающий мир уважать молодое государство. За границу ехали работать афинские учителя, посланные в области, не охваченные эллинистическим влиянием, в том числе в удаленные территории Малой Азии.

Чем же занимались эти люди в то время? Ответ пытается дать автор «Военной жизни в Греции». Герой, от чьего имени ведется повествование, привлеченный красивыми обещаниями независимого греческого королевства, приезжает в Афины, чтобы записаться в кавалерию. После нескольких неудач он, в ожидании назначения, решает получше узнать столицу. Его постоянный защитник и советчик Барба Николос советует ему:

Тут вот что нужно делать… Утром нужно пойти к молочной лавке напротив, напиться молока, потом до обеда перебивайся в кафе «Любимая Греция» («Ореа Эллас») среди друзей и газет — туда приходят лучшие люди. Обедать возвращайся сюда, а вечером приходи в «Патисию», в «Колонны», «Пафсилипос», в «Пещеру нимф», в «Огурец» или куда захочешь. Здесь есть где погулять. Можешь пройтись до Пирея или Мунихийских бань, а может, как-нибудь прогуляешься и до Кифиссии…

В середине прошлого столетия в Афинах не было недостатка ни в кафе, ни в газетах.

Государственные символы

Вскоре после основания университета появилась академия, устроенная по западноевропейским моделям, в основе которых, в свою очередь, лежит Академия Платона. Здание построил датчанин Теофиль Хансен, брат Христиана. Строительство было завершено в 1859 году, позднее его перестроил Эрнст Циллер. Триптих дополнила Национальная библиотека, еще одно творение Теофиля Хансена, построенная в 1887—1891 годах. Инициатива ее создания принадлежит «народному благодетелю», кефалонцу Панагису Валлианису. Памятник ему стоит перед библиотекой, между двумя изогнутыми мраморными лестницами, ведущими к парадному входу. Из-за переполненности и недостаточного финансирования Национальная библиотека получила скандальную репутацию, хотя в последнее время появились планы по ее реконструкции.

Три этих здания с неоклассическими фасадами являют собой превосходный вид, даже несмотря на оживленное движение на улице Панепистимиу. Этот архитектурный ансамбль символизирует принадлежность нового греческого государства к европейской цивилизации. Фасады домов украшены фризами, внешние дворы — скульптурами. Перед академией стоят памятники Платону и Сократу. Здесь же, перед университетом, — памятники Коресу, ученому-просветителю, и Каподистрии, первому президенту греческого государства. А монумент Григорию V, патриарху, лишенному власти и убитому в разгар войны греков за независимость, олицетворяет всех жертв, пострадавших за народ и православную веру. (Не будем иронизировать по поводу призывов церковных иерархов оставить кесарю кесарево, революция этого не одобряла.)

Иностранные просветители представлены здесь статуей Гладстона работы Георгоса Виталиса, она была установлена в 1886 году. В Афинах много упоминаний об иностранцах: статуи Байрона и Каннинга, сотни названных в честь иноземцев улиц. На университетской территории площадью в несколько ярдов можно отыскать улицу Гам-бетты, улицу Гладстона, площадь Каннинга и улицу Эдварда Лоу. (Эдвард Лоу — прогреческий англо-ирландский дипломат, который занимал должность председателя Международного финансового комитета, регулировавшего финансовые вопросы Греции в конце XIX века. Он женился на гречанке, сестре злополучного генерала Хадзианестиса, командовавшего греческими силами в Малой Азии в 1922 году, верившего, что его ноги стеклянные, и казненного вместе с пятью политиками как виновного в поражении в Малой Азии.) Две из трех параллельных улиц, соединяющих площадь Конституции с площадью Согласия, носили имена Рузвельта и Черчилля, но позже были переименованы в Академиас (Академическую) и Стадиу (Стадионную), так же как и сама Панепистимиу (Университетская) — улица, прежде названная в честь Элефтерия Венизелоса. Но Гладстон оказался единственным иностранцем, памятник которому стоит перед университетом. Причиной тому — его огромные заслуги перед греческой культурой. Он был верным почитателем Гомера и его страстным исследователем. Гладстон активно поддерживал православную церковь и был спешно отправлен домой, на родину, за целование руки греческого епископа во время службы на Ионических островах в 1850-х годах. Он осуждал вмешательство в дела другой страны, когда Пальмерстон запугивал Грецию после инцидента с доном Пасифико. В 1881 году Гладстон помог сохранить для Греции плодородные земли Фессалии. Он писал памфлеты о положении в Греции, о Гомере и православии под заголовками от «Эллинский фактор в восточном вопросе» до «Препарируя Гектора». Резко критиковал османские власти, обвиняя турок в истреблении болгар в 1880-х годах («Мешок и обоз»). Он сочувствовал проблемам молодого, еще не сформировавшегося государства, которое европейские державы приговорили к нейтралитету. По его мнению, «эта относительная свобода — лишь подготовка к освобождению настолько абсолютному, насколько это вообще возможно».

Если немного отойти от этого архитектурного триптиха, быть может с книгой Дэвида Раппа «Прогулки по Афинам» в руках, можно увидеть многие из тех зданий XIX века, без которых невозможно представить Афины современной столицей. В какой-нибудь сотне ярдов от академии, на углу улицы Гомера находится главное здание Археологического общества, снискавшего славу тем, что поставило археологию на службу государственной идее и народу. На площади Клафмонос, напротив университета, стоит дом 1830-х годов. Это одна из первых резиденций короля Отгона, теперь здесь находится Музей Афин, где выставлены картины и мебель периода баварского правления. С южной стороны площади, вдоль улицы Стадиу, между площадями Клафмонос и Конституции, находится старое здание парламента, ныне Национальный исторический музей.

Здание старого парламента — наглядный пример негативных результатов поспешных решений в Афинах. В 1843 году, когда Оттон был вынужден принять конституцию, только что образованное национальное собрание, ожидая, пока для его нужд построят подходящее здание, работало сначала в каком-то доме, потом в университете. Здание парламента было заложено в 1858 году, а завершено только в 1871-м. Его план был разработан французским архитектором Франсуа Буланже, который эффектно ввел в проект две палаты для сената и законодательного собрания. Однако после смены власти на престол взошел Георг, конституцию пересмотрели, сенат распустили, а план здания пришлось менять.

В результате построили тяжелое, непропорциональное здание. Перед ним — причудливая конная статуя Феодора Колокотрониса, героя войны за независимость. У восточной стены стоит стройная бронзовая фигура Харилая Трикуписа, который занимал пост премьер-министра Греции в 80-х и начале 90-х годов XIX века, в переломный период истории модернизации и европеизации страны. В вопросах политики, экономики, литературы и философии Трикупис был гладстонианцем, но твердости ему не хватало. Служа своей стране изо всех сил, он потерял здоровье и в 1895 году после поражения на выборах покинул Грецию. Большая его заслуга в том, что с помощью особенно жестких полицейских мер он навел порядок в Псирри, районе иммигрантов, мелких мастерских, бандитов и рэкетиров.

Трикупис умер в Южной Франции, во время Олимпийских игр 1896 года, которые, как он считал, было рискованно проводить, когда страна так нуждалась в деньгах. А вот памятник его удачливому оппоненту, политику-популисту Теодору Делияннису. Он установлен с другой стороны здания старого парламента. Хоть Делияннис и был старше Трикуписа, он пережил его почти на десять лет. В 1904 году его заколол картежник, недовольный тем, что правительство Делиянниса закрыло игровые салоны.

Формой правления нового государства оставалась монархия (когда приняли конституцию, форму правления назвали «королевской демократией»), а центром власти стал новый массивный Королевский дворец. Многие считали, что его построили гораздо более просторным, чем следовало, а денег на строительство потрачено гораздо больше, чем страна могла себе позволить. Финансовую систему олицетворял Национальный банк Греции, наиболее важное банковское учреждение XIX века и самый крупный коммерческий банк страны сегодня. В 1850-х и в 1860-х годах банк приобрел для своих нужд два неоклассических здания: особняк Домназу и отель «Англия» — выше по склону на площади Кодзияс. Там находились главные конторы. На противоположной стороне этой площади в 1870 году возвели ратушу. Самое интересное, что там есть, — это коллекция кукол, изображающих всех мэров Афин.

Соборы и церкви

Новой столице нужен был, кроме всего прочего, кафедральный собор. Один из первых законов греческого государства провозглашал прекращение зависимости греческой православной церкви от экуменического патриархата Константинополя и основание автокефальной церкви Греции. (В 2003 году оба института все еще продолжали бороться за сферу влияния.) Новой греческой церкви требовался собор, соответствующий статусу национального храма, достойный архиепископа Афинского и всея Греции. Как мы уже знаем, те многочисленные византийские церкви, которые сохранились в Афинах, первоначально строились для небольших приходов и размеры имели скромные. Ни одна из них в соборы не годилась. К 1840 году, когда уже была построена новая протестантская церковь, люди забеспокоились. Генерал Макрияннис назвал церковь Святой Ирины, которая временно использовалась в качестве собора, хижиной и раскритиковал короля Отгона, мол, тот занимался своим дворцом, а храм для народа не построил.

Это было несколько несправедливо. Нужно было еще подобрать подходящее место для строительства и разработать проект оформления собора. Городской совет убедительно настаивал на строительстве в пределах старого города, другим вариантом было более отдаленное и уединенное место возле университета. Первый камень был официально заложен королем на Рождество 1842 года. Путь от начала до завершения был долгим. Первоначальный план был выполнен Теофилем Хансеном. В 1846 году Отто объявил о конкурсе на изменение и доработку проекта исходя из греко-византийских архитектурных традиций. Победил проект Зезоса, но к моменту его смерти в 1857 году строительство закончено не было. Наконец в 1862 году собор Благовещения по проекту Буланже был официально закончен. Эклектический храм оказался больше похож на искаженные очертания Вестминстера, чем на Святую Софию. Но, как отмечает Елени Бастеа, не так важны отличия от византийских образцов, как значение и вместительность. Это большой, удобный собор, символизирующий духовное единство народа и греческую независимость.

Для иностранцев тоже требовалось построить храмы. Еще в 1836 году британский резидент Брейсбридж сообщал, что возле реки Илисс устроено протестантское кладбище — на месте часовни Святого Георгия (Тесейона), где протестантов хоронили при турках. Его основали совместно британское, датское, голландское, баварское, прусское и шведское правительства. Кладбище оставалось на этом месте вплоть до начала XX века, потом его перенесли к афинскому Первому кладбищу, подальше от центра города. Английская диаспора купила землю под протестантскую церковь. Британский министр Эдмунд Лайонс, Джордж Финлей и новоприбывший капеллан Генри Ливс, представляющий Британское и международное библейское общество, образовали комитет по управлению и стали собирать пожертвования с британского правительства и частных лиц. Первый камень был заложен в 1838 году, церковь построили там, где сейчас проходит улица Филэллинон. Архитектор Генри Экланд оформил ее в готическом стиле, проект правили археолог Кокерелл и архитектор Христиан Хансен. (Надо заметить, что в Афинах мало зданий, спроектированных одним человеком.)

Англиканская епископальная церковь Святого Павла, оставаясь живым сердцем миссии, радует слушателей музыкой одного из немногих в Афинах органов. (Можно еще упомянуть о чудесном новом инструменте в концертном зале «Мегарон».) Церковь стала музеем истории взаимодействия британцев и других протестантов с Афинами. Ее цветные витражи напоминают об убийцах Дилесси; есть табличка, отмечающая место, где замуровано в стену сердце Фрэнка Гастингса, друга греков, и недавно установлена табличка в память о бригадире Стивене Сондерсе. Упомянуты и менее известные имена: сын Генри Ливса со своей женой, убитые в Эвбее крестьянами в 1854 году, малоизвестный композитор Клемент Харрис, ученик Брамса, вступивший добровольцем в греческое ополчение во время войны против Турции в 1897 году и погибший у Пяти Ключей (Пенте Пигадия), в Эпире.

Римская католическая община была другой. Если греческих протестантов почти не было (и старания протестантских миссионеров в Греции были обречены на провал), то сообщество греческих католиков было весьма внушительным и концентрировалось на Кикладах, главным образом на Наксосе и Сиросе, где был католический архиепископ. Афинские католики молились вначале в церкви, устроенной в пределах турецкого теке, у Римской Агоры. В начале 1850-х годов это было запрещено, потому что на этом месте планировались раскопки, и тогда приход решил построить свой собственный собор. Они выбрали то место на улице Панепистимиу, где предполагалось строить православный собор. Был учрежден комитет, включавший французского, австрийского и баварского послов, и эта организация начала сбор средств. Дело продвигалось медленно. Заложили собор в 1853 году, а завершили строительство только в 1887-м в соответствии с проектом Лисандра Кафтанзоглу, который упростил и унифицировал изначальный план, выполненный Кленце.

Архитекторы и спонсоры

Превращение Афин в столицу хорошо описано в книге Бастеа «Создание современных Афин», вышедшей в 2000 году. Наряду со строительством общественных зданий быстро увеличивалось количество частных домов, как монументальных, так и скромных, в соответствии с запросами растущего европейского города, с потребностями его населения, как греков, так и иностранцев. Город развивался, непрерывно шел диалог между правительством и людьми, финансирующими строительство, архитекторами и инженерами, которые разрабатывали и воплощали проекты, и обществом. В этом процессе роль спонсоров была не менее важна, чем роль проектировщиков и архитекторов, определяющих облик города и зданий.

Архитекторы и проектировщики, как мы уже знаем, учились в Западной Европе, преимущественно в Германии и Скандинавии. Не было школы, традициям которой они могли бы следовать, когда греческое общество потребовало подобающих форм в архитектуре. Именно поэтому греческие архитекторы первого поколения не могли набираться опыта, получая образование в родной стране. Клеантис был македонским греком, но они с Шаубертом, прежде чем создать первый план города, учились в Берлине — постигали неоклассицизм у Шинкеля. Братья Христиан и Теофиль Хансены, спроектировавшие здания университета и академии, были датчанами и учились в Королевской академии изящных искусств в Копенгагене. Гертнер (Королевский дворец) и Циллер (дом Шлимана, Илионский Мелафрон, Кадетская школа, Немецкий археологический институт и множество общественных и частных домов) были немцами. Буланже (собор и здание старого парламента) был французом, Кафтанзоглу (Политехнический университет) был греком, но учился в Италии, Калкос (ратуша) родился в Греции, но учился в Мюнхене. Множество людей создавали десятки зданий, чтобы сделать Афины великим городом. Эти люди закладывали традиции и методы проектирования и строительства, которые используются и поныне такими мастерами, как Пикионис и Константин Доксиадес, создатель течения под названием ойкистика, или экистика.

Список домов, воздвигнутых благодаря пожертвованиям, включает почти все известные общественные здания Афин: университет, Национальная библиотека (братья Валлианос), академия (барон Симон Синае), больница Евангелисмос (Андреас Сингрос), Национальный политехникум Метсовии (Георгос Аверов), Евельпидонская кадетская школа (Аверов), Заппейон (Евангелий Заппас), Панафинейский стадион (Аверов) и многие другие. Обычно крупными спонсорами были греки, рожденные где-нибудь в отдаленных греческих провинциях, попытавшие счастья в крупных городах Средиземноморья, заработавшие больше денег, чем могли потратить, и решившие помочь родной стране. Аверов был родом из деревни Метсово, в красивейших Влашских горах, в Эпире. В Египте он стал хлопковым королем. Барон Синае был очень богатым банкиром из Вены. Андреас Сингрос — из Константинополя. Заппас, проведя полную приключений юность и поучаствовав в войне за независимость, сделал капитал в Румынии. Они были состоятельными людьми, и один из них, Сингрос, оставил мемуары, описывающие его отношения с деятелями, принимавшими участие в политической жизни Греции. К 1870-м годам, когда Афины уже утвердились в роли столицы и центра эллинизма, состоятельные греки-патриоты охотно вкладывали деньги в афинские проекты, в то же время поддерживая греческие общины в Египте, Турции, Румынии и по всему свету. Афины не стали бы Афинами без помощи этих людей, готовых более, чем правительство, довести до конца широкомасштабные проекты. Традиция жива до сих пор в форме благотворительных пожертвований таких крупных воротил финансового мира, как Онассис, Ниахрос и Фонд Левентиса.

От Оттона до Георга I

Афины приобрели столичный вид во время правления короля Оттона. Отречение Оттона и коронация Георга I не были отмечены перерывом в развитии города. Однако Георгу суждено было править полвека, а за это время с Афинами произошло многое. Он был более искушенным политиком, чем его преемник. К советам греческих политиков он прислушивался внимательнее и избежал ошибок баварца, не оставившего наследника. Георг имел связи с множеством европейских монархий. В начале своего правления он съездил в Россию и вернулся оттуда с невестой Ольгой, дочерью великого князя Константина. Их брак подарил наследников. Родились Константин, кронпринц и князь Спартанский, Георг, неудачно женившийся на принцессе Марии Бонапарт, ставший высочайшим посланником великих держав на Крите, и Андрей, женившийся на очаровательной, но эксцентричной Элис и ставший отцом герцога Эдинбургского. Королевских детей крестили по православному обряду. Будущее династии было обеспечено.

В правление Георга Афины утвердили свой статус идеологического и политического центра греческого государства, политической доминанты Греции. Здесь работало правительство и находился двор. В Афинах разместились дипломатический корпус, пресса, банки, армейское командование, центр патриаршества и развивающиеся общественные институты, все это обеспечивало занятость населения. Однако положение этого центра было непрочно, а контроль над остальной территорией страны периодически ослабевал из-за действий местных правителей и бандитов. Хотя в распоряжении правительства была армия и гренадеры, силовые методы воздействия не приносили успеха. Постепенно централизованную власть удалось укрепить, сочетая силовые методы и патронаж. Удачным решением оказалось вовлечение местных влиятельных лиц в афинское привилегированное общество. Это было достигнуто, и великие фамилии прославленных борцов за независимость во втором и третьем поколении стали звучать среди имен министров, послов и судей.

Статус столицы способствовал также и экономическому превосходству. Сразу после установления независимости Афины еще не были естественным центром коммерции, перекрестком торговых путей. Греция — страна побережий и островов, связанных морем друг с другом и с великими портами Средиземноморья, а также горных городков и поселений, многие из которых являются практически анклавами. Афины производили довольно мало продукции. Порт Пирей, от которого война за независимость оставила только горстку лачуг, начал было восстанавливаться в качестве афинской базы импорта товаров, но его на десятилетия опередил остров Сирое в Кикладах, который в середине XIX века стал центром греческого судоходства и торговли. Пирей догнал его только в конце XX века.

Усилиями правительства была проложена сеть дорог, и Афины смогли стать метрополией, концентрируя у себя товары не только из Аттики, но практически со всей Греции. Модернизация схемы Трикуписа включала постройку железных дорог, гаваней и Коринфского канала, который открылся в 1893 году. Это был переломный момент в развитии современной греческой экономики — несмотря даже на то, что эксперимент Трикуписа окончился национальным банкротством и дефолтом Греции.

В конце XIX века проводимая Трикуписом волна изменений совпала с культурным расцветом. Символом «поколения 1880-х» стал молодой человек по имени Костис Паламас — талантливый поэт, слуга народа (он много лет служил секретарем Афинского университета), он сумел затронуть струну греческого самосознания выбором волновавших его тем и мощью таланта. Как и многие писатели того времени, избравшие активную гражданскую позицию, он приветствовал демотическое движение. В ответ на засилье архаизмов официально утвержденного языка в сфере бизнеса и образования он вместе со своими друзьями призывал сделать греческий язык ближе к повседневной жизни людей, доказывая, что основное предназначение языка — выражать чувства в стихах и прозе. Памятник ему возвышается перед Культурным центром города Афины на улице Академиас. Лицо поэта украшают внушительные усы, он задумчиво подпирает рукой голову.

Великие литераторы рождаются в Греции, похоже, с периодичностью в пятьдесят лет. Следующее поколение пришло в 1930-е годы: Теотокас, Сеферис и модернисты. Почти все, кто внес свой вклад в литературу Афин в 1880-х годах, восхищались Трикуписом. Группа молодых людей, обсуждающих проблемы развития Греции и вопросы национальной самобытности, собралась вокруг профессора Николаоса Полициса, отца науки о греческом фольклоре. Фольклор занимал важное место в обсуждениях, так как являлся свидетельством культурных корней народа, связующим звеном между античностью и современностью.

Не все выдающиеся деятели культуры и литературы были афинянами. Янис Психарис, крайний приверженец димотического языка и автор путевых записок «Мое путешествие» (1888), был профессором во Франции, а Александр Паллис, переводчик Евангелия на димотику — членом торговой диаспоры в Великобритании. Но Афины являлись ареной литературных и культурных дебатов, городом литературных кафе, малотиражных журналов и издательств. В это открытое общество попасть со стороны было несложно как бизнесменам и финансистам, таким как Сингрос, который приехал поселиться в Афины, так и интеллектуалам, таким как Эммануил Роидис, автор сатирического романа «Папесса Иоанна», или Димитрий Викелас, автор бестселлера о войне за независимость «Лукис Ларас». Оба они родились в Сиросе.

Сердце эллинизма

Нужно отметить, что в начале правления Георга Афины были не просто столицей маленького европейского государства, но фактически политическим и культурным сердцем эллинизма, грезившем занять место Константинополя. Афины были политической колыбелью «великой идеи» об объединении греческого населения Османской империи. Эта концепция, впервые озвученная в 1844 году премьер-министром Колеттисом, стала генеральной линией греческой политики с того момента и до начала 1920-х годов. Из этого логически вытекала мысль о присоединении некоторых областей к греческому государству. Центром для этого объединения должны были стать Афины.

Об Афинах как о сердце эллинизма начинают говорить только с 1860-х годов. Историки упоминают различные события, подтвердившие этот статус. Самым существенным была репатриация останков патриарха Григория V в 1871 году, через пятьдесят лет после его смерти в разгар греческой революции. После повешения изувеченное тело патриарха было брошено в Босфор. Его нашли и в конце концов вывезли для захоронения в Эдессу. В 1871 году греческое государство чувствовало себя уже настолько уверенно, что потребовало выдать останки. Переговоры с Портой были долгими и трудными. Турки, опасаясь вспышек возмущения среди греческого населения, были вынуждены позволить перевезти тело мертвого патриарха через Босфор, оговорив все условия.

Во время возвращения останков патриарха в Афины прибыл посол США Чарльз Такерман. Он рассказал о торжественной процессии, на протяжении двух часов двигавшейся от железнодорожной станции до собора. Гроб сопровождали король и королева. Останки были с должным почтением захоронены. Теперь могилу Григория V можно увидеть в соборе напротив раки, где хранятся кости афинского святого XVI века Филофея. Собор Благовещения стал достойным местом упокоения «этнарха», оставшегося в памяти греков народным вождем.

В светской жизни Афины укрепили свой статус в результате учреждения Олимпийских игр в 1896 году. При подготовке к играм кронпринц Константин во время торжественной речи со слезами на глазах назвал Афины «столицей свободной части греческого мира». Несомненно, Константин имел в виду, что когда-нибудь этот город станет столицей всех эллинов, включая греков, порабощенных в османских владениях. Это заявление отождествило королевскую власть с «великой идеей» и утвердило роль Афин. Но между надеждами греков и суровой реальностью была огромная пропасть.

Культурный туризм

Афины короля Георга привлекали огромное число туристов, в большинстве своем людей состоятельных. Об этом можно судить по большому спросу на «Справочники для путешествующих по Греции» Бедекера и Мюррея. В этом путеводителе, рассчитанном на западных туристов, были перечислены достопримечательности и давались ценные сведения, как лучше путешествовать по стране и откуда лучше всего любоваться видами Афин и Аттики. Ясно, что в основном туристов интересовали древности, но помимо этого справочники давали информацию о различных видах охоты на птиц и прочих развлечениях для богатых путешественников.

В 1870-х годах чаще всего путешествовали в одиночку или семьями. Групповой туризм только начинал развиваться и в 1880—1890 годах был связан с именем Томаса Кука. Путешествовать на кораблях придумали французы в 1890-х годах. Их croisiures des savants (познавательные круизы) предусматривали остановки в Дельфах, Делосе и Афинах и посещение лекций известных ученых, таких как директор Французской школы в Афинах. Они стали предтечами Британского эллинского клуба путешествий, который, в свою очередь, был предшественником американских круизов «Суон Хелленик».

Хотя, как упоминал Байрон, иностранцы относились к грекам пренебрежительно, целой группе специалистов были необходимы поездки в Афины и Грецию. Это археологи и исследователи эллинизма. Греция и Афины для них были непаханым полем. Когда греческое государство утвердилось в праве распоряжаться своей землей, иностранцы вроде Элгина, Шатобриана и многих других больше не могли с легкостью присваивать древности, хотя и продолжали этим заниматься, незаконно приобретая их у «черных» археологов и антикваров. Развитие археологии и научного подхода к изучению древнегреческой культуры па основе материальных объектов повлекло желание научной общественности обосноваться в Афинах. Интересно, что первыми в этой области стали французы, открывшие II 1846 году Французскую школу. За ними последовали немцы, основавшие Археологический институт, и американцы с их Школой классических наук, а также британцы, открывшие свою школу в 1886 году. Прочие пришли позже.

Открытие этих школ свидетельствует о наступлении перемен. Дни путешественников-любителей и похитителей древностей закончились. Теперь археологам нужно было получать разрешение на проведение работ у правительства. Первое соглашение о раскопках древней Олимпии между Грецией и немцами, достигнутое в 1870-х годах, содержало запрет на вывоз найденных произведений искусства и других предметов.

Эти школы стали важной составляющей интеллектуальной жизни Афин и продолжают оставаться таковыми и сейчас. Потенциально они являются мощной силой для отстаивания интересов Греции и эллинизма во внешнем мире. Они также спасли от застройки центральную часть города. Британская и Американская школы — островки зелени и спокойствия, Немецкий институт — изящное неоклассическое здание работы Циллера.

В конце XIX века Афины уже принимали туристов в комфортабельных гостиницах, таких как «Гран Бретань». Путеводитель Бедекера и Мюррея свидетельствует, что путешествие в то время еще было частной инициативой и туристы самостоятельно договаривались с переводчиком или гидом, которого можно было отыскать при крупных гостиницах. Позднее, в начале XX века, просвещенные путешественники будут просить короля туризма, владельца многих туристических агентств господина Джолмана составить для них индивидуальный маршрут. Джолман, похоже, умел предугадывать непредсказуемые желания своих клиентов, поэтому Вирджиния Вулф, Г. Д. Ф. Китто и многие другие очень его хвалили.

Из окрестностей столицы гостей больше всего привлекал Марафон, экскурсии отправлялись туда каждый день. Путешественники, проезжая по сельской местности, оглядывали поле знаменитой битвы с томиком Геродота в руках, посещали мемориал афинских воинов. Туристам показывали Суний, Дафнийский монастырь и Элевсин. Но даже во время таких экскурсий жизнь путешественников на дороге подвергалась опасности, и в неспокойные времена к греческим властям, как правило, обращались с просьбами выделить жандармов для сопровождения экскурсии. Катастрофа произошла в 1870 году, когда группа британских и итальянских туристов отправилась на экскурсию в Марафон. На обратном пути им повстречалась банда разбойников, которая захватила их в плен в надежде на выкуп. Несколько дней, пока шли переговоры, их перевозили по Аттике, а затем возле деревни Дилесси убили. Этот случаи вызвал скандал. Он показал всю слабость греческой власти, выставив на публичное обозрение те стороны жизни, которые греки предпочитали скрывать.

Но ко времени Олимпийских игр 1896 года в Афинах и Аттике царили мир и порядок — основы цивилизованной жизни. Игры подтвердили значение Афин не только в окружающем мире, но прежде всего в глазах самих греков, которые обрели наконец уверенность в том, что Греция достигла уровня европейской цивилизации.

Глава одиннадцатая.

Афины олимпийские

Аромат афинской земли — ощущение связи, преемственности между старым и новым — непередаваемое поэтическое очарование от осознания себя наследником прошлого, последователем великих героев былых времен, самого духа спорта. Такое случается впервые, но этот первый раз столь велик, что на века останется память о славе афинской команды 1896 года.

Эллери Кларк, участник команды США, победитель в прыжках в высоту и в длину.

Воспоминания об Афинах. Двадцать лет на поле и дорожке (1911)

Если с Ликавитоса посмотреть на юг, на море, можно заметить большое здание из белого мрамора, выделяющееся на фоне темно-зеленых сосен холма Ардитт. Это Панафинейский стадион, который неизменно ассоциируется с возрождением Олимпийских игр. Он расположен напротив юго-восточной оконечности садов Заппейона и Президентского дворца, в конце улицы Герода Аттика. В нескольких сотнях ярдов от него находится храм Зевса Олимпийского. На широкой дорожке, соединяющей стадион и улицу, обычно толпятся группы туристов, рядом на стоянке припаркованы их автобусы. Тут же стоит статуя викторианского джентльмена весьма сурового вида.

Со времен античности и до прошлого века здесь протекала речка Илисс. Поколениям школьников она известна благодаря выдержке из диалога Платона «Федр». В начале XIX века от нее осталась только канава. Бедекер утверждает, что это был «ручеек чуть шире, чем человеческий шаг». Летом он пересыхал полностью, но иногда превращался в поток. К Олимпийским играм 1896 года через это русло был построен дополнительный временный мост, чтобы большие потоки людей могли каждый день беспрепятственно проходить к стадиону.

В нашем романтическом представлении, сформированном Платоном, Илисс — идиллический ручей, окруженный зеленью, где нимфа Орифия, дочь Эрихтония, собирала полевые цветы, когда Борей, бог северного ветра, похитил ее и унес. Сократ с учениками отдыхали на траве у итого ручья под сенью деревьев, слушая пение цикад, наслаждаясь прохладой морского бриза и рассуждая о философии. Современные исследователи, говоря об этом эпизоде, утверждают, что даже во времена античности эта речка не была полноводной. Но Илисс и не претендует на это. И любом случае, романтика пропала, потому что Илисса уже нет. В 1950-х годах русло скрылось под бетонным основанием нового города, поверх него проложили авеню Короля Константина, и с тех пор стадиону не хватает некоторой доли очарования.

С тротуара авеню Короля Константина посмотрите направо, там вы увидите сердце стадиона — величественное здание, построенное между двух холмов. Холмы соединены с южной стороны насыпью, которая плавно огибает дорожки и амфитеатр. Открытая северная сторона выходит im улицу. Дорожки окружены рядами мраморных сидений.

Напротив, в конце улицы Герода Аттика, стоит знаменитая современная скульптура, изображающая метателя диска, но не в классической позе «Дискобола», а, вероятно, в тот момент, когда он отпускает диск, занеся его над головой. В 1896 году в этом месте была воздвигнута большая ротонда с панорамой осады Парижа 1870 года. Этот популярный павильон вскоре был вытеснен новой формой искусства — кинематографом.

Мрачная фигура XIX века возле входа на стадион — мраморный памятник Георгосу Аверову, греческому хлопковому магнату из Метсова, который сколотил состояние в Александрии и стал одним из крупнейших в Греции спонсоров, жертвовавшим солидные суммы на общественные нужды. Именно Аверов оплатил большую часть расходов по восстановлению и отделке мрамором Панафинейского стадиона, без которого вряд ли было возможно провести в Афинах Олимпийские игры. Статуя была торжественно открыта в канун начала первых возрожденных Олимпийских игр.

Сегодня, стоя на стадионе, трудно сказать, античная ли это постройка или она относится к XIX веку. Фактически это современная реконструкция на месте старого афинского стадиона, где проходили Панафинейские игры. Он был построен в IV веке до н. э., в эпоху Ликурга, а до этого игры проходили, по всей видимости, на Агоре. Во II веке н. э. Герод Аттик, пожертвовавший еще больше, чем Аверов, отделал стадион пентеликонским мрамором. Кроме того, Герод Аттик выделял средства на постройку театра, названного его именем, — арену под южной стеной Акрополя, где происходили главные события ежегодного афинского фестиваля. Герод Аттик стал богачом случайно — его отец нашел клад, закопанный в его владении в Кифиссии. С упадком Афин языческие спортивные праздники прекратились, стадион разобрали, мрамор с него растащили на другие постройки, а место заросло травой.

Новые планировщики и строители Афин нашли немного уцелевших фрагментов древнего сооружения. Они обнаружили между холмами Ардитта естественный амфитеатр с покрытой травой площадкой. Однако им было известно, что настоящий стадион лежит под землей. Это место, так подходящее для пикников и праздничных ганцев, в 1870 году начали использовать для спортивных состязаний. Греческий патриот из Румынии по имени Евангелий Заппас, ветеран войны за независимость, выделил деньги на постройку выставочного зала, где проходили выставки, посвященные промышленности, сельскому хозяйству и «олимпийскому» спорту. Так появился выставочный зал «Заппейон». Окружающий парк постепенно наполнился скульптурами, изображающими героев греческой литературы и политических деятелей.

В то время, в конце 1890-х годов, парк Заппейон был еще довольно новым и не сформировался окончательно. Позднее выставочный зал окружил покров зеленых посадок. Генри Миллер писал в «Колоссе Марусси», что Заппейон 1939 года останется для него не просто парком, какие он видел раньше, но «квинтэссенцией парка». Первый раз он приехал в Афины ночью, во время жары и был поражен пылью, духотой, бедностью и нищетой человеческой. Также писателя очень удивила вода, стоявшая повсюду в стаканчиках между тихими, степенными парочками. Миллер был заворожен колдовством летней ночи и картиной святой невинности греков. В промежутке между войнами Заппейон был местом, где няньки прогуливались с детишками состоятельных господ. Позже там появились громкоговорители Греческого радио и телевидения. Я пришел туда 13 декабря 1967 года, когда король Константин начал борьбу против военного режима, и обнаружил, что вход перекрыт солдатами.

Но это все — в далеком будущем. В 1860-х годах король Георг решает провести раскопки стадиона на свои средства. Археологические работы проводил немецкий архитектор Эрнст Циллер, создавший для Афин множество замечательных зданий, таких как Кадетская школа, Королевский театр, дворец кронпринца (теперь дворец президента республики). В результате работ Циллера к 1870 году миру открылись очертания и структура древнего стадиона, и мысль о его реконструкции перестала быть фантастической. Планы возрождения Олимпийских игр получили поддержку.

Возрождение олимпиады

Барон Пьер де Кубертен был французским реформатором в области образования и поклонником спорта, принесшим из Великобритании и США идею честной игры и любительских соревнований. Он привил мировому сообществу блестящую концепцию международных, в конечном итоге всемирных спортивных состязаний. В 1894 году он организовал в Париже международный конгресс, где высказал свои идеи. Кубертен использовал древние традиции и символику Олимпийских игр, но за основу он брал соревнования по преобладающим в XIX веке видам спорта в их современном виде. Парижский конгресс постановил проводить Олимпийские игры каждые четыре года, перенося их из одного города в другой.

Кубертен хотел провести олимпиаду в Париже, приурочив ее к Всемирной выставке 1900 года. Место для проведения игр 1896 года оставалось вакантным, если только была возможность подготовить игры к этому сроку. Часть делегатов конгресса предложили в качестве места проведения Лондон, но это предложение не нашло поддержки и не было одобрено самим Кубертеном. Венгрия хотела провести игры у себя. Но у Кубертена была другая мысль, и подсказал ее живший в Париже грек, ученый-медиевист Димитрий Викелас.

Работая в пароходном агентстве своего дяди в Лондоне, Викелас добился больших успехов. Из-за нервной болезни жены Калиопы ему пришлось переехать в Париж, где ее поместили в клинику, а он занялся научной и общественной деятельностью, переводя Шекспира, публикуя памфлеты о роли Греции в мире, но он часто приезжал в Афины. В 1879 году он написал роман «Лукис Ларас» о войне за независимость, ставший классическим, его до сих пор изучают в греческих школах.

Викелас хотел сделать Грецию понятной для немцев, британцев и французов, а грекам объяснить менталитет этих народов. Неудивительно, что Викелас оказался идеальной кандидатурой для того, чтобы представлять Грецию на конгрессе Кубертена. Викелас не увлекался спортом, поэтому с явной неохотой согласился на должность представителя недавно созданной Всеэллинской гимнастической ассоциации, которая представляла саму Грецию. Он не только прибыл на конгресс, но и оказался председателем подкомитета, занимавшегося идеей олимпиады и согласованием с Кубертеном предложения о проведении первых игр в Афинах. Это предложение конгресс поддержал с энтузиазмом, и Викеласа выбрали первым президентом Международного олимпийского комитета (МОК).

Викелас предложил кандидатуру Афин по собственной инициативе. Оставалось еще согласовать проект с греческим правительством и властями Афин. Честь проведения первой возрожденной олимпиады была высока, и неизвестно, на какой стадии решилась судьба этого грандиозного предприятия. Греческое правительство со строгим Трикуписом во главе не было настолько прозорливым, чтобы взяться реализовывать столь разорительное мероприятие, не будучи уверенным в своей выгоде. Деньги были нужны правительству как никогда. Торговля виноградом — основа экспорта Греции — в начале 1890-х годов переживала кризис, и в 1893 году Трикупис был вынужден объявить парламенту о банкротстве страны. Неудивительно, что он отказал в какой бы то ни было правительственной поддержке олимпийского предприятия. Самое большее, что он мог пообещать представителям Кубертена, — это доброжелательное невмешательство.

В глазах греческой прессы и большей части общества греческое правительство выглядело недальновидным. Общественное мнение полагало, что Греции оказана большая честь. Викелас говорил, что с того момента, как встал вопрос о проведении игр в Афинах, отказаться от этого было уже просто невозможно. Ту же позицию занял кронпринц, верный сторонник олимпийской идеи. Они с Викеласом доказывали, что, хотя возможности у Афин меньше, чем у многих европейских городов, Греция всех превосходит благодаря солнечному небу Аттики и гостеприимству жителей, — так и оказалось, хотя погода в апреле 1896 года стояла необыкновенно плохая.

Кронпринц послал своего представителя в Александрию, чтобы привлечь к проекту мецената Аверова. Аверов согласился. Он поддержал план молодого архитектора Анастасия Метаксаса по перестройке стадиона и спонсировал этот проект. Метаксас оправдал надежды. Позже он спроектировал дом, где сейчас находится музей Бенаки, и дом на улице Лукиана, ставший резиденцией премьер-министра Венизелоса, а после его смерти выкупленный британским правительством и превращенный в здание британского посольства.

Конечно, необходимым условием для успешного проведения игр был современный стадион. Одетый в античный мрамор стадион отлично подходил для атлетов, журналистов и зрителей, придавая играм особый колорит. В 1896 году, после первого этапа работы Метаксаса, стадион выглядел примерно так же, как и сейчас. Однако, чтобы завершить облицовку мрамором, не хватало ни времени, ни денег, и мрамор установили только до первого горизонтального прохода. Выше находились деревянные скамейки, выкрашенные белым. Зрители могли расположиться еще выше, над уровнем сидений, на поросшем травой холме.

Придумано было идеально, но исполнение оказалось недостаточно технично. Закругление дорожки получилось слишком резким, бегунам на средние дистанции, особенно на 400 метров, приходилось замедлять бег на повороте. Критиковали также туфовое покрытие дорожки, по мнению экспертов, слишком мягкое. Но, как предсказывал Константин, дружеская атмосфера с лихвой компенсировала эти неудобства.

Панафинейский стадион стал основной ареной олимпиады 1896 года, тогда как в 2004 году соревнования были рассеяны по всему городу. Фехтование проходило в зале «Заппейон», стрельба — в специально построенном ионом комплексе в Каллифее, велогонки — в новом велодроме в Фалероне. Соревнования по плаванию проводили на море, в гавани Зея, откуда сегодня катера на подводных крыльях отчаливают к островам Саронского залива. Марафонский забег стартовал в Марафоне и финишировал на стадионе.

Американский триумф

В марте—апреле 1896 года в Афинах сошлись команды со всех берегов Атлантики и из многих стран Европы: Венгрии, Франции, Германии, Швеции, Италии и Великобритании (правда, в небольшом количестве). Самое долгое и полное приключений путешествие совершила американская команда, в которую входили атлеты из Принстонского университета и Бостонского атлетического клуба (многие его члены были из Гарварда). Прибыв, они увидели город в огне спортивной лихорадки: на каждой площади, на каждом пустыре соревновались дети; торговцы разносили все, от напитков и закусок до новостей о результатах соревнований по вечерам. Американцы покорили сердца афинян своей открытостью, дружелюбными манерами и странными воинственными кличами «эрей, эрей, эрей» (ура, ура, ура), которыми они подбадривали друг друга и которые так впечатлили короля, что он просил их повторить.

Первый день олимпиады был встречен самым большим за всю историю греческого государства количеством народа, пришедшим на стадион на церемонию открытия. Мужчины были в темных костюмах и шляпах, дамы — в длинных платьях и шляпках. Очевидцы описывали различные дамские наряды, прически, дрожание вееров посреди многотысячной массы зрителей, блистающих униформой и плюмажами офицеров, реющие по ветру разноцветные флаги, живой полукруг безбилетных зрителей, занявших склоны холма вокруг стадиона. За порядком следили в основном военные, их яркая униформа виднелась повсюду. В этот день мир услышал «Олимпийский гимн» Паламаса, символ олимпийского движения, его исполняли среди развевающихся перед входом на стадион флагов стран — участниц.

Первым спортивным событием возрожденной олимпиады стал забег на 100 метров, который выиграли американцы. Это явилось предзнаменованием предстоящих событий. Американская команда сохраняла первенство на дорожке и на поле. Джеймс Коннолли, впоследствии известный автор рассказов о морских путешествиях, получил первую золотую медаль за тройной прыжок. За ним шел Роберт Гарретт из Принстона, впоследствии известный банкир и коллекционер восточных манускриптов. Он победил в метании диска сильнейших греческих спортсменов. Говорят, что Гарретт сконструировал диск, как он считал, по древнегреческим моделям, но решил, что метать его слишком тяжело, и оставил эту затею. Однако накануне соревнований он подобрал на стадионе греческий диск и несколько раз метнул его без всяких затруднений. Тогда он решил участвовать в соревнованиях и одержал блистательную победу. Счастливый диск до сих пор можно увидеть в Принстонском университете.

Времена первых Олимпийских игр 1896 года были эпохой торжества спорта и честных соревнований, и не только по свидетельству авторов, ностальгирующих по ушедшим временам, но и по словам таких атлетов, как Роберт Гарретт и Эллери Кларк. Кларк говорит о «привилегии» быть у истоков олимпиады, которой он удостоился. Большинство британских спортсменов не воспользовались этой привилегией. Как и некоторые другие европейские любители все взвешивать и оценивать, англичане упустили момент, решив, что олимпиада нуждается в спортсменах (юльше, чем они в олимпиаде.

Марафон

Все очевидцы указывали на очень высокий уровень спортивной подготовки греков. Поначалу хозяева были весьма огорчены тем, что греческие атлеты не смогли завоевать медалей. Однако все встало на свои места в день марафонского забега. Это была идея друга Кубертена, французского антиквара Мишеля Бреаля, учредившего серебряный кубок за победу в забеге от Марафона до Афин в память о событиях 490 года до н. э.

Как и во всей истории Древнего мира, в фактах, касающихся этой легенды, разобраться непросто. Геродот упоминает о битве, когда греки и их отважные союзники платейцы разгромили превосходящие силы персов. В греческом войске был бегун Филиппид (или Фидиппид), который пробежал от Афин до Спарты, чтобы привести на помощь спартанцев. Считается, что путь приблизительно в 245 километров (153 мили) он проделал за 48 часов. Современный «Спартатлон» зафиксировал для того же расстояния рекордное время пробега — 20 часов 25 минут, — которого достиг греческий бегун Янис Курос в 1984 году. Историки, писавшие после Геродота, рассказывали о том, что Филиппид или Фидиппид бежал от поля сражения до рыночной площади в Афинах, чтобы оповестить горожан о победе. Прибежав, он сказал: «Мы победили», — и испустил дух. Это, скорее всего, легенда. Но по другой версии, более популярной, афинские воины успешно добираются после победы на Марафонской равнине до города, опережая персов, плывущих на кораблях вокруг Сунийского мыса, чтобы захватить Афины, оставшиеся без защиты войска. Афиняне возвращаются вовремя, встают между городом и Фалероном. Увидев их, персы разворачивают корабли и уходят восвояси.

Неважно, бежал ли на самом деле Фидиппид, или шла маршем афинская пехота, современным марафоном стал забег от Марафона до Афин, от места битвы до стадиона, на расстояние примерно в 26 миль. Маршрут начинается на уровне моря и поднимается на южный склон горы Пентели, а затем спускается через Амбелокипи прямо в город.

Бег на длинные дистанции среди атлетов Европы и Америки был развит, однако известно, что не многие участники афинского марафона смогли дойти до финиша. Греки, однако, смогли пробежать дистанцию до конца — среди них было двое победителей. Одним из попавших в группу финалистов был фермер по имени Спиридон Луис. Вокруг его забега 10 апреля много легенд, но очень правдоподобным кажется, что, остановившись на одном из промежуточных пунктов, он выпил стакан вина. Луис взял уверенный темп, который не смогли выдержать два предыдущих лидера: Лермюзье из Франции и Флэк из Австралии. Он бежал уверенно и опередил всех.

В то время не было средств связи, чтобы сообщать новости о ходе пробега или бегунах. Лишь за несколько минут до финиша над стадионом поднялся гул голосов, сообщавший, что лидирует австралиец, за ним идет Луис. Вскоре у входа на стадион появилась маленькая фигурка в белом (хотя Джорджо де Кирико вспоминает об этом человеке, как о будто бы одетом во все черное) и спокойно вышла на финишную прямую, где атлета сопровождали кронпринц и его брат. Весь стадион зашумел, приветствуя победителя. Мужчины подбрасывали в воздух шляпы. Даже невозмутимый король Георг помахал своей шляпой. Луис победил во имя Греции, его победа стала легендой. На финальном параде он шел, одетый в традиционную греческую юбку — фустанеллу. Больше он не (нтал, но на склоне жизни, бодрый для своих 60 лет, он появился в Берлине, на церемонии открытия олимпиады 1936 года, во главе греческой команды. Греческому народу его победа доставила много радости и сгладила все неудачи.

В Афинах ежегодно проходит марафон, хотя и не такой знаменитый, как в Лондоне, Нью-Йорке или Бостоне. Однако для олимпиады 2004 года он стал главным событием, и снова огромные толпы встречали на древнем стадионе победителей забега. Десять миллионов человек надеялись обрести нового национального героя — такого, каким был Луис.

С 1896 до 2004 года

Над немощенными улицами Афин 1890-х годов тучами клубилась пыль. И сейчас тротуары есть не везде, а там, где есть, они нередко изрыты и небезопасны. От нижних кварталов Афин шел отвратительный смрад, о некоторых улицах Роидис писал, что это открытая канализация, мясники вывешивали возле лавок окровавленные туши, которые пачкали прохожих. Офицеры в эффектной форме наполняли улицы, разговаривали в кафе о грубом вмешательстве в дела Греции великих держав, не позволяющих Криту воссоединиться с родной страной, по-имперски рассуждали о необходимости бить турок.

Иностранцев же это все не особенно заботило, так же как нищета и насилие, царившие в районах, где жили пригожие из сельской местности и где к концу столетия начались вспышки убийств и серии тяжких преступлений. Олимпиада 1896 года не состоялась бы, если бы город не (мог вместить иностранных гостей и обеспечить им удобства на подобающем уровне. В справочнике Бедекера 1894 года указывалось, что путешественники, останавливающиеся в Афинах, могут найти здесь все удобства — не хуже, чем в Неаполе или Палермо. Греки рассматривали олимпиаду как попытку показать, что Афины принадлежат к цивилизованным городам, а греки — к цивилизованным европейским народам. Они доказывали сами себе, что эта попытка удалась, на страницах специального издания под названием «Греция во время Олимпийских игр 1896 года», которое выпускалось газетой «Акрополь». Известные деятели образования, литературы, политики, некоторые иностранцы — все подчеркивали тот факт, что олимпиада — событие мирового масштаба и оно прошло в дружеской атмосфере, а порядок ничем не был нарушен.

Кроме марафона, стрельбы из лука и нескольких официальных мероприятий, на Панафинейском стадионе в 2004 году больше ничего не проводили. Он устарел с технической точки зрения. Центром олимпиады 2004 года был спортивный комплекс в Марусси, северном пригороде между Афинами и Кифиссией, известный своими гончарами. Здесь в 1980-е годы по проекту испанского архитектора Сантьяго Калатравы был построен новый стадион с крышей из стали и стекла. Здесь появился пресс-центр. Неподалеку, на склоне горы Парнас, примостилась Олимпийская деревня. Соревнования, не требующие дорожки и поля, проводились по всей Аттике, в специально построенных для этого спортивных комплексах: центре конного спорта в Макропуло, в восточной Аттике, многоцелевом комплексе в Фалероне, пристани для яхт в Айос-Космас, возле Глифады, центре тяжелой атлетики в Никее (греческие атлеты лидируют в этом виде спорта на международных соревнованиях), и вызывающем споры гребном центре в Схиниасе, построенном на заболоченной пустоши, у песчаных берегов, недалеко от места Марафонской битвы. В августе 2003 года, во время соревнований по гребле, организаторы не смогли учесть плохую погоду. С северо-востока подул сильный мельтеми, и две лодки затонули. Оставалось молиться, чтобы ничего хуже этого происшествия на олимпиаде 2004 года не случилось.

В течение двух недель августа 2004 года Афины были домом для знаменитых спортсменов всего мира, спортивных чиновников МОК и огромного числа болельщиков. Обычно август для Афин — время, когда город пустеет и по улицам можно свободно проехать. Для гостей города это самый лучший месяц, чтобы приехать в Афины и заниматься своим делом.

С точки зрения афинян, занимающихся подготовкой к олимпиаде, единовременный ущерб, который понесли достопримечательности города в связи с ее проведением, меньше того, который наносится памятникам в повседневной жизни. Мнение спорное, как и всё, что связано с олимпиадой. Основной принцип, принятый правительством и оргкомитетом, гласит, что все построенные объекты должны гармонично дополнять облик города. Критики утверждают, что эта договоренность нарушена — объекты были построены на заповедных болотах Марафона. Чтобы рассудить, кто прав, потребуется время. Но, во всяком случае, основная инфраструктура города улучшилась, через Аттику проложили кольцевую дорогу, привели в порядок берег Фалерона, проложили трамвайные пути от центра до Глифады и из города в аэропорт.

А пока Олимпийские игры дают хороший повод поразмышлять о том, насколько это мероприятие нужно, насколько хорошо организаторы способны его провести, о затратах и скандалах, связанных с приобретением земли и строительством. Некоторые из этих вопросов напоминают дебаты 1896 года. Правительство представляет олимпиаду как национальный проект, требующий согласования на национальном уровне. Большинство греков (даже в большей степени, чем Викелас в 1896 году) видит в этом проекте вызов, который нельзя не принять. Благодаря олимпиаде Афины воспринимаются Европой как прекрасный город, хранящий сокровища мировой цивилизации и, кроме этого, способный организовать масштабное событие. Неужели в 2004 году Афины или Греция еще должны это доказывать? Но большинство жителей Греции считают, что Олимпийские игры, как и в 1896 году, являются в каком-то смысле проверкой греческого государства на зрелость и компетентность.

«Великая идея»

Зрелость и компетентность страны, которые, казалось, смогла доказать олимпиада-1896, через год были грубо растоптаны.

Породил «великую идею» греческий национализм. Когда Афины заявляли о себе как о европейской столице, группа греческих офицеров начала бойкотировать решения своего правительства, провозглашая себя единственным гарантом честной национальной политики. В 1894 году были разгромлены офисы газеты «Акрополь» за ее либеральные, непатриотичные взгляды. Через несколько недель группа офицеров основала тайное Национальное общество. В его задачи входили давление на правое крыло в правительстве и война против турок. В апреле 1897 года греческая армия под командованием кронпринца Константина атаковала турок в Фессалии. Она была разгромлена и в беспорядке бежала. Эти события явились отражением развернувшейся в Афинах борьбы политических и военных сил.

В начале апреля 1897 года стало ясно, что война не за горами. Стивен Крейн, автор отличной книги «Красный знак отваги», который написал ее, не имея никакого военного опыта, приехал в Афины, чтобы увидеть войну своими глазами. Он стал свидетелем высокого патриотического духа готовых к войне греков. Сотни молодых людей записывались добровольцами в армию. На улицах охваченные энтузиазмом толпы приветствовали армию, добровольцев и политиков, охваченных военной лихорадкой. Крейн и сам оказался заражен этой лихорадкой. Он описывал эту кампанию не как войну короля или парламента, но как войну народную.

Когда Крейн вернулся с фронта вместе с греческими поисками, позорно бежавшими из Фессалии, настроение полностью переменилось. Как только первые слухи о поражении достигли столицы, народ вышел на улицы. Надо было найти виновных в случившимся, и ими не могли стать греческие солдаты. Это должны быть их некомпетентные пожди нации, и в первую очередь королевское семейство, которые, как говорил Крейну разочарованный солдат, даже и не греки вовсе, а чужеземцы. 28—29 апреля 1897 года центр города стал опасным — тысячи людей толпились на улицах, многие греки, приехавшие издалека на помощь родине, жаждали пойти в добровольцы и все еще ждали зачисления в армию. В заливе Фалерон встали на якорь иностранные корабли. Британский посол известил короля, что английский корабль «Найл» готов принять на борт его имеете с семейством в случае необходимости.

Уильям Миллер, свидетель описываемых событий, отмечал, что в то время в Афинах не думали ни о чем, кроме как о войне и ее последствиях. Площадь Конституции уподобилась древней Агоре. Люди всех слоев общества собирались перед дворцом, чтобы обсудить слухи, приветствовать отправку солдат, обсудить газеты, выразить свои чувства. Когда появлялся мальчишка с новым выпуском газеты и выкрикивал заголовок, к нему сразу же кидалась толпа. Когда приходили новости с фронта, из гостиниц на улицу высыпали все, включая администрацию.

Поражение, нанесенное турками, стало национальным горем и имело для греческого государства тяжелые материальные последствия. Но королевское семейство выдержало бурю и тяжелый период формирования национального самоосознания, за которым последовало национальное возрождение.

Глава двенадцатая.

Война и беженцы

Рождение Новой Греции пришлось не на 1832 год, а на 1922-й, и беженцы были ее новой кровью.

Спирос Маркезинис

Холод, снег, голод.

Иоанна Цацос. 25 ноября 1941 г.

Гуди находится с восточной стороны города, между отелем «Хилтон» и горой Гиметт. В начале XX века это место занимали военные бараки и тренировочные плацы. Здесь в августе 1909 года, устав от пораженческой политики правительства и преследуя свои интересы, группа молодых офицеров, сторонников «Национального союза» совершила государственный переворот. Они не представляли или, чего хотят добиться, но точно знали, что пора действовать. В течение многих месяцев они контролировали все действия правительства, власть которого стала номинальной. Затем возглавить страну пригласили критского революционного лидера Элефтерия Венизелоса. Так началось национальное возрождение.

Спустя 13 лет в Гуди произошел еще один эпизод, который закончился трагически. После поражения греческой армии в Малой Азии в 1922 году группа офицеров подготовила еще один переворот и, учредив революционное правительство, привлекла к суду пятерых политиков и одного генерала, которых объявили ответственными за поражение и хаос. Приговор был жестоким. 28 ноября 1922 года все шестеро были расстреляны на парадном плацу Гуди. Этот акт необходимой жестокости повлиял на целое поколение политиков. Принц Андрей, генерал-лейтенант греческой армии в Малой Азии, тоже был привлечен к суду, но избежал казни и бежал из Греции на британском военном корабле.

Афины военные

Во время хаоса первых двух десятилетий XX века Афины оставались все тем же городом с населением, выросшим с 217 820 человек в 1910 году до 292 991 человека в 1921-м. Премьер-министр Венизелос провел радикальную финансовую реформу, преобразовал силовые структуры, подправил конституцию и реорганизовал Балканский союз, в результате чего Турция потеряла в Балканских войнах 1912—1913 годов свои европейские провинции. Таким образом, население Греции и ее территория удвоились.

Как и в 1897 году, город пережил все, без чего не обходится ни одно объявление войны: мобилизацию, реквизирование моторного транспорта, повозок и животных, радостные демонстрации после сообщений об успехах на фронте. Ценой побед стало убийство короля Георга на пятидесятом году его царствования. Убийство совершил сумасшедший в Фессалониках, только что занятых греческой армией. Во время похорон короля в марте 1913 года люди вышли на улицы, а за места на балконах и у окон по пути следования похоронного кортежа брали немалые деньги.

Эти последние годы перед началом Первой мировой войны можно считать концом целой эпохи, как сказала Эллен Босанке в своем плаче по умирающим Афинам. В Амфелокипи, Панграти и Кипсели еще оставались огороды и виноградники, хотя даже эти отдаленные районы уже начали застраиваться. (Конечно, теперь это центральные районы.) Но развитие транспорта и связи навсегда изменило жизнь, наступили новые времена. В газетах писали о грохочущих и лязгающих трамваях, которые теперь двигались на электрической тяге, о том, что молочные тележки повсеместно вытесняют прежних молочников, которые гоняли свое стадо коз от квартала к кварталу и доили по море надобности. Теперь можно было по телефону заказать молоко и другие продукты на дом.

К началу Первой мировой войны греки оказались разделены на венизелистов, стремящихся к союзу с государствами Антанты, и роялистов, предпочитающих твердый нейтралитет, чтобы не выказывать своих симпатий Германии. Для Афин это означало два сумбурных года, когда в городе доминировали сначала венизелисты, потом роялисты, затем венизелисты посадили в Фессалониках временное правительство и опять заняли столицу, опираясь на помощь Франции и Великобритании. Одновременно оба союзника обстреляли и заняли столицу роялиста Иностранные дипломатические миссии и здания ар-чес логических школ превратились в центры собраний интеллигенции, о чем, в частности, свидетельствуют мемуары Комптона Маккензи.

Наконец, Венизелос втянул Грецию в войну на стороне Антанты, и греческая армия приняла участие в кампании, развернувшейся в Македонии против болгар и немцев. Война закончилась победой Греции. Наградой стало разрешение Большой четверки на мирной конференции в Париже оккупировать Смирну и окружающие ее территории в Малой Азии, где был большой процент греческого населения. Война продолжалась с 1919 по 1922 год. Греческая армия, сначала подчинявшаяся Венизелосу, потом — правительству роялистов, пыталась удержать Малую Азию в условиях экономического давления и отсутствия помощи союзников.

В августе 1922 года турецкая армия под командованием националиста Кемаля Ататюрка атаковала греческие силы, укрепившиеся в Малой Азии, быстро прорвала фронт и обратила греческих солдат в бегство. Турки отбили Смирну, современный Измир. Гражданское население города бежало вслед за армией и морем покидало страну. Турки заняли Смирну и сожгли до основания. Сотни тысяч греков бежали из Малой Азии, успев взять с собой только то, что смогли унести в руках. Весь следующий год беженцы покидали территории в Малой Азии и восточной Фракии, где преобладало греческое население. Их обменяли на более чем 300 000 мусульман, живших в Греции. Обмен происходил в рамках Лозаннской конвенции, которая была принята в январе 1923 года. После победы Турции такая новая форма урегулирования вопросов о национальных меньшинствах позволила решить проблему в отношениях между государствами. Всего в Грецию переселилось около полутора миллионов беженцев, это равнялось приблизительно трети уже проживавшего в Греции населения, которое достигало, по данным 1928 года, почти пяти миллионов. Большая часть беженцев следовала через Пирей. По данным чиновников, в 1921 году прибыли 292 991 человек, а в 1926 году — 642 000. В течение двадцатых годов через Пирей прошли около миллиона человек.

Проблема беженцев

Ганс Моргентау, назначенный президентом комиссии мо поселению беженцев, утвержденной Лигой Наций в 1923 году в Греции, рассказывал о выгрузке беженцев с корабля в Фессалониках:

…семь тысяч человек столпились на корабле, рассчитанном при нормальной загрузке на две тысячи… набитые, как сельди в бочке. Скрученная, скорченная масса человеческой тоски. Они четыре дня пробыли в море. Им не хватало места, чтобы лечь поспать, нечего было есть, не было возможности сходить в туалет. Эти четыре дня и ночи многие из них простояли на открытой палубе под осенним дождем и холодным ночным ветром, под жарким полуденным солнцем. Они сошли на берег, оборванные, голодные, грязные, вшивые, с пустыми глазами, источающие ужасный запах человеческих экскрементов, сломленные отчаянием.

Беженцы просто опустошили Афины. Большая часть пыла временно размещена в больших городах — Афинах, Пирее, Фессалониках, хотя в конечном итоге как можно больше беженцев постарались разместить на севере Греции. Чтобы заселить греками Македонию, были построены новые деревни. Прибывших из Пирея в Афины селили в палатках вокруг колонн храма Зевса Олимпийского, и пакгаузах, школах, университетских зданиях, даже в театрах — по семье на каждую комнату. Беженцы сами себе строили хижины из досок и бочек на любом пятачке, который находили, на пустырях и окраинах города. Многие молодые люди были убиты, многие отправлены в «трудовые батальоны», в глубь Анатолии. Появился переизбыток женщин и недостаток мужчин.

Главной проблемой стало выживание. Далеко не все пережили первую зиму 1922/23 года. После первоначальной неразберихи, нищеты и смерти беженцы постепенно приспосабливались к новым условиям, находили собственные способы выжить перед лицом враждебности, которую местные жители питали к ним, считая чужаками. Греческий историк Георгос Маврогордатос считает, что положение беженца в условиях греческого послевоенного общества определяли три параметра: экономическое отчуждение, ухудшение социальной мобильности, утрата социального статуса и связанные с ней сегрегация и дискриминация.

Поначалу жизнь носила непредсказуемый характер. Улицы Афин обрели новый вид и звучание, когда на них появились оборванцы в азиатской одежде. Они волочили тележки, пытались продать какие-то ошметки, говорили на режущим слух афинянина диалекте греческого языка или вовсе не говорили по-гречески, потому что многие беженцы-христиане были туркоязычными. Моргентау рассказывает, что те десятки тысяч, которым повезло меньше, расположились на голых склонах холмов вокруг Афин, открытых холодным ветрам приближающейся зимы. Они ютились в палатках, соединенных между собой холщовыми мешками, или в хижинах, устроенных из пятигаллонных керосиновых бочек. Обувь делали из старых автомобильных покрышек, посуду — из консервных банок.

Греческая община Малой Азии разделилась надвое: следы одних потерялись навсегда, а другие старались объединиться со своими товарищами на земле Греции. Старый дворец на площади Конституции превратился в управление по делам беженцев и центр раздачи хлеба. Там вывешивались списки имен потерянных родственников. Лидеры сообществ беженцев договорились с греческими властями, министерством сельского хозяйства и министерством социального обеспечения о предоставлении нуждающимся палаток, домов, хозяйственных принадлежностей, а впоследствии — школ и церквей. Они стремились организовать общины из семей образованных, работящих переселенцев.

Благодаря гуманитарной помощи Лиги Наций, городские беженцы постепенно обзаводились постоянным жильем. Большинство не смогли найти или построить себе дом, и правительство строило целые районы между Пиреем и Афинами и повсюду, где только удавалось организовать строительство. Так появились кварталы Коккиния, Кесариани, Новая Иония, Новая Смирна, Виронас. Дома были рассчитаны на одну-две семьи, удобства были минимальны, но позволяли жить сносно. Слово «новый» в названии района обычно предшествует названию города или деревни, из которой бежали жители этого района. Наряду с этими большими поселениями, уже ставшими частью больших Афин, по всей Аттике от Анависсо и Фокеи на побережье возле Суния до Рафины и Элевсина разбросаны мелкие поселки, где обосновались беженцы из Каппадокии и Вифинии.

Только спустя много лет после окончания Второй мировой войны кварталы беженцев подключили к городской канализации. Сорванные с насиженных мест, брошенные, выросшие в атмосфере неприятия и враждебности, беженцы выработали свои правила выживания, культивируя и своей среде память о прежнем доме в Малой Азии, сохраняя отличия от греков, среди которых они теперь живут.

Они продолжают осознавать себя беженцами, «просфигес», жителями Малой Азии. Гордясь своим особым статусом изгнанников, они обустраивают свои дома, окапывают фундамент во избежание потопа в период осенних дождей, поддерживают чистоту на улицах, белят стены, выращивают в жестянках цветы — все как на Кикладских островах. В годы депрессии жизнь была очень тяжела, но мужчины работали на заводах Пирея, продавцами на улицах или строителями, молодые женщины — на фабриках и в швейных мастерских, в качестве прислуги.

Идентичность и перемены.

Иерания и Кесариани

В начале 1970-х годов, через 50 лет после катастрофы н Малой Азии, молодой антрополог из Оксфорда Рене Хиршон приехала в Иеранию, являвшуюся частью района Коккиния, возле Пирея. Там она жила и общалась с семьями беженцев. Она обнаружила, что сообщества сохранили свою индивидуальность и не утратили национальное самосознание. Она описывает, как выглядит землячество беженцев:

В противоположность засилью бетонных коробок, кубов из мрамора и стекла, душащих город, здесь строят низкие домики с черепичными крышами и стенами, красят их светлой краской с оттенками голубого, охры, зеленого и розового. У ворот и стен цветут жасмин и жимолость. На деревянных балконах выстроились горшки с геранью и сладким базиликом. Улицы чистые, тротуары размечены свежими белыми линиями.

По утрам хозяйки возвращаются из местной пекарни, нагруженные свежим хлебом, развешивают во двоpaх постиранное белье, проветривают простыни на веревках, натянутых между фонарными столбами. По будним дням все внезапно оживает, когда женщины с мусорными ведрами бегут к тележке мусорщика, который важно шествует по главной улице, позванивая в колокольчик. Проходя по улице ближе к вечеру, можно полюбоваться на людей, которые сидят на тротуаре с чашечками кофе, беседуя друг с другом и прерывая рассказ, чтобы обменяться приветствиями.

Вскоре Хиршон обнаружила, что такое положительное первоначальное впечатление от этих чистеньких, ярких жилищ и дружеской атмосферы вскоре сменяют некоторые вопросы. Натянутые между столбами простыни и дети, играющие на улицах, — признаки высокой плотности населения. Оказывается, большая часть домов разделена между несколькими семьями, и им трудно найти взаимопонимание в условиях конфликта поколений. Дороги разбиты транспортом. Резкий запах и шум насоса обнаруживают, что домашняя выгребная яма обслуживается частным ассенизатором. Однако дружелюбие и гостеприимство жителей искренни, а это признаки сплоченности и гордых людей, сумевших адаптироваться и сохранивших память, свои национальные особенности, — сумевших создать свою жизнь заново.

Сегодня различия не так заметны, экономический прогресс стирает разницу между кварталами. Из бывших кварталов беженцев наиболее привлекателен район Кесариани, расположенный в десяти минутах езды на автобусе от авеню Василиссис Софиас. Магазины здесь рассчитаны на уровень доходов среднего и рабочего класса. В районе преобладает рабочий колорит, как можно заключить из газет, вывешенных в витринах киосков, по политическим надписям и плакатам. Но среди булочных, овощных и бакалейных лавок, лавочек с безделушками и дешевых магазинов мелькают вывески банков и магазинов модной дамской одежды. С 1920-х годов осталось только несколько одноэтажных домов беженцев, затесавшихся среди пяти- и шестиэтажных многоквартирных зданий. Вокруг площади Анагенисис (Возрождения), главной площади района, оставлены самые красивые, двухэтажные дома. Большинство из них превратились в кафе или рыбные рестораны. Уходящая вдаль главная улица залита ярким солнцем, она теряется в нежной дымке и сливается с серо-голубым голым склоном горы.

Если несколько минут идти от автобусной остановки в гору, можно увидеть большое кладбище с рядами белых, ухоженных мраморных надгробий среди сосен. К некоторым из них прикреплены фотографии. Здесь нет такого скульптурного великолепия, как на Первом кладбище, но оно хранит память людей, родители и деды которых были оторваны от своих корней. Когда я был там в последний раз, на солнышке, возле входа, лежали три рыжих собаки. У дверей похоронной конторы виднелось объявление местной администрации: «Захоронение на три года. Связывайтесь с инспектором заблаговременно, до истечения этого срока». На кладбище тихо, только повсюду видны обычные атрибуты: дамы в черном и мужчины в костюмах над могилами родственников зажигают лампады, обновляют цветы, кладбищенские работники пропалывают траву под кипарисами и чинят поврежденные могилы. Через каждые несколько ярдов здесь поставлены колонки, чтобы можно было полить цветы и тропинки в жаркие летние месяцы. Через дорогу, у монастыря Святого Иоанна Богослова, вдоль длинного газона, усаженного соснами, стоят ряды ульев.

Получасовая прогулка от кладбища в гору приводит вас к знаменитому монастырю Кесариани, одному из самых очаровательных мест в Афинах. Этот монастырь находится достаточно высоко, чтобы сюда не долетали шум и пыль города, отсюда открывается прекрасный вид на город и Акрополь. Здесь можно представить себе платоновский Илисс, исток которого был неподалеку, или соловьиную рощу Софокла. Сады, питомник саженцев и покрытые лесом холмы, где так хорошо гулять, находятся в пятнадцати минутах от центра Афин.

Облик Афин в межвоенный период

«Не многие города изменились больше, чем новые Афины», — писал в 1928 году историк Уильям Миллер. Он жил в период реформ конца XIX века, в эпоху конных трамваев. Причиной перемен он считал наплыв беженцев, рост населения и появление автомобилей. Но кажется, что послевоенные Афины с их пятью тысячами машин были просто раем для пешеходов. Миллер так не считал. Он вспоминал, как в 1832 году сэру Палтенею Малькольму, командиру британского флота, стоявшего у Мальты, пришлось довольствоваться двуколкой, чтобы привезти строительные материалы к дому, который он строил в деревне Патиссия (этот дом сохранился, сейчас там размещен хоспис). Первые четырехколесные повозки появились два года спустя. Первый автомобиль в городе появился на рубеже столетия. К началу войны 1914 года насчитывалось 226 авто. Первыми водителями были принцы. Александр, вскоре ставший королем и печально окончивший свои дни, убитый собственной ручной обезьяной, любил погонять на автомобиле.

К концу 1920-х годов в центре города стало шумно: рев клаксонов, грохот электрических трамваев, — повсюду возникали транспортные пробки. В центре города, застроенного невысокими особняками с садами, выросли первые многоквартирные дома. Миллер отметил несколько больших многоквартирных домов с одним общим входом. Для Афин это было новшеством.

К этому времени переместились центры городской жизни. Во времена короля Оттона считалось престижным жить на улице Адриана в районе Плака, а главным торговым центром была улица Гермеса. По улице Гермеса приезжие попадали в Афины из Пирея. В расположенном на ней здании заседал государственный совет, на этой улице обслуживали клиентов первые торговцы безделушками, первый европейский портной и парикмахеры. Знаменитое кафе «Ореа Эллас» («Любимая Греция») на углу улиц Эола и Гермеса было центром распространения слухов, общественной жизни и политической агитации.

К концу столетия улица Гермеса уступила первенство другим, соединяющим площади Конституции и Согласия. Кафе «Захаратос» («Сладкий») на углу площади Конституции приняло эстафету у «Любимой Греции». Улица Стадиу, прежде занятая учебными зданиями, врачами, профессорами, адвокатами и не имевшая магазинов, теперь стала средоточием торговли и банков. Старые Королевские конюшни между Панепистимиу и Стадиу стали ненужными и в период между войнами были перестроены в деловой квартал.

Ожила авеню Вассилис София с красивыми неоклассическими зданиями. В конце XIX века вырос престижный район Колонаки. По мере того как город расширялся, многие стремились жить за его пределами, приезжая на работу из Кифиссии, Марусси, нового «города-сада» Психико или из Старого Фалерона и Глифады.

В 1890-х годах, перед олимпиадой, возникло множество атлетических клубов. Появились новые увлечения. В 1923 году возле Глифады и Айос-Космас устроили новое поле для гольфа, в 1925 году в Фалероне, в конце авеню Сингру, — беговую дорожку. Общества любителей леса (филодасикос) придумывали схемы, по которым озеленялись Ликавет, Филопапп, окрестности Акрополя и холмы за стадионом.

Растущее население нуждалось в большем количестве воды. В Афинах мало природных источников воды, ключи есть на Акрополе, да еще несколько в других местах. Император Адриан, помимо прочих благодеяний, обеспечил Афины водой, проведя акведук от источников у горы Парнас. Водопровод заканчивался у западного края Ликавитоса цистернами (дексамени), давшими имя ближайшей площади. В 1830-х годах местная администрация их починила. К 1880-м годам стало ясно, что требуется более радикальное решение, и чиновники Трикуписа рассматривали разные варианты, вплоть до подведения воды из озера Стимфалия на Пелопоннесе. Только в 1925 году был подписан контракт с американской компанией на сооружение плотины и создание водохранилища в холмах у Марафона. Оттуда по водопроводу через туннель вода подавалась в Афины. Этим источником до сих пор пользуется четырехмиллионный город, но помимо того используют воду, поступающую из источников, расположенных северо-западнее Дельф. Во времена Миллера вода казалась дорогим удовольствием. Теперь недостатка в ней нет.

Питьевой воды сейчас тоже хватает. В XIX веке ее в бочках везли от родников Марусси, Кифиссии и Кесариани. Спиридон Луис, победитель марафонского забега, приобрел разрешение поставлять в Афины воду из Марус-си. Сегодня в любом киоске продают пластиковые бутылки с охлажденной водой.

В период между мировыми войнами афинские улицы патрулировались британской полицией. Иностранные миссии имеют долгую историю. Это был один из способов греческого правительства установить свою власть и поддерживать связь с западными странами. Правительство Венизелоса придавало им большое значение перед Первой мировой войной, пригласив французских специалистов реформировать армию, британских — обучать личный состав флота и итальянских — тренировать жандармерию. Британская полицейская миссия из трех человек была приглашена Венизелосом в 1918 году «с целью обучения методам лондонской полиции». Англичане решили, что обученная ими полиция способна заменить жандармерию в пяти основных городах Греции.

Согласно Миллеру, новая городская полиция в центральных Афинах была введена в январе 1925 года.

В регулировании дорожного движения стали заметны улучшения: частные автомобили парковались на своих местах, станции техобслуживания были реорганизованы, в моторных омнибусах появились объявления о плате за проезд и максимальном числе пассажиров, их салоны регулярно чистились и обеззараживались. «Раскуривать и свистать» запрещалось классическим объявлением, содержавшим два устаревших инфинитива. Первое время горожане собирались группами и восхищались тем, как полицейский управляет движением. Ловкость, справедливость, вежливость, точность, только в крайнем случае — проявление силы.

И главное достоинство греческих полицейских — их аполитичность. Люди верили полицейским, потому что они провозглашали один закон для всех. Люди знали, что полицейский, сэр Фредерик Холлидей, не делает исключений ни для кого. Это явственно было показано во время выборов 1926 года, когда полиция поддерживала порядок.

Политическая нестабильность

Большинство политических, общественных и экономических событий периода между двумя мировыми войнами не обошло стороной Афины. Сразу после поражения в Малой Азии король Константин бежал и в следующем году умер в Палермо. Его наследник Георг вскоре также бежал, и тогда была провозглашена республика. Перед правительством новой республики встали проблемы приема и расселения беженцев, силы страны были рассеяны между политическими фракциями, истощены враждой между венизелистами и популистами. Это был период переворотов и контрпереворотов, диктаторов Пангалоса и Кондилиса, о которых вскоре все позабыли и чей политический курс смогли прекратить на ранней стадии.

В 1935 году маятник качнулся назад, в Грецию прибыл король Георг. Вскоре демократические институты были ликвидированы, и бывший роялист, офицер и закоренелый политический интриган Иоаннис Метаксас возглавил правительство страны, фактически он стал диктатором. Панафинейский стадион стал местом собраний молодых, пышущих здоровьем националистов. Греческий вариант фашизма был особенно тяжел для ушедших в подполье местных коммунистов. Их лидеры были схвачены и заключены в тюрьму в крепости Навплиона, маленького приморского городка, где сам Метаксас в 1890-х годах, еще будучи молодым, служил офицером.

Когда в период депрессии 1930-х годов ухудшились экономические условия, кварталы беженцев стали местом активной работы коммунистической партии Греции. Одной из причин было то, что расселение проходило медленно, не по полной программе. Даже после Второй мировой войны несколько тысяч беженцев все еще жили в сараях и трущобах. Поначалу беженцы видели в Венизелосе своего единственного защитника от окружающей их жестокости и несправедливости. Прошло время, основные проблемы экономики и социальной интеграции оставались нерешенными, и многие прониклись симпатией к коммунистам. Результаты выборов показывают различия в политических симпатиях буржуазного центра вокруг Колонаки и окраинных бастионов венизелизма, где в начале 1930-х годов коммунисты были очень влиятельны. При диктатуре Метаксаса, загнавшего коммунистов в подполье, их влияние стало скрытым. Но вскоре, когда началась война, оно обрело важное значение.

Немецкая оккупация и голод

В апреле 1940 года итальянские войска оккупировали Албанию. 28 октября итальянский посол предъявил Метаксасу ультиматум, в котором было требование в течение трех часов позволить Италии занять стратегические позиции на территории Греции. Метаксас ответил «нет». Этот отказ каждый год отмечается как День «Охи» — день, когда Греция сказала «нет». И снова Афины провожали солдат, отбывающих на албанский фронт, оплакивали погибших, праздновали победы в боях против итальянских войск. Но 6 апреля 1941 года немцы, не дождавшись успехов итальянской кампании против 1 реции, начали вторжение. Немецкие силы вошли в северную Грецию из Югославии. Всего семь недель потребовалось им, чтобы вытеснить силы союзников, заставить их отступить и открыть путь в Грецию.

В воскресенье 27 мая 1941 года, когда армия нацистов наступала на Афины, афинские немцы укрылись в Немецком археологическом институте. Взглянув на Акрополь, они увидели флаг рейха, развевающийся с бельведера восточного угла крепости. Появились немецкие военные. Этот флаг был сброшен с Акрополя в ходе героической операции молодым Манолисом Глезисом ночью 31 мая. Снова вывешенный нацистскими оккупантами, он провисел до 12 октября 1944 года, пока немцы не отступили на север, за несколько часов до того, как силы союзников, ударив с Патраса, освободили город. Как и всегда, Акрополь использовался как символ страны, и потому именно здесь вывешивали флаг, возвещавший всем, порабощен или свободен город и народ.

Экономика Греции и особенно Афин зависела от импорта продовольствия. Прекращение импорта, нехватка тягловых животных, тракторов, фуража, семян и удобрений вызвали голод, который еще более обострился в результате грубого вмешательства оккупационных властей. Крупные города страдали больше, чем деревни, где достать еду было легче. Хуже всего пришлось Афинам и Пирею, особенно кварталам беженцев. Очень быстро закончились основные запасы продуктов. Хлеб, рис, масло и сахар выделялись пайками. Деньги обесценились.

Повезло тем, у кого было золото — единственный подходящий для обмена товар. Прочие были вынуждены голодать. На улицах выросли очереди. Горючего тоже не хватало, транспорт не работал, люди ходили пешком. Поскольку заводы были реквизированы и работали на рейх, все больше и больше людей оставались без работы.

Зима 1941/42 года выдалась необычно холодной, свирепствовал голод. Официальные пайки предусматривали только 350 калорий в день на человека в среднем. Водянистый бобовый суп в центрах общественного питания добавлял еще 140 калорий. Если случайно удавалось добыть хлеба, овощей и фруктов на рынке, всего в день получалось не больше 800 калорий, в то время как для выживания требуется не меньше 2000. Смерть стала обычным делом, люди привыкли к ней. Считается, что за год, с начала октября 1941 года, умерли 40 000 человек.

В книге «В гитлеровской Греции» (1993) дается хроника, очень напоминающая рассказ Фукидида о чуме в v веке до н. э.:

Отчаявшись добыть денег, шли на улицы продавать свои вещи. В доках Пирея набережные заполняла толпа безработных мужчин… Уличные продавцы предлагали куски лепешек из муки рожкового дерева, выглядевшие как отбросы, фиги, прочие фрукты, спички, сигареты, старую одежду. На тротуарах лежали нищие. Посреди площади Согласия, растянув в тепле вентиляционных решеток метро подстилки, лежали люди всех возрастов, протягивая к прохожим руки… Для многих единственным способом выжить остался сбор травы и сорняков за городом. Их варили, когда могли добыть топливо, и ели без масла. Но эта трава почти не насыщала… Дети копались в мусорных ящиках, искали объедки или ждали у служебных входов больших гостиниц. Другие роились у дверей ресторанов. Некоторые немецкие офицеры издевались над мальчишками, бросая им с балконов объедки и наблюдая, как они за эти объедки дерутся… Несмотря на то, что постоянное недоедание истощает тело, подтачивает здоровье и лишает сил, работающим семьям не остается иного выбора, чтобы выжить, кроме как ходить на работу, что бы ни случилось… Дерево и уголь стали очень дороги, порою их вообще невозможно достать, поэтому дома не отапливаются и люди становятся жертвами простуд, гриппа и туберкулеза. После нескольких недель недоедания люди быстро слабеют. От недостатка витаминов появляются опухоли и нарывы на руках и ногах. Если их не лечить, они распространяются на лицо и все тело. К началу 1942 года эти симптомы встречаются у половины семей в бедных кварталах.

Последняя стадия перед смертью — состояние физического и умственного истощения. Это точка, когда организм полностью ослабевает, он уже не способен вернуться к жизни.

Сильнейшее впечатление производят дневники очевидцев этого периода холода и голода. «Холод, снег, голод, — пишет в своем дневнике Иоанна Цацос 25 ноября 1941 года. — Что будет с голодными детьми?» Она описывает свое возвращение в последний день года из конторы домой, на улицу Кидафинеон:

Я шла домой сквозь ледяную ночь. Стояла кромешная тьма. То здесь, то там слышалось что-то вроде плача, вроде жалобных стонов. Мне представлялись костлявые руки, тянущиеся ко мне, просящие того, что я совершенно не могла им дать. Ни малейшей надежды не было на этом пути. Везде побеждают немцы. Этот голод — просто массовое истребление народа, он убивает нас всех.

Иоанна Цацос была сестрой поэта Георгоса Сефериса и женой Константина Цацоса, друга и товарища Сефериса, позже ставшего президентом Греции, после того как Константин Караманлис вернулся в 1974 году из изгнания, чтобы возглавить правительство. Он стал героем студентов, когда объявил праздником 28 октября — день, когда Греция сказала итальянцам «нет». Под покровительством архиепископа Дамаскина он работал, раздавая хлеб детям и семьям казненных и заключенных. За смелость, с которой он оказывал сопротивление оккупационным властям и защищал от уничтожения еврейскую общину, архиепископ прославился как герой войны.

Супругам Цацос повезло, потому что у них были вещи, которые они могли продать и обменять на еду. Они продали детский велосипед за один золотой фунт, купили жилистых бобов и желтого турецкого гороха. Но когда этот запас кончился, положение все еще оставалось тяжелым. Их дневники рассказывают, как от голода умирали люди, гибла лучшая молодежь, казненная немцами за хранение оружия и взрывчатки, за саботаж на заводах, за организацию побега на Средний Восток британских офицеров, отставших от своих, они пишут об отчаянии вдов и матерей, приходивших к ним за утешением. В то время их дом стал местом сбора друзей, которые обсуждали войну, сопротивление, способы восстановления страны, когда этот кошмар закончится. Караманлис был среди них.

Голод по-разному действовал на людей. Больше всего страдали взрослые люди старше сорока лет, особенно мужчины, наверно потому, что в первую очередь они всю имеющуюся еду отдавали детям. Война плодила вдов и сирот. Поскольку зимой 1941 года смерть была очень частым явлением, похороны проводились в беспорядке, напоминая о временах описанной Фукидидом афинской чумы; афиняне хоронили своих мертвецов, как могли, в смерзшейся земле в общих могилах на кладбищах. Многим семьям не хватало средств или сил, чтобы похоронить родственника как подобает. Голод притуплял чувства. Кто-то становился раздражительным или безразличным. Другие, как во время чумы, пытались забыться в поисках удовольствий.

Освобождение

Освобождение пришло в октябре 1944 года. Немецкая армия отступила, оставив за собой политический хаос. Греческое правительство во главе с Георгосом Папандреу вернулось из изгнания вместе с британской армией. Афиняне высыпали на улицы, пьяные от радости. Греческий флаг вновь поднялся над Акрополем под взглядами тысяч афинян, в том числе и Иоанны Цацос. В этот момент повсюду царило счастье. Спустя полтора года Сеферис описал в дневнике события, последовавшие за освобождением от кошмара войны и оккупации. Он смотрел, как в Археологическом музее откапывали статуи, зарытые для сохранности. Статуи, еще перепачканные в земле, расположенные в беспорядке; рука какого-то огромного бога; обнаженная женщина, у которой видна только «улыбка ее ягодиц». «Это был хор воскресших, второе пришествие, наполнявшее нас безумной радостью».

Но радость была омрачена конфронтацией между союзными силами и коммунистами, а также кровавыми событиями Декемврианы, декабря 1944 года. Смотреть на место этих событий лучше всего с площади Колонаки, где находится посольство Великобритании, все еще пользующейся в Греции огромным влиянием.

Глава тринадцатая.

Ликавитос, Колонаки, британское посольство

Первый большой розовый дом слева.

Объяснение сэру Рексу Липеру,

британскому послу в Греции, как найти британское посольство,

когда он спросил дорогу на въезде в Афины после их освобождения в октябре 1944 г.

Если смотреть с горы Ликавитос в направлении моря и Фалерона, Колонаки будет перед вами как на ладони.

Почти до конца правления короля Георга это был поросший кустарником склон, на котором паслись овцы. Первые фотографы середины XIX века запечатлели с Акрополя вид голого склона, по которому петляет тропинка, до самого Королевского дворца. В конце XIX века здесь вырос квартал, растянувшись от северной стороны авеню Василиссис Софиас до Ликавитоса. Британская и Американская школы, которые теперь заслоняет больница Евангелисмос и окружают многоэтажки, были построены в 1880-х годах на пустыре. Поначалу некоторые студенты жаловались на удаленность от центра города. Даже на рубеже столетий в Колонаки еще оставались пустыри.

В 1880-х годах на нижних склонах Ликавитоса произошел абсурдный «дипломатический инцидент». Артур Николсон, молодой, подающий надежды дипломат, был направлен из Константинополя в Афины на временную работу в британскую миссию. Николсон не знал греческого языка. Работая в миссии на должности первого секретаря, он заскучал на службе, устав от жизни дипломата и однообразной конторской работы. К экономической политике Трикуписа он относился критически, что не добавляло ему популярности.

Однажды Николсон пошел прогуляться под соснами на склоне Ликавитоса. К нему обратился жандарм по имени Кальпузос, чьей обязанностью было следить, чтобы гуляющие не портили сосен, туша об них сигареты. Он схватил дипломата за руку и ударил по плечу дубинкой. Как рассказывает сын Николсона Гарольд, его отец на демотике объяснил жандарму, что он представитель Великобритании (однако Гарольд упоминал, что его отец не знал греческого). Жандарм снова с силой ударил его по шее. После безуспешного вмешательства двух греческих прохожих, которые пытались узнать имя и номерной знак жандарма, Николсон получил третий удар и ретировался. Жандарм кидал в убегающего камнями.

Личность дипломата должна быть неприкосновенна. Николсон пожаловался премьер-министру Трикупису. Через несколько часов провинившийся жандарм под конвоем был доставлен в миссию и опознан. Греческое правительство принесло официальные извинения. Король прислал своего адъютанта с выражением сожаления. Николсон настаивал, чтобы жандарма уволили. Инцидент был исчерпан, и Николсон уже был готов забыть о нем.

Но тут, к несчастью, немецкий министр предложил потребовать публичного искупления. Николсон необдуманно согласился. Он потребовал, чтобы Кальпузос был уволен публично и всей жандармерии была бы объявлена причина. Но в опубликованном приказе дело было представлено так, будто вина за случившееся лежала на Николсоне. Тут Николсон, по словам его сына, потерял терпение. Он потребовал, чтобы греческое правительство издало новый приказ, который был бы зачитан перед жандармерией на площади Конституции, после чего оркестр сыграл бы британский национальный гимн в присутствии британского консула. Греческий кабинет министров в конце концов согласился и на это.

Это происшествие показывает, насколько неравными были дипломатические отношения между Грецией и Великобританией. Инцидент разозлил прессу и парламент. Николсона стыдили. Поэт-сатирик Сурис написал пьесу, высмеивающую британскую гордыню. Через несколько месяцев Кальпузос совершил убийство и был признан безумным. Во время нападения он, как выяснилось, страдал от воспаления мозга. Но Николсон уже уехал из Афин. Его назначили послом в Россию и постоянным помощником секретаря в министерстве иностранных дел Великобритании. Его прекрасно воспитанный сын после нескольких попыток послужить на дипломатическом поприще стал хорошим писателем. Этот эпизод, описанный им в 1930 году, показывает, как развращает человека власть. Сегодня британские дипломаты такого себе позволить не могут.

На склоне холма

Череда улучшений, затронувших Афины, не миновала и Ликавитос. В 1880-х годах архитектор Эрнст Циллер разработал план по превращению Ликавитоса в место отдыха под названием «Воздушный санаторий». Через 20 лет в своей последней работе Димитрий Викелас предлагает превратить гору в мемориальный парк, посвященный героям войны за независимость, убрать часовню Святого Георгия и поставить на вершине большой храм-музей. К счастью, ни один из этих проектов не получил дальнейшего развития. Беленькая часовня да сине-белый греческий флаг, развевающийся на вершине среди зеленых сосен — что еще нужно? В 1920-х годах кто-то предложил провести железную дорогу из района университета, с туннелем под скалой, через Ликавитос, к его вершине. Этот план тоже не воплотился. Фуникулер, который работает сейчас, построен в 1960-х годах. Он не портит вида горы.

Ликавитос всегда хорошо смотрится, но особенно хорош он на Пасху. Когда священник в полночь выходит из часовни на вершину горы возвестить, что Христос воскрес, и молящиеся зажигают друг у друга свечи, передавая пламя, снизу видно, как по склону растекаются крохотные огоньки — это люди расходятся со службы по домам.

Улицы, тянущиеся на север, в гору, названы именами греческих авторов: Плутарха (там находится британское посольство), Лукиана, Геродота. Круче по склону ровные улицы переходят в лестницы. Поперечные улицы, идущие с запада на восток — Аристиппа, Клеомена, Динократа, Ксенократа, — названы в честь древних философов, архитектора и скульптора. На улице Ксенократа, через дорогу от таверны Филиппа, есть простая каменная табличка в память о Панайотисе Каннеллопулосе (1902—1986), жившем в доме номер 15 с 1952 года и до конца жизни.

Каннеллопулос был самым выдающимся, самым добрым жителем Колонаки, ученым, писателем, политиком, человеком, который, без сомнения, улучшал мир вокруг себя. Он родился в Патрасе, но переехал в Афины и написал об этом городе превосходную книгу. Подобно многим греческим общественным деятелям, он принадлежал к династии политиков. Его дядя, блестящий политик-консерватор, казнен в сентябре 1922 года в числе тех, на кого была возложена вина за поражение в Малой Азии. По линии жены Каннеллопулос был родственником Константина Караманлиса. Казалось, он постоянно учился, пройдя путь от блестящего молодого человека, участника сопротивления и члена греческого правительства в изгнании до ветерана греческой политики. Он был премьер-министром, и 21 апреля 1967 года ночью его взяли под стражу, во время переворота «черных полковников». Рано утром британский посол позвонил своему коммерческому атташе и отправил его разузнать, где содержат Каннеллопулоса, чтобы вызволить его. Именно тогда я и встретился с ним. Он находился под домашним арестом в своей квартире, на улице Ксенократа. Позже, в 1980 году, он появился в британском посольстве на торжественном обеде в честь Гарольда Макмиллана и двух ветеранов событий декабря 1944 года. До самого конца жизни Каннеллопулос ходил обедать в таверну Филиппа «Бочонки», которая расположена всего в нескольких ярдах от его дома.

В ста пятидесяти ярдах дальше по улице находится маленькая площадь Дексамени («Цистерны»), место расположения адриановских резервуаров. На площади есть детская площадка, маленькое кафе под открытым небом среди деревьев и скромный рынок, который работает по пятницам.

Площадь Дексамени связана с именем поэта, лауреата Нобелевской премии Одиссея Элитиса, который здесь жил. Его бронзовая статуя стоит на площади. Существует также снимок, на котором на этой площади сфотографированы известные писатели Александр Пападиамантис и Павел Нирванас. Дексамени в то время была практически пустырем. Пападиамантису, приехавшему с острова Скиафос, было нелегко в большом городе. Он постоянно упрекал Нирванаса, что они слишком привлекают к себе внимание. Официальные события литературного мира ничего для него не значили. С литературного вечера, устроенного в его честь, он ушел домой с другом-бакалейщиком и попросил жену принести ему чашку ромашкового чая.

Иными словами, Пападиамантис жил в Афинах, но не жил Афинами. Почти все греческие писатели в то или иное время жили в Афинах, но не все приняли их и не все были ими приняты. У некоторых, а то и у большинства из них была другая страна, о которой они грустили, куда возвращались в реальности или в мечтах. Для Сефериса это была его родина — деревня Скала у моря, возле Смирны, в Малой Азии. Для Пападиамантиса — остров Скиафос, где он жил и который описал в рассказах. Для Казандзакиса это Крит. Для Викеласа такого определенного места не было, и уж, во всяком случае, это был не Сирое, где он родился, скорее, он любил просто путешествие без определенной цели. Это самый яркий образ — путешествие по железной дороге, где путешественник, сидя спиной к паровозу, видит только места, мимо которых уже проехал.

Но есть авторы, которые и сами были частью Афин. Это те, кто занял свое место в литературе, политике, жизни литературных кафе: поэт Паламас, эссеист Эммануил Роидис, историк Афин Димитрий Камбуроглу, поэт Георгос Дросинис, романист Иоргос Теотокас. Из иностранцев это Генри Миллер и Кевин Эндрюс, тоже житель Колонаки.

Площадь Колонаки

Площадь Колонаки, дословно «Маленькая Колонна», дала название всему району. Здесь можно посидеть в самых лучших кафе Афин, смакуя кофе или вино, послушать болтовню золотой молодежи и рассуждения зрелых афинян. (Самое лучшее кафе, «Старая Византия», где смельчаки могли заказать настоящий турецкий кальян, давно ушло в прошлое.) Киоски на площади пестрят всеми видами газет и журналов, греческих и иностранных. В центре площади вымощены дорожки, поставлены скамеечки под деревьями багряника, там можно посидеть в тени, у фонтана, только необходимо следить, чтобы над вами не было голубей. На улицах можно заметить специфическую греческую черту — вплавленные в асфальт бутылочные крышки. Их бросали водители, купившие бутылки у разносчиков из ближайших кафе.

Отсюда вы за две минуты дойдете до чудесного Музея Бенаки и Музея кикладского искусства Гуландриса. Зарубежный мир здесь представляет британское посольство, главный генератор изучения английского языка в Греции. Оно находится с нижней стороны площади. В середине 1990-х годов считалось, что информационные технологии вытесняют книги, и было решено закрыть прекрасную библиотеку посольства, но бурные протесты библиофилов позволили отменить это решение.

У площади Колонаки и в ее окрестностях живет необычайно много знаменитостей, политиков, отставных послов и адмиралов, людей, преуспевших в бизнесе, журналистике и науке. Здесь проживают действующие послы и находятся многие иностранные дипломатические миссии. Британское посольство и резиденция посла находятся в пяти минутах ходьбы от площади. Резиденция представляет собой изящное здание в неоклассическом стиле. В служебной части посольства находится архив — угрюмое бетонное здание, построенное в суровый послевоенный период, образец новой архитектуры. Оно высится над маленькой церковью Святого Николая, построенной в XIX веке в византийском стиле.

Посольство в осаде

История британского посольства показывает, как учреждение приспосабливается к переменам в городе, его росту и развитию. Когда Афины провозгласили столицей, двор и дипломатический корпус приехали из Навплиона, британский министр Докинс временно поселился в доме, принадлежавшем семье Негрепонтис, который одиноко стоял к северо-западу от Акрополя, в месте, известном как Метаксургио («Шелковая мануфактура»). Докинс снял этот дом за 6300 золотых драхм — это больше, чем платил король за свой первый, временный дворец. Удивительно, что дом стоит до сих пор, красивый, но запущенный, гордясь отметинами от пуль, оставшихся с гражданской войны. Позднее, проведя некоторое время в районе Плака, британцы переехали в здание постройки XIX века на площади Клафмонос. Этот дом построен Клеантисом и назван домом Амвросия Раллиса в честь его первого владельца.

Дом Раллиса был удобно расположен в центре города, недалеко от ансамбля трех неоклассических зданий. В 1853 году его разрушило землетрясение. В 1899 году, когда британское правительство окончательно выкупило его, он уже вернул былое великолепие и до 1920-x годов был для всех воплощением Великобритании. Много лет это здание являлось центром британской дипломатической активности в Греции, а значит, центром взаимоотношений властей Греции и Великобритании, центром власти. Комптон Маккензи описывал эту миссию, как он ее увидел, приехав в начале Первой мировой войны для ведения разведывательной деятельности:

Британская миссия в Афинах обратила на себя мое внимание тем, что выглядела так, как и должна выглядеть иностранная дипломатическая миссия. Я не мог бы представить себе резиденции, более подходящей своему назначению. Первое впечатление возникло, когда я отвернулся от слепящей белизны улицы Стадиу и застыл в экипаже перед домом мягкой расцветки, выглядывающим из большого сада, затененного темными соснами и перистой листвой перечных деревьев… Когда я пишу эти строки, мои воспоминания полны запахом теплого камня, смешанным с ароматным дыханием сосен, острым запахом пыли и пропотевшей кожи лошадиной упряжи. Смит, носильщик посольства, спешит по широкой лестнице от парадных дверей, чтобы помочь мне с сумками… И наконец — холл, заполненный людьми в светлых выходных костюмах хорошего покроя, выходящих из разных дверей, порхающих, как бабочки у брезентовых мешков, грудой сваленных на мраморном полу.

К 1920-м годам у площади Клафмонос начали появляться банки, и вокруг посольства выросли многоэтажки. В любом случае, для того времени оно уже было слишком мало. Министерство иностранных дел стало искать новое здание, проверило множество мест, включая Мегарон Максиму, где сейчас расположен офис премьер-министра и нынешнее здание итальянского посольства. Британцы даже купили землю в Психико, решив построить новое здание вдали от центра. Наконец они прекратили поиски и решили расширить и улучшить дом Раллиса.

На этом месте в нашей истории появляется леди англо-греческого происхождения по имени Елена Шилицци. Молодая женщина, взволнованная победами Греции в Балканских войнах, приезжает в 1912 году в Лондон и встречает там овдовевшего премьер-министра Элефтерия Венизелоса. Это было знакомство, которое переросло в любовь только через лет.

Венизелос уехал из Греции сразу, как только потерял власть, в ноябре 1920 года, и на следующий год женился на Елене; они жили в лондонском доме своих друзей лорда и леди Кросфилд, в Хайгейте. Вернувшись в Грецию, чтобы опять заняться политикой, когда, после поражения в Малой Азии, ветры переменились, он взял с собой жену.

Елена была богата. В 1928 году она купила у Национального банка Греции землю для постройки дома. Место было очень красивым, оно располагалось невысоко на склоне Ликавита, оттуда открывался вид на гору Гиметт и на море. Архитектором был выбран уже пожилой Анастасий Метаксас, который к олимпиаде 1896 года переоборудовал Панафинейский стадион. Он создал импозантное здание, по всем оценкам, очень удачное. Елена позже писала, что ей хотелось маленький домик, но «они» доказывали ей, что дом должен быть большим, чтобы там могли собираться друзья и сторонники Венизелоса. Греческая политика велась именно так.

Венизелос умер 18 марта 1936 года. Его тело поездом было доставлено в Бриндизи, а затем кораблем на родной Крит, где его и похоронили. Вернувшись с Крита в Афины, чтобы устроить личные дела, Елена обнаружила, что весь двор дома засыпан цветами в память мужа. Через несколько месяцев она предложила продать дом британскому правительству за 50 000 фунтов стерлингов. После недолгого совещания между министром сэром Сидни Уотерлоу и управлением общественных работ предложение было принято. Теперь британцы располагали идеальным местом в сердце Колонаки.

В скором времени, в октябре 1944 года, когда союзные силы освободили Афины, это здание оказалось в центре политической истории. Греческое правительство Георгоса Папандреу въехало в Афины вслед за министром-резидентом по средиземноморским вопросам и послом Великобритании Рексом Липером. Липер сопровождал короля, когда тот уже находился в изгнании, так что это был его первый визит в посольство. Позже он вспоминал, что посольство ему описали как «первый большой розовый дом слева». Дом был бледноцикламенового цвета. Липер прошел мимо швейцарских охранников, которые сменили американцев, вступивших в войну во время немецкой оккупации. Через несколько минут над крышей взлетел английский флаг. Нижний этаж посольства был весь до потолка завален мебелью.

Греция находилась в состоянии, близком к гражданской войне. В начале декабря начались боевые столкновения между коммунистами и британскими силами под командованием генерала Скоби. Британцы удерживали центр города, коммунисты контролировали окраины. Британское посольство превратилось в штаб-квартиру легитимистов, поддерживавших Папандреу в борьбе против коммунистов. Липер перевел в здание всех сотрудников посольства. В течение следующих пяти недель в посольстве ночевали полсотни человек. Условия были суровыми. Не было тепла, света, воды для мытья. Макмиллан отмечал, что они, к счастью, успели наполнить все ванны.

По словам посла, расположение посольства не было рассчитано на оборону — большое здание на возвышенности, к тому же розовое, да еще с развевающимся британским флагом. Открытым оно оставалось только с одной стороны — со стороны авеню Кифиссии (авеню Вассилис Софиас), но главные спальни, столовая и кабинет посла все выходили окнами на ту сторону, и передвигаться здесь приходилось с осторожностью. Со стороны бедных кварталов здание постоянно обстреливали, пули били в стены, как мячики. Госпожа Липер, жена посла, распоряжалась, как хозяйка большой гостиницы, раздавая персоналу армейское печенье, тушенку и колбасный фарш.

Черчилль следил за происходящим из Лондона. Он проявлял к Греции особый интерес еще с 1890-х годов, когда высказывал сочувствие угнетенным критянам. Его указания Скоби были бескомпромиссными: мятеж следует подавить силой. Не оспаривая этого, Макмиллан доказывал, что мира можно добиться, воспользовавшись авторитетом архиепископа Афинского Дамаскина, сделав его регентом. Речь тем не менее шла о монархии — король Георг II должен был вернуть власть в стране, после голосования или без него. Почти весь греческий политический мир считал, что сначала нужно провести голосование, и только король, поддерживаемый Черчиллем, был не согласен. Сам Черчилль описывал архиепископа как «омерзительного священника, пережиток Средневековья».

В канун Рождества Черчилль вместе с Энтони Иденом, министром иностранных дел, прибыл в Афины. Он хотел посмотреть на все сам, встретиться с архиепископом и с премьер-министром Папандреу. Его прибытие давало надежду примирить афинян с анклавом британцев в Колонаки. Он удивлялся, что афиняне кричали, как дети, стараясь разглядеть с балконов Черчилля, когда тот проезжал по улице или выходил из здания посольства.

Черчилль был в своем репертуаре. Он остановился в кабинете посла, прямо на линии огня, и там принимал чиновников и архиепископа, которому перед этим дал столь нелестную оценку. В письме к своей жене он описывал «весьма драматичную» конференцию у греческого министра иностранных дел: «Все эти изможденные лица вокруг стола и архиепископ в своей огромной шапке, которая делает его, наверное, на семь футов выше». Возле посольства он дал конференцию весьма скептически настроенной английской и американской прессе. В здании было очень холодно. Фоном к четкой политической линии Черчилля стал слышимый в комнате шум боев, шедших на Филопаппском холме и в Ирооне — районе, расположенном к югу от площади Согласия и к северо-западу от Акрополя.

Черчилль вернулся в Лондон 29 декабря. Он добился того, чтобы воюющие стороны начали переговоры. Король Георг II издал прокламацию, где утверждал архиепископа на посту регента и соглашался провести голосование по вопросу существования монархии. Коммунисты сложили оружие.

Восстановление города после войны

Последствия немецкой оккупации были тяжелыми. Длительное недоедание подорвало здоровье людей, свирепствовали болезни: конъюнктивит, трахома, чесотка, туберкулез, а в сельской местности — малярия. Это отмечали работники Красного Креста. Восстановление в послевоенные годы шло медленно, несмотря на масштабную помощь США и ООН. Американские товары прочно вошли в сферу греческой экономики, даже в удаленных сельских районах. Жестянки с калифорнийскими кальмарами были обычными для сельских магазинов даже в 1960-х годах.

Весной и летом 1945 года американский писатель Эдмунд Уилсон предпринял поездку в Великобритании, Италию и Грецию, собирая материал для «Нью-Йоркера». Репортажи и впечатления от поездки он собрал в книгу с тенденциозным названием «Европа не по Бедекеру» (1947). Уилсон прибыл в аэропорт Элевсина американским военным транспортом и въехал в Афины по Священной дороге, глядя, как по мере приближения вырастает Акрополь над низкими афинскими крышами: «удивительный, драматический, священный, и в то же время призрачный». Он остановился в иссеченном пулями отеле «Гран Бретань». (Это неудивительно: отель находился в гуще политических событий. В декабре 1944 года демонстрация возле отеля переросла в конфронтацию между коммунистами и британскими войсками.) Служители гостиницы были неловки, напуганы и угрюмы. Но город, в отличие от Рима, был

…чистый, с хорошо подметенными улицами, маленькими домиками, белыми, светло-серыми или желтыми, почти без всяких украшений в средиземноморском стиле, скорее, классического вида. Среди них несколько античных памятников, какие можно встретить в любой точке западного мира. Постепенно понимаешь, что они настоящие, что в архитектуре римляне в большой степени подражали грекам, и представляешь, каким огрубляющим и омертвляющим было это подражание. Сам Парфенон, Эрехтейон, храм Ники Бескрылой сохраняют живописность, яркость, изящество, каких я не встречал нигде прежде. Они не выглядят скелетами ушедших веков, эти памятники все еще облагораживают мир своим сиянием — мир кубических домов и магазинов, который выглядел бы без них бледным и скудным, лишенным индивидуальности.

Уилсон удивленно заметил, что американские солдаты предпочитают Грецию Италии. Греки тише и не так театральны. Здесь меньше нищих и проституток. По сравнению с городами Италии, Афины выглядят упорядоченными, будничными и новыми, улицы здесь монотонны и более заурядны. По сравнению с Италией, Греция была «страной, где вообще ни у кого ничего не было». В Италии продолжали производить и продавать предметы роскоши: полосатые галстуки, розовые комбинации, кружевные бюстгальтеры, духи, сласти, печенье. В Афинах ничего этого не было. Женщины надевали скучные дешевые платья и не красились. Мужчины не носили галстуков. Лучшее, что можно было найти в самых дорогих ресторанах, это филе рыбы, тушеные томаты, бутылка рецины и ломтик папайи. Зато афиняне во время отступления немцев уберегли свою электростанцию, и по ночам город выглядел жизнерадостно, «мерцая среди холмов под чистым летним небом».

Несмотря на отчуждение, быстро налаживалась культурная жизнь. Для прозападного, утонченного литературного сообщества Колонаки, Марусси и Кифиссии это был период самых тесных культурных отношений между Грецией и Великобританией. Целое созвездие авторов собралось вокруг британского посольства. Возглавлял их историк, специалист по Византии Стивен Рэнсимен, описавший послевоенные Афины в нескольких ярких письмах своей матери. Там был Патрик Ли Фермор, писатель Рекс Уорнер, переводивший Фукидида. Эти люди были друзьями Георгоса Сефериса, Георгоса Кацимбалиса (героя книги «Колосс из Марусси» Генри Миллера) и Гики, женатого на бывшей супруге Рекса Уорнера Барбаре. Одно время самым уважаемым афинским журналом был «Англо-элленик ревью», издаваемый Георгосом Кацимбалисом. В нем впервые публиковались некоторые произведения Сефериса. Здесь также были те, чьи имена ассоциируются с золотым веком, — поэты Джон Леманн и Бернард Спенсер. Эдмунд Кили вспоминает о литературной атмосфере до- и послевоенных Афин в своей книге «Создавая рай» (1999), где рассказывает о дружбе с Миллером, Дарреллом, Сеферисом и Кацимбалисом. Позднее город и окрестности продолжали притягивать самые светлые литературные звезды в мир британского посольства. Вот некоторые из них: Роберт Лидделл, Френсис Кинг, Джон Фаулз и Барри Ансуорт.

Пятидесятые и шестидесятые годы, время восстановления после гражданской войны, складывались очень удачно для иностранцев в Афинах. Их фунты и доллары были в цене. Жизнь была дешевой, а страна прекрасной. Частные автомобили еще не разрушили привычный облик Афин. Можно было легко заработать на жизнь, обучая английскому языку, даже не имея квалификации. Спрос на уроки английского среди преуспевающих афинских семей казался неутолимым. Можно было преподавать в британском посольстве, или в греческой фронтистерии (название частного института, придуманное Аристофаном), или частным порядком, индивидуально. Платили хорошо. Это вполне стоило того, чтобы прождать все утро возле бюро регистрации иностранцев для продления или получения вида на жительство («розовый листок» нужен был, чтобы иметь право менять иностранную валюту на драхмы). Для тех, у кого не было ни денег, ни работы, всегда оставалась возможность сдать кровь. За один раз платили 400 драхм, примерно 5 фунтов стерлингов. Это было хорошее время для учителей и для проходимцев, для гениев, художников и писателей.

Смена коней на переправе

После войны стало очевидно, что посольству требуется более просторное помещение. В 1950-х годах построили бетонный архив. Его надежность была проверена во время нескольких крупных демонстраций по поводу кипрского вопроса. Исключая Кипр, где колониальные силы представляли интересы Великобритании, в конце 1940-х годов большое влияние в Греции получили Соединенные Штаты с их доктриной Трумэна.

Последствия этой смены коней на переправе ощущаются до сих пор. По крайней мере, помня о соучастии США в преступлении режима «черных полковников», террористическая «Группа 17» видела в Соединенных Штатах главную действующую силу, эксплуатирующую политическую зависимость Греции. Главными объектами покушений стали американские чиновники. Во всех слоях греческого населения усилились антиамериканские настроения, как результат политически зависимого положения страны. Американского президента называли планетархом, повелителем планеты. Посольство США, современное здание работы Вальтера Гропиуса на Василиссис Софиас, стало привычным местом демонстраций, организуемых коммунистической партией. Сцены насилия под стенами посольства США стали привычными темами телерепортажей. На самом деле греческое правительство быстро осознало смену мировых приоритетов и придерживалось политики доброго согласия с Америкой. Об этом свидетельствовало положение советников, которое занимали послы США, постоянно находившиеся при министре иностранных дел.

Антиамериканские демонстрации заставили вспомнить о событиях в британском посольстве. В марте 1999 года прошел ряд антинатовских выступлений с протестами против бомбардировки Сербии и Косова. Наряду с США главными виновниками выставлялись Великобритания и Тони Блэр. В это время послом был я. Когда демонстрация шла по авеню Василиссис Софиас к американскому посольству, группа активистов, явно подготовившись заранее, бросилась, расталкивая полицию, по улице Лукиа-на к главным воротам британской резиденции. Полиция расступилась. Нападающие принялись карабкаться на ограждение, избивая храбрых охранников посольства, которые оказывали им сопротивление, и колотили в блестящее зеркало тяжелых бронзовых дверей. Попав внутрь, они пришли в неистовство, снесли портрет королевы, ломали мебель и пятнали красной краской дорогие обои холла. Служащий посольства, критянин Леонидас, встал перед погромщиками и напомнил им, что это дом великого Венизелоса, часть греческого наследия, равно как и британского. Позор, если они разрушат его. Только после этого демонстранты ушли.

Глава четырнадцатая.

Город сегодня

Послевоенному цементному городу придает легкость что-то невидимое, рожденное из моря и воздуха, скрытая жизнь землячеств, хранящих следы деревенской жизни, влившейся в этом столетии в Афины с миллионами прибывших из своих провинций и дальних стран в поисках лучшей доли.

Эдмунд Кили. Создавая рай (1999)

В 2002 году группа греческих архитекторов создала для Международной архитектурной биеннале в Венеции портрет Афин. Они назвали свою работу «Афины-2002. Абсолютный реализм». Работа выразила мысли сегодняшнего поколения архитекторов и специалистов по планированию о своем городе.

Точка зрения художников заключалась в том, что старые принципы архитектуры и городского планирования ушли в прошлое. Афины сформировались вопреки правилам и традициям европейской цивилизации (происходившим, как ни странно, из тех же Афин), город имел собственный ритм, очертания, идеи, выраженные во множестве красивых понятий: цезура и интервал, дезинтеграция, инверсия, мгновенность и избыточность, пустоты, зазоры, неполнота и диспропорция. Ближайшее будущее Афин они видели в соответствии со стандартами столицы развивающегося европейского государства. (Группа студентов из Нью-Йорка, побывавшая в Афинах летом 2003 года, заявила, что Афины гораздо больше похожи на Стамбул, чем на Барселону или Рим.) Некоторые из архитекторов решили, что такое пренебрежение к разумному планированию, какое показали афиняне в своей бессистемной работе, любопытно. Они даже согласились, что такой подход к строительству единственно верный.

Давайте переведем отвлеченные слова в конкретные примеры. «Цезура» видится в отделении археологических памятников или парков от торговой части города. В отличие от Рима или Парижа, исторические слои Афин не интегрированы в современный город, а отрезаны от него. Туристы становятся «добровольными пленниками центра города, закрытого для автомобильного движения». В отличие от Рима и Парижа, где соборы и церкви являются гордостью города и частью его исторического облика, в Афинах маленькие византийские часовни и церкви задавлены и окружены стеклом и бетоном ткани современного города. Маленькая часовня Святой Силы (Айя Динами) на улице Гермеса прилепилась на углу многоэтажного делового центра, и это только один из наиболее удивительных примеров того, как архитекторы попытались свести старое и новое, церковь и офисы. Они просто сосуществуют. Причина этого проста. Эти церкви строились, когда Афины были маленьким торговым городком, которому хватало маленьких церквей. В ходе развития больших европейских городов в Средние века и эпоху Возрождения такого периода не было.

Пространство личное и общественное

Молодые архитекторы видели в Афинах город, где не уделяется внимание разделению пространства на личное и общественное. Внешние стены домов усеяны пристройками, балконами, антеннами и кондиционерами. Магазины на больших улицах, ведущих в Афины с побережья — авеню Сингру и Вулиагменис, — увенчаны огромными панелями с рекламой машин, сигарет и спиртного. Вечером павильоны озаряются светом огней. Пустые участки земли под автострадами заняты палаточными городками цыган, присутствие которых на правах беженцев было разрешено в 1923 году, и бывшими жителями Ано Лиосии, живущими здесь в палатках после страшного землетрясения 1999 года. Центральные площади оккупированы собаками. Тротуары приспособлены под магазины, как на улицах Афины или Солона, самых широких и самых неудобных для пешеходов в центре Афин.

Незавершенность городского пейзажа — скелеты домов в районах застройки, стальные штыри, торчащие из скульптур и из крыш недостроенных зданий, — это явление распространено по всей Греции. Человеку чужда навязчивость больших улиц, таких как та же Сингру или Пиреос, проникающие повсюду современные застройки и коммерческие районы, несущие суету подземных переходов и мостов.

Все это верно, но только до определенного момента. Афины — это современный, часто мрачный эквивалент живописного Константинополя или Каира XIX века. Греческая столица — непаханное поле для архитектурных теорий и красивых слов. По мнению архитекторов, идея здания, вписанного в окружающий город, ушла в прошлое.

Если афиняне всегда славились своей способностью колонизировать и гуманизировать окружающую среду, то здесь налицо неоправданное отвержение общественных интересов. Якобы раз мы не можем противостоять прогрессу, то придется его встраивать в новую архитектуру XXI века. Архитекторы ссылаются на особенности Афин, отличающие город от Парижа, Рима, Праги, Мадрида или других больших городов Европы. Самые крупные здания Афин являются руинами V—IV веков до н. э. Есть несколько прекрасных византийских церквей и общественных зданий в неоклассическом стиле, в частности: академия, университет и Национальная библиотека, здания XIX—XX веков, хотя из-за разрушений в 1950—1960-х годах их меньше, чем могло быть, хорошие образчики современной архитектуры, от американского посольства работы Гропиуса до отеля «Хилтон» (хотя оба эти примера спорные). Однако в архитектуре не прослеживается непрерывная история развития города, последовательно отражающая все исторические стили. История Афин была разорвана, и новая ее часть началась в 1834 году; в этом временном разрыве не было создано традиций постройки общественных зданий, не было и общественных ресурсов для создания великого города. Архитекторы XIX века совершили смелую попытку. Их последователи в XX веке были ошеломлены нахлынувшим потоком событий. Приток беженцев в 1920-х годах привел к необходимости строительства удобного дешевого жилья. Массовое переселение в город в послевоенный период — к тотальному разрушению привычного облика города, где новое строительство было практически невозможно. Греки могут стенать, заявлять, что город переполнен и управлять им тяжело. Но Афины — это Афины, а не Рим, и с этим следует считаться.

Трущобы и пригороды

Как мы видим, развитие Афин шло скачкообразно. Для послевоенной истории города характерны бурный рост, благоустройство и застройка пригородов.

Первый скачок связан с именем Константина Караманлиса, министра общественных работ, а с 1955 года — премьер-министра. Стабилизация греческой валюты и окончание гражданской войны привели к мощному притоку людей в Афины. Люди бежали от опасностей и нищеты сельской жизни, и им нужна была работа. Те, кто мог себе это позволить, использовали строительный бум, создав систему антипарохи. Остальные строили себе нелегальное жилье, называемое афтерета. И те и другие пользовались «дырами» в законах о строительстве.

Наиболее очевидным признаком беспорядочного строительства было разрастание жилых кварталов вширь и вверх, дома поднимались на склоны холмов, окружающих долину. Очертания города менялись непрерывно. Это происходило повсюду, от Гиметта до Эгалео. Приезжие и бездомные строились, как могли, и ожидали легализации задним числом. Можно было видеть, как идет этот процесс у границ города и даже в их пределах, в районах, где раньше строительство было запрещено, например на Турецких холмах (Турковуния).

В результате событий 1950-х и 1960-х годов изрядная часть города не соответствовала городскому плану развития. Землю разбивали на мелкие участки и продавали ее, якобы для сельскохозяйственных целей, по низкой цене. Под застройку ее продать было нельзя, потому что в плане развития застройка в этих районах была запрещена. Покупатель строил на этом месте дом или хижину за ночь и таким образом избегал бульдозеров, разрушавших нелегальные постройки. Это объясняет огромное количество скелетов недостроя в окрестностях Афин, зияющих бетонными проемами, ощетинившихся стальной арматурой. Однажды построенные, дома вместе с их хозяевами вступали в долгий процесс адаптации, переговоров, интеграции и наконец легализации. Поскольку они были нелегальными, им постоянно грозил снос. Тогдашние политики и чиновники не были заинтересованы в существовании трущоб, но сносить их они тоже не хотели. Поэтому постепенно к ним подводили различные коммуникации: воду, электричество, канализацию, создавали автобусные маршруты. Заботясь о нелегалах, чиновники приобретали политическое влияние. Обычно нелегальными постройками начинали заниматься перед выборами. Снос — крайнюю меру — заменяли штрафами. Еще летом 2003 года, в преддверии выборов, готовился закон о предоставлении нелегальным поселенцам определенного времени для того, чтобы урегулировать свои отношения с государством.

Такова игра, в которую играют правительство, чиновники и народ. Похоже, существующее положение дел всех устраивает. Таким образом удается избежать общественного строительства, обеспечивая каждого крышей над головой, в то время как некоторые делают на этом неплохие деньги. К тому же это мощный инструмент политического давления и социального контроля. На первый взгляд, эта система работает, но ценой постройки тысяч уродливых лачуг, разбросанных по склонам холмов вокруг Афин, и экологических проблем, связанных с потопами, возникающими из-за потоков воды со склонов.

Параллельно постоянному расширению города, строительству новых районов, самые привлекательные из пригородов, такие как Кифиссия, Марусси, Филофеи и Психико, подвергались переделке для богатого контингента жильцов, заполнялись шикарными домами с бассейнами, воротами, охраной. Элитная застройка продвигалась дальше и дальше на север. Постепенно центр деловой активности также переместился в Марусси. В Марусси и Кифиссии, которые раньше считались тихими пригородами, строились торговые центры, кафе быстрого питания. То же самое творилось на прибрежной полосе, под Фалероном. Архитекторы называют это расширением периферии. Некоторые предсказывали гибель центра города, но этого не произошло, скорее, имеет место обратный процесс. Многим архитекторам не нравятся богатые, замкнутые в себе районы частных домов, считается, что они противоречат идее единства общества. Однако это признак свободы выбора. В то же время сохраняются землячества, хотя их становится меньше и они более открыты. А богатые буржуазные пригороды создают свою сферу общения. Так что технополис или мегаполис пока не построен.

Наследство полковников

Переломный момент в послевоенных Афинах наступил во время военной диктатуры 1967—1974 годов. До 1967 года, пока будущая проблема — все возрастающее использование частного автотранспорта — еще только смутно вырисовывалась, в городе еще можно было жить, и многие, как профессор Георгос Превелакис, описывали этот период как почти райский. В основном жизнь города концентрировалась на небольшом участке вокруг центра. Здесь были театры, правительственные учреждения, банки, кафе и рестораны, коммерческие предприятия. Все располагалось близко, можно было дойти пешком или быстро доехать на автобусе. И жители центра, и обитатели окраин могли за полчаса добраться до работы на автобусе (или все чаще — в том-то и беда — на машине). Дорога из Афин к морю, в Фалерон, Глифаду или Вулиагмени занимала один час. Рай, да и только, но семена распада уже были посеяны.

Население становилось обеспеченней, вырастал спрос на товары, автомобиль стал символом благополучия и основным средством для поездок за город. Система антипарохи уже уничтожила множество старых домов, заменив их рядами многоэтажек, из-за чего плотность населения в центре города выросла чудовищно. Увеличились и нагрузки на транспорт. Получился замкнутый круг: пытаясь решить проблему передвижения по городу, люди покупали автомобили, чем только усугубляли проблему.

Негативные тенденции получили дальнейшее развитие при режиме «черных полковников», которые ухудшили положение, утвердив высотный регламент.

Два здания олицетворяют режим полковников. Первое — пергаментного цвета Военный музей, который находится прямо через дорогу от британского посольства, на авеню Василиссис Софиас. Это массивное, приземистое здание, где скудно представлены экспонаты, относящиеся к войне за независимость, и собраны привлекательные картины Фалин Флоры-Каравии, посвященные балканским войнам и войне в Малой Азии.

Второе здание связано с восстанием молодежи против диктатуры — это Афинский политехникум. Это прекрасное неоклассическое здание работы Лисандра Кафтанзоглу расположено к северу от площади Согласия, на улице Патисион (28 октября). Учебное заведение было основано по завещанию Николаса Стурнараса, еще одного благотворителя из Метсова (отсюда название «Национальный Метсовский политехникум»). Этот политехникум стал ареной столкновения жесткого режима полковников и студенческого сопротивления. В ноябре 1973 года студенты заняли здание и потребовали отставки военного правительства, повесив на балконе большой плакат «НЕТ ХУНТЕ». Ночью с 16 на 17 ноября во двор политехникума вломились танки, полиция и армия подавили восстание ценой жизни нескольких человек. Таким образом, день 17 ноября превратился в символ сопротивления угнетенных, поэтому террористы «Группы 17» выбрали себе такое название.

Вперед, в будущее

В правление Караманлиса началось восстановление Греции после режима полковников, страна вошла в Евросоюз, который грекам казался подобным спасательному плоту в неспокойных, изменчивых политических водах Юго-Восточной Европы. В период после 1974 года некоторые просвещенные министры вели борьбу с загрязнением воздуха, внеплановым строительством, безудержным ростом численности автомобилей — и временами одерживали победу. Теперь хочется надеяться на то, что уровень общественного сознания будет расти не только среди активистов «Эллиники Этерия». Также есть надежда, что бетонные многоэтажки довоенного и послевоенного времени признают отслужившими свой срок и в течение ближайших десятилетий заменят.

Сейчас город одержим лихорадкой подготовки к Олимпийским играм 2004 года. Появляются запоздалые нововведения, ограждающие жителей от пыли и грязи строек. Над городом высятся сотни угловатых кранов. Дома закрыты сетками или изображениями фасадов, за которыми ведется их очистка. За пластиковыми ограждениями идет восстановление площадей, музеи закрыты для посетителей.

Греки испытывают терпение МОК, срывая все сроки. Они уверенно заявляют, что все будет готово вовремя, хотя крыша для стадиона, придуманная Калатравой, — инженерное новшество, и никто не сможет назвать конкретных сроков сдачи строительства, если что-нибудь пойдет не так.

Но перемены в Афинах заметны не только в олимпийских приготовлениях. Используя подготовку к олимпиаде как повод, закладывают новую инфраструктуру. Национальную трассу, идущую от Афин на север, связали кольцевой дорогой с шоссе, ведущим на Пелопоннес. Каждые несколько месяцев открывают новый участок кольцевой дороги, что вызывает как облегчение движения, так и путаницу. Новый трамвай соединит центр города с Пиреем, Фалероном и яхтенной пристанью в Айяс Космас. Новая пригородная железнодорожная ветка свяжет Афины с рядом соседних областей.

Министр культуры Евангелий Венизелос, могучий человек с неисчерпаемой энергией, говорит, что Олимпийские игры развернут Афины к морю. Он имеет в виду, что для отдыха и досуга будет оборудована прибрежная часть между Фалероном и Пиреем, включая устье реки Илисс. Кроме того, для гостей города задумана специальная программа унификации археологических объектов, которую учредило министерство культуры. В ее рамках объединили множество проектов с целью связать основные археологические памятники и создать в центре Афин единый археологический парк. Если теоретики «Абсолютного реализма» чем-то и смущены, то как раз этим проектом, расценивая его как попытку масштабного вторжения в социальное пространство города ради приезжих иностранцев и разного рода зевак. (Другие критики спрашивают, при чем здесь иностранцы, если этот проект причиняет неудобство местным жителям.)

Одна из главных идей в рамках унификации предполагает последовательно связать все объекты одним маршрутом, начиная с Панафинейского стадиона, на запад, к храму Зевса Олимпийского, к окрестностям Акрополя, дальше, через Агору, к кладбищу Керамик. Первая стадия проекта, где нужно было сделать пешеходной улицу Дионисия Ареопагита к югу от Акрополя, завершена. Южный подход к Акрополю преобразился, освободившись от машин. На пейзаже это сказалось очень хорошо, хотя некоторые туристы жалуются на булыжную мостовую. Следующий этап — освобождение от машин улицы Василиссас Оль-гас, между стадионом и храмом Зевса — будет завершен к моменту появления этой книги. Если у министерства хватит терпения завершить весь проект, центр Афин преобразится и осуществится мечта Росса и Кленце, градостроителей прошлого.

В преддверии олимпиады в рамках унификации осуществляются и другие проекты. Вымыты фасады многих главных зданий в центре Афин, убраны рекламные щиты, плакаты, неоновые вывески, надстройки. Хозяев частных домов понадобилось убеждать в необходимости этих работ. Построены четыре новых подземных автомобильных парковки, в том числе и та, что заполнила знаменитую яму за Военным музеем. Четыре главные площади города — Синтагма, Омония, Монастираки и Кумундуру (также известная как площадь Свободы) — реконструированы и значительно похорошели.

Как и ожидалось, некоторые из этих проектов вызвали бурю. Был объявлен открытый конкурс. Победители проекта площади Омония — приверженцы строгого постмодернистского стиля и бетонных конструкций — привели афинян в ужас. Муниципалитет успешно изменил проект к великой досаде архитекторов. Чиновник, отвечающий за проведение унификации, публично заявил, что идея открытого конкурса была ошибкой, за которую теперь приходится расплачиваться жителям Афин. Многие критиковали результаты конкурса. Проект площади Монастираки тоже подвергся пересмотру, поскольку археологи настаивали на более мягкой, чем предлагали дизайнеры, цветовой гамме для мозаичной отделки.

Все эти примеры доказывают, как трудно сделать что-нибудь в Афинах, особенно если это требует согласования. Но изменения есть. Даже новый музей Акрополя — результат долгого и сложного проектирования, для которого потребовалось решение самых сложных вопросов от археологической консервации до международной политики, — выглядит так, будто он всегда был здесь.

Современная постройка работы Бернарда Чуми и Михаила Фотиадеса, где выставлены археологические находки, вырастает в южной части Акрополя. Архитекторам непросто было определиться с обликом здания, который соответствовал бы скульптурам Парфенона или мраморам Элгина так, чтобы здание при этом не доминировало над Парфеноном и Акрополем (в этом обвиняли огромный отель «Хилтон», построенный в 1950-х годах). И снова проект, победивший на международном конкурсе, вызвал споры. Обсуждали планировку и археологические аспекты, некоторые считали, что для него неправильно выбрано место. Обилие экспонатов поставило проектировщиков в тупик, и музей был перепроектирован. Все проходило с многочисленными задержками, последняя из которых была вызвана решением государственного совета. Но иначе и быть не могло.

Но даже когда (или если) музей Акрополя будет построен, в его сердце будет пустота, потому что большая часть скульптур Парфенона находится в Британском музее.

Хотя не многие афиняне так считают, но еще меньше согласны с мыслью, что их и не нужно возвращать. Возвращение мраморных скульптур вполне возможно, по крайней мере на словах. Но пока никто не предложил помощи в осуществлении этого проекта, который сначала требует договоренности с Британским музеем, отказывающимся вернуть скульптуры.

Эта незаполненность музея символизирует важный аспект жизни города и судьбу его древностей — часть его наследия, будучи изъятой, включена в духовную и художественную жизнь человечества. В этом смысле наследие Афин всегда будет частью мирового наследия. Но город Афины, с его самобытностью и повседневной жизнью, — больше чем просто наследие минувших эпох.

Адаптация города к нуждам его жителей и посетителей продолжается и не закончится никогда, постоянно решается проблема сосуществования древнего и нового. Хорошим примером было строительство метро. Метро — вещь очень удобная, значительно разгружающая уличное движение, но, кроме того, его строительство вскрыло новые пласты древнего города. Открытие метро в 2000 году предваряли многолетние изыскания и строительство, ведущееся очень осторожно из-за подземных культурных слоев. Пришлось провести срочные раскопки на местах будущих станций и вентиляционных шахт, соблюдая требования археологической службы. Наверное, это были самые крупные раскопки в современном городе за последнее время, их площадь насчитывала 16 акров, и проведены они были в сжатые сроки.

Помимо облегчения жизни торговцам и перевозчикам, результатом появления метро стало удачное решение поместить несколько археологических выставок на станциях метро. Пока афиняне спешат по своим делам, приезжий может на них полюбоваться. На площади Конституции представлен срез античного города, система водопровода из терракотовых труб, коллекция найденных предметов: игрушек, деталей ткацких станков и прочего. Вдоль одной стены — увеличенные фотографии города XIX века, изображающие широкие полупустые бульвары, конные трамваи, людей в шляпах, а на заднем фоне — скалистый, без сосен, склон Ликавитоса. Теперь приезжий в ходе подземной экскурсии может сравнить со всем этим свои впечатления, полученные от прогулок по городу.

Некоторые из лучших находок, обнаруженных при строительстве метро, выставлены в Музее кикладского искусства Гуландриса. Посмотрев небольшую выставку «Город под городом» и ее каталоги, можно проследить топографию античного города. Небольшая выставка откопанных вещей (500 экспонатов из 30 000 объектов) рассказывает об истории Афин за 25 столетий: повседневная жизнь, дороги, строительство, водопровод, гончарное ремесло, похоронные обряды, скульптура, общественная жизнь и религия, — короче говоря, дает представление о жизни и смерти древних греков. Не секрет, что большая часть предметов найдена в захоронениях. В детских захоронениях находят глиняных птичек, куклы, погремушки. Могилы собак доказывают, что афиняне любили домашних животных.

Подготовка к олимпиаде еще продолжается. Мигает и переливается огнями улица Трипод, ведущая от Агоры к театру Дионисия; на этой улице некогда было много памятников, посвященных победам на ежегодных театральных фестивалях древних Афин. Один из них чудесным образом сохранился и украшает сегодня район Плака. Это памятник Лисикрату, который символизирует традиции античности в современном мире. Монумент изображает победу некого Лисикрата около 334 года до н. э.; сохранился он благодаря тому, что стоял в монастыре капуцинов, построенном в 1669 году. Известный как «Фонарь Демосфена», он был предметом описаний и зарисовок многих западных путешественников. Байрон упоминал его в своих записях, когда жил в 1810—1811 годах у монахов-капуцинов. В 1826 году, во время турецкой оккупации, монастырь сгорел, но позднее с помощью французов «Фонарь» восстановили. Сегодня он, помещенный в сердце Плаки, является символом классического изящества и гармонии, напоминая, что, если не проявлять постоянной заботы о сохранении наследия былого, можно самим уничтожить и разрушить собственное прошлое.

Приложение А.

Краткий обзор музеев и галерей

За полчаса от площади Конституции можно дойти до всех главных музеев Афин. Но кто туда пойдет? Проблема старых музеев, посвященных Древней Греции, таких как Национальный археологический музей, в том, что в них собраны древности экспертами-археологами для тех, кто уже много знает о классическом периоде истории Греции. Экспозиции многих музеев хоть и богаты по содержанию, но неудачно спланированы, перегружены, надписи сделаны бестолково. Музей в Греции только недавно стал местом, где изучают античность и проводят лекции. Небольшой музей Амфиполя в Македонии представляет собой пример того, как можно рассказать и представить тысячелетнюю историю маленького, но значительного города. В Афинах лучше всех представляет историю эллинизма Музей Бенаки. В более узких тематических рамках хороший пример подает Музей кикладского искусства.

Афины сами по себе — музей под открытым небом. И античные руины, и византийские церкви, и улицы, и площади несут приметы времени в новом независимом государстве, здесь множество статуй и исторических памятников. Многие из них почти неизвестны. Посетитель запросто может пройти мимо них. Поэтому лучшие из них я описал в разделе «Прогулка по Афинскому скульптурному парку».

Представленный список музеев неполон. Есть еще различные музеи, посвященные театру, кино, эпиграфике, филателии, железнодорожному транспорту, посвященные разным художникам. Они представляют интерес главным образом для специалистов. Хороший путеводитель по ним — книга Дианы Шугарт «Афины по районам». Я сказал несколько слов о каждом из интересных мне музеев и о некоторых из великого множества экспонатов, которые мне особенно нравятся, будь то всем знакомая вещь или неизвестная жемчужина.

Музей Акрополя

Музей Акрополя, который находится на территории Акрополя с 1870-х годов, теперь приобретает новое значение, поскольку задуман «Новый музей Акрополя» для хранения скульптур Парфенона (мраморов Элгина). Старый музей Акрополя — приземистое одноэтажное здание, пристроенное сразу за Парфеноном. В нем хранятся скульптуры, найденные на Акрополе с 1834 года, в том числе несколько шедевров: «Скорбящая Афина», «Мосхофор» (несущий тельца), несколько древних скульптурных изображений дев, найденных во время раскопок 1880-х годов, а также множество фрагментов скульптур Парфенона, которые не попали в Британский музей, как, например, часть конной процессии с северной стены. Новый музей по проекту Бернарда Чуми и Михаила Фотиадеса будет стоять к югу от Акрополя, в южной оконечности пешеходных улиц Дионисия Ареопагита, возле станции метро «Акрополь» и внушительного здания работы Уайлера. С этого места открывается прекрасный вид в сторону юга, на Акрополь и Парфенон, а до входа в Акрополь — 10 минут пешком. Таким образом, посетитель сможет одновременно видеть и скульптуры, и здание, частью которого они являются. Или, как выразился один депутат британского парламента, «если скульптуры когда-нибудь вернут, то посетители смогут левым глазом видеть фризы, а взглянув наверх — то место храма, где они должны находиться». Это, конечно, применительно только к южному фризу. Сложность в том, что Британский музей вовсе не собирается возвращать скульптуры Парфенона, превращенные ораторами националистического толка в главную причину постройки музея, хотя других экспонатов для выставки тоже немало. Британское правительство тоже не собирается принуждать Британский музей. Стоит ли говорить, что этот проект вызывает споры в Греции и во всем мире — и потому, что для постройки музея требуется освободить землю, и потому, что находки, которые планируют выставлять в этом музее, главным образом датируются римским и раннехристианским периодами? В правительстве уверяют, что музей будет завершен к олимпиаде 2004 года.

Обратите внимание на надгробную статую скорбящей Афины, опирающейся на копье, — эта скульптура вдохновила многих создателей таких надгробий, как архаические статуи девы (коры); а также обязательно взгляните на статую человека, несущего на плечах жертвенного теленка («Мосхофорос»). И не забудьте о скульптурах Парфенона в галерее Дювина Британского музея — вне зависимости от того, что вы думаете о мраморах Элгина.

Музей Бенаки

Угол улицы Кумбари и авеню Василиссис Софиас, прямо за площадью Колонаки

Это один из главных музеев Афин, хотя он и частный. После доработки в 2002 году можно говорить о том, что он оборудован лучше остальных музеев. Его создал Антонис Бенаки (1873—1954), отец которого, выходец из Александрии, играл важную роль в проведении либеральной политики венизелизма, а также собрал огромную коллекцию. Музей был основан в 1930 году в бывшем доме семьи Бенаки, неоклассическом здании, построенном по проекту Анастасия Метаксаса. Коллекция охватывает всю историю эллинизма по столетиям и включает превосходные образцы византийских икон и народного ремесла и искусства. Так как Бенаки родом из Египта, в музее впечатляют отделы египетского, коптского и раннехристианского искусства. При нем находится лучший в Греции музейный магазин, где можно купить реплику серебряного кувшина или вышивку. Здесь также есть дорогой ресторан с террасой, откуда открывается красивый вид. При музее существует отдельный исторический архив, где хранятся документы Элефтерия Венизелоса и хорошая подборка фотографий, в том числе ранние фотографии Афин. Также отдельно, в бывшем доме Гики на улице Кризоту, находится галерея Ника Хадзикирьяка-Гикаса.

В музее нужно побывать обязательно, а осмотреть галерею — очень желательно.

Музей Византии и христианства

Авеню Василиссис Софиас, 22

Музей Византии был основан в 1914 году, его временно разместили в здании Афинской академии. В 1930 году его перенесли на виллу Илиссия, в здание в стиле итальянского Возрождения в конце Василиссис Софиас, созданное в 1848 году Стаматием Клеантисом для эксцентричной Софи де Марбуа-Лебрэн, «герцогини де Плезанс». Эта дама франко-американского происхождения вышла замуж за одного из генералов Наполеона, развелась с ним и уехала жить в Грецию как раз в то время, когда она стала независимым государством. Музей обладает прекрасной коллекцией икон, но на протяжении долгих лет он находился в состоянии переезда, поэтому большая часть его коллекций не показывалась. Наконец, были построены новые помещения под землей, но экспонаты, которые там выставлены, лишены живого, естественного освещения. Когда откроют новый музей, эту виллу используют для временных выставок. Сейчас здесь хранятся и выставляются постоянные коллекции скульптур, икон, тканей, керамики, фресок, церковных одеяний, миниатюр, а на нижнем этаже расположены макеты трех типов византийских церквей.

Обратите внимание на двустороннюю икону с Крещением на одной стороне и Одигитрией на другой и двустороннюю икону XIII века со святым Георгием на одной стороне и двумя святыми на другой. Обе находятся в галерее № 7.

Музей кикладского и древнегреческого искусства Гуландриса

Колонаки, Неофиту Дука, 4

Лучшая в мире коллекция кикладских женских фигур белого мрамора. Скульптуры поражают изяществом головок, слегка изогнутых спин, рук, сложенных на груди. Сильное впечатление они произвели на таких скульпторов, как Генри Мур и Пикассо. По размеру они очень различаются. Большинство из них обнаружено в захоронениях бронзового века (третье тысячелетие до н. э.) на Кикладских островах, их религиозное назначение спорно. Музей также располагает превосходным собранием горшков и амфор классического периода. Витрины мастерски оформлены, грамотно подписаны и не слишком велики. Еще одно здание музея находится в особняке Стафатоса на авеню Василиссис Софиас, прекрасном здании XIX века, спроектированном Циллером. В нем есть кафе, где подают легкий ланч. Но не пропустите кикладские скульптуры.

Музей истории природы Гуландриса

Кифиссия, улица Левида, 13

Этот музей — детище Ангела Гуландриса и его жены Ники, признанной художницы-флористки. (Никакой связи с вышеупомянутым Музеем кикладского искусства Гуландриса.) Он основан в 1964 году. В этом музее богатый гербарий. В Фессалониках Ангел Гуландрис основал центр изучения заболоченных территорий Греции и Средиземноморья, чтобы помочь сохранить их. В 2000 году был открыт новый «Геяцентр» для экологических исследований.

Музей Гунаропулоса

Зографу, Гунаропулу, 6

Дом современного художника Георгоса Гунаропулоса, который здесь жил и работал с 1932 года и до своей смерти в 1977 году. Таким образом, трое греческих художников XX века — Гика, Гунаропулос и Царухис — имеют собственные музеи, расположенные в их собственных домах или квартирах.

Еврейский музей

Плака, Ники, 39

Этот музей представляет историю греческих евреев с момента их поселения в эллинский период в Македонии, Фессалии, Аттике, на Крите, Самосе, Родосе и во многих других уголках Греции. (Святой Павел молился в синагогах Коринфа, Фессалоник и Вероя.) Сильно эллинизированные общины евреев-романиотов в Иоаннии и других местах были гораздо меньше общин сефардских евреев, выселенных с Иберийского полуострова, населявших Грецию в конце XV столетия. Большая часть се-фардов жила в Фессалониках, где евреи составляли большинство в многонациональном населении города. Их уничтожили во время холокоста. Около 50 000 евреев вывезли в Освенцим, из них вернулись около 2000. Древние сообщества романиотов тоже практически исчезли. К концу воины из 80 000 евреев, живших здесь, в живых осталось около 10 000. Экспозиция музея основана на историях отдельных личностей, рассказывает о материальной культуре и традициях еврейских общин.

Музей Канеллопулоса

Плака, угол улиц Теории и Пана

Это маленький уютный музей, расположенный в неоклассическом здании Михаэлиса, в районе Плака. В нем хранятся древние артефакты, скульптуры, вазы, ювелирные украшения, византийские и поствизантийские иконы и предметы народного искусства, собранные Павлом и Александрой Каннеллопулосами и подаренные греческому государству. Во время прогулки по склонам Плаки здесь приятно сделать остановку.

Музей ювелирного искусства Лалауниса

Кариатидон и Калиспери, 12

Илиас Лалаунис был греческим мастером-ювелиром, создателем множества изделий из золота и серебра, черпавшим идеи из мира природы и мотивов античности и Византии. Этот интересный музей находится недалеко от станции метро «Акрополь» и от Нового музея Акрополя.

Музей греческого народного искусства

Кидафинеон, 17 и площадь Монастираки

Хотя это здание и находится на краю Плаки, оно слишком подавляет посетителей музея. Но все-таки не обойдите его вниманием. Там хранится интересная подборка предметов из золота, серебра, других металлов, дерева, народные костюмы, ткани, вышивка, греческий театр теней и реконструкция комнаты Митилены, где стены покрыты росписью художника Теофила Хадзимихаила (1868-1934).

Отделение музея находится и на площади Монастираки, где размещена коллекция керамики. Он расположен в здании мечети Цистараки XVIII века, названной в честь турецкого правителя. Лучшая часть коллекции — работа гончаров-беженцев, приехавших в Грецию после разгрома в Малой Азии в 1920-х годах.

Обратите внимание на росписи Теофила.

Музей греческой народной музыки

Плака, улица Диогена, 1—3

Этот музей поражает разнообразием музыкальных инструментов — струнных, духовых и ударных — со всей Греции. Многие из них сейчас существуют только в этом музее, здесь сохранились некоторые музыкальные традиции. В музее можно услышать небольшие группы с ведущим кларнетом, гитарой или лютней (или, для критской музыки, с изогнутой критской лирой и лютней), играющие на деревенских свадьбах и фестивалях. Возможность послушать через наушники запись звучания разных инструментов и их сочетаний оживляет экспозицию.

Музей города Афины

Площадь Клафмонос, Папаригопулу, 7

Этот дом, который в 1837—1843 годах занимали король Оттон и его невеста Амалия, был создан путем объединения трех частных домов. Музей основал Ламврос Эфтаксиас, правнук первого владельца, поэтому он известен еще как Музей Вуру-Эфтаксиа. Он воссоздает картину быта османского периода с большим количеством оригинальной мебели, обстановкой и картинами XIX века. Сохранилась комната Амалии.

Национальный археологический музей

Улица Патисион

Это один из самых интересных объектов для тех, кому небезразлично искусство классической и доклассическои Греции. Это тоже важная часть истории страны. Музей спроектировал Ланге, переделал Эрнст Циллер, здание было построено в 1866—1889 годах. Здесь хранится уникальное собрание скульптур, ваз, бронзы и золота со всей Греции. Годами посетителям приходилось довольствоваться неудобно оформленными, тесными экспозициями с дилетантскими надписями на витринах. Однако время идет, и первые несколько галерей с архаическими курами — фигурами юношей — смотрятся теперь как праздник для души истинного ценителя. С 2003 года музей закрыли на переоборудование, так что, когда он откроется к олимпиаде, нас ожидает сюрприз.

Обратите внимание на золотые чаши из Вафио, найденные под Спартой, изображающие охоту на быка с сетью, и другие золотые образцы микенского искусства; архаические мраморные фигуры, мужские (куры) и женские (коры), некоторые из них поражают своей величественностью, безмятежностью и простотой; бронзовую статую Посейдона V века до н. э., найденную в море, у мыса Артемисий, в Эвбее.

Национальная галерея, музей Александра Судзоса

Василеос Константиноу, 50

Невозможно пройти мимо Национальной галереи, здания 1960-х годов, напротив отеля «Хилтон», в треугольнике между улицами Василиссис Софиас, Василеос Константиноу и Михалакопула. Рекомендую посещение всем, кто интересуется историей ландшафта и общества Греции. Много времени этот музей не отнимет, но того, кто ассоциирует Грецию только с византийской иконографией, ждет много сюрпризов. Национальной коллекции потребовалось много времени, чтобы найти дом. В начале 1834 года молодое государство постановило сохранять памятники искусства и старины и построить здание для постоянной национальной коллекции, хотя такой коллекции в тот момент и не было. Постепенно ее составили из пожертвований от коллекций Каподистрии, Александра Суцоса, благотворителя конца XIX века, Аверова и других и поместили в Национальном техническом университете. Современная постоянная галерея формировалась в два этапа — в 1969 году и в 1976-м, экспозицию открыли снова в 2000 году, после того как она несколько лет была недоступна для зрителей. Она содержит несколько прекрасных образцов икон послевизантийской работы, но очень важно то, что коллекция объединяет период с XVIII века до наших дней. Представлены известные художники Греции: Никифор Литрас, Гизис, Иаковидес, которому довелось учить Джорджо де Кирико, Парфенис, Малеас, Гика, Царухис, Моралис и другие.

Обратите внимание на работы художников начала XX века и периода между мировыми войнами, особенно Гику; из работ XIX века — на картину прославленного Иакова Ризоса (1849—1926) «На террасе» («Афинский вечер») 1897 года.

Национальный исторический музей

Старое здание парламента, площадь Колонаки

Этот музей — для любителей изучать историю, а не просто рассматривать витрины; там хранится коллекция Исторического и этнографического общества Греции, основанного в 1882 году, чтобы собрать и уберечь национальные богатства и документы. Как и Национальная галерея, он поначалу размещался в стенах Технического университета. С 1960 года ему предоставили солидное неоклассическое здание старого парламента, где греческий парламент заседал с 1858 по 1934 год и откуда затем переехал в Старый дворец на площади Конституции. Коллекция освещает развитие Греции с 1453 года и теоретически до наших дней, но на самом деле период после Балканских войн представлен скудно. Лучше представлена война за независимость на суше и на море, вооружение и народные костюмы. Оформление традиционное. В музее есть хороший архив фотографий.

Обратите внимание на чудесную коллекцию резных фигур с греческих кораблей, принимавших участие в войне за независимость.

Военно-морской музей Греции

Пирей, Акти Фемистоклеус

Экспозиция этого музея охватывает историю греческого флота с древних времен и до наших дней: и битву у Саламина, и подвиги греческого флота в войне за независимость. Есть также экспозиция на берегу Старого Фале-рона, где можно увидеть исторический военный корабль «Аверов», хорошо послуживший во время Балканских войн, и трирему «Олимпиас», современную реконструкцию древней триремы, собранную силами изучающих классический период энтузиастов из Кембриджа и несколько лет назад успешно выходившую в море.

Нумизматический музей

Панестимиу, 12

Для любителей монет это настоящее сокровище. Для остальных он тоже интересен, потому что находится в Доме Трои (Илиу Мелафрон), здании в стиле Возрождения, построенном Циллером для Генриха Шлимана в 1878-1879 годах.

Археологический музей Пирея

Харилая Трикуписа, 38, над Зеей

Сюда удобно забежать в перерыве между паромами. Особенно интересны мерные сосуды с саламинского рынка и бронзовые якоря древнеафинского флота.

Музей Царухиса

Марусси, улица Плутарха, 28

Здесь жил художник XX века Янис Царухис. В доме хранится замечательное собрание его работ.

Музей Венизелоса

Парк Свободы, Василиссис Софиас

Музей в верхней части парка содержит подборку фотографий, документов и предметов, связанных с Элефтерием Венизелосом. Возле музея находится здание для временных выставок современного искусства, экологии и так далее.

Военный музей

Василиссис Софиас

Военный музей построен из блоков желтого гранита, находится на южной стороне авеню Василиссис Софиас, возле музея Византии. К югу от него — огромная яма, теперь превращенная в автомобильную парковку. Военный музей, как и следовало ожидать, построен во время правления «черных полковников» (1967—1974). В нем представлено бессистемное нагромождение экспонатов из разных периодов греческой истории, от классической древности до времен корейской войны. Как акт политкорректности, представлена экспозиция, посвященная Кипру. Музей пропитан атмосферой фанатизма, там много оружия и доспехов. Для широкой публики он не рекомендуется. Надписи сделаны по-дилетантски и для иностранцев непонятны. Но из этого милитаристского собрания можно выделить хорошие картины, фотографии и экспонаты, посвященные войне за независимость. У музея есть одно важное достоинство — большая коллекция акварелей и пастелей, посвященных балканским войнам и войне в Малой Азии, нарисованных женщиной по имени Фалия Флора-Каравия (1871—1960). Это наброски кампании в Эмин-Ага в феврале 1913 года, госпиталя, устроенного в Филиппиаде, водопоя лошадей, выпечки хлеба в походе, короля Константина и его свиты и многих других прекрасно переданных сцен, как будто автор сам был на войне 1912—1913 и 1921 годов.

Обратите внимание на картины балканских войн и войны в Малой Азии 1921—1922 годов, выполненные Фалией Флора — Каравия.

Прогулка по Афинскому скульптурному парку

Афинского скульптурного парка не существует. Но разбросанные по всему центру города, на тротуарах, площадях, в парках статуи и скульптуры иллюстрируют историю Греции начиная с обретения независимости. (Первое кладбище, описанное отдельно, дает развернутую картину развития вкусов афинского общества. Еще один скульптурный парк находится в саду больницы КАТ, в Кифиссии.) Вот самые интересные из статуй и карта их расположения. Прогулка начинается перед университетом, проходит по улице Стадиу к площади Конституции, потом вдоль улицы Амалии к парку Заппейон, мимо стадиона, по улице Герода Аттика, потом вдоль улицы Василиссис Софиас к «Хилтону», еще немного дальше, к памятнику Иона Драгумиса и статуе Венизелоса в парке Свободы. Тем, кто хочет увидеть и узнать больше, рекомендую книжку

«Афинские прогулки» Дэвида Раппа.

Некоторые из этих творений сильно пострадали от вандалов, много раз их пьедесталы и даже сами статуи покрывали рисунками и граффити. Недавно город проделал большую работу по их очистке, хотя методы очистки вызывали споры, потому что струя высокого давления портит мраморную поверхность.

Обычно считается, что чем древнее, тем лучше. Однако впечатляют и некоторые работы модернистов, например «Бегун» Вароцоса перед отелем «Хилтон», многие бронзовые бюсты древних поэтов и мыслителей, которыми мэр Аврамопулос, предшественник нынешнего мэра, украсил улицы и площади (например, на тротуаре авеню Амалии, у входа в Национальные сады и площади Котзиас).

Лучше всего наслаждаться видом древних афинских скульптур в больших музеях, особенно в Национальном археологическом музее. Но скульптуру послевизантийско-го периода лучше смотреть под открытым небом, особенно у неоклассического триптиха центральных Афин: Национальной библиотеки, университета и академии, а также в Национальных садах, праке Заппейон и на Марсовом поле (Педион Ареос). На Марсовом поле установлена огромная конная статуя короля Константина, воплощение греческих националистических и имперских амбиций периода 1897—1922 годов.

Начать прогулку можно с площади перед университетом или обойдя его, с другой стороны улицы Академиас, где находится Культурный центр города Афины. Перед ним довольно много статуй очень разного качества исполнения. Стоит взглянуть на мраморный памятник поэту Костису Паламасу, автору Олимпийского гимна. Поэт изображен сидящим, подпирающим голову левой рукой. Памятник Гладстону создал Георгос Виталис в 1886 году. Гладстон посетил Афины только однажды, во время короткого неудачного пребывания на посту генерал-губернатора британского протектората Ионических островов. Это было зимой 1858 года, и на Акрополе лежал снег. Глад-стон встретился с королем и старшими сановниками и снова отбыл. Он писал: «Впечатления — руины и скульптуры, для одного дня слишком много». Необычное замечание для такого невозмутимого путешественника. Греки были правы, видя в Гладстоне одного из самых великих про эллински настроенных людей.

Перед тремя зданиями разместились и другие статуи древних и современных героев, богов, богинь и благотворителей. Перед фасадом университета находится памятник поэту и революционеру Ригасу Велестинлису и патриарху Григорию V, убитому турками. По сторонам лестницы стоят фигура Каподистрии (первый президент независимой Греции) работы Георгоса Бонаноса и статуя Кореса, ученого, чьи труды вдохновили веру греков в свою страну (скульптор Врутос). Перед двойной лестницей, ведущей в Национальную библиотеку, расположился ее основатель, судовладелец Панагис Валлианос. Самые изящные из скульптур — перед академией, там на колоннах по обе стороны от входа установлены статуи Аполлона и Афины. Работы Леонидаса Дросиса представлены в холле академии сидящими фигурами Платона и Сократа, а также статуей финансиста-благотворителя барона Синаса.

Идем по параллельной улице Стадиу до площади Конституции. Перед Старым парламентом, ныне Национальным историческим музеем, возвышается конная статуя Феодора Колокотрониса, героя войны за независимость. У юго-восточной стороны здания стоит памятник Харилаю Трикупису, премьер-министру второй половины XIX века, который возражал против Олимпийских игр и умер на юге Франции во время их проведения. С другой стороны здания — его давний оппонент Теодор Делиян-нис, премьер-министр на момент проведения олимпиады и во время войны 1897 года, убитый разорившимся картежником на ступенях парламента в 1905 году.

В верхней части площади Конституции, у западного фасада Королевского дворца, теперь здания парламента, есть мемориал воинской славы и памятник неизвестному солдату работы Димитриадеса. Сюда приходят посмотреть на эвзонов, несущих караул. На трех мраморных стенах, окружающих памятник, записаны все сражения армии нового греческого государства. Центральная часть площади тоже заполнена скульптурами.

Идя по восточной стороне авеню Амалии, проходим мимо бронзовых бюстов, на углу авеню Амалии и Василиссие Ольгас, которую предполагается сделать пешеходной. Здесь, на углу, также есть прекрасная статуя Эллады, коронующей Байрона венком, выполненная французским художником А. Фальгьером по замыслу Шапю.

В парке Заппейон статуй слишком много, чтобы о них рассказывать. Среди них есть и памятники родственникам Заппы. Если вы пройдете через парк и выйдете с юго-восточной стороны на улицу Герода Аттика напротив Панафинейского стадиона, то увидите каменные фигуры метателя диска в момент броска и человека, рубящего дерево (скульптура, которая очень нравилась Джорджо де Кирико). Взглянув на оживленную улицу Ардитт, вы можете увидеть на тротуаре между стадионом и проезжей частью статую работы Георгоса Врутоса, изображающую Георгоса Аверова, финансировавшего восстановление стадиона.

Пройдя по улице Герода Аттика за Мегарон Максиму, приемную премьер-министра и Президентский дворец и повернув вправо на Василиссис Софиас, зайдя за Византийский и Военный музеи, вы вскоре увидите прекрасный фасад отеля «Хилтон», а перед ним, на островке, разделяющем движение, скульптуру, вызывающую много споров и известную как «Дромей» («Бегун»). Эта огромная скульптура Костаса Вароцаса, выкупленная городом, — один из самых удивительных памятников центральных Афин. Созданная из живой травы, фигура построена из горизонтальных панелей в форме угловатого бегуна около тридцати футов ростом, устремленного на юго-восток от центра и Акрополя. Сначала «Бегун» был установлен на площади Омония, потом, в 1994 году, перевезен сюда. Отношение к «Бегуну» у жителей противоречивое, от восхищения до полного неприятия. Многие считают, что он просто не на своем месте, но где подходящее для него место, сказать затруднительно.

Через несколько ярдов дальше к северо-востоку по улице Василиссис Софиас, на тротуаре возле улицы Мони Петраки, стоит обелиск, отмечающий место, где был убит писатель и философ-политик Ион Драгумис (1878—1920). Скромный памятник рассказывает о трагическом эпизоде греческой истории, на колонне начертан короткий стих Паламаса. Ион Драгумис был славным представителем великой семьи политиков и интеллектуалов, сыном премьер-министра Стефана Драгумиса. Он служил в качестве дипломата в греческих консульствах в Македонии, Фракии, Болгарии, Константинополе, а в начале XX века стал министром иностранных дел. Он развил направление национальной идеи, соединив димотизм с реакцией против западного либерализма. Возможно, это связано с его верой в восточные корни эллинизма, о чем писали историки того времени Ион Колиопулос и Фан Веремис. В 1915 году Ион Драгумис вошел в парламент как антивенизелист, а в 1917 бежал на Корсику. 12 августа 1920 года, через два дня после подписания Севрского договора, Венизелос был ранен двумя недовольными офицерами на Лионском вокзале, когда садился на поезд в Грецию. Когда эта новость достигла Афин, венизелисты пришли в ярость. Драгумиса, ехавшего в Афины из своего дома в Кифиссии, остановили на улице, вытащили из машины и застрелили.

Пенелопа Дельта, урожденная Бенакис, преданная поклонница Венизелоса, до этого любившая Драгумиса, сухо отмечает в своем дневнике 12 августа:

Вчера вечером в Венизелоса на Лионском вокзале стреляли два грека, офицеры запаса. Говорят, легкое ранение в плечо, которое не помешает ему выехать через день или два.

В стране большие беспорядки.

Ночь. Убили Драгумиса.

Венизелосу посчастливилось больше. Он пережил и другие покушения. Самое драматическое произошло 19 июня 1933 года. Он с женой Еленой и с друзьями Бенаки обедал в своем доме в Кифиссии. Там же была Пенелопа Дельта. В 10:30 вечера Венизелос и Елена на лимузине «паккард» поехали в Афины, их секретари следовали сзади на «форде». Когда они проехали Марусси, позади них выехал на дорогу «кадиллак», откуда открыли стрельбу. Водителя «форда» убили, машина потеряла управление. Тогда убийцы сосредоточили огонь на машине Венизелоса. Они несколько раз ранили Елену в бедра и живот, но самого Венизелоса пули чудом миновали. Его шофера ранили в голову, он скончался через несколько дней. «Паккард», изрешеченный пулями, можно увидеть в музее Венизелоса в Либеральном клубе на улице Христоу Лада.

Бронзовая статуя Венизелоса в два раза выше его роста работы скульптора Яниса Паппаса установлена на каменном постаменте в парке Элефтериас (Свободы), недалеко от Мегарон Мусикис. Если вам повезет, постамент будет очищен от граффити.

Знакомство с этими памятниками — Драгумису и Венизелосу — завершает нашу прогулку среди монументов.

Ион Драгумис выразил свое впечатление от Афин и собственные чувства в стихотворении «Жизнь в Афинах и окрестностях», датированном 26 июня 1899 года.

Скучно ли мне

Или не скучно, —

Жизнь убегает дорогою на Патисию.

Думаю я

Или не думаю, —

Солнце встает, и растут камни в горах,

И созревает высоко гиметтский мед,

И молятся священники Пентели.

Жив ли я

Или уже не живу, —

Светит луна, если безоблачно небо,

А козы жуют траву.

В этой деревне, где в изобилии пыли,

Где не добыть воды,

В деревне Афины скучаю,

Думаю и живу.

Приложение Б.

Встречающиеся в книге греческие слова и выражения

Глоссарий — букв. вместилище языка, от слова «глосса» — язык, как орган речи и как сама речь, а также обозначает камбалу. Я старался пояснять слова в самом тексте книги, но здесь дополнительно объяснены греческие слова и слова, образованные от греческих.

Адеспота — беспризорные, бесхозные собаки, от корня деспотис— хозяин, деспот, тиран.

Айя Триада — Святая Троица.

Анафиотика — букв. относящееся к Анафи, поселения людей из Анафи на северо-восточных склонах Акрополя. Анафи — остров в Кикладах, откуда во времена короля Оттона приехали рабочие на строительство Афин.

Антипарохи — букв. строительство жилья с распределением долей между землевладельцем, застройщиком и покупателем.

Археолатрея — поклонение предкам.

Афтерета — букв. самовольный, произвольный, незаконное строительство жилья.

Афтокефалос — автокефальная церковь Греции.

Афтохфони — автохтоны, рожденные в Греции греки, в первые годы существования государства дифференцировались от гетерохтонов. — приезжих греков.

Дегзамени — резервуар или цистерна; резервуар в Колонаки, приемник водопровода Адриана, давший название площади Дексамени.

Декемвриана, Та Декемвриана — события декабря 1944 года в Афинах, противостояние британской армии и коммунистов.

Димосион Сима — общая могила в древних Афинах.

Досис — доли покупателя при покупке в рассрочку.

Икогения — семья.

Икуменикос — экуменический, всемирный, вселенский.

Йера Одос — Священная дорога, древний путь из Афин в Элевсин и современная дорога примерно на том же месте.

Йерос Врахос — Священная скала, Акрополь.

Кафаревуса — очищенный язык, в отличие от демотики, грамматика и словарный запас строились на основе древнегреческого.

Керамикос — Керамик, букв. район гончаров, расш. — древнее кладбище по соседству с районом гончаров.

Колонаки — маленькая колонна (-аки имеет уменьшительное значение), давшая имя площади Колонаки и району.

Кора — архаическое скульптурное изображение девы, найденное на Акрополе.

Курос — кур, архаическое скульптурное изображение юноши, найденное на Акрополе.

Лайки — народный, например лайки агора — народный рынок.

Мегали Идэа — «великая идея», политический проект, появившийся в 1840-х годах, предполагал включение греков Малой Азии, Южных Балкан и Эгейского побережья в состав греческого государства. Провалился в 1922 году после разгрома в Малой Азии.

Мегарон Мусикис — главный афинский концертный зал.

Мезедес — еда, приготовленная маленькими кусочками, напр. кусочки осьминога или кубики сыра и помидоров, поданные в узерии. Следует отличать от самостоятельного критского блюда «мезедес».

Метаксургийо — шелковая мануфактура, район на окраине Афин.

Митрополис — собор. Улица Митрополеос — улица Соборная.

Мона-Зига — чет-нечет, система, применявшаяся в Афинах в 1980-х годах. Согласно ей, в центральную часть города частные автомобили допускались через день, в зависимости от последней цифры номера.

Некротафийо — букв. место для мертвых, кладбище.

Нефос — облако, используется для обозначения тучи пыли над Афинами.

Омония — согласие, содружество. Площадь Омония названа в честь Пляс де ля Конкорд в Париже.

«Орея Эллас» — «Любимая Греция», знаменитое кафе XIX века.

Остракон — черепок, напр. осколок глиняной посуды, от него произошло название «остракизм», демократическая процедура, в результате которой афинские граждане время от времени голосовали за изгнание своих лидеров, записывая на черепках имя того, кто должен быть изгнан.

Панепистимиу — букв. место для всех областей обучения, то есть университет.

Пантократор — Вседержитель, образ Христа, изображенного в византийских церквях, таких как церковь Дафнийского монастыря.

Пареа — дружеская компания, обычно в таверне или поездке за город.

Периптере — киоск, букв. окруженный (пери-) крыльями (птера).

Поликатикия — многоквартирный дом.

Просфигес — беженцы.

Синтагма — конституция, правление.

Турковуно — Турецкая Гора, холмистое образование к северо-северо-востоку от Ликавитоса.

Узерия — заведение, где подают узо, пиво и закуски.

Узо — анисовая водка.

Фастфудадико — точка быстрого питания, фаст-фуда, по аналогии, например, с узадико — местом, где пьют узо и едят мезедес, «маленькие кусочки».

Филодасико — любовь к лесам, от «дасос» — лес.

Фронтистирио — частный коммерческий институт, используется для подготовки к экзаменам и изучения иностранных языков. От древнегреческого названия заведения Аристофана, которому покровительствовал Сократ.

Эгдроми — выезд за город на выходные.

«Эллиники Этерия» — «Греческое общество», созданное для охраны природы.

Эпитафиос — служба в страстную пятницу и шествие с похоронными носилками по улицам; название сочинения Теодоракиса на слова Яниса Рицоса.

Этерохфони — гетерохтоны, греки, рожденные за границей, в отличие от автохтонов, рожденных в Греции.

Хронология.

Основные события афинской истории

Ок. 4000 г. до н. э. — Поселение каменного века на Акрополе.

XIV—XIII вв. до н. э. — Поселение микенской культуры. Дворец и укрепления на Акрополе.

Ок. 620 г. до н. э. — Аристократические законы Дракона.

Ок. 594 г. до н. э. — Экономические и политические реформы Солона.

Середина VI в. до н. э. — Период тиранов: Писистрат и Гиппий. Появление афинской драмы. Возрождение Панафиней. Начало строительства храма Зевса Олимпийского.

Ок. 510 г. до н. э. — Конец периода тиранов. Демократические реформы Клисфена.

490 г. до н. э. — Вторжение персов в Грецию. Победа афинян при Марафоне. Эсхил.

480 г. до н. э. — Опустошение Афин. Персы занимают Акрополь. Победа афинян над персидским флотом у Саламина. Конец персидской угрозы. Разрастание Афинской империи (Делосский союз), финансируемой «союзниками».

454 г. до н. э. — Казна Делосского союза перевозится в Акрополь. Перикл использует эти деньги для общественных работ: Парфенон (447), Эрехтейон, Пропилеи, храм Афины Победоносной. Перикл, Фидий, Геродот, Софокл.

431—404 г. до н. э. — Пелопоннесская война: Афины против Спарты. Фукидид, Еврипид, Аристофан.

430 г. до н. э. — Чума в Афинах. В 429 г. умирает Перикл.

399 г. до н. э. — Смерть Сократа.

Около 385г. до н. э. — Платон основывает Академию.

338 г. до н. э. — Греки терпят поражение от Филиппа Македонского при Херонее.

Около 335 г. до н. э. — Аристотель основывает Лицей.

Около 315 г. до н. э. — Зенон основывает философскую школу стоиков. Занятия в «Расписном портике».

Около 300 г. до н. э. — Эпикур учит в Афинах философии.

86 г. до н. э. — Сулла захватывает Афины. Цицерон, Гораций, Брут и другие римские культурные деятели учатся в университете и афинских философских школах.

117—138 гг. н. э. — Император Адриан — покровитель Афин. Герод Аттик.

267 г. — Герулы захватывают афинскую Агору.

312 г. — Христианство становится официальной государственной религией Римской империи.

361—363 гг. Юлиан Отступник, ранее учившийся в Афинах, становится императором и пытается восстановить язычество.

396 г. Аларих, король вестготов, занимает Афины.

Конец IV в. — Законы Феодосия против язычества. Парфенон становится собором Пресвятой Афинской Богоматери.

529 г. — Император Юстиниан закрывает философские школы.

580 г. — Славяне занимают Афины.

1018 г.— Император Василий Болгаробойца приезжает в Афины.

1040 г. — Харальд Суровый и норвежские наемники в Афинах.

1204 г. — Четвертый крестовый поход. Франкские крестоносцы занимают Константинополь.

1456 г. — Турки-османы во главе с Омаром занимают Афины.

1456—1832 гг. — Период турецкого правления.

1687 г. — Войска венецианцев во главе с Морозини осаждают и занимают Афины. Парфенон, где был устроен турецкий пороховой склад, взрывается от попадания снаряда.

1751—1753 гг. — Джеймс Стюарт и Николас Реветт (авторы «Афинских древностей») посещают Афины.

1801 г. — Лорд Элгин, британский посол в Турции, увозит статуи Парфенона.

1806 г. — Шатобриан в Афинах.

1810—1811 гг. — Байрон в Афинах.

1821 г. Март. — Восстание греков на территории Пелопоннеса приводит к войне за независимость от Турции. Апрель. Патриарх Георгий V казнен в Константинополе. Его останки были перенесены в Афины в 1871 году.

1833 г. — Отто, сын короля Людвига Баварского, становится наследственным правителем Греции, гарантии его правления обеспечены Великобританией, Францией и Россией. Он высаживается в Навплионе, предполагаемой столице государства.

1834 г. — Афины провозглашаются столицей Королевства Греция. Король Оттон и двор переезжают в Афины. Создается первый план городского строительства (Клеантис и Шауберт). В план вносит поправки Лео фон Кленце. Основан Афинский университет.

1843 г. — Вооруженный мятеж. Отгона вынуждают учредить конституцию и парламент.

1856 г. — Основана Французская школа.

1862 г. — Короля вынуждают отречься от престола и покинуть Грецию.

1863 г. — Князь Вильгельм Зондерберг-Глюкеберг, принц Датский, занимает трон Греции под именем короля Георга I Эллинского.

1874 г. — Основан Германский археологический институт.

1881 г. — Основана Американская школа изучения классики.

1896 г. — В Афинах прошли первые Олимпийские игры современности.

1897 г. — Греко-турецкая война в Фессалии. Греция терпит поражение.

1909 г. — Восстание афинского военного гарнизона.

1910 г. — Элефтерий Венизелос становится премьер-министром Греции.

1912—1913 гг. — Балканские войны. Греция и ее балканские союзники выдворяют турок с европейской части Османской империи. Территория и население Греции удваиваются.

1913 г. — Георга I убивают в недавно освобожденных Салониках. Королем становится Константин.

1916 г. — Греция разделяется на роялистов и венизелистов в вопросе вступления в войну. Англо-французские силы оккупируют часть Афин. Венизелистская Греция вступает в Антанту.

1919 г. — Май. Греческие военные силы высаживаются в Смирне в составе союзных сил, наступающих на Малую Азию.

1922 г. Август—сентябрь. — Греческая армия отступает из Малой Азии. Греческие беженцы из Малой Азии прибывают в Афины и Салоники.

1923 г. — Лозаннская конвенция обеспечивает принудительный обмен населением между Грецией и Турцией. Поток беженцев растет.

1924 г. — Греция провозглашает республику.

1935 г. — Восстановление монархии.

1936 г. — Диктатор Иоаннис Метаксас. Режим 4 августа.

1941 г. — Немецкие войска входят в Грецию, оккупируют Афины. Зимний голод.

1944 г. Октябрь. — Освобождение Афин.

Декабрь. Военная конфронтация между греческой Народно — освободительной армией (ЭААС) и британскими войсками. Черчилль приезжает в Афины. Архиепископ Дамаскин становится регентом.

1946 г. — После плебисцита в Грецию возвращается Георг II.

1946—1949 гг. — Гражданская война.

1947 г. — Смерть короля Георга. Королем становится Павел.

1964 г. — Смерть короля Павла. Ему наследует Константин II.

1967 г. 21 апреля. — Военный переворот, правление хунты «черных полковников». Попытка короля Константина восстановить законную власть терпит неудачу, и он покидает страну.

1973 г. 17 ноября. — Жестоко подавлено восстание студентов Афинского политехникума. В память этого события террористическая «Группа 17» взяла свое название.

1974 г. — Президент Кипра Макариос смещен греческим режимом. Турецкие войска оккупировали северный Кипр. Коллапс греческой хунты. В июле Константин Караманлис возвращается из Парижа на должность премьер-министра.

В декабре после плебисцита упразднена монархия.

1980 г. — Караманлис становится президентом.

1981 г. — Андреас Папандреу (ПАСОК — Всегреческое социалистическое движение) становится премьер-министром.

2000 г. — Открывается афинское метро. Британский военный атташе убит «Группой 17».

2001 г. — Недалеко от Спаты открыт новый Афинский аэропорт.

2002 г. — Арестованы и отданы под суд члены «Группы 17».

2003 г. Декабрь. — Осуждены члены «Группы 17».

2004 г. 13 августа. — Олимпийские игры в Афинах.

Дополнительная литература

About Edmond. Greece and the Greeks of the Present Day. Edinburgh: Constable, 1855.

Alexiou Margaret, The Ritual Lament in Greek Tradition. Cambridge: Cambridge University Press, 1974.

American School of Classical Studies at Athens (ASCS): Princeton. Series of illustrated booklets about the Agora of Athens, arising from the School's extensive excavations.

Andersen Hans Christian, Diaries. London: 1990.

Andrews Kevin, Athens Alive. Athens: Hermes Publications, 1979.

Andrews Kevin. Athens. London, New York: Dent, 1967.

Antoniou Jim, Plaka. Athens: Lycabettus Press, 1973.

Athens: Blue Guide / ed. Barber Robin. London: A&C Black, 1999.

Baedeker Karl. Greece: Handbook for Travellers. London, 1894.

Bastea Eleni. The Creation of Modern Athens: Planning the Myth. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

Beard Mary. The Parthenon. London: Profile Books, 2002.

Beaton Roderick. An Introduction to Modern Greek Literature. Oxford: Oxford University Press, 1994.

Beaton Roderick. George Seferis: Waiting for the Angel. New Haven/London: Yale University Press, 2003.

Benaki Museum. Athens 1839—1900: a Photographic Record. Athens: Benaki Museum, 1985. Expanded edn., ed. Fani Constantinou, 2003.

Biris Kostas E. Ai Athinai apo tou 19ou eis ton 20on Aiona (Athens from the Nineteenth to the Twentieth Century). Athens: Melissa, 1966, 1995.

Bosanquet Ellen S. The Tale of Athens. London: Methuen, 1932.

Bosanquet, Mrs. R. C. (the same person). Days in Attica. London: Methuen, 1914.

Bouras Haralambos et al. Athinai apo tin Klasiki Epochi eos Simera (Athens from the Classical Period until Today). Athens, 2000.

Bower Leonard, Bolitho Gordon. Otho I: King of Greece. London: Selwyn & Blount, 1939.

Brewer David. The Flame of Freedom: the Greek War of Independence 1821—1833. London: John Murray, 2001.

Byron George Gordon, Lord. Notes on the State of Greece // Selected Poems. London: Penguin Books, 1996.

Cainadas Elias, Margaris Nikos S., Theodorakakis, Marios. Flowers of Athens, a Field Guide. Athens: Patakis, 2000.

Calligas Lizzie. The Sacred Way. Athens: Agra Publications, 1998.

Camp John M. The Archaeology of Athens. New Haven; London: Yale University Press, 2001.

Chandler R. Travels in Asia Minor and Greece: or, An Account of a Tour, made at the Expense of the Society of Dilettanti. London: Booker & Priestley, 1817.

Chirico Giorgio de. The Memoirs of Giorgio de Chirico. London: Peter Owen, 1971.

Clogg Richard. A Concise History of Greece. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Constantinou Fani, Kardamitsi-Adamou M. Athina Tote kai Tora // Athens Then and Now. Athens: Olkos, 2003.

Dodwell Edward. A Classical and Topographical Tour through Greece in the Years 1801, 1805 and 1806. London: Rodwell & Martin, 1819.

Drosinis G. Skorpia Phylla tis Zois mou (Scattered Leaves from my Life). Athens: Society for the Distribution of Useful Books (SDOV), 1982,1983,1985.

Duckworth H. T. F. Some Pages of Levantine History. London: Alexander Moring, n.d.

Ely tis Odysseus. Funerary Epigrams // Greece: a Traveler's Literary Companion / Ed. Artemis Leontis. San Francisco: Whereabouts Press, 1997.

Finlay George. The Journals and Letters of George Finlay. Camberley: Porphyrogenitus, 1995.

Freud Sigmund. A Disturbance of Memory on the Acropolis // Complete Psychological Works. London: Hogarth Press, 1964. Vol. 22.

Garrett Martin. Greece: a Literary Companion. London: John Murray, 1994.

Greece: A Travelers Literary Companion / ed. Leontis Artemis. San Francisco: Whereabouts Press, 1997.

Hall Peter. Cities in Civilization: Culture, Innovation and Urban Order. London: Weidenfeld & Nicolson, 1998.

Haritatos Manos et al. I Athina ton Valkanikon Polemon 1912— 1913 // The Athens of the Balkan Wars 1912-1913. Athens: Cultural Centre, Municipality of Athens, and ELIA, 1993.

Hetherington Paul. Byzantine and Medieval Greece: Churches, Castles and Art. London: John Murray, 1991.

Hinks Roger. The Gymnasium of the Mind: the Journals of Roger Hinks 1933-1963.

Hirschon Renee. Heirs of the Greek Catastrophe: the Social Life of Asia Minor Refugees in Piraeus. New York; Oxford: Berghahn Books, 1998.

Horton George. Modern Athens. New York: Scribner's, 1901.

I Stratiotiki Zoi en Elladi (Military Life in Greece) / Ed. Vitti Mario. Athens: Hestia, 1993.

Kaftantzoglou Roxane. Sti Skia tou Ierou Vrachou: Topos kai Mnimi sta Anaphiotika (In the Shadow of the Holy Rock: Place and Memory in the Anaphiotika // Athens: Ellinika Grammata, 2001.

Kanellopoulos Panagiotis. Athens. Munich: Knorr & Hirtle Verlag, 1964.

Kardamitsi-Adami M. Otan Ktizotan i Athina: Dimosia Ktiria XIX Aiona // When Athens Was Being Built: Public Buildings of the XIX Century. Athens: Libro, 1999.

Keeley Edmund. Inventing Paradise: the Greek Journey 1937— 1947. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1999.

Koliopoulos John, Veremis Thanos. Greece, the Modern Sequel: from 1831 to the Present. London: Hurst & Co., 2002.

Korres Manolis. The Stones of the Parthenon. Athens: Melissa, 2000.

Koubis Takis et all. Athens 2002: Absolute Realism // 8th International Exhibition of Architecture, Venice Biennale 2002. Athens: Hellenic Ministry of Culture, 2002.

Laborde L.-E. de. Athenes aux XV, XVI et XVII siecles. Paris: J. Renouard, 1854.

Lancaster Osbert. Classical Landscape with Figures. London: John Murray, 1947.

Lancaster Osbert. Sailing to Byzantium: an Architectural Companion. London: John Murray, 1969.

Leontis Artemis. Topographies of Hellenism: Mapping the Homeland. Ithaca, London: Cornell University, 1995.

Llewellyn Smith Michael. Olympics in Athens, 1896. London: Profile Books, 2004.

Llewellyn Smith Michael. The British Embassy, Athens. Athens: British Embassy, 1998.

Lorenzatos Zissimos. The Drama of Quality: Selected Essays / Liadain Sherrard (trans.), Limni: Denise Harvey, 2000; (includes essays on Papadiamantis and Pikionis).

Lucas F. L., Lucas Prudence. From Olympus to the Styx. London: Cassell, 1934.

Lytton, 1st Earl. Athens // After Paradise. London, 1865.

Mackenzie Compton. First Athenian Memories. London: Cas-sell, 1931.

Mackenzie Molly. Turkish Athens. Reading. Ithaca Press, 1992.

Mahaffy J. P. Greece in 1884 // The English Illustrated Magazine. Vol 1.1884.

Mahaffy J. P. Rambles and Studies in Greece. London: Mac-millan, 1907.

Makriyiannis: the Memoirs of General Makriyiannis 1797—1864 / Ed. Lidderdale H. A. Oxford: Oxford University Press, 1966.

Matton Lya, Matton Raymond. Athenes et ses monuments du XVII siècle a nos jours. Athens: Institut Francois d'Athenes, 1963.

Maurras Charles. Anthinea: d'Athenes a Florence. Paris: Felix Juven, 1913.

Mazower Mark. Inside Hitlers Greece: the Experience of Occupation, 1941—1944. New Haven; London: Yale University Press, 1993.

Melville Herman. Collected Poems. Chicago: Packard & Co., 1947.

Melville Herman. Journals. Evanston & Chicago: Northwestern University Press, 1989.

Micheli Lisa. Athina se Tonous Elassones // Athens in Minor Tones. Athens, 1987.

Micheli Lisa. Monastiraki: Athens's Old Market. Athens: Oce-anida, 1985.

Micheli Lisa. Plaka. Athens, 1985.

Miller Henry. The Colossus of Maroussi. New York: New Directions, 1941.

Miller William. Greece. London: Ernest Benn, 1928.

Miller William. Greek Life in Town and Country. London: George Newnes, 1905.

Miller William. The Early Years of Modern Athens. London: Anglo-Hellenic League, 1926.

Ministry of Culture and Museum of Cycladic Art. The City beneath the City: Finds from Excavations for the Metropolitan Railway of Athens. Athens: Kapon Editions, 2000.

Mommsen Theodore. The Venetians in Athens and the Destruction of the Parthenon in 1687 // Medieval and Renaissance Studies. New York, 1959.

Morgenthau Henry. I Was Sent to Athens. New York: Double-day, 1929.

Murray John. Handbook for Travellers in Greece. London: John Murray, 1896.

Nestlehutt Mark S. Anglicans in Greece: The Episcopal Mission and the English Chaplaincy at Athens // Anglican and Episcopal History. Vol. LXV. 1996.

Nicolson Harold. Sir Arthur Nicolson, Bart., First Lord Car-nock: a Study in the Old Diplomacy. London: Constable, 1930.

Panourgia Neni. Fragments of Death, Fables of Identity: An Athenian Autobiography. Wisconsin: University of Wisconsin Press, 1995.

Papageorgiou-Venetas Alexander. Athina: ena (Drama tou Klasikismou // Athens: a Vision of Classicism. Athens, 2001.

Papageorgiou-Venetas Alexander. The Ancient Heritage in Modern Metropolitan Life: Landscaping the Archaeological Sites of Athens // Annales d'Esthetique. Vol 29-30. 1990-1991.

Pausanias. Guide to Greece. London: Penguin, 1971.

Petsalis-Diomedis Thanasis. Deka Tria Chronia // Thirteen Years. Athens: Hestia, 1964.

Plato. The Last Days of Socrates. London: Penguin Books, 1954.

Plutarch. Pericles // The Rise and Fall of Athens / trans. Ian Scott-Kilvert.

Prevelakis Georges. Athenes: urbanisme, culture et politique. Paris: L'Harmattan, 2000.

Protestou Errica. Athens: a Guide to Recent Architecture. London: Konemann, 1998.

Refugee Greece: Photographs from the Archive of the Centre for Asia Minor Studies / Ed. Yiannakopoulos Georgios A. Athens, 1992.

Renan Ernest. The Memoirs of Ernest Renan // Souvenirs d'enfance et de jeuness / J. Lewis May (ed.). London: Geoffrey Bles,1935.

Ricketts Charles. Pages from a Diary in Greece. Edinburgh: Tragara Press, 1978.

Roessel David. In Byron's Shadow: Modern Greece in the English and American Imagination. Oxford: Oxford University Press, 2002.

Roides Emmanuel. Athinaikoi Peripatoi. Athenian Walks // Apanta (Complete Works). Vol. 5. Athens, 1894-1904.

Seferis George. A Poet's Journal, Days of 1945—1951. Cambridge; Mass.: Harvard University Press, 1951.

Seferis George. On the Greek Style: Selected Essays on Poetry and Hellenism / Rex Warner & Th. D. Frangopolous (trans.). New York: Little, Brown, 1966. (Contains essay on Makriyiannis.)

Shugart Diane. Athens by Neighborhood. Athens: Ellinika Grammata, 2001.

Sicilianos Demetrios. Old and New Athens. London: Putnam, 1960.

Skoubourdis Artemis. Athens: History, Art, Monuments. Athens, 1996.

Skouzes Panaghis. Chronikon tis Sklavomenis Athinas // A Chronicle of Enslaved Athens. Athens, 1948.

Smyth Ethel. A Three-legged Tour in Greece. London: Heine -mann,1927.

St. Clair William. Lord Elgin and the Marbles. Oxford: Oxford University Press, 1998.

Stoneman Richard. A Literary Companion to Travel in Greece. London: Penguin Books, 1984.

Stoneman Richard. Land of Lost Gods: the Search for Classical Greece. London: Hutchinson, 1987.

Stuart James, Revett Nicholas. The Antiquities of Athens Measured and Delineated. London: John Murray, 1762—1816.

SymondsJohnAddington. Athens // Sketches and Studies in Italy and Greece. 3rd series. London, 1898.

Thackeray W. M. Notes of a Journey from Cornhill to Grand Cairo. Heathfield: Cockbird Press, 1991.

Theotokas Giorgos. The Funeral of Palamas. «Great Athens» and its Future // Pneumatiki Poreia (Spiritual Progress). Athens: Hestia, 1961.

Thucydides. The Peloponnesian War. London: Penguin, 1954.

Tomkinson John L. Athens: the City. Athens: Anagnosis, 2002.

Tomkinson John L. Athens: the Suburbs. Athens: Anagnosis, 2002.

Tomkinson John L. Traveller's Greece: Memories of an Enchanted Land. Athens: Anagnosis, 2002.

Tsatsos Ioanna. Phylla Katochis (Pages from the Occupation). Athens: Hestia, 1976.

Tsigakou Fani-Maria. The Rediscovery of Greece: Travellers and Painters of the Romantic Era. London: Thames & Hudson, 1981.

Twain Mark. The Innocents Abroad. New York; Oxford: Oxford University Press, 1996.

Vatopoulos Nikos. Facing Athens: the Fagades of a Capital City. Athens: Potamos, 2003.

Veniselos Helena. A l'ombre de Veniselos. Paris: Editions Genin, 1955.

Vikelas Dimitrios. L'Athenes d'aujourd'hui // Apanta (Complete Works). Athens, 1997.

Vikelas Dimitrios. To Nekrotapheio ton Athinon (The Athens Cemetery) // Apanta (Complete Works). Athens, 1997.

Warner Rex. Views of Attica and its Surroundings. London: John Lehmann, 1950.

Wilson Edmund. Europe without Baedeker. New York: Doub-leday, 1967.

Wordsworth Rev. Christopher. Athens and Attica: Journal of a Residence There. London: John Murray, 1837.

Yalouri Eleana. The Acropolis: Global Fame, Local Claim. Oxford; New York: Berg, 2001.

Примечания

1

Перевод В. Мартынова.

2

Подразумевается созвучие с англ. moron — дебил, идиот. — Здесь и далее примеч. перев.

3

Здесь и далее перевод И. Гуровой и Р. Облонской.

4

Фустанелла — широкая юбка, часть греческого мужского национального костюма.

5

Здесь и далее перевод С. Дестуниса.

6

Перевод Д. Закса.

7

Перевод Д. Закса.

8

Перевод Д. Закса.

9

Метопа — плита со скульптурными изображениями. Чередуясь с триглифами (прямоугольными плитами с тремя вертикальными желобками), образует фриз дорического ордера.

10

Сераскир — главнокомандующий османской армии.

11

Перевод С. Александровского.

12

Перевод С. Александровского.

13

Деян 17:18-25.

14

Здесь и далее перевод Г. Стратановского.

15

Димотика — современная форма новогреческого языка.

16

Перевод В. Левика.

17

Перевод Л. Мея.

18

Все кончено (фр.).

19

Эвзон — пехотинец Национальной греческой гвардии. Эвзоны несут почетный караул в национальной одежде.

Content

Майкл Ллевеллин Смит
АФИНЫ:
История города

Вступление

От автора

Введение

Глава первая. Рынки, киоски, ямы в земле, звук и свет

Жизнь улицы

Развлечения и бизнес

Культура кафе

История о яме

Рост современного города

Миграция и преступность

Жара и свет

Глазами жителей

Марк Твен и Акрополь

Глава вторая. Ностальгия и ретроспектива. Впечатления сорока пяти лет

«Старые Афины»

Автомобильная проблема

Вид с горы Ликавитос

Глава третья. Воцарение короля Оттона. Как сложится судьба Акрополя?

Краткая история Акрополя

Раскопки и реставрация

Глава четвертая. Ландшафтная архитектура Акрополя

Откровенные рассказы и восторги именитых путешественников

Воспоминания Фрейда

«Ужасная бомба»

Символ классической эпохи

Мраморы Элгина

Глава пятая. Агора и классический город

Сердце города

Раскопки на Агоре

Афины под римским владычеством

Глава шестая. Афинские кладбища и погребальные обычаи

Керамик

Похоронные обряды

Первое кладбище

Протестантское кладбище

Глава седьмая. Византийцы, франки, каталонцы и флорентийцы

Следы Византии

Православная церковь

«Великие руины»

Франки идут

Глава восьмая. Турецкий город

Путешественники и писатели

Шатобриан и Байрон

Греки против турок

Глава девятая. Возрождение Афин

Столица короля Оттона

Проектирование новой столицы

Плака

Анафиотика

Площадь Конституции

Политика силы

Глава десятая. Столица

Университет

Государственные символы

Соборы и церкви

Архитекторы и спонсоры

От Оттона до Георга I

Сердце эллинизма

Культурный туризм

Глава одиннадцатая. Афины олимпийские

Возрождение олимпиады

Американский триумф

Марафон

С 1896 до 2004 года

«Великая идея»

Глава двенадцатая. Война и беженцы

Афины военные

Проблема беженцев

Идентичность и перемены. Иерания и Кесариани

Облик Афин в межвоенный период

Политическая нестабильность

Немецкая оккупация и голод

Освобождение

Глава тринадцатая. Ликавитос, Колонаки, британское посольство

На склоне холма

Площадь Колонаки

Посольство в осаде

Восстановление города после войны

Смена коней на переправе

Глава четырнадцатая. Город сегодня

Пространство личное и общественное

Трущобы и пригороды

Наследство полковников

Вперед, в будущее

Приложение А. Краткий обзор музеев и галерей

Приложение Б. Встречающиеся в книге греческие слова и выражения

Хронология. Основные события афинской истории

Дополнительная литература

Примечания