Колин Декстер

Загадка третьей мили

Моей дочери Сэлли

И кто принудит тебя идти с ним одну милю, иди с ним две.

МИЛЯ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Понедельник, 7 июля

В которой участник наступления при Эль-Аламейне[1] вспоминает самый трагический день своей жизни.

Их было трое, братьев Гилбертов: близнецы Альфред и Альберт и их младший брат Джон, убитый позже в Северной Африке. Именно о нем, о своем погибшем брате, думал Альберт Гилберт, сидя в конце дня в небольшом уютном ресторанчике в северной части Лондона. Он думал о Джоне, который не всегда мог постоять за себя, который в одиночку был, в сущности, столь же беззащитным, сколь грозной, неразлучной и практически неразличимой была их парочка, известная всем школьным товарищам как Альф и Берт; о том самом Джоне, которого они, старшие братья, всегда стремились взять под свою защиту; о том самом Джоне, которого они не смогли защитить в тот страшный день 1942 года.

Операция «Бросок» началась ранним утром второго ноября от рубежа дороги Рахман в направлении к западу от Эль-Аламейна. Гилберту всегда казалось странным, что военные историки говорят об этой кампании как о неслыханном стратегическом триумфе. Его собственные воспоминания об этой битве, в которой он участвовал хотя и недолго, но не без доблести, сводились в основном к картинам страшной неразберихи, царившей вокруг в течение всей предрассветной атаки.

«Танки должны прорвать линию фронта» — таков был приказ, отданный накануне вечером и переданный по цепочке сверху вниз от высших чинов танковой бригады, щеголявших красными петлицами, простым полевым офицерам и унтер-офицерскому составу Королевского Уилтширского полка, куда в октябре 1939 года завербовались Альф и Берт. Первым местом их службы была долина Солсбери, где их посадили на танки старого образца. Здесь оба вскоре получили звание старшего капрала, и отсюда в конце 1941 года вместе со своим полком они были доставлены морем в Каир. И поистине счастливым был для них обоих день, когда Джон прибыл в их полк для прохождения боевой службы.

Шла вторая половина 1942 года, время, когда обе стороны проводили подготовку своих укреплений накануне решающего сражения.

Ранним утром 2 ноября в ноль часов пять минут Альф и Берт вместе с остальными двинулись на своих танках вдоль северной Киднейской гряды, где тут же попали под сплошной огонь немецких 88-миллиметровых орудий и броневиков, база которых находилась в Тель-Агагире. Уилтширские танки шли на большой скорости, ведя огонь по вражеским линиям. Бой был горячим, но неравным. Вскоре британские танки вырвались далеко вперед, сделавшись открытой мишенью для противотанковых орудий немцев. Не имея никакого прикрытия, они подверглись жестокому обстрелу со стороны немецких позиций и были наголову разбиты.

Даже сейчас, когда с тех пор прошло столько времени, вспоминать об этом было тяжело и горько, однако Гилберт дал волю свободному течению своих мыслей. Теперь он мог себе это позволить. Да, настало время хорошенько припомнить все подробности.

...Танк, что был впереди примерно в пятидесяти ярдах, горел. Тело танкиста застыло, перегнувшись через край люка, левая рука безжизненно свисала вниз, в сторону главной орудийной башни[2], голова в каске была вся забрызгана кровью. Другой танк, слева, рывками двигался вокруг своей оси, грозя вот-вот замереть на месте, — немецкий снаряд вдребезги разбил его левую гусеницу. Четыре танкиста выбрались наружу и бросились бежать, надеясь найти спасение в безбрежных песках, что простирались позади.

Все вокруг грохотало, снаряды рвались с оглушающим шумом, шрапнель свистела в воздухе, неся смерть людям, оказавшимся в этот предрассветный час посреди пустыни. Солдаты что-то кричали, пытались защитить себя, как могли, бежали и умирали. Одни мгновенно, почти не испытав мучений, другие медленно, лежа со смертельными ранами на окровавленном песке. Были такие, кто заживо сгорал в танках, если так случалось, что крышку люка вдруг заклинивало или же перебитые конечности уже не в силах были сделать последнего отчаянного усилия.

Внезапно танк, что был справа от Гилберта, полыхнул огнем. Какой-то офицер быстро спрыгнул вниз и бросился бежать, прижимая к гpyди руку, из которой струей хлестала кровь. Он был уже на безопасном расстоянии, когда танк взорвался, вспыхнув ослепительным пламенем.

Стрелок из экипажа Гилберта крикнул ему сверху:

— Боже праведный! Ты только посмотри, что делается, Берт! Теперь я понимаю, почему немцы окрестили эти чертовы танки «ловушками для Томми»!

— Ты лучше, смотри не промахнись, Уилфред! — крикнул в свою очередь Гилберт.

Но ответа не последовало, потому что это были последние слова Уилфреда Барнза, рядового Королевского полка йоменов[3] графства Уилтшир.

Затем перед глазами Гилберта возникло лицо рядового Филлипса, который пытался открыть нижний люк, чтобы выпустить Гилберта.

— Надо быстрее сматываться, капрал! Хватит и того, что двое наших ребят уже получили свое.

Не успели они отбежать в сторону и сорока метров, как прямо перед ними разорвался снаряд, взметнув к небу столб песка, во все стороны полетели куски металла. Они бросились плашмя вниз. Когда Гилберт наконец поднял голову и огляделся вокруг, он обнаружил, что рядовой Филлипс мертв — кусок искореженного металла торчал у него из спины.

Ошеломленный, Гилберт в течение нескольких секунд сидел, не в силах сдвинуться с места. Кажется, его не задело. Он осмотрел свои ноги, потом руки, ощупал лицо и грудь, попытался пошевелить пальцами ног внутри армейских ботинок.

Еще тридцать секунд назад их было четверо. Теперь он остался один. Первое, что он осознал и что отчетливо запечатлелось в его памяти, было чувство бессильной ярости, которое, впрочем, тут же сменилось чувством огромной радости. Он увидел, что подкрепление уже близко — танки восьмой бронетанковой бригады были на подходе. Они проходили между подбитыми полыхающими громадами, что остались неподвижными, застыв на песке после первой атаки. Испытав огромное облегчение, Гилберт вознес краткую молитву Богу, возблагодарив его за то, что ему было дано пройти через весь этот ад и остаться в живых.

Внезапно он услышал чей-то голос.

— Ради всего святою, уходите отсюда, капрал!

Это был тот самый офицер с окровавленной рукой, лейтенант Уилтширского полка, известный всем как строгий поборник дисциплины, за которую он всегда ратовал как будто даже с некоторым пафосом. Впрочем, его вполне заслуженно уважали, и именно он в ночь перед атакой дал возможность своим солдатам прослушать по радио меморандум Монтгомери.

— С вами все в порядке, сэр? — обратился к нему Гилберт.

— Могло быть и хуже, — офицер посмотрел вниз, на кисть правой руки —указательный палец висел на полоске мякоти. — А как вы?

— У меня все нормально, сэр.

— Мы пойдем назад, к Киднейской гряде — это, собственно, единственное, что нам остается.

Даже здесь, среди леденящих душу сцен бойни, голос у него оставался прежним. Это был тот самый довоенный голос диктора радио с чистым и четким оксфордским произношением.

Они брели по песку, с трудом переставляя ноги, и, пройдя несколько сот ярдов, Гилберт вдруг почувствовал, что совершенно выбился из сил.

— Давайте-давайте! Что с вами, сэр?

— Не знаю, сэр. Похоже, я уже не... — Он смотрел на свою левую штанину, нога у него горела огнем, грубое хаки все было пропитано кровью. Он потрогал ногу сзади — под пальцами было кашеобразное липкое кровоточащее месиво, половины голени как не бывало. Он жалко улыбнулся: — Уходите, сэр. Я прикрою вас с тыла.

Но ситуация внезапно изменилась. Танк, который двигался им навстречу в сторону немецких позиций, неожиданно резко развернулся на 180 градусов — снаряд угодил ему прямо в башню и снес ее. Мотор, тем не менее, все еще продолжал работать, мощно гудя и рыча, его шестерни вращались как жернова, со скрипом, напоминавшим скрежет зубовный в аду.

Но за этими звуками Гилберт услышал кое-что еще. Он услышал голос человека, в отчаянии звавшего на помощь, и, не медля ни секунды, бросился на этот зов. Танк двигался зигзагами, выбрасывая из-под гусениц в воздух струи песка, но человек на водительском месте был жив! Гилберт забыл обо всем — о себе самом, о своей развороченной ноге, о своем страхе, о своей недавней ярости, о том, что он чудом остался жив. Он помнил только о рядовом Филлипсе из Девизес...

Крышка нижнего люка представляла собой месиво из разбитой горячей стали, и она никак не хотела открываться. Гилберт бился над ней изо всех сил, и ему показалось, что крышка почти подалась. Пот градом катился с его лица, он снова и снова дергал крышку на себя и ругался в отчаянии. Вскоре загорелся бензобак, издав при этом нежный, свистящий, как будто бы виноватый звук. Гилберт понимал, что тому, другому человеку оставалось жить всего несколько секунд, он был обречен погибнуть внутри этой «ловушки для Томми».

— Ради всего святого! — закричал он, обернувшись к офицеру, что стоял позади него. Помогите! Помогите же мне! Я уже почти... — и, собрав остатки сил, он дернул крышку в последний раз. Руки с разбухшими от напряжения венами покрылись потом. — Вы что, не видите, черт бы вас побрал?! Вы что... — Голос его сорвался от отчаяния, и, обессиленный, он рухнул на песок, сломленный сознанием неудачи.

— Бросьте это, капрал! Отойдите! Я вам приказываю!

Гилберт отполз в сторону. Он вытер лицо и вдруг сквозь слезы заметил застывшее, ледяное выражение глаз того офицера — в них сквозило малодушие.

Теперь мало что сохранилось в памяти Гилберта, единственное, что он запомнил на всю жизнь, так это вопль того заживо сгоревшего парня. И только значительно позднее ему пришла в голову мысль, будто он узнал этот голос, но проверить это было нельзя — ведь он так и не увидел лица того солдата.

Как ему рассказали потом, вскоре он был подобран армейским грузовиком, и уже следующее воспоминание, которое сохранила его память, было о том, как он лежит в госпитале на белоснежных простынях, укрытый сверху красным одеялом. Лишь две недели спустя ему сказали, что его брат Джон, танкист-водитель из восьмой бронетанковой бригады, погиб в тот же день во время второй атаки.

Тогда Альберт Гилберт почти не сомневался, что в том танке был его брат. И все же даже теперь он не мог сказать точно, действительно ли это был он. Ему было ясно только одно, что никогда из его памяти не сотрется имя того офицера, лейтенанта, который однажды на рассвете во время битвы в пустыне у подножия гор в Тель-Агагире хотел проявить мужество, но так и не смог найти его в себе. Он носил имя Брауни-Смит, довольно занятное имя, с буквой «и». И дефисом посередине. Имя, которое с тех самых пор никогда больше не встречалось Гилберту, точнее, не встречалось до самого недавнего времени.

Да, до самого недавнего времени.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Среда, 9 июля

В которой комиссия Оксфордского университета в составе семи человек определяет на своем заседании, кто из студентов примет участие в последнем экзамене на степень бакалавра.

— Так или иначе, он все равно прошел бы первым, — произнес председатель комиссии.

Он окинул взглядом всех ее членов. Все, как один, не колеблясь, проставили плюсы возле букв «альфа» и «бета», кроме преподавателя по истории Древней Греции, который был настроен против — у него стояла плохонькая «бета» с двумя минусами и через дефис — «дельта». Он явно не относил данного претендента на степень бакалавра к разряду выдающихся умов.

— Ну, так как же, джентльмены? Я думаю, он все же заслуживает того, чтобы мы направили его на устный экзамен, не правда ли?

Пятеро из шести человек, сидящих за огромным столом, заваленном бумагами, ведомостями и зачетными книжками, единодушно проголосовали «за».

— Вы не согласны? — обратился председатель к шестому члену экзаменационной комиссии.

— Нет, не согласен, господин председатель. Он не заслуживает того, чтобы сдавать устный экзамен, у него нет для этого никаких оснований. — Он положил перед собой листок с записями. — Он совершенно однозначно продемонстрировал мне, что, кроме истории Афин пятого века, практически больше ничего не знает. Весьма сожалею. Если он всерьез претендовал на первое место, то ему следовало бы подготовиться лучше.

Он снова переложил свои бумаги. Лицо преподавателя, которое, видимо, уже с рождения носило печать высокомерия, приобрело в эту минуту еще более высокомерное и недовольное выражение. Всем присутствующим было известно, что во всем университете только он один умел поставить плохую оценку с видом великого одолжения. Более того, он всегда отстаивал свою точку зрения с невероятным ожесточением и непреложным сознанием собственной правоты.

— Всем нам, в общем-то, хорошо известно, — вмешался один из членов комиссии, что мы не можем иногда составить точного представления о знаниях студента, не так ли? Я имею в виду также и саму постановку вопросов, которые мы задаем, особенно это касается истории Древней Греции.

— Вопросы задавал я, с некоторой запальчивостью воскликнул его оппонент. — Они были предельно точными.

Председатель устало посмотрел на присутствующих.

— Джентльмены, у всех нас был сегодня долгий, трудный день, и мы уже близки к тому, чтобы завершить нашу работу. Давайте же...

— Разумеется, он вполне заслуживает того, чтобы выдвинуть его на устный экзамен, тут даже не о чем спорить, — спокойным авторитетным голосом произнес один из присутствующих. — Я рецензировал его курсовую работу по логике и могу сказать, что отдельные места были просто блестящими.

— Не могу с вами не согласиться, — поддержал его председатель. — Мы, конечно, целиком и полностью доверяем той оценке, которую вы дали его курсовой работе по истории доктор Брауни-Смит, но...

— Вы председатель — вам решать.

— Да, вы совершенно правы. Я председатель, и поэтому наш претендент на степень бакалавра будет сдавать устный экзамен!

Дело неожиданно приняло несколько неприятный оборот, и преподаватель логики тут же попытался как-то сгладить неловкость ситуации.

— Может быть, доктор Брауни-Смит сам согласится принять устный экзамен у нашего претендента?

Брауни-Смит отрицательно покачал головой. Он чувствовал как ноет у него затылок.

— Нет! Я отношусь к нему с предубеждением. Кроме того, мне вполне хватило всей этой суеты с аттестацией, больше я ничего не собираюсь на себя брать.

Председателю тоже хотелось закончить собрание на более доброжелательной ноте, поэтому он продолжил:

— Может быть, тогда мы попросим мистера Эндрюса? Как вы считаете, ему можно это поручить?

Брауни-Смит пожал плечами:

— Ничего не имею против. Приятный молодой человек. Вполне подходящая кандидатура.

Председатель склонился над листом бумаги и записал: «Устный экзамен будет принимать м-р Эндрюс (Лонсдейл), 18 июля». Остальные тем временем начали складывать свои бумаги.

— Ну что ж, огромное вам спасибо, джентльмены. И, прежде чем мы завершим сегодня нашу работу, я думаю, мы должны еще назначить дату нашего последнего в этом учебном году заседания. Я почти уверен, что его следует назначить на среду, двадцать третьего, или же на четверг, двадцать четвертого числа.

Брауни-Смит оказался единственным членом комиссии, кто не вынул свою записную книжку. После минутного обсуждения собрание было назначено на 10 часов утра в среду, двадцать третьего, но Брауни-Смит, казалось, остался совершенно безучастным к этой информации.

Председатель не мог не заметить этого.

— А вас, доктор Брауни-Смит, устраивает назначенная дата?

— Я как раз хотел сказать, господин председатель, что, скорее всего, вряд ли смогу присоединиться к вам на последнем заседании. Разумеется, я очень хотел бы присутствовать, но мне просто необходимо быть... Одним словом, меня, вероятнее всего, не будет в это время в Оксфорде.

Председатель кивнул в ответ на это невнятное и сбивчивое объяснение.

— Ну, что ж, мы постараемся справиться без вас. Во всяком случае, все равно разрешите мне поблагодарить вас за ту помощь, которую вы, как всегда...

Он захлопнул толстый черный фолиант, что лежал перед ним на столе, и посмотрел на часы — было без двадцати пяти девять. Не удивительно, что под вечер у него стало накапливаться раздражение.

Шесть членов комиссии договорились пойти вместе в «Королевский герб» на Броуд-Стрит, чтобы восстановить свои силы. Что же касается седьмого, а именно доктора Брауни-Смита, то он попросил извинить его за то, что теперь должен уйти. Он вышел из экзаменационного корпуса, медленно прошел по Хай-Стрит и вошел в Лонсдейл-колледж через заднюю дверь, на которой висела табличка: «Только для преподавателей». Пройдя к себе, он принял шесть таблеток парацетамола и, не раздеваясь, улегся на кровать. В течение следующего часа его мысли бесконтрольно витали где-то далеко. Потом он уснул.

Утром следующего дня, в четверг, 10 июля, он получил письмо. Очень странное, интригующее письмо.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Пятница, 11 июля

В которой мы узнаем о том, как преподаватель из Оксфорда сталкивается с порочной стороной жизни в одном из районов столицы, пользующемся дурной славой.

Член конгресса, магистр искусств, доктор философии Оливер Максимилиан Александр Брауни-Смит (с буквой «и» и дефисом) за всю свою жизнь — а ему стукнуло уже шестьдесят семь лет — так никогда и не смог привыкнуть к своему нелепому и страшно тяжеловесному имени. В школе его дразнили Омаром. Это прозвище было аббревиатурой, составленной из трех начальных и одной последней буквы его тройного имени. Теперь же, всего за год до конца его пребывания на должности в университете, выяснилось, что студенты наградили его прозвищем «Малярия», которое было еще хуже.

В какой-то момент его слегка удивило то, насколько быстро, всего лишь в течение нескольких недель, он примирился с тем фактом, что жить ему оставалось не больше года. «Воздух, и только воздух, если уж вы настаиваете на том, чтобы знать правду, доктор Брауни-Смит» — таковы были слова, произнесенные светилом медицинской науки.

Но, приближаясь теперь к платформе №1 на вокзале в Оксфорде, он не догадывался, что ему был отпущен меньший срок, чем предсказывал его дорогостоящий консультант.

Ему был ощущен гораздо меньший срок.

Подойдя к дальнему краю платформы, он опустил глаза вниз и с неприязнью посмотрел на пустые банки из-под пива и прочий хлам, что валялся на путях. На платформе почти никого не было, однако среди редких пассажиров, ожидавших поезд на Лондон (до вокзала Паддингтон), который отравлялся в 9:12, было несколько знакомых из Лонсдейла. Впрочем, по правде говоря, он не чувствовал ни малейшего желания разговаривать с кем бы то ни было. Слева под мышкой у него торчала газета «Таймс», только что купленная в станционном киоске. В правой руке он держал коричневый кожаный портфель, было солнечно, но для середины июля довольно прохладно.

Минута в минуту к платформе медленно подкатил дизель, выкрашенный спереди желтым. За ним, точно огромная шея, тянулся весь состав. Не прошло и двух минут, как Брауни-Смит уже сидел в купе для некурящих напротив какой-то молодой пары. Он решил, что ему будет лучше воздержаться от курения во время предстоящей часовой поездки, хотя был заядлым курильщиком и, несмотря на одышку, на протяжении вот уже пятидесяти лет продолжал выкуривать более сорока сигарет в день.

Как только поезд тронулся, он развернул «Тайме» и занялся кроссвордом. Ему не удалось ответить ни на один из первых трех вопросов по горизонтали, однако, когда он дошел до четвертого, его кривой рот дрогнул в некоем подобии ухмылки. Он еще раз перечитал слова, весьма уместные для описания обстоятельств, связанных с его путешествием: «Ради чего турист отправляется в Сохо[4]?» Затем написал: «Стриптиз», после чего начал довольно быстро вписывать буквы по вертикали и по горизонтали, так что кроссворд был уже почти разгадан еще до того, как они подъехали к Редингу.

Ему хотелось, чтобы пара, сидевшая напротив, обратила внимание на его недюжинные способности в решении кроссвордов, но он с прискорбием подумал, что они, скорее всего, обратили внимание лишь на его указательный палец — безобразный обрубок, где не хватало одной фаланги. Он откинулся назад, вытянув, насколько это было возможно, свои длинные ноги, закрыл глаза и погрузился в размышления о том странном поводе, который заставил его сегодня отправиться в Лондон.

В Паддингтоне он вышел из поезда едва ли не последним. Проходя мимо стойки, где проверяли билеты, он взглянул на часы и увидел, что еще только 10:15, а стало быть, времени впереди было еще много. Он подошел к справочному бюро и взял расписание поездов по линии Лондон — Рединг — Оксфорд, затем отправился в буфет, купил себе кофе, закурил сигарету и, углубившись в расписание, стал прикидывать, каким поездом он сможет вернуться домой. Его удивляло, что он не чувствует никакой усталости. Он прикурил еще одну сигарету от первой и задумался о том, в котором часу в Лондоне обычно открываются пабы и клубы. Должно быть, часов в одиннадцать? Впрочем, это было не так уж важно.

Было 10:40, когда он вышел из привокзального буфета и быстрым шагом направился в сторону метро. Здесь, на линии «Ватерлоо», он встал в очередь, чтобы купить себе обратный билет, и тут только обнаружил, что забыл расписание поездов в буфете на столе. Но, в общем, это тоже было не важно. Поезда ходили часто, и выбор был большой. Стоя в очереди, он прикинул, в какое примерно время ему нужно будет уехать из Лондона.

Он, конечно, не мог знать, что ему не придется возвращаться в Оксфорд сегодня вечером.

В метро он открыл портфель и вынул из него два листа бумаги. Одним из них было письмо, адресованное ему и напечатанное не слишком аккуратно. Брауни-Смит сразу подумал, что печатал его непрофессионал, хотя само письмо было написано хорошим слогом. Он еще раз взглянул на письмо и снова удивился тому, какое оно все-таки странное. Второй лист представлял собой документ и был напечатан более профессионально (а как же иначе, ведь печатал его сам Брауни-Смит). На нем располагался список студентов Оксфордского университета с названиями колледжей в скобках против каждой фамилии и заголовком, напечатанным ярко-красными заглавными буквами: «Первый курс. Гуманитарные предметы». Но Брауни-Смит лишь бросил любопытный взгляд на эти два листка через свои бифокальные очки, словно хотел просто убедиться, что они на месте, и ничего более.

На станции «Эджвер-Роуд» он задумчиво посмотрел сквозь стекло вагона. Ехать ему предстояло еще две остановки. Внезапно он впервые ощутил трепет волнения где-то в районе желудка. Это письмо... Такое странное! Даже его адрес выглядел как-то необычно, со всеми подробностями, указанными прямо на конверте: комната 4, лестница Т, второй двор, Лонсдейл-колледж, Оксфорд. Редко кто указывал такие подробности, и это заставляло предположить, что для человека, написавшего письмо, было очень важно, чтобы оно непременно дошло. Кроме того, он явно хорошо знал расположение помещений внутри колледжа... Лестница Т, второй двор... Брауни-Смит мысленно представил себе, как он снова поднимается по ступенькам этой хорошо знакомой лестницы, как делал это на протяжении последних тридцати лет, до первой лестничной площадки, где до сих пор еще висит над дверью табличка с его именем, написанным готическими буквами. А прямо напротив его двери — комната 3, которую занимает Джордж Вэстерби, преподаватель географии. Он поселился там примерно тогда же, когда Брауни-Смит занял свою комнату, точнее семестром раньше. Они ненавидели друг друга, и это было известно всему колледжу, хотя все могло быть иначе, если бы Вэстерби сделал хотя бы малейший шаг к примирению. Но он так и не сделал его.

В 11:05 крутой эскалатор вынес Брауни-Смита на залитую солнцем площадь Пиккадилли. С нее он свернул на Шефтсбери-Авеню и тут же очутился в лабиринте улиц и переулков, заполнявших пространство вокруг Грейт-Уиндмилл-Стрит. Здесь повсюду было разбросано множество маленьких кинозалов, где показывали крутое порно с голыми и полуголыми девицами абсолютно во всех видах. Здесь же находились клубы, куда прохожих зазывали на эротические представления и стриптиз «нон-стоп». На каждом шагу попадались книжные магазины, в которых лежали самые толстые глянцевые журналы для педофилов и любителей скотоложства. Брауни-Смит медленно шел по крикливо оформленным улицам, проходя под оранжевыми и желтыми вывесками, мимо зазывающих дверей, ощущая атмосферу вседозволенности, что окружала его, и чувствуя, как он неумолимо погружается в ту выгребную яму, имя которой Сохо.

С Бруэр-Стрит он свернул на узенькую улочку и, наконец, увидел то, что искал. На фасаде дома висела вывеска:

Бар «ФЛАМЕНКО»

Девушки с обнаженной грудью

(Вход без членских взносов)

Приглашаем спуститься вниз

Широкие низкие ступени, ведущие из фойе вниз, в подвальное помещение, когда-то были покрыты темно-красной дорожкой, но теперь ее средняя часть напоминала вытоптанный газон перед зданием Национального треста в разгар жаркого лета. Он пошел было мимо бара, но в его походке появилась очевидная неуверенность, которую сразу же заметил юнец с прыщавым лицом, развалившийся в кресле в проходе на пути в заведение.

— Здесь красивые девушки, сэр, — произнес он. — Проходите прямо вниз. Членских взносов у нас нет.

— А бар уже открыт? — спросил Брауни-Смит. — Я только хотел выпить.

— Бар у нас всегда открыт, сэр. Проходите прямо вниз. Парень отступил в сторону, и Брауни-Смит, сделав роковой шаг через порог, медленно спустился в бар «Фламенко». Facilis descensus Avenio[5].

Внизу он в нерешительности остановился перед бархатной портьерой, недоумевая, куда ему теперь идти. Внезапно занавеска раздвинулась, и из нее показалась очаровательная всклокоченная головка молоденькой девушки. На вид ей было не более девятнадцати-двадцати лет. Ее карие глаза мрачно отливали черной и синей краской, густо наложенной на ресницы и веки, в то же время чувственные губы были свежи и не тронуты помадой. Она провела розовым язычком вокруг нежного рта и милым очаровательным голосом совсем просто попросила всего один фунт.

— У вас ведь не существует членских взносов, так написано на дверях. Юноша наверху сказал то же самое.

На лице у девушки заиграла улыбка при виде столь легковерного человека, спустившегося по этим широким удобным ступеням.

— Это не членский взнос, просто плата за вход. Вы понимаете, что я имею и виду?

Она не отрываясь смотрела на него, и глаза ее становились все более чувственными. Он сдался, и его фунт быстро исчез за темно-красной портьерой.

Бар «Фламенко» представлял собой помещение с низким потолком, стулья здесь были расставлены по два. Молодая и нисколько не обнаженная девушка подвела его к столику и указала ему на стул, приглашая садиться. Протянув ему меню в кожаном переплете, она молча вернулась на свое обычное место за импровизированной стойкой бара, где тут же погрузилась в чтение астрологических предсказаний, опубликованных в «Дейли миррор».

Брауни-Смит внимательно изучил длинный список цен в меню и пришел к заключению, что даже полуалкогольные напитки стоят здесь не меньше трех фунтов. Он решил, что при такой невероятной дороговизне лучше всего, пожалуй, будет заказать два раза по полстакана пива, и как раз в этот момент услышал голос официантки.

— Можно принять у вас заказ?

Он посмотрел поверх очков на молодую женщину, что стояла перед ним, чуть наклонившись вперед. Выше пояса на ней решительно ничего не было, ее длинная розовая юбка широко распахнулась, обнажив ногу от самою бедра

— Пиво, пожалуйста.

Она сделала пометку в блокноте, который держала в руках.

— Хотите, чтобы я посидела с вами?

— Да, хочу.

— Тогда вам придется купить мне что-нибудь выпить.

— Хорошо.

Она показала на самые нижние строчки в меню:

«Месть Фламенко» — смесь зеленого шартреза с возбуждающим «Койнтро».

«Фейерверк Сохо» — невероятное соединение чувственной водки с восхитительным вкусом «Тиа Мария».

«Восточный экстаз» — неотразимая алхимия омолаживающего джина и горячащего кампари.

Цена: 6 фунтов.

6 фунтов!

— Мне очень жаль, — произнес Брауни-Смит, — но я просто не могу себе этого позволить...

— Я не смогу посидеть с вами, если вы не купите мне выпивку.

— Но ведь, согласитесь, это же страшно дорого! Я просто не могу себе поз...

— Отлично! — отрезала она и, не говоря больше ни слова, пошла прочь от его стола. Несколько минут спустя она вернулась с маленьким стаканчиком пива, с деланным безразличием поставила его на стол и тут же ушла.

Из ниши за спиной Брауни-Смит совершенно отчетливо слышал разговор.

— Ты сам откуда?

— Из Австралии.

— Хорошо там?

— Конечно!

— Хочешь, я посижу с тобой?

— Конечно!

— Тогда тебе придется купить для меня что-нибудь выпить.

— Говори что, крошка!

Брауни-Смит отпил из стакана тепловатого пива и стал смотреть по сторонам. Кроме австралийца, сидевшего неподалеку от него, он заметил еще одного посетителя — мужчину неопределенного возраста. На вид ему можно было дать от сорока до шестидесяти лет. Он сидел возле стойки и читал книгу. По контрасту с его облысевшей макушкой и сильно тронутыми сединой висками в его аккуратно подстриженной черной бороде практически не было седых волос. Брауни-Смиту вдруг пришло на ум, что этот мужчина, скорее всего, переодет и скрывается от кого-то. Это его подозрение подтверждалось также и тем, что на мужчине были — ни к селу, ни к городу — черные очки. Ко всему прочему, они, должно быть, мешали ему различать текст, в который он, казалось, был так погружен.

С того места, где сидел Брауни-Смит, интерьер бара выглядел уныло-однообразным. Повсюду можно было заметить печать бедности. Ковер, положенный впритык к темно-красной дорожке, что покрывала лестницу, был грязным и потертым. Под каждым пластмассовым столом на нем виднелись заплаты. Плетеные стулья казались непрочными и шаткими, так что было сомнительно, чтобы они смогли удержать клиента более внушительной комплекции. Стены и потолок когда-то давно были выкрашены белым, но теперь все они были в грязных подтеках от постоянного дыма и выглядели неряшливо. Однако неожиданно для себя Брауни-Смит обнаружил в этом убогом месте присутствие культуры: в зале тихо и неназойливо звучала задумчивая мелодия моцартовского концерта для фортепьяно «Эльвира Мадиган» в исполнении Баренбойма — в этом Брауни-Смит мог бы поклясться, — и это показалось ему столь же неуместным, как исполнение шейка в соборе Святого Павла.

Портьера раздвинулась, и в бар вошел еще один посетитель. Через некоторое время к нему подошла та самая красавица с обнаженной грудью, которая принесла Брауни-Смиту его пиво. Мужчина возле стойки перевернул еще одну страницу. Австралиец за соседним столиком продолжал бесстыдно лапать официантку, подчеркивая тем самым, что именно она продавала. У нее было то, что ему было нужно, и теперь все упиралось и цену, которую она хотели получить за это. Девушка за стойкой постигла наконец все, что «Дейли миррор» могла дать но части предсказаний, Баренбойм плавно переходил к финальным тактам неземного моцартовского произведения.

Брауни-Смит допил последний глоток пива и поставил пустой стакан на стол. Две официантки, что работали в зале, с энтузиазмом поглощали то, что сегодня в меню было представлено как «Фейерверк Сохо», «Месть Фламенко» и т. д. Видя, что никто и не думает его обслуживать, он поднялся со стула, прошел к бару и сел на одну из табуреток рядом со стойкой.

— Мне кажется, я заплатил за два стакана пива, — произнес он.

— Сейчас принесу, — последовал ответ.

— Ничего, не беспокойтесь. Я посижу здесь.

— Я же сказала, сейчас принесу.

— Вы не хотите, чтобы я здесь сидел?

— Сидите там, где вы сидели, я понятно говорю?

Все ее попытки держаться в рамках приличия были напрасными, слова звучали резко и неприязненно.

— Хорошо, — сказал Брауни-Смит спокойно. — Не буду вас беспокоить.

Он уселся за стол, что стоял в нескольких метрах от стойки, и стал ждать, наблюдая за девушкой.

— Вы что, не слышали, что я сказала, а? — произнесла она угрожающе.

Брауни-Смит между тем продолжал делать вид, что ничего не понимает. Он решил, что вводить тяжелую артиллерию пока рано. Ситуация явно забавляла его.

— Уверяю вас, я отлично слышал, что вы сказали. Но...

— Пеняйте на себя! Мое дело было предупредить, — снова нервно выкрикнула девица, хотя ни о чем она его не предупреждала. — Если вы хотите, чтобы с вас живьем шкуру спустили, так сауна прямо через дорогу. Понятно?

— Но я не...

— Учтите, я больше не стану вам повторять, мистер.

Брауни-Смит встал и медленно направился к бару. Мужчина, что читал книгу, перевернул еще одну страницу. Казалось, ему было абсолютно безразлично, чем закончится истерика официантки.

— Я бы хотел только получить кружку хорошего пива, если у вас такое имеется, — произнес он совершенно спокойно.

— Если вам не нравится это пиво...

Брауни-Смит внезапно грохнул стаканом по стойке и посмотрел девушке прямо в глаза.

— Пиво? — переспросил он. — Позвольте и мне теперь сказать вам кое-что, мисс. Это у вас не пиво, это конская моча!

Расклад сил тут же резко изменился. Девушка, совершенно потеряв контроль над собой, вытянула руку в сторону темно-красной портьеры. С негодованием указывая на выход дрожащим пальцем с красным ногтем, она заорала:

— Вон отсюда!

— Ну уж нет, я заплатил за два стакана.

— Вы же слышали, что сказала леди, — вмешался тот самый мужчина, который читал книгу.

Его глухой, с западным акцентом голос прозвучал зловеще и весьма внушительно, хотя он не повысил его и на полтона, не двинулся с места и даже не оторвал глаз от своей книги.

Однако Брауни-Смит никак не отреагировал на его слова, а только продолжал вызывающе смотреть на официантку.

— Зарубите себе на носу, со мной так не разговаривают!

Эти слова были произнесены шипящим голосом с такой силой и убежденностью, что лишили девушку дара речи. В ту же минуту мужчина, что сидел возле стойки, закрыл свою книгу и, наконец, поднял глаза. Пальцами правой руки он провел снизу вверх по бицепсам левой руки, а затем медленно сполз с высокого табурета. Хотя ростом он был на два-три дюйма ниже, чем Брауни-Смит, он казался опасным противником. Больше он не произнес ни слова.

Бархатная портьера, через которую Брауни-Смита впустили и бар, находилась всего в каких-нибудь трех метрах слева от него. У него было еще несколько секунд, чтобы прибегнуть к сравнительно легкому, но бесславному выходу из создавшегося положения. Но он не стал этого делать. Прежде чем он успел сообразить, как поступить дальше, он вдруг почувствовал, что его схватили за левое запястье и тащат к двери, на которой было написано «Служебный вход».

Пока преследователь Брауни-Смита спокойно стучал в эту дверь, его зрительная память зафиксировала две вещи: лицо австралийца с выражением удивления и паники одновременно и название книги, которую держал в руках мужчина с бородкой. Книга называлась «Я знаю твои номера. Кехель».

Судьбе было угодно, чтобы неизвестный австралиец, сидевший не более чем в четырех-пяти метрах от двери, был обречен хранить молчание. И ни одна живая душа не смогла бы узнать от него об этом эпизоде. Но даже если бы у него и была причина рассказать об увиденном, кажется маловероятным, чтобы он захотел вспоминать это маленькое загадочное происшествие. Что же касается двух мужчин, то, прежде чем за ними закрылась дверь, один из них, тот, который спровоцировал скандал и чьего имени — Брауни-Смит — так никогда и не узнал австралиец, внезапно посмотрел на свои наручные часы и сказал голосом, который прозвучал неправдоподобно спокойно:

— О Господи! Оказывается, уже ровно двенадцать.

Как только Брауни-Смит перешагнул порог офиса, его пронзила та знакомая ослепляющая, пульсирующая боль, от которой некуда было деться. Казалось, будто пила прокладывает свой путь через его мозг. Эта боль мгновенно отключила его сознание, вызвав полное беспамятство. Вскоре она стихла, так же неожиданно, как и возникла, и он понял, что снова может контролировать ситуацию.

Устремив свой взгляд на газон второго двора, Джордж Вэстерби следил за тем, как долговязая фигура (на несколько дюймов выше его самого) вышагивала по направлению к домику привратника. Это было тем же утром в 12:15. Прежде всего он подумал о том — и он был счастлив этим, — что ему осталось совсем недолго лицезреть своего ненавистного коллегу Брауни-Смита. Он, Джордж Вэстерби, отпраздновал недавно свой шестьдесят восьмой день рождения и теперь собирался уйти на пенсию. Действительно, фирма по перевозке мебели уже начала упаковку и погрузку его обширной библиотеки, большая часть его дорогостоящих книг уже была связана в стопки, уложена и упакована в коробки из-под чая, которые заполнили почти все пространство на полу. Скоро сюда придут грубые мускулистые мужчины, которые внесут в комнату деревянные ящики, уложат в них все его бесценное имущество и перевезут затем на новую квартиру в Лондоне, которую он приобрел совсем недавно. Там, конечно, будет гораздо меньше места, и ему придется поломать голову, как разместить это огромное количество книг. Впрочем, все это будет потом, после того, как он вернется из отпуска с островов Эгейского моря... Азия, потом Лазурное море...

И хотя, стоя у окна, он, казалось, целиком и полностью погрузился в раздумья о своем ближайшем и отдаленном будущем, его мысли на самом деле были заняты Брауни-Смитом. Для него он всегда был только Брауни-Смитом. Он никогда, даже про себя не позволял себе называть его «Малярия» Брауни-Смит, словно такая фамильярность могла бы снизить накал их вечной вражды.

Теперь оставалось всего несколько дней, когда ему еще несколько раз придется обедать вместе с этим ненавистным человеком. Оставалось всего несколько ленчей, где они иногда будут стоять в напряжении от того, что оказались в непосредственной близости, и, наконец, всего одна встреча в колледже в начале следующей недели — самая последняя. Потому что летний триместр в колледже теперь близился к концу. Это был его последний триместр, а скоро наступит его последний день, пойдут последние часы его прерывания в колледже. А потом, наконец, настанет тот момент, когда он бросит последний взгляд на этот безукоризненный газон.

Итак, прохладным утром 11 июля Джордж Вэстерби стоял у окна второго этажа, думая одновременно сразу обо всем этом. Но в тот момент он не знал, да и не мог знать, что Лонсдейл-колледж уже никогда больше не увидит Брауни-Смита в своих тихих двориках.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Пятница, 11 июля

В которой нашему скорбному взгляду открывается распутство людей из высшею общества.

Оказалось, что водитель такси знал, куда нужно ехать, и Брауни-Смит спокойно устроился на заднем сиденье машины. Однако постепенно его волнение начало усиливаться. Он мечтал о том, чтобы они ехали еще долго, но не прошло и пяти минут, как такси остановилось около дома номер 29.

Это было огромное четырехэтажное здание с балконами, расположенное на шикарной террасе прямо за площадью Рассела. Хотя кирпичные стены оригинальной кладки были грязными внизу от выхлопных газов, в целом дом выглядел весьма элегантно. По обе стороны от черной двери, которую украшали круглые сияющие ручки из меди и такой же почтовый ящик, стояли белые колонны. Деревянные рамы были выкрашены в белый цвет, а аккуратные, приоконные ящики добавляли красочные пятна зеленого и красного в эту палитру. Прямо перед домом, всего в пяти футах от подвального помещения, тянулась черная ограда, вделанная в бетонное основание. На ней висела доска с надписью:

ЗДЕСЬ МОЖНО КУПИТЬ

ИЛИ СНЯТЬ РОСКОШНЫЕ КВАРТИРЫ.

Обращаться к Бруксу и Гилберту (эксклюзивные агенты).

Тел.:01-4832307

Осмотр только по предварительной договоренности.

Брауни-Смит поднялся по трем пологим ступеням и нажал на кнопку звонка. Он задумчиво вертел в руке голубую карточку, которую вскоре засунул во внутренний карман пиджака. Он ждал.

За массивной дверью не было слышно ни дребезжания звонка, ни прочих признаков жизни. Тогда ему впервые пришла в голову мысль, что его просто здорово надули. Он вдруг с досадой подумал, что и в самом деле впутался в какое-то совершенно постыдное, недостойное его дело, так что иначе как дураком, причем старым дураком, его и назвать то нельзя.

Он обернулся и посмотрел на оживленную улицу. Его внимание привлекла женщина аристократической наружности, которая только что вышла из такси совсем недалеко от того места, где он стоял. Нет, даже и сейчас было еще не поздно! Он мог преспокойно выкинуть все это из головы, мог позвать такси...

Дверь за его спиной тихо отворилась.

— Что вам угодно? — послышался женский голос, и его внимание снова привлек западный акцент.

— Я друг мистера Салливана, — с трудом выговорил он робким, внезапно севшим голосом. Ему вдруг пришло в голову, что сейчас его голос совершенно не похож на уверенный голос преподавателя университета.

— У вас назначена встреча?

Он вынул из кармана маленькую прямоугольную карточку и протянул ее женщине. Слова, напечатанные на ней, были исключительно краткими, но, в то же время, как он убедился, исключительно важными: «Просьба принять данного посетителя». Больше на карточке не было ничего, кроме нескольких звездочек, что располагались в правом верхнем углу.

Женщина отступила в сторону, приглашая его войти, и, пропустив его внутрь, бесшумно закрыла за ним дверь.

Наконец она сказала:

— Вы — важный клиент, сэр. Мы рады приветствовать вас у себя.

При этом она радушно улыбнулась и провела его через небольшую прихожую, застеленную ковром светло-оливкового цвета. Широкая лестница, расположенная прямо против входной двери, была покрыта дорожкой точно такого же цвета. Поднявшись на несколько ступеней вверх, женщина обернулась и снова улыбнулась ему, обнажив при этом свои ужасные зубы.

— Все, кто приходит с голубыми карточками, у нас на втором этаже, сэр. Правда, в это время дня, вероятно, не все наши девочки на месте. Обычно наплыв посетителей бывает ближе к вечеру. Но я уверена, что в любом случае вы не будете разочарованы. Отсюда еще никто и никогда не уходил разочарованным.

Поднявшись до площадки второго этажа, она опять обернулась и посмотрела на него пристально и оценивающе, как портной, который мысленно снимает мерку с богатого клиента. Некоторое время она в нерешительности стояла посреди коридора, глядя то влево, то вправо, словно пыталась определить наиболее достойное место для такого посетителя. Наконец, она распахнула дверь комнаты, что находилась прямо напротив лестницы, причем сделала это с такой уверенностью, которая могла означать только одно — эта дама была хозяйкой данного заведения.

В комнате за столом, что стоял слева от двери, сидела блондинка примерно сорока лет, с пышной грудью, в длинном розовом платье. Хозяйка представила ей клиента, и она неторопливо улыбнулась в ответ.

— Мне показалось, что ты свободна днем, Ивонна?

— Если понадобится, вечером я тоже буду свободна, мадам, — ответили блондинка, сильно растягивая слова, и снова очаровательно улыбнулась, показав прекрасные ровные зубы.

У нее были мастерски выполненные макияж и прическа: влажная помада очерчивала контуры чувственного рта, а волосы были аккуратно собраны в пучок на затылке ее изящной головки.

— Паула тоже свободна?

— Да, она скоро освободится, мадам. Днем у нее клиент, но потом она будет свободна.

— Ну, что вы скажете? — спросила мадам, обращаясь к Брауни-Смиту. — Хотите остаться с Ивонной, сэр?

Он судорожно сглотнул и кивнул в знак согласия.

— Хорошо, тогда я, пожалуй, пойду. Но вы должны помнить, что имеете право получить любые удовольствия, какие только вам захочется. Я надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю? Абсолютно все, что вам захочется.

— Я вам очень признателен.

Она повернулась, собираясь уже выйти, и спросила:

— Вы, должно быть, близко знакомы с мистером... Салливаном? Не так ли, сэр?

— Я просто смог оказать ему небольшую услугу в свое время. Вот и вес. Знаете, как это иногда бывает.

— Конечно. Обещайте, что вы дадите мне знать, если Ивонна сделает вдруг что-то не так, как вам хотелось...

— Я думаю, вам не следует беспокоиться.

Мадам вышла. В горле у Брауни-Смита внезапно пересохло, он почувствовал, как волна эротического желании охватывает его, и тщетно пытался противостоять ей. На помощь Ивонны рассчитывать тоже не приходилось, поскольку она все еще сидела за столом, записывая что-то в своем дневнике, отделанном кожей. Она слегка наклонилась вперед, и ему стало видно, что под платьем у нее на довольно пышных бедрах надето кое-что еще.

— Я уже с вами, сэр. — Она поднялась из-за стола и подошла к нему. — Позвольте мне взять ваш плащ.

Брауни-Смит снял свой светло-коричневый летний плащ, который не снимал с тех пор, как покинул Оксфорд. Она аккуратно перекинула плащ через левую руку, взяла его под руку и повела к двери в дальнем конце комнаты.

Если первая комната, где почти не было мебели, отличалась простотой, то вторая по контрасту с ней показалась ему пышной и даже несколько мрачноватой. На стене висели две кроваво-красные лампы, разливая вокруг приглушенный свет. Толстые желтые занавески на единственном окне были задернуты так, что между ними пробивалась лишь узенькая полоска дневного света. Мебель казалась вызывающе безвкусной. Длинный низкий диван был завален кучей разноцветных подушек. Широкая постель, с которой уже было снято покрывало, словно манила к себе, сияя ярко-желтыми простынями и наволочками.

Напротив дивана стоял высокий узкий шкафчик с распахнутыми дверцами, заставленный всевозможными бутылками, а рядом с ним — кинопроектор, объектив которого был направлен на белое пространство стены слева от занавешенного окна. В воздухе стоял тяжелый, всепроникающий запах сладких духов. Выло совершенно естественно, что, оказавшись и такой атмосфере, Брауни-Смит почувствовал нарастающее напряжение между ног.

— Хотите чего-нибудь выпить?

Она подошла к шкафчику и стала перечислять все, что там было: виски, джин, кампари, водка, ром, мартини...

— Виски, пожалуйста, — сказал Брауни-Смит.

— «Гленфидич»?

— Да, это как раз то, что я люблю.

— И я, — откликнулась Ивонна.

Ему показалось, что в шкафчике стояло по две бутылки каждого напитка — одна откупоренная, другая еще не распечатанная. У него сложилось впечатление, что кто-то постарался учесть вкусы буквально любого клиента. В какой-то задумчивости и даже с некоторым удивлением он наблюдал за тем, как она откупоривает еще непочатую бутылку бледного солодового виски, наливает в его бокал и подает ему.

— Может, вы... э-э-э... тоже выпьете?

— Ивонна. Пожалуйста, зовите меня Ивонна. А я буду звать вас «сэр», потому что мадам... она настаивает на этом. Но вы зовите меня просто Ивонна!

Он слушал, как говорила Ивонна, и вдруг ему почему-то пришло в голову, что ее французский акцент какой-то ненастоящий, деланный, да, так и есть, совершенно фальшивый. Но что ему, собственно, до этого? Для его привередливой стыдливой натуры было гораздо важнее другое — он боялся, как бы в дверь кто-нибудь не вошел. Поэтому, сделав большой глоток из своего бокала, он тут же поделился с Ивонной своими опасениями.

— Я надеюсь, к нам никто не войдет?

— Нет-нет! Мадам, вы помните, она сказала: вы можете иметь все, что вы хотите? Так? Если вы хотите, чтобы я заперла дверь, я закрою ее. Если вы хотите Паулу, вы можете иметь Паулу, годится? Но я надеюсь, вы хотите меня, нет?

Она прошла к двери и повернула ключ, потом подошла к шкафчику, налила себе джин с сухим мартини и, наконец, села рядом с ним на диван, прижавшись бедром к его ноге. Они чокнулись.

— Я надеюсь, мы хорошо проведем время вместе, а? Мне всегда нравится это, если я немного выпью.

Брауни-Смит сделал еще один глоток и вдруг почувствовал, что как-то необычно быстро хмелеет.

— Я вижу, теперь стало лучше? — лукаво спросила Ивонна.

На мгновение его сознание слегка затуманилось, так что он не сразу понял, что именно она сказала, но, когда она взяла у него из рук стакан, он с радостью доверился ей, наблюдая в каким-то чудесным предвкушением, как она удаляется от него.

— Тебе понравилось мое платье? — спросила Ивонна. Она уже вернулась и теперь снова стояла перед ним, держа в левой руке стакан с новой порцией виски. — Оно делает мою фигуру лучше, нет?

— У тебя прелестная фигура.

— Ты так думаешь? Но как же здесь жарко! Может, ты снимешь свой пиджак?

Она наклонилась к нему, помогая снять пиджак. Платье у нее было мягкое на ощупь, ее тело — нежным. Приглушенный свет разливался по комнате. Он сидел в пассивном ожидании, предоставив ей действовать. Она просунула пальцы под манжеты, ловко расстегнув запонки, которые он носил по университетской привычке, и, потянув за рукава, сняла с него рубашку.

— Только посмотреть, есть ли у тебя, как это называется, тату?..

— Нет, у меня нет татуировки.

— У меня тоже нет, — сказала она. — Но скоро ты сможешь убедиться в этом сам.

Она села почти вплотную к нему. Брауни-Смит снова выпил несколько глотков скотча, стараясь немного расслабиться. Но Ивонна не дала ему такой возможности. Она взяла его правую руку и положила ее себе на плечо, укрытое платьем.

— Тебе нравится так? — спросила она.

О Господи, подумал он, за что мне такое испытание! Его рука сначала гладила ее платье, а потом осторожно проскользнула под него, ощутив нежную кожу на ее шее.

— Можно мне?..

— Тебе можно все.

Но даже в тот момент, когда она произносила эти волшебные слова, ее глаза сияли каким-то непонятным блеском. Внезапно она вскочила и слегка оттолкнула его обеими руками.

— Но сначала у нас будет фильм, о'кей?

Брауни-Смит нехотя согласился и уселся на стул, что стоял перед проектором, пытаясь настроиться на эротическое шоу. Очевидно, это входило в ее программу. Она конечно же нуждалась в дополнительном эротическом допинге. Ему сделалось грустно, но, как воспитанный человек, он не мог показать своего удивления.

На белой стене возле желтой портьеры тем временем появилось изображение, и то, что он увидел, было намного хуже тех эротических фильмов, которые Брауни-Смит ходил смотреть в кинотеатр «ABC» во время каникул в Оксфорде. Он пожалел, что Ивонна отказалась сесть рядом с ним, но она сказала, что ей придется постоянно следить за проектором, иначе качество изображения будет никуда не годным.

Все это показалось ему довольно странным. Уже виденным ранее.

Проектор заработал, и на экране появился мужчина в коротком деловом пиджаке и прекрасная блондинка в длинном розовом платье, которые с бокалами и руках возлежали на диване, заваленном подушками. Вот камера крупным планом показывает, как рука мужчины медленно проскальзывает в глубокий вырез и обнажает крепкую округлую грудь. Вслед за этим мужчина, постепенно возбуждаясь, раздевает блондинку, и они, тяжело дыша, сплетаются в объятиях. И, наконец, финал, сопровождаемый эротическими стонами дамы.

Жужжание и щелканье проектора прекратилось, и он почувствовал, как она подошла сзади и положила руки ему на плечи.

— Тебе еще не надоело? — Она обошла вокруг него и села к нему на колени. — Ты уже хочешь получить меня?

Он судорожно сглотнул.

— Сзади на платье длинная «молния» — вот она. Потяни ее вниз, тяни! Да, вот так!

Брауни-Смит почувствовал, как она извивается у него на коленях, когда его пальцы скользили вдоль ее голой спины. Потом она встала и подошла к постели.

— Иди сюда и дай мне тебя раздеть.

Она повернулась к нему лицом, сбросила платье с плеч и наклонилась, чтобы снять черные туфли на высоком каблуке. Изящным, профессиональным движением она переступила через платье, упавшее на пол, потом подняла его и аккуратно повесила на заднюю спинку кровати. Затем она всем телом повернулась к нему, и он вдруг почувствовал, что не может больше ждать. Но она все еще медлила, и он подумал о немилосердных муках Тантала[6].

— Может, хочешь еще немного выпить?

И снова Брауни-Смит в каком-то исступленном ожидании наблюдал за тем, как она подошла к шкафчику, как налила виски в оба бокала, как вернулась к постели, высоко неся свою обольстительную грудь.

— Полежи здесь еще одну минутку, — сказала она. — Ты получишь меня очень скоро.

Она опять вышла, но уже через другую дверь. Судя по звуку текущей воды, это была ванная комната. А он так и остался лежать на желтых простынях как был, почти полностью одетый, удивленно и отстраненно наблюдая за всем, что происходило. Хотя во рту у него было сухо, как в пустыне, он не стал пить из своего бокала, а поставил его на столик, что стоял в изголовье. Внезапно его сознание прояснилось, и он подумал, почему она налила ему из второй бутылки? Может быть... может быть, ее содержимое было разбавлено водой? Все это очень точно напоминало ситуацию на ежегодном обеде в честь бывших студентов, когда казначей каждый раз говорил: «Пусть сначала попробуют хорошего».

Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем она вернулась. Он немного приподнялся на локте и развернулся вправо, чтобы было удобнее наблюдать за ней. Неожиданно он обратился к ней с просьбой, которая была, пожалуй, самой странной из всех, какие она когда-либо слышала.

— У тебя найдется какой-нибудь крем или что-нибудь в этом роде? У меня почему-то страшно пересохли губы.

Она принесла свою сумочку, что лежала па диване, открыла ее и, поискав немного, вытащила из нее круглую баночку. Отвернув крышку, она протянула ему крем, при этом ее грудь проплыла в каких-нибудь нескольких дюймах от его глаз, и смазала его сухие губы.

— Теперь лучше, нет? Выпей, дорогой!

Она слегка распустила галстук у него на шее и занялась рубашкой, расстегивая одну за другой верхние пуговицы и каждый раз нежно касаясь пальцами его груди.

Брауни-Смит испытывал при этом почти невыносимое эротическое наслаждение, но он понимал, что скоро все это кончится. Совершенно неожиданно он снова обратился к ней с довольно необычной просьбой.

— Ты не могла бы приоткрыть шторы, хотя бы немного?

Женщина направилась к окну, чтобы выполнить его просьбу. Когда она вернулась, то увидела, что его пиджак, до сих пор аккуратно висевший па спинке кровати, съехал на постель. Взглянув на его неподвижное тело, она заметила предательское пятно, проступившее впереди на его темно-синих брюках. Глаза его были закрыты, дыхание ровное, правая рука свободно свисала с кровати вниз. Ей бросилось в глаза, что на указательном пальце не хватает одной фаланги. Стакан, что стоил рядом на столике, теперь был пуст. Она осторожно взяла его правую руку и положила ее вдоль тела, внезапно испытав острый прилив нежности к этому человеку. Затем она торопливо оделась, отперла дверь и шепотом сказала что-то человеку, стоявшему в соседней комнате. Это был тот самый мужчина, который читал книгу «Я знаю твои номера, Кехель».

Она сделала свое дело.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Пятница, 11 июля

Женщина с сомнительной репутацией пытается снять напряжение, но она устроена так, что часто размышляет о том, что ей хорошо платят за то, чтобы она выполняла свои обязанности.

В тот же день, когда имели место события, описанные в предыдущей главе, ближе к вечеру, в своей квартире в одиночестве сидела женщина. Это была однокомнатная квартира на верхнем этаже, с ванной комнатой и кухней, в доме, расположенном на одной из улиц к югу от Ричмонд-Роуд. С тех нор как она вышла из метро на станции «Ист-Патни», прошло лишь полчаса, и она чувствовала себя усталой. Как часто проделывала она это утомительное путешествие! От «Площади Пиккадилли» до «Олс Корг», пересадка и через Темзу до «Патни». Было бы гораздо удобнее и проще жить в Сохо. Она вполне могла бы пойти на это! Но ей нравилась ее двойная жизнь, две практически не пересекающиеся сферы существования. Здесь, в респектабельном буржуазном районе, она была для всех женщиной среднего возраста, которая работала где-то в городе. Здесь она жила в основном только для себя, тихо, комфортно, с удовольствием. Она выплачивала арендную плату и налоги, оформляла квартирные счета и обставляла свою квартиру с расточительной роскошью. Кроме того, ей действительно нравилось, что она живет здесь уединенной жизнью и что здесь никто никогда не бывает, кроме женщины, которая приходит убираться на два часа в неделю. И еще конечно же не считая того мужчины, который был здесь четыре дня назад.

Женщина, о которой идет речь, выглядела лет на сорок, хотя на самом деле ей было около пятидесяти, что, впрочем, не бросалось в глаза. У нее была красивая пышная грудь, а бедра немного раздались лишь в последние несколько лет. Кроме того, у нее были по-прежнему стройные ноги с тонкими щиколотками. Конечно, можно было наметить несколько предательских морщинок вокруг губ и в уголках глаз, но сам рот не утратил еще своей прелестной чувственности, и сами глаза тоже были чистыми и ясными, как летний полдень в предгорных районах Швеции.

И все же в тот вечер в ее глазах отражались лишь грусть и печаль. Она устроилась в кресле и долго сидела совершенно неподвижно, вытянув ноги и уронив светловолосую голову набок, глядя застывшим взглядом на уилтонский ковер, богато украшенный узорами. Чувство удовлетворения и даже триумфа все еще не покидало ее, но одновременно к этому примешивалось какое-то напряжение и ощущение подавленности. Это состояние в последние несколько часов начало неумолимо перерастать в раскаяние, вызванное ощущением собственной вины.

Вся эта история началась ранним утром в прошлый понедельник, почти сразу после того, как сауна на Бруэр-Стрит открыла свои двери для мужчин, столь часто посещавших это заведение. Впрочем, справедливости ради нужно сказать, что в этом не было ничего необычного и непорядочного. Просто все джентльмены и леди понимали, что после некоторого приятного возбуждения за хорошую плату им станет доступна вся полнота утонченных эротических наслаждений.

Среди постоянных, но не самых желанных гостей встречались мужчины среднего и даже совсем, если можно так выразиться, зрелого возраста. Некоторые из них были окончательно и безнадежно стары, однако могли компенсировать это своим богатством, что, собственно, было самым важным. Благодаря щедрости этих клиентов дирекция могла позволить себе выплачивать своим очаровательным дамам столь сказочное жалованье, о чем хозяйка квартиры часто напоминала себе. Ведь здесь она действительно получала гораздо больше, чем прежде, когда она занималась стриптизом в одном из клубов Сохо, кочуя от одного помоста к другому с огромным чемоданом костюмов. Было около половины одиннадцатого, когда тот самый мужчина пришел к ним в сауну. Он сказал, что его интересует только сауна, и — ничего больше. Она прекрасно знала, что сначала так говорили все, но впоследствии влажность и жар постепенно начинали оказывать на них расслабляющее действие, которое почти всегда вело к другим желаниям. Что же касается мужчины, о котором идет речь, то он в течение нескольких минут смущенно и в то же время придирчиво разглядывал их фигуры, внешность, глаза и после тщательного осмотра остановил свой выбор на ней. Его проводили сначала в парную, а оттуда в один из отдельных массажных кабинетов, где за дополнительную плату в размере двадцати фунтов полуголые девочки с опытными пальчиками демонстрировали свое мастерство.

Сидя на диване, он обильно потел, укутанный в белую махровую простыню, доходившую ему до бедер. Она же, прохладная и элегантная, была одета в обыкновенный белый халатик в виде туники, под которым был лишь тоненький прозрачный бюстгальтер и легкие трусики.

— Думаю, вам будет приятнее, сэр, если вы ляжете на диван. Ложитесь на спину, — произнесла она.

Не сказав ни слова, он машинально подчинился ей, лег на спину и закрыл глаза, а она встала позади него и принялась нежно массировать его грудь и шею.

— Так хорошо? — спросила она.

— Прекрасно.

— Расслабьтесь немного, — снова сказала она и, просунув руки под полотенце, нежно и чувственно стала массировать его плечи своими сильными ухоженными пальцами с маникюром, двигаясь от шеи к подмышкам. Затем она подошла к дивану сбоку, как делала это уже тысячи раз, и наклонилась к нему. Две верхние пуговицы на ее тунике были уже расстегнуты. — Если хотите, я могу раздеться, пока массирую вас.

Это был беспроигрышный вопрос: почти всегда такого рода предложения принимались, даже тогда, когда стоимость этой необязательной услуги называлась заранее.

Женщина была чрезвычайно удивлена, обнаружив, что ее покладистый и уступчивый клиент медленно сел, протянул к ней руки и спокойно застегнул пуговицы на ее тунике. Потом он снова натянул свою белую простыню на плечи и сказал;

— Нет, не надо.

Но то, что он произнес дальше, удивило ее еще больше.

— Думается мне, что мы с вами когда-то встречались. Во всяком случае, я знал вашего отца. Мы можем поговорить здесь?

Ее отца! Да, она еще помнила его. Помнила те бесконечные скандалы, которые она слышала из своей спальни, когда этот пьяница приходил домой из местного трактира, скандалы, забывавшиеся по утрам, как только начинались обычные хозяйственные дела.

Наступил 1939 год, и отца призвали в армию. Ей было тогда всего восемь лет. Когда спустя три года в их дом пришло известие о его смерти, она восприняла это как продолжение его и без того длительного отсутствия. Конечно, у нее сохранилось много воспоминаний о нем: фотографии, письма, одежда и даже обувь. И все же смерть отца не стала для нее трагедией. Что же касается ее матери, которая долго горевала и плакала в разлуке с мужем, его смерть потрясла ее. Пытаясь облегчить, насколько это было возможно, горе матери, девочка прилагала огромные усилия, чтобы лучше учиться, и регулярно помогала по дому. Она никогда не позволяла себе быть грубой с матерью и сознательно гасила в себе все проявления подросткового упрямства.

Прошло несколько лет, и она постепенно взяла все хозяйство в свои руки, избавив свою невротичную и беспомощную мать от всех забот. А та в свои пятьдесят с небольшим лет преждевременно состарилась и спустя еще несколько лет, не дожив даже до шестидесяти, сошла в могилу.

Пока мужчина застегивал пуговицы на ее халатике, все эти воспоминания пронеслись перед ее мысленным взором, ей стало не по себе, и она почувствовала себя маленькой и несчастной. Но, в то же время, она была заинтригована.

— Да, здесь вполне можно поговорить, — ответила, наконец, она.

— Никаких микрофонов или двухсторонних зеркал?

Она отрицательно покачала головой:

— Вы говорили что-то о моем отце...

— Вы, должно быть, не помните меня? Она внимательно посмотрела на него. Ему было, скорее всего, за шестьдесят, однако для своих лет он выглядел довольно молодо. В то же время темя у него облысело, зубы были прокуренные, на шее торчал голубой кадык, а подбородок был немного скошен. Зато в твердой еще линии рта проступала одновременно и некоторая чувственность. Нет, она совершенно не помнила его.

— Я заходил однажды к вам домой, через год после окончания войны, впрочем, с тех пор прошло столько лет! Вам было тогда пятнадцать или шестнадцать, не больше, во всяком случае, вы еще учились в школе, потому что ваша мать попросила вас в тот раз пойти делать уроки на кухню. Я знал вашею отца — мы воевали вместе. Собственно говоря, я как раз был с ним, когда он погиб.

Внезапно она напряглась и спросила:

— Чего вы хотите?

— Я хочу попросить вас кое-что сделать, за это вам заплатят, причем заплатят очень хорошо.

— Что же я должна делать?

Но тут он поднял обе руки вверх.

— Нет, не сейчас! Вы живете на Колборн-Роуд, в доме 23. А, верно?

—Да.

— Нам было бы лучше встретиться там, если вы не против.

Он пришел на следующий день под вечер и долго уговаривал ее. Когда она наконец согласилась, сделка была заключена, и ей выплатили часть денег вперед. А сегодня она сыграла ту самую роль, которую он предложил ей, и получила остальное. Теперь у нее была куча денег, заработанных достаточно легко, и все же...

Да, было маленькое «все же», которое беспокоило ее и заставляло мучиться угрызениями совести все время, пока она сидела и пила маленькими глотками китайский чай. Конечно, ей было довольно много известно теперь об этом деле, причем она сама настояла на том, чтобы знать все подробности. Но, вероятно, ей следовало спросить еще о чем-то, выяснить, какие последствия будет иметь драма, разыгранная с ее участием. А что, если все же не надо было... убивать его? Она вдруг почувствовала, что губы у нее пересохли, взяла свою сумочку, расстегнула ее и вынула из нее круглую баночку — второй раз за сегодняшний день.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Среда, 16 июля

В которой ректор Лонсдейл-колледжа ведет себя несколько неосмотрительно с инспектором полиции, а также рассказывает ему о своих подозрениях в связи с исчезновением одного из своих коллег и обсуждает с ним тонкости английской грамматики.

Пять дней спустя после описываемых событий детектив из управления полиции «Темз-Вэлли» главный инспектор Морс сидел в своем офисе в Кидлингтоне. Душа его была неспокойна, он испытывал некоторую раздвоенность. С одной стороны, он был не вполне доволен своим нынешним состоянием, с другой стороны, он почти впал в депрессию. Дело в том, что как раз сегодня утром он дал себе торжественную клятву начать новую жизнь и провести день совершенно иначе. Его потребление пищи, табака и алкоголя в последнее время отличалось только все большей степенью неумеренности — вот почему в возрасте пятидесяти двух лет он еще раз пришел к заключению, что несколько дней добродетельного, причем полного воздержания не повредят ни его желудку, ни легким, ни печени.

Таким образом, он явился к себе в офис, не имея с вечера и маковой росинки во рту. Утром он выбросил полпачки сигарет, а также оставил свой полупустой бумажник на столике возле кровати, сказав про себя: «Изыди, сатана!» Сначала все шло на удивление хорошо, но примерно в половине двенадцатого в управление полиции позвонил ректор Лонсдейл-колледжа и пригласил Морса к себе на ленч.

— Встретимся у меня в половине первого, согласны? Выпьем сначала чего-нибудь, а потом пойдем подкрепимся.

— С удовольствием, — ответил Морс, вслушиваясь в свои слова.

Направляясь к первому дворику, где находилась квартира ректора, Морс прошел мимо двух молоденьких студенток, которые стояли и оживленно болтали о чем-то.

— Первое место, скорее всего, займет Розмари, как ты считаешь? Если она не...

— Что ты! Она сказала мне, что жутко напутала в своей письменной работе.

— И я тоже написала там, Бог знает что!

— И я!

— Она будет страшно разочарована, хотя...

Да, жизнь, без сомнения, была полна разочарований. Морсу это было известно лучше многих других. Он обернулся: две юные очаровательные леди входили в домик привратника. Должно быть, они были студентками Лонсдейл-колледжа — два существа, олицетворявшие собой коренные изменения, благодаря которым женщинам было позволено войти и этот до сей поры исключительно мужской мир. Да, вот когда он учился и Сент-Джон-колледже... Но он не позволил себе углубиться в воспоминания о тех печальных днях.

— Так, посмотрим, что же у нас тут есть в наличии. Пива, к сожалению, нет. Морс. Зато можно выпить джин с тоником или джин с «Френчем». Что вам предложить?

— Джин с «Френчем» — это как раз то, что нужно! — Морс наклонился к столу и взял сигарету из открытой пачки, что лежала на столе.

Ректор, сияя благодушием, опытной рукой налил смесь в его стакан. Морс подумал, как мало он изменился за те десять или немногим более лет, что они знали друг друга. Разве что немного пополнел. В целом же этот высокий представительный мужчина в свои пятьдесят с лишним лет выглядел почти так же, как в сорок с небольшим. Пышные седые волосы по-прежнему красиво о6рамляли его массивную голову. Одежда (известная во всем университете) была, как и прежде, цветастой. А сегодня она привлекала взгляд зеленым цветом вельветового жилета. Можно было смело сказать, что он выглядел как преуспевший и вполне довольный собой человек. Глава колледжа.

— Я заметил, что у вас теперь учатся и женщины, — сказал Морс.

— Да, старина, мы были одним из последних мужских колледжей, теперь с этим покончено. Я думаю, что это было правильное решение. Девушки показали себя совсем неплохо, особенно некоторые из них.

— Вы имеете в виду хорошеньких?

Ректор рассмеялся:

— Да, попадаются и хорошенькие.

— И они, конечно, согласны на постель?

— Есть и такие. В общем-то, всегда были такие, кто шел на это, не правда ли?

— Видимо, да, — ответил Морс.

Его мысли перенеслись в те далекие послевоенные дни, когда он вместе с одной из средних школ Мидленда приехал в Оксфорд на конкурс по классическим языкам.

— Я думаю, пара первых мест и этом году по праву достанется девушкам. Одно по классической филологии, другое по географии. Неплохо, а? Собственно говоря, одна из этих девушек, которая специализируется на классических языках, Джейн... — Ректор вдруг резко оборвал себя на полуслове, неловко теребя на мизинце левой руки большое красивое кольцо с ониксом. — Видите ли, Морс, мне не следовало говорить вам то, что я сейчас сказал. Собственно, дело вот в чем... Списки по результатам экзаменов должны быть вывешены не позднее чем через неделю, самое большее, через десять дней...

Морс взмахнул рукой перед глазами, словно отогнал какое-то досадное воспоминание.

— Простите, господин ректор, я отвлекся и не слышал, что вы сказали.

— Да?

— Стало быть, ей будет присуждено первое место по университету и вслед за этим ее торжественно пригласят на устный экзамен... Я правильно понял?

Ректор молча кивнул:

— Это потрясающая девушка! К тому же обладает немалым обаянием. Знаете, Морс, она бы вам понравилась, не сомневаюсь.

— Что же, я не стал бы с этим спорить.

В глазах ректора зажглись озорные искорки, ему доставляло удовольствие беседовать с Морсом.

— Скорее всего, выйдет потом замуж за какого-нибудь дебильного гомика, — продолжал Морс, — и обзаведется, в конце концов, пятью-шестью орущими младенцами.

— Вы что-то слишком мрачно смотрите, на вещи, Морс.

— Просто завидую. Но вообще в жизни существует множество более важных вещей, чем первое место в университете.

— Например?

Морс в течение нескольких секунд обдумывал этот вопрос и, наконец, покачал головой:

— Ну, не знаю...

— Скажу вам больше! Для нас, похоже, действительно нет ничего более важного. Мы, скорее всего, предложим ей место ассистента в нашем колледже.

— Вы хотите сказать, что она уже знает об этом?

Ректор деликатно откашлялся:

— Морс, вы не должны забывать, что я... э-э-э... не имею права говорить обо всем этом. Обычно я очень осторожен в этих вопросах.

— Может, это из-за того, что мы немного выпили? — сказал Морс, многозначительно разглядывая свой пустой стакан.

— Повторим? — спросил ректор. — В той же пропорции?

— Пожалуй, можно побольше джина.

Морс взял еще одну сигарету, в то время как ректор снова наполнял стаканы.

— Я думаю, она выберет кого-нибудь подходящего из студентов старших курсов, — задумчиво произнес Морс.

— Или из преподавателей!

— Вы ведь, кажется, никогда не были женаты, господин ректор?

— Так же как и вы.

Они выпили еще и в течение некоторого времени сидели молча. Потом Морс вдруг спросил:

— У нее есть мать?

— У Джейн Саммерс, вы имеете в виду?

— Вы прежде не называли ее фамилию.

— Странный вопрос. Я не знаю. Думаю, есть. Ей всего... Сколько же ей?.. Ну, двадцать два, может, двадцать три года. А почему вы спрашиваете?

Но Морс уже не слышал его вопроса.

Там, внизу, во дворе, было гораздо легче отогнать печальные образы прошлого. Но здесь? Здесь это было значительно труднее! Он снова погрузился в воспоминания о тех днях, которые пережил здесь, в Оксфорде, и ему показалось, что прямо в джин скатилась его скупая мужская слеза...

— Но вы меня не слушаете? — донесся до его слуха голос ректора.

— Простите, — отозвался Морс.

— Похоже, вас не слишком интересует, что я говорю.

— Простите! Это, наверное, алкоголь, — сказал Морс, поднимая свой опустевший стакан.

— Я бы хотел, чтобы вы немного помогли мне, я имею в виду, как профессионал. Видите ли, я, по всей вероятности, уеду в эти выходные на какое-то время, и в связи с этим я хотел попросить вас кое-что выяснить.

— Вы уезжаете на несколько недель?

— Точно еще не могу вам сказать. Но если бы вы могли в мое отсутствие проконтролировать... Одним словом, тогда я уехал бы со спокойной душой.

— А что именно я должен проконтролировать?

— Да как вам сказать... Речь идет о нашем преподавателе Брауни-Смите, вернее, о его исчезновении. Можно сказать, что он самый педантичный и ответственный преподаватель во всем университете. Все получилось как-то странно, все это так не похоже на него! Он никого заранее не предупредил... Потом в привратницкой обнаружили вот эту записку. Никаких извинений за свое отсутствие. Ни слова о тех двух студентах, с которыми он договорился о встрече.

— Записка у вас?

Ректор вынул сложенный вчетверо листок бумаги из кармана своего серого пиджака и протянул Морсу. Там было написано:

Пожалуйста, сохраните всю почту, которая придет на мое имя. Меня не будет в течение нескольких дней — совершенно внезапно появились неотложеные дела. Распорядитесь, пожалуйста, чтобы прислуга продолжала выполнять свои обязанности, то есть вытирала в комнатах пыль, а также сдала белье в прачечную. Сообщите в столовую, чтобы питание на меня не отпускали до последующих моих распоряжений.

Брауни-Смит.

Морс почувствовал дрожь в жилах, прочитав эту короткую, отпечатанную на машинке записку, по вслух ничего не сказал.

— Видите ли, — произнес ректор, — я думаю, что это писал не он.

— Не он?

— Вот именно.

— Когда дежурный в привратницкой обнаружил эту записку?

— В понедельник утром, то есть позавчера.

— А когда Брауни-Смита видели здесь в последний раз?

— В прошлую пятницу, утром. Он как раз выходил из колледжа примерно в четверть девятого, чтобы успеть на лондонский поезд. Один из наших преподавателей видел его на станции.

— Эта записка пришла по почте?

— Нет. Дежурный сказал, что ее просто оставили в привратницкой.

— А почему вы так уверены, что это писал не он?

— Он просто не мог написать такое. Я знаю его двадцать с лишним лет. Практически нет другого такого человека, кроме, может быть, Хаусмана, который был бы столь нетерпим к любым нарушениям правил английского языка. У него была какая-то, я бы сказал, почти параноидальная озабоченность этой стороной дела. Он, как правило, всегда сам вел протоколы всех заседаний колледжа и был так педантичен при проверке отпечатанного протокола, что какая-нибудь запятая, поставленная не там, где надо, навлекала его неудержимый гнев на секретаря колледжа.

Морс снова посмотрел на записку.

—Хм.

— Кажется, это не произвело на вас большого впечатления.

— О нет. Напротив. Я думаю, что вы правы.

— Правда?

— Как вы думаете, может, у него есть где-нибудь милашка?

— У него никогда не было «милашек», как вы выразились.

— А Джейн Саммерс на месте?

Ректор от души рассмеялся:

— Я видел ее сегодня утром, Морс, если хотите знать.

— А вы сказали ей, что она заняла первое место?

На губах Морса заиграла тонкая улыбка, и ректор снопа пристально посмотрел на него.

— От вас ничего не скроешь! Но нег! Нет, я ничего ей не говорил. Впрочем, я намекнул ей, что, возможно, у нее будут основания, скажем... э э-э... более оптимистично смотреть... м-м-м... на свое будущее. Ну что же, пойдемте завтракать?

— Можно мне оставить это у себя? — Морс поднял в руке записку, ректор кивнул.

— В самом деле, я несколько озабочен. Так вы считаете, что я прав, Брауни-Смит не писал этой записки?

—Да, вы правы. Я думаю, что в конечном счете вы совершенно правы в отношении того, что печатал записку не он. Но он мог, разумеется, продиктовать ее кому-нибудь.

— Почему вы так думаете?

— Ну, видите ли, — ответил Морс, пока ректор запирал за ними дверь, — он был педантом в языке за много лет до того, как вы его узнали. Он был одним из моих самых взыскательных преподавателей. И уже тогда он относился к орфографическим ошибкам как к самому страшному греху. В то время это, конечно, не производило на нас особого впечатления, но тем не менее это повлияло на меня, я стал уважать его взгляды и продолжаю делать это до сих пор. Я никогда не позволяю своим секретарям допускать орфографические ошибки, в том случае, конечно, когда я могу это проверить.

— Никогда?

— Никогда, — ответил Морс, при этом его серо-голубые глаза были трезвыми и серьезными. — Но вы можете быть абсолютно уверены в одном, господин ректор. Брауни-Смит скорее бы умер, чем не проверил бы, как напечатано «неотложные».

— Но вы конечно же не думаете, вы ведь не думаете, что он мертв? — разволновался ректор.

— Конечно, нет! — ответил Морс, и двое старых друзей стали спускаться вниз по лестнице.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Среда, 16 июля

Которая не разочарует читателей, жаждущих появления первого трупа, а также прольет свет на некоторые странности в характере главного инспектора Морса.

Морс уехал из Лонсдейла только в половине третьего, не преминув заглянуть в табачную лавку на Хай-Стрит, так что в свой офис в Кидлингоне он попал только к трем часам. Там в его отсутствие, казалось, ничего не произошло.

Уезжая из Лонсдейла, он пообещал ректору «проконтролировать ситуацию», хотя, но правде говоря, Морсу эти слова казались лишенными всякого смысла. Но, тем не менее, он пообещал ректору выяснить, не связан ли внезапный отъезд Брауни-Смита с какими-нибудь более серьезными обстоятельствами.

Морс пребывал в глубокой задумчивости — его охватило меланхолически сентиментальное настроение. И пока он сидел, воображение унесло его в те далекие, но очень значимые для его судьбы дни, когда он сам учился в Оксфорде...

После того как Морс отслужил свой срок в Национальном Королевском полку связи, он поступил в Сент-Джон-колледж. Первые два года, которые он провел здесь, были, пожалуй, самыми счастливыми и плодотворными годами в его жизни. Он отличался прилежанием — регулярно посещал лекции и работал над текстами, не жалея сил, демонстрируя отличные результаты в переводах с листа и написании сочинений. Поэтому никого не удивило, когда этот начитанный и интеллектуальный молодой человек занял первое место по отделению классических языков. В течение двух последующих лет, когда ему предстояло готовиться к завершающему экзамену на степень бакалавра по гуманитарным наукам, будущее представало перед ним столь же ясным, как солнечный день после розовой зари. И в немалой степени это происходило потому, что способности Морса идеально подходили для постижения истории, логики и философии.

Но совершенно неожиданно в середине третьего года обучения он встретил девушку, которая была воплощением его самых смелых мечтаний. Она училась в Лестерском университете, где получила массу восторженных отзывов о своей работе, и теперь претендовала на степень доктора философии в Оксфорде, рассчитывая продолжить свое образование в колледже Сент-Хилда. В первом семестре ее поселили очень далеко от колледжа, и она чувствовала себя несчастной среди диванов, набитых конским волосом, и мрачной темно-коричневой мебели. Как только появилась возможность, она перебралась в более скромную, но приличную и светлую квартирку в доме номер 22 на Сент-Джон-Стрит. Ее перевод состоялся в самом начале зимнего семестра. На новом месте она чувствовала себя вполне счастливой, тем более что здесь она оказалась в самой гуще университетской жизни и совсем недалеко от библиотеки «Бодли», где она проводила так много времени. Жизнь казалась ей прекрасной.

Морс, в свою очередь, в конце сентября переехал на Сент-Джон-Стрит и поселился в доме номер 24. Это было вполне закономерно, поскольку декан факультета, где учился Морс, имел обыкновение переселять своих студентов, закончивших два первых курса, поближе к колледжу.

Впервые они встретились однажды вечером в конце февраля на университетском спектакле «Доктор Фауст» в Новом театре неподалеку от Бьюмонт-Стрит. Во время антракта Морс отправился в переполненный бар, чтобы выпить пива. Он только что сделал заказ и еще стоял у стойки, как вдруг почувствовал на своем плече чью-то легкую руку. Он обернулся и увидел бледное личико, светлые волосы, забранные на затылке, и робкие карие глаза.

— Вы уже заказали?

— Да, я сейчас отойду и не буду вам мешать.

— Вы не могли бы сделать заказ и для меня?

— С удовольствием.

— Два джина с тоником, пожалуйста. — Она протянула ему деньги и ушла.

Она сидела в дальнем углу бара радом с невзрачной брюнеткой. Морс взял бокалы и стал медленно пробираться сквозь толпу. Справившись со своей трудной задачей, он аккуратно поставил бокалы на стол.

— Ничего, что я вас побеспокоила?

Ее широко раскрытые глаза казались такими трогательными и невинными! Морс пристально посмотрел на нее, заметив и ее маленький носик с тонкими ноздрями, и крошечные ямочки на щеках, и губы, которые под его взглядом начали раздвигаться в озорной улыбке, обнажая довольно крупные, но правильной формы зубы.

— Это меня нисколько не затруднило. Сегодня здесь довольно много народу, не правда ли?

— Вам нравится пьеса?

— Да, а вам?

— Очень! Я вообще большая поклонница Марло. И Шейла тоже. Ах, простите, может быть, вы незнакомы друг с другом?

— Я и с вами тоже незнаком! — сказал Морс.

— Ну, вот! Что я тебе говорила? — воскликнула брюнетка, включаясь в разговор. Она улыбнулась Морсу и добавила: — А Венди сказала мне, что узнала вас, оказывается вы живете совсем недалеко от нее.

— Правда? — Морс стоял, растерянно глядя на девушек. Прозвенел звонок, возвещая о начале последнего акта, и Морс, собрав все свое мужество, пригласил девушек, если, конечно, они не возражают, выпить с ним после спектакля.

— Что ж, почему бы и нет? — ответила хмурая Шейла. — Мы не против, ведь правда, Венди?

Было условлено, что они встретятся в коктейль-баре в отеле «Рэндольф», что находился на той же улице неподалеку от театра.

Для Морса последний акт спектакли тянулся бесконечно, и он покинул театр задолго до его окончания. Имя Венди звучало в его мозгу снова и снова, словно музыка в честь Амариллис[7].

Он вошел в бар, когда там еще практически никого не было, сел и стал ждать. Прошло десять минут, потом пятнадцать... В баре тем временем стал скапливания народ, и Морсу дважды пришлось с некоторым смущением заверять посетителей, что да, оба места за его столиком заняты. Наконец он заметил Шейлу, но она была одна. Она нашла его глазами, пробралась через весь бар к его столику и благосклонно приняла его предложение выпить.

— А что будет пить... м-м-м... Венди?

— Боюсь, что она не сможет прийти. Она просила извиниться. Она сказала, что вдруг вспомнила...

Дальше Морс уже не слушал, вечер теперь казался ему печальным и пустым. Он купил девушке второй стакан, потом третий. Она ушла в половине десятого, чтобы не опоздать на автобус, и Морс с облегчением смотрел ей вслед, когда она нерешительно помахала ему рукой, стоя в дверях бара.

Время от времени принимался сыпать снег. Морс в задумчивости шел по Сент-Джон-Стрит и, наконец, остановился там, где он и должен был остановиться. Справа от двери дома номер 22 он обнаружил четыре пластиковые карточки с именами. Против каждого имени была своя кнопка. Сверху было написано: «Мисс В. Спенсер. Верхний этаж», но окна наверху были темными, и Морсу ничего не оставалось делать, как вернуться в свою холодную однокомнатную квартирку.

Три следующих дня Морс провел, шатаясь вокруг Сент-Джон-Стрит. Он пропускал лекции, почти ничего не ел и мечтал только об одном — еще раз увидеть эту девушку. Может быть, она куда-нибудь уехала? Или заболела? Трагические предчувствия роились и его мозгу, и он попусту терял время и силы, терзаемый пустыми и бесплодными фантазиями. На четвертый день он зашел в «Рэндольф», выпил два двойных скотча и вернулся на Сент-Джон-Стрит. С сильно бьющимся сердцем он нажал на верхний звонок. Когда дверь отворилась, она стояла прямо перед ним и нежно смотрела на него.

— Как долго тебя не было, — сказала она.

— Я, право, не был уверен...

— Но ведь ты знал, где меня найти, я тебе сказала.

— Я...

— Получается, что первый шаг сделал не ты...

— Я...

— Может быть, ты зайдешь?

Прямо тем же вечером Морс неожиданно признался ей в любви, а она в свою очередь поведала ему, как она счастлива, что они встретили друг друга. Потом началась долгая счастливая идиллия. Они объездили все окрестности Оксфордшира, ходили в театры, кино, на концерты и в музеи. Они проводили массу времени в барах и ресторанах и через некоторое время, конечно же, в постели друг с другом. Но это блаженное времяпрепровождение не могло не сказаться на их учебе.

Дело кончилось тем, что в конце летнего Триместра тьютор Морса деликатно намекнул ему, что он едва ли сможет получить высокий балл на предстоящем ему в следующем году экзамене. Единственная надежда была на то, что он вплотную займется Платоном во время наступающих каникул. Венди тоже была вызнана к инспектору, который поставил ее в известность, что если она не продемонстрирует в своих тезисах явного прогресса, то и ее грант и докторская степень окажутся под большим вопросом.

Оказалось, что Морс чувствовал большую ответственность за учебу, чем его подруга. Он старался что-то изменить, но из этого ничего не вышло. Накануне рождественских каникул заплаканная Венди объявила ему, что с докторской степенью ничего не получится, к тому же с первого января грант выплачиваться больше не будет. Но, несмотря ни на что, они продолжали жить прежней жизнью: Венди занимала все ту же квартиру и почти сразу же устроилась официанткой в «Рэндольф». Морс изо всех сил старался сократить расходы на пиво и время от времени прочитывал еще одну главу из «Государства» Платона.

По иронии судьбы, как раз накануне годовщины их первого чудесного вечера, проведенного вдвоем, Венди получила телеграмму, в которой сообщалось, что ее овдовевшая мать тяжело больна и требует ухода. Венди пришлось срочно уехать домой. В течение долгих месяцев разлуки влюбленные постоянно писали друг другу письма. Два раза Морс даже приезжал к Венди, в Западную Англию. Но теперь он был крайне ограничен в средствах. К тому же он с горечью начал осознавать, что мать была для Венди гораздо дороже, чем он. Его успехи в учебе были теперь столь скромны, что его лишили стипендии, и перед ним встала унизительная необходимость выпрашивать у государства хоть какие-нибудь средства, на которые он мог бы жить и продолжать обучение.

За три недели до последнего экзамена на степень бакалавра он получил от нее последнее письмо. Она писала, что больше уже никогда не сможет увидеться с ним, что она уже и так виновата перед ним, поскольку почти сломала его жизнь, что ее долг — остаться с больной матерью и что это ее окончательное решение. Она писала, что всегда любила его, любила страстно и глубоко, но теперь все кончено. Она умоляла его не отвечать на ее письмо. Она настаивала на том, чтобы он сосредоточился теперь на сдаче экзаменов и попытался реабилитировать себя в глазах комиссии, потому что она всегда гордилась его успехами и хотела, чтобы его оценили по достоинству.

Морс тут же послал телеграмму, умоляя ее о последней встрече, но не получил никакого ответа. К сожалению, у него не было денег дня того, чтобы съездить к ней. Он был в отчаянии, но так ничего и не предпринял, ровным счетом ничего.

Спустя два месяца ему стало известно, что он провалил экзамен. И, хотя эта новость не была для него неожиданной, он покинул Оксфорд замкнутым и молчаливым молодым человеком, испытывая и глубине души горькое унижение, хотя дух его еще не был окончательно сломлен. Его отец, которому оставалось жить не более месяца, был глубоко разочарован неудачами сына и решил, что тот сможет найти себе применение где-нибудь в полиции.

В кабинет вошла молоденькая и хорошенькая секретарша Морса, которая принесли ему письма на подпись.

— Будете диктовать мне остальные письма сейчас?

— Нет, немного позже. Я вас вызову. После того как она ушла, он снова погрузился в воспоминания, но это не заняло у него мною времени. Как-то вдруг оказалось, что вспоминать больше не о чем. Что стало с Венди Спенсер, он так никогда и не узнал. Наверное, она была еще жива и именно в эту минуту, в эту самую секунду где-то находилась и что-то делала. Он вспомнил строки из Харди[8], что-то относительно времени, которое излечивает сердца от нежности... Конечно, это была ложь. Но, видимо, для Харди это было именно так.

Никогда также, с тех пор как он уехал из Оксфорда, не встречался Морс с теми преподавателями, которые были у него в комиссии на последнем экзамене на степень бакалавра. И, несмотря на то, что прошло столько лет, он с какой-то трагической ясностью помнил имена шести экзаменаторов, подписавших его экзаменационный лист в тот день. Это было примерно тридцать лет тому назад: Уэллс (председатель комиссии), Стилер, Стоктон, Шервин-Уайт, Остин, Брауни-Смит.

В течение всей следующей недели Морс не сделал ровным счетом ничего из того, что обещал ректору. Точнее, почти ничего. Он, конечно, позвонил в Лонсдейл рано утром в понедельник, но ни ректора, ни проректора, ни председателя совета колледжа, ни казначея не было на месте. Казалось, что после целого года напряженной работы, а также в преддверии нового учебного года для всего университета наступило время отдыха.

Морсу вдруг пришло на ум, что сейчас — самое подходящее, удобное время для убийства старых холостяков из числа преподавателей университета. У них не было жен, которые беспокоились бы о том, куда отправились их мужья. У них не было детей, которые звонили бы отцу семейства с железнодорожных станций во время своих путешествий. У них не было также и экономок, которые подняли бы шум по поводу квартирной платы, не внесенной в положенный срок. Собственно говоря, их бы вообще никто не хватился, да, именно так, никто не хватился бы их примерно до середины октября.

В среду, 23 июля, спустя два дня после его неудачного телефонного звонка в Лонсдейл, в середине дня Морс снял трубку телефона и услышал знакомый голос Льюиса, который сообщил ему последнюю новость:

— Мы нашли тело, сэр, или, но крайней мере, часть...

— Откуда вы звоните?

— Из Траппа, сэр. Вы ведь знаете...

— Ну, конечно, знаю!

— Я думаю, было бы лучше, если бы вы приехали, сэр.

— У меня тут куча корреспонденции, которую мне нужно обработать. Вы ведь можете сделать там все и без меня?

— Мы выловили этот труп из канала.

— Многие люди бросаются в...

— Я не думаю, что этот человек хотел утопиться, сэр, — сказал Льюис спокойно, но непреклонно.

Тогда Морс сел в свою машину, что стояла во дворе, и отправился в Трапп, расположенный в нескольких милях от Кидлингтона.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Среда, 23 июля

Морс, страдающий некрофобией, с неохотой осматривает труп и разговаривает со стареющим и циничным патологоанатомом.

И двух милях к северу от управления полиции в Кидлингоне, если ехать по главной дороге А423 а сторону Банбери, возле поворота направо, и трехстах ярдах от гостиницы при лодочной станции находится маленькая деревушка под названием Трапп. Она состоит из двадцати или что-то около этого коттеджей, фермы и склада Главного управления пароходства.

Гостиница, расположенная на бepегy Оксфордского канала, всегда обслуживала и продолжает обслуживать речников. Но если прежде здесь останавливались те, кто доставлял сюда на баржах уголь из Мидленда, а также привозил пиво из оксфордских пивоварен, то теперь их место заняли те, кто работает на частных баркасах и на яхтах, которые безмятежно плавают по каналу.

Главный инспектор Морс проехал мимо гостиницы, а затем, свернул налево. Поехал по узкой дороге, тянувшейся между водой и маленькими коттеджами из серого камня, расположенными террасами, двери и окна которых были выкрашены в универсальный белый цвет. Обычно Трапп производил впечатление уютного уединенного местечка. Но теперь ощущение было другое: Морсу сразу же бросились в глаза две белые полицейские машины, стоявшие на бечевнике[9], напротив крепкого с виду подъемного моста, а также машина «скорой помощи» с синей сверкающей лампой наверху, которая была припаркована чуть дальше. Странно, что, будучи детективом, Морс вдобавок к неизлечимым формам акрофобии, арахнофобии, миофобии и орнитофобии страдал также и некрофобией. Знай он, что его ожидает, он, без сомнения, вообще не отважился бы взглянуть на жуткий, бесформенный, разложившийся труп.

На приличном расстоянии от того места, где лежало тело, стояло человек тридцать, в основном из ярко раскрашенных плавучих домиков, стоявших вдоль бepега. Морс, напустив на себя официальный вид, с деловой миной прокладывал путь через толпу зевак. Не успел он выйти на открытое пространство, как тут же столкнулся с мрачным Льюисом.

— Неприятное дело, сэр.

— Вы можете сказать, чей это труп?

— Мало шансов это выяснить.

— Что? Всегда можно узнать, чей труп, независимо от того, сколько он пробыл в воде. Вам ведь это известно, не так ли? Зубы, волосы, ногти на руках и ногах...

— Вы лучше подойдите и посмотрите на него, сэр.

— Ха! Значит, уже известно, что это «он», так получается? Ну, что ж, отлично, это уже кое-что. Сокращает популяцию примерно на 50 процентов.

— Вы лучше подойдите и посмотрите на него, — спокойно повторил Льюис.

Полицейский констебль в униформе и два санитара расступились, и Морс прошел к зеленому брезенту, покрывавшему тело, недавно выловленное из темной воды. В течение нескольких минут он боролся с собой, не решаясь поднять брезент. Его темные брови нахмурились, когда он окинул взглядом странную конфигурацию накрытого брезентом тела. Собственно говоря, это больше напоминало тело ребенка, в длину оно, казалось, было не более трех с половиной футов. Напрягшиеся ноздри Морса означали, что отвратительный запах разложения, долетевший до его нюха, вызвал у него спазм. Самоубийство взрослого человека было само по себе ужасно, но смерть ребенка... Несчастный случай? Убийство?

Морс попросил четырех полицейских, стоявших рядом, загородить его от притихших зрителей и приподнял брезент. Спустя всего несколько секунд он снова опустил его. Лицо его сильно побледнело, глаза словно застыли в ужасе. Он хрипло выдавил из себя всего два слова: «Боже мой!»

Морс все еще стоял на том же месте, потеряв дар речи, потрясенный увиденным, когда огромный старый «Форд» с грохотом подкатим к месту событий и резко затормозил около машины «скорой помощи». Из него вышел горбатый человек со скорбным лицом. Он выглядел лет на десять старше своего возраста. Подойдя к Морсу, он приветствовал его скрипучим голосом, который очень подходил к его печальной согбенной фигуре.

— Я думал, что встречу тебя в баре, Морс.

— Бары закрыты.

— Что-то я не вижу на твоем лице оптимизма, старина! Морс неопределенно махнул рукой в ту сторону, где лежал труп; и патологоанатом тут же опустился рядом с ним на колени.

— Ого! Весьма любопытно!

Морс, все еще стоявший лицом к трупу, пробормотал что-то нечленораздельное, что можно было расценить скорее как несогласие с таким заключением, и сразу же отошел, оставив своего коллегу в одиночестве.

Хирург не торопясь, очень внимательно осматривал тело, методично занося все данные в черную записную книжку. Многое из того, что он записал, может оказаться непонятно человеку, несведущему в судебной медицине. Однако первые несколько строк были сформулированы с убийственной простотой:

Первый осмотр: мужчина (60-65); европеоид; тело весьма упитанное (даже слишком упитанное); голова (отсутствует) грубо отделена от тела (работа дилетанта?) в районе четвертого позвонка; кисти рук, л. и п. отсутствуют, запястья обрублены по межкостной межзапястной связке; ноги, л. и п., также отсутствуют, отрублены в 5-6 дюймах ниже тазобедренного сустава (сделано более профессионально?), кожа — «эффект прачки»...

Наконец патологоанатом не без труда поднялся на ноги и встал перед Морсом, держась обеими руками за поясницу, словно его мучила ужасная боль.

— Ты не знаешь, как вылечиться от люмбаго, Морс?

— Я думал, что врачом работаешь ты.

— Я? Я всего-навсего плохо оплачиваемый хирург-патологоанатом из полиции.

— Как ты умудрился заполучить люмбаго в середине лета?

— Да его можно подхватить в любое время года, черт бы его побрал!

— Говорят, немного скотча хорошо помогает при любых заболеваниях.

— Мне показалось, будто ты сказал, что все закрыто.

— Сейчас бы не помешало, верно?

Морс начал потихоньку приходить в себя. Один из санитаров подошел к нему.

— Так что, можно забирать?

— Конечно, можно.

— Нет, — вмешался хирург, — подождите. Сначала мне нужно перекинуться парой слов с инспектором.

Санитар отошел в сторону — слова хирурга прозвучали неожиданно мрачно.

— У вас на руках отвратительное дело, Морс. Я думаю, следовало бы осмотреть тело еще разок, пока оно еще здесь. Кажется, когда-то ты специализировался по классическим языкам, я не ошибаюсь? Так вот, все подсказки потом просто уйдут, я имею в виду, когда я начну его разделывать.

— Не вижу во всем этом большого смысла, Макс. Пусть унесут. Я думаю, ничего лучше мы сейчас сделать не сможем!

Макс добродушно положил руку на плечо своего старого друга.

— Я понимаю, это отвратительное зрелище! Но я не раз упускал такие вещи в прошлом, ты ведь знаешь! И если...

—Хорошо. Но сначала мне нужно выпить, Макс.

— Потом. Не беспокойся, я знаю хозяина здешнего заведения.

— Я тоже, — сказал Морс.

— Ну что, договорились?

— Ладно, договорились!

Но, когда хирург вновь откинул брезент, Морс почувствовал, что он просто не в состоянии смотреть второй раз на эту искромсанную шею. Он отвел глаза и направил пристальный взгляд на те части тела, которые убийца посчитал безопасным оставить нетронутыми. Верхняя часть тела мужчины была одета в официальный темно-синий пиджак с тонкими полосками из той же материи, что и обрезанные вместе с ногами брюки. Под пиджаком виднелась белая рубашка с одноцветным ржаво-рыжим галстуком, завязанным довольно неумело. Морс задрожал всем телом, когда хирург стащил с трупа мокрый пиджак и положил хлюпающую материю рядом на траву.

— Брюки, вернее то, что от них осталось, тоже снять? Как ты считаешь?

Морс кивнул головой, потом скатал:

— Может, что-нибудь в карманах есть?

Хирург резким движением просунул руку сначала и левый, затем в правый карман, но его пальцы тут же выскочили с другой стороны. Морс чувствовал себя таким же разбитым и больным, как нервный пациент в кресле у зубного врача, когда ему делают слепок с верхней челюсти.

— Задний карман... — промямлил он, почти не слыша собственного голоса.

— О! — тут же раздался голос хирурга. Он извлек из кармана мокрый лист бумаги, сложенный в несколько раз, и протянул его Морсу.

— Вот видишь, что я говорил? Не зря мы с тобой...

— Ну, это твоя заслуга.

— Ты так думаешь? А собственно, кто из нас криминалист? А, Морс? Мне вообще-то платят за то, что я осматриваю тела, а не какие-то бесформенные обрубки вроде этого. А вот брюки я бы отправил бойскаутам, а?

Морс выдавил из себя слабую улыбку, но ему уже не терпелось побыстрее со всем этим покончить.

— Больше ничего?

Макс отрицательно покачал головой. Когда Морс, будучи уже не и силах бороться с подступающей тошнотой, затуманенным взором посмотрел на траву, хирург вдруг произнес:

— С руками тут не слишком хорошо вышло, ты сам видишь. Или, допустим, если бы у нас сейчас были зубы, чего в данном случае мы как раз и не имеем, или...

Но Морс был не в состоянии слушать пустые рассуждения своего коллеги, поэтому он прервал его:

— Сделай мне одолжение, Макс, закатай рукава.

— Попробую, но если прихвачу вместе с материей немного кожи, ты уж не обессудь. Все зависит от того, насколько долго...

— Прекрати!

Хирург аккуратно отстегнул запонки и медленно поднял рукава вверх, обнажив худые тонкие руки.

— Поднятием тяжестей он, похоже, не занимался, как ты думаешь?

—Да.

Хирург с любопытством посмотрел на Морса.

— Ты что, рассчитывал обнаружить татуировку или что-нибудь вроде наколки, где его имя будет стоить рядом с именем его возлюбленной?

— Никогда не знаешь, где повезет, Макс. На костюме тоже может, между прочим, оказаться бирка с его именем.

— Во всяком случае, не думаю, чтобы вам сильно повезло с раскрытием этот дела, — ответил хирург. — Возможно, ты и прав... — продолжал он, по Морс его уже не слушал.

Он почувствовал, как тошнота подступает у него прямо к горлу. Единственное, что он еще успел заметить, так это след от легкого ушиба на внутренней стороне левой руки между бицепсом и предплечьем. Затем он резко отвернулся от трупа, и его вырвало прямо на траву.

Сержант Льюис стоял неподалеку и смотрел на него с грустью и участием. Морс был и всегда будет для него героем. Но как Льюис уже успел заметить, и у героев бывают свои минутные слабости.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Среда, 23 июля

В которой мысли Морса бродят где-то далеко, в то время как патологоанатом Макс декларирует некоторые принципы относительно пребывания тел в жидкости.

Было уже далеко за полдень, когда Морс, Льюис и патологоанатом Макс зашли в ближайшую гостиницу. Разумный и осмотрительный хозяин сообщил троим приятелям, что с его стороны было бы совершенно неуместно предлагать им алкогольные напитки в баре. С другой стороны, если они отнесут три стула в заднюю комнату, а также прихватят с собой принесенную им бутылку «Гленфидича», это вряд ли будет рассматриваться как нарушение государственного закона о продаже спиртных напитков.

— Когда он умер? — осведомился Морс безжизненным голосом, предварительно разыграв гамбит.

Прежде чем ответить, хирург налил себе изрядную порцию виски. Потом он сказал:

— Хороший вопрос! Я буду знать это завтра.

Морс взял бутылку и столь же щедро налил виски в свой стакан, при этом кислое выражение его лица свидетельствовало об ужасном недоверии к словам патологоанатома.

— Может, неделю назад?

Хирург слегка пожал плечами.

— Думаешь, раньше?

— Или позже.

— О, Боже! Прекрати, Макс! — Морс со стуком поставил бутылку на стол, а Льюис подумал, неужели же ему так и не предложат выпить. Он, конечно, сразу откажется, но ему будет приятно, что о нем не забыли.

Хирург не торопясь смаковал виски, всем своим видом напоминая человека, который пробует, как поведет себя сомнительный зуб во время полоскания рта. Потом, просияв, он повернул к Морсу свое некрасивое лицо и сказал:

— Старик, это просто нектар!

Морс тоже временами выказывал больше интереса к виски, нежели к каким бы то ни было проблемам, связанным с обезглавленным, без рук, без ног трупом, которые он вполне мог создать для всего отдела криминалистики и полиции Кидлингтона.

— Говорят, что секрет заключается в воде. Она будто бы взята из этих самых знаменитых ручьев Шотландии.

— Чепуха! Все дело, конечно же, наоборот, в полном отсутствии воды.

— Вполне возможно! — согласился Морс, на этот раз с большей готовностью. — Но, коль скоро мы заговорили о воде, я хочу тебя спросить...

— Ты ровным счетом ничего не знаешь о воде, Морс. Вот послушай! Если ты находишь тело, погруженное в свежую воду, ты черта с два сможешь выяснить, что произошло. На самом деле самые хитрые проблемы в судебной медицине, о которых ты, разумеется, знаешь лучше многих других, связаны с тем, как доказать, что смерть наступила в результате утопления.

— Но этот парень не утонул. У него ведь сначала была голова...

— Заткнись, Морс. Ты спросил, сколько времени он пробыл в воде, ведь так? Ты ведь не спросил меня, кто отчленил ему голову?

Морс кивнул в знак согласия.

— Ну вот, тогда слушай! Если тело обнаружено в воде, то существует пять вопросов, которые я обязан себе задать, и в нашем конкретном случае тебе даже не нужен такой гений, как я, чтобы ответить на большинство из них. Первый: был ли человек жив, когда он погрузился в воду? Ответ: скорее всего, нет. Второй вопрос: наступила ли смерть в результате погружения в воду? Ответ: совершенно очевидно, что нет. Третий: была ли смерть мгновенной? Ответ: этот вопрос не рассматривается, поскольку смерть наступила в каком-то другом месте. Четвертый: способствовали ли смерти какие-то другие факторы? Ответ: почти определенно, да. Бедняга был уже практически мертв, когда кто-то расчленил его и сбросил в канал. Пятый вопрос: в каком месте тело было сброшено в воду? Ответ: Бог знает! Вероятнее всего, там, где оно было найдено. Но его также могло прилично отнести по течению при определенных условиях. Например, при условии выделения телом газов или при других внутренних реакциях организма можно обнаружить тело, плывущее по поверхности воды, и тогда...

Тут Морс прервал его, обратившись к Льюису:

— Как вы его нашли?

— В полицию позвонил парень, который рыбачил там, сэр. Он сказал, что обнаружил что-то похожее на тело, которое наполовину скрыто в воде. Как раз там, где мы его и нашли.

— Вам известно имя этот рыбака? — вопрос был задан довольно резким голосом, и Льюису показалось, что глаза Морса мерцают воинственным огнем.

— Меня там не было, сэр. Я получил сообщение от констебля Диксона.

— Но он, я надеюсь, записал его имя и адрес?

— Не совсем так, сэр, — судорожно сглотнув, ответил Льюис. — Он, конечно, записал имя, это верно, но...

— ...парень повесил трубку прежде, чем тот успел спросить у него адрес!

— Вы не должны винить его...

— Никто не собирается никого винить, Льюис! Так как же его звали, в конце концов?

— Рауботэм, Саймон Рауботэм.

— Бог ты мой! До чего странное имя.

— Но вы не должны сомневаться, сэр, Диксон правильно его записал. Он попросил парни продиктовать ему по буквам, так он мне сказал.

— Чувствую, мне придется поздравить констебля Диксона с удачей, когда в следующий раз я буду иметь несчастье встретиться с ним.

— Но ведь речь идет всего лишь об имени, сэр. — Льюис видел, как в душе Морса закипает гнев, как это часто бывало, когда он расстраивался из-за какой-нибудь неудачи.

— Всего лишь? Интересно! Саймон? С фамилией Рауботэм? Да очнитесь, Льюис! Возьмем, к примеру, сочетание Джордж Рауботэм — это великолепное сочетание, это самым замечательным образом сочетается с вашим пролетарским происхождением. Или, например, Саймон Каррузерс — это имя, которого можно ожидать от некоторых аристократов из Сэфрон Уэлдона. Но Саймон Рауботэм? Представьте, Льюис, парень, который вам звонил, просто разыграл нас, сообщив вам свое имя.

Хирург, который безмятежно попивал свое виски во время этого неожиданного поворота в разговоре, теперь решил, что пора спасать беспомощного Льюиса.

— Ты тут наговорил целую кучу глупостей, Морс. Я никогда не знал твоего имени, да и пальцем не шевельну, чтобы узнать его... Единственное, что мне приходит в голову, — это какой-нибудь Эрик, или Эрни, или что-нибудь и этом роде. Как же тебя, черт побери, зовут на самом деле?

Морс, который всегда стремился к тому, чтобы сохранить свое имя, данное ему при крещении, в тайне, ничего ему не ответил. Вместо этого он налил себе еще одну порцию бледно-желтого спиртного, после чего предпочел хранить молчание.

Макс возобновил прервавшийся было разговор:

— По крайней мере, ты не должен давать ход сомнениям относительно того, что это — несчастный случай или самоубийство. Разумеется, если только ты не раскопаешь какой-нибудь лодочный винт, который отрезал ему голову, и вместе с ней руки и ноги.

— Думаешь, этого не может быть?

— Я еще не исследовал тело...

Морс расстроено проворчал что-то, потом сказал:

— Я уже спрашивал тебя и снова спрашиваю: сколько времени он пробыл в воде?

— Я же тебе сказал. Я еще не...

— Ты не можешь, черт тебя возьми, сказать хотя бы приблизительно?

— Ну, не слишком долго — я имею в виду в воде, вот так. Но, возможно, он был мертв уже за несколько дней до этого.

— Ну, приблизительно, ради Бога!

— Это сложно.

— Для тебя всегда все сложно. Я думаю, единственное, в чем ты уверен, — так это в том, что этот парень мертв, я прав?

Хирург допил виски и налил еще, сморщив свое и без того морщинистое лицо в гримасу, напоминающую добродушную усмешку.

— Когда он умер? Вот что должно быть главным вопросом в твоем деле, Морс. Но я не считаю, что опытный патологоанатом — такой, как я, — должен слишком доверять, тем изысканиям, которые он сделал во время осмотра. Так много переменных, ты ведь понимаешь...

— Ладно, Бог с ним!

— Но если кто-нибудь на самом деле видел, как этого парня сбросили в канал, — ну, что ж, тогда бы мы могли лучше представить себе, как это было, а?

Морс задумчиво кивнул и посмотрел на Льюиса. Тот тоже кивнул, выражая ему свою поддержку и понимание.

— Выяснение этого не займет много времени, сэр. Вдоль бечевника всего лишь около дюжины домов.

Льюис хотел было идти, но сначала решил задать один вопрос хирургу:

— Скажите, сэр, у вас есть хотя бы слабая догадка относительно того, когда тело было сброшено в канал?

— Два-три дня назад, сержант.

— Откуда, черт побери, ты это знаешь? — зарычал Морс после того, как ушел Льюис.

— На самом деле я не знаю. Но такой уж он у тебя вежливый парень, этот Льюис, верно? Насколько я понимаю, он заслуживает того, что бы ему помочь.

— Около двух-трех дней, тогда...

—Едва ли больше, а убит он был, скорее всего, приблизительно за день до этого. На его коже мы видим так называемый «эффект прачки», а это заставляет предположить, что он пробыл в воде точно больше двадцати четырех часов. И я думаю — заметь, я только думаю! — что кожа на стадии «намокания» — это ближе по времени к тому моменту, когда она начинает белеть. Так что правильнее было бы говорить о двух, двух с половиной днях.

— К тому же никакому дураку не пришло бы в голову сбрасывать его в дневное время, так что...

—Вот именно. В воскресенье ночью — вот то время, которое можно назвать предварительно, Морс. Но если я найду на теле хотя бы несколько живых блох, то это означает, что я наговорил массу глупостей, потому что обычно они погибают под водой через двадцать четыре часа.

— Что-то он, по-моему, не слишком похож на такого парня, у которого могут быть блохи?

— Это зависит от того, где он был до того момента, как его столкнули в воду.

Макс посмотрел на Морса и увидел, как главный инспектор совершенно без всякого энтузиазма заглядывает в свой стакан.

—Я могу понять, что кто-то отчленил его голову, Макс, даже кисти рук. Но почему этот кто-то решил отрезать ему ноги?

— Да все то же самое. Чтобы исключить возможность идентификации.

— Вы имеете в виду... что ниже колен у него было что то... например, деревяшки или что?

— «Искусственные протезы» — вот как это теперь называется.

— Или, может быть, у него не было пальцев на ногах?

— Да, или что-нибудь в этом роде, выбор тут небольшой...

Но мысли Морса были где-то уже далеко, образ обезображенного трупа вызвал новый спазм в его желудке.

— А знаешь, ты прав, Морс. — Хирург радостно подлил себе еще виски. — Он, наверное, никогда не знал, что такое блохи. Костюм из хорошего материала, кроме того, довольно шикарная рубашка. Этот парень, должно быть, имел хорошую работу и был доволен ею: приличная зарплата, хорошие условия работы, офис, устланный ковровым покрытием, приличная пенсия...

Хирург вдруг оборвал себя на полуслове. Казалось, его осенила одна из тех редких догадок, которые иногда посещали его голову.

— Знаешь Морс, — произнес он торжественно. — Я думаю, он, скорее всего, был банковским служащим!

— Или преподавателем Оксфорда, — спокойно добавил Морс.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Среда, 23 июля

По причине зубной боли Морс начинает свое расследование с восстановления письма.

Морс отличался своим неортодоксальным, интуитивным и даже на первый взгляд несколько вялым подходом к ведению следствия, но одновременно с этим он был прекрасным администратором. Поэтому когда в тот же день, ближе к вечеру, он вернулся в свой офис, то тут же привел в действие все механизмы, связанные с убийством, — а это было конечно же убийство. Суперинтендант Стрейндж, которому Морс докладывал в управлении полиции о результатах расследования после своею возвращения с места происшествия, знал главного инспектора слишком хорошо, поэтому он спросил:

— Вам, конечно, нужен будет Льюис?

— Спасибо, сэр. И еще пара аквалангистов.

— А сколько человек вам нужно кроме этого?

— Ну, э-э-э... пожалуй, нисколько. Во всяком случае, сейчас мне больше никто не нужен.

— Почему?

— Я даже не знаю, какое им дать задание, сэр, — был простой и честный ответ Морса.

И действительно, когда он посмотрел на свои наручные часы, которые показывали половину восьмого («Проклятье, пропустил «Стрелков»!»), то понял, что не знает даже, что сам будет делать дальше.

На столе прямо перед ним лежало мокрое письмо, которое могло пролить какой-то свет на это странное дело. Однако больше всего его беспокоила пульсирующая зубная боль, которая мучила его в течение всего сегодняшнего дня, а к вечеру стала просто невыносимой. Он решил, что завтра надо будет обязательно сходить к врачу.

Усевшись за стол, он еще раз порадовался тому, что отказался от предложения суперинтенданта дать ему людей. По складу характера он был одиночкой. И хотя он никогда не был доволен своим одиночеством, в обществе других людей он чувствовал себя еще более несчастным. Разумеется, встречались исключения, и Льюис был одним из них.

Он любил работать с Льюисом, но никогда не задумывался над тем, чтобы проанализировать причины этого. Возможно, это было потому, что он совершенно не походил на него. Льюис отличался хорошим характером, он был спокойным, методичным в работе, честным, непритязательным, скромным и еще — это тоже нужно было признать! — немного туповатым и флегматичным. Вот и сегодня этот замечательный Льюис весьма настойчиво предлагал ему свою помощь и был готов оставаться на работе столько времени, сколько нужно, если он хотя бы чем-то может понадобиться Морсу. Но Морс счел его присутствие необязательным. Он только заявил сержанту, что им, возможно, скоро повезет, и тогда они выяснят, кто был этот убитый человек. Возможно, аквалангистам удастся найти какие-нибудь останки от имеющихся в наличии конечностей, которые могут оказаться где-нибудь в иле на дне канала около моста Обри.

Но, но правде говоря, Морс сильно в этом сомневался. Потому что уже на первой стадии расследовании он почувствовал, что основная загвоздка будет не столько в том, чтобы установить, кто убийца, сколько в том, чтобы установить, кто убит. И теперь Морсу предстояло найти ответ на оба эти вопроса. Он приступил к работе, время от времени хватаясь за свою припухшую левую щеку и периодически тыча пальцем в предательски ноющий зуб.

Для начала он поместил сложенное вчетверо письмо между двумя листами промокательной бумаги и плотно прижал его с обеих сторон. Когда он вынул его, бумага показалась ему не настолько размокшей, как он опасался, и с помощью двух пинцетов он вскоре развернул листок. Это оказалась полоса около двух дюймов в ширину и восьми дюймов в длину, на которой располагалась левая сторона письма, отпечатанного на машинке. К счастью, если не считать нескольких слегка затертых неразборчивых букв у согнутого края, послание было достаточно четким:

Дорогой сэр.

Это самое необычное и

жно быть, когда либо по

что вы прочитаете его в

то, что я вам предлагаю

5

годным не только мне, и

пап дочь, которая учитс

дже, только что сдала

( успешно) свой последний

Результат будет известе

10

сять или двенадцать дне

век, и меня очень беспо

на моей просьбы в том,

пелив, кроме того, чере

таю по своим делам в Ам

15

можно, не удастся быстр

бы узнать результаты эк

диться, что моя дочь Дж

экзамене хорошие знания

выяснить. Я потратил ог

20

на ее образование. Она

ный ребенок. Я понимаю

глядит несколько странно

чтобы вы отнеслись к та

от установленных правил

25

маю, что официально вед

ля.

Если вы сможете уд

то я, со своей стороны,

вознаградить вас, отсту

ло в том, что я являюсь

бое, кроме того, мне пр

тиницы. Теперь вы поним

печить для вас абсолютн

ным разнообразным сексу

35

которые люди получают в

вы примете решение, поз

по телефону 01-417 808

выяснить результаты Дж

общу вам, когда и где

удовольствии, о которых

причем

Иск

Морс откинулся назад и начал с огромным удовольствием изучать письмо. Он всю жизнь увлекался головоломками и криптограммами, и это была именно та работа, которую он любил больше всего. Первым делом он пронумеровал строки, как это показано выше, а потом взялся за дело, засучив рукава. Ему понадобилось всего десять минут, чтобы восстановить текст письма, и еще десять минут, чтобы напечатать черновик на машинке. Не надо было знать аристотелевскую логику, чтобы восстановить основной смысл письма. Дело также облегчалось тем, что в восьмой и девятой строках был дан ключ к разгадке. Но было не так уж легко догадаться, чем должны быть заполнены некоторые промежутки в тексте, и какие слова скрываются, например, за слогами «ноя» в седьмой строке, «ее» в двадцать первой строке, «вед» в двадцать шестой строке, а также «бон» и «пр» в тридцать второй строке.

Вот первый набросок, который сделал Морс:

Дорогой cэp.

Это — самое необычное письмо, которое вы, должно быть, когда либо получали. Но я надеюсь, что вы прочитаете его внимательно, потому что то, что я вам предлагаю, может оказаться выгодным не только мне, но и вам. Моя родная дочь, которая учится в колледже, только что сдала (возможно, не слишком успешно) свой последний экзамен. Результат будет известен примерно через десять или двенадцать дней. Я уже старый человек, и меня очень беспокоят ее успехи. Причина моей просьбы в том, что я до смешного нетерпелив, кроме того, через несколько дней я улетаю по своим делам в Америку, откуда мне, возможно, не удастся быстро связаться с ней, чтобы узнать результаты экзамена. Я только хотел убедиться, что моя дочь Дж... продемонстрировала на экзамене хорошие знания, если вам удастся это выяснить. Я потратил огромное количество денег на ее образование. Она ведь мой единственный ребенок. Я понимаю, что моя просьба выглядит несколько странно. Я только прошу вас, чтобы вы отнеслись к такого рода отступлению от установленных правил снисходительно. Я думаю, что официально ведомости вывесят ... июля.

Если вы сможете удовлетворить мою просьбу, то я, со своей стороны, мог бы хорошо вознаградить вас, отступив от условностей. Дело в том, что я являюсь владельцем элитных клубов, кроме того, мне принадлежат сауны и гостиницы. Теперь вы понимаете, что я могу обеспечить для вас абсолютно свободный доступ к самым разнообразным сексуальным удовольствиям, которые люди получают в такого рода местах. Когда вы примете решение, позвоните, пожалуйста, по телефону 01 417 808 ... Если вам удастся выяснить результаты Дж... то я подробно сообщу вам, когда и где вы сможете получить те удовольствия, о которых можно только мечтать, причем для вас что будет совершенно бесплатно.

Искренне ваш...

Морс с гордостью окинул взором дело своих рук. В целом нужно было еще кое-где доработать текст, но все равно получилось совсем неплохо. Он остался доволен собой. Отсутствуют, разумеется, три наиболее важных факта: неизвестно пока название колледжа, имя девушки и последние цифры номера телефона. Узнать название колледжа, пожалуй, будет потруднее, потому что теперь почти все они принимают женщин, впрочем...

Морс вдруг замер на своем стуле, почувствовав, как кровь пульсирует у него в висках. Неужели же?.. О каком экзамене шла речь в письме? Это может быть только выпускной экзамен на степень бакалавра! А какое имя может начинаться с букв «Дж»? Это не Джудит, не Джоанна и не Джезебель. Это Джейн — та самая девушка, о которой так неосторожно упомянул в разговоре с ним ректор! И тогда становится совершенно очевидно, о каком колледже идет речь — Лонсдейле!

Готово!

Узнать номер телефона тоже будет нетрудно, Льюис может заняться этим. Если там не хватает одной цифры, то это будет означать только десять вариантов, если же номер пятизначный и не хватает двух цифр, вариантов будет всего сто, а Льюис исключительно терпеливый человек...

Стреляющая боль снова пронзила его десну, и Морс отправился к себе домой, где, как он всегда делал, принял двойную дозу своих излюбленных лекарств, как следует прополоскал рот виски и лег в постель.

Однако в два часа ночи мы застаем его бодрствующим — он сидит на кровати и гладит свою щеку. А в восемь часов утра он уже стоит под дверью зубоврачебного кабинета в северной части Оксфорда. Его щека завязана очень длинным шарфом. Он ждет, когда придет секретарь-регистратор, чтобы записать его на прием.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Четверг, 24 июля

В которой столь непохожая на его профессию зубоврачебная практика, отгадывание кроссвордов и острая ситуация заставляют Морса по-иному взглянуть на вещи.

— Что-то вы неважно выгладите, господин Морс, разве было очень больно? — участливо справился зубной врач, одетый в опрятный белый халат.

В ответ на слова зубного врача, по чьему приказу Морс сидел с широко раскрытым ртом, он смог промычать нечто нечленораздельное.

— Вам не следует есть так много сахара, — продолжал зубной врач, внимательно рассматривая многочисленные признаки кариеса и начинающегося воспаления, — к тому же полезно иногда пользоваться зубочисткой. Ага! Я думаю, причина вашего беспокойства кроется вот здесь... Он постучал обратной стороной какого-то металлического инструмента по одному из коренных зубов слева.

Лежащий в кресле Морс взвился от дикой боли.

— Да-а, у вас тут небольшая, но очень нехорошая инфекция... здесь не беспокоит?

Морс снова судорожно подскочил. Затем кресло было переведено из лежачего в полусидячее положение, и Морсу было велено прополоскать рот.

— У вас небольшая, но очень нехорошая инфекция, как я уже сказал...

Морсу показалось, что все, о чем бы ни говорил зубной врач, сопровождалось у него эпитетом «небольшой». Морса гораздо больше бы устроило, если бы ему сказали, что он является жертвой широкого массированного инфицирования крови, случившегося по причине серьезного заболевания больного зуба, который и сейчас еще продолжал сильно «стрелять».

Он по-прежнему сидел в кресле, но врач уже что-то писал, повернувшись к столу.

— А вы не хотите его удалить? — спросил Морс. Врач продолжал писать.

— Вы, наверное, знаете, что теперь мы стремимся к тому, чтобы сохранить как можно больше зубов. Для вас ведь это особенно важно — не потерять лишних. У нас и так их осталось немного, не правда ли?

— Но он причиняет мне...

— Вот вам рецепт, я выписал немного пенициллина. Не волнуйтесь! Он очень быстро устранит любую инфекцию, и ваша опухоль опадет. Так что, если вы придете ко мне на прием еще раз — через неделю, допустим, — как вы на это смотрите?

— Через неделю?

— Я ничего не смогу сделать с вашим зубом раньше. Если я вырну его сейчас, то вам придется показать себя храбрецом, господин Морс.

— Да? — произнес Морс слабеющим голосом.

Он поднялся с кресла. Его внимание привлекла полочка позади стола, на которой стояли зубные протезы, верхние челюсти лежали на нижних, кое-где не хватало клыков, кое-где коренных зубов. Все это выглядело совершенно ужасно. Эта картина напоминала ему его школьные годы и книги по истории с картинками, на которых были изображены черепа с такими запоминающимися подписями под ними, как Eoanthropus dawsoni[10], Pithecanthropus erectus[11] и другие. Врач, заметив его интерес, повернулся на своем стуле, снял с полки особенно уродливый слепок и стал щелкать верхней и нижней челюстями, то разводя их, то сводя вместе, словно чревовещатель в пантомиме.

— Знаете, зубы — такая удивительная вещь! Вы не найдете двух одинаковых челюстей с зубами. Каждая пара челюстей уникальна в своем роде, как и отпечатки пальцев. — Он посмотрел на горку грязных слепков с бесконечным участием.

Морсу стало совершенно ясно, что зубы завладели не только рабочим временем врача, но и его душой.

Морс стоял около стола в ожидании рецепта. Когда врач встал, Морса поразило то, что он оказался очень маленького роста. Неужели он казался выше только из-за того, что был в белом халате? Или до этого момента Морса меньше всего занимало, был ли этот отзывчивый человек, охотно согласившийся принять одного из своих не очень внимательных к уходу за зубами пациентов, карликом или великаном? И все же причина была, видимо, в чем-то другом. Но в чем?

Морса осенило, когда он уже стоял у прилавка аптеки в Саммертауне. Ну, конечно же! Он составил себе представление о росте врача, когда тот сидел за своим столом. Длина его спины была такой же, как и у всякого человека нормального роста, и ноги должны были быть соответствующей длины...

— Вы пенсионер, сэр? — спросила молодая девушка в белом халатике, принимая у него рецепт.

«Бог мой, — подумал Морс, — неужели я действительно выгляжу таким старым?»

После подробных объяснений, как следует принимать выписанное лекарство, и неоднократных напоминаний о том, что нужно непременно пройти полный курс лечения, Морс вскоре был уже на пути в Кидлингтон. Он все больше убеждался в совершенно очевидном факте: кто бы ни расчленил труп, он преследовал только одну цель — скрыть его личность.

Зубы? По ним можно было бы идентифицировать личность убитого, поскольку зубы отличаются своей уникальностью, как скатал его маленький мучитель. Руки? Возможно, они были как то деформированы, или хотя бы одна из них. Ноги? Что это была за мысль, какая-то очень важная мысль, которая осенили его там, в аптеке...

Но тем временем он уже приехал в управление и тут же с головой окунулся в дела, связанные с расследованием. Он проглотил двойную дозу таблеток, напомнил самому себе, что сейчас всемогущее средство вступит в окаянную бopьбy с «небольшой инфекцией», и наконец в половине десятого встретился с Льюисом.

— Вы сказали, что будете к восьми, сэр.

— Вам повезло, что я вообще пришел! — Морс развязал шарф, обнажив опухшую щеку.

— У вас болит зуб, сэр?

— Болит — не то слово, Льюис. Вряд ли кто во всей Англии испытывает такую адскую боль!

— Жена всегда рекомендует...

— Забудьте о том, что говорит ваша жена! Она ведь все-таки не зубной врач.

Льюис тут же забыл и молча сел.

Вскоре Морс почувствовал себя лучше, и в течение часа они с Льюисом обсуждали письмо и все те соображения, которые пришли ему ни ум.

— Похоже, кто-то очень хочет как следует нас запутать, — произнес наконец Льюис.

И эта простая фраза сделала еще более очевидной ту совсем простую мысль, которая постепенно формулировалась в голове у Морса. Но для Льюиса жизнь всегда была полна сюрпризов, вот и сейчас его удивило, что Морс попросил его повторить эту же фразу еще раз. И когда Льюис повторил, он заметил, что шеф смотрит на серый не асфальтированный двор полиции застывшим, невидящим взглядом и в его глазах появляется знакомое выражение, свидетельствующее о более глубоком проникновении в суть вещей.

— Или, может быть, совсем наоборот, — загадочно пробормотал Морс.

— Простите, сэр? — переспросил Льюис.

— Как вы думаете, если и выпью чашку кофе, это сильно расстроит мой зуб?

— Все будет в порядке, если сделать кофе не очень горячим.

— Тогда сходите и принесите нам пару чашек.

Когда Льюис вышел, Морс развернул «Таймс» и решил немного отвлечься анаграммами. Сегодня они были на редкость простыми, и только Морс вознамерился перейти к кроссворду, надеясь, что он дает больше пищи для его изощренного ума, как вдруг карандаш застыл в его руке.

Поразительно! Но этого, конечно, не может быть!

На нижнем поле газеты он написал нужное слово и лихорадочно, одну за другой, стал вычеркивать буквы.

Да, все так и есть! Какая невероятная...

— Я попросил ее добавить побольше холодного молока, сэр.

— А сахар в нем есть?

— Вы ведь обычно пьете с сахаром, насколько мне известно?

— Сахар очень вреден для зубов, вы, конечно, знаете это?

— Так что, мне пойти и...

— Нет, лучше сядьте. Я вам сейчас кое-что покажу. О, Боже! Кофе совершенно холодный!

— Что-то вам не слишком много удалось отгадать в кроссворде, — заметил Льюис.

— Вы так считаете? — Морс расплылся в улыбке и протянул Льюису газету.

Тот озадаченно смотрел на исчерканные буквы, но был счастлив. Он понимал, что его шеф напал на какой-то след, шеф всегда шел по какому-нибудь следу. И это было хорошо. Вот почему он так любил работать с Морсом. И даже если ему приходилось принимать на себя всю непредсказуемость Морса, и на его голову обрушивалась раздражительность шефа, часто несправедливо, все равно это была не стишком высокая плата за удовольствие работать с ним. И теперь он тихо ликовал в душе, в то время как Морс объяснял ему головоломку из букв, накарябанных внизу газетной страницы.

— Хотите, сэр, чтобы и занялся этим?

— Нет, лучше займитесь вот этими телефонными номерами.

— Вы хотите сказать, прямо сейчас?

Морс сделал щедрый жест в строну телефона, стоявшего у него на столе, и его толстые губы снова расплылись в улыбке.

—Так вы говорите, что вчера, когда позвонили из Траппа, дежурил Диксон?

—Да.

— Ну, ладно, вы занимайтесь своим делом здесь, Льюис. А я схожу переговорю с Диксоном.

Если к слабостям Льюиса относились запах только что поджаренного картофеля и быстрая езда, то Диксон был помешан па пышных золотистых пончиках с джемом. Он как раз доедал очередной пончик, когда вдруг заметил, что Морс приближается к нему.

— Пальцы у тебя теперь малость жирные, а, Диксон?

— Простите, сэр?

— Сахар вреден для зубов, ты разве не знаешь?

— Но ведь вы и сами много сахара едите, сэр!

В течение следующих нескольких минут Морс терпеливо расспрашивал Диксона о том парне, что звонил из Траппа по поводу тела, замеченного им в воде около моста Обри. Все было ясно. Мужчина сообщил только имя, он назвал его по буквам; он не был совершенно уверен в том, что это труп человека, но все же предмет был похож на труп; звонок был сделан из телефона-автомата, и после второго сигнала, когда нужно было опустить еще одну монету, автомат отключился.

— А разве в Траппе есть телефон-автомат?

— Да, сэр, на углу, возле паба.

Морс кивнул:

— А тебе не пришло в голову, мой дорогой, что после того, как тот парень назвал тебе свое имя, следовало туг же записать его адрес? В соответствии с инструкцией, а?

— Да, сэр, но...

— Почему он не стал разговаривать дальше, скажи на милость?

— Возможно, у него не было монеты.

— Но он мог позвонить тебе еще раз.

— Наверное, он подумал, что... подумал, что уже выполнил свой долг.

— И выполнил его лучше, чем ты, а?

— Да, сэр.

— Почему он не остался в Траппе до приезда полиции?

— Не все любят такие зрелища... смотреть на утопленников.

С этим Морс был совершенно согласен.

— Что же они там ловят?

— Говорят, там около моста попадаются крупные щуки.

— И кто же это, черт возьми, говорит?

— Ну, это сказал один из моих парней, сэр. Он несколько раз ходил туда ловить щук.

— Заядлый рыбак?

Диксон почувствовал некоторое облегчение.

— Да, сэр, он член Оксфордской ассоциации рыбаков.

— Понятно. А тот, который звонил, тоже член этой ассоциации?

Диксон с трудом сглотнул:

— Я не знаю, сэр.

— Ну, так тебе предстоит это выяснить, сукин ты сын!

Морс отошел было от разволновавшегося Диксона, но тут же вернулся.

— Я хочу тебе, парень, еще кое-что сказать. Если твой Рауботэм окажется членом хоть чего-нибудь, не важно чего, я куплю для тебя все пончики в нашей столовой, это я обещаю!

Морс пошел в столовую, заказал еще одну чашку кофе с большим количеством молока, выкурил сигарету, снова прочувствовал всю зловредную сущность своей инфекции, приметил гору пончиков на прилавке, — примерно тридцать пять штук, и вернулся в кабинет.

Льюис сидел за столом, сияя от счастья.

— Я думаю, с этим все, сэр!

Он показал Морсу составленный им список.

— Номер оказался четырехзначный, так что пришлось работать только с десятью номерами. Ну, что вы на это скажете?

Морс прочитал список:

8080 — Дж. Петтифорд, табачный магазин, Пиккадилли.

8081 — Страховая компания, Шефтсбери-Авеню.

8082 — то же.

8083 — то же.

8084 — Дуглас Шварц, «Ксерокс», Олд-Комптон-Стрит.

8085 — Ресторан «Пинг Хонг», Бруэр-Стрит.

8086 — Клод и Матильда, парикмахерские «Унисекс», Лоуэр-Риджент-Стрит.

8087 — Господа Леви и Голдстейн, «Антикварная книга», Тоттенхем-Корт-Роуд.

8088 — Бар «Фламенко». Девушки с обнаженной грудью, Терраса Сохо.

— Одного не хватает, Льюис.

— Вы хотите, чтобы и...

Кажется, и просил вас проверить все телефоны. Впрочем, кто бы ни арендовал номер 8089, было совершено ясно, что это уже не важно, поэтому Морс не стал настаивать.

— Кажется, наше положение выглядит не таким уж безнадежным, мой друг. А теперь, если бы вы могли сделать еще одни звонок и выяснить, сколько стоит билет второго класса до Паддингтона и обратно...

— Мы едем в Паддингтон?

— Да, одному из нас придется ехать, Льюис. Но вам, я думаю, важнее остаться здесь. Дело в том, что у меня есть для вас пара интересных вещей, и я хотел бы, чтобы вы занялись ими. Так что, собственно говоря, наверное, я поеду один.

— Это не пойдет на пользу вашему зубу, сэр.

— О! Вы мне напомнили, — сказал Морс. — Наверное, уже пора принять мои таблетки.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Четверг, 24 июля

В которой сержант Льюис делает свои первые шаги в экзаменационном корпусе университета в Оксфорде.

Время близилось к полудню, когда сержант Льюис вошел в вестибюль экзаменационного корпуса университета через парадную дверь со стороны Хай-Стрит. Никогда прежде ему не доводилось посещать сей храм науки, и он почувствовал некоторую робость, когда его тяжелые башмаки прогрохотали по мраморному полу, выложенному зеленой, синей и оранжевой мозаикой. На фоне дубовых панелей, которыми были отделаны стены, стояли белые, словно застывшие бюсты ректоров университета, бывших первых слуг монархии, а также меценатов. На стенах также висели таблички с названиями разных факультетов: теологии, философии Востока, современной истории и других. Под каждой табличкой за стеклом были прикреплены списки студентом разных курсов с результатами экзаменов по разным дисциплинам.

На доске гуманитарного факультета под заголовком «Последний экзамен на степень бакалавра», как Морс его и заверил, Льюис увидел длинный список студентов первого, второго и третьего курсов, расписание выпускных экзаменов. Он обнаружил также как Морс ему и обещал, что имя Джейн Саммерс (Лонсдейл-колледж) стояло в этом списке на первой строчке, а это означало, что она заняла первое место. Затем, следуя предписаниям Морса, Льюис посмотрел на нижнюю часть листа, где увидел подписи семерых преподавателей. Некоторые из них едва можно было разобрать, но одна выделялась среди других — это была четкая и аккуратная подпись О. М. А. Брауни-Смита. Льюис внес эти данные в свою записную книжку, удивившись про себя, зачем Морсу понадобилось давать ему такое специфическое поручение.

В левой части вестибюля сидел один из университетских служащих, и вскоре Льюис уже задавал ему свои вопросы относительно порядка заполнения ведомостей, принятого в Оксфордском университете. Как выяснилось, происходило это следующим образом.

После того как студенты отчитаются по всем письменным работам, на каждом курсе собирается комиссия, которая оценивает их результаты и подводит итоги. Комиссии обсуждают также кандидатуру каждого студента, получившего определенное количество баллов на своем курсе, и направляют самых достойных на устные экзамены.

Председатель экзаменационной комиссии (это право принадлежит только ему) получает все данные по спискам за день до того, как они будут опубликованы. Получив списки, председатель комиссии обязан снова собрать своих коллег, чтобы вместе с ними тщательно проверить все документы. В тот же день окончательный вариант списков с общего согласия всех членов комиссии вручается одному из высших руководителей университета, в чью задачу теперь входит передать списки в типографию Оксфорда, где их должны тут же напечатать. Все это, как правило, занимает около часа.

Как только списки принесут из типографии, пять их копий передаются обратно комиссии, которая в течение этого часового интервала обычно пьет чай с сандвичами. Затем начинается долгая и скучная проверки результатов всех экзаменов, проверка всех имен, уточнение номерных индексов и названий колледжей.

Когда эта процедура завершена, председатель экзаменационной комиссии должен вслух зачитать своим коллегам окончательный вариант до последней точки и запятой. Только тогда, если окажется, что все правильно, председатель комиссии приглашает ученого секретаря университета, в чьем августейшем присутствии каждая из пяти копий должна быть подписана всеми экзаменаторами по очереди. И только после этого первый экземпляр, наконец, вывешивается в вестибюле университета.

Льюис поблагодарил служащего и снова прогромыхал своими ботинками по мраморному полу, совершив обратный путь через весь вестибюль, где вокруг доски объявлений все еще роились студенты, их родители и друзья. Впервые в жизни он почувствовал зависть к этим с иголочки одетым, в белых галстуках студентам, так счастливо поднявшимся на самые высокие ветви древа познания. Но мысли эти были, по меньшей мере, бесполезными. Тем более что ему предстояло выполнить еще одно поручение — съездить в больницу, которая находилась в Черчилле.

Вернувшись, Льюис обнаружил, что Морса еще нет, а стало быть, у него было немного времени, чтобы обдумать, как идет расследование. В целом он одобрял тактику Морса. Их положение было действительно не таким уж безнадежным. Вот и в университете ему удалось кое-что выяснить. Но что касается Черчилла, то туда, по мнению Льюиса, он съездил совершенно напрасно. Его расспросы в больнице не дали ровным счетом ничего. Таким образом, прогнозы Морса, сделанные столь самоуверенным тоном, совершенно не оправдались.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Четверг, 24 июля

Совершенно случайно Морс выясняет для себя нечто новое, оказавшись в двух комнатах колледжа, куда он первоначально не собирался заходить.

Морс решил про себя, что поедет в Сохо позднее, а вместо этого отправился в Оксфорд, где его ждали более срочные дела. Итак, где-то около полудня он поставил свою «Ланчию» на свободное место на стоянке позади колледжа, туда, где красовалась надпись: «Не занимать. Для старшего преподавательского состава», прошел через главные ворота с надписью: «Посетителям вход воспрещен» и вошел в привратницкую.

Привратник в котелке, очень молодой, по уже обладающий той необходимой смесью раболепия и официальности, выразил полную готовность ответить на те вопросы, которые Морс собирался задать ему: да, большинство студентов уже уехали на летние каникулы; да, большинство преподавателей тоже разъехались, в том числе и ректор, проректор, казначей, старший наставник, старший преподаватель, старший...

— И что, все на Багамы?

— Большинство на континент, сэр, и в Грецию.

— Небось, на эти самые пляжи, где женщины загорают с обнаженной грудью?

В течение нескольких секунд молодой привратник смотрел на него хитрым взглядом, как если бы он собирался вытащить из одной из многочисленных ячеек для писем, что занимали пространство за его спиной, пошлую открытку. Но он быстро совладал с собой и с достоинством ответил:

— Об этом мне ничего не известно, сэр.

— А доктор Брауни-Смит? Он все еще отсутствует?

— Я не видел его в колледже с тех пор, как получил от него записку... а после этого... подождите минутку.

Он отошел к своему столу и снова вернулся к окошечку с вывеской «Справочная», держа в руках пачку писем.

Несмотря на то, что читать пришлось вверх ногами, Морсу удалось кое-что разглядеть. Сначала его взгляд скользнул по конверту, что лежал сверху: «Проф. М. Либерманн — вернется 6 августа. Всю корреспонденцию пересылать в пансион «Хаймштадт», Фридрихштрассе, 14, Цюрих». Следующее, что бросилось ему в глаза: «Г-н Дж. Вэстерби — уехал в Грецию до конца августа. Всю почту сохранить в Лонсдейле». И наконец: «Д-р Брауни-Смит...»

— Вот оно, сэр.

Морс взял написанную от руки короткую записку и прочитал:

Отсутствует до поступления дальнейших сведений адрес не указан.

Он мысленно поставил запятую перед словом «адрес», а затем вернул листок назад.

— А телефонные звонки были?

— Да, сэр. Вчера, мне кажется, был или, может быть, во вторник.

— Вы сами разговаривали?

Привратник кивнул головой:

— Тот, кто звонил, действительно был доктор Брауни-Смит?

— Думаю, да.

— А вы хорошо его знаете?

Молодой человек пожал плечами:

— Да, довольно хорошо.

— Вы бы могли узнать его голос?

— Ну...

— Как давно вы здесь работаете?

— Теперь уже больше трех месяцев.

— Дайте-ка мне ключ от его комнаты. — Морс бесцеремонно показал на связку ключей, что висела сбоку от ячеек для писем, и привратник передал ему ключ.

Уставленная книгами комната, в которую вошел Морс, была темной и тихой, словно могила. Повсюду были видны следы академических занятий, которым Брауни-Смит посвятил свою жизнь: на письменном столе лежала огромная кипа машинописных листов — это оказался опус о Филиппе, отце Александра Великого, рядом масса фотографий, слайдов, почтовых открыток. На шкафу, что стоял около письменного стола, красовался мраморный бюст мрачного Цицерона; на стенах, в промежутках между книжными шкафами, висело множество черно-белых фотографий соборов, ваз и скульптур. Но не было ничего из ряда вон выходящего, все как будто находилось строго на своих местах.

Из этой главной комнаты можно было пройти в два других помещения: в распахнутый настежь довольно грязный туалет и в маленькую спальню. Там стояла единственная кровать, было еще несколько сот книг, белый умывальник и большой шкаф красною дерева. Дверца шкафа пронзительно заскрипела, когда Морс открыл ее. Его взгляд скользнул вдоль ряда рубашек и брюк. Ему пришло в голову, что нужно было прихватить с собой рулетку, и единственное, что его извиняло, была мысль о том, что планирование своих будущих действий было в целом нехарактерно дня него. Кроме проверки карманов одежды в шкафу, он очень заинтересовался огромной коллекцией носков, откуда вытащил совершенно новую пару с биркой, которую и сунул себе в карман.

Вернувшись в главную комнату, он бросил взгляд на полки, заглянул в стенную нишу, не обратив внимания на маленькую электрическую плитку, но и этот осмотр, кажется, вполне удовлетворил его. Он взял чистый лист бумаги, вставил его в портативную машинку, которая стояла на столе, и, невпопад тыкая пальцами по клавишам, напечатал что-то про ленивую бурую лису, которая через что-то там прыгает[12]. Морс не помнил как следует все слова, но он знал, что это выражение включает в себя все буквы английского алфавита.

И только он вышел на лестничную площадку и притворил дверь, забыв запереть ее, как вдруг почувствовал острый толчок в нижней части щеки. И хотя этот нескладный июль стал, наконец, жарким и солнечным, Морс снова обмотал свой шарф вокруг шеи, стоя на широкой, обшитой деревом лестничной площадке. Он огляделся. Сначала его внимание привлекла лестница, идущая вверх, затем он заглянул вниз, потом посмотрел на дверь напротив, на которой было написано «Дж. Д. Вэстерби». Да! Именно это имя он видел несколько минут назад на проходной у привратника. Разумеется, обладатель этого имени сейчас греется на солнышке где-нибудь на островах Эгейского моря. Поскольку дверь была приоткрыта, Морс тихо пересек площадку и прислушался.

В комнате кто-то был. Морса внезапно охватила дрожь, какая бывает в детстве от страха, но, как он объяснил себе сам, это из-за того, что он только что вышел из тихой и безмолвной комнаты Брауни-Смита. Наконец ему пришла в голову мысль, что это был, наверное, какой-нибудь уборщик, который просто наводил порядок и вытирал пыль...

Шорох вдруг прекратился, и вместо этого из комнаты донеслись звонкие удары молотка. Морс почувствовал себя значительно лучше. Толчком распахнув дверь, он вошел и увидел комнату, очень похожую на ту, из которой только что вышел, с единственной разницей, что почти все пространство пола, покрытого ковром, здесь было заставлено коробками из-под чая и ящиками, на большинстве которых уже красовались этикетки с адресом.

Посреди всею этого разора стоял молодой человек с виду лет шестнадцати-семнадцати, одетый в рабочую одежду цвета хаки, который неумело пытался закрыть крышку одного из деревянных ящиков. Когда Морс вошел, молодой человек поднял голову, но только из минутного любопытства, потому что он тут же опустил ее и снова занялся своим нелегким делом.

— Простите... мистер Вэстерби дома?

— В отпуске, я думаю, — ответил молодой человек.

Морс заметил, что лицо у него было какое-то рябое.

— Я... м-м-м... один из его коллег. Я так надеялся застать его до отъезда!

Видимо, молодому человеку показалось, что это объяснение не нуждается и дальнейших комментариях, потому что он слегка кивнул и начал косо забивать следующий гвоздь в очередную деревянную рейку.

Обстановка в комнате была практически такая же, как в комнате напротив, даже письменный стол стоял на том же месте, так же лежала пачка отпечатанных листов, и на столе стояла пишущая машинка точно такой же марки.

Внезапно Морс понял, что ему нужно делать, хотя ему трудно было бы объяснить, зачем он это делает.

— Я только оставлю ему записку, если вы меня пропустите. Он вынул из кармана лист бумаги, на котором только что печатал в комнате напротив, и неверным аллюром запечатлел на бумаге ту же самую ленивую бурую лису еще раз.

— Я вижу, юноша, вы работаете в фирме по грузовым перевозкам?

— Ну, да.

— Боже мой, сколько же туг барахла! У него всегда была куча всякого барахла.

— Тут один книги!

Морсу стало ясно, что у парнишки не было никакого уважения к литературе.

Ящик, который парень безуспешно пытался заколотить, был, без сомнения, набит какими-то хрупкими вещами, потому что три четверти его пространства было заполнено скомканным газетами. Рядом с ним стоял другой ящик, по всей вероятности предназначенный для такого же груза. В нем должна была поместиться целая куча предметов из стекла, которые еще не были завернуты и стояли вокруг ящика на ковре. Но внутри его уже лежала какая-то более крупная вещь, обернутая в старый выпуск «Таймс» и аккуратно поставленная в самую середину. Они имела форму шара среднего размера, почти величиной с — да! — почти величиной с голову.

— Приятно видеть, что вы так аккуратно обращаетесь с вещами нашего старика, — произнес Морс, опускаясь на колени возле этого ящика и дрожащей рукой прикасаясь к упакованному предмету. Его неуверенные пальцы скоро нащупали человеческий нос и рот.

— Что это такое? — выдавил он из себя.

Молодой человек обернулся и посмотрел в его строну.

— Мистер Гилберт велел мне обращаться с ним очень осторожно.

— Кто это — мистер Гилберт?

— Мистер Гилберт — это я!

У Морса в панике забилось сердце, когда он, повернув голову к двери, увидел, что там стоит мужчина примерно лет шестидесяти. На носу у него поблескивали очки в золотой оправе, a сквозь стекла смотрели глаза, выражение которых внушало уважение. Но было еще нечто необычное в его облике — его нижняя челюсть была, как и у Морса, обвязана шарфом.

— Здравствуйте, господин Гилберт. Я... м мм... коллега мистера Вэстерби. Он попросил меня время от времени заглядывать сюда, поскольку, как вы сами понимаете, вещи должны быть упакованы очень аккуратно.

— Мы все делаем исключительно аккуратно, сэр.

— У него здесь есть кое-какие ценные вещи...

— Не беспокойтесь. Мы пакуем все очень осторожно.

Он проворно пробрался между коробками и остановился прямо над Морсом, который все еще стоял на коленях.

— Знаете, у нас такой бизнес, иной раз хлопот не оберешься, особенно когда мы перевозим женщин...

— Но кое-какие из этих вещей... ну, я хочу сказать... вам ведь не всегда удается доставить их в целости и сохранности?

— Ну, разумеется! — В голосе господина Гилберта прозвучала такая убежденность, что Морсу было уже не с руки продолжать дальнейшие расспросы. — Я скажу вам одну вещь, сэр. Почти все мои клиенты предпочитают получать свою страховку.

— Что ж, возможно, это действительно так, — ответил Морс, поднимаясь с пола.

Когда он выпрямился, Гилберт измерил его сверху донизу таким взглядом, словно хотел соразмерить его рост с ящиком. Это было похоже на то, как гробовщик автоматически прикидывает на глаз, какой длины гроб понадобится для лежащего перед ним трупа.

— Он просто попросил меня...

— Вы только посмотрите вокруг, сэр, и вы сами все поймете! Мы озабочены только тем, чтобы всемерно удовлетворить нашего клиента, не правда ли, Чарли?

Молодой человек кивнул:

— Да, господин Гилберт.

Почти непроизвольно взгляд Морса снова скользнул вниз, его так и притягивала эта голова, что находилась в еще незакрытом ящике. Гилберт проследил за его взглядом.

— С ним все в порядке. Не беспокойтесь о нем, сэр. Нам понадобилось добрых десять минут, чтобы устроить его поудобнее.

— Что это такое? — спросил Морс слабеющим голосом.

— Вы хотите, чтобы я?.. — На лице Гилберта отразилась досада.

Морс кивнул.

Если для того, чтобы запаковать эту особенно ценную вещь, им понадобилось десять минут, то распаковали они ее менее чем за десять секунд. И это действительно была голова, мраморная голова Герардуса Меркатора, фламандского географа, — голова, отсеченная от шеи в том же самом месте, где была отсечена и голова того самого мужчины, которого выловили из канала возле Траппа. После всего этого Морс почувствовал себя как-то особенно глупо, смутился и заторопился было уходить, но сначала решил хоть немного сгладить неловкость этого небольшого эпизода, а потому обратился к Гилберту:

— Я вижу, вы тоже страдалец...

Секунду или две Гилберг смотрел на Морса озадаченно и даже несколько подозрительно.

— Ах, мой шарф! Да-да! Абсцесс, знаете ли. Но зубной врач не стал его трогать. А что с вашим зубом, сэр?

Морс рассказал. Таким образом, они поболтали довольно добродушно несколько минут. Затем Морс ушел.

Стоя у окна, Гилберт наблюдал за тем, как Морс идет в сторону привратницкой.

— Черт возьми, как он сюда попал?

— Видите ли, мне все время приходится держать дверь открытой.

— Ну что ж, тебе придется научиться держать дверь закрытой, если ты хочешь работать у нас, понятно? Это одна из важнейших заповедей нашей профессии. Впрочем, ты ведь работаешь у нас совсем недавно, не так ли?

— Месяц, сэр.

Молодой человек смотрел исподлобья, и Гилберт продолжил уже мягче:

— Ну, ладно, ничего страшного, в общем-то не случилось. А ты не знаешь, кто он?

— Нет. Но я видел, как он входил в комнату напротив, потом я слышал, как он вышел оттуда.

— Напротив, правда? — Гилберт открыл дверь и выглянул наружу.

— М-м-м, тогда он, наверное, доктор Брауни-Смит.

— Он сказал, что он друг этого господина, что живет здесь.

— Ну и ты ему поверил, не так ли?

— Ну да, конечно.

— Как я уже сказал, излишняя осторожность в нашем деле никогда не повредит, Чарли. Вокруг столько ценных вещей! В этих случаях все всегда кончается одним и тем же.

— Он ничего не взял, сэр.

— Нет, разумеется, я уверен, что он ничего не взял. Мне кажется, он из тех, кто любит повсюду совать свой нос, как ты думаешь?

— Да, он тут все осмотрел, сказал, что хочет только оставить записку хозяину этой комнаты, и все.

— И где же эта записка? — Голос Гилберта сделался вдруг напряженным.

— Понятия не имею. Он только что тут печатал...

— Что он делал?

Бедный Чарли неопределенно махнул рукой в сторону портативной машинки:

— Он тут напечатал вот на этой штуке какую-то коротенькую записку, вот и все.

— Так, понятно. Ну что ж, если это все... — Лицо Гилберта, казалось, несколько смягчилось, и его голос снова стал доброжелательным. — Но учти, мой мальчик, если ты хочешь добиться успеха в нашем деле, ты должен более уклончиво отвечать на вопросы. Бери пример с меня. Видишь ли, когда пакуешь вещи для переезда, то ни для кого не составит труда проникнуть туда, где лежат ценные вещи, и прикинуться родственником или кем-нибудь еще. Придет такой вот тип, умыкнет все серебро — а нам что потом делать? Ты понял?

— Понял.

— Ну, вот. Так что давай будем осмотрительными уже сейчас, о'кей? Ты хороший парень, давай-ка сходи в привратницкую и спроси, знают ли они, что это за человек. Это послужит тебе хорошим уроком.

Чарли без всякого энтузиазма вышел. Гилберт туг же подошел к окну, уже второй раз за этот день, и дождался, пока его юный помощник скрылся из виду. Затем он надел рабочие перчатки, взял пишущую машинку и вышел из комнаты. Он знал, что дверь напротив была не заперта, потому что попробовал открыть ее, когда шел сюда, и она подалась. Он вошел в комнату очень тихо и осторожно и поставил машинку Вэстерби на место машинки доктора Брауни-Смита.

Гилберт стоял на коленях около одного из ящиков, заново упаковывая голову Герардуса Меркатора, когда вернулся Чарли. Вид у него был встревоженный.

— Он был из полиции.

—В самом деле? — переспросил Гилберт, не отрывая глаз от своей работы. — Ну, тогда хорошо. Должно быть, кто-то увидел тебя здесь и решил, что в комнату забрался вор. Вот все и разъяснилось. Конечно, сейчас в колледже мало людей... Почти все разъехались. Очень удобное время дня ограблений, согласен?

Чарли кивнул и вскоре уже прикреплял наклейку с адресом на только что забитый ящик: «Дж. Д. Вэстерби, эсквайр, кв. 6, Кембридж-Вей, 29, Лондон WO I».

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Четверг, 24 июля

Предварительное расследование идет полным ходом, но Морс проявляет беспечность в отношении одного противоречивого факта.

Возможно, исходя из только что прочитанного, читатель сделает заключение, что расследование Морса в опасности. Сам же Морс после ленча в пабе вернулся около часу дня к себе в офис, чрезвычайно довольный своими утренними успехами. Новые идеи так и роились у него в голове.

Он все еще сидел, погруженный в раздумья, когда спустя три четверти часа зазвонил телефон. Это был его приятель, патологоанатом.

— Видишь ли, я тут выяснил техническую сторону дела! Ты сможешь прочитать все подробности в моем отчете, но все же на твоем месте я не стал бы полностью доверять ему. Взрослый, мужчина, европеоид; шестидесяти лет, может, немного старше; хорошо упитанный; никаких признаков физических увечий; довольно здоровый, если не считать, легких, впрочем, в них нет опухоли — в общем то, опухоль, или неоплазм, отсутствует также и в других органах. Мы теперь не называем это раком, как ты знаешь. Между прочим, ты все еще куришь, Морс?

— Ты продолжай!

— Смерть наступила до погружения в воду...

— Ты меня прямо-таки удивил.

— ...по всей вероятности, он был связан спустя какое-то время после смерти.

— Ты имеешь в виду, что его туда привезли?

— Я сказал, «по всей вероятности».

— В багажнике машины?

— Откуда я могу знать, черт побери!

— Что-нибудь еще?

— Расчленен после смерти — могу сказать это почти определенно.

— Великолепно, — пробормотал Морс.

— Ну, вот почти и все, старина.

Морс втайне был очень доволен всем услышанным, но решил изобразить разочарование.

— А разве ты не собираешься рассказать мне, как он умер? Ведь именно за это тебе платят, насколько я понимаю!

Как всегда, голос хирурга остался совершенно невозмутимым.

— Это сложный вопрос. Нет очевидных ран, никаких иных признаков насильственной смерти. Возможно, его стукнули чем-то тяжелым по голове, это довольно распространенный способ убийства, ты это отлично знаешь. Но у вас ведь как раз нет его головы, как ты помнишь.

— Его не могли отравить? — спросил Морс гораздо спокойнее.

— Не думаю. Но это не так уж легко определить, когда все потроха черт знает сколько полоскались в воде.

—Значит, ты даже не удосужился взглянуть на его кишки?

— Как же! Я обнаружил там немного скотча, Морс. А впрочем, в конце концов, где сейчас не встретишь немного скотча? Между прочим, Морс, ты все еще пьешь?

— Я, собственно, и не собирался бросать.

— Понятно. Значит, так: спиртное и немного копченой рыбы. Тебя интересует копченая рыба?

— На завтрак?

— Да, он съел немного копченой рыбы, но был ли это завтрак?..

— Ты что же думаешь, он выпил немного скотча на завтрак, а рыбу съел во время ленча?

— Знаешь, мы живем в странном мире...

— Больше ничего интересного?

— Я же сказал, это почти все.

С чувством огромного удовлетворения Морс теперь собирался выдать Максу последнюю пилюлю.

— Ну, что ж, огромное тебе спасибо, Макс. Я только хочу сказать, тебе еще кое-что. Я думаю, что если бы кто-то был на твоем месте — ну, разумеется, не ты, — то ему следовало бы дать хорошего пинка под зад. Ты прекрасно понимаешь, что я не претендую на то, чтобы лезть в дебри твоего ремесла, но...

— Я же сказал «почти» все, Морс! Я знаю, о чем ты хочешь спросить. Я просто подумал, дай-ка я оставлю это под самый конец, просто хотел подшутить над тобой, старина!

—Да, я собирался спросить тебя именно об этой чертовой руке!

—Да-да, я знаю! Но погоди немного, не торопись! Я, конечно, заметил, как ты смотрел на эту руку. Впечатление было такое, как будто ты и впрямь думал, что сделал необыкновенное открытие. Да какое там открытие! Какое открытие тут может быть вообще! Согласись, что такую вещь не пропустил бы даже больничный дежурный, работающий на полставки.

Морс что-то невнятно прорычал в трубку, что, видимо, свидетельствовало о том, что он признает свое поражение, и тогда хирург стал спокойно рассказывать дальше:

— А вообще, все вышло очень забавно, Морс. Ты оказался почти прав, когда тебе пришло это в голову. Правда, я думаю, что ты ошибся относительно истинной причины. Этот ушиб на его левой руке не имеет ничего общего с донорством. Он, скорее всего, сам где-то ударился, или кто-то другой ударил его. И все же, старина, ты оказался прав в том, что он действительно сдавал кровь, то есть был донором. Трудно, конечно, сказать совершенно точно, но я исследовал его руку очень внимательно и насчитал на левой руке примерно двадцать иди даже двадцать пять отверстий от иглы, а на правой руке двенадцать — пятнадцать.

— М-м-м. — Морс замолчал, обдумывая что-то. — Передай-ка мне, пожалуйста, полный отчет, Макс.

— Он не слишком много тебе даст.

— Это я уж сам решу, большое тебе спасибо.

— А что мне делать с трупом?

— Можешь, черт побери, положить его в глубокую заморозку.

Несколько минут спустя Морс позвонил в Лонсдейл-колледж и попросил к телефону секретаря колледжа.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — Голос у нее был очень приятный, но Морс почему-то не обратил на это никакого внимания.

— Да! — рявкнул он. — Мне нужно знать, давали ли в колледже на завтрак в пятницу одиннадцатого июля копченую рыбу?

— Этого я не знаю, но думаю, можно попытаться выяснить.

— Вот и выясните, — велел Морс.

— Может быть, я перезвоню вам, сэр? — Девушку просто потряс его тон, но Морс был абсолютно непреклонен.

— Нет! Сделайте это немедленно!

Морс тут же услышал на другом конце провода возбужденный шепот. Какой-то мужской голос тихо, но довольно твердо выговаривал что-то. Потом мужчина сам взял трубку.

— Меня зовут Эндрюс. Может быть, я могу чем-нибудь помочь вам, господин инспектор?

Выяснилось, что он действительно может помочь, потому что, как оказалось, он живет со своей семьей в Кидлингтоне и будет только рад заглянуть в полицию сегодня же, только чуть позже.

Льюис вошел в комнату, когда Морс как раз разговаривал с Лонсдейлом, и сразу же понял, что кто-то очень сильно расстроил шефа. Поэтому он не мог точно сказать, как шеф отнесется к той информации, которую он получил сегодня в двух местах, особенно во втором. Но Морс был на удивление доброжелателен и внимательно слушал рассказ Льюиса о посещении им университета.

— Итак, как видите, сэр, — заключил Льюис, — никто, даже председатель комиссии, не может заранее знать, каковы будут окончательные результаты, до тех пор, пока не будет составлен последний, окончательный вариант списков.

Морс только кивнул и удовлетворенно откинулся назад. Но, как только Льюис стал рассказывать о своем визите в больницу, Морс тут же напрягся, весь подался вперед и возмущенно выпалил:

— Вы что, не могли посмотреть повнимательнее, Льюис? Его имя должно быть там, иначе и быть не может!

— Но его там нет, сэр. Я проверил и перепроверил абсолютно все, а потом то же самое сделала девушка.

— А вам не пришло в голову, что они, может быть, засунули его куда-нибудь на букву «С», по второй части его фамилии как Смита, или еще куда-нибудь?

Льюис спокойно ответил:

— Да, сэр, я смотрел его и как Брауна, и как Брауни с буквой «и» на конце, и как Смита, и я просмотрел вообще все остальные карточки на буквы «Б» и «С» на случай, если его карточка оказалась не на своем месте. Но вы должны смириться с этим. Если только они не потеряли его документы... Но доктор Брауни-Смит не является донором.

— Так! — Какое-то время Морс сидел задумавшись, потом на его лице появилась улыбка. А почему же вы не посмотрели на букву «В»?

— Простите?

— Ладно, забудьте об этом! Во всяком случае, пока. А теперь моя очередь рассказать вам кое-что интересное.

И Морс поведал ему о своих утренних похождениях, а в заключение протянул Льюису лист бумаги, на котором были напечатаны два предложения.

— Посмотрите на второе предложение, Льюис.

Льюис кивнул, глядя на предложение, начинающееся словами: «Ленивая бурая лиса прыгает...»

— Одним словом, Льюис, это та самая машинка, на которой было напечатано найденное нами письмо!

Льюис присвистнул с искренним изумлением.

— Вы уверены, что не ошиблись, сэр?

— Лью-ис! — Морс угрожающе посмотрел па Льюиса. — И еще кое-что...

Он бросил на стол записку, которую дал ему ректор Лонсдейла, — записку, которая была оставлена в привратницкой предположительно Брауни-Смитом.

— Она была напечатана на той же самой машинке!

— Вот это да!

— Итак, следующее, что вам поручается...

— Минутку, сэр. Вы совершенно точно знаете, кому принадлежит эта машинка?

— Да-да, Льюис. Эта машинка принадлежит Вэстерби.

Он выглядел совершенно счастливым, и на его лице было написано удовлетворение и сознание собственной правоты.

Таким образом, Льюис туг же получил задание конфисковать обе машинки и отправился в Лонсдейл, в то время как Морс принял две таблетки пенициллина и остался ждать господина Эндрюса, преподавателя Древней Истории из Лонсдейла.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Четверг, 24 июля

Два источника позволяют Морсу проникнуть в работу человеческого сознания и конкретно в работу сознания доктора Брауни-Смита из Лонсдейла.

Эндрюс, «приятный молодой человек», как до этого охарактеризовал его Брауни-Смит, оказался примерно того же возраста, что и Морс. Он был худощав, в очках, с умными, проницательными глазами, среднего роста и сразу же произвел на Морса приятное впечатление.

Он заявил Морсу, что, будучи официальным лицом в Лонсдейле, не слишком доволен тем, как Морс по телефону напал на секретаря колледжа. Но в ответ на вопрос Морса он может сообщить, что да, в пятницу одиннадцатого июля в колледже на завтрак действительно была копченая рыба. Таким образом, Морс получил на свой вопрос исчерпывающий ответ.

Морсу понравился этот человек, и вскоре он уже рассказывал ему о некоторых подозрениях ректора в отношении Брауни-Смита и сообщил о том, что именно он сейчас ведет это дело.

— Объясните мне поподробнее, инспектор. Мне известно об этом больше, чем вы думаете. Прежде чем уехать, ректор рассказал также и мне, что его беспокоит отсутствие Брауни-Смита.

— Я думаю, у него есть основания беспокоиться и сейчас.

— Но мы получили от него записку.

— Которую он не писал.

— И можете это доказать? — спросил Эндрюс так, словно поощрял слабо подготовленного студента во время текстологического анализа.

— Боюсь, что Брауни-Смита уже нет в живых, сэр.

Какое-то время Эндрюс сидел молча, казалось, он не был ни потрясен, ни удивлен.

— Скажите, а он случайно не был донором? — спросил Морс внезапно.

— Я не знаю. Такие вещи обычно не афишируют, как вам кажется?

— Некоторые люди даже делают наклейки на своих машинах: «Я сдаю кровь».

— Нет, не припомню.

— У него была машина?

— Громоздкий черный «Даймлер», который потреблял огромное количество бензина.

— Где же он сейчас?

— Понятия не имею.

— Вы никогда не замечали, что он пил в колледже из спиртного?

— Он любил выпить немного скотча, как и большинство из нас, но у него не было пристрастия к алкоголю. Он был поклонником Аристотеля, инспектор. Дня него расстояние на полпути к дому было чем-то между «слишком далеко» и «слишком близко», м-м-м... если вы понимаете, о чем я говорю.

— Да, думаю, что понимаю.

— Одним словом, могу вам сказать, что в Лонсдейле никогда не видели Брауни-Смита пьяным.

— Вы хотите сказать, что он был достаточно скучным человеком?

— Нет, я не это имел в виду. Я только хочу скатать, что он терпеть не мог умствований, позерства и беспечности.

— И он никогда не допускал ошибок в грамматике?

— Только через свой труп!

Эндрюс помолчал немного.

— Вы действительно в этом уверены?

— Он мертв, — бесцветным голосом произнес Морс. — Вчера его тело было найдено в канале около Траппа.

Эндрюс внимательно посмотрел на Морса и заметил:

— Но я только что читал об этом в «Оксфорд мейл» во время ленча. Там было сказано, что труп не смогли опознать.

— В самом деле? — Казалось, Морс был искренне удивлен. — Но вы ведь, конечно, не верите всему, что пишут в газетах, сэр?

— Нет, но я верю многому из того, что пишут, — ответил Эндрюс просто, но многозначительно.

И туг Морс внезапно ввернул свой вопрос:

— Скажите, а доктор Брауни-Смит... Его состояние соответствовало его возрасту, вы понимаете, что я имею в виду, сэр?

Впервые за весь разговор Эндрюс, казалось, был несколько обеспокоен.

— Вам что-нибудь известно об этом?

— Ну, как вам сказать, собственно, официально ничего, но...

Эндрюс уставился на потертый ковер:

— Видите ли, инспектор, единственная причина, по которой ректор упомянул при мне Брауни-Смита...

— Продолжайте!

— Ну... это получилось в связи с тем, что мне нужно будет взять на себя его обязанности и колледже, понимаете?

— После того как он уйдет на пенсию?

— О нет, боюсь, что раньше. Вы... вы ведь, наверное, знаете, что ему осталось жить всего несколько месяцев?

Морс кивнул вполне уверенно.

— Это трагедия, инспектор, рак мозга.

Морс сокрушенно покачал головой.

— Вот и вы туда же, так же как и ректор. «Рак». Забудьте это слово! «Опухоль», или, если вам угодно, «неоплазм». Это общее слово для обозначения всех тех отвратительных вещей, которые мы привыкли называть раком. — Он мысленно поздравил себя с тем, что запомнил то, что хирург сегодня рассказал ему.

— Я плохо знаком с медициной, инспектор.

— Я тоже. Но знаете, в нашей профессии приходится иногда кое в чем разбираться. Между прочим, вы, вероятно, стали бы получать больше, если бы доктор Брауни-Смит не стоял на вашем пути?

— Что, черт возьми, должен означать ваш вопрос?

— Я только хочу напомнить вам, что мы имеем дело с убийством, — сказал Морс, взглянув на него простодушно. — И мне платят здесь именно за то, сэр, чтобы я раскрывал преступления.

— Хорошо. Если вас это интересует, то я скажу вам. Я буду получать в год на две тысячи больше.

— Вы быстро поднимаетесь к вершине, сэр.

— На самом деле не так уж быстро. — В глазах Эндрюса отразились мысли о будущей карьере, и Морс вновь был поражен прямотой его ответа.

— Но ректор останется на должности, наверное, еще не менее десяти лег, — возразил Морс.

— На самом деле — восемь.

Они прекрасно понимали друг друга, а потому разговаривать им было легко.

— Стоять во главе колледжа! — задумчиво произнес Морс. — Большая честь, не правда ли?

— Мне всегда казалось, что это наивысшая честь.

— Наверное, большинство преподавателей думает так же?

— Да, большинство думает так же, если только они честны перед собой.

— А Брауни-Смит?

— О, в этом нет никаких сомнений, ему была близка эта мысль.

— Значит, выходит, он был разочарован?

— Жизнь полна разочарований, инспектор.

Морс кивнул:

— А вы не помните, у Брауни-Смита были какие-нибудь физические увечья?

— Нет, кажется, нет, кроме его пальца, разумеется. У него не хватало одной фаланги на указательном пальце — последствия войны. Но вы, вероятно, об этом и сами знаете.

Морс снова кивнул с полным знанием дела. Боже мой, он же совершенно об этом забыл! И внезапно мысли у него в голове закружились с такой страшной скоростью, что теперь он только и мечтал о том, как бы избавиться от этого достойного человека, который сидел перед ним. Тогда он встал, выразил свою благодарность и проводил преподавателя из Лонсдейла до двери.

— Я только должен сказать вам еще одну вещь, — произнес Эндрюс. — Я хотел упомянуть об этом раньше, но вы опередили меня. Брауни-Смит никогда не спускался к завтраку за все то время, что я работаю в Лонсдейле, а я работаю здесь уже пятнадцать лет.

— Ну что ж, это очень интересная информация, сэр, — произнес Морс беспечно, пытаясь скрыть свое жестокое разочарование. — Вы были исключительно любезны и очень помогли мне тем, что рассказали, сэр. Благодарю вас за то, что вы зашли. Да, вот еще что. Пожалуйста, если вас не затруднит, передайте мои извинения секретарю колледжа. Мне очень жаль, что я был так груб с ней. Я бы хотел, чтобы она знала, что я сожалею об этом.

— Я обязательно передам ей это. Уверен, что она примет ваши извинения. Она была расстроена, как я уже нам сказал, между тем она очень милая девушка.

— Правда? — сказал Морс.

Едва закрыв дверь за Эндрюсом, Морс бросился к телефону, набрал номер и задал вопрос куратору медицинской библиотеки «Бодли» при университете. Спустя несколько минут он уже внимательно слушал ответ.

— Есть работа, господин инспектор, посвященная этому вопросу. Доктор Кул писал именно об опухолях в мозгу. Вот что он считает. В главе шестой он говорит: «Опухоли подразделяются на злокачественные, которые вызывают поражение и разрушение окружающих их тканей, и доброкачественные, которые не вызывают таких изменений, большинство злокачественных опухолей сопровождаются появлением метастазов или вторичных образований в отдельных, удаленных от первоначальной опухоли, частях тела. Меньшинство злокачественных опухолей попадает в категорию местного действия, они поражают и разрушают окружающие их ткани, но никогда не дают метастазов. Существует несколько разновидностей местных опухолей, встречающихся внутри головы или на ней».

— Теперь немного помедленнее, — вставил Морс.

— «Многие такие опухоли локализованы в мозгу. Все внутричерепные опухоли являются практически неизлечимыми, даже если они вполне доброкачественные, о чем было сказано выше...»

— Спасибо. Очень хорошо. Из всего, что вы сказали, следует, таким образом, что опухоль в мозгу может и не дать метастазов в другие части тела?

— Да, именно так написано в этой книге.

— Хорошо. Теперь еще одно. Может ли быть, чтобы такая опухоль мозга могла вызвать странное поведение? Ну, знаете, когда человек вдруг начинает делать какие-то поступки, выходящие за рамки его обычного поведения?

— О! Об этом как раз написано в седьмой главе. Позвольте мне только...

— Нет-нет! Просто скажите мне, хотя бы приблизительно, этого будет вполне достаточно.

Ну, в общем, если судить по историям болезней наших пациентов, ответ должен быть определенно положительный. Да, действительно, такие пациенты делают иногда весьма странные вещи.

— Видите ли, меня беспокоит еще один вопрос: может ли человек, имеющий опухоль головного мозга, человек, который всю жизнь был трезвенником и вообще очень щепетильным, вдруг раз и...

—Да-да! Это вполне может быть. Разрешите мне только привести вам в пример Олива Мейнпсаринга из Манчестера. Одну минутку, дайте-ка я только...

— Нет! Пожалуйста, не беспокойтесь. Вы были чрезвычайно любезны, вы очень помогли мне, а я, в свою очередь, чрезвычайно благодарен вам. С меня причитается. В следующий раз. Когда мы с вами встретимся в «Королевском гербе», за пиво плачу я.

Морс откинулся в своем кожаном черном кресле, благополучно проигнорировал вышеупомянутого Олива с его отклоняющимся поведением, охваченный счастливым предчувствием, что наконец сквозь туман забрезжили очертании далекого горизонта.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Четверг, 24 июля

Льюис неожиданно снова выступает в качестве катализатора, тогда как Морс ищет причины убийства несколько не там.

Льюис вернулся через полчаса и застал Морса в офисе. Тот неподвижно сидел за столом, уставившись застывшим взглядом в свой блокнот, в котором красовался листок со словами: «Просьба не беспокоить ни по какому поводу». Щека у него была по-прежнему обвязана длинным в оранжевую и коричневую полоску шарфом.

Льюис разом нарушил всю эту идиллию, с энтузиазмом провозгласив прямо с порога:

— Это была машинка Брауни-Смита, сэр! Портативная, как вы и сказали. В этом нет никаких сомнений.

Морс медленно поднял на него глаза.

— Это была машинка Вэстерби — я думал, что сказал вам об этом.

— Нет, сэр. Это машинка Брауни-Смита. Вы, должно быть, ошиблись. Поверьте мне, не может же быть двух одинаковых машинок.

— Я же вам сказал, что это была машинка Вэстерби, — спокойно повторил Морс. — Вы, должно быть, просто не расслышали.

Льюис почувствовал, как внутри у него закипает гнев: ну почему Морс не может — хотя бы один раз! — поверить тому, что он установил так добросовестно?!

— Я прекрасно слышал, что вы сказали. Вы сказали, чтобы я нашел машинку...

— Ничего подобного я не говорил, — отрезал Морс. — Я сказал вам, чтобы вы принесли машинку Вэстерби. Вы что, оглохли?

Льюис задохнулся от возмущения, но ничего не сказал, а только медленно покачал головой.

— Ну? Вы принесли машинку Вэстерби?

— Ее там не было, — прорычал Льюис. — Должно быть, рабочие брали ее. Но моей вины в этом нет. И, как я уже сказал, я был бы вам очень признателен, если бы хотя бы один раз за все время вы поблагодарили бы меня за...

— Льюис! — просиял Морс. — Когда, когда наконец вы начнете понимать ценность буквально всего, что делаете для меня? Почему вы все время меня в чем-то подозреваете? Послушайте! Я отлично помню, что первая фраза, которую я напечатал, была напечатана на машинке Брауни-Смита, а вторая — на машинке Вэстерби. А теперь пораскиньте мозгами! Если это была вторая машинка, если ее шрифт совпадает с тем шрифтом, которым напечатано письмо, найденное нами в кармане брюк убитого, то, значит, кто-то напечатал это письмо именно на машинке Вэстерби. Согласны? А потом приходите вы и говорите мне, что будто бы это письмо было напечатано на машинке Брауни-Смита. Ну... вы теперь понимаете, что же это значит?

За долгие годы работы с Морсом Льюис не раз оказывался в ситуациях, подобных этой, и у него уже был опыт. Он знал, что Морс, словно какой-нибудь неопытный школьный учитель, был гораздо больше озабочен тем, чтобы продемонстрировать блеск своего ума, чем добиваться какого-нибудь убогого, невразумительного ответа от своих туповатых учеников. Поэтому Льюис, понимающе кивнув, уселся и стал слушать.

— Конечно, вы должны это понять! Просто кто-то поменял одну машинку на другую. И это, Льюис, как вы сами увидите, открывает новую перспективу во всем этом деле. И знаете, кто открыл мне эту новую перспективу? Вы!

Сержант Льюис беспомощно откинулся на спинку своего стула, чувствуя себя как спортсмен, который только что выиграл главный приз Уимблдонского турнира сразу после того, как пропустил последний мяч на теннисном матче. Он замер и стал ждать. Впрочем, долго ждать не пришлось, потому что Морс быстро преодолел свое волнение и попросил:

— Расскажите мне, Льюис, как вы представляете себе все это дело. Ну, сами знаете, в самых общих чертах.

— Ну, я полагаю, что Брауни-Смит получил от кого-то письмо. Этот человек был сильно озабочен тем, чтобы узнать, какой результат получил его протеже на этих экзаменах. И тот, кто писал это письмо, предложил, ну, сами знаете, как это бывает: ты — мне, я — тебе. Вы, мол, сообщаете мне о результатах немного раньше, чем полагается, а я прослежу, чтобы вы тоже получили свое маленькое вознаграждение.

— Так, а потом?

— Ну, он, этот Брауни-Смит, как и вы, холостяк. Стало быть, он соблазнился этим предложением, которое ему сделали, и согласился.

— Так, дальше?

— Ну, потом он вдруг выясняет, что люди, которые владеют всеми этими местами сексуальных развлечений, довольно крутые парни.

— Я бы хотел, чтобы вы не начинали каждое свое предложение словом «ну».

— Вам все это кажется не слишком убедительным, сэр?

— Ну, а вам не кажется, что все это действительно выглядит несколько слабовато? Пускаться во все тяжкие только для того, чтобы узнать результаты экзаменов какой-то девушки на неделю раньше срока?

— Вы просто не понимаете таких вещей, сэр. У вас никогда не было детей, поэтому нам трудно себе представить, что это такое. Я помню, когда мои девочки после окончания школы ждали результатов выпускных экзаменов, а потом результатов вступительных экзаменов. Они прислушивались, не стукнет ли почтовый ящик, потом боялись открыть конверт, надеялись и молили Господа, чтобы там внутри были хорошие новости. Это не дается просто так, сэр, я имею в виду, все это ожидание. Ты живешь, и все время помнишь об этом, и иногда кажется, что отдал бы все на свете, чтобы только узнать. И вдруг ты понимаешь, что кто-то может знать это — ведь кто-то же печатает эти самые результаты и кладет их в конверт! И скажу вам, сэр: я бы и сам многое отдал, чтобы только избавить себя от всего этого ожидания и всего этого беспокойства.

Морс, казалось, был даже тронут красноречием сержанта.

— Слушайте, Льюис, если все это так и есть, почему бы нам просто не позвонить отцу этой девушки? Но ведь вы на самом деле не верите, что это он написал письмо, так ведь?

— Вы имеете в виду отца Джейн Саммерс? — Льюис отрицательно покачал головой. — Это совершенно исключено, сэр.

Морс выпрямился в кресле.

— Почему вы так думаете?

— Ее родители — оба — погибли в автомобильной катастрофе шесть лет назад. Я звонил секретарю колледжа. Она была очень любезна.

— А, понятно. — Морс размотал свой шарф. Казалось, он был несколько растерян. — Знаете, Льюис, мне кажется, вы немного опережаете меня в этом деле.

— Нет, что вы! Я на несколько миль позади вас, да вы и сами это прекрасно знаете. Но, по-моему, нам не нужно совсем исключать из рассмотрения этот факт, я имею в виду с ее родителями. Ведь ей было, наверное, лет около десяти или немногим больше, когда они погибли, и кто-то же должен был взять на себя заботу о ней — какой-нибудь дядя, или опекун, или еще кто-то.

Глаза Морса внезапно засияли. Он вынул порванное письмо из ящика своего стола и внимательно стал снова изучать его, периодически издавая возгласы: «Да!», «Конечно!» — и, наконец, воскликнул: «Сын мой, вы гений!» А Льюис тем временем сидел откинувшись на спинку стула и обдумывал следующие шаги, которые им предстоит сделать.

— Теперь все становится понятно, — сказал наконец Морс. — Ведь вы говорите, что даже председатель не может знать окончательных результатов? Он узнает о них всего за несколько часов до того, как готовы списки?

Льюис кивнул:

— Да, именно так.

— Да, но из-за чего тогда, собственно, весь сыр-бор?

— Из-за того, сэр, что она не должна исчезнуть с верхней строки в списке — вещь, которой можно гордиться, звезда всего шоу! — Теперь Льюис чувствовал себя довольным.

— М-м-м... А мы можем позвонить председателю комиссии?

— Я уже сделал это, сэр.

Морсу, наконец, стало хорошо. Пенициллин сделал свое дело, и Морс чувствовал себя хоть и несколько странно, но хорошо.

— И она, конечно, оказалась в верхней строке списка?

Теперь Льюису тоже казалось, что жизнь прекрасна.

— Да, она была именно там, сэр. И если вы хотите знать мое мнение...

— Конечно, хочу!

— ...если дяди этой девушки или кто-нибудь еще окажется собственником секс-клуба в Сохо, то мы, скорее всего, найдем объяснение всему этому делу, и чем раньше мы это осуществим, тем будет лучше.

—Это прекрасная мысль, Льюис, — заключил Морс. — В то же время жизненно важно, чтобы один из нас остался здесь.

— Жизненно важно, конечно, для меня, я правильно понял?

Но Морс пропустил мимо ушей этот сарказм и в общих чертах рассказал сержанту о некоторых странных мыслях, которые сегодня несколько раз приходили ему в голову.

Было уже довольно поздно. Льюис ушел, и Морс опять мог свободно отдаться течению своих мыслей. Они то бежали вперед, то застревали на месте. Было ясно, что нужно идти домой. Однако, прежде чем покинуть свой офис, Морс сделал еще два дела.

Во-первых, он внес поправки в текст восстановленного им письма, так что теперь оно читалось так: «...но и вам. Моя приемная дочь Джейн Саммерс, которая учится и Лонсдейл-колледже...»

Во-вторых, он взял чистый лист бумаги и написал короткую заметку (мы приводим ее в таком виде, каком она появилась на следующий день в «Оксфорд мейл»):

КЛЮЧ К УБИЙСТВУ

Посетителей магазинов фирмы «Маркс и Спенсер» в окрестностях Оксфорда просят оказать содействие в поимке убийцы неизвестного мужчины шестидесяти лет, который был обнаружен в канале около Траппа. На теле были найдены окровавленные носки, которые, как выяснилось, принадлежат к партии из 2500 пар, завезенных в несколько магазинов фирмы «Маркс и Спенсер» в окрестностях Оксфорда. Носки хлопчатобумажные, темно-синие, с двумя светло-голубыми полосками наверху. Всех, кто имеет какую-нибудь информацию, просят позвонить в Кидлингтон по телефону 4343.

Только после того как Морс продиктовал эту абсурдную заметку вместе со всеми запятыми, он покинул офис и направился в свою холостяцкую квартиру. Здесь он послушал первый акт из Die Walkure[13], а после этого начал очень активно угощаться из бутылки, только что купленной у Августа Барнетта. Когда он посреди ночи искал потом свою пижаму, то никак не мог вспомнить, ради чего он побеспокоил редактора газеты. Но одно он помнил твердо, что если человек находится в полной растерянности и не знает, что ему делать дальше, то ему тем не менее непременно нужно что-то делать — как водителю, попавшему в снеговой занос, который принимает решение хотя бы включать попеременно фары автомобиля.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Пятница, 25 июля

Дискуссия об идентификации и смерти постепенно подводит двоих детективов ближе к истине.

На следующее утро Льюис пришел пораньше (хотя Морс опередил его) и тут же принялся читать отчет, поступивший из медлаборатории.

— Все это ужасно, не правда ли, сэр?

— Не читал, — отрезал Морс.

— Ну, я имею в виду то, что этому парню отрубили голову.

— Это один из способов убийства. Сколько раз ни проводили этот эксперимент, он всегда неизменно заканчивался смертью.

— Но голова была отделена уже после того, как он умер, так здесь написано.

— Меня вообще не волнует, как он был убит. Почему он был убит — вот что нам предстоит выяснить. С какой целью ему отчленили голову? Давайте узнаем для начала хотя бы это.

— Но это же ясно: если бы у нас была его голова, мы смогли бы его опознать. У нас были бы в распоряжении зубы, и...

— Да будет вам! Мы бы с ума сошли — рассылать слепок челюсти по нескольким миллионам дантистов...

— Тысячам, вы хотели сказать.

— ...А может быть, у него вообще не было зубов. Мне, например, иногда очень хочется, чтобы у меня тоже не было зубов.

— Здесь также говорится, что этого парня, возможно, убили где-то в другом месте, а потом привезли к каналу.

— Вот как?

— На чем люди обычно перевозят вещи? — спросил Льюис.

— На чем? На машинах, конечно. — Морсу не слишком нравилось, когда его допрашивают.

— Именно! Таким образом, если тело очень длинное и не помещается в машине...

— ...то его берут и обрезают до нужного размера!

— Вот-вот.

— Но где же тогда голова?

— Где-то в канале.

— Но водолазы не нашли ее.

— Голова довольно тяжелая. Она, вероятно, застряла где-нибудь в иле на самом дне канала.

— А как насчет рук, Льюис? Вы полагаете, мы найдем их аккуратно сложенными около головы? Или какой-нибудь бедняк вытащит их в своих рыболовных сетях?

Похоже, вы не слишком надеетесь на то, что мы обнаружим их, сэр?

Морс начал проявлять признаки легкого раздражения.

— Вы все время упускаете самое главное, Льюис, черт бы вас побрал! Я не спрашиваю, где они, я хочу знать, зачем этот кто-то отрезал все эти части тела!

— Причини все та же. Должно быть, потому, что по ним тоже можно было опознать убитого. У него могла быть татуировка над запястьем или еще что-нибудь в этом роде.

Морс выпрямился и замер. Он вдруг понял, что Льюис высказал мысль, которая была для него чрезвычайно важной! То, что происходило у него в голове, можно было сравнить с лыжником, летящим вниз с горы, который прыгнул с трамплина, взлетев в воздух, а потом аккуратно приземлился туда, где лежит чистый нетронутый снег...

Голос Льюиса доносился до него откуда-то издалека.

— Теперь что касается ног, сэр. С какой целью они были отрезаны, как по-вашему?

— Вы хотите сказать, что вам это известно?

— Вряд ли можно с уверенностью сказать, сэр. Но поскольку у нас нет ничего другого, то судебным медикам придется поломать голову над этой задачкой, верно? Волосы, нитки и все такое прочее...

— Вы думаете, это возможно, если тело в течение нескольких дней было в воде?

— Ну, конечно, но может оказаться немного сложнее, я согласен. Но я хочу сказать, что если мы узнаем, чье тело было...

— Мы это знаем, Льюис. Теперь мы в этом почти уверены — уверены гораздо больше, чем прежде. Это Брауни-Смит.

— Хорошо. Если это тело Брауни-Смита, то нам не составит труда выяснить, является ли костюм, найденный на теле, костюмом Брауни-Смита, не так ли?

Морс в замешательстве нахмурил брови.

— Вы меня озадачили, Льюис.

— Я только вот что хочу сказать, сэр. Если кто-то так старательно уничтожил все признаки, по которым мы могли бы опознать убитого...

— Да?

— ...ну, в общем, я не думаю, что он оставил бы этого парня в его собственном костюме.

— Таким образом, вы считаете, что убийца одел труп в чужой костюм, так по-вашему?

— Да. Видите ли, любой человек может надеть чужой пиджак. Я имею в виду, что я мог бы, к примеру, надеть ваш. Вы, конечно, немного плотнее, чем я, но все равно это вполне возможно. И если этот пиджак к тому же проведет несколько дней в воде, он немного сядет, так что никто ничего особенного и не заметит. Но... — здесь Льюис сделал многозначительную паузу, — если люди начнут носить чужие брюки и костюмы, сэр, то здесь могут возникнуть некоторые проблемы, не так ли? Брюки могут оказаться слишком длинными или слишком короткими, и нетрудно будет заметить, что на человеке надет чужой костюм. Вы понимаете, что я хочу сказать? Я думаю, что умерший человек, возможно, был на несколько дюймов ниже или выше, чем тот, чей костюм на него надели! И именно поэтому ему отрезали ноги. В общем, я так себе представляю, что если мы сможем найти, чей это был костюм, то мы сможем узнать с достоверностью одну вещь: скорее всего, собственником костюма является не убитый, а более вероятно, что его собственником является как раз убийца!

Морс словно прирос к своему креслу, ошеломленно глядя на сержанта. Видно было, что он по достоинству оценил мысль Льюиса. Он вспомнил, что после визита к зубному врачу он и сам пришел к точно такому же заключению, хотя на эту мысль его натолкнули совсем другие обстоятельства. Но он понял, что, справедливости ради, он должен похвалить сержанта.

— Знаете, говорят, глаза начинают терять свою остроту в возрасте семи-восьми лет, а мои начинает сдавать примерно на двадцать лет позже. Но ваш мозг, Льюис... Такое впечатление, что он становится острее с каждым днем.

Льюис был польщен, он откинулся назад и вежливо произнес:

— Это, должно быть, из-за того, что я работаю с вами, сэр.

Но Морс казалось, уже не слышал его. Неподвижный взгляд инспектора был устремлен на двор, покрытый асфальтом. Льюису был знаком этот взгляд. И так в глубокой задумчивости Морс сидел в течение довольно долгого времени. Льюис успел по второму разу прочитать отчет из медицинской лаборатории, когда Морс вдруг заговорил.

— Знаете, — произнес он, — жизнь действительно такая грустная штука... Есть только одна вещь, в которой можно быть абсолютно уверенным, — это смерть. Мы все умираем, рано или поздно. Даже старина Макс со всей его похвальной осторожностью, вероятно, согласился бы с этим.

— Простите, сэр?

— Мы все умрем, Льюис, даже вы и я, точно так же, как тот бедолага, которого мы выловили из канала. Здесь нет исключений.

— А разве это не был единичный случай? — спросил Льюис спокойно.

— Вы верите в это?

— Да.

— М-м-м.

— Почему вы вдруг заговорили обо всем этом, сэр, ну, я имею в виду — о смерти и прочем?

— Я просто думал о Брауни-Смите, вот и все. Я просто думал о том, что человек, которого мы все считаем мертвым, на самом деле, скорее всего, жив, вот и все.

«Вот и все». Незадолго до этого Льюис тешил себя надеждой, что на один-два шага опередил Морса. Но теперь, как всегда смущенно покачав головой, он в очередной раз убедился, что на самом деле Морс был на полдюжины шагов впереди всех на свете.

Так что он сел, как апостол в Священном Писании, у ног своею учителя, сомневаясь, стоит ли вообще утруждать себя мыслями о чем бы то ни было.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Пятница, 25 июля

Морс решает воспользоваться гостеприимством еще одного должностного лица в Лонсдейле, в то время как Льюис занимается совершенно примитивной работой.

Морс понимал, что пора наконец что-то предпринять. В их распоряжении был костюм мертвого мужчины, и с него вполне можно было начать, потому что Льюис, разумеется, совершенно справедливо подозревал, что minutes detruitus[14] жизни сохраняются в самых невероятных местах, таких, как подкладки в карманах и складки рукавов.

Кроме того, имелся загадочный персонаж по фамилии Гилберт, которому было предоставлено право свободного доступа в комнату, где оба письма и были, но всей вероятности, напечатаны; тот самый Гилберт, который занимается упаковкой и перевозкой мебели и который в эту самую минуту, возможно, передвигает последние ящики и коробки...

Да, теперь было самое время что-то предпринять.

В машине Льюис сел за руль, а Морс — назад, сделавшись, как всегда, мрачным и некоммуникабельным. Они поехали через Сент-Джилс и Корнмаркет, затем свернули налево к Карфаксу и вскоре уже были в самом Лонсдейле, на Хай-Стрит. В привратницкой к ним навстречу вышел уже знакомый молодой человек. Но на этот раз он наотрез отказался выдавать ключи от какой бы то ни было комнаты, прежде чем не переговорит с начальством. Пока Льюис вел переговоры с привратником, Морс пытался пройти к казначею, но в этот момент в вестибюль вошел человек, которого Морс видел уже несколько раз, когда обедал в Лонсдейле. Это был проректор.

Не прошло и десяти минут, как Льюис с двумя ключами в руке поднимался по лестнице, а Морс сидел, удобно расположившись в глубоком кресле, в кабинете проректора, соглашаясь с тем, что, хотя сейчас еще довольно рано, вполне можно позволить себе пропустить стаканчик чего-нибудь спиртного.

— Как видите, инспектор, — произнес проректор, продолжая беседу, — это довольно неприятная история, хотя и в каком-то смысле в ней нет ничего особенного. Они просто не выносят друг друга, причем так было всегда. Но, надо отдать им должное, они никогда не проявляли своей враждебности открыто. За исключением одного-единственного случая. Это было пять лет тому назад.

— И с тех самых пор они не сказали друг другу ни единого слова?

— Да, совершенно верно.

— Какова же причина?

— О, в этом нет большого секрета. Я думаю, каждый в колледже знает об этом, за исключением одного-двух студентов первого курса.

— Расскажите и мне об этом.

Как выяснилось, при выборах ректора колледжа в Лонсдейле должны соблюдаться два основных условия: первое — любой кандидат должен быть мирянином; второе — претендент избирается голосами восьми преподавателей колледжа и должен получить как минимум шесть голосов «за». Выборы считаются недействительными в том случае, если хотя бы голос одного из преподавателей будет «против». Несмотря на так называемое тайное голосование, эта история, что произошла примерно пять лет назад, была известна всем. Доктор Брауни-Смит был выдвинут на должность ректора и не прошел из-за тою, что один голос был «против», он-то и разрушил его предвыборные надежды. Всем было также известно, что, когда в свою очередь был выдвинут господин Вэстерби, на одном-единственном листке было четко выведено «нет». Третий претендент выступал в качестве компромиссного варианта, он также был одним из преподавателей колледжа, и, ко всеобщему облегчению, он то и стал ректором колледжа.

— Да, быть главой колледжа! — медленно произнес Морс. — Большая честь, не так ли? — Он вдруг отдал себе отчет, что произнес абсолютно те же слова и разговоре с Эндрюсом.

— Да, многие бы отдали за это все.

— А вы?

Проектор улыбнулся:

— Я — нет! Вы можете вычеркнуть меня из списка претендентов, инспектор. — Видите ли, я имею отношение к церкви, так что, как я уже сказал, не подхожу по критериям.

— Понятно, — сказал Морс. — А теперь давайте на минуту вернемся к Брауни-Смиту. Я буду весьма признателен, сэр, если вы расскажете мне о его, ну-у, что ли, его... личной жизни.

— Например? — Проректор пристально посмотрел на Морса, который тут же задался вопросом, сможет ли он вообще хоть что-нибудь узнать о сложной сети взаимоотношений между членами сего столь тесного сообщества.

— Что вы можете сказать, например, о его здоровье?

Снова проницательный взгляд, словно собеседник Морса ожидал именно этого вопроса.

— Он был очень больным человеком, инспектор. Но вы ведь уже выяснили это вчера, не так ли? Между прочим, Эндрюс сказал, что вы несколько удивились, узнав об этом.

— Когда вам стало известно о его болезни? — задал Морс встречный вопрос.

— Примерно три недели назад. Как-то вечером ректор пригласил Эндрюса и меня к себе в комнату. Строго конфиденциально, как он сказал, и все такое — но мы должны были знать об этом в связи с тем, что нам предстояло взять на себя преподавательские обязанности Брауни-Смита.

— Когда ректор предполагал?..

— Не позднее конца зимнего семестра.

— М-м-м...

— Вы полагаете, что его преподавательские обязанности уже закончились, я правильно понял?

— Что успел рассказать вам Эндрюс? — спросил Морс.

— Все. Я думаю, вы не имеете ничего против?

Морсу почему-то был неприятен этот человек. Он задал несколько довольно общих вопросов о том образе жизни, который вел Брауни-Смит, и собрался уходить.

— Когда начинается ваш отпуск, сэр?

— Сразу после того, как вернется ректор. Мы всегда отдыхаем по очереди, так чтобы хотя бы один из нас был здесь во время каникул. Я знаю, что люди часто называют нас университетскими бездельниками, но на самом деле кроме работы со студентами здесь, в колледже, у нас хватает и других, дел. Впрочем, вам ведь это хорошо известно.

Морс кивнул, он уже чувствовал, что очень скоро возненавидит этого священника, одетого в гражданское платье.

— Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы хоть как-то помочь вам, — продолжал проректор. — Но хотелось бы представлять себе всю картину расследования в целом, хотя бы в общих чертах.

— Просто нечего вам сказать, сэр, во всяком случае, пока.

— И вы даже не хотите мне рассказать, почему ваш сержант взял ключ от комнаты Вэстерби?

— Ах, это! Да, я должен был сказать об этом сам, сэр. Видите ли, это только наше предположение, но возможно, что убитый мужчина, которого мы нашли в канале, не Брауни-Смит.

— В самом деле?

Но Морс не захотел вдаваться в подробности, а потому он попрощался и зашагал через дворик, чувствуя на себе взгляд проницательных глаз проректора. Удалившись от колледжа всего на несколько сот ярдов, он зашел в бар «Митра», где они с Льюисом договорились о встрече. Оказалось, что он пришел на полчаса раньше, однако для Морса полчаса ожидания в пабе не были в тягость.

Пойдя в комнату Брауни-Смита, Льюис вытащил из пластикового пакета темно-синий пиджак, обнаруженный на трупе, тщательно измерил его, сравнивая с пиджаками, висевшими в шкафу в спальне. Пиджак был той же длины, того же размера в обхвате груди, того же фасоны, с единственным продольным разрезом сзади и небольшими аккуратными лацканами. Можно было почти не сомневаться в том, что пиджак принадлежал Брауни-Смиту. Льюис перевешивал костюмы и методично осматривал всю остальную одежду и обувь. Он выяснил, что каждая из пяти пар ботинок была девятого размера и что все четыре пары совершенно новых, с этикетами, носков были одинаковые — хлопчатобумажные, темно-синие, с двумя голубыми полосками сверху.

Напротив, в комнате Вэстерби, теперь было тихо и пусто, только на полу лежал коричневый ковер с причудливым узором, по следам на котором можно было определить, где стояла тяжелая мебель. И больше ничего, кроме пластмассовой ложки и пустой банки из-под «Нескафе» на сушке в кухне.

Закончив осмотр, Льюис отправился в офис колледжа. Благодаря его деликатным расспросам, кроме всего прочего стало известно, что Брауни-Смит, скорее всего, носил именно такой костюм, как тот, который Льюис вынул из пакета и тут же еще раз развернул. Секретарь колледжа, та самая, которую даже Льюис нашел весьма привлекательной, была вынуждена с грустью подтвердить этот факт.

Молодой привратник был все еще на своем посту, когда Льюис вручил ему ключи. Он спросил его, что молодому человеку известно о фирме Гилберт, и тот стал охотно рассказывать все, что знал. Насколько он мог припомнить, мистер Гилберт четыре или пять раз спускался по лестнице. Но к настоящему моменту он уже закончил все дела, связанные с упаковкой вещей. Так что Вэстерби наконец «подвинули» отсюда.

— Примечательно, что вы спрашиваете о мистере Гилберте, сержант, — сказал он в конце их беседы. — Они с вашим шефом чем-то очень напоминают друг друга. Ведь, кажется, и тот, и другой мучаются зубной болью?

Льюис кивнул и, уже собираясь уходить, сказал:

— Да, зубы вечно доставляют массу проблем. Знаете, нет ничего хуже, чем воспалительный процесс на одном из передних зубов.

Привратник как то странно посмотрел на Льюиса, потому что именно то же самое, слово в слово, — он мог бы в этом поклясться — сказал пару дней назад измученный болью работник службы по грузовым перевозкам.

Он передал это Льюису, а Льюис в свою очередь рассказал Морсу, когда пришел в «Митру». Но один из них даже не подозревал, во всяком случае, в тот момент, что этот короткий и на первый взгляд незначительный эпизод позднее окажет сильное влияние на дальнейший ход расследования.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Пятница, 25 июля

Два наших детектива продолжают обсуждать факт бесчеловечного расчленения тела.

В колледже мы хорошо поработали, удовлетворенно думал Льюис, везя Морса обратно через Саммертаун. Расположенные там магазины чередовались так же, как и два часа назад, когда он ехал по этой же дороге в сторону Лонсдейла: «Бадженс», «Стро Хэт Бэйкери», «Эллайд Карпетс», «Чикен Барбекю»... Только теперь они шли в обратном порядке. Вот так же обстоит дело и с расследованием. Морс должен восстановить все события, одно за другим, но только двигаясь от конца к началу... Льюис хотел задать Морсу два вопроса, но он знал, что в дороге лучше не нарушать мыслей этого великого человека.

Морс в это время думал о разбухшем, изуродованном трупе, который, по рассказам очевидцев, чуть не упустили, когда тащили багром из воды. И как само тело, сначала почти полностью скрытое под водой, постепенно представало взорам людей, стоявших на берегу, — так же постепенно вырисовывались все обстоятельства этого дела. Одна разгадка следовала за другой. Становилось совершенно ясно, что убийца либо был исключительно хитер, либо наоборот необыкновенно глуп, если он пошел на то, чтобы отрезать у убитого голову и ноги, и при этом оставил его в той же самой одежде. Если это была, конечно, его одежда... Льюис добросовестно сделал свое дело и утверждал, что костюм, совершенно однозначно, принадлежит Брауни-Смиту. Но что же можно было сказать о самом теле? Да, действительно, что можно сказать, о самом теле?

Когда они вернулись в офис, Льюис наконец отважился просить:

— Должно быть, это все-таки тело Брауни-Смита, как вы думаете, сэр?

— Не знаю.

— Но вы, конечно...

— Я же сказал, я не знаю, черт бы вас побрал!

Тогда Льюис выдержат приличную паузу и задал второй вопрос:

— Вам не кажется, сэр, что есть какое-то странное совпадение в том, что у вас и у этого парня, Гилберта, в одно и то же время разболелись зубы?

Морс, казалось, счел этот вопрос гораздо более интересным. Он не мог дать на него готовый ответ. Он подумал и, решительно покачав головой, произнес:

— Нет, это всего лишь совпадение, и не более. Совпадения происходят гораздо чаще, чем этого можно было бы ожидать. Многое происходит по воле случая, Льюис. Мы не очень-то задумываемся над тем, что такое случай и что такое удача, а ведь если посмотреть внимательно, то можно заметить, что они играют огромную роль в жизни каждого из нас. Греки и римляне отлично это знали. Должно быть, поэтому и те, и другие поклонялись богине удачи. И если вы хотите побольше узнать о совпадениях, то, когда вернетесь сегодня вечером домой, отыщите сорок шестое слово от начала сорок шестого псалма, а потом сорок шестое слово от конца этого же псалма и посмотрите, что там окажется! Не забудьте, между прочим, что это авторизованный текст.

— Может быть, вы повторите это еще раз, сэр?

— Ладно, это не важно, Льюис! Давайте-ка лучше вернемся к нашему делу! На чем мы остановились? Помните, о чем мы говорили во время ленча? Если бы наш убийца хотел, чтобы мы опознали его жертву, то он бы не стал, я повторяю, он бы не стал отрубать ему голову. Кроме черт лица, которые бросаются в глаза с первого взгляда, у вас всегда есть еще ваша лысая голова, местами выпавшие зубы, да что угодно, даже определенное расположение ушей на голове. И благодаря всему этому можно узнать любого человека. Вас может узнать кто угодно, независимо от того, отправитесь ли вы на две недели вниз по течению Миссисипи или же будете три месяца торчать в Траппе. Согласны? В том случае, если бы наш убийца хотел, чтобы труп опознали, он не стал бы, повторяю, не стал бы отрубать ему кисти рук. Потому что у человека есть одна замечательная вещь, которая отличает его от других людей и обеспечивает ему абсолютную индивидуальность, — это его отпечатки пальцев!

— А ноги? Как же с ними, сэр?

— Да помолчите вы хоть минуту! И бога ради, постарайтесь следить за тем, что я говорю! Мы и так продвигаемся довольно медленно!

— Мне вовсе так не кажется, сэр.

— Все, что я хочу сказать, сводится, собственно, к следующему: если бы убийца хотел, чтобы тело было опознано, он не стал бы отрезать ни голову, ни кисти рук у трупа — согласны?

Льюис кивнул: он был согласен.

— И еще, Льюис, существуют две другие улики, которые ведут к совершенно однозначной идентификации тела. Во-первых, это костюм. Теперь мы совершенно точно знаем, что это был костюм Брауни-Смита. А во-вторых, это письмо, которое, мы можем быть в этом почти уверены, было адресовано Брауни-Смиту. Конечно, в самом начале нашего следствия мы не располагали точными фактами, но на самом деле не нужно быть Шилоком...

— Шерлоком, сэр.

— Так вы понимаете, к чему я, собственно, веду?

Льюис задумался над этим вопросом и, наконец, ответил:

— Нет, сэр.

Морс тоже уже засомневался, не погрешил ли он против собственной логики, но он всегда считал, что нужно проговаривать даже самые неправдоподобные версии вслух. Обсудив их и отбросив все ненужные, можно было постепенно приблизиться к истине. Поэтому он продолжил свои туманные рассуждения.

— Только представьте себе на минуту, Льюис, что это на самом деле не тело Брауни-Смита, но кто-то явно хочет, чтобы мы приняли его за тело Брауни-Смита. Так, хорошо. Но если убийца оставляет нам голову, или кисти рук, или и то, и другое, тогда мы можем быть вполне уверены, что это не тело Брауни-Смита, ведь так? Насколько нам известно, Брауни-Смит страдал неизлечимой опухолью мозга, и если бы у нас была голова, то даже старина Макс, исследовав ее, мог бы сказать нам, что в коре головного мозга не все в порядке — даже при условии, что черты лица были бы изуродованы до неузнаваемости. То же самое с кистями рук. Не будем уж брать в расчет дактилоскопию. Но ведь Брауни-Смит потерял на войне часть указательного пальца на правой руке, никакой микрохирург не смог бы пришить к этой руке искусственный палец. Таким образом, если эти кисти, или хотя бы правая кисть, были бы оставлены, как есть, и все пальцы были бы на месте, то и тогда мы могли бы сказать с полной уверенностью, что это не тело Брауни-Смита. Вы следите за моей мыслью, Льюис? Но в нашем случае мы видим, что обе части тела, которые могли бы подтвердить, что это его тело, умышленно убираются, причем самым беспощадным способом.

Льюис напряженно свел брови, стараясь не потерять нить рассуждений Морса.

— Но как же тогда быть с костюмом? Как быть с письмом?

— Я только хочу сказать, Льюис, что, возможно, кому-то очень надо убедить нас в том, что это тело Брауни-Смита, вот и все.

— А вам не кажется, что все это довольно сложно?

— Может быть, — согласился Морс.

— Знаете, меня как-то немного обескураживает это дело, сэр. Мы ведь обычно ищем убийцу, верно? У нас, как правило, не бывает никаких сложностей с телом, а тут...

Морс кивнул:

— Но об убийце мы уже тоже кое-что знаем! В уме ему не откажешь. Он всеми способами пытается сбить нас с толку, чтобы мы не смогли опознать тело, и это ему, кажется, неплохо удается.

— И что же из этого следует, сэр?

— Из этого следует, Льюис, что он никак не глупее нас. А самые умные люди — ну-ка, угадайте где, Льюис?

— В полиции? — предположил Льюис.

Морс позволил себе снисходительно улыбнуться, а затем с убежденностью произнес:

— В Оксфордском университете! Я скажу вам даже больше, у меня уже есть идеи, что это за сотрудник университета!

— Да? — Льюис посмотрел на своего шефа с большим удивлением и даже подозрением.

Но Морс уже снова задумался о чем-то.

— Давайте только сначала закончим с этим трупом. Мы пока не можем точно сказать, почему отрезаны ноги, так? У нас есть кое-какие соображения относительно головы и рук, то почему отрезаны ноги? — рассуждал Льюис. — Возможно, у него, кроме всего прочего, нет пальца на ноге. Он мог, например, потерять его после несчастного случая в Бермудском треугольнике или где-нибудь еще. Может, он попал ногой под винт парохода или какого-нибудь другого вида водного транспорта.

Морс вдруг замер. Болтовня Льюиса внезапно навела его на новую мысль. Он бросился к телефону, позвонил суперинтенданту Стрейнджу прямо по внутренней связи и, к неописуемому удивлению Льюиса, попросил еще двоих водолазов, «если можно, немедленно», — чтобы они исследовали дно канала около моста Обри.

— А теперь об этих самых пресловутых ногах, — заключил Морс. — В каком месте, вы говорите, они были отрезаны?

— Ну, примерно вот здесь, сэр. — Льюис неопределенно показал рукой на свою ногу выше колена. — Примерно посередине между...

— Между тазобедренным и коленным суставом, все верно. Вы сказали «посередине»? Но ведь мы не знаем, где именно находится эта середина. Где, например, находится эта середина у вас? Возможно, как раз и предполагалось, чтобы на ноге трупа это выглядело как середина, а на самом деле...

— Как раз это я и сказал вам сегодня утром, сэр.

— Я знаю, что вы мне это сказали, знаю! Я только пытаюсь внести больше ясности в ваши мысли. Я надеюсь, вы не возражаете?

— Мне уже и так все совершенно ясно, сэр. Все дело в том, что этот мужчина мог быть выше или ниже. Если рост Брауни-Смита был примерно пять футов одиннадцать дюймов, обрубки ног у него должны быть короче. На самом деле именно длина бедренной кости в основном определяет, какой у человека рост.

— Вот именно! — воскликнул Морс. — А вы случайно не знаете, какого роста Вэстерби, или, может быть, правильнее было бы сказать, какого роста он был?

Примерно пять футов пять дюймов, сэр. Я спрашивал у секретаря колледжа, между прочим, очень милая девушка.

— Вот как!

— И я совершенно согласен со всем, что вы сказали, сэр. Голова, кисти рук, ноги — все это вы прекрасно объяснили. Если убийца хотел, чтобы мы думали, что это тело Брауни-Смита, по всей вероятности, он вынужден был избавиться от всех этих частей тела.

Но теперь они поменялись ролями, и у Морса на лице было написано сомнение.

— А вам не кажется, что все это несколько надуманно? А Льюис?

— Да, действительно, слишком уж надуманно и сложно. У нас есть костюм, и у нас есть письмо — оба они принадлежат Брауни-Смиту. Кроме того, нам известно, что он куда-то уехал и пропал. Для меня этого вполне достаточно, сэр. Но вы, кажется, всерьез верите в то, что человек, которого мы пытаемся разыскать, нисколько не уступает нам в уме.

Морс ничего не ответил, но Льюису показалось, что взгляд у него сделался иронически-насмешливым. Интересно, что ему пришло в голову теперь, подумал Льюис.

Прошло еще несколько минут, и в комнате появился Диксон. Он пришел сказать, что среди членов Ассоциации рыбаков нет человека по имени Саймон Рауботэм. Нет его также и среди членов всех других клубов рыбаков в окрестностях Оксфорда. Льюис нисколько не обрадовался этой новости. Дело в том, что сам он был почему-то абсолютно уверен, что найденный в канале труп принадлежит Брауни-Смиту. А тот факт, что имя Саймона Рауботэма не числилось ни в каких списках, был, наоборот, в пользу странной идеи Морса, идеи, которую тот изложил ему накануне утром, и которая сводилась к тому, что имя Саймон Рауботэм было точной анаграммой имени О. М. Брауни-Смит.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Суббота, 26 июля

Исключительно короткое включение к первой части расследования.

Без пяти четыре утра следующего дня Морс проснулся и посмотрел на часы, что стояли около его постели. Ему было странно, что еще так рано, а он уже чувствует себя совершенно отдохнувшим. Он встал с постели и постоял немного у окна, глядя на тихую улицу, которая находилась всего в сотне ярдов от Бэнбери-Роуд, дороги, которая вела на север к Кидлингтону и оттуда мимо управления полиции «Темз-Вэлли» к Траппу, где вода, должно быть, тихо плескалась сейчас о борт какого-нибудь плавучего домика.

Морс задернул занавески и отправился в ванную. Взглянув на себя в зеркало, он заметил, что щека почти пришла в норму, принял две последние таблетки пенициллина и вернулся в постель. Он лег на спину и подложил руки под голову...

Нужно было докопаться еще до очень многих вещей, которые помогли бы полностью восстановить картину этой погубленной человеческой жизни. Ему снова как наяву представились воды канала, которые постепенно меняли свой цвет с зеленого на серый, с серого на желтый, потом на черный... на белый... Морс совсем было задремал, но в его сознании тут же снова всплыл образ хитроумно задуманного убийства, и в центре всего этого грандиозного хитросплетения событий и обстоятельств он увидел... самого себя. В одном он бы теперь совершенно уверен: несмотря на непоколебимую веру Льюиса в то, что тело принадлежит Брауни-Смиту, человек, которого они нашли, был совершенно определенно не доктор Брауни-Смит из Лонсдейла.

Теперь Морс никак не мог заснуть, потому что уже наступило утро, и из окна доносился шум транспорта и голоса людей, садящихся в автобусы. Овидий, находясь посреди ночи в объятиях своей любимой, кричал лошадям, чтобы они скакали тише по небесному своду[15]. Но у Морса не было возлюбленной, и, когда часы показывали без пятнадцати пять, он встал, приготовил себе чай и снова посмотрел на тихую улицу под его окном, где, как он уже чувствовал, начиналась суета жизни, и ночь определенно переходила в день.

И предчувствие не обмануло Морса, потому что на следующее утро он, как это произошло несколько раньше с Брауни-Смитом, получил длинное письмо. Это было очень странное и необычное письмо.

Конец первой мили

МИЛЯ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Понедельник, 28 июля

Морс, который пришел к правильному выводу благодаря неверной посылке, теперь убеждается, что он был на верном пути.

Когда в начале девятого Морс открыл дверь своей комнаты, он увидел, что Льюис уже сидит там и читает «Дейли миррор».

— Вам, кажется, не терпится заняться нашим расследованием прямо с утра, Льюис?

Льюис сложил газету:

— Боюсь, что вы допустили серьезный просчет, сэр.

— Вы имеете в виду наше расследование?

— И да, и нет, сэр. Как я уже сказал, вы допустили серьезный просчет.

— Да о чем, собственно, речь? Ничего не понимаю!

— Я тут попытался отгадать анаграмму, когда пил кофе. К ней был дан ключ. Совсем простенькая анаграмма: «аврал»...

— «Лавра», — перебил его Морс.

— Я знаю, сэр. Но дело в том, что имя Саймон Рауботэм не может быть анаграммой имени О. М. А. Брауни-Смит!

— Не может быть! — Морс быстро написал на этот раз оба имени и стал одну та другой вычеркивать буквы, пока, наконец, не остановился.

— Бог ты мой! Да ведь вы правы. Тут одна лишняя буква «Э»!

— Это вышло у меня совершенно случайно, сэр. Я вычеркивал буквы и... — словоохотливо начал объяснять Льюис, но Морс его уже не слушал.

Как он мог так ошибиться после всех его умных рассуждений и смелых дедукций? Неужели Льюис был прав в своей простодушной уверенности в том, что дело это совсем не такое сложное, каким оно представлялось Морсу? Он уныло покачал головой. И туг же, словно хватаясь за соломинку, подумал, что если он ошибся в разгадывании анаграммы, то и Брауни-Смит мог точно так же ошибиться, составляя совершенно вымышленное имя. Впрочем, он и сам до конца не верил в это и, честно говоря, даже слегка растерялся и расстроился.

В половине девятого зазвонил телефон, и взволнованный голос на другом конце провода объявил, что говорит констебль Диксон.

— Я только что читал «Оксфорд таймс» за прошлую неделю, сэр, — сообщил он.

— Надеюсь, не на дежурстве, — почти утвердительно произнес Морс.

— Я не из полиции говорю, сэр, я сейчас дома.

— Так, и что же?

— Я его нашел!

— Кого?

— Саймона Рауботэма. Я читал страничку для рыбаков и наткнулся там на его имя. Он занял второе место в соревнованиях по рыбной ловле у Королевской плотины в прошлое воскресенье.

— Так.

— Он живет в Ботли, во всяком случае, так там и написано.

— Ручаюсь, что ни в каком Ботли он не живет, — заметил Морс.

— Простите, сэр?

— Ладно, это я так, все равно спасибо, что дали мне знать.

— А помните, что вы мне обещали, сэр? Я имею в виду пончики?

— Нет, я забыл, — ответил Море и положил трубку.

— Может, мне поехать и встретиться с ним? — спокойно спросил Льюис.

— Думаю, это нам ровным счетом ничего не даст, — отрезал Морс, после чего угрюмо замолчал.

Поскольку на письме была проставлена пометка «Строго конфиденциально. Отдать лично в руки», регистратор не стал вскрывать большой белый конверт, а отнес его в комнату Морса и положил прямо на стол. Здесь, на синем блокноте Морса, он и лежал, когда двое детективов вернулись из буфета, где они пили кофе.

Внутри конверта был еще один запечатанный конверт, адресованный, как и верхний, главному инспектору Морсу, и сопроводительное письмо от управляющего филиала «Барклэйз банка», датированное двадцать шестым июля. В письме было написано следующее:

Дорогой сэр.

В понедельник, 21 июля, мы получили запечатанный конверт. К нему прилагалось распоряжение отправить его лично вам в субботу, 26 июля. Надеемся, что вы не будете иметь никаких претензий, поскольку мы выполнили свои обязательства.

Искренне ваш...

Морс передал записку Льюису:

— Ну, что вы на это скажете?

— Какая-то ерунда, сэр. Почему нельзя было послать письмо прямо вам?

— Откуда мне знать? — ответил Морс. — Будем надеяться, что оно битком набито пятифунтовыми бумажками.

— А вы не хотите его вскрыть?

— Интересно, — произнес Морс, словно бы и не слыша слов Льюиса. — Если это письмо пришло в банк в понедельник, 21-го, то оно было написано, скорее всего, в воскресенье, 20-го, а Макс говорил, что ЭТО наиболее вероятный день, когда труп мог быть сброшен в канал.

— По это письмо вряд ли имеет какое-то отношение к нашему делу.

— Ну, это мы очень скоро узнаем. — Морс вскрыл конверт и начал читать. Когда он прочитал первые строки этого отпечатанного на машинке текста, у него непроизвольно вырвалось восклицание: «Бог ты мой!» — но дальше он уже до самого конца не произнес ни звука. Казалось, он был целиком и полностью поглощен содержанием письма, напоминая чем-то любителя порнографии в секс-шопе.

Когда он дочитал до конца это длинное письмо, на его лице появилось то отвратительное самодовольное выражение, которое часто появляется на лицах людей, чьи утверждения вначале подвергались сомнению, а потом полностью подтвердились.

Льюис взял у него письмо и тут же посмотрел на последнюю страницу.

— Подписи нет, сэр.

— Вы прочтите, прочтите его, Льюис, — сказал Морс вежливо.

Сам же он взял трубку и начал набирать номер банка.

— Управляющею, пожалуйста.

— В данный момент он очень занят. Вы не могли бы...

— Послушайте, молодой человек, с вами говорит начальник полиции из Оксфордшира. Пожалуйста, передайте ему, чтобы он взял трубку.

Льюис к этому времени уже прочитал первую страницу письма.

— Чем могу быть полезен? — послышался в трубке голос управляющего.

— Мне нужно знать, является ли доктор Брауни-Смит из Лонсдейл-колледжа вашим клиентом?

— Да, является.

— Сегодня мы получили от вас письмо, сэр, и мой долг спросить вас: доктор Брауни-Смит сам обратился к вам с просьбой отравить его нам или это сделал кто-то другой?

— Ах да, это письмо! Я надеюсь, почта не заставила вас ждать слишком долго?

— Вы не ответили на мой вопрос, сэр.

— Да, не ответил. Боюсь, что я и не смогу на него ответить.

— Я думаю, сэр, вам придется на него ответить, потому что речь идет об убийстве.

— Об убийстве? Но вы, конечно, не станете утверждать, что речь идет об убийстве доктора Брауни-Смита?

— Нет, этого я не говорил.

— А кто же, собственно говоря, убит?

Морс колебался, не зная, как ответить на этот вопрос. Наконец он произнес:

— Этого я не могу вам сказать, по крайней мере, сейчас. Расследование только что начато, и мы рассчитываем на помощь и участие всех людей, которым хоть что-нибудь известно, таких людей, как вы, сэр.

Управляющий тоже долго колебался:

— Видите ли, вопрос не совсем простой, потому что эта информация затрагивает проблему конфиденциальности в работе нашего банка.

Слова Морса, сказанные им в ответ, прозвучали на удивление мягко и примиряюще:

— Я понимаю вас, сэр. Давайте тогда лучше оставим это на какое-то время. Но в том случае, если мы не сможем обойтись в нашем расследовании без этой информации, тогда нам, разумеется, придется прийти и задать вам ряд вопросов.

— Да, я понимаю. Но сначала я должен обсудить это с юристами банка.

— С вашей стороны это очень разумное решение, сэр. Благодарю нас за содействие.

Льюис, который с чувством возрастающего изумления дочитывал письмо и одновременно слушал этот странный телефонный разговор, поднял глаза и увидел, что Морс безмятежно улыбается, глядя на него и дожидаясь, когда он закончит.

Когда Льюис дочитал письмо, Морс не дал ему даже рта раскрыть, а попросил его сделать еще один звонок в банк, сказать, что звонит главный инспектор Морс, и выяснить, есть ли у них в картотеке еще один клиент, господин Джордж Вэстерби из Лонсдейла.

Ответ был коротким и недвусмысленным: да, такой клиент у них есть.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Мы приводим точную копию длинного письма, которое попала в руки главного инспектора Морса и сержанта Льюиса в понедельник утром, 28 июля, и в котором не было ни приветствия, ни подписи.

Может быть, я не напрасно тешу себя надеждой, что вы провели необходимое расследование? Собственно говоря, для того, чтобы шаг за шагом проследить всю последовательность событий, как они происходили в действительности, не нужно даже обладать таким могучим интеллектом, как ваш. Как я понимаю, мой костюм оказался у вас в руках. Это, вероятно, заставило вашего помощника отправиться в Лонсдейл и заняться моим, согласитесь, довольно скромным гардеробом, где, как я думаю, у него не было никаких неожиданностей, поскольку все размеры точно совпали с образцом, снятым с трупа. Но, справедливости ради, нужно все же подчеркнуть, что тело было не мое. Я сделал все возможное, хотя, должно быть, и по дилетантски, чтобы заставить вас думать, что это мое тело. Кроме того, мне было совершенно ясно, что вы быстро восстановите достаточно связный текст письма, оторванную половину которого я оставил в заднем кармане брюк. Конечно, по вполне понятным причинам вы могли заподозрить, что труп был мой, но, скорее всего, вы недолго пребывали в этом заблуждении, если я правильно понимаю ход ваших рассуждений.

Но к какому бы выводу вы не пришли относительно того, жив я или мертв, я считаю своим долгом сообщить вам, что я пока жив, хотя, возможно, жить мне осталось недолго. (Удастся ли и вам прийти к такому же выводу?) Чьим же тогда является тело, которое вы нашли в водах канала около Траппа, если, как мы теперь выяснили, оно совершенно определенно не является моим? Я повторяю, чье же оно? Найти ответ на этот вопрос — ваша следующая задача. И для решения этой задачи я готов (и даже настаиваю на этом) предложить свое сотрудничество. Играли ли вы, будучи ребенком, в игру, которая называлась «Охота за сокровищем», где вы получаете указания, как вам пройти от пункта А к пункту Б? Эти указания вы получаете, скажем, из маленькой записки, спрятанной где-нибудь под камнем, и она ведет вас дальше, к следующей записке, спрятанной в ветвях какого-нибудь клена. Так что, если вы не возражаете, то давайте теперь пойдем дальше, от Б к В, как это было на самом деле.

Итак, я получил то самое письмо, которое вам уже удалось восстановить, и сразу же стал действовать в соответствии с ним. Все было очень и очень странно. Разумеется, я знал девушку, о которой шла речь, потому что она была одной, из моих студенток. Кроме того, эта девушка всегда была известна своим прилежанием и, можно даже сказать, необыкновенной образцовостью. Ее можно было бы назвать эталоном года, если даже не последнего десятилетия. Это знали абсолютно все, и было совершенно ясно (не стоило беспокоиться и спрашивать об этом меня), что ее оценки по курсовым и степень бакалавра будут выше оценок всех других ее однокурсников обоего пола. Таким образом, просьба сообщить (к тому же какому-то третьему анонимному лицу) результаты сдачи экзаменов этой девушки всего за какую-нибудь неделю до того, как будут официально опубликованы все списки и ведомости, заставило меня заподозрить что-то неладное. (Последнее предложение составлено не очень хорошо, но у меня сейчас нет времени его переделывать.) В письме было сказано, что если я за несколько дней до этого сообщу результаты, то в качестве вознаграждения получу незабываемое удовольствие.

Я думаю, вы согласитесь, что даже такой стареющий холостяк, как я, может иногда позволить себе отдаться днем достаточно невинным эротическим фантазиям. И я думаю, что едва ли совершу преступление перед нравственностью и возьму грех на душу, если признаю то, что весь мир уже и так знает. Впрочем, хочу заметить, что я и сейчас не говорю вам всей правды. Теперь позвольте мне вернуться немного назад.

У меня есть коллега, преподаватель, который живет на одной лестничной площадке со мной, его дверь находится прямо против моей двери, это г-н Дж. Вэстерби. На протяжении многих лет мы оба работаем в университете в качестве преподавателей, и я думаю, ни для кого не является секретом, что наши отношении на протяжении большей части этого времени являются почти по-детски враждебными. Этот мой коллега (я предпочитаю не упоминать лишний раз его имя) теперь уходит на пенсию. И, хотя я никогда не имел намерения выяснять его ближайшие планы, мне удалось собрать воедино несколько разрозненных фактов, связанных с его намерениями: сейчас он отправился в свой обычный (по сниженным ценам) отпуск на острова в Грецию. По возвращении он переедет в претенциозно роскошную квартиру в одном из районов Лондона, в Блумсбери. Не так давно он нанял работников из какой-то фирмы по перевозкам грузов, чтобы они упаковали все его барахло, которое и гроша ломаного не стоит, но которое сам он считает довольно ценным, поскольку он собирал все это и хранил на протяжении всего срока своего затянувшегося пребывания в университете. (Пожалуйста, простите мне мои циничные слова.)

Теперь, пожалуйста, будьте внимательны! Однажды, всего несколько педель назад, я увидел какого-то человека, который поднимался по моей лестнице. Человек этот, во всяком случае в тот момент, меня не видел. Сначала он неуверенно озирался вокруг, словно искал что-то в незнакомом месте, потом он нашел то, что искал, вынул ключ и вставил его в дверь комнаты, где жил Вэстерби. Тогда я решил немного понаблюдать за ним. Если кто-то имел намеренье украсть бесценные сокровища моего коллеги, то у меня на самом деле не было никакого желания вмешиваться в это дело. По правде говоря, мне было интересно тайно наблюдать за ним, меня это даже несколько развлекало. Я узнал, что этот человек был главой лондонской фирмы по перевозке вещей, что он приехал сюда, чтобы оценить объем работы и упаковать имущество своего клиента. Спустя несколько дней я снова заметил того же самого мужчину, хотя на этот раз он накрутил себе на щеку ярко красный шарф, как если бы дул страшный ветер или как если бы этот тип недавно побывал в кресле у дантиста. После этого прошло всего несколько дней, как вдруг я получил istam epistolam[16]; это было то самое письмо, половину которого получили и вы.

Выглядит ли все это таинственно и загадочно? Нет! Для вас, разумеется, тоже нет. Потому что вы, должно быть, уже догадались, что я хочу сказать. Да! Я узнал этого человека. И этот человек заставил меня вспомнить один эпизод моей жизни, о котором я горько — ах как горько! — сожалею до сих пор и в котором искренне раскаиваюсь. Но я снова забежал вперед (или назад). Это зависит от того, как на все это посмотреть.

Вместе со своим помощником этот мужчина появлялся еще три или четыре раза. Он наблюдал за тем, как пакуются вещи в комнате моего коллеги. И каждый раз скула этого человека была замотана все тем же безвкусным шарфом. Можно было подумать, что он (как я уже сказал) страдает острой зубной болью... или, что он хочет скрыть свое лицо. Тогда у меня возник вопрос, не пытается ли кто-то, судя по всем этим обстоятельствам, сложить два и два и получить двадцать два? То есть, другими словами, попросту провести меня. Возможно, он боялся, что я узнаю его в лицо? Догадывался ли он при этом, что его неуклюжие попытки обмануть меня были напрасными? Почему, спросите вы? Да просто потому, что я уже узнал этого человека. В связи с этим у меня возникло некоторое недоумение — мне нужно было как-то увязать два, следующие одно за другим, события вместе. Первое — прибытие в Лонсдейл единственного человека мире, которого я надеялся не встретить больше никогда в жизни. Второе — получение самого странного письма, какое я когда-либо держал в руках за все время моего пребывания в колледже. Мне показалось, что в сумме два эти события давали гораздо больше, чем двадцать два, но не настолько больше, чтобы я не мог с этим справиться. Теперь пойдем дальше.

Я принял приглашение. Почему бы и нет? Я никогда не был женат, и, следовательно, никогда не знал наслаждений (если они и в самом деле являются таковыми) семейного ложа. Радость от узаконенных сексуальных наслаждений всегда казалась мне преувеличенной, но незаконный сексуальный соблазн, тем не менее, всегда останется привлекательным для такого пожилого холостяка, как я, который не может похвастаться большим опытом такого рода. Так что сладострастные, хотя и довольно редкие, мысли не совсем чужды даже такому сухарю, как я.

Итак, на чем мы остановились? Ах да. Я решился и отправился в путь. Мне предстояло пройти на этом пути через все двери, которые уже были приготовлены для меня, но я понимал, на что я иду. Я понимал это совершенно отчетливо. Вам не слишком важно знать все подробности моею путешествия, хотя, если говорить откровенно, там не было слишком много грязи. Вся драма (я должен это признать) была тщательно отрепетирована и разыграна очень правдоподобно, причем та роль, которую исполнял я, тоже была заранее мною подготовлена. Справедливости ради нужно, тем не менее, сказать, что в одной сцене (если вы позволите мне продолжить эту метафору) я совершенно забыл свою партию. Но, возможно, окажись вы на моем месте, с вами произошло бы то же самое. И все из-за женщины невероятного обаяния — настоящей сирены, которая как нельзя лучше подходит для того, чтобы провести даже самого коварного Улисса[17], — она едва, повторяю, едва не разбила броню моей чести. И что, возможно, даже более важно в этой ситуации, едва не лишила меня моего единственного средства обороны — армейского револьвера, который я хранил с тех самых времен, как воевал в пустыне, и который был теперь со мной, оттопыривая карман моего пиджака и придавая мне уверенности в себе.

Но боюсь, я снова стал излагать события в неправильной последовательности, и теперь нам нужно вернуться назад. Кто был тот человек, которого я встретил на лестнице в Лонсдсйл-колледже? Это предстоит выяснить вам. Да, боюсь, это предстоит выяснить вам самим.

Во время войны я участвовал в битве при Эль-Аламейне, в пустыне. Я был тогда молодым офицером. Думаю, я был хорошим офицером, в том смысле, что я старался как следует заботиться о своих солдатах, сводил до минимума ненужный риск, проводил в жизнь приказы, которые мне отдавали, и пребывал в твердом убеждении, что каждое наше столкновение с врагом было настолько же оправданно, как и любые другие столкновения, сохранившиеся в анналах христианского мира. Но я знал одну вещь, которую никто, кроме меня, не мог знать. Я знал, что я трус. И я всегда испытывал страх при мысли, что наступит когда-нибудь такой момент, когда мне нужно будет лично, а не вместе с командой проявить свою храбрость и отвагу, оказавшись лицом к лицу с опасностью, и я точно знал, что струшу. И такой момент настал. Да, он настал — нет смысла приводить здесь все позорные подробности, — и в тот самый момент мне нужно было пожертвовать своей собственной жизнью, чтобы попытаться спасти жизнь другого человека, который не мог выбраться из горящего танка. Но довольно об этом. Даже и теперь воспоминание о моей трусости причиняет мне глубокую боль.

Однако продолжим. Очень скоро и начал понимать, что вокруг меня происходит что-то странное. Я заметил, что в шкафчике было по две бутылки каждого напитка. Но почему две? Одна на две трети пустая (или на одну треть полная?), другая совершенно нетронутая, закупоренная. Зачем нужно открывать новую бутылку, когда есть уже открытая? Я не мог ответить на этот вопрос, но это меня насторожило. И еще этот ее акцент! Господи Боже мой! Он был такой фальшивый! Кроме того, в какой-то момент она открыла свою сумочку, и я понял, что она носит эту сумочку никак не меньше двадцати лет. Профессиональная проститутка с такой вышедшей из моды сумочкой? Было и еще кое-что, что показалось мне странным. Какая то, подозрительная старая ведьма, которая представила ее мне, сказала, что ее зовут Ивонна. Почему же тогда на внутренней стороне крышки ее сумочки были выгравированы позолоченные инициалы «В. С.»?

Вы понимаете, какие подозрения порождало все это в моей душе? (Как же и ненавижу подчеркивать слова в печатном тексте, по часто это бывают просто необходимо.) Но у меня был мой револьвер, так что я чувствовал себя в безопасности. Когда же эта очаровательная (Боже мой, она действительно была очаровательная!) женщина налила последнюю порцию виски в мой стакан, и я заметил, что она открыла новую бутылку, тогда я уже точно понял, в какую попал историю, попросил ее немного приоткрыть занавески, и, пока она делала это, я вылил (без сомнения, отравленное) содержимое своего бокала в брюки, чтобы она подумала, что я уже не мог себя контролировать. (Я думаю, вы поймете смысл того, что я столь деликатно попытался выразить.) Вы должны помнить, что к этому моменту она была почти совершенно полностью обнажена, а я, со своей стороны, вполне естественно, был возбужден.

Что потом? Если можно так выразиться, я справился со своей ролью вполне профессионально. Я бормотал что-то словно бы во сне, то есть разыгрывал роль человека, который (как обычно выражаются американцы) не в состоянии нести ответственность за свое поведение. Женщина тем временем вышла из комнаты, и я услышал, как она шепчет что-то за дверью. Вскоре я понял, что в комнату вошел кто-то еще. Но довольно, теперь оставим все это.

Я начинаю уставать от столь длинного письма, но мне очень важно написать его, и потому я продолжу.

Вы были поистине глупы, когда еще студентом растрачивали свой бесценный дар, ясный и чистый ум. Я рецензировал некоторые из ваших курсовых работ по Древней Греции и могу сказать, что среди огромного количества белиберды, которая только подтверждала ваше ужасающее невежество, тем не менее, в ваших текстах встречались редкие моменты глубокого понимания и тонкого проникновения в суть вещей. Но с тех пор вы приобрели репутацию выдающегося детектива (прямо как у Диккенса), и мне хочется верить, что вы действительно обладаете редким умом, который может помериться силами с моим собственным интеллектом. Именно к этому я стремился, осуществляя весь свой план. А иначе как объяснить тот факт, что тело было найдено именно там, где его нашли? Кто же, как не я, позаботился о том, чтобы оно было найдено возле Траппа в том самом месте, которое находится прямо у вас под носом? Вы, конечно же, как я думаю, уже догадались, почему я не мог оставить голову и руки. Да, скорее всего, я принял правильное решение. Я сделал так, чтобы вы могли почти с уверенностью сказать, что это не мое тело, и теперь я желаю вам мобилизовать всю силу вашего ума, потому что (поверьте мне!) вам понадобится острый, изощренный ум, действительно такой острый, как меч Ахиллеса, чтобы вы могли завершить это дело. Здесь вам предоставляется шанс показать свой ум во всем его великолепии, как это бывало в прежние дни, когда вы учились в Оксфорде. Возможно, ваши успехи в этом расследовании помогут вам превзойти того интеллектуального юношу, каким вы были в те далекие времена, поскольку я в самом деле намерен (хотя, возможно, и посмертно) наградить вас на этот раз самым высшим баллом, если только вам действительно удастся постигнуть неотвратимую (а на самом деле такую простую) логику всех этих странных событий.

Больше мы с вами не будем вступать в контакт. Я также не советую вам пытаться преследовать меня, потому что вам все равно не удастся меня найти.

P.S. Я только что перечитал свое письмо и хочу теперь извиниться за обилие скобок.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Понедельник, 28 июля

Работа возобновляется в соответствии с основными линиями расследования.

Теперь в руках Морса и Льюиса было много нитей, которые могли бы привести их к разгадке; и в соответствии с тем, как они представляли ход расследовании, было намечено четыре основные группы вопросов:

1. Каковы были реальные события, относящиеся к тем далеким временам, когда Брауни-Смит участвовал в битве при Эль-Аламейне, где он прошел проверку на некоторые качества своею характера и, скорее всего, позорно не выдержал этого испытания?

2. Какое место во всей этой все более усложняющейся истории занимает Вэстсрби, имя которого всплывает все чаще и чаще в связи с различными обстоятельствами?

3. С кем встретился Брауни-Смит после своею странного свидания с женщиной, назвавшей себя Ивонной?

4. И наконец (по-прежнему самый важный вопрос для Морса), чье тело они нашли?

Было очевидно, что узор этого расследования сплетается из множества нитей. Таким образом, наши детективы пришли к выводу, что каждому из них необходимо провести собственное расследование в течение одного-двух дней. Они договорились, что Льюис будет концентрировать свои усилия на первых двух направлениях расследования, а Морс займется двумя последними вопросам.

Льюис просидел все утро на телефоне, терпеливо набирая один за другим все новые и новые номера. Он разговаривал с военным ведомством, с министерством обороны, со штабом, которому подчиняется Королевский Уилтширский полк, а также с территориальным подразделением в Девизес. Это заняло у него массу времени, к тому же не все его переговоры были результативными, но все же к полудню Льюису удалось собрать, огромное количество информации. Большая ее часть была совершенно бесполезной, но отдельные факты оказались исключительно важными для дальнейшего расследования.

Во-первых, в отношении Брауни-Смита ему удалось узнать следующее: Брауни-Смит был капитаном, затем майором действующей армии, служба его проходила в Королевском Уилтширском полку. В 1941-1942 годах он был отправлен в Северную Африку, ранен в битве при Эль-Аламейне, служил в Италии (1944-1945), награжден орденом «Военный крест» в 1945 году.

Во вторых, он выяснил кое-что в отношении Гилберта. Братьев Гилбертов было трое — Альберт, Альфред и Джон. Все трое принимали участие в боевых действиях при Эль-Аламейне. Альфред и Альберт, оба дослужившиеся до звания старшего капрала, после той кампании остались в живых, хотя и получили ранения. Третий брат, Джон, погиб во время той же кампании. Это было все.

Но в то же время это было, видимо, не совсем все, насколько понимал Льюис. В одном из подразделений Британского легиона, расположенном в Свиндоне, ему удалось узнать адрес человека, и ныне живущего в Уилтшире, который должен был довольно хорошо знать братьев Гилбертов. Сразу же после второго завтрака Льюис отправился прямо туда.

— Да, я действительно знал их. Вам это покажется смешным, но я, знаете, тоже был сержантом в те времена. Да-да, их звали Альф и Берт, они были точно как две горошины очного стручка, до того были одинаковые. Один из них получил порцию шрапнели в ногу, а я как раз был ранен в голову, вот мы и оказались в одном госпитале и какое-то время были там вместе. Только я уже не слишком хорошо помню все подробности... Это были настоящие парни, оба, да-да!

— А вы знали их третьего брата?

— Джонни! Вот как его звали. Помню, хотя я не слишком хорошо его знал.

— А вы случайно не вспомните, как он погиб?

— Нет, этого я не знаю.

— Мне сказали, что все они были водителями танков, это верно?

— Да-да, все, так же как и я.

— Может быть, он погиб в танке?

В течение нескольких секунд старый солдат сидел молча, глубоко задумавшись, и Льюис засомневался, можно ли положиться на память этого человека.

— С ним произошел несчастный случай, да, какой-то несчастный случай, насколько я помню, — сказал он. — Во всяком случае, его не было с нами, когда мы в то утро пошли в атаку, сержант. Его не было, когда нас бросили на наших танках вдоль Киднейской гряды.

— А вы не припомните, какой это был несчастный случай?

— Нет, я, кажется, ездил в те дни в основное расположение наших сил... На самом деле в военное время случается множество несчастных случаев, сержант. Гораздо больше, чем об этом сообщают тем, кто ждет своих близких дома, в Англии.

Это был обаятельный старик, вдовец шестидесяти девяти лет, старый солдат, для которого война, казалось, была лишь небольшим, но важным периодом в огромной, полной неожиданностей жизни, потому что в его словах не было грусти, когда он вспоминал те недели и месяцы, которые он провел в пустыне, а только вполне понятная ностальгия.

Итак, Льюис не торопясь записал все рассказанные старым солдатом факты, как они были ему сообщены, своим старательным почерком и ушел.

Когда в половине пятого Льюис вернулся в офис, Морса еще не было. Возвращаясь из Свиндона, он всю дорогу неотступно думал, что же это мог быть за несчастный случай, который произошел с Джоном Гилбертом. Он подозревал, что, если бы Морс сейчас был на месте, он бы сразу же догадался, в чем там было дело. Так что для него это была замечательная возможность самому, без спешки, не торопясь распугать это дело. Он еще раз позвонил в военное ведомство, где ему дали телефон архива, и вскоре он понял, что находится на пути к какому-то важному открытию.

— Да, мы, видимо, сможем вам помочь. Вы сказали, что служите в полиции «Темз-Вэлли»?

— Да, именно так.

— А почему нас интересует эта информация?

— Это связано с убийством, сэр.

— Понятно. По какому телефону вам можно перезвонить? Я думаю, никакие подробности не будут для вас лишними? Скоро вы узнаете об этом случае все.

Монотонный голос в трубке наводил Льюиса на мысль, что он разговаривает с автоответчиком.

Льюис назвал свой номер. Звонок прозвучал буквально через полминуты, и он действительно получил уникальную информацию. Ему сообщили, что рядовой Джон Гилберт из Королевского Уилтширского полка не был убит в битве при Эль-Аламейне. Он вообще не принимал в ней участия. В ночь накануне наступления он взял свою винтовку, вставил дуло в рот и застрелился. Инцидент был замят по распоряжению высшего командования по вполне понятым причинам. Об этом мало кто знал, в основном только те, кому полагалось знать. Официально же Джон Гилберт погиб во время военных действий в пустыне, и именно так это преподнесли семье и друзьям погибшего.

— Но вся эта информация до сих нор засекречена, вы меня понимаете? — сказал в заключение архивист.

— Разумеется, сэр, — ответил Льюис.

— Это всегда деморализует других, ну, такою рода вещи, как вы считаете?

Морс провел далеко не такой плодотворный день, как Льюис. Он понимал, что в том направлении, которое он взял на себя, ему не удастся сделать многого, поскольку для этого нужно ехать черт знает куда — в Лондон и проводить там нудное расследование в Сохо. Он запланировал это мероприятие на завтра. Поэтому единственное, что ему теперь оставалось, так это мучиться размышлениями, которые завладели его сознанием с самого начала: нужно было все же выяснить, чей труп они выловили из канала. Туманные намеки, содержащиеся в письме, наводили на мысль, что, скорее всего, это был тот человек, с которым Брауни-Смит случайно столкнулся в Лондоне. Но кто был тот человек? Был ли это Гилберт, о котором столь явно говорилось в письме? Или это было тело Вэстерби. Если Брауни-Смит действительно и убил кого-то, то Вэстерби был здесь, конечно, самым реальным кандидатом. Или, может быть, то было тело кого-то, кто еще не фигурировал в их расследовании? Какого-то постороннего человека? Может быть, это действительно был кто-то неизвестный, кто появится только в конце пятого акта этой пьесы? Кто-то вроде deus-ex-machina[18]? По правде говоря, в этом Морс сомневался. И вдруг посреди этих его сомнений через его мозг совершенно неожиданно пронеслась удивительная мысль, что существует еще и четвертая возможность. И Морс стал тщательно обдумывать эту мысль и постепенно все больше и больше начал склоняться к тому, что на самом деле труп принадлежал доктору Брауни-Смиту.

В тот вечер по дороге домой Льюис отважился все же навлечь на свою голову гнев жены (которой придется второй раз разогревать его любимый жареный картофель) и встретиться с Саймоном Рауботэмом из Ботли.

Саймон Рауботэм встретил его у порога маленького домика с террасой, где он жил со своей матерью, и пригласил пройти внутрь, но Льюис отказался. Он выяснил, что Саймон действительно был одним из троих рыбаков, которые заметили тело в воде, и что именно он, Саймон, вызвался позвонить в полицию вместо того, чтобы стоять и без толку глазеть на торчавший из воды и наводивший ужас предмет. Он часто ловит рыбу возле Траппа, там отличное место для таких профессионалов, как он. Если им удастся осуществить теперь все задуманное, то они смогут организовать в Траппе новый клуб рыбаков, где он готов работать в качестве секретаря. В доказательство своих слов он показал Льюису бланк для писем с названием новой ассоциации, пробный оттиск которого он как раз выверял перед тем, как вернуть его в типографию. Он рассказал, что они сумели уговорить нескольких известных людей оказать им поддержку, было ясно, что для Саймона Рауботэма жизнь входила теперь в новую, волнующую стадию.

Льюис подождал до половины девятого вечера и только тогда позвонил Морсу, который странным образом куда-то начисто пропал после ленча. В конце концов, он обнаружил его дома и сразу же рассказал ему о той работе, которую ему удалось проделать в течение этого дня.

Когда он закончил свой рассказ, он услышал, что голос у Морса был взволнованный:

— Льюис, повторите, пожалуйста, то, что вы узнали о Джоне Гилберте, еще разок.

Тогда Льюис еще раз изложил Морсу все то, что он узнал от архивиста из военного ведомства, настолько подробно, насколько он все это запомнил. При этом он чувствовал себя совершенно счастливым, потому что представлял, что эти сведения обрадовали его шефа, который понял теперь всю правду об эпизоде в пустыне.

— Сегодня вы отлично поработали, старина. Очень хорошо!

— А вам удалось узнать что-нибудь новое, сэр?

— Мне? Ну, как сказать... и да, и нет. Я... я раздумывал над этим нашим делом большую часть дня. Но в целом ничего сногсшибательного сообщить не могу.

— Ну что ж, все равно желаю вам успешно провести завтрашний день в Лондоне, сэр!

— Что? Ах да, завтрашний день. Я вам... э-э-э... позвоню, если обнаружу что-нибудь действительно важное.

— Уверен, что обнаружите, сэр.

— Что? Ах да, наверное, обнаружу.

События, описанные в этой главе, необходимо сопроводить некоторым печальным комментарием. К сожалению, Льюис проявил недостаточно интереса к ассоциации рыбаков. На самом деле, если бы он попросил показать ему бланк письма, который Сайман Рауботэм вынес из дома (но зачем, спрашивается, он стал бы так подробно интересоваться этим?), то он узнал бы, что одним из двоих уважаемых вице-президентов этой ассоциации, чьи имена были написаны в верхнем левом углу бланка, был человек, имя которого было ему теперь так знакомо: г-н Дж. Вэстерби (Лонсдейл-колледж, Оксфорд).

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Вторник, 29 июля

Похоже, Морс произвел неотразимое впечатление на двух женщин, причем с одной из них он никогда не встречался.

В десять часов утра следующею дня Льюис был уже в Лонсдейл-колледже, где ему удалось узнать много нового. Секретарь колледжа, на которую Льюис произвел очень приятное впечатление, угостила его чашечкой кофе и выразила полную готовность рассказать ему все, что она знала о господине Вэстерби как о человеке. Так что Льюис смог кое-что записать в свою записную книжку.

Затем ему удалось получить некоторые сведения о машинах, потому что — несмотря на полное безразличие Морса к этой проблеме — самому Льюису казалось очень важным установить с полной достоверностью, каким образом труп был доставлен из Лонсдейла в Трапп. Он узнал, что Брауни-Смит — без сомнения, по совету врача — примерно месяц назад продал свой «Даймлер», а также, что Вэстерби по-прежнему разъезжает на своем красном «Метро», оставляя его периодически во внутреннем дворике колледжа.

— А зачем, собственно, Вэстерби машина? — спросил Льюис. — Ведь он живет в колледже.

— Даже не могу вам сказать. Он довольно таки скрытный человек, и, честно говоря, никто не знает, что он делает и почему.

— Должно быть, он ездит куда-то?

— Наверное, согласилась она.

— Хорошая маленькая машина эта «Метро». Экономная!

— К тому же у нее очень вместительный багажник. Вы ведь, наверное, знаете, там можно убрать сиденье и положить сколько хочешь всякого барахла.

— Да, я слышал.

— А у вас есть машина, сержант?

— У меня есть старенькая «Мини», но я довольно редко пользуюсь ею. Обычно я езжу на работу на автобусе, а потом беру служебную машину.

Секретарь колледжа опустила глаза и, глядя в стол, вдруг спросила:

— А у инспектора Морса есть машина?

Льюису этот вопрос показался странным.

— Да, у него есть «Ланчия». И он всегда ездил на «Ланчии», во всяком случае, с тех пор, как я его знаю.

— А вы давно его знаете?

— Довольно давно.

— Он хороший человек?

— Ну, к нему как то не слишком подходит слово «хороший».

— Он вам нравится?

— Я думаю, что вам он не «понравится», — грустно пошутил Льюис. — Но на самом деле он не тот человек, который может нравиться или не нравиться.

— А у вас с ним хорошие отношения?

— Да, как правило, хорошие. Вообще, знаете... ну, одним словом, он — самый замечательный человек из всех, кого я когда-либо знал, вот так.

— На самом деле, мне кажется, он должен понимать, что это вы замечательный человек, если вам удается работать с ним так долго.

— Да ведь я ничего особенного... — Льюис даже не знал, как закончить эту фразу, но он испытал легкую гордость от того, что на него упала тень комплимента, сделанного Морсу. — А вы разве знакомы с ним, мисс?

Она покачала своей хорошенькой головкой.

— Он разговаривал со мной однажды по телефону, вот и все.

— О, когда он разговаривает по телефону, он просто ужасен. Его голос всегда звучит как-то, я даже не знаю... Он всегда звучит как-то самоуверенно и неприятно.

— Вы хотите сказать, что на самом деле он не такой?

— На самом деле он не такой, — сказал Льюис спокойно.

Потом он вдруг заметил, что взор девушки затуманился. Она смотрела прямо перед собой, но думала о ком-то другом. Он почувствовал укол ревности. Она думала о Морсе!

На следующий день в 9:12 утра Морс сел в Оксфорде на поезд, отходивший с платформы номер один до Паддингтона (Лондон). В 11:00 утра Морс уже шел тем же самым путем, который проделал за восемнадцать дней до него Брауни-Смит.

Он спустился вниз, в бар «Фламенко», по тем же ступеням, покрытым потертой красной дорожкой, прошел мимо той же самой красной портьеры, и затем уселся за стол и обсудил свое дело с белокурой девицей из бара. Это не заняло у него много времени. Недавняя грозная преследовательница Брауни-Смита ничего не могла противопоставить Морсу — ее усилия ни к чему не привели. По каким-то непонятным ей причинам она даже подумать не могла о том, чтобы предложить этому человеку с серо-голубыми глазами и редеющими темными волосами, пробитыми сединой, что он может пойти через дорогу, напротив, в сауну, если он хочет получить другие сексуальные удовольствии. Морс казался ей холодно-отстраненным, и когда он пристально посмотрел ей в глаза, она, словно сомнамбула, начала отвечать на его вопросы. Вскоре он уже входил в дверь с надписью «Служебный вход», что располагалась в дальнем конце холла.

В 13:00 дня Морс ехал на такси в сторону дома, адрес которого был ему уже известен. Все складывалось довольно удачно, и контуры общего рисунка проступали все отчетливее после каждого его следующего шага. Льюис раскопал любопытную информацию, что Гилберт был одним из близнецов (это показалось Морсу очень интересным!). Итак, Гилберт, приехал в Оксфорд по вызову своего клиента, совершенно случайно обнаружил на противоположной двери имя, написанное готическими буквами, которое по некоторым причинам неизгладимо запечатлелось в его сознании. Прибегнув к невероятным ухищрениям, он завлек этого человека в Лондон, по тому самому адресу, который Морс назвал теперь шоферу такси, по тому самому адресу, который Морс запомнил, прочитав его на деревянных ящиках в комнате Вэстерби: Кембридж-Вей, 29, Лондон WO I. Но что произошло после того, как подозрительный и находчивый Брауни-Смит встретился лицом к лицу со вторым испытанием своего мужества? Что именно случилось после того, как Ивонна вышла... а вместо нее вошел кто-то другой?

Такие мысли занимали сознание Морса, когда он сидел в такси, которое везло его, как показалось Морсу, исключительно кружным путем, в сторону Кембридж-Вей.

Но одновременно занимали его также и другие мысли: он, конечно, знал, что может претендовать на полную оплату расходов на поезд (первый класс, хотя обычно он путешествовал вторым), плату за метро, плату за такси, суточные... Кроме того, можно было доставить себе еще одно удовольствие, отправившись, например, на обратном пути в вагон-ресторан, где, возможно, он выпил бы пару рюмок скотча за чей-нибудь еще счет. Но будет ли это справедливым, если он подколет к перечню своих расходов такое странное, если не сказать нелепое, на первый взгляд наименование, как «Месть Фламенко — 6 футов»? В целом он склонялся к тому, что нет.

Итак, он вышел из машины и встал перед домом номер 29.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Вторник, 29 июля

Льюис восстанавливает в памяти некоторые свои шаги и делает потрясающие новые открытия.

Льюис вернулся в управление полиции к половине двенадцатого утра. Новых указаний сверху относительно того, что ему делать дальше, у него не было, а из того, что ему было поручено, он, похоже, сделал уже все, что мог. Внезапно он вдруг подумал с обидой, что взял на себя слишком много, и к полудню принял твердое решение ничего нового больше не делать, а вернуться еще раз на место преступления и тщательно осмотреть его. При этом он вряд ли мог бы как следует объяснить, зачем ему это понадобилось.

Он зашел в гостиницу при лодочной станции, выпил полпинты горького пива и отправился в сторону канала по дороге, которая вела к мосту Обри. Однако в то утро там не было ни одного рыбака, и он медленно шел вдоль канала, еще раз прочитывая предостерегающие объявления, расставленные через равные промежутки на низкой аккуратной террасе вдоль дороги: «Около этих коттеджей причаливать запрещено». Очевидно, люди, жившие здесь, ревниво относились к своим приобретениям — очень дорогим участкам, а также могли позволить себе иметь собственные лодки и, ко всему прочему, обладали божественным правом причаливать прямо против своих аккуратных и нарядных крылечек.

Но вскоре в мозгу у Льюиса возникла какая-то новая мысль... Если все эти люди были озабочены тем, чтобы охранять свои права и свои частные владения, если все глаза пристально следили за ситуацией на воде, за тем, чтобы никто не пересек заветную границу, тогда конечно же в этом тихом местечке — да! без сомнения, кто-то ведь должен был что-либо видеть! Потому что тело, совершенно определенно, было, видимо, сброшено в канал из багажника машины сзади. Как же еще? И как же это он, Льюис, который уже однажды опрашивал всех жильцов, ничего не узнал о какой-нибудь странной машине!

Было совершенно ясно, что не все собственники этих домиков находились сейчас на месте, скорее всею, многих не было дома. Они могли отправиться плавать на своих лодках или поехать за покупками в Оксфорд. Они, наконец, могли просто жить в больших городах и появляться здесь только в выходные дни, чтобы на лоне природы отдохнуть в своих тихих загородных коттеджах.

Льюис остановился и теперь стоял на берегу и смотрел вниз на воду, как раз туда, где было обнаружено тело. Однако этот осмотр не дал ему никакой новой информации. Повернув обратно, он заметил на третьем от конца домике надпись: «ПРОДАЕТСЯ». Тогда он начал рассуждать про себя, что, наверное, было бы совсем неплохо и ему приобрести такой домик и сделать тем самым небольшое хорошее капиталовложение для себя и своей жены к тому времени, когда он уйдет на пенсию. И тут совершенно внезапно ему пришла в голову потрясающая мысль. Он громко постучал в дверь того дома, который продавался, но никто не откликнулся. Тогда он постучал я дверь соседнего домика. Ему открыл мальчик лет двенадцати, лицо у него было все в веснушках.

— Кто-нибудь из взрослых есть дома, мама или отец?

— Нет, я один.

— Я только хотел выяснить, что-нибудь о соседнем доме, — Льюис показал на Пустой дом, который продавался.

— Они хотят за него двадцать тысяч фунтов, и еще у него течет крыша.

— Дорого, — сказал Льюис.

— Да, он того не стоит. Его пытаются продать уже в течение двух месяцев.

Льюис кивнул и снова посмотрел на дом, пытаясь приблизительно оценить его реальную стоимость.

— А ты вообще здесь живешь?

Мальчик кивнул.

— Ты знаешь людей, которые жили в этом доме до того, как он стал продаваться?

— Ну, не людей...

— Вот как?

Мальчик посмотрел на Льюиса довольно подозрительно, потом моргнул, но все же ответил:

— Да.

— Слушай, — сказал Льюис, — я полицейский и...

— Я знаю. Я видел вас здесь раньше.

— А разве ты не был в школе?

— Нет, я болел корью и наблюдал за всем из кровати.

— А ты не видел здесь чего-нибудь подозрительного?.. До того как это случилось, я имею в виду?

Мальчик отрицательно покачал головой.

— Так, значит, ты говоришь, что в этом доме живут «не люди»?

— А может, с ним что случилось, вы не знаете? — Веснушчатое лицо казалось теперь озабоченным. Можно было подумать, что для мальчика имело большое значение, не случилось ли чего-нибудь с владельцем соседнего дома.

— Насколько я знаю, нет.

Мальчик опустил глаза вниз и, уставившись в порог, тихо сказал:

— Он очень хорошо относился ко мне, один раз даже возил на своей машине к Королевской плотине. Он был отличный рыболов, мистер Вэстерби.

Стоило Льюису повернуть на главную дорогу, которая шла в сторону Кидлингона, как послышался предупреждающий сигнал какого-то «Ягуара», и он понял, что голова его занята совершенно посторонними мыслями. Он как раз только что обнаружил чрезвычайно важную связь между Вэстерби и каналом в районе Траппа. Ведь если бы кто-то решил привезти тело из Лондона в Трапп на машине, как это, собственно, и было сделано, то знакомая красная машина «Метро» ни у кого не вызвала бы никаких подозрений. Действительно, это был самый безопасный вариант, в особенности если бы этот кто-то жил здесь сам. Более того, красная «Метро» была единственной машиной, которая постоянно возникала в этом деле, потому что доктор Брауни-Смит ведь продал свой большой черный «Даймлер»...

Льюис подъехал к управлению, вошел в кабинет Морса, уселся за его стол и дал своим бурлящим мыслям немного успокоиться. Прямо перед ним на столе лежала большая зеленая папка, она была открыта. В ней он обнаружил документы следствия. Он стал перелистывать бумаги, большинство из которых были его собственными отчетами. Перечитывая их, он думал о том, что в действительности у них были только два реальных ключа к этому делу. Первый ключ — это костюм, а второй — разорванное письмо. И вот как раз это самое разорванное письмо и лежало теперь прямо перед ним. И здесь же, рядом, находился весь, целиком восстановленный, текст письма, написанный аккуратным почерком Морса. Он еще раз перечитал левую половинку письма, и тут ему в глаза бросились слова «дже, только что сдала ( — успешно) свой последний» на восьмой и девятой строчках и две последние буквы «Дж» на тридцать девятой строке. Да неужели же?!

Он резко затормозил перед зданием экзаменационного корпуса университета, заехав при этом передними колесами на тротуар; он чувствовал себя как нетерпеливый профессиональный игрок, который едва может дождаться, когда объявят последние три цифры. Списки уже были развешены в холле, и он быстро нашел ту доску, на которой висел список с окончательными результатами экзамена по географии, и быстро просмотрел все имена. Так и есть! Все верно! Дженнифер Беннет! Ее имя находилось в самом верху списка, это и была та самая замечательная девушка, имя которой начиналось с буквы «Дж», и которую он искал в прошлый раз на другой доске. А в скобках было написано, что она из Лонсдейл-колледжа.

Льюис просто не мог поверить своим глазам или своей удаче. Больше того, имя последнего из шести экзаменаторов, чьи подписи стояли под этим списком, было Вэстерби!

Льюис, охваченный волнением, сел в свою полицейскую машину и отправился обратно в Кидлингтон. Но пока он ехал, ему пришло в голову, что его утреннее открытие противоречит тому, что он обнаружил сейчас. Большинство фактов с настойчивой повторяемостью вели его в одном направлении — в направлении Джорджа Вэстерби. Если предположить, что тело принадлежало Брауни-Смиту, a убийцей был Вэстерби то почти все сходилось, кроме... кроме одного. Потому что если письмо было написано и послано Вэстерби, а не Брауни-Смиту... о Боже! Тут Льюис даже немного растерялся. Он спросил себе, удалось ли Морсу так же удачно провести утро в Лондоне. Едва ли. Но как же ему нужно было сейчас поговорить с шефом!

Вернувшись и офис, Льюис напечатал отчет, где изложил все, что ему удалось обнаружить, и, хотя орфография не была сильной стороной Льюиса, он почувствовал, что вполне удовлетворен своим отчетом, в особенности маленькой характеристикой Вэстерби, которая выглядела так:

Лондонец. Немного щеголеватый, самоуверенный преподаватель. Глуховат, довольна скрытный. Имеет тенденцию слегка щуриться, но это, скорее всего, из-за сигареты, которую он не выпускает изо рта.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Вторник, 29 июля

В доме на Кембридж-Вей Морсу никто не открывает, a он начинает вспоминать подробности встречи с менеджером в баре «Фламенко».

Точно так же, как и Брауни-Смит несколько дней назад Морс медленно поднялся по пологим ступеням дома номер 29 и позвонил. И точно так же из-за большой черной двери до его слуха не донеслось никаких звуков. Он нажал на звонок еще раз и тут увидел объявление с приглашением обращаться к «Бруксу & Гилберту (эксклюзивным агентам)», которое должен был заметить и Брауни-Смит. Он слегка кивнул головой и едва заметно улыбнулся самому себе. Но за дверью по-прежнему не было слышно никаких признаков жизни, и он наклонился, чтобы заглянуть в щель медного, хорошо отполированного почтового ящика. Ему удалось разглядеть дорожку светло-оливкового цвета, что покрывала широкую лестницу, расположенную прямо напротив входной двери. Но само это место казалось зловеще молчаливым и пустынным. Он перешел через улицу и посмотрел на четырехэтажное здание, восхищаясь его архитектурой, я также красивыми, современной формы окнами. Он заметил, что занавески на окнах оставались совершенно неподвижными. Тогда он отправился вдоль по улице в сторону небольшого парка и там, усевшись на скамейку, довольно долго общался только с голубями и собственными мыслями. Во время своей поездки в такси он принял решение впредь постараться рисковать как можно меньше, чтобы не попадать больше в ситуации, подобные той, что возникла сегодня утром. Он вдруг понял, что действительно подвергал себя реальной опасности, особенно после того, как вошел в дверь с табличкой: «Служебный вход»...

Не успел он войти, как услышал негромкий монотонный голос человека, который явно считал себя вправе разговаривать с другими с каким-то дьявольским высокомерием.

— Послушай, парень, — произнес Морс, — мне нет никакого дела до того, скажешь ты мне, о своем деле здесь и сейчас или в одной из камер ближайшей тюрьмы Ее величества.

— Я понятия не имею, кто вы такой, черт бы вас побрал со всеми вашими потрохами, и почему вы позволяете себе так со мной разговаривать. Я только хочу вам сказать...

— Прежде чем ты откроешь свой рот, позови мне одну из тех девок, лучше ту, у которой самые большие сиськи, и скажи ей, пусть принесет мне большой бокал скотча, лучше «Беллс». Прямо сюда, потому что я здесь для того, чтобы помочь тебе, парень.

— Я только хочу сказать тебе, что я здесь не один, что мои друзья с удовольствием выпустит тебе кишки; они страсть как любят позабавиться с такими, как ты.

— Друзья, говоришь?

— Да, друзья.

— Если ты действительно имеешь в виду то, что сказал, парень, то, честно говоря, я не думаю, что они скажут тебе спасибо, если ты вздумаешь втянуть их в это маленькое дельце.

—Ничего. Мои ребята будут покруче тебя, приятель!

—Ну, уж это вряд ли, тут ты ошибку делаешь, парень. И еще хочу тебя предупредить: ты можешь базарить тут со мной, сколько твоей душе угодно, но никогда не называй меня «приятель». Это понятно? Я тебе уже сказал, кто я такой, и второй раз повторять не намерен.

Управляющий тяжело сглотнул.

—Так что, вы хотите сказать мне, что у вас там стоит фургон с полной командой полицейских внутри? Так, что ли?

Морс позволил себе слегка усмехнуться.

— Нет, это не совсем то, что я хотел тебе сказать. Я здесь совершенно один. И больше никто не знает, что я здесь. Ну, чтобы быть совершенно честным, почти никто. И если мы с тобой сейчас поладим, то никто и не узнает, что я был здесь. Я думаю, в этом просто не будет необходимости, не так ли?

Менеджер нервно забарабанил пальцами левой руки по столу, и Морс понял, что преимущество на его стороне.

— Позволь мне дать тебе один совет, — сказал он. — Я вижу, что ты нормальный парень и с тобой можно иметь дело. Ты не из тех кровожадных кретинов, с которыми мне приходится иметь дело каждый день. Но даже если бы ты оказался из их числа, мне едва ли понадобился бы целый полицейский отряд, чтобы защитить себя. И знаешь почему, парень? — Морс сделал эффектную паузу, а затем, посмотрев на управляющего диким взором маньяка, скорбно потряс головой и произнес почти печально: — Нет, ты не знаешь почему, откуда тебе знать? Но я скажу тебе: это потому, парень, что сами архангелы наблюдают за мной. Да, они всегда помогают мне. И в особенности тогда, когда я выступаю как защитник Закона и вечного Правосудия!

Морс постарался, чтобы оба слова прозвучали так, как если бы они писались с большой буквы. И хотя вся эта сцена получилось несколько напыщенной, но в то же время в ней было и что-то весьма угрожающее. Это, разумеется, произвело большое впечатление на управляющего, потому что теперь у него почти не было никакой надежды на то, что он сможет выйти победителем из конфликта с тремя архангелами. Он подошел к двери и совершенно спокойным голосом позвал некую Рэквел и попросил налить два двойных скотча, при этом вид у него был вполне миролюбивый. Тогда Морс, который на самом деле был довольно сильно напуган, понял, что теперь вероятность того, что его найдут мертвым где-нибудь на улицах Сохо, постепенно уменьшается.

Рассказ менеджера был коротким.

Клуб, в котором они находились, был зарегистрирован как «Сохо Энтерпрайсиз Лимитед», хотя он сам никогда не встречал никого (или, по крайней мере, так он думал) из этого синдиката. Вся деловая часть осуществлялась через скромно одетого посредника, мистера Свенка, который периодически наведывался в бар, чтобы посмотреть, как идут дела, а также собирал все денежные поступления и выплачивал зарплату. Примерно недели три назад, он не мог точно вспомнить, когда это было, мистер Свенк объявил, что на днях к ним заглянет некий мистер Вильям. Он предупредил также, что мистер Вильям сам скажет, что ему нужно, причем никаких вопросов мистеру Вильяму задавать не следует. На деле бородатый мистер Вильям держался без всяких претензий и наотрез отказался как от предложений гостеприимства, последовавших со стороны бара, так и от услуг официанток с обнаженным бюстом. Он только забрал из заведения проектор и два ролика с порнографическими фильмами и объявил, что придет на следующее утро. И именно так все и было. На следующее утро он принес с собой маленькую голубую карточку, которую отдал управляющему, и кассету с музыкой дли фортепьяно, которую он отдал девушке за стойкой. После этого он совершенно спокойно уселся возле стойки, выпил полстакана сока и стал читать какую-то книгу. Управляющему также было сказано, что в бар в то утро зайдет, по всей вероятности, еще один человек. Спустя какое-то время он должен пройти в служебное помещение, где ему нужно отдать голубую карточку, а также адрес. Это было все.

Морсу показалось, что молодой человек говорит довольно искренне, хотя было заметно, что чувствует он себя при этом как то неловко. Во всяком случае, пока он рассказывал свою коротенькую историю, Морс поймал себя на том, что верит ему.

— Сколько тебе заплатили за это? — спросил он.

— Ничего. Я только...

— Пару сотен?

— Я же вам говорю...

— Пять сотен?

— Да нет, я просто...

— Ладно, забудь об этом, парень. А что было на той карточке?

— Да, в общем-то, ничего... Это была просто одна из тех карточек, с которой вы можете посещать определенные места.

— И какое это было место?

— Я... я точно не помню.

— Ты разве не записал его?

— Нет, я запомнил его.

— А у тебя хорошая память?

— Да, довольно хорошая.

— Но ты только что признался, что не помнишь.

— Да, и не помню. Это было довольно давно...

— Когда точно это было?

— Я не могу точно...

— В пятницу, 11 июля?

— Возможно.

— Так ты говоришь, вы получили свой проектор и все остальное, и все было в порядке?

— Да, конечно.

— На следующий день?

— Да, по-моему, это было на следующий день.

Первый раз Морс совершенно определенно почувствовал, что этот человек лжет. Но почему, недоумевал Морс, почему этот человек солгал ему именно в такой мелочи?

— Теперь, что касается адреса, — продолжал Морс, — может быть, это был дом на Кембридж-Вей?

По глазам управляющего Морс понял, что попал в точку. И он как раз собирался повторить свой вопрос, как вдруг зазвонил телефон. Управляющий бросился к трубке, сорвал ее и плотно прижал к правому уху.

«Да» (Морс абсолютно ничего не мог слышать), «да» (быстрый, непроизвольный взгляд на Морса), «да» (в глазах менеджера отразилось явное затруднение), «хорошо» (на лице менеджера было написано явное облегчение, когда он закончил разговор).

Морс резко наклонился к столу и вырвал трубку из рук менеджера, но услышал только равнодушные гудки.

— Это была всего лишь моя жена, инспектор. Она хотела, чтобы я купил пять фунтов картошки домой. «Картошка кончилась», — сказала она. Вы же знаете, у этих женщин всегда так!

Морс понял, что-то произошло. Молодой управляющий получил от кого-то какую-то информацию. Морс подумал, не вызвал ли он своих постоянных клиентов — Майкла, Рафаэля и Габриэля, чтобы побить его?

Вдруг он услышал, как у него за спиной тихо отворилась дверь, но явно не для того, чтобы впустить Рэквел с добавочной порцией скотча. Он обернулся. На пороге стоял невысокий китаец лет тридцати. Его смуглые руки на фоне белой, с короткими рукавами рубашки выглядели неестественно гладкими и яркими. Морсу казалось унизительным спасовать перед таким человеком и сразу же, безоговорочно подчиниться ему, тем не менее он испытал страх. Он поднялся, отвел взгляд от узких глаз китайца, которые враждебно смотрели на него, и вежливо поблагодарил управляющего за помощь, горько сожалея о том, что сам он был уже слишком стар для того, чтобы применять в подобных случаях кунг-фу, заниматься которым приглашали еженедельные объявления в «Оксфорд таймс». Но китаец вежливо предложил ему снова сесть, и какое-то время Морса никто не трогал, но уйти он не мог, и только по прошествии получаса ему разрешили покинуть бар «Фламенко».

Было уже 13:00, когда он вернулся во внешний мир, жадно и благодарно вдыхая вонючие выхлопные газы машин, кативших по площади Пиккадилли. Не прошло и двух минут, как к тому месту, где он ждал такси около «Кафе Рояль», подъехала машина и аккуратно затормозила прямо перед ним.

— Куда ехать, чувак?

Морс назвал адрес, определенно предпочитая «чувака» «приятелю».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Вторник, 29 июля

В которой Морс осматривает шикарный дом с квартирами в центре Лондона, неожиданно сталкивается с одним из его жильцов и обнаруживает второй труп.

Морс просидел в парке больше получаса, обдумывая эти и разные другие вещи, как вдруг ему в голову пришла поразительная мысль. Он сообразил, что в то самое время, как он сидит посреди парка, паб, что был на углу площади в каких-нибудь пятидесяти ярдах от него, как раз открыт. Но одновременно с этим он почувствовал, что развитие событий ускоряется, нельзя терять ни минуты, а потому он встал со скамейки и снова направился к дому номер 29, где еще раз позвонил в дверь. На этот раз ему повезло, и через пару минут огромная черная дверь открылась.

— Здорово, дружище!

Перед ним стоял мужчина лет шестидесяти с небольшим, слегка вспотевший, одетый в бежевый рабочий халат. Вид у него был какой-то грустный. В руке он держал швабру с длинной ручкой, за ухом у него торчал слуховой аппарат. Морс объяснил, кто он такой, и мужчина, выслушав его, неохотно впустил его в дом. Назвавшись Хоскинсом, он сообщил Морсу, что уже больше года работает здесь швейцаром по вторникам и пятницам с 8:45 до 16:30 и его работа в основном заключается в том, чтобы присматривать за квартирами и имуществом и делать небольшую уборку в свое рабочее время.

— Неплохая работенка, дружище, — закончил он.

— Кажется, у вас еще продаются квартиры?

— Нет-нет, уже проданы. Вы, должно быть, заметили объявление, которое все еще висит? Вижу, что эта штука полезна для бизнеса.

— Обе уже проданы?

— Да, парень. Одну из них купил джентльмен из Оксфорда, пару месяцев назад.

— А вторую?

— Несколько дней назад. Какой-то иностранный джентльмен, вот так я думаю.

— Из Оксфорда, вы говорите? Это, должно быть, мистер Вэстерби, не так ли?

— А, так вы его знаете?

— Он сейчас дома?

— Нет, я не видел его очень давно, с тех самых пор, как он приходил осматривать свою квартиру. — Мужчина почему-то смутился. — Так что, все в порядке?

— Нет, мистер Хоскинс, боюсь, что все совершенно не в порядке. Будет лучше, если вы мне покажете его квартиру.

Тяжело ступая, Хоскинс стал подниматься по лестнице на второй этаж. Остановившись перед дверью, которая была прямо напротив лестницы, он вытащил ключ из кармана своего халата и с опаской открыл ее, словно ожидая увидеть на ковре следы какой-то дикой резни. Однако бледно-оливковый ковер в маленькой и совершенно пустой передней свидетельствовал только о недавно сделанной безукоризненной уборке.

— Главная комната вон там, дружище.

Морс прошел внутрь. Здесь вдоль стен находилась тяжелая мебель красного дерева, поставленная временно на эти места, а вся середина комнаты была заставлена длинными деревянными ящиками, на каждом из которых красовалась аккуратная карточка с именем и новым адресом Дж. О. Вэстерби, эсквайра. Морс сразу же узнал эти ящики и тут же увидел тот самый, с головой Герардуса Меркатора, который был уже почему-то открыт и стоял на каминной полке.

— Мистер Вэстерби уже был здесь?

— Я не видел его, дружище, но он ведь мог прийти позже, когда я уже ушел. Так что вот, может, и так, а?

Морс кивнул, беспомощно огляделся и попытался заглянуть в два гардероба. Оба они оказались совершенно пустыми, и ничего, кроме пыли, в них больше не было. Морс нахмурился, какое-то чувство подсказывало ему, что здесь что-то не так. Он кивнул в сторону прихожей.

— Это вы пылесосили здесь ковер?

Лицо мужчины (Морс мог в этом поклясться) на глазах становилось все бледнее и бледнее.

— Нет, я только, как я и сказал, я только делаю небольшую уборку. Ну, лестницы, и все в таком роде, вот так.

Но Морс чувствовал, что Хоскинс врет. Не составляло труда догадаться почему: смотритель в таком доме, как этот... человек шесть очень богатых и не привязанных к дому мужчин... несколько человек прислуги, которая вытирает пыль и убирается в комнатах... Да, Морс хорошо представлял себе все это. И в то же время возможно, что человек, который работает смотрителем в таком доме, может кое-что знать о том, что собирался выяснить Морс. И все же Морсу не повезло по части выяснения даже самой незначительной информации, и он переменил направление своих вопросов.

— Вы сами показывали мистеру Вэстерби его квартиру?

— Нет, здесь был парень из агентства, молодой такой парень.

— Тот самый молодой парень, не так ли?

— Простите, сэр?

— Ну, вы только что сказали, что другую квартиру тоже купили.

— А, понятно. Нет, я не был в той квартире, так что не знаю.

— Но это ведь не был сам мистер Гилберт — тот молодой парень, о котором вы говорите?

— Я не знаю, я никогда не встречался с ним лично, так что...

— Понятно.

У Морса опять возникло ощущение, что мужчина что-то скрывает от него. И снова ему показалось, что он беспомощно блуждает в полной темноте.

— А вы не знаете, когда мистер Вэстерби приезжал сюда еще раз? Когда это было? Около недели или десять дней назад?

— Я же сказал вам, сэр, и видел его только однажды, в тот день, когда он осматривал свою новую квартиру.

— Понятно.

Но Морсу было совершенно ничего не понятно, кроме того, что он, похоже, абсолютно не знал, что ему делать дальше. Не имея никаких ясных намерений, он отправился осматривать маленькую кухню, заглянул в ванную, но ничего интересного не нашел, а только отметил про себя, что паркетный пол повсюду просто сиял чистотой. Теперь он вполне убедился в том, что Хоскинс в нарушение своего контракта, видимо, нашел очень выгодный способ подработать, орудуя своей шваброй и используя чистящие жидкости.

Так ничего и не добившись, Морс с чувством глубокого разочарования медленно пошел вслед за ловким смотрителем этого дома вниз по широкой лестнице, что вела к входной двери. И в этот момент Морс услышал звук движущегося лифта, а затем увидел араба в сером костюме, который вышел из лифта в холл. Трудно сказать, было ли это случайным совпадением, но если бы не оно, то простая логика этого странного преступления, возможно, так никогда и не была бы раскрыта.

—Добрый день, сэр, — произнес Хоскинс, поднося руку к воображаемой шляпе на своей лысеющей макушке.

Огромного роста араб неожиданно направился не к выходу, а прямо в противоположную сторону. Глядя на него, Морс шепотом спросил своего собеседника:

— Куда это он идет?

— Там есть черный ход, дружище, так что...

Но Морс почти не слышал его, потому что в эту самую минуту араб обернулся, озабоченно посмотрел через плечо на Морса и нахмурился.

— Кто это? — спросил Морс очень тихо.

— Он живет на...

Но Морс снова не услышал слов Хоскинса, потому что мысленно перенесся сначала в лифт, который, впрочем, не вызвал у него никаких подозрений, а потом к верхним этажам дома.

— Он, видно, рано заканчивает работу, не так ли?

— Да, он может себе это позволить, дружище.

— Так же как и вы иногда, Хоскинс! Проводите-ка меня в ту квартиру наверху, которая была недавно продана!

Маленький, но очень мощный лифт быстро поднял их на самый верхний этаж, где Хоскинс начал нервно перебирать связку ключей, пока не нашел, наконец, нужный. Он открыл дверь и распахнул ее, пропуская полицейского вперед.

Мысли Морса пришли тем временем в порядок, и теперь, стоя перед открытой дверью, он уже лучше представлял себе, что ему нужно делать.

— Они сказали вам, чтобы вы не приходили днем, ведь так, Хоскинс?

— Никто мне ничего не говорил, — запротестовал было тот, однако почти сразу признался, что, действительно, дело было в пятницу, ему позвонили и пообещали заплатить десять фунтов — всего-то! — чтобы он не приходил в этот день на работу.

Морс кивнул и прошел в комнаты. Так... значит, братья Гилберты: один из них — агент по операциям с собственностью, а другой — специалист по грузовым перевозкам. Первый продает собственность и рекомендует надежную фирму по перевозке грузов с хорошей репутацией; он также покупает собственность и снова рекомендует грузовые перевозки высокого качества той же фирмы. Очень удобно и очень выгодно. За долгие годы, работая в паре, братья устроили себе весьма доходный маленький бизнес...

И снова Морс осматривал квартиру в центре Лондона, объявленную как «роскошная»: маленькая прихожая, гостиная, спальня, кухня, ванная — все недавно отремонтированное. Ковра пока еще нет, занавесок тоже. Нигде никакого намека на пепел, никаких забытых гвоздей. Панели из светлого дуба безупречно чистые, нигде ни единого пятнышка, словно в солдатской казарме, куда вот-вот должна явиться с проверкой офицерская комиссия.

— Вы здесь тоже убирались? — спросил Морс.

Стены были аккуратно покрашены сиреневой краской, двери и стенные шкафы сверкающей белой. И Морс как-то непроизвольно вспомнил свою холостяцкую квартиру с мебелью из тяжелого старого ореха, которую оставила ему его мать, и подумал о том, что нужно будет присмотреть какую-нибудь более легкую, более светлую, современную мебель для себя. Тем временем он открыл один из шкафов в спальне и заглянул в него, увидев внутри лишь глубокие и просторные полки. И комнате было два таких шкафа.

Но второй шкаф оказался заперт.

— У вас есть ключ от него, Хоскинс?

— Нет, сэр. У меня ключи только от дверей. Если люди хотят запирать свои вещи...

— Давайте посмотрим на кухне!

Около мойки Морс обнаружил отвертку среднего размера. Это был, кажется, единственный предмет, оставшийся от прежнего владельца.

— Как думаете, этим мы сможем открыть, а, Хоскинс?

— Не хотелось бы... не хотелось бы, чтобы у нас с вами были неприятности, сэр. Я в самом деле не имею... я думаю, что мы не имеем права вторгаться в чужую собственность и портить вещи, сэр. — Он начал часто, чуть не через слово, вставлять «сэр».

Надо было как-то успокоить его.

— Знаете, Хоскинс, я беру эту ответственность на себя. Будем считать, что я выполняю свои обязанности как офицер полиции, как добропорядочный гражданин. Понятно?

Несчастного Хоскинса это, казалось, мало воодушевило, и он только молча кивнул. Однако именно он помог открыть шкаф после того, как у Морса ничего не вышло. Он ловко засунул отвертку поглубже в щель между дверцей и нижней панелью шкафа, после чего дверца немного подалась. Общими усилиями они, наконец, сломали замок, дерево раскололось и дверь медленно и плавно раскрылась. Внутри шкафа лежало тело мужчины, голова его была повернута к стене. Почти посередине между лопатками на спортивной куртке мертвого зияла круглая дыра, из нее все еще сочилась ярко-красная кровь, которая, стекая струйкой вниз, образовала на полу темную лужицу. Морс брезгливо просунул левую руку под безжизненно висевшую голову и повернул ее к себе.

— Боже мой!

Несколько секунд оба стояли, ошарашено глядя в это лицо, которое теперь смотрело на них своими застывшими открытыми глазами.

— Вы знаете, кто это такой? — прохрипел, наконец, Морс.

— Я никогда прежде не видел его, сэр. Клянусь, не видел.

Мужчина весь просто трясся. Морс обратил внимание на то, что щеки у него стали пепельно-серыми, а на лбу проступили капельки пота.

— Спокойнее, старина! — произнес Морс добрым, понимающим голосом. — Скажите мне только, где здесь ближайший телефон, а потом вам лучше будет совсем уйти домой! Мы всегда можем...

Морс собрался было положить руку на плечо мужчины, но было уже поздно. Не успел он обернуться, как к его ногам рухнуло второе тело.

Пять минут спустя он позвонил из гостиной по телефону 999, а потом отправил очнувшегося пожилого мужчину домой, предварительно не без труда выяснив его полное имя и домашний адрес, которые тот назвал трясущимися губами. Когда Морс остался один, он снова подошел к шкафу и осмотрел труп. Заметив, что из верхнего кармана спортивной куртки торчит маленький уголок белой карточки, Морс наклонился и вытащил ее. В кармане оказалось около дюжины таких карточек, но Морс взял только одну. Когда он поднес ее к глазам, его лицо помрачнело — его догадка подтвердилась. В общем-то, он уже и так представлял, кто перед ним, потому что сразу же узнал это лицо — лицо человека, которого он видел в первый и в последний раз в комнате Джорджа Вэстерби, преподавателя географии из Лонсдейл-колледжа в Оксфорде: лицо А. Гилберта, бывшего владельца фирмы грузовых перевозок.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Вторник, 29 июля

Морс встречается с очень интересной женщиной и узнает о другой, возможно, еще более привлекательной.

Слева сидел очень черный джентльмен в очень изящном, в тонкую полоску, костюме, который изучал розовые страницы «Файненшл таймс», а справа длинноволосый молодой брюнет, на котором были невероятно большие серьги и который читал «Улисса»[19]. Посередине сидел Морс, нетерпеливо вертя в пальцах маленькую белую продолговатую карточку. Все эти люди вместе ехали в поезде метро по ветке северного направления линии «Пиккадилли».

Морсу показалась, что едет он невероятно долго, кроме того, он обнаружил, что, находясь в метро, никак не может сконцентрировать свои мысли. Возможно, ему не следовало (как мягко намекнул ему сержант в одноцветной форме) столь стремительно исчезать с места преступлении. Скорее всего, его действия даже расценят впоследствии как преступную халатность (как уже более настойчиво утверждал сержант в одноцветной форме), потому что он позволил одному, к тому же единственному, свидетелю покинуть квартиру на Кембридж-Вей, хотя все видели, что этот человек был в совершенно шоковом состоянии. Потом Морс наконец объяснил сержанту, куда он едет, и даже показал адрес и номер телефона. Он подумал, что всегда сможет как-нибудь объяснить все это, извиниться, одним словом, он как-нибудь выкрутится... потом.

«Арсенал». (Уже близко.) Молодой брюнет быстро взглянул на Морса, но тут же вернулся к своему «Улиссу», как будто это было намного интереснее.

«Финсбери-парк». (Следующая.)

Внезапно Морс выпрямился и напряженно замер в неестественной позе. На этот раз другой его сосед, черный джентльмен с налитыми кровью глазами, подозрительно покосился в его сторону, как будто думал, что увидит сейчас начало эпилептического припадка.

Эта отвертка... и эта небольшая круглая дырочка между лопатками... и это он, Морс, человек, который столько раз на лекциях объяснял, как нужно правильно вести себя на месте убийства, это он оставил свои отпечатки пальцев на круглой рукоятке — чего? — орудия убийства! О, Боже! Да, теперь уж точно придется оправдываться, причем дело не ограничится пустяковым объяснением.

Однако настал, наконец, момент, когда нужно было выходить, и Морс испытал гордость оттого, что не растерялся в этом потоке людей и вышел из метро на беспорядочно раскинувшиеся улицы Мэнор-Хаус, где совсем невдалеке находился жилой квартал Берривуд-Корт.

Миссис Эмили Гилберт, жена Альберта Гилберта, женщина лет пятидесяти, не слишком приятной наружности, с потемневшими от возраста зубами, быстро сдалась, под напором Морса. По ее словам, она с самого начала знала, что это глупо. Она и мужу говорила, что все это может оказаться опасно. Но он ответил, что это просто шутка. Просто шутка! В доме на Кембридж-Вей она встретилась с другой женщиной, красивой, скандинавского типа, которую, как она думала, муж нанял где-то в одном из элитных клубов Сохо. Муж коротко проинструктировал их обеих, и... вот, собственно, и все, что она могла сообщить. После того как пришел мужчина, о котором шла речь, она (миссис Г.) оставила их вдвоем с той женщиной в квартире на втором этаже (да, в квартире мистера Вэстерби). Примерно около часа она ждала в пустой квартире наверху, а потом Альберт наконец пришел и сказал ей, что все идет хорошо и что она (миссис Г.) сделала все, как надо, и теперь этот странным маленький эпизод можно благополучно забыть раз и навсегда.

У нее был несколько странный, но довольно приятный тембр голоса, и Морс почувствовал, что постепенно начинает испытывать к ней симпатию.

— А та, другая женщина, — спросил он, — как ее имя?

— Мне сказали, чтобы я звала ее Ивонной.

— А она не сказала вам, где она живет? Может, вы знаете, где она работает?

— Нет. Но она была элитная женщина — вы понимаете, что я имею в виду? Одета с большим вкусом, прекрасный грим, восхитительная фигура.

— Значит, вы не знаете, где она живет?

— Нет, но, наверное, Альберт сможет вам сказать.

— А вы знаете, где он сейчас, миссис Гилберт?

Она покачала головой:

— Видите ли, на такой работе, как у него, никогда не знаешь, где будешь завтра. Я знаю, что у него были дела в Мидленде, а потом в Шотландии, одним словом, он все время в дороге. Когда он возвращается, то всегда приезжает сюда.

Морс внезапно ощутил странное чувство сострадания к Эмили Гилберт, она показалась ему мужественной женщиной, но, в то же время, он знал, что совсем скоро ей понадобится призвать на помощь все ее мужество. Он понимал также, что время идет, и ему нужно выяснить как можно больше, прежде чем он обрушит на нее свою жестокую новость.

— Пожалуйста, расскажите мне все, что вы знаете об этой женщине, Ивонне. Все, что вы можете вспомнить.

— Я ведь уже сказала вам, что я не...

— Разве вы с ней не разговаривали?

— Разговаривала, но...

— И у вас нет ни малейшего представления о том, где ее можно найти?

— Я думаю, она живет где-то в южной части Лондона недалеко от Темзы.

— А название улицы? Номер дома? Ну, давайте же! Думайте! Вспоминайте!

Но тут Морс понял, что пережал, потому что миссис Гилберт вдруг не выдержала и расплакалась, и Морс растерялся, потому что не знал, что ему теперь делать и говорить. Поскольку он так ничего и не придумал, то ничего и не стал предпринимать, но его бездействие привело к наилучшему результату, потому что очень скоро она вытерла свои широко распахнутые милые глаза и смущенно извинилась за свою, как она выразилась, «глупость».

— У вас есть дети? — спросил Морс.

Она грустно покачала головой. Едва ли теперь был самый подходящий момент, но Морс поднялся с дивана и тяжело положил свою правую руку ей на плечо.

— Соберите все свое мужество, миссис Гилберт! Мне очень жаль, что приходится делать это, но я должен сказать, что ваш муж мертв.

При этих его словах она судорожно схватила правой рукой руку Морса и с силой сжала ее. Тогда Морс, стараясь говорить как можно мягче и спокойнее, рассказал ей все, что он знал.

Когда он закончил, миссис Гилберт не задала ему никаких вопросов. Она просто встала со своего стула, подошла к окну, закурила сигарету и так стояла возле окна, глядя на длинный пустой пруд, где по тихой воде, казалось, без всяких усилий скользил лебедь... Потом она, наконец, повернулась к нему, и Морс вдруг отдал себе отчет, что она определенно еще несколько лет назад была очень красивой женщиной... Ее глаза, в которых все еще блестели слезы, встретились с его глазами.

— Я сказала нам неправду, инспектор, конечно, я не должна была делать этого. Дело в том, что я знаю эту женщину. Мой муж иногда бывает занят... Занят делами своего брата, и вот несколько недель назад он познакомился с ней в одном из клубов. И мне... мне стало об этом известно. Видите ли, он хотел бросить меня и уйти... чтобы жить с ней. Но она...

Миссис Гилберт вдруг замолчала, и Морс договорил за нее:

— Она не хотела жить с ним.

— Да, она не хотела.

— А вы сказали ему о том, что вам все известно?

Миссис Гилберт ответила ему грустной улыбкой и снова отвернулась к окну, задумчиво глядя на пруд, в небе над которым шел на посадку в аэропорт Хитроу самолет.

— Нет, дело в том, что я хотела его вернуть. Это, наверное, смешно, не правда ли? Но, кроме него, у меня никого не было.

— А потом все это рассосалось само собой?

— Ну, на самом деле прошло еще не так много времени.

Морс опустился на диван и снова посмотрел на эту с виду ничем не примечательную женщину и почему-то вдруг вспомнил Молли Блум из «Улисса». Он подумал о том, что когда-то у миссис Гилберт тоже была и хорошая осанка, и красивая грудь, и румянец на щеках.

— Пожалуйста, расскажите мне все, что вы знаете об этой женщине.

— Ее настоящее имя мне неизвестно, в клубе ее зовут Ивонной. Но я знаю ее инициалы — В. С. и знаю, что она живет на Колборн-Роуд, 23, это к югу от Ричмонд-Роуд, примерно в пяти минутах ходьбы от станции метро...

— Вы что, ходили к ней домой?

— Вы не слишком хорошо знаете женщин, не так ли?

— Думаю, вы правы, — согласился Морс.

Но теперь он уж испытывал нетерпение. Он чувствовал себя как человек, который с полным мочевым пузырем вынужден был целых полчаса разговаривать по телефону, и он встал и направился к двери.

— С вами все будет в порядке?

— Не беспокойтесь обо мне, инспектор. Я позвоню в службу помощи, когда вы уйдете, и приму успокоительные таблетки. Я думаю, они позаботятся обо мне.

— Да, я думаю, что они вас не оставят. Я представляю себе, что вы сейчас испытываете...

— Нет, вы не можете себе этого представить! Ни в малейшей степени. Все это начнется не сейчас, даже не вечером. Это начнется завтра. Разве с вами так не бывало? Вот вы приходите и говорите мне, что Альберт умер, и это странным образом не оказывает на мое сознание никакого воздействия. Это как шок, понимаете? И я бы очень хотела пережить еще один шок, но...

Слезы снова полились из ее глаз, и она внезапно подошла к нему и уткнула свою голову ему в плечо. А Морс стоял у двери, чувствуя себя странно и нелепо, и по своему почти любил эту женщину, которая выплакала у него на плече свою душу.

Прошло еще несколько минут, прежде чем он освободился, и теперь стоял наконец на пороге открытой двери.

— Пожалуйста, берегите себя, миссис Гилберт.

— Конечно. Не беспокойтесь обо мне.

— Может быть, я чем-то могу помочь вам...

Она слегка улыбнулась:

— Будьте вежливы с той девушкой, инспектор. Вы спешите, должно быть, потому что едете теперь к ней, но я только хотела вам сказать, что это самая замечательная девушка... женщина, которую я когда-либо встречала в своей жизни, вот и все.

Слезы снова брызнули из ее глаз, и Морс наклонился к ней и легко поцеловал ее в лоб, понимая, что эта женщина глубоко тронула его. А потом, шагая не спеша к станции метро «Мэнор-Хаус», он думал о том, что едва ли Альберт Гилберт на самом деле понимал, что представляет собой эта женщина, которую он просил когда-то выйти за него замуж.

Абсолютно уверенный, что поток людей вынесет его в нужном направлении, Морс не смог устоять, проходя мимо открытых дверей отеля «Мэнор». И когда он пил свое пиво, наблюдая за сводниками и проститутками, проходившими мимо, он задумался над тем, неужели в этой жизни, полной странных совпадений, он прямо сейчас может оказаться лицом к лицу с самым удивительным совпадением из всех: «В. С.». Это были те инициалы, которые упомянул в своем письме Брауни-Смит... потом их повторила Эмили Гилберт... и в то же время это были те самые восхитительные инициалы девушки, которую он когда-то знал и так сильно любил.

Через двадцать минут после того, как Морс вышел из квартиры Эмили Гилберт, что находилась на седьмом этаже дома в Берривуд-Корт, в дверь этой самой квартиры был вставлен ключ и в квартиру вошел мужчина и беззаботно бросил свой пиджак на диван.

Еще через две минуты Альберт Гилберт из фирмы грузовых перевозок уже говорил, причем довольно сбивчиво и бессвязно, по телефону со службой помощи, объясняя кому-то на другом конце провода, что при его появлении жена, казалось бы, без всяких видимых причин потеряла сознание, и настойчиво требовал каких-нибудь инструкций, потому что она по-прежнему не проявляла никаких признаков здравого смысла.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Вторник, 29 июля

Все люди, даже пессимисты по натуре, в определенные периоды жизни питают некоторые иллюзии, хотя эти иллюзии и могут показаться несколько экстравагантными.

Как и сказала ему миссис Гилберт, Колборн-Роуд была не более чем в пяти минутах ходьбы от станции метро «Ист-Патни». Но Морс, казалось, не торопился. Выйдя на улицу, он остановился и какое-то время стоял в глубокой задумчивости под табличкой с названием улицы. Конечно, он понимал, что не должен потакать своей глупой сентиментальности и лелеять пусть даже слабую надежду на то, что он еще раз увидит женщину, в которую был влюблен столько лет назад. Нет, говорил он себе, не нужно питать никаких иллюзий. И все же, несмотря ни на что, в его душе жила дикая, неистребимая надежда. И поскольку он все же надеялся, он отправился в «Герб Ричмонда» и заказал там двойной скотч. Пока он пил, он вспоминал, как поехал однажды навестить свою старую мать в Мидленде и как отправился в методистскую церковь на вечернюю службу, чтобы посмотреть, не стоит ли там на хорах одна очаровательная девочка, не поднимает ли на него глаза в конце каждого стиха церковного гимна и не улыбается ли ему по-прежнему. Но ее там не было, не было, должно быть, уже тридцать лет, и он в одиночестве просидел в тот вечер под колонной.

Морс прошел в бар и заказал еще одну порцию скотча, на этот раз «Бэллс». Имя Венди Спенсер снова возникло в его мозгу... Это не могла быть та самая женщина. И все же, о боги, если есть еще боги на этом свете, пожалуйста, сделайте так, чтобы что была она!

Когда Морс нажал на звонок квартиры номер 23, сердце его стучало как сумасшедшее, а горло совершенно пересохло. Этажом выше и этажом ниже горел свет. Он подумал, что будет очень странно, если это окажется она.

—Да? — Дверь открыла моложавая смуглая женщина.

— Я инспектор полиции, мисс...

—Миссис. Миссис Прайс.

—О да, знаете, я ищу одну женщину, которая, по всей вероятности, живет здесь. Я не совсем уверен, что правильно знаю ее имя, но...

— В таком случае я едва ли смогу вам помочь, не так ли?

— Я думаю, что иногда она называет себя Ивонной.

— Здесь таких нет.

Она уже начала закрывать дверь, но в тот момент послышался другой голос:

— Может быть, я чем-то смогу помочь?

За спиной у миссис Прайс появилась высокая стройная женщина в белом купальном халате. Видно было, что она только что вышла из душа, кожа у нее чуть ли не светилась. Она неловко пыталась поправить красивые рассыпавшиеся волосы.

— Он говорит, что он инспектор полиции, ищет какую-то Ивонну, — пояснила неприветливая миссис Прайс.

— А вам известна ее фамилия, инспектор?

Морс взглянул на светловолосую женщину, которая подошла к двери, и на него обрушилась разрушительная волна разочарования.

— Боюсь, что нет, но мне известно, что она живет здесь или, может быть, останавливалась здесь совсем недавно.

— Должно быть, вам дали неверную информацию, — начала было миссис Прайс. Но женщина в белом халатике перебила ее:

— Мы сами разберемся, Анжела. Возможно, я смогу помочь вам, инспектор. Пожалуйста, проходите.

Морс поднялся по узким ступенькам, обратив внимание на тонкие щиколотки женщины, за которой он шел.

— Хотите чего-нибудь выпить?

— Э-э-э, пожалуй, нет.

— Вы хотите сказать, что вам уже достаточно?

— А что, разве заметно?

Она кивнула, легкая улыбка тронула ее изящные не накрашенные губы.

— В таких случаях становится трудно произносить букву «c», не так ли? Ну, когда слишком много выпьешь, я имею виду, или еще когда у тебя вставные зубы.

Морс посмотрел на ее красивые, здоровые зубы.

— Откуда вам все это известно?

— Иногда я пью слишком много.

Море предоставил вещам идти своим чередом, потому что все складывалось очень мило, и разговор шел на некотором уровне приятной фамильярности, но в то же время не переходил определенных границ.

— А что вы хотели узнать, инспектор? — спросила она довольно серьезно.

Морс рассказал ей. Она слушала молча, время от времени клала ногу на ногу и нервно поддергивала полу халатика, чтобы прикрыть колено. И почти сразу, с самою начала, Морс почувствовал, что нашел Ивонну, что вот она сидит перед ним, слегка склонив голову набок, поднимая свои светлые волосы левой рукой наверх, а правой рукой закалывая их бесконечным количеством шпилек.

Когда Морс закончил рассказывать первую часть своей истории, она потянулась за сумочкой.

— Вы курите, инспектор?

Морс похлопал себя по карманам пиджака, и его подозрения, что он оставил недавно купленную пачку сигарет в пабе, подтвердились.

— Вот, возьмите отсюда, — предложили она.

Ее сумочка была открыта и повернута крышкой в его сторону. И тут он увидел на внутренней стороне крышки позолоченные инициалы и понял, что его глупая надежда окончательно погасла.

— Вы очень добры, — услышал он свой голос.

Возможно, этот странный инспектор показался ей в чем-то очень незащищенным и ранимым. Может быть, она заметила это в его манере держаться, в его глазах или в его губах? Во всяком случае, скорее всего, она что-то и в самом доме заметила, потому что голое ее стал более мягким. Она поднялась с кресла и поднесла огонь к его сигарете, не замечая (или не заботясь об этом), что ее халатик немного распахнулся на груди, когда она наклонилась к нему. Затем она снова опустилась в кресло и рассказала ему свою часть той истории, опять положив ногу на ногу, но на этот раз уже не беспокоясь о том, чтобы прикрывать колено халатом.

Она познакомилась с Бертом Гилбертом всего несколько недель назад, когда он пришел как-то раз в сауну, где она работает. Он не позволил себе ничего лишнего и только спросил ее, сможет ли она встретиться с одним довольно специфическим клиентом, да, как раз по этому самому адресу, который назвал Морс, да, именно с теми самыми последствиями, как он описал их. Потом Гилберт совершенно определенно расположился к ней, потратил на нее приличное количество денег и хотел, чтобы они продолжали встречаться. Но теперь он был все время озабоченным и угрюмым и, наконец, сказал ей, что хочет, чтобы она бросила свою работу и стала бы жить с ним. По ее мнению, все это было давней, хорошо знакомой историей о стареющем мужчине, который вел себя как потерявший голову школьник, и она сказала ему об этом. Вот, собственно, и все.

— Как вас зовут? — спросил Морс.

Она опустила глаза:

— Винифред — Винифред Стюарт. Не слишком красивое имя, верно? Некоторым людям дают при крещении такие ужасные имена.

— М-м-м.

Она подняла глаза:

— А как вас зовут?

— Меня зовут Морс, инспектор Морс.

— Да, но это ведь ваша фамилия?

— Да.

— А вы не хотите сказать мне свое имя?

— Нет.

— Что, тоже такое же? — Она засмеялась.

Морс кивнул.

— Как насчет того, чтобы выпить? Вы, кажется, уже немного протрезвели.

Но (что совершенно удивительно) Морс почти не слышал ее.

— У вас... у вас бывает много мужчин?

— Нет, не много. Я очень дорого стою.

— Вы зарабатываете много денег?

— Больше, чем вы. — Ее голос снова стал резким, и Морс расстроился.

— Вы получаете много удовольствия от...

— От секса со своими клиентами? Нет, не много. Ну, может быть, изредка, если уж вы хотите, чтобы я ответила честно.

— Да нет, я, собственно, ничего не хочу.

Она встала и налила себе стакан сухого вермута, не предложив на этот раз главному инспектору.

— Вы, должно быть, не слишком хорошо знаете жизнь?

— Нет, не слишком.

Он показался ей вдруг каким-то расстроенным и усталым. И она подумала, что у него, наверное, был сегодня трудный день. Если бы она знала, что его мозг работал в бешеном темпе! Было что-то (он знал это), что он никак не мог ухватить в течение всего сегодняшнего дня; что-то, что он едва ли мог узнать от этой волнующе привлекательной женщины; что-то, что она едва ли скажет ему, даже если перейдет (а он знал, что она сделает это) ко второй части своего повествования.

— Когда вы в последний раз видели мистера Гилберта?

— Я не очень хорошо помню...

— Вы говорите, что виделись еще несколько раз после того, как выполнили его просьбу и встретились с его клиентом?

Морса озадачивало, как легко (и внезапно) тон ее голоса мог меняться от мягкого к резкому. Вот и теперь она снова ответила ему довольно резко:

— Вы имеете в виду, была ли я с ним в постели?

Морс кивнул. Она в первый раз ощутила на себе взгляд этих холодных, почти безжалостных глаз, которые пристально смотрели на нее. И когда она ответила ему: «Да!», у нее появилось почти физическое ощущение, словно она разделась перед ним догола.

— Это было уже после того, как вы встретились со своим вторым, тоже необычным клиентом?

Она испуганно посмотрела сначала прямо в его глаза, потом снова вниз, на ковер, и прошептала:

— Да.

— Расскажите мне об этом, пожалуйста, — негромко проговорил Морс.

Некоторое время она молчала, потом подняла свой стакан и быстро осушила его.

— Прежде чем рассказывать, я хочу только спросить вас — вы пойдете со мной в постель?

— Нет.

— Вы уверены? — Она не встала и распустила пояс, позволив полам своего купального халат распахнуться в разные стороны, прежде чем снова запахнуть их и туго завязать пояс вокруг талии.

— Вполне уверен, — солгал Морс.

Итак, уже перевалило за восемь, когда Винифред Стюарт начала рассказывать Морсу о своем втором необычном клиенте, некоем мистере Вэстерби, который также прибыл из Оксфорда. И Морс слушал крайне внимательно, кивая в паузах, и, казалось, был вполне удовлетворен. На самом деле он не был удовлетворен. Все это было, конечно, интересно — в этом не было никаких сомнений, но это только подтверждало то, о чем он уже знал или хотя бы догадывался.

— Так как насчет выпивки? — спросил он, наконец.

Услышав на лестничной площадке приглушенные голоса, миссис Анжела Прайс многозначительно посмотрела на своего мужа. Часы показывали без четверти двенадцать, и Би-би-си уже закончило свою трансляцию.

Льюис отправился в постель примерно за десять минут до того, как Морс нашел такси на Ричмонд-Роуд. Он надеялся, что Морс уже вернулся домой, и несколько раз в течение вечера пытался связаться с ним, звоня то в управление, то домой. Он хотел поделиться с Морсом теми замечательными новостями, которые получил днем от молодого привратника в Лонсдейле. Тот сообщил ему, что в Лонсдейл-колледж по почте пришла открытка, открытка эта была из Греции, от мистера Вэстерби.

В два часа ночи Винифред все еще лежала в постели, ей не спалось. Ночь была душной, и она не стала надевать ночную рубашку, а лишь укрылась легкой простыней. Она думала о Морсе и чувствовала себя невыразимо счастливой от того, что встретилась с ним, какой-то частью своего сознания страстно желая, чтобы он пришел к ней снова. Она знала совершенно точно, что, если он придет, она откроет ему свою душу и расскажет ему все, что она знала. Две трети трагической истории были уже рассказаны, но он не знал еще всей правды... В то же время другой частью своего сознания она не хотела, чтобы он приходил к ней снова, она вообще не хотела, чтобы он приходил к ней, потому что она была сильно напугана последними событиями.

В три часа ночи она пошла в ванную, чтобы принять снотворное.

В четыре часа она все еще не спала, но вдруг почувствовала, что ночь становится очень холодной.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Среда, 30 июля

В которой «Религия второй мили» находит свое объяснение, а Морса вызывают «на ковер».

Когда Морс удобно расположился и купе первого класса утреннего десятичасового поезда номер 125 из Паддингтона, он испытывал необъяснимое воодушевление, потому что завеса храма была разорвана надвое.

Прошлой ночью он опоздал на последний поезд до Оксфорда и потому вынужден был ночевать в этой крохотной комнате на верхнем этаже дешевого отеля, где с самого раннего утра рычали и булькали водопроводные трубы. Но именно в этой убогой комнатке, лежа на спине в темноте, подложив обе руки под голову, Морс наконец увидел удивительный свет истины. Его сознание, отчасти захваченное воспоминаниями об этой милой женщине, которую он покинул совсем недавно, а отчасти занятое решением прежних проблем, упорно отказывалось отдыхать. Ему казалось, что он уже почти у цели, и все факты этого дела снова и снова прокручивались в его голове, словно какой-то заколдованный механизм. Старые факты... и новые факты.

Нельзя сказать, что он узнал от миссис Эмили Гилберт что-то совершенно новое. То же самое, между прочим, относилось и к мисс Винифред Стюарт, кроме единственной, действительно новой информации, что она встречалась также с еще одним необычным гостем из Оксфорда по имени Вэстерби. Хотя было и еще кое-что. Она, например, рассказала ему, что к Эмили когда-то сватались одновременно оба брата; что из них двоих Альфред был гораздо более интересным и культурным человеком — в особенности из-за своей любви к музыке; тем не менее именно Альберт, обладая более грубым, но жизнеспособным характером, добился успеха, братья до сих пор были очень похожи друг на друга, сказала ему Винифред, внешнее сходство было просто необыкновенным; однако, если они вместе отравлялись в отпуск, например, в Зальцбург, то Альфред шел на концерт Моцарта, а Альберт на «Звуки музыки»... Да, эта информация, безусловно, была новой, но она не казалась Морсу уж очень важной. Гораздо более важным, на его взгляд, было то, что Винифред скрыла от него. Он чувствовал, что она испытывает какую-то неловкость, рассказывая ему о своей встрече с Вэстерби. Она нервничала, но не как женщина, которая говорила явную неправду, а, пожалуй, как, женщина, которая рассказала меньше, чем могла бы рассказать...

Когда Морс начал думать обо всем этом, он уже не мог спать. Он сел в постели, включил настольную лампу и взял в руки единственный предмет заботы о человеке, который эта угрюмая комната могла ему предложить: это была библия Гедеона, что лежала около лампы. В течение двух минут его пальцы лихорадочно перебирали страницы, и, наконец, он нашел то, что хотел найти, это было место из Евангелия от Матфея, глава пятая, стих сорок первый: «И кто принудит тебя идти с ним одну милю, иди с ним две». Он навсегда запомнил этот отрывок из яркой проповеди какого-то страстного священника из Уэльса «Религии второй мили», которую ему довелось слушать еще в дни своей юности. Сорока-ваттная лампочка пролила свой слабый свет на библию Гедеона — Морс улыбнулся про себя этой шутке. Он чувствовал невыразимую радость, как человек, который совершил долгое путешествие и прошел ту самую третью, и последнюю, милю...

Теперь он, наконец, знал истину.

—Поезд прибывает в Оксфорд через две минуты, — донесся голос из микрофона. — Пассажиров до Банбери, Бирмингема, Чарлбери...

Морс посмотрел на свои часы: было 10 часов 41 минута. Теперь уже можно было не спешить, можно было вообще не спешить.

Он прошел от станции к остановке автобуса в Корнмаркете; а в половине двенадцатого он снова был в управлении полиции в Кидлингтоне. Здесь его уже ждал Льюис, который облегченно вздохнул, увидев Морса.

— Хорошо провели время, сэр?

— Изумительно! — ответил Морс, усаживаясь в свое черное кожаное кресло, лицо его излучало добродушие.

— Мы ждали вас вчера.

— Мы? Кого это вы имеете в виду?

— Супер заходил вчера, сэр, и сегодня тоже.

— А, понятно.

— Я сказал ему, что вы позвоните, как только вернетесь.

Морс тут же набрал номер Стрейнджа, но у того было занято.

— А как ваши дела, Льюис? С пользой провели время?

— Даже не знаю, сэр. Вот здесь есть кое-что.

Он передал Морсу почтовую карточку, которую взял вчера в Лонсдейле. Морс внимательно посмотрел на глянцевую открытку, на которой были изображены древние развалины. Он перевернул открытку и узнал из надписи сзади, что раскрошившаяся кладка была не чем иным, как руинами королевского дворца Филиппа II Македонского (382-336 гг. до н. э.). Затем он перевел взгляд на большую греческую марку, на которой были изображены морские раковины на сине-зеленом фоне, и, наконец, прочитал аккуратно написанные и очень короткие строки: «Погода отличная. Всю почту — на Кембридж-Вей. Остаюсь еще на неделю. Привет ректору и всем вам. Дж. В.».

— Красивое место Греция, Льюис.

— Не знаю, мне трудно об этом судить.

— Возможно, Вэстерби тоже не знает, — медленно произнес Морс.

— Простите, сэр?

— Открытку, конечно, лучше сохранить, но она не из Греции. Это всего лишь подделка, да вы, конечно, сами сейчас поймете это!

— Но...

— Посмотрите, Льюис! Посмотрите на штемпель.

Льюис поднес открытку поближе к глазам, но на месте штемпеля смог разглядеть только черный круг с какими-то буквами, впрочем, настолько нечеткими, что разобрать было ничего не возможно. Правда, ему удалось разглядеть одну или две буквы: в начале одного слова была буква «O» (совершенно определенно) и буква «N» (предположительно), еще одно слово, похоже, кончалось буквой «Е». Но он не смог составить из этих букв никакого слова и, подняв глаза, увидел, что Морс улыбается.

— Я бы не стал обращать на это большого внимания, Льюис. Ведь не так уж трудно раздобыть греческую марку, не правда ли? И если у нас есть штамп, то можно приложить его только одной стороной вместо того, чтобы шлепнуть, как полагается, и тогда как раз и получится вот такое расплывшееся пятно. Скорее всего, кто-то принес эту открытку и оставил ее в привратницкой среди кучи другой корреспонденции. Это обыкновенная подделка! И если вы хотите, я могу вам даже сказать, где взяли этот самый штамп: его взяли в Лонсдейл-колледже.

Прежде чем Льюис успел ответить, зазвонил телефон, и строгий голос рявкнул прямо в трубку:

—Это инспектор Морс? Немедленно зайдите ко мне, и советую вам поторопиться!

— Кажется, вы попали в немилость, — сказал Льюис спокойно.

Но Морс, похоже, остался совершенно равнодушен к неожиданному повороту дела. Он встал, надел свой пиджак и сказал:

— Я потом расскажу вам кое-что еще об этой открытке, Льюис. Ведь нам с вами известен человек, который как раз пишет книгу о мистере Филиппе II Македонском — помните?

Да, Льюис помнил. Он вспомнил, что видел эту рукопись на письменном столе в комнате Брауни-Смита. Видел он и целую кучу разных почтовых открыток, которые лежали рядом. И когда Морс направился к дверям, он вдруг почувствовал себя раздосадованным и совершенно недовольным собой. Но об одной вещи Морс все-таки ничего не сказал.

— А почерк — тоже подделка, сэр?

— Понятия не имею, — ответил Морс. — Если у вас есть желание, можете пойти и выяснить это. Причем заранее предупреждаю вас, что времени у вас предостаточно. Я думаю, что у нас с супером будет долгий разговор.

— Садитесь, Морс! — проревел Стрейндж. Его длинное худое лицо было мрачным и злым. — Вчера вечером мне доложил обо всем уполномоченный из столицы. Сегодня утром мы еще раз разговаривали с ним, так что я в курсе всех ваших «подвигов», Морс.

Он в упор посмотрел на Морса и продолжил:

— Как вы, работник нашего управления, могли допустить столько просчетов, Морс! Вы оказываетесь свидетелем большого преступления в Лондоне и покидаете место преступления без соответствующих объяснений, пренебрегая всеми необходимыми полицейскими процедурами! Вы позволяете единственному, кроме вас, свидетелю спокойно уйти домой — на что это похоже?! А тот адрес, который он вам назвал, между прочим, вообще не существует! Вы отправляетесь на встречу с какой-то женщиной в северной части Лондона, чтобы сообщить ей о том, что ее муж только что был убит. Но вы даже не удосужились, черт бы вас побрал, — его лицо налилось кровью, — точно узнать имя убитого!

Морс кивнул, соглашаясь с предъявленными ему обвинениями, но не произнес ни слова и свое оправдание.

— Вы хоть понимаете, насколько все это серьезно? — Голос Стрейнджа стал немного спокойнее. — Кроме всего прочего, учтите, что это дело будет не в моем ведении и я едва ли чем-нибудь смогу вам помочь.

— Да, я понимаю. Вы совершенно правы, что это действительно очень серьезно. Единственное, что я хочу сказать, сэр, это что вы едва ли в полной мере представляете себе, насколько все это серьезно.

Стрейндж знал Морса очень давно, и этот неординарный и в какой-то мере раздражающий человек уже не один раз удивлял его своими поразительными открытиями при расследовании самых разных преступлений. И он знал, что тон, которым начал говорить Морс, является сигналом к тому, чтобы слушать.

И он стал слушать.

Два часа спустя секретарша Стрейнджа увидела, как открылась дверь кабинета ее начальника, и из нее вышел Морс, а следом за ним Стрейндж. Несколькими часами раньше ей сообщили, что шеф в бешенстве и что его лучше не беспокоить. Она конечно же знала, зачем Морса вызвали к начальнику. Однако, взглянув теперь на лицо Стрейнджа, она заметила, что он выглядит более усталым и напряженным, чем Морс. Она быстро опустила глаза к ключам, которые как раз держала в руках, словно боялась, как бы им не помешало ее присутствие. Ни тот, ни другой не произнесли больше ни слова. И только в самый последний момент, когда Стрейндж уже проводил Морса до двери, он глухо пробормотал: «Спасибо». Потом, когда шеф закрывал за собой дверь своего кабинета, она еще раз услышала его бормотанье: «Боже мой!»

Конец второй мили

МИЛЯ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Пятница, 1 августа

В которой один из главных героев этого мрачного дела пытается избавиться от своего груза.

Через два дня после событий, описанных в предыдущей главе, к черному ходу дома на Кембридж-Вей подошел мужчина. Он подозрительно огляделся по сторонам и, только убедившись, что его никто не видит, вставил ключ в замочную скважину. Теперь он знал, что, кроме полицейского констебля в форме, стоящего со стороны парадного входа, за домом нет никакого наблюдения. Он тихо поднялся по лестнице, покрытой ковром, и вошел в дверь, что была расположена напротив лестницы на втором этаже. Войдя в квартиру, он тут же укрепил на правом ухе слуховой аппарат (точно так же, как он сделал это два дня назад), поставил замок на предохранитель (предосторожность, которой он пренебрег в прошлый раз) и вынул из кармана новую, только что купленную отвертку — блестящую и побольше размером. Она казалась более надежным инструментом, чем та, которая пробила позвоночник Гилберта.

Он, конечно, понял все еще в прошлый раз, когда только переступил порог гостиной комнаты, потому что, хотя все ящики на первый взгляд были по-прежнему закрыты, он заметил, что с каминной полки на него осуждающе смотрит голова Меркатора.

Сделав свое жуткое дело, которое заняло у него всего несколько минут, он снова вышел через черный ход на улицу, залитую дневным солнечным светом, и тут же остановил такси. Водитель мельком взглянул на него, когда его слуховой аппарат начал вибрировать. Он поймал этот взгляд и тут же убрал звук, а потом и вовсе выключил его. Маленькая машинка сослужила ему хорошую службу сегодня, и теперь ее можно было даже снять совсем. Пассажир такси попытался расслабиться, пока машина прокладывала свой путь по проезжей части, запруженной транспортом. Но его мысли не давали ему покоя... Если бы только в тот ужасный день... Но нет! С Гилбертом нельзя было иначе. Он получил свое. Это было как возмездие. Единственное, чего он хотел, так это денег! Как можно больше денег, потом еще и еще. Такая озабоченность казалась странной пассажиру такси, особенно когда он сравнивал ее с той мотивацией, которая доминировала в его собственной жизни. На мгновение он вспомнил, как лелеял свою глубоко укоренившуюся ненависть и почти маниакальную амбициозность, которую ему часто удавалось скрывать. И за всем этим стояла одна цель — достигнуть некоторого уровня мировой славы.

— Приехали, сэр: Паддингтон.

Ну, почему Паддингтон? Почему не Эйстоп, или Виктория, или Ливерпуль-Стрит? Почему не любой другой вокзал? Возможно, так было нужно, потому что именно здесь он мог незаметно оставить в каком-нибудь укромном уголке свою греховную ношу. Она тяжелым грузом лежала в хозяйственной сумке, которую он плотно прижимал к себе, когда прошел через вращающиеся двери и завернул в мужской туалет. Там никого не было, и он заперся в самой дальней кабинке, что находилась напротив открытого писсуара. Здесь он поднял пластмассовое сиденье, встал на унитаз и поднял крышку фарфорового сливного бачка. Однако, заполненное водой пространство бачка показалось ему довольно мелким, и он стал думать, что же ему теперь делать, как вдруг застыл в ужасе, услышав, как в соседней кабинке кто-то закрыл дверь на защелку. Нужно было на что-то решаться. Он опустил руку в хозяйственную сумку и вытащил оттуда плоский пакет, завернутый в газету. Судя по размерам, пакет мог содержать в себе пару бутербродов. Не мешкая больше ни минуты, мужчина быстро засунул пакет в воду, и тот тут же опустился на дно бачка.

Когда он вышел, его тяжелая ноша почти не стала легче. Он прошел на платформу главной железнодорожной линии и бесцельно брел вдоль нее до тех пор, пока не увидел в дальнем конце платформы доски и строительные леса. Тогда он медленно, но целеустремленно направился туда, время от времени поднимая глаза к великолепному арочному металлическому своду, который простирался над его головой.

Подойдя ближе, он сразу заметил яму, наполовину заполненную строительным мусором и прочим хламом... Поблизости никого не было, кроме одинокого рабочего в оранжевой одежде, который был довольно далеко. Сделав неожиданное, резкое движение, он бросил сумку в яму, а потом не спеша пошел по направлению к турникету, где обычно проверяли билеты, и где сейчас абсолютно никого не было.

У него было огромное желание выпить теперь обжигающего горячего чаю и съесть намазанную маслом лепешку в прохладной комнате отдыха привокзальной гостиницы, но он не решился, боясь выдать себя. Его всего трясло, на лбу выступил холодный пот. Лучше было вернуться к себе и затаиться, вот тогда можно будет сказать себе, что то самое дело, которого он так страшился, теперь выполнено и что, возможно, он справился со своей задачей блестяще.

Перейдя через Пред-Стрит, он направился вниз, до конца Спринг-Стрит, и вскоре уже оказался в маленькой гостинице. Место за конторкой было пустым, он подошел к доске, снял с крючка свой ключ от комнаты номер 16 и поднялся по лестнице. Несмотря на то, что он жил в этой гостинице уже много дней, ему, как всегда, не сразу удалось открыть дверь. Он долго орудовал ключом в замочной скважине, наконец тот повернулся, и он вошел в маленькую, но аккуратно обставленную комнатку. Тут он снял свой пиджак, повесил его на спинку единственной кровати, вытер лоб чистым белым платком, который достал из старинного гардероба, и почувствовал огромное облегчение от того, что теперь ему уже ничто не угрожает в этом временном убежище. Библия Гедеона в темном переплете по-прежнему лежала на столике около кровати; окно, как он и оставил его, было слегка приоткрыто. За ним виднелась пожарная лестница, которая вела вниз, во двор гостиницы. Вэстерби с удовлетворением посмотрел на нее, как на возможный путь к отступлению. Обернувшись, он увидел, что дверь ванной комнаты тоже открыта, и он с удовольствием подумал о том, что чуть позже пойдет и примет холодный, освежающий душ.

Он прилег ненадолго на кровать, прямо поверх покрывала, пребывая в каком-то удивительном, приподнятом настроении. Он был горд тем, что не спасовал перед лицом опасности, и радовался тому, что все уже позади. Такое же состояние он испытывал когда-то в детстве, и ему было странно и жалко, что он смог пережить его снова только теперь, когда жизнь его была уже на исходе... Он закрыл глаза, и ему почти удалось направить свои мысли в нейтральное, безопасное русло...

Но не прошло и минуты, как он в панике подскочил на кровати. Прямо над ним кто-то стоял, и этот кто-то произнес: «Добрый день», — и ничего больше.

— Вы! Вы!

Не веря своим глазам, он смотрел перед собой в ужасе и изумлении, и если бы кто-то попытался определить, чего было больше, какая из этих эмоций преобладала, то, скорее, это было изумление. И в ту же минуту, несмотря на то, что он прямо-таки вжался в покрывало, упаковочный шпагат глубоко врезался в его шею, и вскоре его бессвязная речь и хрип начали становиться все тише и тише, пока не затихли совсем. Так умер Джордж Вэстерби, который еще недавно был ученым и старшим преподавателем Лонсдейл-колледжа Оксфордского университета.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Суббота, 2 августа

Британцам свойственно жаловаться на работу железных дорог. В данном случае для таких жалоб есть некоторое основание.

На следующий день без десяти десять утра хорошенькая служащая за конторкой привокзальной гостиницы подняла голову, чтобы взять ключ от комнаты.

— Доброе утро, мистер Смит!

Он кивнул и ответил своей особой кривоватой улыбкой. С тех пор как он поселился здесь, она почти всегда дежурила по утрам и приветствовала его, сидя на своем месте. Часто она дежурила и в вечерние часы, и тогда именно она принимала его заказ на ранний утренний чай и на газету «Таймс».

— Сегодня я уезжаю и хотел бы заплатить по счету. Пожалуйста, приготовьте мне его, если вам нетрудно.

Он сел в одно из кресел прямо напротив конторки и глубоко вздохнул. Сегодня он провел еще одну ужасную ночь, проваливаясь временами в забытье. Но спустя какое-то время он снова просыпался, поднимался и искал свою голубую пижаму, поскольку весь был в холодном поту. Всю ночь его терзала мучительная головная боль, словно какой-то дьявол заколачивал гвозди в его череп. Заснул он только после того, как выпил около семи часов чаю, да и то ненадолго. Он проснулся в начале десятого, голова у него болела тупой, но этот раз вполне терпимой болью. Несколько минут он лежал почти счастливый на синей смятой, влажной от пота подушке. Но вскоре новый поток мыслей хлынул в его голову, и его глазные яблоки нервно задвигались под закрытыми веками. Наконец одна мысль возобладала над всеми остальными, и он принял решение.

— Мистер Смит! Мистер Смит! — донесся до него голос служащей, и он поднялся, чтобы оплатить счет. Иногда (и он хорошо это знал) его сознание могло сыграть с ним злую шутку, поэтому он решил подстраховаться и теперь отсчитал заранее приготовленную сумму крупными купюрами.

Он покинул привокзальную гостиницу и направился к билетной кассе. Там в течение долгого времени он стоял перед расписанием на стене, но так ничего и не смог прочесть. Перед глазами у него все расплывалось, потом белые буквы на черном фоне и вовсе слились в какое-то неразборчивое пятно, вызвав головокружение.

В некоторой растерянности он подошел к ближайшей билетной кассе.

— Вы не могли бы мне сказать, когда отправляется ближайший поезд до Оксфорда?

— В половине одиннадцатого, поезд отходит с девятой платформы. Но вам придется...

— Спасибо.

Поезд был уже на платформе, и он вошел в пустое купе первого класса, аккуратно положил свой билет в бумажник и откинул голову назад...

Полчаса спустя поезд резко затормозил, и он выглянул в окно: Рединг. В купе по-прежнему никого не было, и он снова откинулся назад и закрыл свои усталые глаза. Уже недолго... скоро он будет на месте!

Через тридцать пять минут его снова разбудил какой-то толчок.

— Билеты, пожалуйста.

Он был горд тем, что без труда нашел свой билет, но голова у него снова раскалывалась от боли.

— Это ваш билет, сэр?

— Да. А что?

— Боюсь, что вы едете не в том направлении. Мы только что проехали Дидкот. Вы едете в сторону Свиндона.

— Что? Я что-то не пойму, как это может быть?

— Вам нужно было пересесть в Дидкоте на оксфордский поезд. Вы, должно быть, проспали.

— Но мне нужно именно в Оксфорд. Мне нужно в Оксфорд.

— Ничем не можем вам помочь, сэр. Теперь вам придется ехать до Свиндона, а оттуда обратным поездом...

— Но дело не терпит отлагательств!

— Я же вам уже объяснил, теперь вам придется ехать до самого Свиндона.

Кондуктор прокомпостировал билет и вернул его пассажиру.

— Никакой доплаты не нужно, сэр, не беспокойтесь. Совершенно ясно, что это просто ошибка.

Потом, как ему показалось, у него началась бесконечная, безумная агония. Низко опустив голову к коленям, он впился зубами в свои мизинцы, чтобы хоть как-то удержать власть над своим сознанием, которое бесконтрольно соскальзывало в пропасть.

Спустя некоторое время поезд остановился, на этот раз более мягко.

Он был рад, что смог подняться со своего места и теперь твердо стоит на ногах, и он почувствовал себя гораздо спокойнее. Он вынул из кармана брюк промокший от пота платок, взял из багажной сетки свой портфель, открыл дверь вагона и... шагнул в никуда. Он упал на острые камни небольшой насыпи сбоку от рельсов и теперь лежал, испытывая боль и глубокое недоумение. В то же время он вдруг почувствовал, что ему необыкновенно удобно лежать там, показалось даже, что можно наконец и поспать. Солнце ярко горело на чистом голубом небосводе, и его голова — слава Богу! — была свободна от боли.

— Что с вами, сэр?

Контролер нагнулся к нему, и ОН услышал вдалеке какие-то неясные голоса.

— Простите... Простите...

— Дайте-ка я помогу вам, сэр. Все будет в порядке.

— Нет, пожалуйста, не беспокойтесь. Мне действительно очень жаль, вот и все...

Он закрыл глаза. Но солнце пробивалось даже через его сомкнутые веки, пылая ярко-оранжевым светом, кружась и все больше приближаясь к нему.

Но боли по-прежнему не было.

— Я схожу и приведу кого-нибудь, сэр, мы вам поможем. Одну минуту.

Контролер проворно вспрыгнул на насыпь, но было уже слишком поздно.

— Прежде чем вы уйдете, пожалуйста, сделайте для меня одну вещь. Я хочу передать кое-что инспектору Морсу — управление полиции «Темз-Вэлли». Пожалуйста, скажите... скажите ему, что я ехал к нему. Скажите ему, что это сделал я. Вы понимаете меня? Пожалуйста, скажите ему... что...

Но никто так и не услышал этих слов, потому что даже те пассажиры, которые с любопытством высунулись из окон близлежащих вагонов, не усмотрели в его бормотании никакого смысла.

Внезапно солнце взорвалось желтой вспышкой, и острая агонизирующая боль пронзила его мозг. Невероятным усилием он заставил себя еще раз открыть глаза, но теперь все вокруг было темно, по его лицу градом катился пот, затекая в открытый рот. Он помнил, что у него был платок, который лежал в кармане брюк. Но ему нужен был чистый платок. Конечно, у него было много чистых платков. Где же они, ведь он совсем недавно купил целую коробку ирландских носовых платков... в одном магазине... всего в нескольких ярдах от Лонсдейл-колледжа...

Возле тела опустился на колени еще один человек. Это был молодой нейрохирург, который ехал в городскую больницу в Свиндоне. Но он уже ничем не мог помочь, он только поднял глаза на кондуктора, а потом медленно покачал головой.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Суббота, 2 августа

Чье тело было найдено в канале возле Траппа? Это проясняется все больше по мере того, как претендентов остается все меньше.

За последние годы Льюис, наверное, не провел и двух ночей вне Оксфорда, и ему на самом деле совершенно не хотелось ехать в Лондон. Но между тем он отлично поработал там, и ему действительно удалось многое узнать.

В прошлую среду днем Морс настоял на том, чтобы именно Льюис ехал в Лондон рано утром следующего дня на своей машине. Там предстояло многое сделать, как сказал Морс: связать кое-какие концы, кое-что проверить и не в последнюю очередь взять кое у кого показания. Так что Льюису были даны точные инструкции, которые он выполнил более чем тщательно, и теперь (отдавая дань своей единственной настоящей слабости и жизни) он на большой скорости вел машину назад, в сторону Оксфорда. Время шло к полудню.

Его лондонские коллеги были дружелюбны, большинство из них говорили на легкомысленном неудобоваримом кокни, хотя все они оказались очень проницательными и компетентными людьми. Разумеется, они охотно простили Морсу его прегрешения, но никто из них, похоже, так и не понял как следует всех его действий. Да и сам Льюис, который только наполовину был в курсе событий, не мог пролить много света на это дело. Однако некоторые факты были все же сейчас ясны.

Мужчина, найденный в квартире на последнем этаже дома на Кембридж-Вей, был Альфред Гилберт, агент по операциям с собственностью, холостяк, который проживал в одном из районов и центре Лондона. Орудием убийства (и это было для всех совершенно очевидно) была отвертка, сразу же, без всяких хлопот обнаруженная на месте преступления. На ее рукоятке были найдены грязные отпечатки пальцев, которые могли или (как надеялся Льюис) не могли быть идентифицированы в ближайшее время.

На данный момент следствие располагало еще несколькими фактами. Так, например, полиция не нашла и не надеялась найти никаких следов «мистера Хоскинса», потому что, как выяснилось, в дом на Кембридж-Вей в качестве консьержек всегда приглашали только женщин, которые работали здесь неполный день. Впрочем, столичные криминалисты несколько смягчились, когда Льюис смог описать этого человека со слов Морса — начиная от возраста до его роста, от размера грудной клетки до веса, от цвета глаз до размера обуви.

После этого Льюис сделал то, что велел ему Морс. Он нанес три визита, взял три интервью и неторопливо, но обстоятельно записал показания свидетелей. Сначала Льюис отправился в бар «Фламенко» и побеседовал там с управляющим, потом он побывал у мисс Винифред Стюарт, работавшей в сауне напротив бара, и, наконец, встретился с миссис Эмили Гилберт у нее дома на Берривуд-Корт. Но всех трех случаях Льюису показалось, что свидетели сильно нервничают, обороняются и чего-то недоговаривают, и он даже всерьез засомневался, стремится ли кто-нибудь из них троих к тому, чтобы выйти из этого дела абсолютно оправданным. По Морс заранее вежливо намекнул ему, что любые дальнейшие расспросы будут не только бесполезными, но даже совершенно ненужными, а потому Льюис не стал обращать внимание на некоторые совершенно уклончивые ответы и записал только то, что каждый из них заранее приготовился ему рассказать.

Потом без особого труда он смог наконец выяснить кое-что о братьях Гилбертах. Официально Альберт и покойный Альфред оба были партнерами в той самой фирме, которая производила операции с собственностью, а также занималась перевозками грузов. Но наряду с этим и, так сказать, незаконным образом, они были партнерами и в некой компании под названием «Сохо Энтерпрайсиз Лимитед», которая в дополнение к бару «Фламенко» недавно приобрела в свою собственность два сомнительных книжных магазинчика и маленький (только для членов клуба) зальчик для просмотра порнографических фильмов. Лондонская полиция знала довольно много об этой деятельности, и расследование продолжалось, но было уже совершенно ясно, что даже индустрия секса страдала от общего экономического спада. Этим обстоятельством Льюис был доволен, потому что он считал, что в районе Сохо не может быть ничего, кроме жестокости и грязи. Наконец Льюису было поручено выяснить, если это вообще возможно, местонахождение Альберта Гилберта, хотя сам Морс возлагал на это очень мало надежды и, как всегда, оказался прав.

Доехав до Хедингтона, Льюис стал подумывать, не заехать ли ему на несколько минут домой и не сказать ли жене, что он уже благополучно прибыл. Но он не стал этого делать. Он знал, что его ждет шеф.

Два дня подряд Морс работал на пределе своих сил, понимая, насколько он некомпетентен в таких делах, как поиск человека или надзор за поиском останков убитого в водах Траппа. Но он все-таки завершил оба этих дела, и каждый раз ему приходилось вновь проходить там, где уже побывал Льюис.

Во-первых, он посетил Центр по переливанию крови в больнице имени Черчилля, где попросил показать ему текущие документы. Не прошло и двух минут, как он коротко кивнул самому себе и тут же попросил показать ему документы за предыдущие пять лет. На этом втором этапе он задержался гораздо дольше, потом снова кивнул, задвинул все ящики шкафа, в котором хранилась картотека, поблагодарил служителя регистратуры и ушел.

Во-вторых, он съездил в экзаменационный корпус университета, где более двух часов беседовал с куратором, тоже поблагодарил его в конце и ушел с довольным видом человека, который нашел наконец-то, что искал. Теперь, когда он снова уселся за свой письменный стол в субботу утром, он выглядел весьма довольным, но для этого была еще одна, более веская причина — звонок, который раздался в половине десятого. Он знал, что в канале возле Траппа что-то может быть найдено... Когда он увидел Льюиса, то обрадовался еще больше.

— Ну, что, Льюис, небось, пока были в Лондоне, сидели на одних яйцах и жареном картофеле?

Льюис улыбнулся:

— Было такое пару раз.

— Ну, давайте послушаем, что вы нам расскажете. Между прочим, я надеюсь, вы заметили: ведь в этом деле у нас нет теперь никаких затруднений, не так ли?

Через двадцать минут зазвонил телефон.

— Морс слушает. Чем могу вам помочь?

Льюис наблюдал за тем, как бледное, плохо побритое лицо главного инспектора вдруг осунулось за то время, пока он слушал. Только слушал. Потом он сказал:

— Я немедленно выезжаю, ждите, — и положил трубку. Льюис с удивлением заметил, что он сильно расстроен.

— Что там такое, сэр?

— Звонили из Лондона. Они нашли Вэстерби. Он убит. Они нашли его сегодня утром в комнате отеля недалеко от вокзала Паддингтон. Он был удушен упаковочным шпагатом.

Теперь пришла очередь Льюиса, и он в замешательстве посмотрел на Морса. Из того, что Море сказал ему несколько раньше, следовало, что дело уже близилось к концу и им оставалось только кое-кого арестовать. Но что же тогда, черт побери, значило все это? Однако Морс был уже на ногах и как раз заглядывал в свой кошелек.

— Знаете что, Льюис! Возьмите ваши отчеты, обработайте их и напечатайте, а потом идите домой к своей жене. На сегодня больше ничего.

— Вы уверены, что я больше ничего не должен сделать сегодня?

— У вас не найдется лишних десяти фунтов?

После того как Морс ушел, Льюис позвонил жене и сообщил ей, что будет к позднему ленчу. Потом он начал приводить в порядок свои бумаги, вооружившись на всякий случай словарем: Морс был фанатом правильной орфографии.

Через десять минут зазвонил телефон: звонил патологоанатом.

— Нет на месте? Где его черти носят?

— Боюсь, что в нашем деле возникли кое-какие осложнения.

— Ну, тогда передайте старику, что нога, которую он нашел, составляет в длину примерно пять футов десять дюймов, может, пять футов одиннадцать дюймов... Когда она была отсечена, там могло пропасть несколько дюймов...

— Какая нога? — Льюис был совершенно смущен.

— Как, он ничего вам не сказал? Потрясающе! До чего скрытный черт, а? Он тут за последние пару дней поднял на ноги человек шесть водолазов... И надо же, он оказался прав! Получилось довольно удачно! Ну, в общем, не забудьте ему передать, когда он вернется.

— Должно быть, он знал это давно, — спокойно ответил Льюис.

Телефон теперь звонил беспрерывно. Сначала телефонист соединил с Льюисом какую-то женщину, которая сказала, что нет, она будет разговаривать только с самим Морсом. Потом позвонил сам Стрейндж, который бросил трубку, как только узнал, что Морс уехал в Лондон. Потом в трубке раздался голос какой-то другой женщины, которая тоже отказалась иметь дело с мелким чиновником. Наконец позвонил Диксон. Его слова повергли Льюиса и полное изумление.

— Ты уверен?

— Ну да. Звонили из полиции Свиндона. Сказали, что он был уже мертв, когда приехала «скорая помощь».

— А они уверены, что это именно он?

— Так они сказали, никаких сомнений.

Льюис положил трубку. Связаться с Морсом было невозможно, потому что сейчас он был как раз в пути, а в машине не было переговорного устройства, потому что он не ездил ни на чем, кроме своей собственной «Ланчии». Будет ли Морс удивлен? Час назад он был совершенно потрясен, когда узнал о смерти Вэстерби. А как бы он повел себя в этом случае? Как бы он воспринял информацию Диксона? О том, что тело, обнаруженное на насыпи около железнодорожной ветки Дидкот — Свиндон, было совершенно определенно телом Брауни-Смита, преподавателя из Лонсдейл-колледжа в Оксфорде.

В то время, когда Льюис отвечал на последний в тот день звонок, Морс как раз сворачивал влево, на Северную окружную дорогу около Ханге-Лейн. Он знал, что ехать ему предстоит примерно еще полчаса, и он с такой скоростью гнал по совершенно пустому шоссе, что это вполне могло привести к аварии. И тем не менее, он все равно опоздал. Потому что четверть часа назад «скорая помощь» уже увезла разбитое тело, которое лежало на земле прямо под окном квартиры Гилбертов на Берривуд-Корт, около Сэвен-Систерс-Роуд.

В тот же день, только немного позже, в дальнюю кабинку мужского туалета на вокзале Паддингтон зашел бизнесмен, одетый в безукоризненный полосатый костюм. Когда он дернул за цепочку, то был несколько удивлен, что вытекло так мало воды. В принципе бачок был исправен, однако наличие внутри него пары человеческих рук несколько затрудняло работу спускового механизма.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Понедельник, 4 августа

В которой Морс и Льюис восстанавливают все события путешествия вдоль первой мили до последнего дорожного столба.

На следующий день в 8:15 утра Льюис уже сидел в офисе, с нетерпением ожидая продолжения событий. Морс вернулся в Оксфорд накануне поздно вечером и заехал прямо к нему домой, отнесясь очень благожелательно к предложению миссис Льюис приготовить ему что-нибудь, после чего прямо-таки с детской непосредственностью уселся смотреть телевизор. Он наотрез отказался отвечать на вопросы Льюиса, торжественно заявив при этом, что солнце непременно взойдет завтра, и что он будет у себя в кабинете рано.

В девять часов утра от него по-прежнему не было ни слуху, ни духу, и тогда Льюис уже в сотый раз стал обдумывать тот удивительный факт, что из четверых, казалось бы, вполне подходящих на роль трупа мужчин, которые фигурировали в этом деле, ни один из них не мог теперь претендовать на то, чтобы именно его считали трупом, который все еще лежал у Макса в глубокой заморозке: Брауни-Смит умер от кровоизлияния в мозг около железнодорожного полотна; Вэстерби задушили в дешевой гостинице недалеко от Паддингтона; Альфред Гилберт был найден убитым в квартире, которая находилась двумя этажами выше квартиры Вэстерби на Кембридж-Вей, а Альберт Гилберт выбросился из окна седьмого этажа своей квартиры на Берривуд-Корт. Так что по-прежнему оставался неразрешенным все тот же старый вопрос: кому же принадлежал найденный в канале труп? Собственно говоря, они встали перед простым фактом, что все тела, потенциально могущие быть трупами, кончились.

Но было еще два момента, на которые Льюис сам обратил внимание. И в половине десятого утра он еще раз просмотрел свои аккуратно отпечатанные отчеты. Управляющий баром «Фламенко», например, рассказал ему, что реакция Брауни-Смита на пароль «Оказывается, уже ровно двенадцать часов», показалась ему странно заторможенной. И еще он признался (после того как Льюис надавил на него), что киноаппарат и все остальное не были возвращены в бар на следующий день. На самом деле прошло где-то около недели, прежде чем клиенты бара снова смогли предаваться фантазиям на темы половых извращений. Был еще также и третий интересный факт: ни управляющий, ни его официантки никогда прежде не видели того мужчину с рыжеватой бородой, который сидел возле стойки бара в ту злополучную пятницу, когда Брауни-Смит приехал в Лондон...

Когда Морс наконец появился на работе, было уже без четверти десять. Его нижняя губа была украшена запекшейся кровью.

— Извините за опоздание. Пришлось вскрывать. Ничего страшного, все уже в порядке. Правда, было очень больно. «Небольшое нагноение» — так сказал мой маленький спаситель.

Он рухнул на стул.

— Так откуда вы хотите, чтобы я начал?

— Может, сначала?

— Нет, давайте начнем с того, что было еще раньше, и попытаемся прояснить подоплеку всего этого дела. Пока вы там прохлаждались в своем Лондоне, Льюис, я съездил в экзаменационный корпус и побеседовал с вашим другом. Я задал ему только один вопрос: где во всем процессе подготовки окончательных вариантов списков может быть потенциальная возможность для обмана? И он рассказал мне любопытные вещи. Во-первых, всегда, разумеется, существует возможность получить сведения о результатах заранее, до того, как они будут официально объявлены. Это, в общем-то, не является одним из самых главных прегрешений; но, как вы сами мне сказали, все это ожидание стоит больших нервов: иногда этого может оказаться достаточным, чтобы кое-кто захотел заплатить — заплатить каким-нибудь способом — только для того, чтобы узнать результаты заранее. Но это только цветочки... Тут есть еще и другая сторона дела. Представьте себе, что какой-то студент очень близок к тому, чтобы попасть в верхнюю строку списка. Ему вполне могут дать рекомендацию на устный экзамен. Но ведь в то же время ему никогда заранее не сообщают, какую именно часть своей работы он будет защищать. Таким образом, если он не знает этого, то ему придется зубрить все подряд, поскольку он может ожидать любых дополнительных вопросов. Согласны? Но давайте сделаем еще один шаг в наших рассуждениях. Наш подающий надежды «номер один» сможет гораздо быстрее и легче достигнуть своей цели, если он хотя бы будет знать имя того человека, кому ему придется сдавать устный экзамен. Тогда у него возникает замечательная возможность узнать, какой любимый конек у этого преподаватели, кроме того, он может прочитать его статьи или книги и вообще настроиться на нужную волну. И это подводит нас к окончательному выводу. Если претендент на первое место может выяснить, от кого конкретно зависит его будущее, то именно это и создает потенциальную возможность для дачи взятки с единственной целью получить рекомендации на это самое первое место. Понимаете, Льюис? Во всем этом механизме полно таких лазеек! Я не утверждаю, что кто-то пользуется этими лазейками, я только утверждаю, что они там есть. И в зависимости от того, каким будет размер вознаграждения, вполне могут найтись такие податливые преподаватели, которые соблазнятся подобным предложением, как вы думаете?

Льюис кивнул:

— Я думаю, наверное, могут найтись такие.

— И не «наверное», Льюис, а совершенно точно такие находятся!

Льюис снова кивнул, на этот раз довольно грустно, а Морс продолжал:

— Таким образом, мы находим труп с большим вопросительным знаком на шее.

— У него не было шеи, сэр.

— Это верно.

— А теперь что, этого вопросительного знака уже нет?

— Терпение, Льюис!

— Но у нас еще было письмо, благодаря которому мы могли двигаться вперед.

— Именно. Потому что если бы нам вообще не за что было зацепиться, то все это дело так бы и повисло в воздухе. Сами посудите, много бы вам удалось сделать, если бы не...

— Ну, самому мне вообще ничего не удалось бы сделать.

— Зря вы недооцениваете себя, Льюис, позвольте вам заметить!

— А помните, что вышло тогда с этим делом относительно донорства?

— Ага! Вот если бы вы сами были донором на протяжении многих лет, то вы бы...

— Между прочим, в прошлом году я получил золотой значок — за то, что сдавал кровь пятьдесят раз, вот так — если вы не знали.

— Что вы говорите? Я действительно не знал.

— Так что мне не нужно много рассказывать об этом

— Нет, нужно. Вы ведь наверняка не знаете, когда вы должны закончить сдавать кровь? В каком возрасте, я имею в виду?

— Нет.

— Вот! А вы, черт возьми, должны это знать! Разве вы не читали об этом? До шестидесяти пяти.

Льюис переварил эту информацию и сказал:

— Вы имеете в виду, что имя Брауни-Смит не могло оказаться в текущей картотеке...

— Вот именно! Так же, впрочем, как и имя Вэстерби. Им обоим было уже больше шестидесяти пяти.

— Ну, да, значит, мне нужно было смотреть в старых списках.

— Правильно. Но теперь я уже все выяснил. Брауни-Смит последний раз сдавал кровь всего два года назад. Вэстерби же никогда не был донором: у него была желтуха, и поэтому он оказывается вне подозрений, это не его труп.

— Но это и не труп Брауни-Смита.

— Нет? — Морс улыбнулся и аккуратно стер платком кровь с губы. — Чей же тогда это труп?

Но Льюис только покачал головой:

— Я здесь для того, чтобы слушать, сэр.

— Ладно, давайте тогда начнем с начала. Стало быть, у Джорджа Вэстерби как раз кончается срок пребывания в Лонсдейле. Он ищет себе квартиру в Лондоне, и находит, и покупает ее. Агент, с которым он имел дело при покупке квартиры, говорит ему, что перевезти вещи из Оксфорда не составит никакого труда, и это вполне устраивает Вэстерби. У него есть два места, где он жил: его комнаты в Лонсдейле и его маленький коттедж в Траппе, куда он ездил по выходным. Итак, на сцену выходит фирма по грузовым перевозкам. И тут наступает чрезвычайно важный момент во всем этом деле: на лестнице Берт Гилберт замечает на двери комнаты, которая расположена напротив комнаты Вэстерби, имя доктора О. М. Л. Брауни-Смита, то самое имя, которое он всегда проклинал, поскольку человек, которому оно принадлежало, был повинен в смерти его младшего брата.

Вскоре после этого — и в этом я уверен! — на сцену выходят оба брата. Берт сообщает о своем потрясающем открытии Альфреду, который, по общему мнению, является более способным из них двоих, и тот берет это дело в свои руки. Он узнает все, что можно, о Брауни-Смите, а затем разрабатывает план, благодаря которому можно будет до смешного просто втянуть Брауни-Смита в это дело. Он печатает письмо на машинке Вэстерби, к которой у него есть постоянным доступ, поскольку он теперь всегда может приходить и комнату Вэстерби. В письме он предлагает Брауни-Смиту маленькое развлечение сексуального плана, которое к тому же не скомпрометирует Брауни-Смита в глазах его университетского сообщества. Брауни-Смит, как мы уже знаем, принял это предложение и в назначенный день отправился в Лондон. Но из письма нам также стало известно, что Брауни-Смит на самом деле был не так прост, и что он в то же самое время ловко разыгрывал свою собственную хитроумную игру. В конечном счете план Гилберта потерпел фиаско, хотя он и был довольно оригинальным.

Дело в том, что когда Гилберт вошел в комнату, то обнаружил, что Брауни-Смит вовсе не лежит без сознания, как он ожидал. И тут у них, конечно же, произошел откровенный разговор, и вскоре Гилберт узнал о том, что военные успехи его молодого брата Джона с трудом можно было назвать образцом верности долгу. Оказалось, что он вовсе не был убит во время боевых действий, а застрелился в ночь накануне битвы при Эль-Аламейне. Брауни-Смит был в курсе этого просто потому, что Джон Гилберт служил в его взводе — таким образом, братья Гилберты поняли, что Брауни-Смит ни в малейшей мере не был виновен, прямо или косвенно, в смерти их брата! Казалось, что теперь вся эта история уже подошла к своему естественному концу, Льюис. И если бы на этом действительно все закончилось, то, без сомнения, четверо из пяти погибших мужчин остались бы живы. Но...

Да, Льюис отлично понимал все, что говорил Морс, потому что теперь, когда он облекал это в слова, все казалось совершенно ясным и простым.

— Но затем, — спокойно произнес Льюис, — Брауни-Смит решил воспроизвести эту ситуацию еще раз...

— «Повторить» — вот слово, которое я использовал бы, Льюис.

— ...повторить всю эту ситуацию с Вэстерби.

— Именно так. И это условно можно назвать концом первой мили, а теперь мы подходим к началу второй мили.

— Тогда в путь, сэр!

— У вас нет желания выпить чашечку кофе?

Льюис вскочил на ноги,

— Немного сахара?

— Ну, может быть, совсем немного. Знаете, это смешно. В квартире Альфреда Гилберта было огромное количество банок из-под кофе и ни капли алкоголя!

— Не все пьют, сэр.

— Да, конечно, не все, Льюис! Но он был тертый калач — это уж точно. И я расскажу вам кое-что еще. Когда я был молодым парнем, мне рассказывали о методистском священнике, которому было несколько неловко от того, что он повсюду носил с собой Библию и читал ее буквально везде — ну, знаете, и в поездах, и в автобусах. Тогда он просто взял и обернул ее в другую обложку. Ну так вот, а в квартире Гилберта я обнаружил книгу, в которой все было сделано как раз наоборот. Она называлась «Я знаю ваши номера, Кехель»...

— Простите, сэр?

— Кехель, был такой человек, который расположил все музыкальные произведения Моцарта в хронологическом порядке и дал каждому из них свой номер.

— Вон что.

— Я заглянул в эту книгу — и знаете, что в ней было? Это оказалась самая непристойная порнуха, какую мне только доводилось видеть. Ну, в общем, и... одним словом, я взял эту книгу себе, так что, если хотите, могу вам дать почитать.

— Да нет, сэр, читайте ее сами. Я...

— Да я уже просмотрел ее. — Морс смущенно улыбнулся своими потрескавшимися губами. — Я уже два раза ее просмотрел, правда.

— А еще что-нибудь интересное вы нашли у него в квартире?

— Я нашел бороду — рыжеватую бороду. Такая, знаете, фальшивая борода, которая приклеивается эластопластом.

— И все?

— Еще я нашел шарф, Льюис. Не такой длинный, как мой, но довольно красивый шарф. Но это ведь вряд ли могло быть для нас сюрпризом, не правда ли?

— Немного сахара, вы сказали?

— Ну, пожалуй, немного побольше, чем я сказал.

Льюис стоял около двери.

— Интересно, Гилберту пришлось удалять свой зуб?

— Нет, Льюис, в этом не было нужды. У него были искусственные зубы — и верхние и нижние.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Понедельник, 4 августа

Мы постепенно одолеваем вторую милю, относительно событий которой Морс, кажется, в курсе дела.

За те несколько минут, что Льюис отсутствовал, Морс вдруг с неумолимой ясностью осознал истинность высказывания, что чем шире круг знания, тем больше и невежество, которое его окружает. Он казался себе дровосеком, который освободил от деревьев довольно большое пространство истины посреди огромнейшего леса. Но, озираясь вокруг, он видел только еще большее темное пространство, в котором было совершенно невозможно обнаружить все то зло, которое совершали другие люди. Во время своего последнего визита в Лондон он расчистил еще какую-то часть пространства, и, без сомнения, они вместе с Льюисом (пока дело не будет закрыто) смогут сделать еще что-то. Но люди, которые могли бы благодаря им пройти по этому непроходимому лесу, были теперь все мертвы, и на его долю осталось только множество уродливых пней и некоторое количество подсказок, которые могли подсказать уже практически никому не нужную и к тому же усеченную версию правды. И это было все, чем он располагал, но, наверное, этого было почти достаточно.

— Расскажите мне все, что знаете, о братьях Гилбертах, — сказал Льюис, протягивая через стол пластиковый стаканчик с тепловатым кофе.

— Ну, вы знаете об их прошлом не меньше меня. Я только хочу, чтобы вы не упускали из виду одну вещь. Мы знаем, что они были совершенно идентичны. Говорят, они были так похожи, что даже друзья иногда путали их. Но когда нам становится ближе к шестидесяти, Льюис, вы все же приобретаете некоторые чисто индивидуальные отличия: особые признаки старения, ниша на подбородке, дырки между зубами, стиль прически, шрамы, вы можете быть толще или тоньше, у вас появляется свой стиль одежды — почти все свидетельствует о тех особых признаках, которые накапливаются с годами. И еще одно: на самом деле я никогда не видел Берта Гилберта ни живым, ни мертвым. Дело в том, что тот, кого я встретил в комнатах Вэстерби в тот день с шарфом вокруг щеки и с фальшивой историей о больном зубе, был Альфред Гилберт.

— Он боялся, что Брауни-Смит узнает его.

— И не только этого. Когда началась вся эта история, Брауни-Смит уже видел его брата и узнал его, хотя Альфред Гилберт не мог этого знать. Как и все посетители, Берт отметился пару раз в привратницкой, потому что Альфред очень боялся, как бы кто-нибудь не узнал, что они с братом поменялись ролями. Он очень тщательно подобрал себе молодого помощника, который только недавно начал работать в фирме, и не мог отличить, который из братьев занят...

— Но кому нужны были все эти сложности, сэр? К чему столько ухищрений? По-моему, все это было совершенно ни к чему.

— Да нет же! Вы упускаете один очень важный момент. План, который они разработали, требовал большого ума и проницательности. Бедному Берту это было не по зубам. Вы только задумайтесь! Нужно было, не привлекая постороннего внимания, выяснить положение Брауни-Смита и круг его обязанностей в колледже и университете. Нужно было также совершенно точно знать, как проходят последние экзамены, как осуществляются все сложные процедуры выведения результатов и так далее. Не так-то просто было выяснить все эти подробности. Но, поскольку...

— Поскольку что, сэр?

— Когда я был в Лондоне, я выяснил довольно много об Альфреде Гилберте. На самом деле он не был холостяком. Он развелся десять лет назад, и его бывшая жена...

— Вы, должно быть, встречались с ней.

— Нет, она живет в Солсбери. Но я разговаривал с ней по телефону. У них был ребенок, сын. Знаете, как они назвали его, Льюис?

— Джон?

Морс кивнул.

— В честь младшего брата. Кажется, он был одаренным мальчиком, участвовал в конкурсе по игре с листа в Оксфорде и получил надежное второе место. Вообще, если говорить точно, — продолжал Морс задумчиво, — он получил разрешение участвовать в устном экзамене на первое место.

Льюис откинулся на спинку стула. Казалось, все кусочки этой мозаики аккуратно укладывались на свои места, или почти все.

— Впрочем, давайте вернемся к главным событиям, которые непосредственно касаются нашего дела. Итак, Брауни-Смит отравляется в Лондон в пятницу 11 июля, но до подведения окончательных итогов по большинству списков остается не так уж много времени. Так что если он хочет повторить общие контуры этого плана, то должен делать это быстро. Предполагалось, что братья Гилберты тоже будут участвовать в осуществлении этого плана, и Брауни-Смит, без сомнения, обещал щедро заплатить им. Отправить письмо по почте значило рисковать сроками, поскольку могла произойти непредвиденная задержка, а потому Брауни-Смит пишет осторожное письмо Вэстерби, которое, кстати, тоже было отпечатано на машинке Вэстерби на следующий день, в субботу, 12 июля, когда Альфред Гилберт снова приехал в Оксфорд, а Вэстерби как раз улаживал свои последние дела в Траппе. Письмо, скорее всего, просто оставили на столе в комнате Вэстерби, я так думаю...

— Но откуда вы все это знаете?

— На самом деле я не знаю. Наверняка я знаю только одно, что Вэстерби приехал в Лондон в два часа дня во вторник, 15 июля.

— Но, конечно, не на Кембридж-Вей? Это ведь был его собственный адрес.

— Нет, конечно. Но у Альфреда Гилберта как раз не было недостатка в свободных квартирах, если вы помните. Но вообще, это было недалеко от того места, где Вэстерби купил себе квартиру...

— Так, хорошо, сэр. Но что же было дальше?

— Теперь мы подходим к наиболее драматическому моменту во всей этой истории. С Вэстерби проделали все то же самое, что и с Брауни-Смитом. Все было абсолютно то же, весь сценарий, та же женщина, те же бутылки со спиртным, те же самые несколько капель хлоралгидрата или какого-то другого снотворного. Но Вэстерби был не таким хитрым, как Брауни-Смит, поэтому очень скоро он уже лежал, умерев для мира, на скрипучей кровати. Но что именно случилось потом? Вот здесь то и лежит ключ к разгадке, Льюис. Господа В. и С. ждали снаружи...

— Кто, сэр?

— Они фигурируют в вашем отчете, Льюис. Это те самые господа, которые устроили все дело с баром «Фламенко». Разве вам не встречалось такое имя, как B.C. Гилберт?

—Да, но...

— А вы знаете, что стоит за инициалами B.C.? Вильям Свенк!

— Неужели?

— Знаете, нужно еще кое-что сказать в отношении братьев Гилбертов: у них было довольно специфическое чувство юмора. Вы помните, ПОД каким именем зарегистрировано дело «Сохо Энтерпрайсиз»?

Льюиса осенило: Салливан! Он покачал головой и потом кивнул. Он и сам знал, что не очень-то догадлив.

— Но, как бы там ни было, — продолжал Морс, — Брауни-Смит и Вэстерби остались одни. И когда Вэстерби постепенно пришел в себя — голова у него, я думаю, при этом раскалывалась от боли, он, видимо, обнаружил, что рядом с ним сидит его заклятый враг. И они разговаривали — и несомненно вскоре разразился грандиозный скандал... и пожалуйста, не забывайте, что у Брауни-Смита был с собой старый армейский револьвер! И все же... и все же, Льюис...

— Он не выстрелил из него, — сказал Льюис тихим голосом.

— Нет. Вместо этого они разговаривали еще очень и очень долго, и, наконец, они пригласили одного из братьев Гилбертов. И здесь дорога делает еще один изгиб, чтобы повести нас вперед, к третьей, и последней, миле.

Морс допил свой кофе и теперь держал в руке пластиковый стаканчик.

— Было очень вкусно, Льюис. На этот раз, если можно, немного больше сахара.

Пока Льюис ходил, позвонил Макс.

— Я слышал, ты большую часть времени провел в Сохо, это правда. Морс?

— Я открою тебе один секрет, Макс. Мои сексуальные потребности растут год от года. А твои?

— Да, так я о ноге. Льюис тебе сказал?

— Да.

— Ты помнишь свою статейку, которую поместили в газете? Так вот, ты неправильно указал цвет носков.

— А чего же ты, собственно, хочешь? У меня же не было в распоряжении ноги.

— Они были красные!

— Хороший цвет — красный.

— С зелеными замшевыми туфлями!

— Ты только не надевай все это сам, ладно?

— А ты сказал, что они были синие!

— Да ты посмотри как следует, разуй глаза.

— Что? Что?

— У меня до сих пор нет твоего отчета.

— А он тебе нужен?

— Возможно, понадобится.

— Ты уже знаешь, кто это?

— Да.

— Не хочешь мне сказать?

Морс сказал, и горбатый Макс тут же потерял дар речи.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Понедельник, 4 августа

Пройдя по длинной и извилистой дороге, мы приближаемся к концу последней мили.

— Тело мы нашли 23 июля, в среду, — резюмировал Морс. — И, таким образом, получается, что оно пробыло в воде около трех дней. Значит, этого человека могли убить или в предыдущую субботу, или в воскресенье.

— Но его могли убить и раньше, то есть за несколько дней до этого, разве не так?

— Это исключено, потому что еще в пятницу вечером он смотрел телек!

Льюис пропустил это мимо ушей. Если Морс решил морочить ему голову, тут уж ничего не поделаешь, пусть морочит. Возражать было бессмысленно, потому что у него не было никаких идей по этому поводу. Но он все же обратился к Морсу с одной просьбой:

— Почему вы не хотите просто рассказать мне, что там, на наш взгляд, произошло, пусть вы даже не вполне уверены в некоторых деталях?

— Хорошо. Дело в том, что в субботу, 19-го, в Лондон отправился еще один человек. У него были для этого какие-то свои причины. Однако на этот раз все обошлось без предварительных переговоров, не заходил он также и в бар «Фламенко». Этого третьего человека убили, причем убил его Брауни-Смит. И если предположить, что в тот самый момент там присутствовали оба Гилберта, то мы получаем на месте преступления четверых мужчин с телом на руках — с телом, от которого они хотели как можно быстрее избавиться. Из этих четверых Вэстерби сразу же наложил от страха в штаны, и, после того как с ним предварительно кое о чем договорились, он поспешил уйти оттуда. Однако, как мы знаем, он не стал возвращаться назад в Оксфорд, а отправился в дешевую гостиницу около Паддингтона. Остальные трое — а я подозреваю, что Берт, вероятно, держался в стороне, пока Вэстерби был там, — теперь начали обсуждать, как можно выйти из этого неприятного положения, и что именно нужно делать. Это тело нельзя было просто бросить где попало по причинам, которые вскоре станут ясны, Льюис. В конце концов, они сходятся на том, что необходимо отделить от тела голову и кисти рук. И эту дикую задачу осуществляет в Лондоне один из Гилбертов, я думаю, Берт, поскольку он был более груб по натуре. Скорее всего, он заверил Брауни-Смита, что без особых хлопот сможет избавиться от этих частей тела. Затем двое — Брауни-Смит и Берт Гилберт — отправляются в Оксфорд на машине Вэстерби, с его предварительного разрешения. Это, действительно, была единственная подходящая машина, которой можно было воспользоваться немедленно, да к тому же, Льюис, она обладала, как мы знаете, еще одним бесценным качеством.

Поздно вечером в воскресенье Брауни-Смит возвращается в свою комнату в Лонсдейле, пройдя, скорее всего, через черный ход со стороны Хай-Стрит, чтобы взять одну-единственную вещь — свой костюм. Я почти уверен, что он приходил туда еще раз. Но это было уже после того, как Вэстерби понял, что у него нет никакого выбора, и поездку в Грецию придется отменить. Именно тогда Брауни-Смит заходит к себе еще раз и берет штамп Лонсдсйл-колледжа и открытки. Но сейчас мы остановились на том, что Берт Гилберт и Брауни-Смит едут на машине в Трапп, где, как они знают, есть единственное подходящее водное пространство. Здесь они останавливаются, не вызывая при этом никаких подозрений, поскольку машина принадлежит Вэстерби и теперь стоит у его же коттеджа, от которого у Берта Гилберта, между прочим, есть ключи. Гилберт заносит тело в дом, где ему предстоит осуществить последнее леденящее душу дело (чего ему все это стоило, мы никогда не узнаем!) — снять с мертвого всю одежду и переодеть его в костюм Брауни-Смита. Затем, уже глубокой ночью, много позже того времени, когда закрылась местная гостиница, двое мужчин перенесли тело примерно на сто ярдов или даже больше вдоль канала туда, где нет причала ни для каких лодок, туда, где канал делает изгиб около моста Обри. Итак, дело сделано. В Лондон они вернулись, должно быть, только на рассвете, и неверный Берт отравился к своей верной Эмили, а Брауни-Смит — в привокзальную гостиницу в Паддингтоне. Ну, как вам?

— Вы, конечно, частично придумали это, не так ли, сэр?

— Конечно, черт меня подери! Но ведь это похоже на правду, вы согласны? А что мне еще остается делать? Они все, как один, мертвы, эти законопослушные граждане. Я просто стараюсь использовать то, что мы знаем, чтобы восполнить то, чего мы не знаем. Вы ведь не возражаете, я надеюсь? Я просто пытаюсь, Льюис, восстановить факты в соответствии с психологией этих четверых. А у вас что, есть своя версия того, что там произошло?

Морс почти всегда выходил из себя (Льюис много раз наблюдал это), когда чувствовал, что не уверен в себе, а особенно когда речь заходила о психологии, с которой у Морса были сложные отношении, он всегда делал вид, что не признает ее. И Льюис уже раскаивался, что так не к месту влез со своим вопросом. Но одна вещь все же очень волновала его, и он спросил:

— Как вы думаете, Брауни-Смиту, должно быть, понадобилась определенная сила духа, чтобы участвовать во всем этом деле?

— Он, конечно, не был прирожденным убийцей, если вы это имеете в виду. Но во всем этом есть на самом деле нечто загадочное — Брауни-Смит совершил множество совершенно необъяснимых поступков. Впрочем, довольно об этом! Дело в том, Льюис, что в нашу задачу не входит объяснять поведение, мы должны рассматривать факты. И хотя все это очень печально, но мы располагаем также совершенно простым объяснением всего этого. Вы ведь знаете, что я звонил в медицинскую библиотеку по поводу опухолей мозга, и мне рассказали там о случаях совершенно иррационального поведения, когда... Да... Интересно, что же там на самом деле натворил этот Олив Мейнвеаринг... из Манчестера...

— Простите, сэр?

— Видите ли, Льюис, нас не должна волновать сила его духа, нас должен беспокоить только вопрос о его рассудке. Потому что в своих действиях он руководствовался какими-то странными мотивами, которые были продиктованы одновременно и завистью, и хитростью, и раскаянием. Его поведение абсолютно противоречиво, так что иногда я просто не понимаю его поступков, — Морс сокрушенно потряс головой. — Я скажу нам одну вещь, Льюис. Я только теперь начинаю осознавать, как это здорово иметь такое сознание, как у меня, которое в основном сосредоточено на проблемах выпивки и секса. Определенно за этим стоит оптимистичное мировосприятие! Но давайте двигаться дальше. Есть еще ОДНИ важный момент в отношении тела. Обратите внимание: в своем первом отчете Макс написал, что ноги отсечены намного аккуратнее, чем другие части тела. Как выяснилось, они были отрезаны винтом какого-то судна. Хорошая работа!

Льюис промолчал, решив не поднимать вопрос о носках трупа.

— Вернемся к Брауни-Смиту. На следующей неделе его поступки в чем-то были еще более странными. Abyssus linmanae conscienliae![20]

И снова Льюис благоразумно промолчал.

— В понедельник его сознание сыграло с ним очередную шутку, и он написал мне — мне! — длинное письмо. Я даже не знаю, почему мы получили его окольным путем через банк... возможно, он предполагал, что может передумать, и дал себе несколько дней отсрочки. В его письме, по сути дела, содержалось признание. Но одновременно с этим в нем было и кое-что еще. Если вы внимательно читали письмо, то вы должны были заметить, что в нем содержится множество тонких намеков. Например, вместо того чтобы очернить Вэстерби во всех отношениях, Брауни-Смит фактически полностью и совершенно сознательно оправдывает его! И здесь нет, и не может быть никакой ошибки, потому что это письмо писал, конечно же, сам Брауни-Смит, и никто другой. Я знал его: никто в целом свете не мог писать в таком сухом, педантичном и сварливом стиле. У меня сложилось впечатление, что одной частью своего помутненного сознания он хотел, чтобы мы, точнее я, его бывший ученик, раскрыл всю правду, но другой частью своего сознания он в то же время пытался остановить нас всеми этими сообщениями и открытками... Знаете, я просто теряюсь в догадках, Льюис.

— Я думаю, что психологи подобрали бы подходящий термин для такого рода вещей, — рискнул заметить Льюис.

— Ну, нас это не должно тревожить, не так ли?

Во время возникшей паузы зазвонил телефон.

— Это хорошо... Отличная работа! — произнес Морс в трубку. — А вы можете описать их немного? — спросил он. — Да, я так и думал, — ответил Морс. — Нет, конечно, это не самый большой успех, я согласен. Вас устроит, если я пришлю моего сержанта? — спросил Морс. — Отлично. Тогда до завтра. Очень благодарен вам за звонок. Это позволит нам, наконец, поставить все точки над i, — сказал Морс.

— Кто это был, сэр?

— Вы знаете, в моей жизни было множество случаев, когда я не мог дождаться третьей пинты нива, но я не припомнил случая, когда бы я хотел получить третью чашку кофе!

Он протянул Льюису свой пластмассовый стаканчик, и тот снова вышел.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Понедельник, 4 августа

Морс почти завершает свое повествование об основных событиях, прибегнув к некоторой помощи своего воображения.

Совсем недавно Морс придумал новое слово «фактображение», составив его из двух слов «факт» и «воображение». Потому что только это сочетание позволило ему воссоздать убедительную реконструкцию последних событий настоящего дела. Вот и теперь, пока Льюиса не было, он решил вспомнить и объяснить самому себе несколько странных фактов.

Тот факт, что его насильно (видимо, это было важно?) удерживали более получаса после того, как он допрашивал управляющего в баре «Фламенко»; тот факт, что дверь в доме номер 29 на Кембридж-Вей (но какой причине?) все-таки была ему открыта; тот факт, что голова Герардуса Меркатора была (видимо, не случайно?) выставлена на каминную полку в гостиной Вэстерби; тот факт, что огромный араб, без сомнения постоянный житель этого дома, посмотрел на него так озадаченно (и даже с подозрением?); тот факт, что каким-то образом (через Брауни-Смита?) Берт Гилберт узнал адрес гостиницы Вэстерби в Лондоне и каким-то образом (по пожарной лестнице?) проник в его комнату. Одним словом, когда Льюис вернулся, у Морса уже была готова окончательная версия событий.

— У управляющего баром «Фламенко» есть жена, Льюис, которую зовут Рэквел. Когда я явился туда, он намекнул ей, что дело плохо, и она срочно позвонила «мистеру Салливану», — то есть Альфреду Гилберту, — который, в свою очередь, сказал ей, что произошло что-то такое, почему меня нужно на какое-то время задержать в баре. Почему? Совершенно ясно, что им необходимо было срочно что-то сделать, причем до того, как я появлюсь на Кембридж-Вей. Видите ли, братья Гилберты уже поживились за счет Брауни-Смита, но еще ничего не поимели с Вэстерби. Видимо, они решили напомнить Вэстерби, что он тоже сидит по уши в дерьме, и для этого придумали наиболее подходящее место для головы трупа, то есть решили запаковать ее в один из ящиков Вэстерби, где сначала находилась другая голова. Следовательно, возникла настоятельная необходимость в том, чтобы один из Гилбертов, — а именно Альфред, как впоследствии выяснилось, — пошел в квартиру и убрал эту проклятую улику, которая дожидалась Вэстерби. Однако тем же самым утром Вэстерби тоже решил, что уже можно вернуться в свою квартиру, но первое, что он увидел, была голова Меркатора на каминной полке, и тогда он сразу понял, что произошло и в какую ловушку он попал. Когда Альфред Гилберт вошел в комнату, Вэстерби, вероятно, как раз открывал тот самый злополучный ящик, а потом он каким-то образом убил Гилберта...

— Но, сэр! Тут что-то не вполне ясно. Как он это сделал? И зачем ему было эти делать? Ведь они же были сообщниками?

Морс кивнул:

— Да, конечно. Но задумайтесь на минуту, Льюис, и попытайтесь представить себе эту картину. Альфред Гилберт врывается в квартиру Вэстерби на Кембридж-Вей. У него мало времени. Он не знает, почему полиция вознамерилась посетить этот дом, но он знает, что она найдет, если совершит обыск в квартире Вэстерби. Полиция найдет то, что они с братом оставили там, скорее всего преследуя цель впоследствии шантажировать Вэстерби. И, как я уже сказал, эту улику нужно было убрать срочно. Итак, он врывается в квартиру, никак не ожидая застать там Вэстерби, и, я так думаю, не замечает его. Вэстерби, видимо, надел свой слуховой аппарат, хотя, как вы сами написали, Льюис, он был только слегка глуховат. И когда он услышал, как ключ поворачивается в замке, он в панике спрятался в ванной, откуда и наблюдал за неожиданным визитером через щель частично приоткрытой двери.

Теперь давайте двигаться дальше. Вэстерби не имел ни малейшего представления о том, что полиция направляется в дом на Кембридж-Вей. Он подозревал, что именно Гилберт — а кто же еще? — так злонамеренно ввел его в заблуждение. Ведь он вначале обещал избавиться от проклятой головы, а теперь оказывается, что она до сих пор находится в его ящиках! Как раз в этот момент Гилберт находит ее! Я думаю, наблюдая за ним, Вэстерби лишний раз убедился в жестокости и полном бездушии своего так называемого сообщника. Он понимает теперь, кто втянул его в эту драматическую для него ситуацию — без сомнения, только для того, чтобы получить как можно больше денег. В его душе закипает обида, он испытывает чувство огромной несправедливости, и им овладевает безумное желание избавить себя от этого дьявола, который стоит на коленях, склонившись над ящиком. И тогда он тихо подкрадывается сзади и изо всех сил, на какие только способен, втыкает Гилберту отвертку меж лопаток.

Что было потом? Ну, я могу только предположить, что Вэстерби, должно быть, затащил его прямо в ванную, потому что нигде на ковре не было никаких пятен крови, а пол в ванной был только что вымыт. Да, я это заметил, Льюис!

Затем, воспользовавшись связкой ключей, которые он обнаружил в кармане у Гилберта, Вэстерби поднял тело на лифте на верхний этаж, в квартиру, которая, как он знал, была еще не занята, — он, скорее всего, осматривал и ее, когда выбирал себе будущее жилище. Он запер тело в стенном шкафу, затем снова спустился вниз, надел халат и вымыл свою собственную квартиру и вдруг услышал — наконец! — что кто-то звонит во входную дверь. Это был я, и он открыл мне. Почему, Льюис? Это было совершенно глупо в его положении! Если только... если только он заранее не договорился встретиться с кем-то на Кембридж-Вей. Но единственный человек, с которым он больше всего хотел встретиться в этой ситуации, был тот, от кого он бегал как от чумы на протяжении последних пяти лет своей жизни, — то есть он ждал Брауни-Смита! Но вместо него пришел я! И тогда он дал тот самый единственный в своей жизни спектакль, представившись консьержем по имени Хоскинс. Вы ведь, наверное, знаете, Льюис, что он был лондонцем? Да, вы упомянули об этом в вашей восторженной характеристике этого человека. Я должен был раньше раскрыть этот обман. Я должен был обратить особое внимание на то, что один их жильцов дома обернулся и с удивлением посмотрел на меня. Но он смотрел не только на меня; он с удивлением смотрел на нас обоих, потому что никогда прежде не видел ни меня, ни Вэстерби в этом доме!

Но параллельно с этим происходили и другие события. Послание, оставленное Альфредом Берту Гилберту, побудило последнего тоже изо всех сил поспешить на Кембридж-Вей. Там, я в этом уверен, он встретил Брауни-Смита, который сказал ему, что видел, как Вэстерби впустил меня в дом. И в этот момент Берт, должно быть, осознал весь ужас этой ситуации. У него не было ключа ни от парадной двери, ни от черного хода, потому что Альфред забрал всю связку. Тогда они с Брауни-Симтом решили разделиться. Брауни-Смит остался наблюдать за парадной дверью, а Берт пошел за дом. Что произошло дальше? Берт Гилберт увидел, как Вэстерби вышел из дома! Он пошел и сообщил об этом Брауни-Смиту. Оба они были весьма озадачены и сильно напуганы. Потому что получалось, что я был по-прежнему в доме, но и Альфред Гилберт тоже был там! Возможно, именно тогда Берт Гилберт узнал у Брауни-Смита, где остановился Вэстерби, потому что совершенно ясно, что дальше он уже знал это. В тот момент, однако, они продолжали наблюдать издали — только для того, чтобы убедиться, что я не уйду, пока не приедет полиция. Тогда они поняли, что дело совсем плохо. Позднее они, конечно, узнали об убийстве Альфреда Гилберта, и оба пришли к определенному выводу, причем к одному и тому же выводу.

В последующие дни Гилберту пришлось наблюдать за домом, потому что он понимал, что Вэстерби теперь ничего не оставалось, как вернуться в квартиру и выяснить, обнаружила ли полиция в одном из только что заколоченных ящиков спрятанный предмет — предмет, Льюис, который, скорее всего, был для него причиной повторяющегося ночного кошмара. Когда Вэстерби наконец рискнул совершить вылазку, Гилберт не предпринял ничего, чтобы помешать ему, потому что он был заинтересован в этом не меньше, чем сам Вэстерби. Он проследовал за своей жертвой от квартиры до Паддингтона — и, насколько я знаю, он, возможно, даже вошел вслед за ним в мужской туалет, где наши ребята из Лондона позже обнаружили кисти рук от трупа. Между прочим, Льюис, вам бы нужно предупредить вашу жену, что завтра вы снова уедете.

Но дальше Гилберт уже не пошел за Вэстерби, а отправился в гостиницу, где тот остановился, там он каким-то образом проник в комнату Вэстерби — или через пожарную лестницу, или взяв ключ около конторки, где в тот момент никого не было. Но мы оставим эти детали нашим столичным коллегам. Они наверняка найдут одного-двух свидетелей, которые что-нибудь видели. Это, в общем-то, не наше дело. Что произошло, когда Вэстерби вернулся в свою комнату? Точно я не знаю. Но, бьюсь об заклад, что у старика, скорее всего, в голове помутилось, когда он обнаружил, что оказался лицом к лицу с человеком, о котором он думал, что убил его! Видите ли, я сомневаюсь, что Вэстерби знал, что на самом деле Гилбертов было двое, потому что они были исключительно похожи по своим внешним данным. Но, как бы там все ни происходило, Вэстерби в конечном счете был задушен в своей комнате, тем самым длинная цепь событий почти завершила этот трагический марафон.

Но в то же время это было еще не все. Брауни-Смит теперь вдруг пришел к выводу, что дело зашло слишком далеко. У меня есть такое смутное подозрение, что в ту последнюю в его жизни субботу он ехал, чтобы встретиться со мной. Меня укрепляют в этой мысли слова контролера, который сказал в своих показаниях, что у Брауни-Смита было очень срочное дело в Оксфорде. Жаль... но, возможно, это и к лучшему, Льюис. В ту же субботу Берт Гилберт вернулся домой и нашел, так же как и полиция чуть позже, записку от своей жены Эмили, в которой она писала, что не может больше так жить и решила уйти от него. И Берт Гилберт, безусловно, самый храбрый из троих братьев, теперь лицом к лицу столкнулся с суровой правдой жизни и, возможно, осознал свой полный провал. Тогда он открыл окно своей квартиры на седьмом этаже и прыгнул вниз... Бедняга! Возможно, вы считаете, Льюис, что это было не в его характере? Но, если вы помните, у них это было семейное...

Увлекшись рассказом, Морс забыл про свой кофе и теперь с отвращением смотрел на темную коричневую пленку, которая образовалась на его поверхности.

— А пабы еще открыты, как вы думаете? — спросил он.

— Но вы еще не рассказали мне...

— Вы совершенно правы. В моем рассказе нет ответа на главный вопрос, не правда ли?

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Понедельник, 4 августа

Дорожный столб третьей мили.

В обычных обстоятельствах, думал Льюис, когда они сидели в баре гостиницы при лодочной станции, Морс выглядел бы повеселее и не опускал бы так безнадежно свой нос в пену сразу после того, как пробормотал: «Ваше здоровье». И действительно, когда Морс снова продолжил свой рассказ, лицо у него было довольно мрачное.

— Если этот случай будет рассматриваться в суде, Льюис, то там будут выступать несколько свидетелей, но самым главным из них будет человек, который попытается рассказать суду о ненависти, которая вырастает из чрезмерных амбиций, и ее власти над людьми. В Лонсдейл-колледже были два таких человека, отношения которых могут послужить примером такой ужасной ненависти на протяжении многих лет.

Причина такой ненависти была, с одной стороны, довольно необычной, но, с другой стороны, исключительно простой. Оба они не смогли победить на выборах, претендуя на должность ректора Лонсдейла. Это было то место, которого они оба жаждали. Как мы теперь знаем, правила колледжа требуют, чтобы как минимум шесть из восьми голосов были отданы за кандидата на должность ректора, и чтобы при этом не было ни одного голоса «против». Таким образом, человек может быть выбран шестью голосами из восьми «за» и двумя воздержавшимися, но не может быть избран при одном воздержавшемся и одном «против». Но именно это и произошло в случае с Брауни-Смитом! И совершенно то же самое произошло в случае с Вэстерби! Таким образом, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы прийти к заключению, что Вэстерби голосовал против Брауни-Смита, а Брауни-Смит — против Вэстерби. Следствием этого стала взаимная ненависть этих двоих преподавателей.

Но позвольте вам указать на одну странность, Льюис. Чтобы понять ее, нужно действительно быть семи пядей во лбу, хотя теперь-то это уже не так трудно. Давайте подведем итоги. Первый человек, который приехал в Лондон, боролся с призраком своего прошлого — призраком трусости, которую он проявил во время войны. Но этот призрак, который удалось вызвать в тот день братьям Гилбертам, был на самом деле мнимым призраком, потому что Брауни-Смит ни в коей мере не был повинен в смерти их младшего брата. Затем в Лондон едет второй человек, и вы понимаете, что я хочу сказать, Льюис? Он тоже боролся с мнимым призраком своего прошлого. Ведь Вэстерби не голосовал против Брауни-Смита — он воздержался. И в свою очередь, Вэстерби узнал, что Брауни-Смит тоже не голосовал против его кандидатуры: он тоже воздержался. Но все же кто-то ведь голосовал против каждого из них. И когда они разговаривали в тот вечер в Лондоне, им, должно быть, открылся совершенно очевидный факт — что в обоих случаях это был один и тот же человек! И если это действительно было так, то тогда оказалось нетрудно догадаться, кто именно это был!

Таким образом, мы видим в этом деле еще одного, третьего человека, который тоже едет в Лондон, чтобы встретиться лицом к лицу со своим особым, но на этот раз реальным призраком. И вскоре труп этого человека находят в канале, но у него не хватает весьма отличительной головы, которая обрамлена красивыми, коротко подстриженными седыми волосами, а также обеих кистей рук, отрубленных в особенности из-за мизинца левой руки, на котором этот человек всегда носил большое красивое кольцо из оникса, которое он никогда не снимал и которое его убийцы не смогли снять с его пухлого пальца. Не было на нем также и того броского костюма, который был известен всему университету. Это был тот самый человек, который голосовал против обоих своих коллег на последних выборах ректора, тот самый человек, который, благодаря этим своим махинациям, был, и конце концов, выдвинут в качестве третьего, компромиссного, кандидата, и, естественно, именно он и был выбран. Как мы теперь видим, амбиции этого человека были еще больше, чем амбиции других его коллег, и его умение сплести интригу также выделяло его из всех. Это был тот самый человек, который в начале расследования пригласил меня к себе и попросил, чтобы я попытался выяснить, что случилось с Брауни-Смитом, не потому, что он беспокоился об этом преподавателе, а потому, что это было его долгом как главы колледжа! Да, Льюис! Человек, которого мы нашли в воде, был ректором Лонсдейла.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Несколько преждевременный эпилог

В конце осеннего семестра, который вскоре наступил вслед за описанными в предыдущих главах событиями, произошло событие, которое ни для кого, в том числе и для Морса, не было большой неожиданностью. Преподаватель, которого доктор Брауни-Смит как-то раз охарактеризовал как «вполне приятного молодого человека», был избран ректором Лонсдейла. Морса гораздо больше удивило последовавшее вслед за этим приглашение на праздничный банкет по поводу избрания Эндрюса. И он пошел, правда, без всякого энтузиазма.

О трагическом прошлом было сказано мало, и вскоре Морс смешался с другими приглашенными. Еда была великолепная, вина было в изобилии. И Море уже собирался уходить, чувствуя, что, в конце концов, все это было не так уж плохо, когда к нему вдруг подошла необыкновенно красивая женщина с живыми глазами и копной светлых волос.

— Вы, наверное, главный инспектор Морс?

Он кивнул, а она улыбнулась:

— Вы меня не знаете, но один раз мы с вами разговаривали по телефону — всего один раз! Я, ну, я просто подумала, что мне будет приятно с вами поздороваться. Я работаю здесь секретарем колледжа.

Она поправила левой рукой упавшую прядь, и Морс заметил, что кольца на ее пальце не было.

— Мне искренне жаль, что все так получилось! Боюсь, иногда я бываю слишком сердитым.

— Да, я это заметила.

— Вы простили меня?

— Конечно! Вы в некотором роде гений, не так ли? Во всяком случае, ваш сержант так считает. А некоторые гении немного, ну, в некотором роде необычные, так мне говорили.

— Я надеюсь, теперь мне удастся разговаривать с вами по-хорошему.

Она снова улыбнулась, на этот раз немного грустно, и сказала:

— Я рада, что увидела вас. — А потом добавила более живо: — Вы довольны собой?

— Сейчас доволен.

На несколько секунд их глаза встретились, и на Морса вдруг нахлынули воспоминания о давно минувших днях, и он снова вспомнил то лицо, что проступало за всеми остальными лицами.

— Хотите чашечку кофе, инспектор?

— Э-э-э, нет. Спасибо, нет.

Высокий нервный человек в очках, лет тридцати с небольшим, присоединился к ним.

— Энтони! Позволь мне представить тебе главного инспектора Морса!

Морс потряс слабую руку мужчины и посмотрел на него без всякого удовольствия.

— Энтони преподает у нас, а также занимается исследовательской работой. В следующем семестре мы собираемся пожениться, правда, дорогой?

Морс пробормотал свои поздравления и спустя несколько минут объявил, что ему нужно идти, было еще только десять часов, и он мог посидеть еще с полчаса наедине с собой в «Митре». Красное вино всегда делало его несколько сентиментальным и вызывало жажду.

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

Последнее открытие

Голова Герардуса Меркатора (так же как и все имущество Вэстерби) была завещана преподавателям Лонсдейла и до сих пор украшает нишу одного из коридоров Лонсдейла.

А что же произошло с другой головой? Ее обнаружили на кладбище в начале марта следующего года двое двенадцатилетних мальчиков, которые играли там на свалке мусора. Каким образом эта голова попала в такое удаленное и странное место, остается загадкой, но больше с ней не было уже никаких проблем. Заключение патологоанатома, который первым осматривал череп, сводилось к тому, что он констатировал наличие признаков сильного кровоизлияния в долях верхней части мозга, без сомнения вызнанного пулей, которая по-прежнему находилась там. Позднее судебная экспертиза пришла к заключению, что пуля была из пистолета Уэбли тридцать восьмого калибра — такими пистолетами пользовались офицеры Королевского Уилтширского полка, проходившие службу в 1942 году в пустыне под Эль-Аламейном.

Примечания

1

Населенный пункт в Египте западнее Александрии. Во время Второй мировой войны в районе Эль-Аламейна 8-ая английская армия генерала Б. Монтгомери в начале ноября 1942 г. прорвала фронт итало-немецких войск, что явилось переломным моментом в ходе северо-африканских кампаний.

2

В предвоенные годы и в ходе войны английская армия была оснащена танками собственного и американского образца, вооружение которых (пушки и пулеметы) было спаренным, двух- и трехярусным.

3

Военнослужащие территориального бронетанкового полка.

4

Район Лондона, известный своими ресторанами (французскими, итальянскими, швейцарскими, индийскими, китайскими и др.), а также сомнительными увеселительными заведениями.

5

Путь в ад нетруден (лат.)

6

В греческой мифологии лидийский или фригийский царь, обреченный богами на вечные муки («танталовы муки). Стоя по горло в воде и видя спускающиеся с дерева плоды, Тантал не мог утолить жажду и голод, так как вода ухолила из-под его губ, а ветка с плодами отстранялась.

7

Имя пастушки в поэмах Вергилия.

8

Томас Харди (1840-1928) — классик английской литературы.

9

Дорога вдоль берега реки, предназначавшаяся для буксировки на канате различных судов лошадьми.

10

Доисторический человек (лат.)

11

Петикантроп прямоходящий (лат.)

12

The quick brown fox jumps over the lazy dog. — Шустрая бурая лиса прыгает через ленивую собаку.

13

«Валькирия» — опера немецкого композитора Рихарда Вагнера (1813-1883).

14

Мельчайшие признаки (лат).

15

Lente currite, noctis equi! (О, тише бегите, ночные кони!) — Овидий, «Песни любви»

16

То письмо (лат.)

17

У римлян — имя Одиссея.

18

В древнегреческих и римских пьесах божество, неожиданно появляющееся из сценических декораций, чтобы вмешаться в происходящее действие.

19

Речь идет о психологическом романе Джеймса Джойса, написанном в 1922 году и разделенном на эпизоды точно так же, как «Одиссея» Гомера.

20

Чужая душа — потёмки (лат.)

Content

Колин Декстер
Загадка третьей мили

МИЛЯ ПЕРВАЯ ГЛАВА ПЕРВАЯ Понедельник, 7 июля

ГЛАВА ВТОРАЯ Среда, 9 июля

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Пятница, 11 июля

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Пятница, 11 июля

ГЛАВА ПЯТАЯ Пятница, 11 июля

ГЛАВА ШЕСТАЯ Среда, 16 июля

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Среда, 16 июля

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Среда, 23 июля

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Среда, 23 июля

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Среда, 23 июля

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Четверг, 24 июля

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Четверг, 24 июля

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ Четверг, 24 июля

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Четверг, 24 июля

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ Четверг, 24 июля

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ Четверг, 24 июля

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ Пятница, 25 июля

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ Пятница, 25 июля

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ Пятница, 25 июля

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ Суббота, 26 июля

МИЛЯ ВТОРАЯ ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ Понедельник, 28 июля

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ Понедельник, 28 июля

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Вторник, 29 июля

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ Вторник, 29 июля

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ Вторник, 29 июля

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ Вторник, 29 июля

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ Вторник, 29 июля

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ Вторник, 29 июля

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ Среда, 30 июля

МИЛЯ ТРЕТЬЯ ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ Пятница, 1 августа

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ Суббота, 2 августа

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ Суббота, 2 августа

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Понедельник, 4 августа

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ Понедельник, 4 августа

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ Понедельник, 4 августа

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ Понедельник, 4 августа

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ Понедельник, 4 августа

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ Несколько преждевременный эпилог

ГЛАВА СОРОКОВАЯ Последнее открытие

Примечания