Скиф

В романе, написанном и изданном более шестидесяти лет назад, достоверно и увлекательно воспроизведены события и жизнь народа, населявшего во II веке до н. э. юг нашей Родины. Место действия — Скифия и Греческие колонии в Крыму.

Для массового читателя. Может использоваться учащимися средних и высших учебных заведений для дополнительного чтения по истории.

ISBN 5-7030-0567-1

Еще одно имя всплывает из бездны искусственного забвения. Еще один талантливый русский человек возвращается к своим соотечественникам. Это Николай Михайлович Коробков, исторический роман которого вы держите сейчас в своих руках.

Хоть главным делом его жизни было не художественное творчество, но и здесь, как нетрудно будет убедиться при чтении романа, этот щедро одаренный природой славянин добился потрясающих успехов. Прежде всего он был широко эрудированным историком, внесшим значительный вклад в развитие истории русского военного искусства, археологии, краеведения и музейного дела. Тематика работ Н. М. Коробкова очень разнообразна благодаря широте его образованности, увлеченности своим предметом, талантливости ученого и писателя. В списке его трудов насчитывается более 200 названий, среди них около 100 крупных, а также множество различных статей в научных журналах и периодических изданиях. Кроме того, он имел богатый педагогический опыт, читал лекции, первую из которых прочел в 1921 году студентам Воронежского университета. Среди его книг следует отметить большую работу «Семилетняя война», очерки о жизни и деятельности русских полководцев Суворова, Румянцева, Кутузова, Корнилова, историко-краеведческие очерки о Москве и Подмосковье, книгу «Метро и прошлое Москвы».

Н. М. Коробков родился в Москве в 1897 году в одном из домов, входящих в ансамбль зданий теперешнего Института имени Н. В. Склифосовского (бывшей Шереметевской больницы). Дом принадлежал его отцу Михаилу Александровичу Коробкову, где тот жил со своей женой Марией Максимовной и четырьмя детьми — двумя сыновьями и двумя дочерьми. Михаил Александрович в свое время закончил университет в Петербурге, а затем, поселившись в Москве, преподавал историю в одной из московских гимназий. Очень много внимания уделялось воспитанию и образованию детей: в доме постоянно жили учитель музыки и гувернеры — француз и немец. Дети хорошо знали языки, что им весьма пригодилось, после революции, так как не раз приходилось подрабатывать переводами, а старшая дочь Нина Михайловна до самой пенсии преподавала немецкий язык в Военной академии имени Фрунзе.

Николай Михайлович прекрасно знал несколько европейских языков и, конечно, латынь и греческий. В библиотеке, оставшейся после его кончины, было множество книг на английском, немецком, французском, итальянском языках, которыми он свободно пользовался во время работы над своими сочинениями.

Незадолго до революции Коробков-старший получил в наследство от своего друга юности небольшое имение по Октябрьской (Ленинградской) железной дороге. Оставив работу в гимназии, он всецело занялся устройством имения: построил дом, вырастил большой фруктовый сад. В семнадцатом или несколько позже имение сожгли дотла. Семью Коробковых из московского дома выселили, великодушно предоставив комнатку в коммунальной квартире в центре Москвы. Михаила Александровича, которому тогда было уже 78 лет, арестовали и держали год в Бутырской тюрьме без права переписки и передач. Он так и не понял, в чем его обвиняли. Ему никто ничего не объяснял и он подумал, что это родственники от него отказались. Через год его по этапу отправили в ссылку на проживание в Козельск, а после того, как он тяжело там заболел, детям разрешили его взять в Москву, где он вскоре и умер.

Не менее безрадостный жизненный путь прошел и его младший сын, ставший крупным ученым. В промежутках между тюрьмами и ссылками он с головой окунался в практическую работу, растил и воспитывал троих детей, а, отбывая срок, писал.

Однако обо всем по порядку. В 1919 году Николай Михайлович окончил юридический факультет Московского университета, а до этого, в 1918-м — Московский археологический институт с золотой медалью и званием ученого-археолога. Позднее экстерном, он получил еще и высшее филологическое образование.

Его литературный дар проявился уже в научных грудах, написанных живым языком художника, доступным широкому кругу читателей. В 1930 году вышел его исторический роман «Скиф», который вызвал читательский интерес, однако из-за политической конъюнктуры не переиздававшийся шестьдесят с лишним лет и ныне ставший библиографической редкостью.

Почти все свои крупные научные труды и художественные произведения Николай Михайлович создавал в периоды пребывания в ссылке. «Скифа» он написал в Мологе. Оказавшись там, он снял маленькую комнатку и засел за роман. У него был малоразборчивый почерк, поэтому он отдавал свои рукописи переписывать. В Мологе он очень подружился с семьей Н. В. Чижикова, позднее ставшего известным краеведом Ярославской области. Жена главы семейства Мария Алексеевна помогала Николаю Михайловичу переписывать «Скифа». В доме Чижиковых жила в то время ее племянница Маша, которая стала относить работу ссыльному писателю. Так Николай Михайлович познакомился со своей будущей женой. Дальше вся жизнь их прошла вместе. У Марии Александровны родился в Мологе сын Михаил, а в Ярославле, куда они переехали после Затопления Мологи, — дочь Мария.

Живя в Ярославской области, Николай Михайлович занимался краеведческой работой. В 1927-1928 годах он возглавил археологическую экспедицию по комплексному изучению Рыбинской и Ярославской областей. Как итог вышла книга «Прозоровские могильники (Мологский уезд Ярославской губернии)». В 1929 году он участвовал в раскопках Аффасиба (Самарканда) и Талгорского городища, а в 1930-м обследовал древний Болгар. В том же году вышел и стал доступен читателю роман «Скиф». Другой роман Н. М. Коробкова «Распад», написанный в ,1934 году, где изображена картина жизни московского дворянства шестидесятых годов девятнадцатого века, был только набран, а книга рассказов и очерков осталась в рукописи.

В 1933 — 1935 годах, вернувшись в Москву, Николай Михайлович принимает участие в археологических исследованиях, проводившихся по трассе строительства метро в районе Китай-города и Белого города. Результаты этой работы отражены в его книге «Метро и прошлое Москвы». Большой материал собрал молодой, но уже авторитетный ученый по истории русского вооружения во время изучения стен древней Москвы, Коломенского, Серпуховского кремлей и ограды Троице-Сергиевой лавры.

Николай Михайлович высоко ценил музейную работу, активно участвовал в восстановлении военно-исторического музея «Бородино». Автор этих строк хранит доселе детские воспоминания о том, как мы всей семьей участвовали в торжествах по поводу открытии музея, помнит выступление отца с докладом в этот волнующий день.

Тяжело Николай Михайлович перенес свое заключение в Воронеже, где скоро заболел и был помещен в больницу. Его сестра Нина Михайловна нашла его в больнице в тяжелом, почти безнадежном состоянии. Она поехала в Воронеж на день, чтобы навестить брата, не зная о его болезни. А пришлось ой там пробыть немало дней. Спала то на вокзале, то на лавочке в сквере, а днем ходила в больницу, кормила брата с ложечки. В конце концов его разрешили забрать домой, так как шансов на выздоровление практически не было. Она привезла Николая Михайловича в Москву, где любящая жена вытащила его, можно сказать, из могилы.

Побывал он и в Бутырской тюрьме. Следователю не понравилась его молчаливость, поэтому он водил «врага народа» на расстрел в подвал, но выстрелил в стену над головой. Отец рассказывал, что после этого, когда его привели обратно в камеру, он всю ночь вздрагивал и подпрыгивал на койке от пережитого нервного напряжения.

Всю войну Николай Михайлович провел в Москве, очень плодотворно работал, читал много лекций по радио и в разных учреждениях, летал как корреспондент на передний край, в частности — в Сталинград. В ноябре 1947 года Николая Михайловича Коробкова, ставшего профессором и крупным авторитетом в археологии и истории, назначили директором Научного исследовательского института краеведческой и музейной работы, а 18 декабря он скоропостижно скончался, не дожив одного дня до своего пятидесятилетия. Сердце не выдержало напряжения столь трудных лет скитаний по тюрьмам, болезней, ссылок, тяжелых условий быта и работы. В некрологе, подписанном такими известными деятелями науки и культуры, как Б. Д. Греков, Н. Э. Грабарь, И. Н. Плавильщиков, Т. С. Пассек, А. В. Арциховский, Н. Н. Воронин, Н. П. Шляпников, отмечался не только научный вклад Николая Михайловича, но и большая чуткость к людям, что необычно для того времени.

Его сестра Мария Михайловна вспоминает, как брат говорил ей, что ему Богом дана большая жалость к людям. Вокруг нашей семьи всегда было много страждущих, с больными детьми, и тех, кому некуда было деться после репрессирования. Это я уже пишу не по рассказам других и не по документам, а по своим личным, пусть детским воспоминаниям. Отец всем помогал деньгами, советами, составлял документы, просьбы, устраивал на работу. В быту он был очень скромен.

Жили мы, как уже упоминалось выше, в маленькой комнатке коммунальной квартиры. Помню, что отец все время либо писал, либо ходил по комнате и думал. Мама была занята по хозяйству, кроме того она была его верным и безотказным секретарем. Почти все работы отца переписаны ее рукой. Нужно было постоянно отвечать на телефонные звонки, принимать курьеров, просматривать почту. А я чаще всего сидела с отцом за письменным столом и рисовала. Он мне время от времени тоже рисовал домики с длинными, длинными заборами, а я эти домики вырезала ножницами и склеивала на листе бумаги из них целые деревни. Иногда он брал меня с собой на улицу. Мы гуляли по Новослободской и по улице Чехова. Тогда там еще ходил трамвай. Остановка у нашего дома называлась «Подвязки». Я думала по простоте своей, что это «подвески», но отец объяснил, что там была аллея вязов и остановка была под вязами. Вязы исчезли, а название еще какое-то время оставалось.

Потом мы шли гулять к дому Достоевского. Там в то время было как за городом — огромные деревья и целая улица деревянных домов.

А дома мы слушали черную тарелку радио, чаще всего трансляции опер. Особенно любил отец «Князя Игоря», а также «Руслана и Людмилу». Рассказывал мне о Жуковском, Пушкине, Блоке, учил меня их детским стихотворениям. Я их запоминала. Потом во дворе с другими детьми мы придумывали мелодии к ним и сами для себя устраивали небольшие инсценировки. Так ненавязчиво, совсем незаметно воспитывал меня, прививал мне понимание великой русской культуры умный и хороший человек — мой отец.

Когда он умер, мне шел восьмой год. Его похоронили на Ваганьковском кладбище. Помню, был жуткий мороз, но несмотря на это народу собралось очень много. На кладбище состоялась гражданская панихида.

После отца остался большой архив. И в той неимоверной тесноте, которая стала уделом большинства интеллигентных семей, мама весь архив привела в порядок и сберегла, а позже большую его часть передала в Библиотеку имени Ленина.

Е. Н. Федина

ОТ АВТОРА

Скифия и греческие колонии Крыма — интереснейшие моменты древней истории нашей страны. В художественной литературе, однако, они почти вовсе не отражены. Вероятнее всего, это зависит от скудости и малодоступности относящихся к эпохе материалов, чаще всего опубликованных лишь в специальных изданиях и исследованиях по отдельным вопросам. Неудивительно поэтому, что именно историку и археологу приходит мысль дать беллетристическое оформление и сделать попытку реконструкции жизни скифов и греческих колонистов Крыма.

В отличие от канонически установленной формы старого исторического романа, наряду с действием и развитием личной интриги, в книге уделено значительное внимание моментам общественного и политического характера. Там, где это оказывалось возможным, приведены тексты подлинников в их неискаженном виде, иногда в переделке; факты даны в точном соответствии с исторической действительностью.

В согласии с особенностями архитектоники романа, он начинается с примитива, приближающегося к повествованию, без психологической детализации и подробной разработки типов. Дальше, вместе с постепенным внутренним ростом героя и расширением действия, изложение усложняется, лица индивидуализируются, поскольку это возможно в романе, не носящем чисто психологического характера.

Моментом действия избраны 116 — 113 годы до нашей эры, как особенно замечательные в жизни колоний, в частности Херсонеса, переживавшего последний период своей политической самостоятельности. В это время скрещиваются здесь влияния двух мировых держав Понта, готовящегося к своему великому выступлению на исторической арене, и Рима, последовательно проводящего свою политику завоеваний и мирного поглощения народов.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Осторожно, бесшумно, прячась в траве, они подползли ближе к реке.

Тяжелые всплески воды, фыркающее храпение и короткий рев слышались теперь почти рядом. Немного чувствовался даже кисловатый запах мокрой шерсти, и иногда можно было различить, как, звонко шлепаясь, падали в воду капли с приподнятых морд только что напившихся животных.

Поправив на спине колчан, все время соскальзывавший и мешавший ползти, Орик попытался еще продвинуться вперед. Близость опасности и добычи наполняла его веселой, тревожной радостью, заставляла напрягаться мускулы, делала тело быстрым, легким, бессознательно послушным. Он вопросительно оглянулся и увидал, что Ситалка сделал свирепое лицо и, беззвучно шевеля губами, грозит ему кулаком. На мгновение он рассердился, но тотчас же забыл про это и стал осторожно помогать товарищу раздвигать и приминать траву, медленно сокращая отделявшее их от реки пространство.

Трава становилась ниже, реже, сквозь ее сетку делалась видной сияющая, покрытая солнечной рябью речная гладь и маленький залив, полный взбаламученной грязи, где полоскалось турье[1] стадо голов в пятнадцать.

Ближе всех к берегу, по колено в воде, тревожно приподняв рогатую голову, стоял вожак, огромный, тяжелый, с могучей шеей, переходившей в массивный горб с длинной косматой гривой.

Ситалка осторожно приподнялся, стараясь не выставлять голову из травы, взял стрелу, натянул лук и прицелился. Орик последовал его примеру. Не мигая, он смотрел на тонкое, убегающее от глаза древко стрелы, конец и острие которой находилось на одной прямой с левой лопаткой тура. Лук был большой, тугой, и держать его натянутым в полусидячем скорченном положении было трудно. Боясь, что сейчас пальцы задрожат, Орик отпустил загудевшую тетиву, и стрела полетела с шелестящим свистом, почти одновременно с другой стрелой, пущенной Ситалкой.

Раздался оглушительный рев; тур приподнялся на задних ногах, упал, бешено повернулся в закипевшей воде и рванулся к берегу. Все стадо ринулось вслед за ним.

Охваченный охотничьим азартом, позабыв об опасности, Орик вскочил и одну за другой пустил в тура несколько стрел; одна из них попала животному в колено передней ноги; тур споткнулся и тяжело опрокинулся, в то время как остальное стадо успело уже далеко умчаться вперед, с гулким топотом несясь все дальше в высокой траве бесконечной степи.

Схватив укрепленный на длинной рукоятке топор, Орик бросился к бившемуся на земле животному, не обращая внимания на предостерегающие крики Ситалки. Он был всего в нескольких шагах от тура, когда тот приподнялся, резким толчком вскочил и рванулся вперед, низко нагнув огромную голову.

Почти не сознавая, что делает, Орик изо всей силы ударил топором по мощной косматой шее и сейчас же почувствовал, что земля перевернулась, степь оказалась над головой, потом опять мелькнуло небо, и он ударился о что-то так, что ему показалось, будто голова не то оторвалась, не то глубоко ушла в плечи.

В то же мгновение рядом с собой он снова увидел рога, громадную мохнатую морду, налитые кровью глаза и понял, что это смерть. Попробовал откинуться в сторону, но сил уже не было. Вдруг ревущая голова исчезла, мычанье оборвалось коротким, высоким, хриплым звуком. Ситалка, мелькнув темной тенью, вырвал и вновь погрузил широкий короткий меч под лопатку тура.

Тяжелая туша качнулась, повалилась, придавив раздувающимся боком ноги Орика, и забилась в коротких, постепенно затихающих судорогах.

Ситалка освободил ноги Орика, оттащил его немного в сторону, подбежал к реке и, зачерпнув воды в висевшую на поясе чашу, стал поливать лицо и голову неподвижно лежавшего товарища.

Наконец тот открыл глаза; недоумевающе огляделся, сделал попытку встать, но сейчас же снова упал и потерял сознание. Ситалка стал осматривать его. Из-под бока, на котором он лежал, скатываясь по траве и впитываясь в землю, текла кровь, расплывавшаяся по широкой льняной рубахе яркими красными пятнами.

Но раз он мог приподняться, значит, спина не сломана. Ситалка ощупал ноги, нашел, что одна из них вывихнута, потянул и неудачно попробовал вправить. От боли Орик снова пришел в себя и застонал.

Повернув на спину товарища, Ситалка снял с него рубашку и наклонился над залитой кровью, смятой грудью; сбоку из разорвавшейся кожи торчал неровный конец сломанного ребра, другое — немного выше острым выступом выпирало изнутри. Орик дышал быстро, неглубоко, с хрипом, открывал и кривил рот, выплевывая кровь, и вздрагивал. При каждом вздохе обломок ребра высовывался из раны, скрывался и снова показывался. Ситалка разорвал снятую рубашку на широкие полосы и попробовал забинтовать раненого, придерживая его рукой в полусидячем положении, что доставляло Орику еще больше страданий. Потом он снова положил его на спину, смочил длинные прямые светлые волосы и побледневшее лицо, поставил около руки чашу с водой и сплел над головой траву в виде шатра.

Орик продолжал лежать неподвижно, с широко открытым ртом, дыхание становилось все более частым и мелким, он глухо стонал.

Ситалка отошел, бегло осмотрел тура, который теперь, лежа на земле, казался еще крупнее, коснулся пальцем длинного черного рога, оглядел глубокую рану от топора, разрубившего шею сбоку, и слившиеся в один следы двух ударов мечом. Потом он пошел вдоль берега вверх по течению реки, спеша к становищу.

Это было недалеко. Он повернул в степь, где под надзором мальчиков паслись табуны коней и стада рогатого скота и овец; наконец показался целый город беспорядочно расположенных кибиток — войлочных шатров, сооруженных над большими широкими телегами, похожими на барки, поставленные на массивные колеса.

Между повозками располагались палатки, сделанные из грубой конопляной ткани, натянутой на вбитые в землю, связанные вверху жерди. В середине становища шатры и кибитки расступались, теснясь вокруг обширной свободной площади. В центре высилась царская палатка, украшенная милетским[2] пурпуром, массивными серебряными и золотыми бляхами, сосудами, человеческими кожами, растянутыми на палках. У входа с двух сторон висели сшитые пестрой гирляндой трофеи: волосы светлые — скифские, черные — эллинские, красновато-рыжие — савроматов, седые, короткие, длинные, вперемежку с высохшей затвердевшей кожей скальпов давно убитых врагов, своей смертью увеличивших царскую славу.

Ситалка прошел мимо сидевших на земле воинов, запивавших кислым лошадиным молоком большие ломти поджаренного мяса, которые они держали в руках, обогнул маленькую кузницу, где могучий человек в фартуке из сырой бычьей шкуры колотил тяжелым молотом по раскаленной докрасна, сыпавшей искрами железной полосе, и остановился у большой кибитки на шести колесах.

Несколько женщин суетились здесь, занимаясь приготовлением пищи. В стороне, сидя на поджатых ногах, высокий худой пожилой уже человек с длинными седеющими усами, спускавшимися на широкую серую рубаху из конопляного полотна, сплетал длинные, узкие ремешки красиво выделанной белой кожи в круглый жгут с пестрым узором. Ситалка сел рядом на землю и стал молча смотреть на работу. Наконец, отложив в сторону узкие ремешки, скиф проткнул Ситалке длинный, еще не совсем законченный жгут.

— Смотри, это из кожи того савромата, которого я подстрелил на прошлой неделе: у них, живых, кожа кажется красноватой, но содранная гораздо белее и красивее, чем кожа эллинов, — та всегда остается коричневой.

Ситалка осмотрел жгут, плотный, гибкий, белый, имевший действительно очень красивый вид.

— У меня еще довольно этой кожи, — продолжал тот, — выйдет из нее прекрасная узда и кое-что из сбруи. Кожу с правой руки я уже почти отделал под колчан для Орика, хотя, конечно, было бы достойней и лучше, если бы это был колчан из кожи врага, убитого им самим... Но этого, конечно, уже не долго ждать.

Ситалка отложил жгут и не спеша сказал:

— Орик и я, мы выследили место, куда ходило на водопой стадо туров. Сейчас убили одного — самого большого, но он переломал Орику ребра. Надо за ним поехать, Гнур. Может быть, взять с собой и врача.

В лице Гнура что-то вздрогнуло; потом оно снова стало спокойным; он приподнял голову и пошевелил усами.

— Тур переломал ему ребра? Пробил рогом? — и, не дожидаясь ответа, добавил: — Если ты уверен, что он еще жив, поди позови Лика, а я велю приготовить повозку для Орика и для тура.

Он встал, крикнул, приказал подошедшему рабу привести лошадей и пошел вслед за ним, между тем как Ситалка бегом отправился разыскивать врача.

Он застал его за операцией. Больной стоял перед ним на коленях, широко разинув рот, куда тот засунул большие железные клещи, нащупывая гнилой зуб. Лицо оперируемого было красно, покрыто потом, он делал судорожные глотательные движения, мычал, иногда дотрагивался до засунутых ему в рот пальцев и покорно откидывал голову, когда врач локтем надавливал ему лицо. Наконец зуб хрустнул, и Лик окровавленными щипцами вынул его изо рта. Пациент сплюнул кровь и снова разинул рот. Врач пальцем ощупал образовавшуюся ранку, постучал по соседнему зубу и, в ответ на мычанье больного, снова засунул ему в рот клещи.

Закончив, наконец, операцию, Лик выслушал Ситалку, ушел в свой шатер, порылся там, достал мешок с лекарственными травами и бинтами; потом они отправились за Гнуром.

Повозки по степи ехали медленно. Высокая трава запутывалась в колесах и мешала движению. Солнце уже склонялось к закату, когда они, наконец, добрались до места неудачной охоты.

Туша убитого тура по-прежнему лежала на помятой истоптанной траве; стайки насекомых уже жужжали и вились над ней. Орик под шатром сплетенной травы оставался совсем неподвижным в том же положении, как был оставлен Ситалкой; только чаша, находившаяся около его руки, валялась теперь возле плеча, — вероятно, раненый, придя в себя, захотел пить и попробовал поднести ее к губам.

Лик стал на колени, быстро разрезал обматывавшие тело Орика окровавленные, местами уже почерневшие и ссохшиеся бинты и начал осмотр, ощупывая широкую, изуродованную грудь. Потом он послал за водой, тщательно обмыл рану, еще раз осмотрел ее края, сделал в коже надрезы, вставил на место высунувшееся ребро, перевернул тело на бок, обложил толстым слоем лекарственных трав и начал бинтовать, туго натягивая полосы грубой белой ткани.

Стиснув зубы, уставившись расширенными синими глазами в одну точку, Орик молча выдерживал операцию, боль от которой снова привела его в сознание. Сидя перед ним на корточках, Гнур молча, сосредоточенно смотрел на работу врача и как будто вовсе не обращал внимания на искаженное болью лицо сына; оно было так бледно, что незаметные обычно веснушки казались теперь темными точками.

Кончив перевязку, Лик приподнялся, сложил в свой мешок остатки бинтов и пучки травы и, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Крепкие у него ребра. Кто побывал на рогах у такого тура, должен был бы недолго жить. Но ему посчастливилось: главный удар пришелся лбом, рог задел лишь немного. Очень крепкие ребра!.. Надо будет ему полежать, не двигаясь, потом встанет, наверное.

Он заметил вспухшую в колене ногу, приказал Ситалке придержать ее, сильно дернул, повернул и поставил сустав на место. Орика подняли и положили на повозку. На вторую общими усилиями взгромоздили тура, предварительно осмотрев нанесенные ему раны.

— Хорошо пущено, но слабо, — сказал Гнур, подергав неглубоко сидевшие стрелы, — эта сломалась, скользнув по лопатке, а та застряла.

— Если бы попали на палец ниже, он сразу остался бы на месте, — вставил Лик.

— Эти два удара мечом тоже хорошие удары, но здесь было бы достаточно одного, более верного. А рана на шее, как она ни глубока, сделана самым неопытным охотником, — надо было бить посредине и ближе к черепу... Но все-таки вы убили тура, которым можно гордиться. Неумело убили только. Последние удары, Ситалка, твои, — они лучше, и рогами этого тура ты можешь с полным правом похвалиться перед товарищами.

II

Орик поправлялся медленно. Он чувствовал в груди настойчивую, непрекращающуюся боль, мешавшую пошевельнуться и державшую его прикованным к войлочной подстилке, на которой он лежал уже несколько дней.

Открывая глаза, он смутно видел перед собой наклонную стенку шатра с падавшим на нее ярким пятном света, врывавшегося через откинутый полог входа; большая медная миска, украшенная яйцеобразными выступами, позеленевшими от времени, привлекала к себе его внимание, потому что его постоянно мучила жажда.

Иногда все это исчезало, и он погружался в жаркий душный сон, наполненный горячими красками и быстро летящими обрывками воспоминаний и сказочных событий. Разрывая бредовой туман, порой доносился до его сознания настойчивый, громкий плач, причины которого он силился понять, пока, наконец, не догадывался, — открывал глаза и видел распущенные волосы и искаженное плачем, исцарапанное ногтями женское лицо. Он пытался говорить, но забывал, начинал прислушиваться к тонкому шипящему свисту, переливавшемуся в груди, и снова нырял в лихорадочный поток туманных снов.

Но постепенно жар проходил, забытье все чаще стало обращаться в сон, спокойный и ровный, и скоро он почувствовал себя почти здоровым, только не мог, двигаться от слабости, так как потерял много крови и несколько дней ничего не ел. Изредка приходил Лик, осматривал, ощупывал грудь и голову и, не развязывая бинтов, смачивал их сильно и горько пахнущим настоем трав. Он находил, что все идет благополучно и что раненому скоро можно будет встать.

Орика часто навещали товарищи. Как только Орик поправился немного. Ситалка принес показать голову убитого тура и рассказывал слухи о том, что ольвиополиты выслали в степи большой отряд против алазонов[3], сделавших перед тем набег на подгородные земли Ольвии. Царь хочет оказать поддержку алазонам — значит, скоро начнется воина; если Орик поправится, они поедут вместе и украсят узды своих коней содранной с вражеских черепов кожей.

Гнур скоро подтвердил слухи: война будет, наверное, но пока сообщают, что греки отозвали назад свои войска и предлагают кончить дело миром, если им будут возвращены пленники, захваченные во время набега. Алазоны этого не сделают, конечно, но им выгодно затянуть переговоры, выиграть время, чтобы успеть кончить войну с соседним племенем и выставить против греков все свои силы.

Эти новости заставляли Орика бояться, что он не успеет выздороветь к началу похода, и он то оставался неподвижным, как этого требовал врач, то волновался и начинал шевелиться, чтобы узнать, не срослись ли уже кости. Ему смертельно надоело лежать и, чтобы развлекаться чем-нибудь и не терять времени даром, он занимался обтачиванием стрел, закреплял наконечники, осторожно обмазывал их густым клейким, медленно сохнущим ядом, и его успокаивала мысль, что он все-таки готовится к войне.

Так как ему еще нельзя было сидеть, приходилось есть лежа, из ложки, которую подносили ко рту; обычно его должна была кормить Опоя, девушка-савроматка, еще ребенком захваченная в рабство Гнуром во время одной из прошлых войн. Она садилась рядом с Ориком, приподнимала его голову и, придерживая ее рукой, клала в рот кусочки жареного лошадиного мяса или кормила похлебкой. И делала это так осторожно, что, даже немного шевелясь, Орик не чувствовал в груди никакой боли, ел с удовольствием, и ему было приятно смотреть на ее сильные белые руки, большие светлые глаза и красноватые волосы, тяжелым узлом связанные на затылке.

Иногда, когда он смотрел слишком пристально, она начинала смеяться, отворачивалась и, если было можно, вовсе убегала из палатки; вместе с другими рабынями и женами Гнура она ткала ковры и пряла шерсть, — ей некогда было сидеть без дела.

Но лежать одному надоедало, и Орик часто опять звал ее — в ее присутствии время проходило незаметно, и он не чувствовал ни болезни, ни скуки.

По вечерам, возвращаясь с охоты, приходил в шатер Гнур, рассказывал о полученных от алазонов новостях, о греческих воинах, о послах, отправленных царем Октомасадой к соседним племенам с приглашением принять участие в войне против Ольвии.

Иногда он начинал вспоминать свои военные подвиги или говорил о доблести и непобедимости скифов, не покорявшихся самым великим завоевателям, державшим под своей пятой весь мир.

Тогда за его спиной начинали постепенно собираться слушатели, сначала дети — младшие братья Орика, потом женщины — жены и невольницы Гнура и, наконец, скифы молодые и старые, приходившие послушать, так как все знали, что Гнур хранит в памяти переданные из древности сказания о славе и доблестях самых отдаленных предков.

Он рассказывал об измене царя Скилы, тайно принявшего эллинскую веру: в Ольвию уходил этот царь, подолгу жил там с эллинами, одевался в их платья и служил их городским богам: греки из хвастовства рассказали об этом скифским старейшинам. Вопреки повелению царя, те пробрались в город и своими глазами увидели Скилу, участвовавшего в празднике Диониса; тогда народ убил царя за измену скифским обычаям и передал власть его брату...

Рассказчика слушали напряженно, сосредоточенно: иногда только раздавались возгласы одобрения или порицания лицам, о которых рассказывал Гнур.

Из славных воспоминаний было одно, составлявшее особенную гордость народа, — воспоминание о древней борьбе с могущественным Дарием Гистаспом[4], царем персов: с огромным войском он зашел в скифские степи для завоевания страны и потом еле спасся бегством.

Об этом походе помнили все, но подробности его знали немногие, и так как рассказ был длинен, то Гнур заставлял себя долго просить, прежде чем его начинал. Наконец, согласившись, он брал какую-нибудь работу — обтачивал древко копья, сплетал плеть или скоблил заостренным бычьим ребром внутреннюю сторону свежей, только что содранной, еще невыделанной лошадиной шкуры.

Слушатели ждали терпеливо, располагались удобнее, и Орик, гордясь мудростью и знанием отца, оборачивался, чтобы посмотреть в сторону, где на корточках сидела внимательно слушавшая Опоя, положив лицо на ладонь руки, сжав красные, как цветы степной гвоздики, губы.

— Персидский царь — он покорил уже весь мир и вздумал подчинить себе и нас в наших степях. Скифы были тогда очень могущественны, сановники Дария не советовали начинать с ними войну; но царь, никого не слушая, собрал войска и двинул в степи все подчинившиеся ему народы. Было в его флоте шестьсот кораблей, а воинов, считая с конницей, — более семисот тысяч.

По пути, прежде чем дойти до Истра[5], покорил Дарий гетов, верующих в бессмертие души; обитатели Салмидесса, а также те, что живут выше городов Аполлонии и Месамбрии, — кирмиане и нижеи — сдались персам без боя, только наиболее мужественные и справедливые фракияне оказали сопротивление, но, как и геты, они были быстро покорены.

А вера гетов в бессмертие души состоит в следующем; они убеждены, что не умирают со смертью, но удаляются к божеству Салмоксису; некоторые из них называют этого бога также Гебелейзисом. Через каждые четыре года на пятый они, по указанию жребия, посылают из своей среды одного человека к Салмоксису в качестве вестника; при этом ему дается поручение относительно того, что в данное время больше всего требуется народу.

Вестника посылают таким образом: одни выстраиваются в ряд с тремя метательными копьями в руках, другие берут посланца к Салмоксису с обеих сторон за руки и за ноги и подбрасывают его высоко в воздух, так, чтобы он упал на копья. Если проколотый человек сразу умрет, — значит, божество милостиво к гетам; если же он остается жить некоторое время, геты, человеком недостойным и порочным, считают вестника и отправляют к богу другого посланника. Поручения же даются ему еще при жизни.

Фракияне, наоборот, не боятся богов: они пускают в небо стрелы против грома и молнии и свою стрельбу сопровождают угрозами; никакого иного бога, кроме своего, они не признают...

Узнав о приближении вражеских войск, скифы на совете решили, что они одни, в открытом бою, не в состоянии отразить полчища Дария. Они разослали вестников к соседним народам, и властители их собрались для совещания: были тут цари разных племен и народов: тавров, агафирсов, невров, андрофагов, меланхленов, гелонов, будинов и савроматов. А савроматы в то время не были так могущественны, как теперь, когда они теснят нас со всех сторон; тогда они только начинали появляться в наших степях, и скифы были самыми сильными из всех людей степи.

К собравшимся властителям и вождям явились послы с известием, что персидский царь покорил своей власти все народы Азии, проложил мост на шее Босфора и перешел на тот берег. Здесь, покорив фракиян, он соединил мостом берега реки Истра, намереваясь подчинить себе страны и по эту сторону реки.

Собравшиеся вожди стали совещаться между собой, и мнения их разделились. Цари гелонов, будинов и савроматов единогласно обещали помочь скифам; цари агафирсов, невров, андрофагов и меланхленов, наоборот, дали такой ответ:

«Защищайтесь сами. Если бы персидский царь вторгся в нашу землю и первый обидел нас, мы не остались бы в покое; пока же мы будем наблюдать и сидеть спокойно на своих местах; нам кажется, персы явились не к нам и будут воевать только с вами».

Скифы выслушали ответ и решили: ввиду того, что соседние цари отказывают им в союзе, не давать персам настоящего открытого сражения, но, разделившись на два отряда, отступать со своими стадами, засыпать попадающиеся на пути колодцы и источники и истреблять растительность.

К одному из скифских отрядов присоединились савроматы; они должны были отступать перед персидским царем по направлению к реке Танаису[6], вдоль озера Меотиды[7] вспять. Это была одна часть людей скифского царства, расположившаяся на пути Дария; а две другие части царских скифов соединились в союзе с гелонами и будинами, и также должны были идти впереди персов на один день пути, отступать перед ними и действовать согласно заранее принятому решению.

Повозки со стариками, детьми и женщинами и весь скот вместе с ними были отправлены с приказанием идти все время на север; при себе оставлено было лишь столько скота, сколько требовалось для прокормления, все остальное отослали вперед.

Скифский передовой отряд напал на персов в трех днях пути от Истра. Затем воины расположились лагерем на расстоянии одного дня пути от врага и при этом уничтожали перед собой всю растительность, персы же напали на скифскую конницу и непрерывно преследовали ее по направлению к востоку и Танаису. Когда скифы перешли реку Танаис, в погоню за ними последовали немедленно персы, пока, наконец, не прошли землю савроматов и не достигли владений будинов — Гнур прерывал рассказ для того, чтобы приказать зажечь перед шатром костер, так как становилось настолько темно, что ему было неудобно чистить шкуру, которую он выделывал.

Пользуясь этим, собравшиеся обменивались короткими фразами, отходили и возвращались; толпа слушателей за откинутым пологом палатки делалась все больше, очертания лиц расплывались в надвигавшихся сумерках; разгоревшийся огонь перебегал, потрескивая, по куче хвороста и сухой травы. Женщины приносили в широких чашах синеватое пенящееся кобылье молоко; Гнур пил, придвигался к костру и, снова начиная работать, продолжал:

— На всем пути через Скифию и Савроматию персы не находили ничего для истребления, так как страны эти были заранее опустошены; но, вторгшись в землю будинов, они напали на покинутое деревянное укрепление и сожгли его. Затем они продолжали путь все дальше по следам неприятеля, прошли землю будинов и вступили в пустыню.

Между тем скифы обошли эти земли сверху и возвратились в свою область. Так как они совсем исчезли из виду и не показывались больше, персы повернули назад и пошли к западу; им думалось, что скифы там и что они все еще убегают на запад.

Очень быстрым переходом снова достиг Дарий Скифии и здесь повстречался с двумя другими отрядами скифов; он погнался за ними, но они все время отступали, держась впереди на один день пути. Персы преследовали их неотступно, а скифы, согласно своему решению, убегали в землю народов, отказавших им в союзе, — прежде всего в землю меланхленов.

Вторгнувшись сюда, скифы и персы разорили народ, а затем скифы двинулись во владения андрофагов; разграбив и эту землю, они отступили к Невриде. По разорении этой страны скифы бежали к агафирсам и затем через Невриду повели персов за собой обратно в свои владения.

Так как все это длилось долго и не предвиделось конца странствованиям, то Дарий послал всадника к скифскому царю со следующей речью:

«Зачем ты, чудак, все убегаешь, хотя можешь выбрать одно из двух: если ты полагаешь, что в силах противостоять моему войску, остановись, не блуждай более и сражайся; если же ты чувствуешь себя слабее меня, то также приостанови твое бегство и приди для переговоров к твоему владыке с землею и водою в руках».

В ответ на это царь скифов возразил:

«Вот я каков, перс. Никогда я прежде не убегал из страха ни от кого, не убегаю и от тебя; я не делаю теперь ничего нового сравнительно с тем, как поступаю обыкновенно в мирное время. Почему же я не тороплюсь сразиться с тобой, я тебе объясню.

У нас нет городов, нет засаженных растениями полей, нам нечего опасаться, что они будут покорены или опустошены, нечего поэтому и торопиться вступать с вами в бой. Если же вы хотите ускорить сражение, то вот: есть у нас гробницы предков; разыщите их, попробуйте разрушить — тогда узнаете, станем ли мы сражаться с вами из-за этих гробниц или нет».

Таков был ответ, сообщенный вестником Дарию, потому что скифские цари пришли в негодование, когда с ними заговорили о порабощении, и они решили не водить более персов, но нападать на них каждый раз, как только те будут заняты добыванием провианта.

Так и поступали, подстерегая, когда воины Дария выходили за хлебом. Что касается конницы, то скифская всегда обращала в бегство персидскую; персидские всадники бежали до тех пор, пока пехота не подкрепляла их; тогда скифы поворачивали вспять. Так нападали на персов не только днем, но и ночью.

Покажется странным, если я скажу, что помогало персам и препятствовало нападению скифов, — это был крик ослов и вид мулов. В скифской земле ведь совсем не знали тогда этих животных. Громким ревом они расстраивали ряды нашей конницы; при всяком нападении на персов, когда скифские лошади слышали крик мулов, они пугались и, встревоженные, обращались вспять, навостряя уши, так как никогда раньше не слышали таких звуков и ничего подобного не видели. Впрочем, все это лишь короткое время помогало персам.

Как только скифы заметили движение в персидском стане, они употребили следующую хитрость для того, чтобы подольше удержать их в Скифии и заставить все это время терпеть нужду во всем: несколько раз они покидали часть своего скота вместе с пастухами, а сами медленно переходили на другое место; тогда персы делали набег, скот уводили с собою и ликовали по случаю каждой добычи.

Случалось это много раз, пока, наконец, Дарий не оказался в затруднительном положении. Скифские цари заметили это и отправили к нему глашатая с подарками, состоявшими из птицы, мыши, лягушки и пяти стрел. Персы спросили посланца о значении подарков, но тот ответил, что ему приказано только вручить дары и немедленно возвратиться; при этом он предлагал самим персам, если они догадливы, уяснить себе значение полученных в дар предметов...

Как опытный рассказчик, Гнур замолкал, предоставляя слушателям самим разрешить смысл странных даров, посланных Дарию. С деланным вниманием, прищуривая маленькие свинцовые, окруженные мелкими морщинками глаза, он рассматривал освещенную красным светом костра чисто выскобленную шкуру, поправлял тонкие угольки горевшего хвороста, здоровался с кем-нибудь из подходивших старых воинов.

Слушатели вслух высказывали свои предположения. Наконец, Гнур останавливал их и, когда опять наступала тишина, продолжал:

— Персы начали совещаться. По мнению Дария, скифы отдавались ему сами с землей и водой; заключал он так на том основании, что мышь водится в земле и питается тем же плодом земным, что и человек, лягушка живет в воде, птица быстротой своей походит на коня, под видом же стрел скифы передают ему свою военную храбрость.

Так толковал Дарий; но ему противоречило объяснение Гобрии, одного из семи его знаменитых советников. Смысл даров он толковал так:

«Если вы, персы, не улетите, как птицы, в небеса, или, подобно мышам, не скроетесь в землю, или, подобно лягушкам, не ускачете в озера, то не вернетесь назад и падете под ударом стрел». Так угадывали персы смысл даров.

Между тем, по отправлении подарков персам, оставшиеся в своей земле скифы, пешие и конные, выстроились против Дария для боя; вдруг через ряды их проскочил заяц; все скифы заметили его и бросились за ним в погоню.

Когда в стане скифов раздались шум и крики, Дарий спросил о причине такой тревоги среди неприятелей и услышав, что они гонятся за зайцем, сказал приближенным:

«Люди эти смотрят на нас с большим пренебрежением, и теперь для меня очевидно, что Гобрия верно истолковал смысл их подарков. Положение дела представляется мне таким же, как и ему, а потому следует хорошо подумать, каким бы образом обеспечить наше возвращение».

«Бедность этого народа, — отвечал Гобрия, — была мне известна достаточно еще раньше по слухам; теперь на месте я убеждаюсь в этом вполне, видя, как они издеваются над нами. Полагаю, что нам следует поступить так: когда наступит ночь, зажечь по обыкновению огни и обмануть тех из наших воинов, которые заболели или ранены и малоспособны к перенесению лишений; затем надо привязать всех ослов и уходить назад, пока скифы не пришли еще на Истр с целью разрушить мост — наш единственный путь отступления».

Когда наступила ночь, Дарий стал приводить совет Гобрии в исполнение. Он оставил на месте в лагере слабых солдат, гибель которых казалась ему неважной, сказал им, что собирается с отборным войском напасть на скифов, приказал беречь лагерь, зажечь огни и затем немедленно двинулся к Истру.

По уходе войска ослы ревели громче обыкновенного, и скифы, слыша их, были вполне уверены, что враги остаются на своих местах.

На следующий день покинутые персы увидали, что они отданы на жертву Дарием, простирали руки к скифам и обращались к ним с мольбами о пощаде. Услышав это, скифы поспешно собрались вместе, соединили все отряды и пустились в погоню за персами прямо к Истру.

Персидское войско состояло большей частью из пехоты и не знало дорог, которые к тому же не были наезжены, скифы же скакали на конях и знали кратчайшие пути, поэтому они обогнали персов и достигли моста гораздо раньше их.

Узнав, что персы еще не пришли, скифы обратились к ионянам, покоренным Дарием и служившим на его кораблях, с такой речью:

«Снимите мост, возвращайтесь поскорей на родину, наслаждайтесь свободой и благодарите за нее богов и скифов. Вашего прежнего владыку мы сокрушим так, что ни на кого больше он не пойдет войною».

В ответ на это ионяне устроили совет. По мнению Мильтиада, военного вождя страны Херсонеса, что на Геллеспонте, следовало принять совет скифов и возвратить свободу Ионии; но милетянин Гистией был противоположного мнения, указывая на то, что в настоящее время благодаря Дарию каждый из них сделался у себя владыкой государства. Напротив, если могущество Дария будет сокрушено, ни он сам и никто другой из тиранов не будет более царствовать ни в Милете, ни в другом государстве, так как каждая страна предпочитает народное управление единовластию тирана.

Когда мнение Гистиея было высказано, все тираны, принимавшие было прежде совет Мильтиада, присоединились к мнению противоположному. Тогда Гистией от имени всех сказал скифам:

«Вы, скифы, подаете нам добрый совет и явились вовремя, и если от вас мы получаем полезные указания, то и с нашей стороны вы найдете готовность служить вам. Как видите, мы снимаем мост и прилагаем все старания к тому, чтобы стать свободными. Пока мы разрушаем мост, вам следует разыскать персов и, нашедши, отомстить им, как они того заслуживают, и за нас, и за себя».

Скифы поверили и отправились разыскивать затерявшихся в степи персов; но те уже успели ускользнуть. Ночью они подошли к мосту и благодаря помощи ионян им удалось бежать и спастись[8].

Но слава их была потеряна в наших степях. Неисчислимая добыча досталась нам, и доблесть наших предков, победивших Дария, всегда будет служить примером для скифов.

III

Первые дни после выздоровления Орик чувствовал себя еще слабым. Он быстро уставал от ходьбы, задыхался, а боль в груди мешала ездить верхом.

Он отправлялся в степь, ложился на траву и, вдыхая сильный запах весенних цветов, дремал на солнце. Потом, возвращаясь к шатру, он чувствовал сильное желание есть и с жадностью поглощал красное, слабо прожаренное мясо, запивая его кислым, острым напитком из молока, от которого, как от вина, в голове начинало приятно шуметь и кружиться.

Но силы восстанавливались быстро. Скоро Орик, вместе с товарищами, стал отправляться пасти стада, скакал на лошади и ходил стрелять из лука тяжелых дроф, чтобы потом жарить их на костре, наскоро выпотрошив и не ощипывая перьев.

Как и все юноши племени, он был возбужден слухами о предстоящей войне. А что она близка — не подлежало сомнению.

Приготовления к ней принимали все более оживленный характер. От соседних племен часто приезжали гонцы, извещавшие о желании принять участие в нападении на греков. Юноши, впервые собиравшиеся в поход, готовили свое вооружение, состязались в стрельбе из лука и в упражнениях с мечом; устраивались примерные сражения и скачки на еще не объезженных полудиких конях, маленьких, косматых, соединявших с дикостью нрава неутомимость и быстроту бега.

Орик целые дни проводил в военных упражнениях, в бросании аркана, в борьбе, или объезжал лошадей вместе с Ситалкой, рядом с которым он собирался сражаться. Сделавшись неразлучными друзьями, они решили заключить между собой кровный братский союз и, по обычаю предков, пригласили на это торжество своих друзей и нескольких старых прославленных воинов, чтобы они выступили в почетной роли свидетелей.

После молитв, обращенных к богу войны, оба юноши, опоясанные мечами, с колчанами и луками за спиной, вышли в середину круга, образованного свидетелями. Им поднесли большую чашу, наполовину наполненную вином, и острый нож; по очереди они сделали себе глубокие надрезы на руках и, соединив руки над чашей, смешали кровь с вином. Потом, наконечниками вниз, опустили туда две стрелы, небольшой меч, дротик и кинжал; выпив этот договорный напиток, сделались братьями более близкими, чем если бы родились от одной матери. Заключив тесный союз, должны они были стать неразлучными и жизнь брата предпочитать своей собственной как на войне, так и в дни мира. Затем обменялись подарками. Орик получил лук, большой и тугой, как тот, который оставил некогда для испытания своих потомков зашедший в скифскую землю Геракл, а Ситалка взял меч обоюдоострый, широкий и длинный.

Чтобы закончить торжество, устроили конные состязания. Юноши, сверстники Орика и Ситалки, верхом на лошадях выстроились в линию и начали езду по кругу, на ходу спрыгивали и снова ловили коней, на всем скаку становились или ложились на спину, или ехали, свесив обе ноги на одну сторону. Толпа зрителей громко поощряла их.

Стоя на спине своего скакуна, Орик пронесся мимо собравшихся и мельком увидал довольное лицо Гнура; сзади, там, где собрались женщины, он заметил Опою; она смеялась, смотря на него, и кричала что-то. Он подпрыгнул, перевернулся, упал на спину лошади и, обхватив ее шею, дико закричал над самым ухом, заставляя бежать скорей. Никогда раньше не чувствовал он себя таким ловким, сильным и самоуверенным.

Один из юношей впереди оступился и упал с коня; Орик видел, как он пробовал схватиться за гриву лошади, перекувырнулся и глухо крикнул, получив в грудь тяжелый удар копытом. Оглянувшись, Орик успел заметить, что упавший сидит на земле и кровь течет у него изо рта. Но думать об этом было некогда, и езда продолжалась, все более увлекая участников.

Завершением скачек должно было быть состязание на быстроту. Всадники опять выстроились в ряд и по сигналу пустили коней, подбадривая их возгласами и ударами плети.

Конечной целью считался курган, стоявший далеко в степи и еле видный на горизонте.

Трава была еще не высока — не доходила до брюха лошади, — зато так густа, что мешала бегу. Справа от Орика несколько всадников стали уходить вперед, и он догадался, что им удобнее скакать, — трава там наверное реже и суше. Он пустил коня наискось, доскакал до этой удобной полосы, но при этом потерял время, так что остался почти сзади всех. Более счастливые, и между ними Ситалка, были уже далеко впереди.

На мгновенье Орика охватило почти отчаяние; он неистово хлестал коня, заставляя его бежать быстрее. Но скоро он обогнал нескольких, затем еще двоих и начал приближаться к трем, скакавшим впереди всех. Догнать их и первым прийти к цели стало единственным желанием Орика. Больше он ни о чем не думал, и ему казалось, что все, что будет после, — неважно и неинтересно.

Расстояние, отделявшее от передовых, медленно сокращалось. Курганный холм — цель скачки — постепенно вырастал. Отставшие не интересовали Орика. Он был весь поглощен теми, которых он нагонял; он не обращал внимания на резкий, свистящий в ушах ветер, на широту степи, ему почти казалось, что он несется где-то в воздухе и медленно наплывает на тех, кто летит впереди. Наконец он поравнялся с одним и опередил его. Вторым скакал Ситалка. Орик увидел его дикие немигающие глаза и, в страстном желании перегнать, начал бить свою лошадь плетью, потом впился ей зубами в ухо.

Но конь Ситалки не отставал. Они шли голова в голову. Орику казалось теперь, что они неотделимы, надо лишь стараться обогнать передового.

Крики всадников мешались с быстрым хриплым дыханием лошадей и резкими ударами плети. Курган был совсем близко. Они скакали, охваченные исступлением. Все трое пришли почти одновременно: кони Орика и Ситалки отстали только на полтуловища.

Подъезжали отставшие. Некоторые были бледны и дышали с трудом. Лошадь под одним зашаталась, упала и издохла тут же.

Назад возвращались целой толпой, разговаривая и вспоминая подробности скачки. У всех были потные лица, все глубоко дышали и, охваченные радостью, возбужденные широким привольем степи, кричали и хохотали громко. Ехали то медленно, вытирая руками мокрые лоснящиеся шеи лошадей, издававших сильный и крепкий запах пота, то вдруг бросались вперед, догоняя, наезжая друг на друга, сбивались в кучу и заставляли лошадей ржать и кусаться.

У становища их встретили старшие воины.

Победитель, окруженный товарищами, устраивал пир. Разожгли огромный костер, начали жарить рыбу и настрелянных раньше птиц; женщины и девушки подносили кумыс. Потом достали большой бурдюк с крепким, темным красным вином...

Ситалка должен был отправиться на ночь с табунами, и Орик поехал вместе с ним.

Лошадиный топот и ржанье понеслись по степи. Опять началась скачка. Окруженные разбегающимися лошадьми, они мчались вперед, навстречу ветру, откидываясь назад, с растрепанными волосами, держась за гриву, дико кричали и гикали, жадно вдыхая благоуханный воздух и опьяняясь чувством беспредельной свободы.

Уже поздно вечером Орик попрощался с Ситалкой, остававшимся у табуна, и направился к становищу.

Воздух был теплый и ласковый; на безлунном небе звезды выступали ярче, делаясь все многочисленнее, слабо освещали широкую темную гладкую равнину. Сладкий запах плыл над степью, и свежая роса, предвещая на завтра хороший день, опускалась на травы.

Орик двигался медленно, охваченный приятным утомлением, постепенно сменявшим возбуждение от быстрой скачки. Ему казалось, что он ступает неуверенно и мягко и что земля слегка покачивается под ним, так бывало каждый раз, когда он шел пешком после долгой верховой езды. Приятная истома разливалась по телу, и он улыбался сам себе, прислушиваясь к каким-то мыслям, неясным, но относившимся к чему-то хорошему и веселому. Он попробовал разобрать их, не сумел и, желая объяснить свое настроение, подумал:

«Скоро война; наберу много голов, украшу коня вражескими волосами... Будут все завидовать мне; сделаюсь знаменитым...»

Вместе с уверенностью в успехе охватила бодрость и такой прилив силы, что захотелось бороться, сейчас же победить какого-нибудь врага; он оглянулся кругом и, радуясь широте степи, своей силе и своему будущему, громко закричал, стал петь, бросился бежать, подпрыгивая, разрывая опутывавшую ноги траву.

В становище кое-где еще горели костры, но большинство шатров и кибиток уже тонуло во мраке. Орик подошел к своей палатке, заглянул туда, — там никого не было: в такие теплые ночи приятнее спать под открытым небом, на подостланном войлоке или прямо на мягкой траве. Орик постоял, прислушался к сонному храпу, мешавшемуся со звоном и стрекотанием кузнечиков, прилег около палатки, потянулся и откинулся навзничь, подложив руки под голову.

Вдруг ему показалось, что кто-то идет, ступая осторожно, неслышно. Он прислушался и, с внезапно вспыхнувшим охотничьим чувством, приподняв голову, стал всматриваться в темноту.

Неясная фигура появилась, осторожно обходя спящих, и направилась к палатке. Скоро ему удалось разобрать очертания: Опоя.

Она подошла совсем близко и, все еще не замечая его, остановилась, всматриваясь в звездное небо.

Орик не видел ее запрокинутого лица, но подбородок, шея, плечи казались необыкновенно белыми, даже блестящими. Оставаясь неподвижным, он пристально смотрел, как, подняв руки, она завязывала волосы, и ему показалось, что его сердце стало стучать очень громко. Вдруг ему захотелось подкрасться и испугать ее; он осторожно повернулся, пополз, но она уже услышала шорох, быстро оглянулась и сделала движение, как будто собиралась бежать.

Орик вскочил; она слабо вскрикнула и отодвинулась к палатке. Но он был уже рядом и схватил ее за руку. Быстро и ловко она вывернулась и скрылась за шатром. Молча, они несколько раз обежали вокруг; по ее смеху, он догадался, что она его узнала. Опять он почти поймал ее, но она успела скользнуть в шатер и спряталась в темноте.

Орик вбежал за ней, схватил и остановился в странной растерянности. Сжимая ее, он чувствовал, как под рукой поднимается холодная упругая грудь и сердце бьется часто и сильно.

Она молча изгибалась, стараясь разжать руки, и упиралась затылком в его лицо. Орик прижался ртом к ее плечу и укусил. Уже не вырываясь, девушка старалась одернуть смятое платье и шепотом повторяла:

— Пусти! Орик, пусти...

Снова они начали бороться. Орик поднял ее, но она охватила одной рукой его шею, локтем другой уперлась в подбородок, и он должен был ее выпустить; тогда, схватив ее локти, он отвел их за спину и, обнимая, сжал так, что она откинулась и повисла на его руках.

Вдруг он споткнулся о разостланную на земляном полу шкуру и упал, увлекая ее вместе с собою. Пробовал говорить, но слова прерывались, и он открыл рот, чувствуя, что задыхается. Отталкивая его руки, Опоя смеялась, прерывистым шепотом говорила что-то, прижимаясь губами к его волосам.

Они продолжали возиться, инстинктивно стараясь не шуметь и не дышать громко; наконец Опоя перестала сопротивляться, но неистовство Орика возрастало.

Вдруг около самого шатра раздался голос Гнура.

— Кто там? Орик!.. Кто там в шатре?

Сразу стало тихо. Опоя быстро скользнула в сторону. Орик вскочил, поправляя растрепавшиеся, свисшие на глаза волосы.

Гнур черной тенью показался у самого входа в палатку.

— Что тут такое? Это ты, Орик? Что ты тут делаешь? Я слышал женский голос.

Он нагнулся, вошел внутрь и, еще плохо разбираясь в темноте, остановился. В то же мгновенье Опоя быстро прошмыгнула мимо, выскочила из шатра, мелькнула неясным пятном и скрылась.

Совершенно растерявшийся, смущенный Орик молчал и стоял неподвижно.

— Вот как! — начал Гнур. — Разве ты не знаешь, какой позор для скифа даже думать о женщинах, прежде чем он не убил хотя бы одного врага? Никогда, значит, из тебя не выйдет воина. Это позор. Если хочешь иметь девушек, для этого есть война. Захватывай и привози пленниц. Иначе я не буду признавать тебя за сына.

Он повернулся и вышел.

Орик подождал немного, потом, когда отец скрылся, выбежал, пробрался в степь, спрятался в траве и, стараясь не думать о случившемся, лег, уткнувшись лицом в землю. Он долго вздыхал и ворочался, отгоняя воспоминания, и наконец уснул, под однообразный гулкий крик ночной птицы.

IV

Когда Орик проснулся, солнце уже высоко поднялось на востоке и ярко светило теми особенными утренними лучами, которые греют горячо и остро, но еще оставляют воздух прохладным и свежим. Трава стояла кругом высокой, плотной ярко-зеленой стеной; в темно-синем небе мелькали звенящие черные точки жаворонков.

Еще не освободившись от сонного оцепенения, Орик потянулся и, согретый солнцем, снова начал дремать; ему снилось что-то приятное, и, уже проснувшись, он долго щурился, вглядываясь в гущу сочных стеблей травы, где роса матовыми каплями дрожала на тонких паутинках и покрытых серебряным пушком вырезных листьев.

Вдруг он сел; щеки его покраснели. Ему вспомнились вчерашнее неожиданное появление отца и его слова.

Надо устроить так, чтобы не встречаться с ним. Лучше всего пробраться к Ситалке и уйти на весь день на охоту. Он уже решил это, но двигаться не хотелось, и он продолжал сидеть, прислушиваясь к обычным звукам, доносившимся из становища: стук молотков, кующих железо, женские голоса, скрип повозок, мычание скота...

Вдруг высокий, острый, резкий гудок прорезал этот однообразный шум. Орик сразу вскочил на ноги: он знал, что так звучат только дудки, сделанные из человеческих берцовых костей, а их применяют лишь в важных случаях.

Он побежал к стоянке, и, стараясь держаться подальше от своего шатра, пробрался к царской площадке.

Действительно, он не ошибся. Целая толпа уже собралась здесь. Царь, окруженный воинами, принимал около своего шатра каких-то знатных иноплеменников. Орик догадался, что это послы алазонов, прибытия которых ждали уже несколько дней. Октомасада приветствовал их речью; потом все удалились в царскую палатку.

Орик бросился разыскивать Ситалку, еще не вернувшегося из степи. Он встретил его скачущим к становищу, в обществе высокого чернобородого скифа, знавшего не только о прибытии послов, но и о том, что племя их заключило мир с соседями и готово выступить против Ольвии. Сам он спешил в становище, потому что перед царским шатром назначено военное совещание и там должны собраться все воины.

Участвовать в совете ни Орик, ни Ситалка еще не имели права, но они отправились на площадь посмотреть, что там происходит.

Царь сидел на возвышении из покрытых коврами войлоков; возле него были воткнуты в землю два бунчука, украшенные связками скальпов, содранных с вражеских голов; по сторонам широким полукругом сидели и стояли мужчины, уже не раз принимавшие участие в войне и убившие не одного врага. Посредине — послы повторяли перед собранием речь, раньше сказанную царю.

Когда они кончили, Октомасада предложил присутствовавшим высказаться о предложении алазонов. Громкими криками младшие воины заявили о желании немедленно выступить в поход и напасть на эллинов; более опытные стали расспрашивать о количестве военных сил ольвиополитов и союзных скифов, выступивших в поход.

Отвечал сам царь; от своих лазутчиков и от земледельческих скифов, живших около города, он получал сведения из Ольвии; ему только что сообщили о прибывших туда новых отрядах, пополнивших гарнизон, и коннице, составленной путем набора из граждан и вольноотпущенников. Город хорошо защищен, но для нападения и даже для преследования у греков нет достаточных сил. Кроме того, вожди их ссорятся между собою, а граждане неохотно повинуются им, — все это более их ослабляет.

Таким образом, для ведения войны силы скифов достаточно велики, но затруднение заключается не в том, чтобы разбить противника в поле; главная трудность — осада города, окруженного сильно укрепленными стенами. Для успеха нужны машины — бараны для разбивания стен, осадные башни, катапульты, баллисты[9]. Отсутствие машин делает почти невозможным захват Ольвии, но если даже это не удастся, поход все-таки обещает большую добычу в расположенных вне городских стен виллах, имениях и селах. Кроме того, можно заманить греков в степи, уничтожить их там и потом взять город хитростью или попытаться, обложив городские стены, на месте заняться сооружением осадных машин; там есть деревья — их можно срубить и употребить для постройки.

Возгласами одобрения воины приветствовали речь царя. Решение было принято, и Октомасада, встав, торжественно приказал готовиться к походу.

В неистовом восторге Орик и Ситалка бросились к своим шатрам. Крики увеличивали общее возбуждение. Становище было полно шума и говора; разбирались шатры, имущество грузилось в крытые лыком и войлоком кибитки; воины рассыпавшиеся по степи, сгоняли табуны, арканами ловили разбегавшихся лошадей. Рогатый скот и громадные стада овец собирались в одно место — приказано было перегнать их вперед, ближе к границам.

Вечером все имело необычный вид: между снятыми частью шатрами оставались свободные пространства; горело множество костров, сложенных из хвороста и сушеного навоза, лязгало под тяжелыми молотами ковавшееся железо, звенели натачиваемые мечи и кинжалы. Тени перебегали между кибитками, слышались громкие голоса и воинственные песни.

Высланный вперед небольшой отряд уже ночью выступил в путь и с рассветом весь народ двинулся следом за ним. Над широкими нестройными рядами ехавших впереди конных отрядов колыхались прикрепленные к копьям содранные с вражеских голов скальпы, выкрашенные в яркие цвета конские хвосты и пучки степной травы. Перед окруженным старейшинами царем везли значки отдельных племен и натянутые на рамах из палок человеческие кожи. Военные рожки, медные или из рогов животных, звучали пронзительно, перебиваемые свистом сделанных из человеческих костей дудок.

Растягиваясь широким полукругом, двигались сзади запряженные волами и лошадьми кибитки, тяжелые повозки, нагруженные имуществом, детьми, женщинами, стариками. Колеса скрипели оглушительно, дребезжала посуда, телеги гремели сухим деревянным стуком.

Толпы людей шли кругом, между повозками и за ними, и, наконец, сзади — масса скота, мычащего и ревущего, в сопровождении нагруженных рабов и небольших отрядов вооруженных скифов; воздух гудел нестройным гамом и шумом, растворявшим в себе человеческую речь.

Широкая полоса смятой, вытоптанной травы оставалась за этим живым потоком. Стаи испуганных птиц летели впереди, стада степных туров разбегались, потревоженные топотом.

Изредка в ровной бесконечной степи попадались размытые весенними водами овраги, на дне которых сочились еще непересохшие ручейки; показывались иногда заросшие зеленой травой высокие полушария курганов, и с их вершин грубо вытесанные каменные изображения, гревшиеся на солнце, смотрели вдаль слепыми глазами, оберегая покой погребенных под ними царей.

После двух дней пути царь, окруженный отрядами наиболее прославленных воинов, отделился от массы движущегося народа и поехал в сторону, к темневшему на горизонте святилищу, чтобы совершить моление богу поймы и испросить помощи и удачи. Гадатели, колдуны и жертвенные животные должны были уже ожидать его там.

К ночи устроили стоянку; распрягли уставших животных и оставили их пастись; к быстро раскинутым шатрам женщины и рабы несли только что выдоенное молоко, разводили костры, варили и жарили.

Вернувшийся из святилища царь вновь вызвал к себе прорицателей и, советуясь об исходе предприятия, приказал, помимо обычного гадания на прутиках, исследовать внутренности принесенных в жертву животных, как это делали греки. Все знамения были благоприятны, и никто больше не сомневался в удачном окончании похода, когда увидали несколько орлов, в столь необычное время пролетевших над скифской стоянкой.

На седьмой день пути достигли, наконец, пределов царских владений и здесь столкнулись с неожиданным препятствием. Племя каллипидов, выразившее раньше согласие участвовать в походе, теперь не только отказывалось от этого, но и не желало пропустить царских скифов через свои пределы. Они получили из Ольвии богатые дары и, подкупленные греками, объявили, что выставят войско, если царские скифы попытаются войти в их пределы.

Снова был собран совет; первоначально хотели напасть на изменников, потом, думая, что это усложнит войну с греками и вынудит оставить здесь часть воинов, решили обогнуть область и спуститься к юго-востоку.

Вступив в область Ольвии, скифские орды быстро прошли еще не оправившиеся от предыдущей войны окраины и приблизились к районам, где земли были распаханы и засеяны хлебами. Здесь, между полями, уходившими к горизонту, виднелись окруженные деревьями поселки, усадьбы и сельские виллы, принадлежавшие богатым землевладельцам.

Скифская лавина вкатилась в эту мирную страну и расползлась, уничтожая посевы, предавая огню деревни, истребляя еще не успевших бежать людей. При всей видимой хаотичности движения скифская конница сохраняла порядок, необходимый для предстоящих сражений. В центре отборные отряды находились под командованием царя; с боков, несколько выдаваясь вперед, двигались два сильных крыла. Передовые части, постоянно поддерживавшие связь с главными силами, развернулись широкой линией, нащупывая войска противника.

Обозы, составлявшие тыл, принимали добычу, которую со всех сторон свозили всадники, мелкими отрядами рассыпавшиеся по стране. Уже в первые дни набега согнали массу скота и пленников; мешками с награбленным имуществом нагрузили телеги, собственные или захваченные во время набега.

Первое столкновение с противником произошло при переправе через одну из рек, пересекавших дорогу скифскому движению.

Из камышей, покрывавших берега вдоль всего течения, внезапно появился сильный греческий отряд и обрушился на уже успевших переправиться скифов. После короткой стычки греки начали отступать, но к ним подошло подкрепление; они дружным натиском осадили передовые скифские отряды и опрокинули их в реку. В то время как греческая конница гналась за отступавшими, лучники, спрятанные в камышах, осыпали воду целым ливнем стрел.

Мгновенно паника охватила людей, переплывавших реку на надутых воздухом и завязанных бурдюках или перебиравшихся верхом по узкому броду. В начавшейся сумятице передовые столкнулись с теми, которые шли позади, и сбили их с брода; люди и лошади поплыли, мешая друг другу, барахтаясь, отбиваясь от раненых, цепляясь за погружавшиеся в воду трупы.

Скоро греки очистили берег и с удвоенной энергией продолжали обстрел отбитых противников. В то же время на другом берегу появился отряд тяжело вооруженных ольвийских всадников и поскакал, атакуя спешившиеся у переправы скифские толпы. Несколько десятков конных скифов ринулись навстречу им, но были мгновенно уничтожены. Их гибель, однако, несколько задержала движение отряда, и скифы успели вскочить на лошадей.

Первый удар заставил их дрогнуть и разбиться. Нестройная толпа всадников рассеялась, но сейчас же собралась снова, сомкнулась и, окружив греков, начала сражение. Лошади храпели, с диким ржанием поднимались на дыбы и, расчищая себе дорогу в кровавой сутолоке, грызли друг друга, опрокидывались, бились и вскакивали.

Люди, с искаженными криком и яростью лицами, рубились мечами, кривыми саблями, боевыми топорами; медные греческие шлемы гремели под ударами, щиты стучали, сталкиваясь друг с другом. Спешившиеся скифы пролезали между конями и подрезали им сухожилия на ногах.

Скоро ряды смешались, и сражение приобрело характер схватки, где каждый бился сам за себя, со своим собственным противником.

Издалека широким полукругом подтягивались к берегу быстро подходившие новые скифские отряды, пускали коней диким карьером и вмешивались в сечу. Несколько греческих воинов вырвались из побоища и поскакали в сторону. Почти сейчас же к ним присоединились другие; началось беспорядочное бегство и беспощадное преследование; на другом берегу эллины тоже поспешно отступали перед скифами, переправлявшимися через реку выше места сражения.

Не отводя глаз от скакавших впереди, пригнувшихся к конским шеям греков, Орик подгонял свою лошадь, стараясь опередить Гнура. Вдруг несколько эллинов круто повернули коней и остановились. Скифы налетели на них; произошла короткая схватка, греки были частью перебиты, частью бежали, и преследование возобновилось.

Гнур впереди всех бешено гнал свою лошадь, и Орик бессознательно скакал вслед за ним. Но беглецы выиграли много пространства; догнать их было не легко. Продолжай скакать, скифы выпустили несколько стрел; один из греков опрокинулся в седле и, перевернувшись, упал с лошади, но сейчас же поднялся и побежал. Орик нагнал его, с размаху ударил мечом и поскакал дальше.

Погоня оказывалась бесполезной. Эллины были уже далеко и продолжали уходить так быстро, что Гнур решил прекратить преследование, остановил коня и пустил вслед удалявшимся всадникам несколько стрел. Но ветер, дувший навстречу, сильно ослаблял и изменял полет — стрелы были пущены только наудачу.

Скифы поехали обратно. Возле лежавшего на земле, пораженного Ориком эллина Гнур остановил лошадь, соскочил на землю и наклонился над раненым.

Удар меча пересек ему ключицу и несколько ребер, так что правое плечо и рука были полуотделены от тела широкой зияющей раной. Глаза лежавшего были закрыты, но веки слегка вздрагивали; розово-красная пена опадала и вздувалась у неестественно раскрытого рта, стекала по щекам и подбородку широкими неровными струйками. Кровь всхлипывала и булькала в груди и горле.

Гнур наступил коленом на неровно поднимавшуюся грудь и, вытащив широкий длинный нож, погрузил его в горло раненого, направляя острием вниз, к тому месту, где должно было находиться сердце. Грек судорожно закричал, дернулся, захрипел, несколько раз открыл и закрыл глаза, согнул и снова вытянул ноги.

Гнур перевернул тело лицом вниз и сделал на голове около шеи широкий полукруглый надрез от уха к уху; потом, схватив волосы, он стянул с черепа окровавленную кожу, сдвинул ее на лицо, вывернул и, подрезав около глаз, ноздрей и рта, снял до самой шеи. Затем, раздев труп, он сделал надрезы у плечей, вдоль бока и целиком содрал кожу с рук и со всего тела. Измазанную кровью, он смял ее, сунул в кожаный мешок, подлил туда немного воды из фляги и отправился разыскивать убежавшую лошадь убитого.

Орик медленно ехал сзади. Он вдруг почувствовал усталость и противную тошнотную пустоту в груди. Ему не хотелось смотреть назад, но, подталкиваемый каким-то странным любопытством, он несколько раз оглядывался и видел страшный ярко-красный труп, раскинувшийся среди вытоптанной, забрызганной кровью травы.

V

Война развертывалась все шире; происходили стычки с засадами у переправ, бои отдельных отрядов и большие сражения. Г реки сопротивлялись с отчаянным упорством, но они были в ничтожном меньшинстве, и скифы подавляли их своей численностью. Орды продолжали распространяться по стране и двигались вперед, истребляя все попадавшееся им на пути. Наконец передовые отряды подошли к Ольвии и начали грабить и жечь предместья.

В городе, обнесенном высокими, крепкими стенами, с мощными башнями, собрались беглецы со всей страны; сильный гарнизон был вооружен прекрасно, запасов продовольствия имелось достаточно. Греки надеялись, что им удастся отразить нападение кочевников, как это бывало уже не раз.

Воспользовавшись неосторожностью противника, они ночью выслали из города отряд конницы, обошли скифский лагерь и внезапно напали на него. Натиск с тыла заставил скифов отступить ближе к стенам, но здесь они попали под целую тучу стрел и каменных снарядов, сыпавшихся сверху. Сделавший вылазку отряд быстро скрылся, понеся лишь самые незначительные потери, между тем как множество скифских трупов осталось лежать под стенами.

К утру начали подходить главные силы осаждавших. Полчища их сплошной массой двигались со всех сторон и, подходя к Ольвии, останавливались на расстоянии полета стрелы. Через несколько часов огромный лагерь раскинулся своими кибитками, шатрами, палатками, охватив полукругом стоявший на берегу реки город. В отдалении, на холме, поместилась царская ставка. Пестрые бунчуки из ярко окрашенных конских хвостов, укрепленных на высоких шестах, развевались около увешанного трофеями шатра. Начальники отдельных отрядов съезжались сюда за приказаниями; трубы и рожки завывали и гудели по лагерю.

Собираясь на стенах, защитники города следили за осаждающими и определяли их количество. Такие многочисленные орды давно уже не подходили к Ольвии.

Вдруг в стороне от царской ставки появился большой конный отряд; он стал быстро увеличиваться, по обе стороны его выдвинулись два крыла пехоты, показались длинные осадные лестницы. Масса медленно двигалась, развертываясь фронтом к Ольвии, против главных городских ворот. Потом начались странные передвижения. В стороны от флангов пехоты протянулись длинные цепи всадников, палатки перед ними сразу исчезли, открыв возможность быстрого натиска.

Г реки начали стрелять со стен, но расстояние было еще слишком велико, и стрелы не долетали до противника. Между тем перед пехотой появились огромные телеги с какими-то надстройками, обтянутыми кожей. Количество их быстро увеличивалось; греки сочли их за стенобитные машины и, готовясь отразить нападение, стали стягивать лучшие отряды к угрожаемому месту.

Внезапно отчаянные крики раздались в городе. Пока передвижение войск перед главными воротами привлекало к себе внимание осажденных, скифы собрали значительные силы у наиболее слабо защищенной части боковой стены и начали там неожиданное наступление. Быстро и с небольшими сравнительно потерями, перебежав отделявшее их от стен пространство они по приставным лестницам массами лезли на стены, ручными таранами и тяжелыми осадными топорами ломали ворота, скрытые в толще широкой полукруглой башни. Недостаточно сильные на этом участке греки, захваченные врасплох, растерялись и не успели сразу их отбросить.

В это же самое время, по сигналу, развернутые перед главными воротами скифские войска двинулись на приступ. Град стрел понесся им навстречу и скосил передние ряды, но, перекатываясь через них, все новые и новые волны осаждавших двигались вперед, и скоро лавина их докатилась до стен.

Начался бешеный бой. Скифы взбирались повсюду, поддерживаемые своими лучниками, не позволявшими грекам свободно передвигаться по стенам. Те длинными шестами отталкивали лестницы, увлекавшие в своем падении целые гроздья нависших на них людей, через бойницы лили кипяток, горячую смолу, сбрасывали тяжелые каменные глыбы.

Наконец скифы должны были отступить повсюду. Первое нападение оказалось неудачным и дало огромные потери. Оставив множество трупов, они отошли в свой лагерь.

Уже темнело; греки с беспокойством ждали повторения атаки, но скифы решили начать правильную осаду Ольвии.

Переправившись через реку, кочевники развернули второй лагерь на том берегу, чтобы угрожать городу и отсюда.

Затем они начали постройку частокола из срубленных деревьев, чтобы никто больше не мог выйти из города. Против стен сооружалась насыпь, укрепленная бревнами. Сюда тащили кучи хвороста, камни; на носилках и в корзинах доставляли землю; работали по сменам, днем и ночью и в то же время не переставали расстреливать городские стены.

Видя, что вал поднимается все выше и выше, защитники города стали воздвигать деревянные укрепления против того места, где вырастала насыпи. Они ломали соседние здания, разбирали камень, обкладывали им новую башню, обтягивали ее сырыми кожами и шкурами, чтобы охранить работавших людей и само сооружение от огненных стрел, пускаемых скифами. С боков к башне пристраивались другие, и, таким образом, над стеной вырастала новая стена — высокая и широкая; с нее можно было удобно обстреливать насыпь и находившихся на ней противников.

Однако и скифы неустанно продолжали свою работу под защитой мокрых бычьих шкур, растянутых на брусьях, рядами вбитых в землю. Тогда ольвиополиты начали из города подкоп и, пользуясь тем, что его долго не замечали, сумели вырыть огромный ров до самой насыпи, в той части, где она ближе всего подходила к стенам. Насыпь поползла в ров, и отсюда землю можно было вынимать корзинами, уносить в город и, таким образом, заставлять вал постепенно осыпаться и разрушаться.

Но осаждающие скоро нашли способ помешать этому

По приказанию Октомасады, они набросали в ров глины, набитой в тростниковые плетенки, и придали насыпи такую плотность, что она уже не обваливалась и не ползла.

Наткнувшись на невозможность удалить глину, ольвиополиты повели новый глубокий подкоп под самый вал. Незамеченные скифами, день и ночь работали они там, каждую минуту рискуя быть раздавленными; по вырытым галереям таскали корзины с землей и добились того, что, несмотря на продолжавшуюся работу скифов, не понимавших, отчего это происходит, насыпь не увеличивалась в высоту и, наконец, осела почти в самом своем центре.

Вместе с некоторыми другими воинами Орик был назначен на работы по сооружению осадных машин. Постройкой руководил скиф, служивший раньше наемником в греческих войсках Пантикапее. Он был уроженец этого города и выучился там строить военные машины; затем, приговоренный к тюрьме за какое-то преступление, он бежал к тавроскифам и, узнав о начавшейся войне, явился к царю Октомасаде с предложением своих услуг.

За лагерем образовался целый склад срубленных деревьев, бревен и уже обтесанных балок, свезенных сюда отовсюду. Сначала дело шло медленно. Скифы были неумелы — им никогда не приходилось обрабатывать дерево, да и самая работа казалась им позорной и не достойной воина. Потом, по совету главного строителя, сюда прислали триста пленных греков и заставили их строить машины под надзором скифских надсмотрщиков.

Некоторые из пленных отказывались помогать своим противникам; в наказание им отрубили головы и, наткнув на пики, водрузили тут же для устрашения остальных. Скоро несколько машин были готовы, и скифы начали обучаться действиям с ними.

Октомасада решил двинуть сразу множество стенобитных орудий; он приказал подвозить новые партии леса. Пленные под ударами плетей работали даже по ночам при свете факелов. Готовые тараны, осадные башни, стрелометные и камнеметные машины отвозили в сторону, впрягая в них сотни быков. Множество длинных лестниц распределялось между отдельными отрядами.

Пользуясь затишьем в военных действиях, скифы отдыхали, греясь на солнце у своих палаток, развлекаясь стрельбой в цель, подсчитывали захваченную у греков добычу, а по вечерам пировали около костров и слушали повествования рассказчиков. У младших воинов было больше дела: они доставляли в лагерь продовольствие, привозили траву для лошадей, стерегли табуны или стояли в дозорах.

В свободное от этих обязанностей время Орик разыскивал Ситалку — тот успел отличиться в нескольких сражениях и был назначен одним из царских телохранителей. Орик втайне завидовал ему и восхищался им; но он и сам надеялся выдвинуться. Они вдвоем разговаривали подолгу, строя планы фантастических и геройских нападений на противника.

Однажды Орик застал товарища у большого шатра, плотно закрытого черными войлоками.

— Иди скорей, — крикнул Ситалка, — посмотри, сколько я достал конопли!

Орик пощупал довольно большой, туго набитый мешок.

— Где взял? Обменял на бронзовую чашу?

— Да. Мне не жаль. У меня есть вещи получше чаши. Помнишь, то, что я захватил во время нападения на большую усадьбу?

— Помню. У меня тоже есть кое-что. Вчера я обменял у одного товарища золотое блюдо на ожерелье. Красивое, с цветными камнями. Отвезу домой.

Ситалка засмеялся и ударил его рукой по плечу.

— Ты все еще думаешь об Опое? Лучше привози побольше невольниц. Опою тебе Гнур и так отдаст.

Он хотел сказать еще что-то, но взглянул на шатер и закончил неожиданно:

— Раздевайся, баня давно готова, как бы не прогорели угли.

Сбросив с себя одежду, они вошли в шатер и плотно закрыли вход. Посредине, в груде углей, вспыхивавших под тонким сероватым пеплом, лежали раскалившиеся камни, дышавшие сухим и жгучим паром.

Орик сел на разостланную лошадиную шкуру, а Ситалка подбросил в костер пережженных угольев и стал раздувать огонь, освещающий шатер неровным красным светом. Железными вилами Ситалка, один за другим, поднял несколько камней и бросил их в большой, глубоко врытый в землю таз. Вода зашипела, заклокотала; горячий белый пар душным, влажным облаком наполнил палатку. Между тем Ситалка развязал мешок и пригоршнями стал сыпать на оставленные в костре камни конопляное семя; оно затрещало, зашипело; густые, жирные клубы беловато-желтого дыма поползли клочьями и смешались с паром, делая его тяжелым и сладким. Ситалка подождал, снова раздул огонь, высыпал остатки конопли и лег рядом с Ориком, вытирая покрытое потом лицо.

Сквозь густые, колеблющиеся облака дыма пятно костра светило тусклым багровым светом. Оба юноши дышали часто, задыхаясь от жары и дыма; ручьи пота текли по их лоснящимся лицам.

Откинувшись, Орик приблизил лицо к закрывавшему вход пологу, чтобы вдохнуть свежего воздуха, но товарищ потянул его за руку и придвинул к себе.

— Подожди, не выпускай дыма, сейчас все кончится.

И правда, вместо давящей жары, сладкая, ленивая истома уже охватывала тело. Туман сделался розовым, нежным и в середине его распустился чудесный, огромный красный цветок. Ситалка приподнял и опять уронил руку, обтянутую сеткой вздувшихся жил, и пробормотал что-то неясное; сейчас же послышался шелестящий плеск речных волн и водная гладь, прохладная и сияющая, развернулась у покрытого цветущей зеленью берега.

Орик втянул в себя свежий запах воды, побежал вниз и с размаха прыгнул, разбрызгивая запенившуюся воду. Нырнул и, удивляясь себе, плыл все глубже вниз, но не задыхался; он мог дышать в воде, и это открытие было так приятно, что он начал смеяться.

Внезапно раздался стон.

Орик открыл глаза и пристально вгляделся в туманную дымную завесу, стараясь сообразить, где он и откуда слышатся стоны. Наконец понял. Всюду лежали раненые и убитые, а он, верхом на своем коне, обогнав всех, гонится за врагами, мечом отсекает головы, разрубает тела от плеча к бедру.

Он опьянен преследованием и не видит, что мчится на направленное ему в грудь копье; оно вонзается в него, углубляется все больше, становится шире, толще, разрывает грудь. Копье делается толщиной с бревно, все растет, растет, увеличивается; Орик больше не может даже кричать и вдруг чувствует облегчение — он весь разорвался на мельчайшие частички, летит вверх, ныряет в воздухе, купается в солнце.

Но внизу кто-то настойчиво зовет его; он знает, что оборачиваться нельзя и нужно лететь к тому дворцу, вздымающемуся своими куполами за прекрасными голубыми тополями и какими-то розовыми деревьями, но вдруг вспоминает про подаренный Ситалкой лук, оставшийся дома, оглядывается и, кувыркаясь, летит вниз, вертится все быстрее и быстрее и падает, ударившись затылком о камень...

Ему хочется пить; он вспоминает, что в шатре у отца есть большой бурдюк с вином, но ему трудно встать. Опоя наклонилась над ним, охватила руками и смотрит пристально. Глаза у нее огромные, синие, сияющие и влажные. Она наклонилась так низко, что ее волосы щекочут ему лицо, и обнимает его руками, такими нежными и свежими, что ему не хочется больше пить. Но вот она уже вскочила и бежит, скрываясь за деревьями; он догоняет ее, а она бежит все быстрее по цветущей степи, оборачивается и смеется. Ее одежда цепляется за высокие стебли и рвется, остается висеть белыми клочьями; сбоку летят серебряные гуси, и голос Гнура говорит укоризненно: «Мужчина не должен думать о любви, его дело — война». Орик оглядывается, но кругом никого нет — только степь, бесконечная, уходящая к горизонту, — слабо волнующееся море травы, испещренное цветами.

Он снова бежит и уже почти готов схватить Опою, но она спотыкается, падает, хохочет, катится, приминая высокие зеленые стебли, зарывается в траве. Он ловит ее, сжимает, видит ярко-красные полуоткрытые губы и испытывает сладкое, томящее головокружение.

Все звенит кругом тонким острым серебряным звоном, плывет и качается; синь неба, зелень травы смешались и вдруг зарябили мелкими пестрыми искрами, частым цветным дождем...

Полетели черные точки, поплыл туман, и, открыв глаза. Орик увидел себя лежащим навзничь на лошадиной шкуре, горячей и мокрой от пота и пара.

Через откинутый полог шатра лился ослепительный дневной свет; стоя у входа, Ситалка грубой тканью крепко вытирал мускулистое, мокрое, красное от бани тело.

Орик встал, чувствуя, как постепенно проходит странная слабость и головокружение, жмурясь, вышел на воздух и последовал примеру товарища. Обоих мучила жажда; они поспешили одеться и пошли пить кумыс к кибитке Гнура.

VI

Обеспокоенные осадными приготовлениями противников, греки начали предпринимать ночные вылазки и однажды, врубившись в самую глубину скифского лагеря, подожгли его. Но для более решительных действий у них было недостаточно сил, и они направляли свои главные старания на укрепление города: надстраивали башни, втаскивали огромные камни, чтобы потом сбрасывать их на осаждающих, сооружали новые военные машины и помещали их в наиболее слабых частях укреплений.

В то же время началась постройка новой городской стены, которую воздвигали за только что сооруженной деревянной башней. Эта стена имела форму полумесяца, вдававшегося выпуклостью внутрь города; концами своими она прикасалась к городским стенам перед скифской насыпью. Греки рассчитывали держаться хотя бы за этой стеной, в случае, если первая, наиболее сильная линия укреплений будет захвачена врагами.

Между тем скифы вместе с насыпью придвигали к городу свои осадные машины. Одна из них, начав действовать, сразу потрясла значительную часть высокого сооружения и навела ужас на его защитников. Остальные машины были расставлены против других частей стены. Однако им не удалось сразу произвести больших разрушений, потому что ольвиополиты, прячась за зубцами стен, спускали вниз канаты, накидывали на тараны петли и таким образом отклоняли удары. Затем они вывесили огромные брусья, прикрепленные обоими концами к длинным железным цепям и подтянутые к выступавшим со стены балкам. Как только стенобитная машина начинала действовать, воины на стенах опускали цепи, и тяжелое бревно, падая с силой, обламывало массивную голову тарана.

Неопытные в обращении с машинами скифы не только не добились никакого успеха, но понесли значительные потери от стрел, сыпавшихся на них со стен, и решили бросить оказавшиеся бесполезными тараны.

Снова они начали возвышать насыпь и решили попытаться сжечь город, пуская в него тучи стрел, обвязанных горящей паклей и тряпками, пропитанными смолой. В то же время с наиболее высоких мест насыпи они стали сбрасывать к городским стенам связки хвороста и, нагромоздив их целую гору, полили смолой, серой и подожгли.

Разосланные по окрестностям воины на повозках, на конях, на собственных плечах тащили отовсюду вязанки хвороста, обломки дерева и бревна из разломанных домов.

Все валилось на костер, и целое море огня охватывало каменную стену, постепенно раскаляя ее и подымаясь к высокой деревянной надстройке.

Опаляемые искрами, с трудом перенося сильный жар, греческие воины еще пытались стрелять из своих бойниц; со всего города сбегались граждане — женщины, мужчины, дети, — подносившие воду. Ее поднимали на башню, обливали ею бычьи шкуры, стены деревянной башни, но они сейчас же начинали снова дымиться и вспыхивали то тут, то там.

Целые потоки воды выливались сверху, и облака пара поднимались над башней и стенами. Едкий, насыщенный искрами дым плыл в город, ослепляя его защитников, вызывая удушье.

Пользуясь замешательством греков, осаждающие начали поспешно воздвигать на своей насыпи деревянные леса, подвигать их ближе и машинами бросать с них на стены и в самый город вязанки пропитанного смолой горящего хвороста.

Наконец деревянная башня сразу вспыхнула и загорелась. Огонь пополз вдоль нее, приближаясь к новой, только что отстроенной полукруглой внутренней стене. Воины стали сбегать сверху, началась паника, стрельба со стен прекратилась, граждане пытались тушить начавшиеся в разных кварталах города пожары, вызванные тучами огненных стрел.

По приказанию Октомасады, скифы бросились к таранам, придвинули и привели в действие те из них, которые не были еще повреждены. Тяжелые удары с грохотом обрушились на задрожавшие стены.

Напрягая усилия, с дикими криками, скифы раскачивали огромные бревна; сверху сыпались мелкие камни, вываливались отдельные глыбы, и стена покачивалась и выгибалась. Сбегаясь к уже поврежденным местам, греки снова появились между зубцами, беспорядочно начали пускать в противника стрелы, сбрасывали бревна и тяжелые камни. Работавшие у таранов скифы валились десятками, но на их месте сейчас же появлялись другие.

Вдруг от особенно сильного толчка стена качнулась и, заглушая своим грохотом шипенье огня и вопли, рухнула, завалив целой горой обломков упавших сверху греков, стенобитные машины и работавших у них скифов.

На мгновенье пространство перед стеной опустело; потом орды осаждавших хлынули в пролом и бросились на собравшихся здесь эллинских воинов. Под давлением напиравших сзади толп скифы сразу отбросили греков, разбили на несколько частей их боевое построение и, продолжая битву, стали растекаться по городу, перелезать через стены, скапливаться на улицах.

Из окон домов в них бросали обломки мебели, камни, метали дротики; еще сопротивлявшиеся отдельные греческие отряды рубили мечами, отстреливались, скрываясь во дворах, за поворотами улиц. Опьяненные удачей, резней и отступлением противника, скифы, окровавленные, озверевшие, дикие, неудержимо рвались вперед и истребляли все, что им попадалось навстречу. Число их все увеличивалось, они оттесняли греков, наводняли новые переулки и гнались за охваченными паникой людьми, выбегавшими из домов, освещенных кровавым заревом пожара.

Никто уже не сомневался в победе. Перескакивая через валявшиеся кругом трупы, скифы начинали рассеиваться по домам, топорами выламывали двери и принимались за грабеж. Вытаскивали из погребов спрятавшихся там людей, рубили их мечами или пронзали копьями; тащили тяжелые амфоры, наполненные вином, и пили его, вырывая друг у друга, обливая лицо, одежду, заваленные обломками мебели полы.

Более расчетливые прятали добычу в мешки, завертывали в сорванные с дверей занавесы. Захваченных в плен девушек и женщин спутывали арканами, связывали вместе и подгоняли ударами копий. Отовсюду неслись пронзительные вопли, стоны раненых и воинственный клич скифов, продолжавших наседать на разбитые, но еще сопротивлявшиеся греческие фаланги.

В этой сумятице Орик скоро отстал от своего рассеявшегося отряда и продолжал бежать вперед рядом с неизвестными ему воинами. Один из них обратил внимание на большую, одиноко стоявшую виллу, окруженную обширным садом. Он крикнул что-то своим товарищам и стал перелезать через стену. Несколько скифов последовало его примеру; между ними был и Орик. Они подбежали к дому и, сгрудившись около входа, начали топорами выламывать дверь. Еще несколько человек подбежали из сада и бросились к соседним постройкам. Послышались неистовые вопли, кочевники арканами ловили людей, пытавшихся спастись бегством.

Дверь была сделана из тяжелого дуба, обитого массивными медными листами, и поддавалась плохо.

Охваченный лихорадочным нетерпением, Орик обратился к стоявшему рядом с ним скифу:

— Обогнем дом — может быть, там есть еще вход.

Из темноты навстречу им вынырнул человек в эллинском платье, от страха потерявший способность соображать и не знавший, куда скрыться. Его сбили ударом меча и бросились за несколькими людьми, бежавшими в сторону. Но Орик не стал догонять их и вернулся — ему хотелось скорей проникнуть в дом. Он увидал лестницу, поднимавшуюся к небольшой двери, и ему показалось, что ее легко выбить. Он разбежался и ударил плечом, но неудачно. Тогда он бешено начал рубить топором, пока в двери не образовались широкие трещины. Он опять с размаху ударил плечом, разбил ее на две половинки и ворвался в темное помещение, слабо освещенное луной.

Забыв об осторожности, он, размахивая топором, побежал вперед, сорвал тяжелый занавес, висевший на двери, и очутился в большой комнате, с блестящим, скользким, выложенным цветными камешками полом и розоватыми каменными стенами. Вдоль них на высоких подставках горели бронзовые светильники, освещавшие пышную зелень растений, склонявшихся над наполненным водой бассейном.

Людей не было. Откуда-то сбоку слышались голоса скифов и треск разламываемой двери.

Орик бросился дальше, рассчитывая прибежать первым и захватить лучшую добычу. Охваченный радостью разрушения, он на ходу разбивал топором попадавшиеся ему вазы, звеневшие на своих мраморных подставках, опрокидывал кресла, столы, срывал занавесы.

В комнате, куда он попал теперь, среди множества вещей не находилось ничего ценного. Орик выбрасывал из корзин осторожно свернутые пергаментные свитки, груды покрытых непонятными значками листков, опрокидывал мраморные фигуры богов, разбивал полированные крышки столов, отделанных бронзой, заставленных статуэтками.

Следующие комнаты тонули в густой тьме. Орик схватил с подставки один из светильников, рванул, чтобы оборвать приделанную к нему цепочку, и, не оглядываясь на загоревшееся масло, расплескавшееся из опрокинутых ламп, вбежал в длинный коридор.

В конце его внезапно появился какой-то человек, заметался и, кинувшись к одной из дверей, скрылся. Орик бросился за ним, рванул задрожавшую дверь и высадил ее плечом. В то же самое время он услыхал возгласы проникнувших в дом скифов.

За дверью было небольшое продолговатое помещение, устланное коврами. Свет падал откуда-то сверху. В середине комнаты стоял человек, бежавший от Орика. Это был почти старик с длинной седеющей бородой и лысым черепом. Орик успел заметить оттененное красной одеждой бледное лицо мертвенно-желтого цвета и расширенные глаза, обесцвеченные ужасом. Он стоял за золоченым креслом, неумело держа в руке тяжелый меч. Орик забежал со стороны, увидал, как он поднял меч, как будто не для удара, а чтобы защитить им голову, и, взмахнув топором сбоку, наискось, разрубил плечо и грудь старика. Тело тяжело упало на окровавленный ковер.

Оскалив зубы, Орик, озираясь, искал следующего противника, но больше никого не было.

Резные сундуки, шкафы и ларцы стояли вдоль стен. Орик начал сбивать с них крышки, выбрасывать на пол охапки прозрачных, тонких одежд, тяжелых и ярких тканей, золотые и серебряные чаши, стеклянную посуду, бившуюся на тысячи мелких кусков. Он отбирал самое ценное и блестящее и связывал в узлы.

Вдруг, случайно взглянув на один из шкафов, он увидал прижавшегося за ним человека. Замахнувшись топором, Орик ринулся туда. За шкафом, прижавшись к стене, стояла девушка. Оцепеневшая от страха, она смотрела на него помертвевшими, немигающими глазами. Все еще держа топор поднятым, он схватил ее за волосы и вытащил на середину комнаты. Она закричала отрывисто и негромко.

Этот вопль жертвы, беззащитной и не способной к сопротивлению, вызвал у Орика ответный крик яростного торжества. Он отбросил топор, схватил ее, сжал, откинул поднятые руки и, рванув за ворот туники, разорвал одежду. В исступлении он душил, стискивал, бессознательно перетаскивая ее по комнате, потом споткнулся о труп старика, упал, не выпуская ее из рук, приходя все в большее неистовство от ее бессильного сопротивления.

Он испытывал торжество победителя.

Окровавленный, он стоял посредине комнаты, заваленной грудами изломанных и разбросанных им вещей. Узлы награбленного имущества лежали рядом с изуродованным трупом старика, а у его ног, закрывая лицо руками, находилась полуобнаженная девушка — его первая невольница.

Но торжество Орика было прервано. Грабившие горевший дом скифы бежали по коридору, крича об опасности, и, вытаскивая добычу, выбегали в сад. Слышалось лошадиное ржанье, топот и доносившийся издалека воинственный клич греков. На улице началось какое-то странное смятение. По шуму и стуку оружия можно было догадаться, что там шло сражение.

Орик поспешно захватил узлы, выбежал, таща на аркане свою пленницу, и остановился. В багровом полусвете толпы людей разбегались и снова собирались, чтобы вмешаться в свалку, завязавшуюся на перекрестке улицы.

Еще не понимая, что случилось, Орик бросился туда, но захваченный ринувшейся обратно толпой побежал вместе с ней. Он догадался: греки успели собрать свои силы и опираясь на оставшиеся в их руках срединные части города, гнали скифов. Уже нагруженные добычей, рассеявшиеся по домам, они не смогли оказать сопротивление и бежали.

Сбивая друг друга, они проталкивались вперед, наскоро отстреливались, роняя тяжелые тюки с награбленным имуществом. Целые толпы захваченных в плен и связанных вместе женщин мешали движению. Их то гнали вперед, то рубили мечами, чтобы прочистить себе дорогу для отступления; врезавшиеся в толпу всадники еще больше увеличивали смятение.

Очень быстро бесформенный людской клубок докатился до городской стены, спутался, стиснулся и, сжатый со всех сторон наступавшими греками, стал крутиться на месте, пока не хлынул через пролом за стены города.

Спотыкаясь о груды камней, скифы бежали, наваливаясь друг на друга, волоча за собой пленных, раненых, мешки с добычей. Сзади небольшой отряд прикрывал это бегство и сдерживал напор греков.

Понемногу распоряжения вождей водворили порядок в толпе кочевников и снова бросили их в наступление; но отбросить греков уже не удалось. Скоро последние скифы оказались вытесненными из Ольвии и должны были укрыться за своим частоколом. Вслед им большой греческий отряд сделал вылазку, но после короткой схватки был отброшен и вернулся под защиту своих стен.

Стрельба продолжалась. Стрелы звенели и жужжали в воздухе, неистовые крики неслись отовсюду, но это были уже только остатки возбуждения, порожденного битвой.

Зарево над городом стало слабеть, — видимо, там удачно гасили пожары; под прикрытием ночи у пролома копошилось множество людей, наскоро исправлявших повреждения.

Среди беспорядочного движения, продолжавшегося в скифском лагере, во все стороны скакали гонцы с приказаниями Октомасады. Вожди собрались у царской палатки на совещание. Некоторые предлагали сейчас же сделать попытку нового нападения, но большинство считало это бесполезным, — греки уже успели оправиться, а скифы понесли слишком большие потери. Наконец, было разослано приказание отправить несколько отрядов к стенам, чтобы спасти оставшиеся стенобитные машины и помешать заделыванию пролома.

Лагерь успокаивался; скифы располагались на ночь у своих шатров.

Около счастливцев, сумевших вынести из города особенно ценную добычу, собирались товарищи, рассматривавшие захваченные вещи, женщин, пленников, отрубленные вражеские головы. Тяжело раненные лежали неподвижно; некоторые бредили и стонали. Получившие более легкие ранения сами себе делали перевязки бинтами из разорванных на полосы рубах.

Многие из побывавших в Ольвии не вернулись обратно — были убиты во время схватки или, быть может, ранены и взяты в плен.

Несмотря на усталость и поздний час, Орик отправился разыскивать Ситалку; в самом начале сражения он видел его в числе первых ворвавшихся в пролом людей — он командовал самостоятельным отрядом. Жив ли он? И что вынес из города? Орику хотелось рассказать товарищу о своей удаче и показать новые драгоценности и пленниц, — он захватил еще одну во время отступления.

Шатры царского отряда располагались около самой ставки. В палатке Ситалки никого не было. Где он? Орик ходил и расспрашивал тех, кто его видел во время боя на городских улицах. Назад он не вернулся. Убит или только ранен — никто не знал.

Смерть в сражении — достойный конец для воина. Этого желает каждый, и никто не жалеет об убитых. Но Орик в первый раз почувствовал настоящий смысл и опасность войны, и его охватила непонятная ему самому глубокая, тупая печаль. Он уже привык убивать и привык видеть трупы, но о смерти еще не думал никогда.

Исчезновение, смерть Ситалки вдруг показалась ему странной, и он как-то не мог понять ее. Ведь еще сегодня днем он его видел, разговаривал с ним, и они вместе собирались ехать за травой для лошадей, — в окрестностях вся растительность была уже вытравлена.

Он попытался представить себе Ситалку мертвым, но это был все тот же Ситалка, только лежащий на земле, может быть, с раздробленной головой или рассеченным плечом. Было непонятно, отчего он не может встать, странно, что он ничего не слышит и не видит, что голова его через несколько дней будет похожа на те отрубленные греческие головы, сине-черные, отвратительные и зловонные, которые лежат как трофеи в кожаном мешке Орика.

Он знал, что так должно быть, и все же это было непонятно.

Все храбрые воины, убитые во время боя, отправляются после смерти в царство Арея, где они наслаждаются самыми прекрасными вещами, желанными человеку. Ситалка тоже находится там. Но как тогда объяснить, что его труп лежит на земле, в нем начинают ползать черви, и маленькие пестрые жуки прогрызают себе норы в гниющем зловонном мясе? Все это непонятно, совсем непонятно...

Орик бродил от костра к костру, обходя храпевших во сне людей, огибая войлочные палатки, прислушиваясь к глухим стонам раненых и равномерному хрусту пережевывавших траву коней, привязанных у телег.

Незаметно он добрался до самого частокола, вдоль которого располагалась скифская охрана, подошел к воротам и попросил воинов его пропустить. Он хотел посмотреть, не удастся ли ему найти труп товарища между телами, лежавшими под стенами города.

Пользуясь темнотой, он ползком стал пробираться вперед, натыкаясь на трупы, наклонялся над ними, поворачивал, чтобы при слабом свете звезд рассмотреть незнакомые лица. Некоторых из убитых он знал или встречал когда-то во время похода и в лагере; большинство же было совсем незнакомо. Дальше, вперемешку со скифскими, попадались греческие трупы. Он узнавал их по вооружению, черным волосам и небольшому сравнительно со скифами росту. Ближе к стенам трупы лежали целыми грудами, один на другом, опрокинутые навзничь, скорчившиеся в предсмертных судорогах. Орик наткнулся на тело с отрубленной головой и попал пальцами в холодные, мокрые, залепленные свернувшейся кровью связки разрубленной шеи...

Мечи и копья торчали из груды тел, окутанной сладковатым, тошнотворным запахом трупов, оставшихся здесь лежать еще со времени первых схваток под стенами Ольвии.

Несколько темных фигур опасливо прокрадывались между мертвецами, — раненые, очнувшиеся после длительного обморока и уползавшие с поля сражения, и жадные до добычи грабители. Пользуясь темнотой, они снимали вооружение с убитых, приканчивали тех, кто не успел умереть; собирали в мешки вражеские головы.

Орик долго пробирался между трупами, прячась за ними, когда со стен начинали пускать стрелы. Он вернулся в лагерь уже на рассвете. Он был очень утомлен, и ему казалось, что он везде продолжает чувствовать тошнотворный, сладкий трупный запах. Он лег и уснул беспокойным сном. Отрубленные головы, скрюченные в последних судорогах пальцы, мертвые лица опять проплывали перед ним, и он стонал и вздрагивал во сне.

VII

Слишком длительная осада, большие потери, утомление и недостаток продовольствия все больше начали сказываться в лагере осаждающих. Плохо дисциплинированные кочевники не выдерживали долгого пребывания на одном месте, и целые отряды их отправлялись в набеги на отдаленные греческие селения и усадьбы.

Некоторые требовали решительного нападения на город, другие говорили о возвращении в степи; между воинами различных племен возникали раздоры.

Октомасада все еще хотел продолжать осаду, — лазутчики сообщали ему, что в Ольвии начались голод и болезни: люди там каждый день умирают массами. Но он знал также о настроении скифов и беспокоился. Чтобы поднять дух своих воинов, он послал за гадателями и приказал готовиться к новому нападению.

Вскоре греки выслали депутацию с предложением снять осаду с Ольвии; город соглашался заплатить большую контрибуцию золотом, тканями, вином и даже оружием.

Желая повысить контрибуцию. Октомасада сначала отверг предложение, но переговоров не прервал. Продолжающиеся военные приготовления должны были сделать греков еще более сговорчивыми.

Наконец соглашение состоялось. Уже давно ольвиополиты не платили такой тяжелой дани, но все же это было спасение. Согласно договору, скифы отошли от города, ворота Ольвии открылись и оттуда вывезли первую партию передававшихся скифам товаров. Получив часть дани, скифы отправили ее в обоз, отослав вместе с тем несколько отрядов. Так они постепенно отходили, и, наконец, когда вся дань была получена, согласно условию, скифские орды уж двигались по направлению к степям, и последние их отряды снимались с места.

Греки должны были вернуть осаждавшим также всех пленных, захваченных ими во время осады. Ситалки между ними не было, но от одного из греков Орик узнал, что несколько скифов, раненых и захваченных в самом городе, еще оставались в Ольвии. Он решил обратиться к царю с просьбой послать за ними, но было уже поздно. Сняв осаду, Октомасада не хотел предъявлять грекам новых требований и лишь обещал Орику помочь выкупить Ситалку, если тот действительно жив и попал в рабство.

Нагруженные военной добычей, скифы возвращались в свою область. Всадники, группируясь около значков, ехали нестройными толпами, скакали впереди широким полукругом, двигались за главным отрядом, сопровождавшим царя. Привязанные к седлам лошадей, пленники бежали, спотыкаясь, обессиленные длинными переходами. Сзади окруженные скифской охраной и подгоняемые ударами плетей, они шли нестройной толпой, связанные веревками, соединявшими их руки и шеи. Здесь же двигались захваченные во время набега стада и повозки с награбленным имуществом.

Весть о приближении победителей уже разнеслась по степям, и на границах владений царских скифов их встретили женщины, дети, старики — весь народ во главе с прорицателями и колдунами.

Стоянка была передвинута к границе, и вскоре вернувшиеся с похода орды влились в нее и рассеиваясь между шатров и кибиток, наполнили становище шумом, движением, громким говором, резкими звуками медных труб.

На приготовленной широкой площади быстро раскинули царский шатер, и Октомасада верхом на коне, украшенном парчой и драгоценными тканями, остановился перед ним. Волосы убитых врагов длинными пучками свисали с узды его коня; на великолепном панцире греческой работы, украшенном на груди изображением головы Горгоны, чернели пятна вражеской крови.

Октомасада снял шлем, расправил длинную черную бороду, свисавшие вниз усы и вытер рукой потный лоб. Казалось, он не обращал внимания на приветственные крики, раздававшиеся кругом, и спокойно разговаривал с подошедшим к нему стариком. Между тем, на площадку свозили захваченные ценности и складывали перед царем. Скоро здесь выросли целые груды разнообразнейшего оружия, кусков разноцветных тканей, золотых и серебряных сосудов, чаш, драгоценных украшений и монет.

Расположившиеся около царя вожди, также верхом на конях, внимательно следили за приносимыми вещами; воины плотной стеной стояли по сторонам площадки.

Добычи было так много, что места не хватало, и царь приказал отодвинуть шатры и расширить площадь. Сюда начали сгонять рабов и пересчитывать их; каждого сотого отводили в сторону; отобранных таким образом восемнадцать человек сейчас же окружили и увели, остальных начали делить между воинами. Участники набега подходили к царю один за другим, и каждому из них, в соответствии с его удачливостью и храбростью, он назначал награду ценностями и рабами. Воины осматривали и брали себе самых красивых девушек и наиболее сильных мужчин. Выбиравшие в последнюю очередь предлагали старшим товарищам обмен, отдавая за одного двух рабов или доплачивая вещами, добытыми во время набега и при дележе. Кое-где начинались ссоры; спорящие бросались друг на друга с кулаками, некоторые хватались за мечи; тогда зрители вмешивались в бой, чтобы предотвратить убийство.

Пленников разводили к кибиткам. Слышались женский плач, крик и вопли пленных, которым выкалывали глаза, — они предназначались для домашних работ, и ослепление вернее всего обеспечивало их покорность.

Лучшие драгоценности были унесены в царскую палатку; слуги провели мимо Октомасады целую толпу отобранных им для себя рабов.

Царь все еще оставался на опустевшей площади. Теперь сюда собрались колдуны и гадатели в высоких шапках, отделанных перьями и рогами, в одеждах, украшенных металлическими погремушками и таинственными изображениями. Они явились, чтобы получить свою долю добычи, так как они хотя и не участвовали в набеге, но все-таки помогали успеху скифов силой своего чародейства.

Наконец дележ кончился. По знаку царя вестник поднял медную трубу, двое других засвистали на дудках из берцовых костей сигнал к сбору. Мгновенно площадка наполнилась людьми. Царь тронул поводья и, повернув лошадь, медленно поехал в степи. За ним двинулись вожди, со всех сторон появились отряды всадников, растянувшиеся длинной цепью.

Толпа колдунов вывела из обтянутого черным войлоком шатра восемнадцать отобранных пленников и погнала их вслед за, двигавшимся впереди чародеем с длинной белой бородой, спускавшейся почти до колен, и коричневым, изрезанным морщинами лицом, обрамленным седыми клочьями волос. Он был так стар, что шел с трудом, и двое прислужников вели его, под руки, в которых он держал золотую чашу и длинный, искусно высеченный из кремня, слабоизогнутый нож с золотой рукояткой.

Сзади нестройной толпой бежали женщины, старики, дети, окружая шествие, смешиваясь с отрядами всадников, потрясавших оружием и мертвыми головами, насаженными на острия пик.

Растянувшись по необозримой ровной степи, покрытой высокой, колышущейся, уже начинавшей желтеть травой, спаленной солнцем, процессия направилась к поднимавшемуся над степью цветущему куполообразному холму, на вершине которого чернело гигантское сооружение.

По мере приближения очертания его становились отчетливее, и процессия, взобравшись на холм, остановилась, наконец, перед огромной кучей сухого хвороста, сложенного в виде пирамиды. Узкая, крутая, грубо сделанная лестница вела к вершине этой груды, где, укрепленный острием вверх, вздымался четко вырисовывавшийся на синем фоне неба большой черный древний меч.

Протягивая к нему руки, царь выехал на середину полукруга, образованного скифами, и произнес громким речитативом, напрягая голос так, что лицо его налилось кровью и на шее резко выступили вздувшиеся жилы:

— О, великий бог, укрепляющий наши силы, дарующий победу нашим мечам! Снова прославил себя в войне твой народ, и, когда он истреблял в битве врагов, ты возбуждал мужество храбрых и несся впереди нас стремительным, все сокрушающим ураганом. Снова вернулись победителями скифы. Прими же, великий бог войны, жертвы от твоего народа и веди нас к новым победам!

Зазвенело оружие, засверкали потрясаемые в воздухе мечи и копья, и стрелы, шумя, полетели по степи.

Колдуны вывели вперед восемнадцать пленников. Они держались спокойно, только один что-то кричал, обращаясь к царю скифов, но голос его терялся среди общего шума. По знаку главного чародея, его схватили за плечи и потащили. Он пытался сопротивляться, но его сдавили, стиснули с боков так, что локти почти сошлись за спиной; его лицо побагровело, рот открылся и глаза налились кровью. Его наклонили вперед, отогнули на спину голову, которую он тщетно силился освободить из охвативших его рук. Старик-кудесник подошел и, сделав возлияние на голову жертвы, огромным кривым ножом переросл напряженное горло со вздувшимися жилами. Кровь хлынула в подставленную большую золотую чашу, широкой струей потекла по телу на затоптанную траву Короткие судороги побежали вниз от плеч к вздрагивающим ногам, розовая пена выступила на губах. Продолжая придерживать отогнутую голову, тело наклонили еще ниже.

Держа над головой наполненную кровью чашу, чародей с торжественной сосредоточенностью поднялся по лестнице на вершину горы черного хвороста, вылил кровь на острие меча, снова спустился и приблизился к телу зарезанного пленника, висевшего на руках жертвоприносителей. Те отстранились и, отогнув голову трупа на плечо, продолжали сбоку поддерживать его. Второму жрецу подали меч, он размахнулся и одним ударом отсек наискось правое плечо, руку и часть бока. Труп бросили на землю, а рука, высоко подкинутая вверх, упала и повисла на хворосте[10]. Тотчас же подвели второго пленника. Снова чародей поднял сосуд для возлияния...

Когда все восемнадцать были принесены в жертву, скифы вернулись в становище.

На вытоптанной площадке, окруженной кибитками, готовился пир: расстилались толстые, плетеные из волокон конопли циновки и ковры; посредине на возвышении сел царь, вокруг расположились старшие воины, остальные разместились дальше; за ними, на конских шкурах или прямо на земле, сидела молодежь, еще не бывавшая на войне. На больших деревянных подносах появилась вареная и жареная конина; притащили клокочущие кипящей похлебкой котлы. Пирующие, хвастая добычей, ставили перед собой драгоценные золотые вазы, чаши, массивные серебряные блюда с выпуклыми украшениями. Мясо резали ножами, висевшими за поясом, разрывали руками; горячие, дымящиеся куски поглощали с жадностью.

Потом в больших бурдюках принесли вино. Царь взял два связанных вместе чеканных стакана, наполнил их, и, приложив к губам, опустошил разом оба. Воины, прославившиеся на войне и убившие много врагов, подходили по очереди. Царь наливал связанные стаканы и подавал им. Молодые скифы, которые еще не могли похвалиться больше, чем одним убитым, получали вино налитым в простую чашу. Самые младшие смотрели с завистью: они не имели права и на эту честь.

Затем вино появилось повсюду. От поясов отцеплялись золотые сосуды, отнятые у эллинов, и обделанные в золото или обтянутые бычьей кожей черепа убитых врагов. Не разбавленное водой, густое, темное, красное, как кровь, вино расплескивалось, текло по рукам, измазанным жиром, проливалось на одежду. Рабы тащили новые бурдюки, новые порции мяса, антакаев[11] — огромных рыб, не имеющих позвоночного столба, — вареных и соленых.

Голоса становились все громче, лица пылали, проносился раскатистый хохот. Под аккомпанемент резко звучащих флейт и ритмическое хлопанье ладоней началась пляска — состязание юношей в ловкости и быстроте движений.

Группами стоя в стороне, женщины наблюдали за пиршеством и веселыми криками поощряли танцующих...

VIII

Скиф не может оставить без помощи своего кровного союзника. Он не может быть спокойным и счастливым, когда тот находится в опасности. Поэтому, как только жизнь в становище вошла в обычное русло, Орик пошел к царю просить о разрешении отправиться на поиски товарища.

Октомасада любил Ситалку и, помня свое обещание, сказал:

— Поезжай в страну скифов-земледельцев. Там есть человек, по имени Идантирс. Он мне служит и сделает все, что надо. Передай ему эту половинку монеты — он будет знать, что ты послан мною. Указания, как его найти, и деньги ты получишь.

Октомасада подумал немного и добавил:

— Раньше я хотел дать тебе письмо к царю Палаку[12] — он всесилен, и греки трепещут перед ним, но теперь это немыслимо: быть может, нам даже придется с ним воевать. Он недоволен, что мы без его согласия напали на Ольвию. К тому же я уверен, что ты и так сумеешь все устроить.

Сборы Орика были недолги. Он выехал один, захватив с собой запасного коня, и сделал длинное путешествие, переезжая от племени к племени.

Добравшись до владений скифов-земледельцев, он без труда нашел селение, где жил Идантирс. Орик оставил коня около дома и спросил хозяина.

Это был высокий, тучный, бородатый человек в полускифской, полуэллинской одежде. Продолжая жить в деревне и заниматься сельским хозяйством, он, кроме того, вел еще и торговлю, являясь посредником между крупными купцами Ольвии и скифами, которым он перепродавал изготовляемые греками для варваров серебряные украшения, ожерелья и разнообразные ткани. Часто бывая в городе и, собрав значительное состояние, он в еще большей степени, чем это было обычно для земледельческих скифов, принял эллинские обычаи, и это отражалось не только в его одежде и устройстве дома, но даже в образовании и верованиях.

Он хорошо знал греческий язык, имел библиотеку, состоявшую из нескольких свитков классических авторов, и любил цитировать выдержки из Геродота, Платона и Аристотеля. Причисляя себя к школе циников[13], он подражал своему знаменитому соотечественнику Биону Борисфениту, который, изучив философию в Афинах, сделался последователем Кратета — ученика Диогена — и прославился как философ и человек, следовавший во всем заветам своих великих учителей[14].

В противоположность Биону, Идантирс имел, однако, хорошо обставленный дом, большие стада и обширные пашни, обрабатывавшиеся рабами. Интересы торговли заставляли его поддерживать одинаково хорошие отношения как с ольвиополитами, так и с дикими кочевниками, а страх перед нападением и местью воинственных соплеменников вынуждал его оказывать им всякие услуги, сообщать сведения об ольвиополисских делах и исполнять поручения, требовавшие ловкости, уменья и знакомств среди эллинов.

Встретив Орика как лучшего друга, он провел его в небольшое помещение, служившее для занятий и хранения торговых документов. Здесь он достал распиленную зубцами аттическую драхму и сложил ее с половинкой, переданной ему Ориком. Зубцы сошлись, и на монете отчетливо стала видна изображенная в профиль голова в шлеме, а на обороте — окруженная надписью сова, заключенная в лавровый венок.

Уверившись, что Орик действительно явился от Октомасады, Идантирс выразил полную готовность служить скифскому делу всем, чем только может. Выслушав затем рассказ о судьбе Ситалки, он заявил, что найти пленника будет не трудно, если тот вместе с другими не был отправлен на какой-нибудь заграничный невольничий рынок.

На другой день он собирался ехать в Ольвию по торговым делам и обещал навести там все справки, а если окажется возможным, и выкупить Ситалку.

— Но для этого нужны большие деньги, — говорил он. — Скифов охотно покупают теперь в Риме, и благодаря этому цена на них возросла непомерно. Во всяком случае, нечего и надеяться выкупить его меньше, чем за десять, а то и пятнадцать мин[15], хотя, говоря вообще, цены сейчас не высоки: простой раб стоит не дороже 2 — 4 мин, ремесленники идут от 6 — 8, но римляне все больше и больше повышают на них цену; на их рынках хорошего раба или красивую девушку можно легко продать за 8000 сестерций[16], а опытные ремесленники, врачи, педагоги, художники ценятся до 100 000 сестерций[17] и даже больше.

Орик сейчас же передал Идантирсу мешочек с деньгами, подаренными царем, и с щедростью воина, добывающего золото мечом, велел заплатить за выкуп Ситалки сколько окажется нужным. Пересчитав золотые монеты, Идантирс, довольный выгодным делом, спрятал их в массивный сундук, запер на ключ и, еще раз обещав все устроить, предложил гостю пройти в баню, чтобы омыться от дорожной пыли и отдохнуть.

В ожидании, пока баня будет истоплена, Орик вместе с хозяином отправился осматривать дом. Во время войны он не раз врывался в такие дома с мечом или секирой в руке, убивал, взламывал сундуки и шкафы, разбивал что было можно и поджигал, но все-таки и теперь пестро нарисованные на стенах картины, изображавшие сады, людей, животных и птиц, продолжали вызывать в нем удивление. Издалека казалось, что нарисованные вещи уходят в самую стену или выступают из нее; но, когда Орик подходил и проводил рукой, поверхность, покрытая краской, оказывалась ровной и гладкой; он снова удивлялся — все это по-прежнему казалось ему волшебством.

Стулья с выгнутыми спинками, широкие, с кожаными подушками кресла, длинные ложа перед высоким столом казались неудобными, а прочные, неподвижные стены мешали свободно дышать и вызывали враждебное чувство, — было бы хорошо все это разломать, разрушить, предать огню.

В саду густо разросшиеся деревья закрывали горизонт, а за ними опять шли изгороди и постройки, от которых все казалось узким и тесным.

Наконец явился раб, известивший, что баня готова, и сопровождаемый им Орик вошел в каменное здание, выстроенное около колодца. Помещение было довольно обширно и наполнено густым белым паром. Широкие скамьи тянулись вокруг стен. В середине стояло два больших, наполненных водой чана.

Орик разделся, оттолкнув раба, который хотел ему помочь, и в нерешительности подошел к чанам; но раб показал ему небольшое отделение с решетчатыми стенами и дном; горячий воздух, дрожа и колеблясь, поднимался над ним. Войдя туда, Орик почти задохнулся от жара. Пот сразу выступил на теле и потек струйками; это было немного похоже на привычную скифскую баню; в ожидании, что наступит приятный сон, он лег и некоторое время оставался так, но скоро почувствовал, что кровь стучит в голове, сердце бьется неистово и к горлу подступает тошнота. Он, наконец, послушался совета раба и, пошатываясь, вышел из потового отделения. Тотчас же из широкого деревянного сосуда раб вылил ему на голову холодной воды, потом, черпая из чана, начал окачивать его горячей, обжигавшей кожу, и затем более прохладной из другого чана; наконец предложил Орику лечь на широкий, низкий стол и стал растирать его оливковым маслом, смешанным с каким-то приятно пахнущим веществом. Окончив массаж, раб тонкой тканью вытер тело Орика досуха и подал ему новое платье: широкий, длинный хитон из белой ткани, цветную верхнюю одежду и сандалии.

Надеть все это показалось Орику изменой скифским обычаям; кроме того, он находил такую одежду неприличной и слишком длинной для мужчины. Поэтому он вновь облачился в свои широкие, сшитые из конопляной ткани штаны, рубаху, низкие кожаные сапоги, перехваченные ремешками, и вышел, вытирая лицо, опять покрывшееся потом.

Идантирс ждал его в комнате, предназначенной для обеда. На столе в широких мисках стояло жареное мясо, овощи, разварная рыба и плоды, никогда раньше не виданные Ориком: круглые, желтовато-красные, они были красивы на вид и покрыты нежной, пушистой кожицей. Один за другим он съел их несколько штук, потом, по примеру хозяина, лег перед столом на мягком ложе. Но обедать в таком положении казалось настолько неудобным, что он снова встал; взял блюдо мяса, сел, скрестив ноги, на полу и принялся есть.

Почувствовав себя сытым, он с кубком вина в руках стал расспрашивать Идантирса о рынках, куда могли отправить пленных скифов.

— Самым главным местом работорговли, — отвечал хозяин, — прежде был город Тир; туда свозили невольников со всего мира, и купцы покупали их там большими партиями, чтобы перепродавать в различных городах своих стран. Теперь же большие рынки есть во всех государствах и городах: и в Риме, и в Афинах, и на Самосе, и в Александрии; но, конечно, продают рабов и в каждом, даже самом маленьком городе. Там, обыкновенно, и цены ниже, потому что часто нет достаточно покупателей, тем более, что и сами граждане не настолько богаты, чтобы иметь слишком много рабов. Больше всего покупает их Рим. Трудно даже сказать, сколько их увозят туда. Греция обеднела теперь, и поэтому невольников в ней стало меньше, но говорят, что раньше в Аттике рабов было в двадцать раз больше, чем граждан[18]. Пятьсот тысяч рабов было в Коринфе и столько же в Этне. Ведь хорошие невольники очень выгодны для своих господ. Рассказывают, что отец знаменитого оратора Демосфена от своих рабов-ножовщиков имел больше 30 мин годового дохода, а от столяров — 40 мин. Кроме того, рабы нужны и для самого государства: именно из них состоит большая часть сыщиков, сторожей, палачей, даже полицейских.

Раньше, когда Ольвия, Пантикапея и Херсонес процветали, граждане сами почти не занимались ремеслом, — все за них делали невольники, но теперь республики обеднели и охотно продают рабов иноземцам. Я и не знаю поэтому, можно ли будет так просто найти твоего друга; боюсь, что придется посылать кого-нибудь разыскивать его на иностранных рынках, а это будет стоить очень дорого.

— Сколько бы ни стоило, — возразил Орик. — его надо найти. Я заключил с ним союз на крови и оружии и буду его разыскивать, пока у меня останется хоть что-нибудь из драгоценностей, добытых на войне; но если и ничего не останется, я буду продолжать искать его, и ты станешь помогать мне в этом. Так сказал царь Октомасада. Ситалке, вероятно, уже выкололи глаза или подрезали жилы на ногах, но это все равно, — он должен вернуться, если только жив.

Опустив глаза, незаметно подсмеиваясь над решительностью Орика, Идантирс сказал успокоительно:

— Ты напрасно думаешь, что твоему другу выкололи глаза: это совсем обесценило бы его; но, конечно, не следует ожидать, что его жизнь будет приятна. Ведь, кроме палки, ремня и бича, если он не будет повиноваться и работать, к нему применят кандалы или железный обруч, который связывает тело, или даже забьют в колодки руки, ноги так, что нельзя будет пошевельнуться. Но пусть все это не пугает тебя. Если ты не будешь жалеть денег, мы его найдем, и он снова вернется в степи. А теперь ты, наверное, хочешь отдохнуть после долгого путешествия? Я прикажу приготовить тебе постель.

Но Орик отказался. Не доверяя рабам, он отправился посмотреть своего коня; потом на земле в саду расстелил войлок, покрылся плащом и заснул.

Прошло несколько дней. Идантирс все еще не возвращался из Ольвии.

Скучая от томительного безделья, Орик бродил между обширными полями, покрытыми уже созревающей пшеницей, заходил в грубо сколоченные из бревен хижины — то более или менее обширные, то маленькие, темные землянки с черной бахромой свисавшей с потолков копоти, наросшей за зимнее время, когда здесь топились дымные очаги.

Между скифами-земледельцами и кочевниками всегда существовала вражда. Царские скифы презирали оседлых, нередко нападали на них и заставляли платить дань, но кочевника-гостя везде принимали радушно, угощали сладким вином, молоком и хлебом, испеченным в виде широких, больших лепешек.

Они были бедны, все эти земледельцы, и должны были всю жизнь проводить в работе, вспахивая и засевая поля, чтобы собранный хлеб продавать затем в Ольвию. Их разоряли нередко проходившие через их пределы дикие сарматы, саи и галлы-галаты, которые, нападая на греков, попутно грабили и скифов-земледельцев.

Лишь недавно освободившаяся от власти великого скифского царя Палака, Ольвия регулярно платила ему дань и беднела все больше; хлебные закупки уменьшались, цены падали, и многим пахарям приходилось оставлять свои деревни и уходить в город, где жило уже немало их соотечественников, занимаясь ремеслами и торговлей или исполняя обязанности низших городских служащих.

Смотря на эту жалкую жизнь, Орик удивлялся добровольному рабству земле и труду, которое несли земледельцы, и это еще больше вызывало в нем презрение к оседлой жизни. Ему казалось даже, что сам он среди этих людей начинает терять то чувство полной свободы, которое испытывал в широкой степи, на охоте, во время походов...

Он уже начинал думать, что больше не может ждать, и решил отправиться навстречу Идантирсу к Ольвии, если тот не приедет в течение ближайших трех дней.

В ожидании этого срока он уезжал верхом в поля, стараясь отыскать широкие и ровные пространства, не перегороженные и не занятые пашней, или отправлялся к реке и, пустив своего коня пастись, купался и целыми часами лежал на берегу.

Наконец, на шестой день, Идантирс вернулся в сопровождении нескольких лошадей, навьюченных товаром и охранявшихся вооруженными рабами. Ситалку ему найти не удалось; он мог лишь узнать, что большая часть пленников отправлена для дальнейшей продажи в Херсонес. Он заявил, что сам не имеет возможности ехать туда, но предложил дать Орику знакомого с греческим языком проводника, — при помощи его можно будет проникнуть в город и получить дальнейшие справки.

— Но это опасное предприятие, — предупредил Идантирс. — Херсонес ведет теперь беспрерывные войны с тавроскифами. Несколько десятков лет тому назад Херсонаситы, не будучи в состоянии защищаться сами, обратились за помощью к Амаге — царице сарматов. Она обрушилась тогда на тавроскифов, разбила и устрашила надолго, но последнее время их нападения возобновились с новой силой; им помогает царь Палак, и Херсонес, отбиваясь от них, тщетно ищет помощи у соседних государств. Если тебя обнаружат в городе, — тебя схватят, как соглядатая, убьют или обратят в рабство.

Не обращая внимания на эти предостережения, Орик попросил дать себе проводника и решил, не откладывая, отправиться в путь. Прощаясь, Идантирс возвратил ему мешок с деньгами, удержав из них тридцать золотых в качестве залога.

— Ты получишь их сейчас же, как только вернешь мне Таргиса — твоего проводника. Я не могу рисковать им. Он ученый раб и стоит дорого, а я человек небогатый...

Орик и Таргис выехали не медля; на третий день пути достигли устья реки Гипанида[19], переправились через Борисфен[20] и по перешейку, отделявшему Меотическое море от Эвксинского Понта[21], спустились в Таврику[22]. Здесь было жарко; в широких степях трава желтела, сожженная солнцем.

Скоро они доехали до одной из стоянок тавроскифов, жизнь их многим напоминала жизнь племени Орика. Все же у них было немало особых обычаев. Еще в недавнее время они приносили в жертву своей богине-девственнице всякого эллина, потерпевшего кораблекрушение у их берегов или захваченного в открытом море. Самый обряд совершался ими следующим образом: после предварительного освящения жертвы ей наносили удар дубиной, затем отрубленную голову насаживали на кол, а тело сбрасывали вниз со скалы, на которой помещалось святилище.

Жестокость тавров показалась Орику доходящей до странности. Из-за нее они раньше не имели даже рабов, потому что всякому чужеземцу, попавшему к ним в плен, они отрезали голову и уносили домой, чтобы воткнуть ее на длинный шест и водрузить высоко над зимним шатром, — большей частью над дымовым отверстием, — по словам тавров, это были поднимающиеся в воздухе стражи их жилья.

Впрочем, в последние десятилетия они отказались от древней строгости обычаев; над кибитками и шатрами кочевьев Орик видел немало воткнутых на копья голов, но встречал и рабов, которых тавры не убивали, а заставляли служить себе, продавали и отправляли как дань Палаку: они, как и все соседние племена и народы, признавали над собой его власть.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Переезжая от становища к становищу, Орик и Таргис пробирались все дальше на юг, пока, наконец, не приехали на берег Понта.

Горы, — подобных им Орик никогда не видал раньше, — высоко громоздились здесь и неровными, круто обрывающимися скалистыми уступами спускались глубоко вниз к сероватой полосе берега, окаймленного широкой белой лентой набегавших волн. Под резким ветром сливавшиеся с горизонтом воды Понта казались свинцово-серыми, неровными, мелькающими белой рябью пробегавших по темной поверхности гребней волн. Глухой шум и рокот прибоя доносился издалека и мешался с шелестом листьев на деревьях и свистом ветра в горах.

Прежде чем направиться к Херсонесу, они решили навести справки о том, как проникнуть в город и к кому там можно обратиться за помощью. Но сделать это было нелегко, потому что скифские племена все время передвигались в некотором отдалении, и им не удавалось найти человека, который взялся бы провести их за городские стены.

Наконец они решились сделать это самостоятельно. Таргис, знавший язык эллинов, переоделся в греческое платье; Орик должен был сопровождать его в качестве раба и идти пешком; один конь оказался лишним, и его пришлось оставить.

Двигаясь вдоль берега, они направились к городу по опустошенным недавним набегом пашням с выжженными и вытоптанными посевами, мимо обгорелых развалин сельских домов, разграбленных таврами. Ближе к Херсонесу дома эти уже начинали отстраиваться, и разоренные земледельцы снова принимались за хозяйство. Встречаясь с ними, Таргис называл себя работорговцем, едущим из Ольвии, и расспрашивал о ценах на рабов, о положении дел на рынке и о городских делах.

К Херсонесу они прибыли к вечеру.

Около города море широким заливом подходило к высоким массивным каменным стенам, благодаря которым херсонаситы не раз отбивали вражеские нападения. Множество тяжело нагруженных различными товарами лодок и кораблей стояло в гавани; загоравшиеся на судах огоньки дрожали и прыгали, отражаясь в начинавшей темнеть, слабо плещущейся воде.

Они приблизились к тяжелым городским воротам, защищенным громадными башнями и вделанными в камень железными затворами и решетками.

Ворота еще не были заперты. Охрана из вооруженных воинов спросила их о причинах и цели приезда в Херсонес. Рассказ Таргиса, подтвержденный поддельными торговыми письмами, показался правдоподобным; удостоверившись, что у них нет с собой оружия, их пропустили в город.

Когда они вступили в темную уже улицу с каменными домами, вытянувшимися вдоль выложенных камнем тротуаров, Орика охватило странное, не испытанное раньше чувство тоски и тревоги. Тяжелые плиты мостовой, дома, каменные стены, поднимавшиеся всюду, надвинулись мрачной угрозой, сдавили, стиснули. Ему показалось, что он заперт в темном ящике и что ему трудно дышать.

Они не знали в городе никого, где могли бы остановиться, а ночевать на улице было опасно — это могло вызвать подозрение у городской стражи. Таргис попросил проходившего гражданина указать ему какую-либо гостиницу; тот с удивлением оглядел человека в красивом эллинском платье, сопровождаемого рабом, и указал дорогу; но потом, повернувшись, долго глядел им вслед. Позже они узнали, что честные граждане не посещают гостиниц, — там ютятся только рабы, иностранцы и всякие подозрительные лица.

Во дворе гостиницы, перед кормушкой, стояло несколько ослов, привязанных к ввинченным в стену кольцам; человек в изодранной, грязной одежде громко храпел у входа в дом; широкое пятно света, падавшее через открытую дверь, освещало зловонную груду кухонных отбросов, мусора, глиняных черепков.

Скифы вошли в обширную, низкую комнату с каменными закопченными стенами и грязным, забрызганным вином, покрытым сором полом.

При тусклом свете сильно коптящей масляной лампы три человека пили вино и, выкрикивая хриплыми голосами, по очереди бросали на стол перед собой из точеного каменного стаканчика костяные кубики. Двое других следили за игрой и жевали хлеб и лук, который держали в руках. Еще несколько человек сидело тут же; другие храпели на скамьях, подложив под голову какие-то тряпки, связанные в узелки.

Хозяин, высокий, лысый, в грязной, засаленной хламиде, стоял за широким каменным прилавком, уставленным блюдами с вареной и жареной рыбой и овощами, а также глиняными сосудами с водой и вином; он пересчитывал мелкие бронзовые монеты и не обратил на пришедших никакого внимания.

Таргис подошел к нему и попросил дать обед себе и своему рабу и накормить лошадь, привязанную во дворе.

Отодвинув кучку монет, хозяин подозрительно оглядел гостя, потом потребовал сначала заплатить деньги. Получив их, он сделался любезнее и, обернувшись, приказал нарядно одетой молодой женщине поставить на свободный конец стола блюдо с жареной широкой, плоской рыбой, колбасу из бычьей крови, смешанной с мелко изрубленными кусочками сала, и глиняный сосуд, до краев наполненный разбавленным вином.

Орик уже хотел приняться за еду, когда Таргис незаметно сказал ему, что этого делать нельзя — греки никогда не допускают, чтобы рабы ели из одной посуды с господами; ему пришлось сесть поодаль и ждать, когда Таргис кончит еду и отдаст ему остатки.

Потом Таргис подошел к хозяину и завел разговор о ценах на рабов: он хочет купить себе еще одного невольника, если только их достаточно на рынках и цены не высоки.

В это время в помещение с шумом и криком вошло несколько человек, потребовавших еды и вина. Расположившись за столом, они начали громкий разговор, прерывавшийся таинственным шепотом, спорили и пересчитывали деньги. Сейчас же им подали вина, потом один из них ушел и скоро вернулся в сопровождении еще двоих. Вместе с ними явились какие-то женщины, одетые в хлайны[23] из дешевой пестрой ткани.

Так как за столом было тесно, они стали расталкивать сидевших вокруг людей, освобождая место для себя. Скоро у них завязалась ссора с игравшими в кости, и только вмешательство хозяина предотвратило начавшуюся было драку.

Большие чаши вина все больше возбуждали пировавших; они начали громко петь; потом один из них обратил внимание на молчаливо сидевшего Орика и стал что-то говорить, обращаясь к нему. Таргис подошел к столу.

— Пойдем, — тихо сказал он Орику, — мы расположимся на ночь во дворе. Будь осторожен, — эти пьяницы охотно заводят ссоры, а в драку может вмешаться полиция, тем более что все они, кажется, мелкие воры.

Между тем человек, первоначально обращавшийся к Орику, стал дергать его за платье и выкрикивать что-то, заставлявшее его товарищей закатываться хохотом.

— Что он говорит? — спросил Орик.

— Ничего, он просто пьян. Не забудь, что тебя считают рабом, а греки не считают рабов за людей. Если будешь неосторожен, не только не спасешь своего друга, но можешь погубить нас обоих.

Орик попробовал выбраться из-за стола, но так как со всех сторон сидели люди, ему пришлось перескочить через высокую скамью, на которой он сидел. В это время пристававший к нему пьяница так ловко дернул его за ногу, что Орик, подпрыгнув, упал на пол, стукнулся лбом, но сейчас же вскочил, весь трясясь от бешенства. Увидав столкнувшего его человека, с неистовым хохотом указывавшего на него пальцем, Орик почувствовал, как у него поплыли перед глазами красные круги. Он бросился на наклонившегося грека, схватил его за голову, сдернул со скамьи, взмахнул в воздухе и с размаху бросил па пол. Тот не успел даже крикнуть. Вытянутая шея со сломанным позвоночником перегнулась в сторону, тонкая струйка крови побежала из раскрытого рта. Лицо сделалось неподвижным.

Орик с удивлением смотрел на неожиданные результаты своей несдержанности. Мгновение была полная тишина. Вдруг товарищи убитого бросились вперед, вытаскивая ножи. Орик схватил стоявшую рядом с ним скамью, сорвал ее с места, сбрасывая тех, кто еще сидел на ней, и бросил в нападающих, вызвав восклицания боли и ненависти.

Таргис побежал к столу, опрокинул его, разбил лампу и приказал Орику, чтобы тот пробирался к двери и бежал вслед за ним, так как иначе полиция непременно засадит его в тюрьму, а оттуда уже не выбраться.

Разбрасывая попадавшихся на пути людей, Орик выбежал во двор и поспешил за Таргисом, уже выводившим коня из ворот. Крики раздались за ними. Они поспешили вперед и свернули в первый переулок. Навстречу попался патруль городской охраны. Остановив лошадь; Таргис заявил воинам, что на улице возле гостиницы произошло несчастие, — по-видимому, грабители напали на кого-то, — и там собралась целая толпа.

Полицейские поспешно ушли; скифы отправились дальше, долго кружили по переулкам, и остаток ночи провели на заросшем травой пустыре, примыкавшем к какому-то обширному саду.

Солнце взошло над городом горячее, яркое и разбудило их.

Из-за невысокой каменной стены; испещренной пестрым узором скреплявшей камни известки, свешивались тяжелые темные ветви лавровых деревьев и нежная перистая зелень прозрачных, тонких мимоз. Напротив тоже тянулись стены; за ними кривились бедные здания, сложенные из камня и глины. Еще дальше за ними, четко вырисовываясь на мягком синем небе, широким полукругом, кое-где скрытым темными купами деревьев, развертывалась зубчатая городская стена.

Вдалеке слышался стук молотка; однообразные возгласы проходившего по улице разносчика; где-то громко и протяжно проржала лошадь; совсем рядом, за стеной, приблизились и замолкли голоса двух проходивших женщин.

Закрыв глаза, Орик прислушался к широким, покойным, мерным, шелестящим вздохам, доносившимся издали, понял, что это море набегает на усыпанный обкатанными камешками берег, и вспомнил, что он находится в Херсонесе. Сегодня, может быть, наконец, удастся отыскать Ситалку.

Он встал, собираясь сейчас же отправиться на поиски, и стал торопить товарища. Таргис удержал его — в городах нельзя появляться так рано; торговля и рынок начинаются гораздо позже, на улицах можно встретить только рабочих или разносчиков. Поэтому лучше подождать еще несколько часов.

Орик чувствовал голод — у них не было с собой никаких запасов пищи, а вчерашний обед в гостинице не был достаточно сытен. Пробираясь около стен, он с любопытством оглядывал сады с деревьями, обремененными плодами; большой виноградник тянулся вправо, огороженный легкими жердями.

Не слушая предостережений своего спутника, Орик забрался туда и стал срывать тяжелые, нагретые солнцем гроздья. Ягоды были покрыты нежным, туманным, сладко и терпко пахнущим налетом. Солнечные лучи пересекали густую, темную листву яркими, светлыми полосами; на их фоне отчетливо выступали коричневые, спиралью свившиеся около гроздьев завитки.

Лошадь, похрапывая, обнюхивала землю и щипала траву. Таргис дремал, положив руки под голову. Солнце пекло все сильнее, и мирная тишина окраины города заставляла верить, что нет никакой опасности и все устроится просто и легко.

Вдруг совсем рядом послышалось блеянье, раздался тоненький голосок, кричавший что-то; в пустырь, одна за другой, вбежали несколько коз и следом за ними маленькая девочка в короткой испачканной травой белой тунике. Увидав незнакомого человека, она испугалась; не решаясь подойти ближе, остановилась у ворот, потом спросила Таргиса, зачем он сюда пришел и позволил своей лошади щипать траву, принадлежавшую ее козам.

Эти вопросы показались Таргису такими удивительными и смешными, что его лицо расплылось улыбкой и он вступил с девочкой в переговоры. Он дал ей несколько мелких монет; заинтересованная пестрым узором, украшавшим его одежду, она села рядом и начала что-то рассказывать.

Неожиданное появление Орика испугало ее; она отбежала в сторону, прижалась к стене; широко раскрыв глаза, слушала, как они разговаривали на непонятном языке, и молча проводила их глазами, когда Таргис сел на лошадь, махнул ей рукой и сопровождаемый Ориком, скрылся за воротами.

На улицах все еще было тихо и безлюдно. Прохожих встречалось немного, но они стали попадаться все чаще, по мере приближения к центру города. Женщины несли на плечах высокие амфоры с водой; у некоторых лица были открыты, у других закутаны вуалью, позволявшей видеть только одни глаза. Ремесленники работали в прохладной тени своих открывавшихся на улицу лавок. Чинили сандалии, кроили широкие куски белой ткани или покрывали лаком и красками глиняные сосуды разнообразной формы. Около красивых домов, осененных деревьями, суетились невольники, работавшие в садах, слышался хозяйственный шум, стук ножей, из кухонь вместе с дымом поднимался возбуждающий запах готовящегося обеда.

Прошел целый караван ослов, нагруженных корзинами; оттуда виднелись большие плотные кочаны капусты, светло-зеленые и лиловые, пышные вороха салата, желтая и красноватая репа, темные, жесткие, тесно сжатые лепестки артишоков, бледные, хвощеобразные головки спаржи; огромные бугристые оранжевые тыквы выглядывали из-под груд мальвы; черно-лиловые баклажаны блестели под солнцем, как покрытые лаком, и рядом с ними зеленоватая неровная кожа дынь казалась матовой и пористой. Погонщики с криком и ругательствами бежали за животными, подгоняли ослов крючковатыми, заостренными на концах палками, поправляли на ходу неровно висевшие корзины и осыпали угрозами шмыгавших около них детей.

На небольшой площади, вымощенной широкими каменными плитами, у здания, украшенного колоннами, собралась группа оживленно разговаривавших людей. Объясняя Орику, Таргис сказал, что это храм эллинского божества, и показал на откормленную белую свинью, украшенную цветами, — она приготовлена для жертвоприношения.

Между простыми гражданами, спешившими по улице, попадались иногда важные люди с длинными бородами, в широких белых одеждах, двигавшиеся медленно и самоуверенно. Прошел таксиарх[24] в красном плаще, сопровождаемый несколькими воинами; иностранные торговцы собрались около меняльной лавки; дети с дощечками в руках спешили в школу. Нестройный шум их голосов раздавался из окруженного легкой колоннадой дворика.

На перекрестках улиц стояли вооруженные полицейские, откуда-то издалека раздавались сигнальные крики медного рожка. Движение на улицах делалось все оживленней, громкий говор слышался из открытых дверей многочисленных цирюлен; в магазинах приказчики, раскладывали перед покупательницами модные товары.

Становилось все жарче. Легкий ветер поднимал беловатую пыль, каменные стены раскалялись; лица прохожих лоснились от пота.

Таргис, давно искавший какую-нибудь харчевню, наконец остановил своего коня перед маленькой лавчонкой, откуда слышалось шипенье кипящего масла, несся запах лука и жареного мяса. Подпоясанный белым фартуком, закапанным сальными пятнами, торговец предложил закусить печеным на вертеле хлебом и свининой, изжаренной на оливковом масле; потом они съели несколько больших ломтей арбуза, сладких, пышно-розовых, холодных, и, расспросив о дороге к рынку, двинулись дальше.

II

Зеленоватое у берегов, голубое, синее у горизонта море сверкало и блестело под ярким солнцем. Темные высокие недвижные кипарисы, осыпанные тонкой известковой пылью, осеняли сложенные из серых каменных многоугольных плит раскаленные солнцем дома.

У поворота к рынку несколько человек стояли перед вывешенным на стене объявлением. Когда они отошли, Таргис подъехал и стал медленно читать и переводить:

«Раб Аристогена, сына Хризиппа, убежал из города от своего владельца. Его имя Гермон, но он прозывается также Нилос; он сириец по происхождению, из города Бамбики; ему восемнадцать лет, он среднего роста, без бороды, с прямыми ногами; у него на подбородке впадинка, около левой ноздри родимое пятно и рубец ниже левого угла рта; кисть правой руки имеет метку из татуированных варварских букв.

Когда он убежал, на нем был пояс, содержавший три монеты стоимостью в три мины и девять жемчужин; кроме того, у него было железное кольцо с лекитом и скребницами[25]; одет он был в хламиду и перезому.

Тот, кто приведет его обратно, получит два таланта медью и три тысячи драхм. Тот, кто только укажет место, где он скрывается, получит, если это будет священное убежище, один талант и две тысячи драхм, а если это будет у состоятельного человека, подлежащего за это показанию, — три таланта и пять тысяч драхм.

Заявления по этому поводу надлежит делать служащим стратега.

Вместе с ним убежал еще Бион, раб Калликрата. Он маленького роста, широкоплечий, с сильными ногами. Когда он убежал, он был одет в гиматион — короткий невольничий плащ, и унес с собой женскую шкатулку ценностью в шесть талантов и пять тысяч драхм медью.

Тот, кто приведет его обратно, получит столько же, как и первый. Заявление о нем делать также чиновникам стратега»[26]

Таргис не стал доканчивать перевода, так как подошли несколько греков и начали читать объявление.

На рынке толпа сразу закрутила обоих скифов. Теряясь в сумятице, Орик старался держаться рядом с Таргисом. Ему было трудно дышать от беловатой пыли, поднимавшейся тучами; от быстрого движения яркой, шумливой, пестрой толпы замелькало в глазах. Потом он освоился и начал наблюдать с любопытством.

На углу, в маленькой лавочке, с вытертым ногами каменным порогом, хозяин, пожилой армянин с курчавой, вьющейся иссиня-черной бородой, прорезанной белыми нитями, из большой глиняной амфоры наливал покупателям густое, отливающее гранатовыми отсветами вино. Розовая пена выплескивалась на каменный прилавок и, собираясь лужицами, стекала на пол. Звонко выкрикивающие водоносы продавали холодную воду; разбавляя ею вино, разгоряченные люди пили кисловатую смесь, разговаривали, хохотали и исчезали, поглощенные толпой.

Почтенный персидский купец в широкой тяжелой одежде расхваливал свой товар. Яркая зеленая ткань плотно закутывала его голову, на лице, заросшем выкрашенными в красный цвет волосами, выступали темные влажные глаза и резко очерченный горбатый нос.

Покупатели и просто любопытные двигались, толкая друг друга, наклонялись, осматривая прекрасные яркие ткани, ковры с пестрыми и сложными узорами, небесно-голубую, украшенную золотом бирюзу, блестящие клинки мечей, серебряные тяжелые блюда, покрытые выпуклыми изображениями, желтые и зеленые, снизанные в длинные цепи, бусы.

Дальше торговцы посудой расположились около своего товара — глиняных, медных, каменных кувшинов, чаш и тарелок. В стороне начинались ряды лавок с овощами, мясом, маслом, заваленных грудами свежей и соленой рыбы, заставленных громадными амфорами вина.

Астиномы[27] проходили по рядам, ставили свои клейма на сосудах и тушах; торговцы, уличенные в продаже испорченных продуктов, тут же подвергались штрафу, а их товар забирали полицейские, следовавшие за астиномом.

Невольничий рынок кишел людьми, так что здесь можно было двигаться только медленно, шаг за шагом. Торговля шла оживленно.

Высокий худой человек в длинном белом хитоне осматривал раба-нумидийца, которого показывал ему продавец — могучий смуглый человек с бычьей шеей и жесткими, черными, наползающими на лоб волосами. По приказанию хозяина нумидиец поворачивался равнодушно, сжимал и разжимал кулаки, открывал рот, и покупатель, засовывая туда пальцы, осматривал зубы.

Начался спор о цене. Покупатель отрицательно тряс бородой; охваченный азартом торга, хозяин жестикулировал, кричал, заставлял ощупывать мускулистые плечи и крепкие колени раба. Покупатель не соглашался. Отталкивая нумидийца, хозяин схватил за руку сидевшего на земле пожилого сармата, быстрыми ударами короткой плети из бычьей кожи заставил его встать и трагическим жестом указал на покрытое багровыми и синими полосами тело с резко выступающими ребрами и ключицами — этого он готов отдать дешевле; если его кормить, он еще может быть хорошим работником.

Кучка зрителей собралась около, обсуждая достоинства и недостатки нумидийца. Покупатель упорствовал.

Не спеша, со скучающим видом по рынку проходил тучный пожилой человек в тоге с широкой пурпурной каймой. Его упитанное, смуглое, бритое лицо было покрыто капельками пота, глаза из-под полуопущенных век смотрели презрительно и холодно. Два раба расталкивали перед ним толпу, сзади молодой секретарь, с навощенными табличками и стилем[28] в руке, шел, готовый записывать мысли своего господина, несколько рабов несли прекрасные, тонко расписанные вазы, узорчатые ковры и резные шкатулки, только что купленные на рынке. С молчаливым почтением к широкой красной кайме, шумная толпа расступалась, давая дорогу римскому сенатору.

Забывая прежнего покупателя, работорговец бросился вперед и, опустившись на колени, поцеловал край сенаторской тоги. Сановник остановился, равнодушно посмотрел на благоговейно-подобострастное лицо и подошел ближе к колоннаде, где была раскинута палатка торговца. Кланяясь, пересыпая речь льстивыми словами, тот стал показывать самое лучшее из своего товара — юношу с острова Самофраки, настолько же замечательного своей красотой, как и умением составлять стихи и петь под аккомпанемент лютни; старого плешивого сирийца с редкой бородкой и хитрым лицом — опытного врача, учившегося целебному искусству у одного египетского ученого.

Проталкиваясь в толпе, Таргис и Орик прошли мимо нескольких палаток, где сидели и стояли выведенные на продажу рабы — изможденные старики с морщинистыми лицами и потухшими глазами; сильные мужчины, около которых собирались серьезные покупатели, озабоченно советовавшиеся между собой; молодые женщины и девушки, привлекавшие к себе целые толпы зевак, рассматривавших их и обменивавшихся замечаниями и шутками.

Орик внимательно вглядывался в лица и шел дальше вслед за своим проводником, направлявшимся к палатке, перед которой стоял римский сановник, окруженный своей свитой. Толпа здесь не напирала, и шуток не было слышно; зрители, не решаясь подходить ближе, молча смотрели на массивную фигуру покупателя и низкие поклоны торговца.

Вдруг Орик схватил Таргиса за плечо и, протянув руку вперед, почти закричал:

— Смотри, смотри!..

Еле успев удержать своего товарища, инстинктивно ринувшегося вперед, Таргис посмотрел в указанном направлении.

Сенатор, повернувшись, разглядывал молодого скифа с руками, скованными на спине, иссеченной жестокими ударами плети. Ноги раба тоже были закованы, и он полусидел, опустив голову, покрытую шляпой, в знак того, что торговец снимает с себя ответственность за поведение этого раба.

Коротким движением сенатор указал на него. Хозяин попытался объяснить, что скиф недавно попал в плен, и его, несмотря на все старания, еще не удалось укротить. Потом, желая заставить его встать, торговец подбежал к нему и острыми ударами стал хлестать широкие, с выступающими костями плечи, коротко вздрагивавшие под плетью. Послышался сдержанный рычащий крик. На минуту подняв искаженное ненавистью лицо, с рассеченным лбом и оскаленными зубами, скиф попытался сделать прыжок и ударить головой своего истязателя. Но, скованный цепями, он сейчас же упал и остался лежать, не пытаясь закрыться от врезавшейся в тело плети.

— Ситалка… это Ситалка, — лихорадочно повторял Орик, вырывая руки у сдерживавшего его Таргиса.

— Так радуйся, — говорил тот, — мы его нашли и освободим, если ты будешь благоразумен. Но если ты не успокоишься, то погубишь и его и себя. Смотри, на нас уже обращают внимание.

Между тем сенатор сказал что-то подобострастно слушавшему торговцу; тот вместе с тремя рабами римлянина подошел к Ситалке и стал отпирать замок, прикреплявший цепь к колонне.

— Не волнуйся, — продолжал говорить Таргис, — римлянин купил твоего товарища, но это ничего — мы выкупим у него Ситалку или освободим как-нибудь иначе. Только успокойся и не погуби нас всех.

Он оттащил Орика в сторону и, не выпуская его руки, продолжал смотреть на римлянина; тот сделал несколько шагов и остановился перед группой невольниц, выведенных торговцем из шатра. Все это были девушки с выкрашенными алебастром ногами в знак того, что они первый раз выводятся на продажу.

Хозяин толкнул вперед высокую смуглую девушку с черными курчавыми волосами и большими золотыми кольцами в ушах; между ее огромными черными глазами синела маленькая татуировка.

Сенатор посмотрел, коснулся ее свивающихся крутыми кольцами жестких волос и покрытых золотистым румянцем щек, провел рукой по гибкому, обтянутому красной одеждой телу и, обернувшись, сказал что-то своему секретарю. Торговец, внимательно всматриваясь в спокойное лицо римлянина, кланялся, стараясь не жестикулировать из почтительности к сановнику, и давал объяснения:

— Девушка из Иудеи, — они редко попадаются на рынках, их народ считает грехом продавать своих женщин чужеземцам. Замечательная красавица и знает много прекрасных плясок, известных только ее стране. Пусть господин посмотрит ее ноги — сама Терпсихора[29] не имеет таких... Но есть и другие девушки, еще более красивые, — продолжал он. — Посмотри, господин, вот эту. Я только недавно получил ее из Колхиды, из области, лежащей за теми скалами, где терзался закованный Прометей. Она совсем дикая и не умеет говорить ни на одном понятном языке. Ее кожа прозрачнее перламутра и так бела, что светится в темноте; посмотри, только у женщин ее страны бывают такие глаза, цвета аметиста, и волосы пышные и красные, как пламя. Говорят, что народ их произошел от смертной девушки, своей красотой прельстившей гения огня. Потомки его и теперь приносят ему жертвы перед выходящими из земли огненными столбами. Так является им их божественный предок. Женщины этого народа очень редки, — мало кто решается проникать в их страну, но их красота и пламенный нрав заставляют восточных владык тратить огромные деньги, чтобы купить хоть одну такую для своего гинекея...[30]

Он распустил и встряхнул волосы, лежавшие на спине девушки тяжелым узлом; они загорелись на солнце и окружили ее огненным ореолом.

Сенатор сделал знак рукой; невольницу отвели и поставили среди его рабов, закутав широким покрывалом.

— Взгляни еще на эту девочку из Галлии, господин, — продолжал торговец, — в этой холодной стране женская красота расцветает поздно, а она еще очень молода. Впрочем, не мне хвалить ее — ты видишь сам. Сын архоната предлагал мне за нее талант[31], но это ничтожная цена.

Сенатор лениво усмехнулся.

— Она, конечно, не стоит таланта. Во время наших последних походов в Галлию их привозили так много, что подобных невольниц можно встретить на всех италийских рынках. Скоро каждый римский гражданин, даже живущий в Субуррском предместье[32], будет в состоянии покупать себе таких рабынь. Но эта девочка мне нравится. Ты получишь за нее десять мин. Благодари богов за то, что мне жарко: эти десять мин даю тебе только потому, что ее кожа кажется мне прохладной и сохранившей свежесть снегов ее родины. Автесион, — обратился он к своему секретарю, — запиши сделанную покупку, и пусть отсчитают деньги.

Жара делалась ему несносной. Он приказал послать раба за носилками и медленно пошел по направлению к морю.

Рынок становился все более шумным. Охваченные азартом спора, покупатели и продавцы, торгуясь, размахивали руками, призывали в свидетели богов, осыпали друг друга звонкими ругательствами. Образовалась целая свалка около осла, со спины которого толпа сбросила корзины с виноградом и персиками. Погонщик старался водрузить их на место и отгонял черных от загара мальчишек. Они вертелись вокруг и с визгом подбирали рассыпавшиеся плоды.

III

Широкая каменная лестница вела вниз с высокого крутого берега; последние ее ступеньки терялись в мелком горячем гравии, покрывавшем широкую полосу морского прибрежья.

Опираясь на руку секретаря, сенатор медленно спустился вниз и, подойдя к самой воде, сел на большой серый камень. Маленькие голубые волны, теплые и прозрачные, набегали с ровным шелестом, покачивая на своей поверхности радужные комочки медуз, похожих на хрустальные колокольчики.

— Сегодня Понт похож на наше италийское море, — сказал сенатор. — Вода так же сияет под солнцем, такая же голубая и прозрачная. Только берега кажутся унылыми и суровыми, да слишком много шума доносится из города. Невероятно крикливы эти греки. А все-таки хорошо...

Он помолчал, вглядываясь вдаль, где белые паруса рыбачьих лодок четко вырисовывались на сливавшейся синеве моря и неба.

— Чувствуешь, как пахнет соленой водой, немного рыбой, морскими водорослями? Восхитительный свежий запах... Противно возвращаться в этот грязный городишко. Посмотри, где я еще должен быть сегодня.

Не раскрывая табличек, секретарь доложил:

— Ты хотел, благородный Люций, быть сегодня у архонта, осмотреть памятники некрополя, прочитать плиты присяги херсонаситов и их договоров с соседними городами. Потом ты хотел заехать к Адриану.

Из-за поворота каменистого берега показались великолепные носилки, окруженные несколькими рабами и воинами в римском вооружении.

— Отправляемся, — сказал Люций, взглянув на солнце, уже приближавшееся к зениту. — К архонту[33] я сегодня не поеду. Сначала к Адриану, потом осмотрим памятники.

Он подошел к лектике, удобно расположился на подушках и погрузился в пурпурную тень спущенных занавесок. Рабы подняли носилки и, ровно шагая, понесли по дороге в город.

Инзула[34] Адриана стояла неподалеку от морского берега на обширной возвышенности, довольно круто спускавшейся к морю. Рассаженные опытным садовником великолепные магнолии осеняли усыпанные мелким гравием дорожки; заросли лавров и олеандров скрывали сложенные из туфового камня гроты, где над прохладными бассейнами улыбались мраморные нимфы и амуры, прищуриваясь, натягивали луки.

По бокам обширной гладко выстриженной лужайки, развертывавшейся перед небольшой, изысканной архитектуры виллой, стояли две прекрасные мраморные копии с Поликлетова Дорифора и Диадумена[35]. Три низких широких ступеньки вели к выступавшей между пилястрами массивной двухстворчатой двери, обитой бронзой, украшенной изображениями битвы между Ахиллом и Гектором под стенами Иллиона.

Привратник поспешно распахнул двери, и Люций, сопровождаемый секретарем, вступил в небольшой вестибюль; на его внутреннем пороге выделялось выложенное мозаикой приветствие: «Salve»[36]. Вдоль украшенных оружием стен тянулись длинные узкие скамьи, на которых сидели ожидавшие приема клиенты, приветствовавшие сенатора низкими поклонами.

Люций миновал остиум[37], с выложенными белым мрамором стенами, и через широкую арку, задернутую пурпуровой завесой, вошел в обширный коринфский атрий[38]. Яркий свет падал через четырехугольный просвет потолка на неглубокий, полный воды имплювий[39], отделанный мрамором, окруженный пышными причудливыми растениями, вывезенными с юга и востока. По сторонам, углубленные в стенах атрия, украшенные пластинками слоновой кости двери, с прорезанными для света окошечками, вели в небольшие кубикулы[40]. Посвященный ларам и пенатам[41] алтарь возвышался за имплювием на невысоком пьедестале; против него две обширные ниши «крылья» заключали в себе сделанные в виде храмиков шкафы с отворенными дверцами. Здесь помещались обычно изображения предков хозяина дома; у Адриана, человека темного происхождения и к тому же лишь временно жившего в Херсонесе, висели чеканенные из золота и серебра медальоны, изображавшие государственных мужей, полководцев и философов.

Двенадцать стройных колонн с бронзовыми капителями в виде корзин, наполненных листьями аканфа, поддерживали крышу, придавая атрию характер особенной воздушной нарядности.

Прибытие Люция вызвало волнение. Со всех сторон явились рабы; домоправитель побежал докладывать о госте своему господину, — тот только недавно проснулся и принимал утреннюю ванну.

Люций осмотрел украшавшие комнату бронзы, ткани, великолепные сосуды.

— Здесь, действительно, есть хорошие вещи, — обратился он к секретарю, но в целом чувствуется какая-то безвкусица. Плебей, как бы он ни был богат, остается сам собой. Наш почтенный хозяин не знает границ и мер, — он хочет только удивлять нас, и всегда неудачно. Он так старался поразить Рим, что его сочли полезным выслать оттуда для его же блага; ему удобнее и проще будет удивлять невзыскательных херсонаситов. Но удивительней всего, что он глуп, этот Адриан, и в то же время поразительно хитер и ловок. Еще недавно он был полным ничтожеством, но во время последней войны нажил огромное состояние на поставках, — в наши дни доблесть воина часто служит корысти спекулянта...

Скоро, предшествуемый рабами, появился хозяин; он был одет в широкую цветную восточную одежду. Ярким шелковым платком он осторожно вытирал оплывшее, гладко выбритое лицо, прорезанное от носа к губам глубокими морщинами. В руках он держал большой веер из страусовых перьев.

Оба римлянина поздоровались и прошли в таблинум[42]. Люций ехал к Адриану, рассчитывая сделать у него заем, но не хотел сразу переходить к этому вопросу. Они начали с разговора о римских делах, перешли к воспоминаниям о столичной жизни, бегах, театральных зрелищах.

— Я положительно умираю от скуки в этой глуши, — говорил Адриан. — Главное мое утешение — хороший повар, который умеет должным образом приготовить то, что мне присылают из Рима и других мест. Я могу также похвастаться моим погребом — попробуй это трифолинское или это кипрское.

Люций отведал вино и похвалил.

— Ему восемьдесят лет, — сказал Адриан.

Он достал щеточку и начал чистить камни на своих перстнях, продолжая:

— Я здесь живу по-восточному. Среди моих невольниц много хорошеньких девочек. Посмотри при случае — ты не найдешь ни некрасивых, ни старых. Но, в общем, прямо не знаю, что с собой делать. При этом жара: приходится целыми днями сидеть в ванне. А зиму жить здесь будет ужасно из-за холода... Не начать ли мне хлопоты о разрешении вернуться в Рим? Ведь я же, в конце концов, приверженец нашего правительства. Недаром у меня не конфисковали моего состояния. В Риме оно могло бы быть полезным кое-кому. Не поможешь ли ты мне в этом деле?

Люций обещал.

— Ты понимаешь, — продолжал хозяин, осторожно касаясь платком подкрашенных щек, свисавших дряблыми складками чуть не до самой шеи, — я положительно умираю здесь. Ты, наверное, совсем иначе себя чувствуешь, благородный Люций. Ты — сенатор, к тому же военный человек, — претор, ты командуешь легионами и надеешься увеличить славу римского оружия и свою вместе с тем. Ты всегда занят. И, вероятно, недолго останешься в Херсонесе?

— Не знаю, — отвечал Люций. — Я пробуду здесь, пока не начнутся более решительные операции против Понтийского царства. Сейчас мне довольно удобно жить в Херсонесе — отсюда недалеко до многих важных городов и государств Эвксинского побережья. Впрочем, это еще пока не выяснено. В военных делах все определяется меняющимися обстоятельствами. Но и у меня здесь достаточно неудобств... Сегодня я отправляю специального курьера в Рим — если хочешь, он передаст и твои письма.

— Может быть, и твою поддержку моих ходатайств? — вставил Адриан.

— Хорошо. Так вот — я посылаю его, главным образом, за деньгами; но когда я их получу? Обращаться к здешним банкирам неудобно...

— И не следует, конечно, — сказал Адриан, — я счел бы это за оскорбление. Тебе достаточно прислать моему казначею и он выдаст нужную сумму.

Люций поблагодарил. Желая прекратить разговор о политике и денежных делах, он стал говорить о необычайной роскоши виллы Адриана. Польщенный хозяин не удержался от желания похвастаться.

— Когда я вспоминаю мой столичный дом, эта вилла кажется мне жалкой хижиной. Надеюсь, что когда мы оба вернемся в Рим, ты навестишь меня там. В честь тебя будет устроен пир, который удивит даже Город[43].

В дверях показался раб.

— Господин, тебя желает видеть жрец Эксандр, сын Гераклида.

— Ты разрешишь мне принять его в твоем присутствии? — обратился к претору Адриан. — Это важный местный сановник и интересный старик. Ты увидишь сам. А его дочь — первая красавица Тавриды.

Люций наклонил голову, и Адриан приказав ввести нового гостя, поддерживаемый рабами, поднялся с ложа, чтобы встретить жреца.

Это был высокий человек в длинной белой одежде, очень простой, с широкими, правильно падавшими складками.

Люций с любопытством посмотрел в его живые черные глаза, этот человек мог быть ему полезен, — он пользовался большим влиянием в Городском Совете.

Хозяин познакомил гостей.

— Эксандр, — сказал он, — достойнейший из граждан Херсонеса, поэтому на его долю приходится очень много огорчений. Он стоически переносит свои несчастья, но несчастия города приводят его почти в отчаяние.

Разговор, естественно, перешел на военные дела Херсонеса, столкновения с кочевниками, отношение к понтийскому царству и римлянам. Эксандр говорил мало, видимо желая выслушать мнения Люция. Он задал ему несколько вопросов о намерениях римлян, выразил мысль о единстве эллинской и римской культуры.

Хорошо знакомый с положением внутренних дел города, Люций догадался о причине посещения жреца: «Вероятно, он ведет переговоры о займе для города. Финансы Херсонеса очень запутаны...»

Претор считал, что подобное положение облегчит политику римлян и решил, что займа не следует допускать. Чем более стеснен Херсонес, тем легче будет вести с ним переговоры, которые Люций думал начать через некоторое время. Он решил остаться до отъезда Эксандра и затем переговорить с Адрианом: «Если этот спекулянт не пожелает отказаться от своих банковских операций, можно будет написать в Рим и ему придется навсегда оставить мысль о возвращении в столицу и потерять все свои имения в италийских пределах...»

Размышляя об этом, Люций прислушивался к разговору и иногда вставлял свои замечания, мельком взглядывая на самоуверенные маленькие глазки хозяина, скрытые опухшими веками под тяжелым наплывом лба. Эксандр, по видимому, не собирался переходить к деловым вопросам и придавал разговору общий характер. Они беседовали о счастье. Сначала с философской точки зрения, потом в практическом приложении.

— Самым счастливым человеком, которого знал Солон, — говорил Эксандр, — был афинянин Теллус. Он был гражданином благополучного города, имел красивых и добрых детей и дожил до того времени, когда у него явились и благополучно выросли внуки; кроме того, средства к жизни у него были совершенно достаточные и, наконец, жизнь его завершилась прекрасно — во время битвы афинян с соседними элевтинцами он сражался, содействовал победе своих и умер славной смертью. Афиняне похоронили его на общественный счет на том месте, где он был убит, и чтили его память.

Эксандр неторопливо поправил свою холеную седую бороду и обратился к Люцию:

— Разве может кто-нибудь не согласиться с Гиппиасом, который еще во времена Платона говорил: «Самое лучшее для каждого человека во все времена и во всяком месте это быть богатым, здоровым, иметь значение среди своих сородичей, дожить до старости и, воздав, как надлежит, последние почести своим родителям, умереть и быть погребенным своими потомками и с тем же почетом»[44]. Истинное счастье заключается в том, чтобы жить просто и достойно.

Разговор казался Люцию занимательным, но Адриан, видимо, начинал скучать. Он опять стал рассказывать о своей римской жизни, о своей скуке и своих поварах. Люций спросил его, сколько он имеет рабов, и, не дожидаясь ответа, обратился к Эксандру:

— Мы, римляне, окружаем себя множеством совершенно ненужных нам людей; в сущности нам было бы совершенно достаточно одной десятой того количества, которое мы имеем. Такая масса рабов является даже угрозой для государственного порядка. Вы, эллины, гораздо благоразумнее нас в этом отношении.

Жрец улыбнулся.

— Причина нашего благоразумия заключается больше всего в нашей бедности. Но сам я вполне согласен с тобой, достойный претор. Я думаю, что раб собственность такого рода, что обладание ей несет много затруднений. Опыт показывал это не раз: мы наблюдали бедствия, постигшие государства, где имеется много рабов, говорящих на одном и том же языке. Достаточно, наконец, вспомнить о событиях в твоей стране, где беглые рабы неоднократно угрожали своим господам. Все это лучшее доказательство справедливости моих опасений. Мы часто даже не знаем, как правильнее поступать в подобных случаях.

Я, со своей стороны, вижу только два средства: прежде всего, не иметь рабов своей национальности, а лучше всего иностранных и говорящих на разных языках, и, во-вторых, обходиться с ними, по возможности лучше, не только ради их самих, но еще и в наших собственных интересах[45].

— Совершенно с тобой не согласен, — возразил Адриан, — Рабы тем более опасны, чем лучше обращение с ними. Их можно сдерживать только жестокостью. Ведь раб по самой своей природе — преступник. Он является нашей собственностью, нашей вещью и в то же время всегда стремится к свободе, значит покушается на наше право собственности. Что же касается до рабских восстаний, то, уж конечно, не нам, римлянам, бояться их. Каждый бунт рабов лишний раз показывает им, как велика мощь римского оружия и римских законов. После того как несколько тысяч бунтовщиков бывает распято на крестах, сожжено или засечено плетьми, остальные делаются более покорными, чем раньше. Во всем этом Люций, вероятно, согласится со мной?

— С тем, что римские законы и римское оружие могущественны и побеждают все, что становится на их дороге, я, конечно, согласен, но жестокость считаю излишней. Нужна только разумная строгость. А это близко к справедливости и закону. В этом заключаются главные принципы нашей государственности.

Люций взял чашу разбавленного водою вина и отпил несколько глотков замороженного напитка.

— ... Но, конечно, не должно быть никакого попустительства, — продолжал он. — Если мы считаем какой-либо институт нужным и справедливым, мы поддерживаем его и никому не позволим на него покушаться. А в справедливости и пользе рабства никто не сомневается. Достойный Эксандр, вероятно, лучше меня помнит мнение Аристотеля по этому вопросу. Этот великий философ считал рабство таким же естественным явлением, как и государство. Есть люди, доказывал он, которые по природе своей только и могут быть рабами. Ведь если люди настолько разнятся между собою, насколько тело от души или животное от человека, то очевидно, что некоторые по природе своей свободны, а другие — рабы по природе. Вместе с тем, очевидно и то, что последние должны служить первым. Это, наконец, необходимо для того, чтобы граждане могли заниматься свойственными им делами: военной охраной государства, судом и управлением, искусствами и наукой, — для всего этого нужно иметь досуг и, следовательно, они должны быть свободны от других занятий, в частности от физического труда; все это и должны за них делать рабы.

— Конечно, — сказал Эксандр, — едва ли кто-нибудь станет оспаривать эти положения… Но ведь нельзя забывать, что рабами часто делаются люди, которые раньше не только были свободны, но и занимали видное общественное положение. Наконец, мы знаем между ними немало мыслителей.

Адриан засмеялся.

— У меня есть раб-философ; я заплатил за него громадную сумму. Но он ничем не лучше других рабов и требует не менее строгого обращения.

Вдруг Люций оглянулся и попросил разрешения позвать своего секретаря, оставшегося в остиуме.

— Иной раз во время разговора я вспоминаю что-нибудь и, чтобы не забыть, приказываю записывать это. Но я не буду мешать вашей беседе.

Он отошел, сел в стороне и вполголоса стал диктовать явившемуся секретарю.

Между тем Эксандр встал, собираясь уходить. Люций дружески попрощался с ним и выразил надежду еще не раз его видеть.

Оставшись наедине с Адрианом, претор спросил его, не ведет ли он каких-нибудь денежных дел с Херсонесом.

— Я должен тебя предупредить, — добавил он, — что город находится накануне финансового и государственного краха. Никакие займы ему не помогут. В самом недалеком будущем он обратится в провинцию одного из могущественных государств. Таким образом, тот, кто стал бы поддерживать его, не только потеряет свои деньги, но и окажется враждебным тому, кто подчинит себе Херсонес.

Он говорил спокойно, почти небрежно, но его щеки обтянулись, выставив широкие скулы и квадратный подбородок, а расширившиеся глаза смотрели жестко и твердо.

Люций встал. Он сегодня совершил слишком длинную прогулку по городу, а у него много работы. Пусть Адриан присылает ему свои письма. Он сделает все, что нужно, а за деньгами отправит своего казначея. Сам он, вероятно, в недалеком будущем получит золото из Рима и тогда закончит расчеты.

IV

Вернувшись домой, Люций прошел в таблинум и занялся делами. Он просмотрел полученные утром из Рима письма, потом выслушал дневной доклад о состоянии находившихся в его распоряжении отрядов и сводку донесений из разных городов и областей о внутренних и военных делах.

Постоянные войны, неурядицы, враждебные действия эвксинских государств друг против друга делали их слабыми. Каждое из них в отдельности могло быть легко подчинено влиянию Рима, но Люций предполагал произвести операцию более крупную и решительную: войти в соглашение с отдельными греческими городами, оказать им поддержку против диких кочевых племен и затем, создав один общий союз, основать базу для действий против Понта[46], — может быть, даже вовлечь этот союз в вооруженную борьбу с ним.

В дальнейшем, в случае удачи, можно было бы, переделив области, образовать несколько враждебных друг другу царств, — они, естественно, оказались бы сначала под могущественным влиянием Рима, а потом могли бы быть подчинены управлению проконсула. Помимо огромных территориальных приобретений, это раз навсегда разрушило бы возможность каких бы то ни было восстаний в Греции и враждебных выступлений племен и народов, граничащих с северо-восточными провинциями.

Этот давно взлелеянный план заставлял Люция искать расположения и дружбы местных правительств. Он пользовался для этого и установленными личными связями, и комбинированием политических настроений, и золотом, на которое привык не скупиться.

Но, прежде всего, для решительных действий против Понта нужно увеличить флот и получить в свое распоряжение более сильное войско. В этом направлении он действовал в римском сенате через многочисленных друзей, пропагандировавших его идею. Но из-за начинавшей обостряться политической борьбы и войны, требовавшей большого напряжения сил. Сенат отказывал Люцию в подкреплении.

Сообщения из Рима опять так раздражили и взволновали Люция, что он встал, начал ходить и, покусывая массивный патрицианский перстень на указательном пальце, размышлял точными, закругленными выражениями, как будто диктовал речь.

«Увлеченные своей внутренней борьбой, они не могут понять, какую опасность представляет Понт, беспрерывно растущий и усиливающийся. К счастью для нас, у понтийцев не было еще ни одного энергичного и умного царя, умеющего пользоваться обстоятельствами. Но он может явиться, и что помешает ему тогда объединить всё эллинские поселения, связать кочевых варваров общностью грабительских интересов, бросить их на Рим, попутно вызвать восстание в Македонии и Греции и вторгнуться в самые италийские пределы?»[47]

Не желая отказаться от своего плана, так мало ценимого в Риме. Люций стал диктовать донесение в Сенат с новой просьбой о подкреплении и с указанием, что греческие города Эвксинского побережья ищут помощи Рима; она может быть легко оказана и окупится с неисчислимой пользой для Римского государства.

Запечатав перстнем пергамент, он продиктовал несколько писем, предназначенных для друзей, и задумался над подарками, которые следовало послать в Рим, чтобы лучше напомнить о себе и своих планах.

Затем он принял Агафарха; этот член ольвиополисского совета уже давно тайно осведомлял его о военных и финансовых делах своего города. Завтра Агафарх должен был вернуться домой и пришел получить золото, обещанное для раздачи некоторым сторонникам и для подкупа противников римского вмешательства в городские дела.

Оставшись, наконец, один, Люций занялся чтением лежащих на столе свитков, потом погрузился в размышления относительно новой, пришедшей ему в голову военной перегруппировки: для нее могли быть полезны две триремы, еще не введенные в действие. Надо назначить военное совещание...

Он поднялся и со своим обычным спокойно-скучающим видом вышел в сад и углубился в обсаженную невысокими лаврами аллею.

Тень от его тучной фигуры легла поперек утрамбованной мелким гравием дорожки, скользнула по розовому кусту и остановилась. Девушка-рабыня выбежала к нему навстречу и, упав на колени, поцеловала пурпурную кайму тоги. Она просила разрешения выйти замуж за Эверга, одного из вольноотпущенников претора, — домоправитель отказал ей в этом, и она решилась сама просить господина.

Дослушав просьбу, Люций хлопнул в ладоши и приказал появившемуся рабу позвать домоправителя. Тот явился сейчас же и подбежал, кланяясь. Уже двигаясь дальше по дорожке, Люций, не поворачивая к нему лица, приказал:

— Выдать эту девушку замуж за Эверга-отпущенника; за то же, что она, неспрошенная, осмелилась обратиться ко мне, дать ей тридцать розог. Также обрати внимание на купленного сегодня скифа. Он должен быть укрощен в течение десятка дней. Потом назначить его к носилкам вместо Галла. — И, не меняя интонации, добавил: — Позови Автесиона.

Сидя в садовой беседке, Люций отпивал замороженное вино и диктовал секретарю:

— ... Занятые больше своими личными интересами, чем интересами государства, сенаторы не уделяют достаточного внимания делам на восточных окраинах. Отказ в подкреплениях застает нас в следующем положении: первый легион еще не пополнен после понесенных им потерь, третья и четвертая когорты, выделенные для несения береговой службы, нуждаются в поддержке ввиду частых столкновений с пиратами: при помощи двух наших судов захвачен разбойничий корабль с грузом рабов, снятых с торгового херсонесского судна. Среди команды несколько людей были знакомы с положением дел в Понтийском царстве и показали...

У входа появился раб.

— Господин, тебя ожидает центурион Клавдий. Ты приказал его ввести тотчас же, как он явится.

— Пусть войдет. Возьми записки, — обратился к секретарю Люций, — мы продолжим их вечером.

Свернув пергамент, секретарь удалился,

Клавдий, несмотря на жару, одетый в свою блестящую военную форму и каску, имел такой вид, как будто он не только что вернулся из далекого путешествия, а пришел с какого-нибудь римского парада или явился для очередного доклада начальнику. Он казался совсем неутомленным. Металлические части его панциря сверкали, молодое, суровое, характерно-римское лицо было гладко выбрито и кожа, несмотря на жару, оставалась матовой. Он держался прямо, говорил отчетливо и сдержанно. Он был дальним родственником Люция, но, являясь со служебным делом, держался так, как всякий вообще римский офицер по отношению к своему начальнику.

Клавдий начал доклад о положении дел в Вифинии, куда он был командирован с секретной миссией.

— Государство окончательно расшатано. Почва для римских операций подготовлена вполне, но, как удалось выяснить, вифинский царь втайне мечтает освободиться от нашего влияния. Он — главная причина того, что содействующие римлянам лица часто бывают вынуждены отказаться от работы и даже лишаются своего положения. Вопреки желанию высших классов, царь ведет тайные переговоры с Понтом и, по-видимому, желает заключить с ним союз.

В Вифинии подготовляется заговор: новый претендент рассчитывает свергнуть теперешнего властителя и провозгласить себя царем под именем Никомеда III. Он глубоко и искренне предан Риму и ярый противник Понта. Он просит оказать ему поддержку деньгами и оружием.

Переворот в Вифинии был бы особенно своевременным. Есть опасность, что сын понтийского царя Митридата V скрывшийся в горах после смерти своего отца, необузданный, смелый и решительный человек, начнет наступление и захватит престол, от которого его удалось отстранить. Народ и вся почти понтийская знать на его стороне. Говорят, он клялся жестоко отомстить всем своим врагам и выбросить римлян с Таврического полуострова. Он даже строит более широкие планы — объединить под своей властью все эвксинские государства, и это может удаться ему, — уже и теперь он пользуется большой популярностью в самых различных городах и областях и считается каким-то национальным греческим героем.

Люций слушал, не прерывая. Его нижняя губа оттопыривалась, придавая лицу презрительное выражение; глаза сузились, смотрели пристально, не мигая.

— Я этого ожидал, — сказал он. — Но не думал, что события пойдут так ускоренно. Посмотрим. Скоро я получу из Понта более подробные донесения. Где письма, которые ты привез из Вифинии?

Клавдий достал из сумки несколько пергаментных свитков и положил на стол.

— Вот мой доклад; это донесения различных лиц и письма; это — обращение к тебе Никомеда.

— Хорошо. Ты останешься у меня обедать. Пока я буду читать, ты свободен. Потом ты дашь мне более подробные разъяснения. Подожди — остановил он собиравшегося выйти Клавдия.

— У тебя, вероятно, есть какие-нибудь дела в Херсонесе. Займись ими сегодня же. Завтра тебе придется опять ехать в Вифинию.

— В таком случае, если разрешишь, я пойду в город, — сказал Клавдий. — Когда явиться за приказаниями?

— Приходи завтра утром, как только встанешь. Мы вместе сделаем прогулку; у меня будет время. Кстати, ты не нуждаешься в деньгах? Нет? Ну, хорошо, как хочешь.

Он отпустил центуриона и, сломав печать, скреплявшую письмо Никомеда, стал читать послание.

V

Когда купленных римлянином рабов повели, оба скифа издалека, пробираясь в толпе, проводили их. Опять надо было думать о пристанище на ночь. Наконец Таргис сговорился с одним торговцем овощами, полугреком-полускифом: за плату тот согласился предоставить им ночлег в своем доме.

Это было недалеко от гавани. Маленькие домики, наскоро сложенные из грубо отесанных камней, лепились здесь друг к другу, вдоль узких переулков, заваленных кухонными отбросами, глиняными черепками и всяким мусором. Квартал был населен лодочниками, мелкими ремесленниками, матросами, рабочими, разгружавшими суда. Многие из них были рабами и большую часть заработка отдавали своим господам.

Люди ютились здесь в тесноте, в маленьких, грязных помещениях, спали на каменном полу, подостлав под себя рваные, засаленные лохмотья. Многие почти не жили в домах и приходили сюда, чтобы только пообедать печеным луком или кашей, к чему добавлялся иногда кусок несвежего мяса, обильно приправленного пахучими травами и пряностями. В теплое время года они спали во дворах, и здесь же жили их многочисленные дети — грязные, полуголые, шумливые; день они проводили в толкотне рынка или купались в море и играли на раскаленной солнцем прибрежной гальке.

Как только в небе появлялись звезды, квартал затихал и погружался в сон. Улицы пустели, во дворах кое-где еще сидели старики, тихонько разговаривавшие или прислушивавшиеся к слабому шуму прибоя; изредка проходило несколько пьяных, певших хриплыми голосами; откуда-нибудь издалека доносились отголоски, перебранки, и потом во вновь наступившей тишине изредка лаяли собаки да слышался шелест прибоя...

В неосвещенных домах раздавался храп; люди лежали вповалку, и зловонный запах грязного жилья, чесноку, нечищенных овечьих стойл и вылитых за день помоев плыл по пустым, медленно остывавшим улицам.

День начинался с восходом солнца. Заспанные люди вставали, собирались на работу. Дым поднимался над очагами, и запах пригорелого оливкового масла и жареной рыбы тянулся отовсюду. Раздавались визгливые спорящие женские голоса, сонные детские крики; по улицам, громко разговаривая, проходили люди, направлявшиеся к гавани или в город, и квартал пустел, населенный в течение дня только дряхлыми стариками, женщинами и маленькими детьми, возившимися в горячей уличной пыли.

Жизнь в этом чадном углу каменного города казалась Орику невыносимой. Как только он просыпался, он уходил на морской берег и сидел там, смотря на робко набегавшие, длинные, зеленовато-прозрачные волны, под которыми, в такт прибою, покачивались черной зеленью водоросли, покрывавшие серые подводные камни. Потом, после обеда, он ждал Таргиса, уходившего в город.

Новости, которые тот приносил, были неутешительны. Римский сановник, купивший Ситалку, не только не соглашался его продать, но не было даже возможности просить его об этом, потому что в его виллу допускались лишь знатные люди. Таргис познакомился с некоторыми из его людей и узнал, что их господин даже не знает всех своих рабов — так много их у него.

Таргис пробовал говорить с домоправителем, не называя из осторожности имя раба, которого хотел бы выкупить; тот только удивился: если бы господин узнал, что кого-то из рабов хотят выкупить, он приказал бы бить его плетьми и забить в колодки.

Между тем Ситалка не желает подчиниться, и домоправитель, для укрощения, приказал заковать его в кандалы и бросить в эргастул — домашнюю тюрьму, где держат провинившихся рабов римского сановника. Не оставалось ничего другого, как подготовить побег: пробраться в эргастул и увести оттуда Ситалку.

Скоро все было готово для этого, но Таргис откладывал побег, рассчитывая, что его будет легче устроить после того, как Ситалка смирится и его переведут на работу.

Так прошло еще несколько дней, и Орик, наконец, потерял терпение. Было решено не откладывать больше дело, тем более, что обстоятельства складывались благоприятно: погода резко изменилась, покрытое облаками небо было тускло; то прерываясь, то усиливаясь, лил осенний дождь, и ночи стали особенно темными.

Они рассчитывали вывести Ситалку, все втроем перелезть через городские стены, добраться до моря, сесть в заранее приготовленную лодку и еще до рассвета уплыть далеко от Херсонеса. Дальше можно купить лошадей и добраться до тавроскифов.

Была уже глубокая ночь. Скифы перебрались через невысокую каменную ограду, окружавшую сад, и, прячась за раскачивавшимися под ветром деревьями, стали пробираться к предназначенным для рабов постройкам. Никого не встретив, они обогнули несколько неосвещенных зданий и подошли к маленькому строению с глухими каменными стенами и запертой на замок тяжелой железной дверью, из предосторожности Таргис послал Орика сторожить, чтобы тот мог предупредить в случае, если бы их присутствие было замечено.

Уходя, Орик видел, что Таргис пробует принесенные с собой ключи, надеясь отпереть дверь; потом, сквозь шум ветра, он услыхал, как начало скрипеть железо, и догадался, что Таргис взламывает замок. Было слышно, как лом, срываясь, царапал по двери, потом сорвался и железо загремело. На мгновение все затихло, затем залаяла собака и песок заскрипел под чьими-то шагами.

Скрытый в темноте Орик подбежал к Таргису; тот прислушивался, держа в руках уже изогнувшийся лом. Еле слышные в шуме ветра шаги приближались. Оба скифа отошли в сторону и спрятались за углом здания; почти сейчас же показалась неясная человеческая тень, приблизилась к эргастулу и направилась к ним. Они отодвинулись дальше; тень шла за ними. Так они обогнули здание и снова оказались на прежнем месте.

Между тем, человек, еле видимый в темноте, остановился, погремел замком, постоял еще некоторое время и ушел, сразу поглощенный ночью. Скифы прислушивались к удалявшимся шагам и опять принялись за работу.

Они спешили и вдвоем надавливали на вдетую в замок железную палку. Дверь скрипела, взвизгивала; взломанный замок загремел и открылся. Таргис быстро распахнул обе створки и скрылся за ними. Орик с мечом в руке опять остался на страже.

Некоторое время вой ветра и гул морского прибоя заглушали все звуки; потом Орик стал различать равномерные, тонкие визги распиливаемого железа.

Вдруг неясная, большая, черная тень выкатилась из-за кипариса и быстрым прыжком бросилась на Орика. Он отскочил в сторону, но успел ударить мечом и сейчас же услыхал дикое рычание. Раненная его ударом огромная собака перекувырнулась и, странно приседая, захлебываясь громким хриплым лаем, снова бросилась на него. На этот раз удар был более метким. Собака успела только коротко взвизгнуть и сразу рухнула неподвижной массой.

Вдали гравий захрустел под быстрыми шагами. Спрятавшись около притворенной двери, Орик напряженно ждал. Изнутри здания все еще слышались звуки распиливаемого железа, прерываемые коротким потрескиванием; Орик не успел даже свистнуть; шаги раздались почти рядом. Высокая фигура с каким-то оружием в руке двигалась прямо к двери.

Орик понял: как только тот заметит, что замок сломан, — закричит, со всех сторон сбегутся люди, и все будет кончено. Он выждал, пристально вглядываясь в темноту, сжался, размерил прыжок и, внезапно появившись, обрушил меч на голову пришедшего. Рассеченный тяжелым ударом, череп мягко хрустнул; человек молча сел на землю и повалился на бок. Орик наклонился над ним, перевернул неподвижное тело и выпрямился. Он не мог больше сдерживать нетерпение. Подбежал к двери, открыл ее, хотел пройти внутрь, но навстречу ему вынырнуло несколько фигур.

Впереди был Таргис, за ним двигался Ситалка и какой-то человек, поддерживавший рукой цепь от кандалов, еще оставшихся на одной ноге.

Не закрывая широко распахнутой двери, они поспешно двинулись вперед и пробрались к ограде. Через несколько минут они уже шли по улицам, направляясь к городским стенам.

Второй освобожденный поблагодарил своих спасителей, попрощался и, придерживая цепь, чтобы она не гремела, побежал в сторону рабочего квартала; он был уроженец Херсонеса и надеялся, что родственники помогут ему сначала скрыться здесь, а потом убежать из города.

Скифы собирались перелезть через стену в месте, намеченном Таргисом. Они прошли мимо колонного здания, завернули за угол храма и в темноте стали ощупывать каменные выступы. Наконец удалось найти веревку, укрепленную здесь еще вчера вечером; Орик полез и быстро очутился наверху стены.

Надо было спешить, потому что военные патрули все время ходили вдоль стен. Между тем двое оставшихся не поднимались. Орик наклонился, потянул веревку; кто-то медленно взбирался по ней, потом сорвался и упал вниз.

Орик торопил их:

— Скорей, скорей: солдаты стоят у правой башни...

Снизу Таргис натягивал веревку. Его шепот был еле слышен:

— Подожди, он не может лезть, у него перетерты кандалами ноги до кости. Сейчас я обвязываю его веревкой... Тяни, — добавил он.

Орик стал поднимать, помог Ситалке взобраться на стену и опять спустил веревку вниз. Когда все трое оказались наверху, веревку перекинули на другую сторону и спустились.

Теперь они оказались в нешироком проходе, заключенном между двумя кольцами городских стен. Совсем невдалеке около потухшего костра, сидя, дремало несколько солдат. Скрытые от них выступом пристроенного к стене склепа скифы двинулись в противоположную сторону и добрались до самого темного места. Орик размотал припасенную, изготовленную наподобие аркана веревку и стал забрасывать ее на вторую стену. Несколько раз аркан срывался, потом крепко захлестнулся за один из зубцов.

Опять они благополучно поднялись и спустились; оставалось только перебраться через ров. Это тоже было нелегко и заняло немало времени. Пришлось переплывать через собравшуюся там воду и влезать по почти отвесной стене. Они делали это, цепляясь за втыкаемые в землю мечи, упираясь ногами на наскоро вырытые ими ступеньки. Привычка к хищной степной жизни помогала двигаться осторожно и бесшумно, но слабые всплески воды кто-то услыхал все-таки. Несколько воинов появилось у башни.

Не двигаясь, скифы повисли в воздухе, прижимаясь к стенке рва, из которого уже почти выбрались. Один из эллинов крикнул, несколько стрел просвистало и шлепнулось в воду. Ничего не видя в темноте, воины постояли еще немного и двинулись дальше в обход.

Выбравшись из рва, скифы поползли по открытой местности, окружившей город, уверившись, что не могут быть замеченными, встали и быстро пошли по направлению к морю, к пещере, где Таргис спрятал приготовленную для бегства лодку.

Они спешили, обмениваясь короткими фразами.

— Кроме вас двоих там никого не было? — спросил, обращаясь к Ситалке, Орик.

— Я все время сидел один, и этого привели только сегодня. Он умеет говорить по-скифски. Его посадили за то, что он разбил вазу — случайно уронил ее на пол. Таргис успел распилить ему кандалы только на одной ноге.

Орик помолчал.

— Ты давно здесь?

От быстрой ходьбы и усталости Ситалка начинал задыхаться и говорил прерывисто.

— Нет, меня только что привезли. Я почти все время был в Ольвии... Посидим немного, я не могу больше двигаться.

Они расположились на темном обрывистом склоне между большими камнями, выступавшими из темноты смутными пятнами. Внизу маленький узкий залив чернел, сливаясь с берегами; вдалеке яркое пятно света из маяка дрожало среди темноты бурных вод взволнованного моря. Ветер становился все сильнее, море ревело и гудело.

— Хорошая погода для нас, — сказал Таргис, — в тихую ночь нельзя было бы убежать...

Они опять помолчали.

— Надо двигаться, — продолжал Таргис.

По звуку его голоса можно было догадаться, что он смотрит вверх. В самом деле, на темном еще небе уже бежали сероватые тучи, предвещавшие рассвет.

Они встали, спустились вниз, обогнули залив и очутились около виноградника. Через него можно было пройти спокойно, так как плоды были уже сняты и его никто не охранял.

Наконец открылось море. В сероватом полусвете оно кишело грозными белыми тенями зарождавшихся и исчезавших волн. Обрушиваясь на берега, водяные громады с шипящим гулом взлетали вверх огромными фонтанами белой пены и брызг, поглощаемых мрачной свинцовой взбудораженной поверхностью. Под ударами прибоя с свистящим шуршанием перекатывалась галька, перемежая гулкие удары волн своим шипеньем, сливавшимся с шумом порывистого ветра.

Они стояли в нерешительности. Таргис выразил общие мысли:

— Надо идти назад, нечего думать ехать на лодке.

Они пошли, стараясь удаляться от города. Уже начинало светать. Решили идти до полного рассвета, потом на день спрятаться где-нибудь за камнями.

Местность шла полого вверх и дальше спускалась широкой долиной, заворачивая к югу. В последний раз они оглянулись на Херсонес. Издалека, окутанный серым сумраком, опоясанный каменными стенами, он казался огромной крепостью, выдвинувшейся в море.

В глубоком заливе гавани стояли на якоре суда, покачиваясь темными пятнами.

Неровная каменистая поверхность, окружавшая город, казалась унылой и мрачной.

VI

Продолжая свой путь, скифы оставили в стороне несколько окруженных садами домиков и пошли полями. Осенние посевы уже всходили на ровно распаханных пространствах, очищенных от камней, которые были свалены на границах длинными высокими грядами.

Несколько раз приходилось отдыхать, потому что Ситалка двигался с трудом и быстро уставал. Во время одной из таких остановок Таргис решил отправиться поискать лошадь для Ситалки: они отдыхали неподалеку от одинокой усадьбы, принадлежавшей какому-то зажиточному земледельцу. Наверное, лошади паслись там где-нибудь за изгородью. Предприятие не было опасным даже в том случае, если бы Таргиса заметили; он был вооружен, а в усадьбе могло быть не больше двух-трех мужчин. Нескольких греков, даже вооруженных, бояться нечего.

Таргис ушел; Орик и Ситалка остались его ждать. Вдруг они заметили всадников, появившихся на вершине высокого холма; очертания их отчетливо вырезывались на светло-сером фоне предутреннего неба. Всадники спустились вниз и поехали по направлению к усадьбе.

Почти в то же самое время откуда-то из-за угла вынырнул Таргис, ведя на поводу коня. Он оглянулся, тоже заметил всадников и остановился в нерешительности. Потом, вскочив верхом, быстро подъехал к оставшимся и сказал на ходу;

— Вас они не видали, меня заметили; пробирайтесь в ту сторону между камнями; там дальше есть лес, в нем можно спрятаться. Я поскачу кругом; если они и погонятся за мной, то не догонят.

Сдерживая коня, он неторопливо поехал в сторону, стараясь привлечь к себе внимание воинов.

Орик и Ситалка, прячась между камней, в стеблях высокой сухой травы, поползли в указанном направлении, вверх по крутому склону. Они видели, как несколько всадников поскакали вслед за Таргисом, другие остановились, как будто совещаясь.

До леса было далеко, скифы двигались медленно. Между тем трава становилась все более редкой; пространство сделалось почти голым. На этом крутом подъеме их непременно должны были заметить. Так и случилось. Сзади послышались крики; несколько стрел воткнулось в землю около беглецов.

Поняв, что их заметили, они вскочили и побежали: по ту сторону перевала можно было легче скрыться.

Таргис, скакавший уже далеко в стороне, повернул лошадь и стал приближаться к ним. Он все еще надеялся отвлечь внимание преследователей от своих пеших товарищей. Но скоро понял, что это безнадежно.

Всадники растянулись длинной цепью и начали окружать их справа. Бегство стало бесполезным, укрыться тоже было негде. Они попробовали свернуть в сторону, задержались сначала около группы тополей, где было удобнее защищаться, затем заметили маленькое полуразрушенное строение, предназначавшееся, вероятно, для сторожа, охранявшего виноградник. Они побежали туда. Но всадники уже приближались, а Ситалка совсем ослабел и с трудом волочил израненную ногу.

Таргис на минуту остановился, повернул коня и, желая задержать нападавших, поскакал навстречу передовым.

Две стрелы сразу впились в шею и круп его лошади; она завертелась, поднялась на дыбы, прыгнула в сторону. Успев сохранить равновесие, Таргис натянул поводья и, заставив животное повиноваться, напал на трех воинов, закованных в панцири и шлемы. Один из них попытался нанести ему удар копьем, но промахнулся и только слегка ранил в спину. Выпрямившись, Таргис отбросил копье и, схватив противника одной рукой, ударил мечом в горло, ниже подбородка, там, где скрещивались ремни, удерживавшие шлем. Гоплит сразу откинулся, взмахнул в воздухе руками и, упав, запутался ногой в свисавших с седла ремнях. Лошадь понесла, волоча за собой тело по каменистой земле.

Почти в то же самое мгновенье конь под Таргисом рухнул на колени: один из греков успел перерубить ему шею. Отдернув ноги, еще не успев встать, Таргис увернулся от удара копьем, подкатился к вражескому коню и быстрым ударом ножа перерезал ему коленное сухожилие.

Лошадь упала, увлекая за собой всадника и мешая третьему, еще сидевшему на коне, поразить Таргиса мечом. Между тем, тот уже успел встать на ноги. Зная, что бегство от всадника — верная гибель, он подбежал к нему вплотную, отражая поднятым щитом сыпавшиеся удары, и мгновенно сзади и сбоку ударил в бедро. Меч скользнул под панцирь и вошел в живот.

Мельком Таргис увидал, что приближается еще несколько конных. Рассчитывая на быстроту ног и на то, что засыпанная камнями почва мешает быстрому движению лошади, он побежал по направлению к домику, где у входа, поддерживая Ситалку, стоял Орик. Вдруг Таргис услыхал, что Орик кричит ему что-то. Он оглянулся на ходу, сделал прыжок в сторону и спасся от пущенного сзади копья.

Крики и лошадиный храп слышались почти за самой спиной. Огибая высокие обломки, перепрыгивая через камни, Таргис продолжал бежать зигзагами. Уже недалеко от хижины вдруг упал; стрела пронзила ему ногу и повредила колено.

Между острыми каменными осколками лошади не могли скакать быстро; скифу опять удалось вскочить и добраться до дома. Все трое вбежали в него, заперли массивную дверь, придвинули к ней тяжелые скамьи, стоявшие здесь, свалили грудами деревянные жерди, глиняные амфоры, громадные чаны, вероятно служившие когда-то для приготовления вина. Не забаррикадированным оставалось лишь широкое отверстие в стене, — но в нем была вставлена решетка из четырех полос железа, вделанных в каменную кладку, и защищать его было нетрудно.

Все еще задыхаясь от быстрого бега, Таргис сел на пол и, согнув ногу, попытался вытащить обломок стрелы: наконечник застрял около кости и причинял жгучую боль. Чувствуя, что лицо бледнеет и покрывается липким потом, Таргис дергал обломок взад и вперед, потом сделал ножом глубокий разрез сбоку и попробовал схватить наконечник пальцами, но и это не удавалось.

Между тем, греки уже окружили дом; несколько ударов обрушилось на дверь. Амфоры посыпались, разбиваясь в черепки, тяжелый запор затрещал; почти в то же время, сбоку, пролетая через решетчатое окно, посыпались, ударяясь и отскакивая от каменных стен, стрелы, поражавшие пространство перед дверью.

Скифы начали наскоро перестраивать внутреннюю баррикаду и сделали из нее маленькую стенку между окном и дверью. Защитив себе, таким образом, тыл, Орик и Ситалка, прижимаясь к стене, стали по обе стороны двери, а Таргис должен был охранять окно.

— Сделаем вылазку, попытаемся отнять у них несколько луков и стрелы, — сказал Орик, — тогда можно будет держать их на расстоянии от дома.

Но Таргис возразил:

— Бесполезно. Они собрались уже целой толпой. Какую мы можем делать вылазку? Ситалка и я не в состоянии даже быстро двигаться...

Удары в дверь прекратились, только стрелы продолжали лететь, впиваясь в скамьи, усеивая гладко утоптанный глиняный пол.

Из-за своей баррикады Орик, не видя Таргиса, слышал, как тот тяжело дышал, должно быть, опять пытаясь вытащить из колена наконечник стрелы; потом он, вероятно, посмотрев в окно, сказал:

— Их собралось человек двенадцать, большинство спешились. У дверей, кажется, никого нет, отошли... А! Они рубят тополь... — и добавил шепотом: — Орик, у двери остались трое. Может быть, правда попробовать? Нападем.

Он быстро прополз по полу к двери, морщась от боли и придерживая рукой вспухшее, окровавленное колено.

— Нет, не могу. Я на всякий случай останусь у входа. Попробуйте вы вдвоем.

Осторожно, чтобы не слышали снаружи, Орик вынул тяжелый засов из железных скоб, дал знак Ситалке приготовиться и, быстро раскрыв дверь, выскочил в сопровождении товарища.

Это было настолько неожиданно, что воины, стоявшие у стены домика, не успели даже пошевельнуться. Один из них опирался на копье и, наклонившись, поправлял развязавшийся ремень медной поножи. Получив удар кинжала в позвоночник около шеи, он упал, даже не крикнув. Другой был опрокинут Ситалкой, схватившим его вооруженную мечом руку. Меч на мгновенье поднялся в воздухе, заколебался и упал вместе со сломанной рукой. Схватив третьего за горло. Орик повернул его спиной к грекам, защищая себя его телом от летевших стрел.

Несколько воинов бросилось к двери, но она была уже заперта и перед ней лежало только двое убитых. Третьего скифы успели утащить с собой еще живого. Пока Таргис приканчивал его, Орик схватил один из двух отнятых луков и, тщательно целясь, начал стрелять через решетку. Упали еще двое из нападавших. Один остался лежать, другой пополз, прикрываясь щитом. Пространство перед хижиной очистилось. Сбоку можно было видеть, что несколько воинов тащат бревно только что срубленного тополя и снимают с него еще оставшиеся ветви. Очевидно, они решили им, как тараном, выбить дверь.

Чтобы не тратить стрел попусту, Орик стал ждать приближения противников; между тем Ситалка подсчитал запасы: в двух колчанах осталось около пятидесяти стрел; он пожалел, что не успел захватить лука третьего убитого, слишком поспешив отступить после вылазки.

Нападавшие стреляли теперь издалека, но так часто, что стрелы целой стаей влетали в окно и, это не позволяло подходить к нему и целиться хотя бы сбоку. Так как в хижине не было ничего, чем можно было бы загородить решетку, Орик пододвинул к ней труп и прислонил тело к окну, заставив его опираться на руки, просунутые в решетку. Греческие стрелы пестрой щетиной сейчас же покрыли тело убитого; из-за спины трупа, в щель, оставшуюся между ним и окном, можно было удобно прицеливаться и стрелять, оставаясь хорошо защищенным, и не подпускать врагов к двери.

Вдруг раздался глухой удар, заставивший стену вздрогнуть. Нападавшие, отказавшись от мысли высадить дверь, решили разбить тараном заднюю незащищенную стену, пользуясь тем, что дом был сложен из небольших неровных камней, плохо скрепленных известкой. Удары повторялись равномерно. Мелкие камни выскакивали из щелей, щебень сыпался с потолка, сбитого из тонких неровных балок, обмазанных глиной.

Орик отбежал от окна, взял меч и, оставив стрелять вместо себя Таргиса, который еще мог держаться, прислонившись к стене, приготовился вместе с Ситалкой защищать пролом.

Камни посыпались вдруг дождем, валясь и скатываясь неровной грудой. Стена как-то вдавилась, погнулась, рассыпалась широкой раскрывающейся кверху неровной воронкой; потолок над ней обвис, выгнулся, роняя закачавшиеся в воздухе балки.

Воины бросили бревно и, окутанные облаком пыли, с криками кинулись на приступ, спотыкаясь о камни, закрываясь щитами от стрел, летевших им навстречу.

Несколько человек ворвалось внутрь с поднятыми мечами, но в заваленном обломками домике было так тесно, что пришлось бросить оружие и перейти в рукопашную. Отбиваясь коротким кинжалом от окруживших его людей, Орик видел, как рыжебородый воин пригвоздил Таргиса копьем к земле и как тот извивался, хватаясь руками за поразившее его оружие. Потом он заметил занесенную над головой дубину, попробовал отклониться, почувствовал, как что-то ударило в плечо тяжело, будто на него обрушилась целая гора. Кто-то схватил его вооруженную кинжалом руку; бок обожгло острой болью; потом ему показалось, что голову накрыли тяжелым, черным мягким колпаком... Не успев понять, что случилось, он сел, наклонился и упал лицом вниз, между ногами схвативших его людей.

VII

Когда Орик пришел в сознание, он увидел, что лежит на небольшой площадке перед разрушенным домиком, от которого остались только две стены и часть крыши. Ситалка со связанными руками и ногами, окровавленный, с изуродованным лицом и широкой раной в боку, сидел рядом, опустив голову. Несколько в стороне лежал изуродованный труп Таргиса, весь иссеченный, с наполовину снесенной ударом меча головой. Дальше греческие воины складывали на разостланных плащах тела своих убитых товарищей и перевязывали раненых.

Орик попробовал сесть и только тут заметил, что связан. Это показалось ему почти безразличным, и он снова остался неподвижным, не думая о том, что будет дальше, равнодушно припоминая предшествовавшие события. В голове гудело тупой, мягкой однообразной болью, и все тело, казалось онемевшим, непомерно большим и мягким. Только в правом боку жгло, как будто к нему было приложено раскаленное железо; но и эта боль обострялась только мгновениями, потом затихала и растворялась в наплывавшем на глаза тумане.

Орик снова открыл глаза, почувствовав сыпавшиеся на него удары древком копья; кто-то несколько раз толкнул его ногой в бок. Не понимая, для чего это нужно, Орик попробовал подняться. Сейчас же шумящие неровные волны одна за другой прокатились в голове, отзываясь резкими ударами боли, от которых все кругом на мгновенье темнело.

Ситалка тоже встал. Им обоим развязали ноги и заставили идти. Автоматически Орик двинулся вперед, покачиваясь, неровно ступая подгибавшимися ногами. Голова казалась ему такой большой и тяжелой, что ее трудно было держать прямо, — она как будто перевешивала все тело; он начинал спотыкаться и падал.

Крики и удары снова заставляли его встать. Он с бессознательной покорностью делал усилия, чтобы опять двигаться вперед, не отрывая глаз от земли, усеянной камнями, поросшей мелкой, сероватой, сожженной солнцем травой.

Потом, подняв глаза, он увидел стены Херсонеса, уже вырисовывавшиеся невдалеке. Вдруг он понял, что попал в плен к грекам, что его ведут в город и продадут в рабство. Он резко остановился, поднял голову и, ощутив приток силы, сделал попытку разорвать связывавшую руки веревку, но от этого усилия сразу все потемнело в глазах. Он упал и не хотел двигаться дальше. Греки тщетно пробовали заставить его встать, потом подняли и потащили под руки.

Орик смутно помнил городские ворота, громкие возбужденные разговоры и угрозы; окровавленного Ситалку, окруженного солдатами; улицы с толпами людей, кричавших и потрясавших кулаками, и сыпавшиеся на него камни. Улицы казались ему бесконечными, однообразными, похожими одна на другую, как будто он шел, оставаясь все время на одном месте. Потом он и сопровождавшие его остановились у здания с тяжелыми воротами, спустились вниз по каменным ступеням, кто-то потащил его еще дальше вглубь, освещая темноту прыгающим красным пламенем факела, протолкнул вперед, и он тяжело упал в черную яму. Стало совсем темно. Наверху хлопнули двери, глухо загремело железо.

Орик некоторое время стоял на коленях, так, как упал сначала. Затем опустился на холодный, мокрый пол, лег и испытал блаженное чувство отдыха. Боль казалась далекой, почти приятной и плыла укачивающими волнами. Тело сделалось совсем чужим и медленно каменело, как будто срастаясь с полом. Неясные краски смешивались, текли приятными дрожащими струйками, разливались высоким тонким звоном. Потом он полетел вниз, все скорей, скорей, — и провалился в черную пропасть.

Иногда Орик как будто просыпался, хотел вспомнить что-то нужное, но оно ускользало. Неясные сны снова плыли и таяли; лихорадка вдруг охватывала неукротимой дрожью; боли в голове, в плече, в боку, во всем теле становились резкими, невыносимыми. Появлялся жар, губы делались сухими, трескались от жажды, язык казался распухшим, горло сжималось судорожно.

Сколько времени это длилось, он не знал. В тюрьме всегда было темно; казалось, что это тянется одна и та же длинная, нескончаемая ночь. Но он смутно помнил, что эта ночь не раз прерывалась красным факельным светом, когда входил тюремщик, приносивший воду; Орику развязывали руки, делали с плечом что-то, вызывавшее страшную боль.

Потом постепенно сознание стало проясняться, и Орик понял, что он уже давно находится в тюрьме, что у него было разбито срастающееся теперь плечо, ранена голова и бок. Наконец, он почувствовал желание есть и, уже привыкнув разбираться в темноте, ощупью нашел стоявшую у входа миску с кашей и воду. Поел и снова лег.

Так прошло еще много времени, занятого долгим сном и короткими перерывами бодрствования.

Однажды в камеру вошло несколько вооруженных людей, и Орик при свете факелов в первый раз увидел каменную яму, где он сидел.

Ему хотели скрутить руки, но, посмотрев на переломленное плечо, повели не связывая.

Во дворе массивного здания его поставили перед сидевшим в удобном кресле закутанным в красный плащ человеком, около которого стояло несколько солдат и скиф-переводчик. Начальник сказал что-то, и переводчик спросил Орика, зачем он явился в Херсонес, к какому племени принадлежит и кого знает в городе.

Орик сначала хотел молчать и вовсе не отвечать на вопросы, но потом подумал, что, может быть, они могут известить царя Октомасаду о том, чтобы тот выкупил его и Ситалку. Он стал говорить, стараясь объяснить подробней, и рассказал, что приехал разыскивать своего попавшего в рабство товарища.

Он всматривался в лицо сидевшего человека, слушавшего перевод ответа, и был удивлен, когда понял, что ему не верят.

Переводчик объявил Орику, что его считают соглядатаем царя Палака, и добавил, что он должен рассказать все, что знает о намерениях и военных приготовлениях скифов.

Еще раз Орик повторил свой рассказ и замолчал, не желая больше отвечать на вопросы.

Сидевший в кресле человек приказал что-то, и двое воинов, подойдя к Орику, стали связывать ему руки, выворачивая сломанное плечо; отвели в сторону, привязали к ввинченному в каменный столб кольцу и начали бить плетью. Удары падали равномерно, обжигая и оставляя вздувшиеся сине-багровые полосы, под новыми ударами кожа стала лопаться; кровь потекла широкими струйками.

Орик молчал, стиснув зубы, стараясь не вздрагивать и не отрывая остановившихся глаз от пыльно-зеленой, высовывавшейся из-за стены ветки дерева, слабо покачивавшейся под ветром.

Сидевший в кресле человек встал и подошел ближе. Переводчик снова начал задавать вопросы. Орик молчал.

Отложив в сторону плеть, палач наклонился над жаровней и стал раздувать угли, лицо у него было красное и потное от напряжения; жилы вздулись на лбу и шее. Слабый синеватый огонь заклокотал, раскаляя положенные на жаровню железные полосы, прутья, клещи.

Взяв щипцами один из прутьев, по раскаленному добела металлу которого пробегали тонкие красные змейки, палач приблизился и, получив приказание, приложил железо к спине Орика.

Судороги быстрой рябью пробежали по мышцам, лицо задергалось; железо зашипело, поплыл запах горелого мяса. Не выдержав, Орик рванулся в сторону, ударился плечом о столб и почувствовал, как, хрустнув, опять сломалась плохо сросшаяся ключица. От ужасной боли все запрыгало перед глазами и отчетливо видным оставалось лишь жадно любопытное лицо допрашивавшего судьи и мелькавшая сбоку слабо покачивавшаяся ветка. Дыхание прерывалось, горловые спазмы казались Орику похожими на крик, и он постарался крепче сжать зубы. Его подтянули ближе к столбу и привязали накрепко.

Палач опять поднес раскаленную полосу. Стараясь не смотреть, Орик все-таки видел, как он дымится и сыплет мелкие искорки.

Опять железо зашипело, въедаясь в мясо. Орик услыхал, что он стонет глухо, сквозь стиснутые зубы, и, попытавшись собрать всю силу воли и сделаться равнодушным к страданиям, повис на веревках, ослабляя мускулы, стараясь ни о чем не думать.

Новое огненное прикосновение опять заставило его рвануться и привело в такое, бешенство, что, уже не сдерживая себя, он закричал, повернув голову к судье, осыпая его бешеными проклятиями. Веревки глубоко врезались в раздувшееся, покрытое кроваво-синими рубцами тело; широко раскрытые, прыгающие глаза, перекошенный болью и ненавистью рот обратили лицо в страшную маску и невольно заставили судью сделать шаг назад. Орик рванулся, снова откинулся и стукнулся головой о столб.

Его ударили чем-то тяжелым и стали хлестать плетью. Он продолжал кричать, не успевая выговаривать путавшихся и перегонявших друг друга слов, извиваясь от ударов и каленого железа, но уже не чувствуя боли.

Ему казалось, что он сейчас вырвется, выскочит из самого себя и полетит. Мгновениями его пронизывало острое, необыкновенно приятное чувство. Он переставал сознавать себя, но с необычайной отчетливостью видел залитый ярким солнцем двор, вымощенный камнем, сероватые стены тюрьмы, отблески света на медных частях вооружения воинов, дрожащие на ярко-синем фоне неба темно-зеленые листья и немигавшие глаза судьи. Ему казалось даже, что он видит свое привязанное к столбу, напряженное и изуродованное тело и как будто не сам воспринимает боль от раскаленного железа, сломанных костей и ударов плети.

Потом несколькими большими толчками, как будто отрываясь от сердца, это чувство упало, исчезло, и Орик потерял сознание.

Его привели в себя, обливая холодной водой. Судья уже сидел на своем месте; переводчик еще раз приступил к допросу, но ничего не добился. Тогда он объявил, что Орика отведут в тюрьму и, если он не пожелает говорить, — уморят голодом.

Орика отвязали, сделали перевязку и, придерживая под руки, потащили вниз.

Оставшись в своей подземной камере, он лег на пол и опять перестал чувствовать себя. Казалось, что он весь обратился в сплошную боль, разнообразную, все возраставшую и ширившуюся. Смерть нисколько не пугала его. Он очень хотел бы умереть, но как это сделать, не знал.

Он стал думать. Можно было бы с разбегу удариться головой об стену, но он чувствовал, что для этого у него не хватит силы, — ведь он не мог даже стоять. Никакого оружия у него не было. Задушить себя невозможно. Тогда он попробовал перегрызть себе жилы на руках, зная, что через них может выйти вся кровь, и наступит смерть.

Но все возраставшее головокружение и слабость сковали его. Он закачался на бесконечных волнах и погрузился в забытье.

VIII

Просыпаясь, Орик долго всматривался в темноту, чувствовал сырость. Ему казалось в первое мгновение, что он спит где-то на берегу Борисфена. Потом он вглядывался в пробуждавшееся вместе с ним чувство тоскливого ожидания и тревоги, ощущал жгучую боль во всем теле и начинал понимать, что находится в Херсонесе, в подземной тюрьме, осужденный на голодную смерть. Он делал движение, пытаясь встать, но от этого боль возрастала, становилась непомерной, и он опять оставался лежать. В голове возникали неясные, никогда не приходившие раньше мучительно-тревожные мысли. Он то старался разобраться в них, то отгонял от себя, начинал думать о степи, о быстром беге дикого табуна лошадей, о свежем и резком ветре, несущемся навстречу, треплющем волосы и раздувающем одежду.

Казалось непонятным, что все это существует, что царь Октомасада, окруженный воинами, пирует или занимается охотой на туров; что Гнур сидит у шатра, греется на ярком солнце, обтачивает стрелы или чинит сеть; Опоя ткет пестрый ковер, поет, ходит где-нибудь по широкой степи, около стад. Степь — желтая, красная, воздух прозрачен и осеннее солнце ярко... Конечно, Опоя вспоминает о нем; отец и товарищи ждут его возвращения. Могут ли они знать, что он медленно умирает здесь?..

Ситалка... Где он теперь? Убит, возвращен хозяину, или тоже лежит в тюрьме после пытки, или умер от ран?..

Орик старался уснуть, чтобы ни о чем не думать. Но сон не приходил. Мысли плелись, спотыкаясь и путаясь, боль то таяла как будто, то вспыхивала ярко, и трудно было различить, — спит он или нет. Он лежал с закрытыми глазами, открывал их и пытался сообразить — день теперь или ночь. Но определить это было нельзя.

Потом он, должно быть, долго спал, просыпаясь лишь на короткие промежутки времени, потому что после этого стал бодрее. Ему даже пришло в голову, что можно как-нибудь спастись и что, если плечо срастется, надо сделать попытку бежать. Он сразу принял эту надежду и обрадовался.

Попробовал встать, осторожно поддерживая руку, сделал в темноте несколько шагов. Ощупал тяжелые каменные стены, обошел их кругом и стал разыскивать вход. Он помнил, что его сбросили откуда-то сверху; наконец, почти под самым потолком, нашел квадратное отверстие, плотно закрытое тяжелой дверью.

Он попробовал надавить на нее, потом долго стоял и слушал. Из-за двери доносился неясный, заглушенный шум голосов и прерывистый, захлебывающийся женский крик. Орик сделал еще несколько шагов, затем, охваченный чувством безнадежности, снова лег на пол, стараясь плотнее завернуться в остатки одежды. Его трясло от холода так, что зубы стучали.

Постепенно к прежним ощущениям примешивались новые. В желудке переливалось что-то и сжимало его короткими острыми судорогами. Все сильнее и сильнее Орика мучил голод. Хорошо зная, что здесь ничего нельзя найти, он все-таки на четвереньках оползал всю камеру, в темноте ощупывая пол, надеясь найти остатки каши, которую раньше приносил тюремщик. Но наткнулся только на пустую миску, зазвеневшую и опрокинувшуюся под рукой; больше ничего не было.

Голод доводил до неистовства. Чтобы уменьшить боли в желудке, Орик лежал, подогнув к животу колени, переворачивался, стараясь переменить положение, причиняя себе боль в плече и в обожженном железом и плетьми теле. Ему так хотелось есть, что он пытался жевать и глотать выковыренные из стены кусочки известки и глины. Постепенно мучения голода заглушили все другие боли и заставляли его вставать и ходить по камере до полного изнеможения.

Тогда он засыпал и видел во сне жирные сочные ломти жареного мяса, пенящееся голубоватое молоко — всякие кушанья; он держал их в руках, подносил ко рту, но ему ничего не удавалось съесть, так как в последнюю минуту он пробуждался. Уже проснувшись, он наяву ощущал запах свежего хлеба и жареного мяса. Постепенно мысль о еде захватила его сознание, заставляла биться головой об стену, стучать кулаками в наглухо запертую дверь и кричать.

И опять он не знал, сколько времени это длилось и сколько будет продолжаться еще. Наконец стал замечать, что двигаться ему все труднее, что, не выдерживая тяжести тела, колени подгибаются, и ноги дрожат. Постоянная острая, мучительная тошнота сменялась вдруг дрожащей пустотой в груди, как будто сердце таяло и исчезало. Тогда он задыхался от всякого движения, и ему приходилось лежать неподвижно.

Это случалось все чаще и чаще. Он уже почти не вставал, иногда испытывал блаженное ощущение величайшей легкости и невесомости всего тела.

Он много думал и вспоминал что-то, но мысли были неуловимы и неясны. Он видел странный свет, но не удивлялся этому. Разговаривал вслух или начинал потихоньку петь. Состояние неведомой раньше тонкой и нежной печали возникало в нем, когда он думал о степи и небе. Порой он чувствовал себя ребенком, и ему казалось, что руки матери касаются его головы.

И наяву, и во сне он видел себя летающим высоко над землей, слушал странную незнакомую музыку и грезил об удивительных вещах, которые потом нельзя было вспомнить, потому что для этого не находилось нужных слов. Он совсем перестал бояться голода и нередко не мог понять, жив он еще или умер; осторожно подносил руку к лицу, ощупывал высоко выступавшие над ввалившимися глазами надбровные дуги, острый твердый нос, плотно прилипшие к зубам губы и щеки, обтянутые скулы; клал руку на решетку ребер и опять снимал ее, так как от тяжести руки чувствовал удушье.

Это было последнее, что он помнил.

Когда он пришел в сознание, он увидал себя лежащим на дворе тюрьмы, под ослепительно ярким солнцем и синим небом.

Какой-то человек наклонялся над ним и, приподняв его голову, лил в рот теплое крепкое вино, потом стал кормить смоченными в вине кусочками хлеба. Орик пытался глотать их, но они застревали в горле, останавливались в груди и вызывали боль в желудке.

Человек приподнялся и стал разговаривать с начальником тюрьмы. В стороне, под охраной двух воинов, стояло несколько закованных в кандалы заключенных с изможденными голодом, бледно-землистыми лицами, в изодранных и грязных одеждах.

Как сквозь сон, Орик видел, что начальник тюрьмы подошел к ним вместе со своим собеседником, записывавшим что-то на навощенной табличке. Они осмотрели колодников; затем заблестели на солнце пересчитываемые золотые монеты; начальник сложил их в мешочек, передал расписку и сделал какое-то распоряжение.

Двум из заключенных расковали руки. Они подошли к Орику, подняли его, сопровождаемые остальными, вышли из ворот тюрьмы и под охраной солдат двинулись вслед за купившим их работорговцем.

Первое время скифа хорошо кормили; врач перевязал загноившиеся рубцы и раны, покрывшие тело, и Орик медленно поправлялся, лежа в отдельной комнате обширной каменной постройки. Потом, когда он уже мог вставать, его перевели в общее помещение.

Это был обширный сарай, с глухими каменными стенами и массивной железной дверью, запиравшейся на ночь тяжелыми замками. Здесь жило больше двадцати человек — скифы, греки, сирийцы и два негра; их черная кожа первое время вызывала у Орика страх и удивление.

Все они были собраны сюда хозяином-работорговцем для продажи и попали частью из тюрем, частью купленные у их прежних господ; трое были военнопленными и еще не примирились с мыслью о рабстве.

Эти, подобно Орику, сидели молча, и так как все они были скифы, то собирались вместе и спали рядом в одном из углов сарая. Иногда они говорили, вспоминая родину, и строили планы бегства. Они всегда были охвачены тоской и с ненавистью смотрели на остальных, громко хохотавших, споривших и дравшихся из-за еды, которую приносили один раз в день. Некоторые из рабов отправлялись на работу, другие целыми днями лежали, вставая, когда в сарай входили с плетьми в руках надсмотрщики, следившие за порядком или сопровождавшие покупателей.

Те появлялись часто, каждый день по нескольку человек, подробно осматривали рабов, торговались о цене и иногда уводили с собой одного или двух. Население сарая не уменьшалось, потому что на место проданных являлись новые; только после рыночных дней, когда рабов выводили на базар, сарай пустел, и Орик несколько днем оставался в обществе лишь старика-сирийца, не находившего себе покупателя, и двух скифов; они оба были ранены, и их пока не выводили на рынок.

Когда Орик совсем поправился, его стали тоже показывать покупателям. Но он забирался в угол, сжимал кулаки, скалил зубы и не хотел выйти, несмотря на удары, которыми надсмотрщики пытались его усмирить.

За неповиновение ему надевали кандалы и по нескольку дней держали в сырой и темной яме, служившей тюрьмой для провинившихся рабов. Наконец Орик решил не сопротивляться больше и сделать попытку бежать, когда его поведут на базар или продадут кому-нибудь. Случай представился скоро.

Вместе с другими его отправили на рынок. Дождавшись, когда они проходили около безлюдного и пустого переулка, Орик вдруг бросился бежать в сторону, действуя инстинктивно и сознавая, что поступает нелепо, потому что скрыться в чужом городе с закованными руками невозможно. Его поймали, избили при помощи других рабов и отвели на рынок. Здесь он был привязан цепью к каменному столбу. Ему не надели колодки только из-за того, что это служило бы доказательством его буйного нрава и понизило бы цену. Поведение Орика и без того пугало покупателей, и никто не хотел заплатить за него четырех мин — суммы, назначенной торговцем.

В этот день торговля шла вяло, и хозяин, озлобленный неудачей, вернувшись со своим товаром домой, приказал забить Скифа в колодки. Надсмотрщики и рабы целой толпой набросились на него, и после жестокой борьбы руки, ноги и шея Орика были заключены в широкую, запиравшуюся на петлях дубовую доску с прорезами.

Пытка была жестокой. Колодка держала тело в согнутом положении, нельзя было не только встать или сесть, но даже пошевельнуться. Когда, сутки спустя, Орика освободили, он не мог подняться, не мог разогнуться; все тело затекло и распухло, кожа на шее была содрана.

Еще несколько раз его выводили на рынок, уже со шляпой на голове. Наконец он был куплен жрецом Эксандром, — тому был нужен лишний раб, а скифа продавали дешево; торговец уступил его за две мины.

Предупрежденный купцом, новый господин Орика приказал не снимать с него кандалы и на первое время запереть в маленькой, снабженной решетчатым окном кладовой, обычно служившей для хранения старых садовых инструментов.

IX

Эксандр сидел в саду за чтением Ксенофонта[48], когда подбежавший раб доложил, что носилки Адриана Аврелия остановились около ворот, и римлянин приказал узнать, может ли его принять хозяин дома. Эксандр послал просить гостя и сам поспешил к нему навстречу.

Процессия уже приближалась. Несколько рабов, вооруженных бичами, чтобы расчищать дорогу среди толпы, шли впереди; за ними четыре нумидийских[49] раба несли массивную лектику[50] из отделанного бронзой и серебром кедрового дерева, с пурпурным, шитым золотом балдахином на резных колонках.

Одетый в белую тогу с широкой пурпурной каймой в виде менандрового узора, Адриан лежал, опираясь на подушки, и беседовал с клиентами, окружавшими носилки. Толпа отпущенников замыкала шествие.

Лектика остановилась около дома. Ее осторожно поставили на землю. Поддержанный рабами, Адриан вышел, отвечая на приветствия Эксандра. Движение вызывало у него одышку; он говорил с остановками, тяжело отдувался и глотал воздух.

— Здравствуй, достойный Эксандр. Две причины привели меня к твоему дому. Первая — это желание видеть тебя, — ты знаешь, как я ценю твою мудрость; вторая заключается в том, что я хочу принести жертву Пафосской властительнице[51], мне нужна ее помощь.

Он махнул в сторону рукой и, выпив несколько глотков поднесенного ему освежительного напитка, продолжал:

— Может быть, это покажется тебе странным, но ведь и обремененный тяжестью различных дел и забот человек подчиняется всевластной богине.

«Счастливый случай, — подумал Эксандр, — он хорошо настроен. После жертвоприношения переговорю о займе». И, любезно улыбаясь, сказал:

— Можно ли удивляться, достойный Адриан, что ты не уклоняешься от даров Пенорожденной[52] и прибегаешь к ее помощи, — она ведь царит не только над людьми и героями, ей подвластны и боги. Не поражал ли сын богини[53] своими стрелами самого Крониона[54], сотрясающего Олимп одним мановением бровей?.. Но что желаешь ты принести в жертву богине?

— Мы направимся к храму, и ты увидишь скромные дары, уже отправленные туда... Горячее солнце утомило меня, — краем тоги он вытер потное, лоснящееся лицо, — не разрешишь ли сначала отдохнуть в твоем доме?

«Еще удачней!» — подумал Эксандр. Он сделал широкий приветственный жест и, пропустив римлянина вперед, мимо небольшого, имевшего вид столба, изображения Аполлона Агиея[55], провел его в маленький пропилейон[56], где на высокой подставке сидел отдыхающий Гермес[57] из позеленевшей от времени бронзы. Через дворик, куда с боков открывались двери внутренних комнат, они вышли в пастаду[58].

Здесь, посредине, в память древнего очага, поднимался круглый жертвенник Гестии[59]. Несколько простых кресел и низких табуретов стояли возле столиков, украшенных тонкой резьбой. Выложенный желтыми плитками пол был посыпан свежей травой; повсюду стояли цветы в широких вазах.

Выбрав самое удобное кресло, Адриан тяжело опустился в него и, оглядев комнату, обратился к хозяину:

— Вероятно, в таких же домах жили мудрецы, создавшие славу Афин. Простая чистота линий, много света и воздуха, и на всем печать хорошего вкуса. Как это далеко от современной страсти и роскоши! Я хотел бы некоторое время жить так. Недаром в Риме многие говорят о том, что нам следует вернуться к простоте и строгости предков... У тебя здесь восхитительные статуэтки, сделанные по великим древним образцам, вазы, цветы... Впрочем, ты ведь служишь прекраснейшей из богинь и, верно, она милостива к твоему дому. Здесь на всем видны нежные и заботливые женские руки.

Эксандр казался польщенным.

— Боги дали мне хорошую дочь; она сама следит за домом и ведет мое скромное хозяйство при помощи нескольких рабов. Это, она любит чистую античную простоту, украшает дом цветами…

— И сама служит его лучшим украшением, — перебил Адриан. — Я видел твою дочь в театре рядом с тобой на последнем представлении «Эдипа в Колоне». Ею нельзя не восхищаться... Но разве она не выйдет к нам? Она, вероятно, помнит, что во времена героев царские дочери с приветливым словом выносили чашу вина усталым путникам...

— Она сейчас в городе, у подруги. Но если ты подождешь, она, конечно, будет рада последовать примеру дев, о которые говорил певец осады и гибели Илиона[60]. А пока позволь мне предложить тебе чашу вина из моего виноградника. Оно не так тонко, как подающееся за вашими обедами, но все же насчитывает больше двух десятков лет.

Адриан выпил несколько глотков, осмотрел покрывавшие старинный серебряный калике[61] чеканные рельефы и, отставив чашу, поднялся.

— Боюсь, что часы жертвоприношений уходят. Разреши нам вернуться и допить это вино после того, как мы принесем богине наши дары.

Они вышли. Тенистая дорожка вела к небольшой калитке в высокой ограде, окружавшей священную рощу.

Неожиданно навстречу им появился Люций, сопровождаемый секретарем и несколькими рабами.

— Я совершал мою обычную прогулку и увидал толпу, собравшуюся около жертвенного животного. Мне захотелось присутствовать при приношении и, кстати, осмотреть храм, — сказал он.

Адриан чувствовал себя неловко. Ему было неприятно за менандровую кайму своей тоги, явно подражавшей сенаторской латиклаве[62]. Он преувеличенно громко стал рассказывать о вчерашнем театральном представлении и часто смеялся.

Каменная белая двускатная крыша храма показалась над густой зарослью темных магнолий, нежных мимоз, высоких кипарисов, раскидистых каштанов. В воздухе плыл пряный, немного терпкий запах нагретых солнцем миртовых кустов; целые массы их росли здесь — богиня особенно любила это растение, посвященное ей, так же как розы, яблоки и белые голуби, всегда гнездившиеся возле ее храмов.

— Где это мы видали такой прекрасный сад, Автесион, тоже посвященный Афродите? — спросил своего секретаря Люций. — Запиши, что в Херсонесе мы видели такой же. Не кажется ли тебе, достойный жрец, — обратился он к Эксандру, — что представление о всех вообще богах тесно связано с мыслью о божествах леса? Не потому ли храмы всегда ставятся среди священных рощ?

— Деревья — древнейшее жилище богов, — ответил жрец. — Каллимах в гимне своем к Артемиде[63] говорит, что первое изображение этой богини было поставлено в Ефесе под буком; в Охромене статуя божественной сестры Аполлона стояла в большом кедре, в дупле, отчего там и самую богиню именовали «Кедровой»[64]. Также и знаменитый храм Аполлону в Дельфах имел первоначально вид шалаша, сплетенного из ветвей лавров, посвященных этому богу. Они были привезены из Темпейской долины; потом на месте этого шалаша соорудили храм пчелы, слепив его из воска и собственных крыльев. Впрочем, есть предание, что на самом деле он был сделан не пчелами, а сплетен из свежей горной травы. Аполлон отослал его затем к блаженным гипербореям, живущим над скифами, выше андрофагов и меланхленов, на крайнем севере, где их осеняет вечная милость бога. На месте отосланного был сооружен новый храм из меди и, наконец, лишь четвертый по счету был воздвигнут из камня знаменитыми художниками Трифонием и Агамедом[65], но он сгорел больше четырехсот лет назад[66].

— Да, я слыхал об этом, — сказал Адриан, — но, признаюсь, не могу понять, как могли пчелы лепить храм из воска, если они пожертвовали для него свои крылья. Но вот, кажется, мы пришли...

Адриан приказал одному из рабов внести дары и ввести жертвенных животных. Ворота раскрылись, и, предводительствуемая музыкантами, игравшими на свирелях и флейтах, к храму двинулась процессия одетых в белые платья людей, украшенных венками, со шкатулками и цветными тканями в руках. На привязи, увитой цветочными гирляндами, два мальчика вели белую телицу: с ее позолоченных рогов спускались перевязанные лентами венки из роз. Люди с цветами в руках шли с боков; сзади теснилась большая толпа, собравшаяся, чтобы присутствовать при торжественном жертвоприношении.

Эксандр, удалившийся в храм, показался на пороге, одетый в длинный белый хитон, с миртовым венком на голове, держа в руках чашу и кропильницу. Несколько служителей, также одетых в белое, вышли вперед с чашами и дали вымыть руки Адриану, ставшему во главе жертвенной процессии, Люцию и остальным.

Затем через притвор, украшенный различными приношениями и гирляндами зелени, все вошли в небольшой храм, имевший продолговатую форму.

После ярко освещенного солнцем двора он казался полным тени, так как свет проникал сюда лишь через широкую дверь притвора. Жрец отдернул занавес, спускавшийся за украшенным бронзой мраморным алтарем, и открыл статую прекрасной богини, выступавшую в полумраке белыми контурами.

— Запиши, — вполголоса сказал Люций, повернув голову в сторону секретаря: «Статуя богини представляет собой мраморную копию Афродиты Праксителя, находящуюся на Книде». Надо будет потом узнать имя сделавшего ее мастера.

Между тем жрец окропил водой всех присутствующих и осыпал жертвенное животное пригоршнями ячменя, черпая его из принесенных корзин. Молящиеся также осыпали жертву, и жрец подвел ее ближе к алтарю. Затем он низко наклонился над животным, и оно, как бы отвечая на вопрос, быстро мотнуло головой.

— «Желая заставить животное дать благоприятное предзнаменование и кивнуть головой в знак добровольного согласия на жертвоприношение, жрец влил ему в уши воды, что, впрочем, в Риме применяется не менее часто, чем здесь», — продиктовал Люций.

Сохраняя серьезный и торжественный вид, он вслед за Адрианом принял от жреца кусочек шерсти, срезанной с головы жертвенного животного. Внимательно наблюдая, как тот раздает присутствующим клочки шерсти, он продолжал вполголоса диктовать, пользуясь тем, что музыканты заиграли на двойных флейтах торжественную мелодию, под аккомпанемент которой несколько голосов запели пеан.

Служитель привязанной к жезлу горящей паклей поджег дрова на жертвеннике, жрец бросил туда отобранную у молящихся шерсть с головы обреченной теперь жертвы и дал знак своему помощнику. Тот подошел, быстро поднял и опустил палицу, глухо ударившуюся о темя между рогов животного; оно замычало и рухнуло на подогнувшиеся колени. Хор запел громче, служитель, загнув телице голову на спину, ножом перерезал горло; кровь потекла в подставленную широкую, массивную жертвенную чашу.

Быстро при помощи прислужников жрец снял шкуру с туши, разделил ее на части и рассеченные куски разложил на стоявших около жертвенника столах. Затем он предложил Адриану подойти и показал ему внутренности, дававшие благоприятные знамения: печень была гладкая, хорошо окрашенная, с сильно выступающими мочками. Они посмотрели также желчь, исследовали селезенку, легкие и сердце: по утверждению опытных гадателей, при особенно дурных предзнаменованиях оно иногда отсутствует у животных.

Адриан снова вернулся на свое место, а жрец посыпал куски мяса ладаном, полил вином и сделал то же самое с внутренностями, сложенными в корзины; затем на пылающий жертвенник был принесен пирог, испеченный из сыра, пшеничной муки, масла и меда.

Вознося моление Афродите, Эксандр обнес вокруг жертвенника корзину с внутренностями и положил их на огонь; отдельные куски мяса, обернутые в жир, и часть спины, заключавшая в себе хребет вместе с хвостом, были помещены туда же и еще раз политы вином, посыпаны ладаном и другими благовониями.

Дым поднялся высоким столбом и расплылся вверху; поддерживаемое трезубцами мясо затрещало на огне, обугливаясь и разбрасывая искры. Обходя жертвенник, останавливаясь перед статуей богини, жрец торжественным речитативом произносил молитвы, повторяемые стройным многоголосым хором.

Наконец мясо сгорело. Оставшиеся на столах куски, наткнутые на вертелы, были поджарены, розданы и съедены присутствовавшими. Затем справа налево всех обнесли вином; жрец прочитал отпускные молитвы, и народ стал расходиться.

Принесенные Адрианом дары, в виде различных благовоний, нескольких бронзовых и серебряных чаш и цветных тканей, разместили в святилище. Служители начали приводить в порядок храм, подбирая рассыпанный ячмень и упавшие с жертвенника уголья и цветы.

X

Эксандр переоделся в обычное платье и вышел к разговаривавшим перед храмом римлянам, окруженным свитой клиентов.

— Не найдется ли у тебя времени отобедать у меня? — обратился он к Люцию. — Адриан тоже окажет мне эту честь.

Люций поблагодарил.

— У меня еще много дел на сегодня, но я с удовольствием выпью стакан вина и, если позволишь, посмотрю твою библиотеку. Я слышал — у тебя прекрасное собрание свитков.

— Посмотри. Моя библиотека не велика, но в ней, правда, есть хорошие экземпляры.

Они шли, разговаривая. Полушутя, Люций расспрашивал жреца о чудесах, совершенных богиней по молитвам верующих. Адриан вмешался в разговор, уверяя, что он сам был однажды свидетелем чуда, и обещал пожертвовать в храм золотой треножник, в случае если его желание будет исполнено Афродитой; он опять пришел в хорошее настроение и, самодовольно улыбаясь, слушал рассказы жреца.

Эксандр говорил о великих святилищах Эллады, элевзинских мистериях, Дидоне, таинствах Самофракии.

Люций не без удовольствия вспоминал о разных достопримечательностях, виденных им во время путешествия по Греции, — о волосах Медузы, хранившихся в Тегее, голове Орфея в Антиссе, в колеснице Пелопа — Флиунте.

Разговаривая, они вошли в дом жреца, где был приготовлен обед, состоявший, главным образом, из овощей: салата, мальвы, масличных ягод; на столе было также блюдо устриц, приготовленная под белым соусом черепаха и раки.

Продолжая начатый разговор, Эксандр перешел к горестной участи разоряемых варварами греческих колоний и указал мельком, что необходимость заставляет их обращаться за помощью к враждующему с Римом Понтийскому царству; для эллинской цивилизации было бы лучше, если бы защиту разоряемых городов взяли на себя римляне.

Люций улыбнулся холодно, сжав губы, отчего лицо его сразу приобрело квадратную форму, сделалось равнодушным и неподвижным. Он спросил, почему Городской Совет не обращался к Сенату с такой просьбой, потом задал несколько вопросов о состоянии городских финансов и количестве имеющихся, в распоряжении Херсонеса воинов.

Вопросы несколько смутили Эксандра, и он попробовал уклониться от прямого ответа.

Мысль о возможности римской помощи еще не обсуждалась в Булэ, но, вероятно, это пожелание, в конце концов, будет выдвинуто...

Люций отпил вина, пополоскал им рот и, закрыв глаза, похвалил букет прекрасного напитка.

— Ты начал рассказывать нам, достойный Эксандр, — продолжал он, — о святилищах Эллады. Но нам помешало что-то как раз в то время, когда ты говорил о дельфийском оракуле. Ты, вероятно, бывал там? Когда я проезжал через Дельфы, меня поразила какая-то заброшенность святилища.

— Теперь самый храм не пользуется большим уважением, — печально качнул головой Эксандр, — но прежде он был в чрезвычайном почете, как об этом можно судить по сокровищницам, сооруженным там народами и правителями; в них хранились посвященные богу драгоценности и произведения лучших художников. Достаточно вспомнить также знаменитые пифийские игры и множество известных изречений дельфийского оракула.

Ты обратил внимание на самый храм оракула? Он представляет собой довольно глубокую пещеру с незначительным отверстием, откуда поднимаются пары, приводящие в восторженное состояние.

Я присутствовал при прорицании и стоял у самого треножника, воздвигнутого над расселиной. Пифия вошла и села на него. Она вдыхала пары и постепенно приходила в священное исступление. Потом она начала изрекать предсказания в стихотворной форме. Эти прорицания обрабатываются затем жрецами и поэтами, служащими в храме, так, чтобы их размер был совершенным...

Дельфийский храм называли раньше пупом земли и считали, что он лежит в центре всех обитаемых областей. К этому добавляли миф, рассказанный Пиндаром, будто бы именно здесь встретились орлы, выпущенные Зевсом, один с запада, другой с востока; впрочем, некоторые вместо орлов говорят о воронах. Действительно, в храме и теперь показывают пуп, перевязанный лентами и украшенный изображениями из мифа об орлах Зевса[67].

— Да, — задумчиво сказал Люций. — Дельфы перестали быть пупом земли. Теперь есть новый центр — Рим. Наши орлы разлетаются оттуда по всему миру.

— А золото со всего мира стекается в Рим, — добавил Адриан.

— Не знаю, очень ли это Хорошо для вас, — сказал Эксандр. — Золото — залог развития государства, но и основа его гибели. Как только высшие классы начинают богатеть, они становятся враждебными народу, заботятся только о своих выгодах и перестают думать о государстве.

Мне кажется, что Платон был совершенно прав, когда говорил, что правители не должны быть собственниками; только в таком случае они будут больше помышлять об общественном благе, чем о личных делах. Они должны были бы содержаться на средства государства, получая от него все необходимое для жизни. Им вовсе не следовало бы иметь денег...

— И ты, действительно, веришь в возможность порядка, обязывающего правителей быть неимущими людьми? — усмехнулся Адриан.

— Почему же нет? Вспомни, — Платон шел гораздо дальше и считал, что лучший порядок будет там, где об одном и том же предмете слова «мое» и «не мое» произносит наибольшее число граждан, т, е, там, где все общее. Тогда все будут получать из общего достояния по своим заслугам, и никому не будет нужды завидовать другим. В самом деле, нельзя ведь не согласиться с тем, что лучше всего живут люди, когда, далекие от богатства, они занимаются земледелием и обитают в уединенной стране, не вступая в сношения с соседями, довольствуясь тем, что им посылает природа...

Купцы и промышленники непомерно богатеют. Разве не следовало бы ограничить это? Пусть фабриканты выделывают только самые необходимые для жизни предметы — одежду, обувь, продукты питания...

— Извини меня, — сказал Люций, — но мне кажется, что тут Платон доходит до абсурда. Он просто-напросто предлагает уничтожить цивилизацию. Ведь он называет «лихорадочным» всякий город, где люди пользуются хорошей мебелью и красивой утварью, где требуют тонких блюд и любят благовония. По его мнению, все это не нужно, так же как не нужна живопись, расцвечивание материй, золото, слоновая кость и тому подобное.

— Да, конечно, это крайность. Но не следует допускать, чтобы все это служило, главным образом, для обогащения купцов. Без них, как и без промышленников, совсем обойтись нельзя, — ведь в благоустроенном городе один производит только оружие, другой — только обувь, третий — только зерно и масло; значит, нужны и посредники между ними, чтобы доставлять каждому то, чего у него нет, а лишнее брать на продажу. Но все-таки купцы — это барышники; сами ничего не производят и богатеют тем больше, чем больший убыток терпят другие: для них выгодно то, что для других невыгодно, — купить дешевле и продать дороже.

«Это, — говорит Платон, — люди самые слабые телом и не способные ни к какой другой работе».

Государство должно непременно следить за ними, иначе они разорят город, скупят у бедняка все, что он имеет, оставят его «жить в городе, не будучи никаким его членом; он не промышленник, не ремесленник, не всадник, не гоплит», у него ничего нет, и он осужден на голод. Поэтому лучше, если бы торговцев было немного и они были бы честными людьми; а чтобы их обезвредить окончательно, государство должно само назначить цены на все товары и заставлять купцов держаться этих цен.

И, конечно, лучше, если в государстве нет излишних капиталов, потому что деньги плодят великое зло, обогащая одних и разоряя других. Деньги должны служить только для ежедневного обмена, чтобы платить должное художникам, давать плату наемникам, рабам и слугам. Для этого в государстве должна быть ходячая монета, и притом такая, чтобы она не имела никакой цены для чужестранцев. Пусть, например, она чеканится из железа: она имела бы только условную цену, была бы тяжелее всякой другой, ее неудобно хранить, и никто не стал бы собирать ее в большом количестве и обогащаться таким путем. Золотую же и серебряную монету можно было бы употреблять только в тех случаях, когда приходится платить чужестранцам, — в походах, в путешествиях...

— Все это интересные мысли, и, конечно, только великий философ мог высказать их с такой отчетливостью и определенностью, — сказал Люций. — Но мне кажется, что ценность их еще более значительна от того, что они вовсе не измышлены мудрецом. Они вечно жили и живут в человечестве; Платон только воспринял их и свел в стройную систему.

Человек всегда неудовлетворен. Он тщетно гоняется за призраком счастья, бессознательно стремится к благу и справедливости, но он никогда не находил его в жизни и потому в мечтах своих создал легенду о золотом веке, о времени, когда люди не знали ненависти, забот и страстей. Земля без трудов приносила им богатые урожаи плодов, и люди, не зная несчастья, жили в спокойной радости. Тогда львы и газели, ягнята и волки паслись рядом, и орлы заботились о птенцах голубей.

И вот люди мечтают, что золотой век вернется снова. Они ждут его, а философы и поэты поддерживают эти мечты, рассуждают, сочиняют поэмы и сказки. Но они верят им только тогда, когда их пишут, не заботясь о здравом смысле. Золотой век желателен, да, но сначала надо увериться в том, что львы могут спокойно лежать рядом с ягнятами и питаться травой и цветами.

Платон рассказал нам об идеальном государстве, но он забыл научить нас самому главному: как изменить природу людей? Кажется, даже в себе самом он не сумел ее изменить. Враг демократии, друг тиранов, наконец, сторонник избранной народом власти — таков был его путь.

А другой ученик Сократа — Ксенофонт... Разве он не был близок к тридцати тиранам и не жил потом у Кира Младшего?..

Ребенок, только что родившись, протягивает руки, чтобы схватить. Потом он приучается удерживать. Видел ли ты, чтобы бывало иначе?

Вы, эллины, народ художников, мыслителей и поэтов; вы привыкли мечтать и философствовать, и это прекрасно. Вероятно, для этого вы и созданы богами. Мы, римляне, грубее и проще; мы философствуем только во время пиров и судебных процессов; наше дело — строить из камня и железа. Вы заботитесь об идее, мы заботимся о государстве. Мы не любим мечтаний, потому что нам надо осуществлять. Мы создали твердые законы, которые должны оградить общество от преступлений, и, вероятно, мы правы, потому что мы сделались господами мира. Паши орлы парят над вселенной. И — я не хочу тебя оскорблять — разве соплеменники Платона и Сократа не сделались нашими слугами?

Адриан одобрительно кивал головой, прижимая к груди жирный подбородок.

— Правильно, правильно. Римляне не случайно сделались господами мира. И уже, конечно, мы не откажемся от власти ради бессмысленных фантазий.

Эксандр пожал плечами.

— Однако вы не сумели все же обойтись без созданной эллинами мысли. Разве вы не изучаете наших философов, не подражаете нашим художникам? В конце концов, вы лишь дополняете нас, но даете развитие только одной стороны основ, заложенных в греческой культуре.

— Я не могу с тобой согласиться, — перебил его Адриан. — Если бы ты побывал в Риме, то увидел бы, что там живет все то, что Греция создала самого прекрасного: ваши статуи, ваши картины, ваши девушки, наконец, — засмеялся он, — все это украшает наши дома.

Эксандр мельком взглянул на него и обратился к Люцию:

— Не думаешь ли ты, что развитие жизни, — я говорю о внутреннем и внешнем росте культуры, — заключается в вечном противоположении идей, сталкивающихся и порождающих новые истины. Ведь, если бы наступило постоянное равновесие, мысль должна была бы исчезнуть совсем так же, как неподвижность мира вызвала бы прекращение жизни.

Но Адриан перебил его:

— Где ты достаешь этих прекрасных раков? Я даже не, знал, что здесь можно получить таких крупных и с таким нежным вкусом. Но, кажется, я слишком много их съел.

Он взял калике с разбавленным водою вином и сделал несколько больших громких глотков.

Люций попросил разрешения встать из-за стола. Ему надо ехать... Он будет рад видеть Эксандра у себя, и сам надеется еще не раз побывать у него и посмотреть библиотеку.

Жрец проводил претора и вернулся к Адриану, начинавшему дремать на удобном и мягком ложе. Он разговаривал лениво и рассеянно оглядывал комнату, как будто размышляя над чем-то.

Эксандр начал говорить о городских финансах.

— Херсонес ищет возможности сделать заем. Скоро этот вопрос будет поставлен на народном собрании. Деньги нужны для обороны, и Совет решил дать очень высокие проценты за эту ссуду.

Адриан молчал, задумчиво рассматривая изображенного на каликсе Геракла, сидящего с прялкою в руках у ног Омфалы.

— Не мог ли бы ты подумать об этом деле? — продолжал Эксандр, начиная волноваться. — Тот, кто даст Херсонесу эту ссуду, ничем не рискуя, получит громадную прибыль.

— Хорошо, я подумаю. Но ты напрасно считаешь, что тут нет никакого риска. Ведь у вас запутаны не только финансовые дела.

Адриан быстро и пристально оглядел жреца, тяжело повернулся и, спустив с ложа толстые затекшие ноги, усмехнулся саркастически.

— А заем ведь вам нужен золотом, не платоновской железной монетой?

Потом он стал любезней и, как будто желая загладить свою резкость, сказал:

— У нас еще найдутся возможности поговорить об этом. Я заеду к тебе, как только у меня будет свободное время. Надеюсь, что увижу и твою прекрасную дочь. Передай ей привет от скромного путника, отдыхавшего в твоем доме.

Он поблагодарил Эксандра за гостеприимство и приказал подать лектику.

Провожая его до дверей, жрец спросил:

— Ты ничего не слыхал о бунте среди рабов Люция? Мне говорил об этом архонт.

Адриан пренебрежительно поморщился.

— Да, да. Несколько невольников подготовили побег и убили сторожа. Бежали, кажется, двое или трое, но их всех поймали и казнили после пытки. Были еще какие-то участники преступления. Люций всех их наказал примерно. Но это уже старая история... У меня этого не случилось бы. Мои рабы не осмелятся даже подумать о таких вещах.

XI

В своей новой тюрьме Орик оставался недолго. Через несколько дней его с четырьмя другими рабами отправили в принадлежавшую жрецу пригородную ферму и здесь назначили молоть пшеницу.

Посредине небольшого полутемного сарая, заставленного ларями, помещался огромный жернов; другой, меньших размеров, лежал сверху. Налегая грудью на шест, прикрепленный к этому массивному камню, раб должен был все время ходить по кругу, вращая жернов.

Работа была тяжелая, бесконечно однообразная. Камни скрипели; тонкая мучная пыль поднималась над ними, наполняла воздух и, постепенно оседая, покрывала волосы, лицо, плечи, одежду.

Во избежание побега, Орика приковывали к жернову цепью, и он сидел около него даже в короткие часы отдыха, когда ему приносили миску каши и воду, иногда немного разбавленную вином. На ночь его переводили в общее помещение, где спало еще несколько рабов, а с раннего утра он снова возвращался и начинал работу.

Способность к сопротивление совсем заглохла в нем. Он не думал ни о свободе, ни о рабстве и все делал автоматически. Иногда какие-то воспоминания в нем возникали; тогда он начинал волноваться, становился беспокойным, глаза наливались кровью, и он вдруг приходил в неистовство. В один из таких припадков он своротил жернов, сломал приделанный к нему шест и, не сумев оборвать цепь, сделал попытку задушить себя.

Но такие вспышки делались все реже. Наконец, он стал нести свою работу изо дня в день, погруженный в мертвое, тупое равнодушие. Постоянно двигаясь по кругу, он равномерно переставлял ноги, напирая на шест руками и грудью, напрягаясь, как лошадь, везущая тяжелую кладь. Он всегда смотрел перед собой, почти не мигая, не меняя выражения лица даже тогда, когда начинал кашлять. А это бывало с ним особенно часто по ночам и к вечеру, когда он очень уставал.

Возвращаясь после рабочего дня на ночевку, он бывал так утомлен, что покачивался при ходьбе; потом ложился молча, не прислушиваясь к чужим разговорам, и засыпал, словно проваливался в пропасть.

Товарищи по камере жалели его. Один из них, старый садовник Главк, по ночам, когда Орик стонал и вскрикивал во сне, наклонялся над ним, подсовывал что-нибудь под откинутую голову, клал рядом несколько груш или гроздь винограда.

Сначала Орик как будто совсем не замечал этого, потом иначе стал смотреть на Главка, хотя по-прежнему не вступал с ним ни в какие разговоры. Видимо, он принимал его участие и чувствовал благодарность. Постепенно немая дружба установилась между ними.

Однажды вечером Главк сказал, что будет просить хозяина, чтобы Скифа перевели с должности мукомола в помощники к Главку, на садовые работы. Потом он спросил, обещает ли Скиф не делать попытки к бегству, и, не дождавшись ответа, стал доказывать, что это все равно безнадежно: без денег и без помощи извне всякая такая попытка была бы бессмысленной.

Орик опять ничего не ответил, но выражение его лица Главк истолковал как согласие.

Через несколько дней Скифа вывели на новую работу. В первый раз со времени плена он один, без охраны остался под открытым небом.

Был конец зимы: деревья еще стояли без листьев, но зеленая трава уже виднелась кое-где. День был хмурый, пасмурный. Влажный ветер дул с моря и приносил с собой частые мелкие брызги; дождливый туман то рассеивался, то сгущался.

Работали в винограднике. Главк поднимал с земли закрытые соломой коричневато-красные длинные лозы и привязывал их к вбитым в землю кольям. Орик вместе с другими рабами вскапывал и переворачивал черные пласты жирной и влажной земли, пахнувшей свежо и сильно.

В стороне, за легкой изгородью, виднелся другой виноградник; за ним крутой спуск заворачивал к морю; широкая, гладкая, темная дорога сбегала вниз, пряталась за деревьями, снова поднималась по холму, загибалась широким полукругом и исчезала вдали.

Орик с жадностью вдыхал в себя прохладный бодрящий воздух. Голова у него кружилась, и сердце билось частыми, мелкими ударами, так что он даже задыхался немного. Широкое, неясное чувство, похожее на радость, охватывало его, заставляло поднимать голову и выпрямляться.

Вечером он испытывал приятную усталость и дремоту. Он по-прежнему ни о чем не думал, но чувство облегчения широко расплывалось в нем, и он старался не замечать неясных ощущений, вспыхивавших всякий раз, когда цепь, волочившаяся за его ногами, цеплялась за камни и заставляла его вздрагивать.

Прошло несколько недель. Орик почти привык к своему полусвободному существованию; с него сняли цепи, он мог уходить и оставаться один, когда кончались работы; но чувство радости, первоначально охватившее его, постепенно исчезало, и на месте его снова появлялось равнодушие, иногда переходившее в тревожную и злобную тоску.

Тогда он старался уйти подальше, туда, где можно было ни с кем не встречаться, и подолгу смотрел на убегавшую вдаль дорогу. Крики перелетавших птичьих стай вызывали в нем смутное волнение и желание лететь или бежать; если он не успевал вовремя отогнать этих мыслей, они вдруг оформлялись в представление быстрой скачки по степи, на диком коне, навстречу ветру. Тогда он уже не мог спокойно оставаться на месте — лихорадочно двигался, сжимал кулаки или бросался на землю, охватывал голову руками и начинал выть, раскачиваясь, как от боли.

Опять он сделался мрачным и стал отстраняться от своих товарищей, с которыми успел сблизиться за это время. Прислушиваясь к их разговорам, он незаметно выучился объясняться по-гречески, но по-прежнему чаще всего молчал.

Он слушал охотно только рассказы старого садовника. За время своей молодости тот перебывал у нескольких владельцев; один из них хотел сделать из него секретаря и поэтому отправил в школу учиться.

Главк хорошо знал мифологию, обладал познаниями по греческой истории. Он прочитал немало свитков, и самые разнообразные сведения хранились в его памяти.

Слушая его рассказы о военных подвигах эллинов, о войнах с персами, Орик снова переносился в вольную жизнь, казавшуюся ему теперь такой далекой и счастливой, как будто он сам никогда не жил ей и только очень давно видел во сне то, что раньше было жизнью. Особенно захватывали его рассказы о героической борьбе под стенами Илиона, о славе и победах Ахилла, о падении священного Приамова града. Главк знал наизусть много стихов из Иллиады и Одиссеи, — в самой Греции нигде так не любили этих поэм, как в далеких колониях на берегах Эвксинского Понта; здесь не только каждый гражданин, но и многие рабы чтили воспоминания о великих героях Троянской войны и о певце их славы.

Орик удивлялся, как, зная так хорошо о борьбе и свободе, люди могут жить в рабстве. Он чувствовал презрительную жалость к старику, давно примирившемуся со своей участью и не думавшему о свободе, так как он был рабом по рождению. Однажды Орик спросил Главка, почему рабы, которых везде множество, покорно подчиняются своим господам и не начинают сообща войны против них. Главк некоторое время молчал, потом сказал задумчиво:

— Наш господин не очень богат, у него немного рабов, но между ними: я — эллин, ты — скиф, другие — сирийцы, каллипиды, уроженцы Кипра. Одни — старые, другие — молодые, одни мечтают о свободе, другие привыкли к рабству; ты — воин и думаешь о войне, я — садовник и умею связывать только лозы, рубить только сухие сучья. Ты хочешь вернуться в степи; уроженец Афин думает бежать в Грецию, я и многие другие — большинство — нигде не будем жить лучше, чем здесь.

У других господ — сотни рабов, и там людям живется хуже; но у них нет дружбы, и те, которые занимают хорошие должности, держат в подчинении всех остальных и заставляют их повиноваться господам. А если бы они вздумали взбунтоваться, войска и полиция казнят одних, других бросят в тюрьму, а остальным будет еще тяжелее жить…

— Значит, никто из рабов никогда не пробовал бороться за свою свободу? — сказал Орик. — Подумай, ведь если бы таких, как я, собралось хоть пятьдесят человек? Вооружившись только дубинами и топорами, напав на город неожиданно, мы сумели бы прочистить себе дорогу к городским воротам и к свободе. Что же, если бы нас было пятьсот или пять тысяч! А ведь в одном Херсонесе рабов гораздо больше.

— Такие восстания иногда бывали. Конечно, не теперь, а раньше. Должно быть, люди тогда были смелее... Был один хиосец — Дримак; его память чтут многие рабы. Тогда на Хиосе им жилось особенно тяжело. Их обременяли непосильными работами, за малейшую вину убивали и, так как рабы были дешевы, то почти не кормили и оставляли умирать с голоду. Доведенные до последней крайности, рабы стали убегать от своих господ и скрываться в горах; оттуда они толпами нападали на частные владения и грабили их; горная и лесистая природа острова им благоприятствовала.

Хиосцы сами рассказывают, как тогда один раб убежал в горы; он был смел, обладал воинскими способностями и, собрав вокруг себя беглых рабов, образовал отряд, а сам стал во главе его. Против него часто высылались воины, но всякий раз безуспешно. Наконец, Дримак (таково было его имя) послал сказать хиосцам: «Несчастья, причиняемые вам вашими рабами, не прекратятся, как мы знаем от оракула. Слушайте же, оставьте нас в покое, — это будет для вас самое лучшее».

Когда заключен был договор и установлено перемирие, Дримак велел изготовить себе собственные меры, весы и печать. Он показал их хиосцам и сказал: «Все, что я буду брать у вас, я буду мерить и вешать. И когда мне будет достаточно, я положу печать на ваши сараи. Если убегут некоторые из ваших рабов, я буду разбирать их дела, и если они будут иметь законные поводы к неудовольствию против своих господ, я буду оставлять их у себя, а остальных буду возвращать обратно».

С этого времени и рабы стали меньше убегать, так как они опасались его суда. Те, которые были с ним, боялись его еще больше, чем своих господ, и повиновались ему, как военачальнику. Он наказывал за неповиновение и не позволял никому грабить полей или причинять какое-либо зло без его приказания. В дни празднеств он обходил поселения и получал от владельцев вино, животных и другие дары. Если он узнавал, что кто-либо злоумышлял против него, то наказывал жестоко.

Впоследствии Хиосское государство назначило цену за его голову. «Я уже достаточно пожил, — сказал он одному из своих друзей, — ты же молод и в расцвете сил; убей меня, — Ты будешь богат, свободен и счастлив».

Его друг сперва отказался, но потом позволил себя переубедить и отнес хиосцам голову Дримака; однако после этого господа снова сделались жертвой грабежей и неистовств беглых рабов...[68] Дело кончилось тем, что хиосцы собрали сильное войско, большую часть рабов перебили, а остальных казнили жестоко.

Рассказывают, что Дримак часто является в сновидениях многим господам, а рабы приносят ему жертвы, как своему покровителю, и украшают его могилу...

История Дримака произвела большое впечатление на Орика. С Главком он больше об этом не говорил, но старался выказывать ему расположение, помогал в работе и охотно рассказывал о своей степной свободной жизни, о войне и обычаях своего племени.

Он стал проявлять некоторый интерес и к своим товарищам по неволе; он ни с кем не говорил откровенно, но расспрашивал о прежней жизни и иногда показывал приемы обращения с оружием. Все эти рабы были мирные люди, и им никогда не приходилось раньше держать в руках ни меча, ни копья.

Прошла весна, лето и осень. Снова наступило холодное время года. Дождь лил целыми днями. По ночам иногда выпадал снег. Холодный промозглый ветер дул с севера.

XII

В бараке, где жили рабы, стояла маленькая дымная печь, топившаяся по вечерам, когда люди возвращались с работы. Горькая, едкая гарь висела в воздухе, сизыми слоистыми полосками расплывалась по углам, оседая у холодных стен, покрытых налетом копоти. Спали вповалку, на полу, на широких дощатых нарах. Сквозь истертые соломенные тюфяки и дырявые покрывала холод, постепенно пробиравшийся в помещение, проникал в тело и заставлял людей ежиться, жаться друг к другу. Утомленные долгой работой они все-таки спали, и утром, еще до света, просыпались застывшие, с помятыми лицами, с красными веками. Дрожа от холода, одевались наскоро и выходили наружу. Застоявшийся воздух казармы, промозглый и сырой, казался более холодным, чем там.

По ночам Орик часто не спал. Он прислушивался к клокочущему храпу, стонам и сонному бормотанию, иногда прерываемому хриплым кашлем, и старался ни о чем не думать.

Но мысли приходили незаметно, подкрадывались, охватывали и подчиняли сознание. Иногда ему казалось, что это сон, — так ярки были возникавшие образы. Но скоро он замечал, что не спит, что это похоже больше на короткую дремоту, тогда он переворачивался, закрывал глаза и снова старался уснуть.

Воспоминания острее заставляли его страдать, но они были и единственной его радостью. Он то мечтал, что былая жизнь вернется, то, не рассуждая, отдавался власти прошлого, жадно вглядывался в проплывавшие перед ним картины.

Иногда он видел себя мальчиком, с толпой сверстников гоняющимся за стреноженными лошадьми, пасущимися среди бесконечного снежного пространства на обширных темных пятнах травы, откопанной ими из-под снега. Он играет в войну, отражая градом снежных комьев нападающих на него товарищей, или на широком куске коры скатывается по блестящему насту с края крутого и длинного оврага...

В обитом толстыми черными войлоками шатре мать вместе с другими женщинами сидит на коврах, шьет и наблюдает за работой девушек, ткущих пестрые ткани. Сухой жар распространяется от очага, заставляет пылать щеки и прыгает по стенам красными отблесками пламени...

Опоя была тогда маленькой девочкой. Ее еще не заставляли работать, и она только училась прясть. Волосы у нее смешно торчали на затылке, и Орик иногда, подкравшись, дергал ее за эти пышные красные завитки. Она вскрикивала и визжала. Случалось, что он колотил ее за это тем сильнее, чем больше она царапалась и кусалась. Потом он вовсе перестал обращать на нее внимание и только во время болезни, когда был ранен туром, заметил, что она выросла и стала красивой девушкой. Ему вспомнилось, как однажды ночью он гонялся за ней вокруг шатра, как она спряталась туда и как потом появился отец...

Где это было и когда? И он ли убежал после этого разговора в степь, чтобы скрыться от Гнура...

Потом война, беспрерывное движение полчищ, среди которых он растворялся, счастливый и гордый сознанием, что он воин, и что у него впереди победы, слава, богатство, невольницы, все, чего может желать человек.

Ему казалось, что он чувствует возбуждающий запах кожаной сбруи, лошадиного и человеческого пота, дыма и бараньих шкур, поднимавшийся над ордами...

Невиданные раньше страны, стычки, легкие победы, преследования и падавшие под ударами меча люди.

Нападение на одинокую покинутую усадьбу, дикая радость разрушения, треск и звон рассыпающихся под топором огромных сосудов, ваз, картин, выложенных мелкими цветными камешками. Погоня за безоружными и беззащитными людьми; женщины, захлестнутые петлей аркана. Наконец, огромный стан вокруг массивных стен и башен вражеского города, стенобитные машины, атака, растущий и рушащийся вал перед городом, огненные стрелы, отрубленные головы пленников, море костров, запах жареного лошадиного мяса и горячей похлебки...

Он вспоминал, как вместе с другими ездил за фуражом, гнал телеги, нагруженные дровами и хворостом, подкладывал на метательные машины облитые смолой пылающие вязанки... Вспоминал черную ночь и бушующий огненный вихрь под стеной, гром таранов и грохот рушащихся стен. Вопли, неистовый натиск и резня на улицах города; бегство, узлы с драгоценностями за спиной, влачащаяся на аркане пленница и другая, которую он приволок в лагерь полузадушенной...

Степи!.. Никогда он не чувствовал так сильно их широты и радости сине-зеленых далей, как после возвращения с войны. Он вернулся в них полноправным господином, славным воином, нагруженным добычей, окруженным рабами.

После дележа ему достались еще рабы и еще драгоценности, ткани, скот и оружие. Пьяный от гордости и торжества, он пил на царском пиру вино из двойного стакана. Он пел, его щеки горели, голова кружилась, он плясал вокруг костра и сидел в кругу царских приближенных.

Потом он отправился раскинуть собственный шатер. Он приказал застлать его коврами, обвешать золотыми сосудами, ожерельями, украсить цветными тканями. Он смотрел на работу невольников, и рабыни на коленях подносили ему вино в драгоценной чаше. Он взял двух невольниц и отправился к шатру отца. И сказал:

— Гнур, я пришел выменять у тебя Опою. Я даю за нее двух девушек и в придачу к ним большую серебряную чашу. Если тебе мало этого, я прибавлю, сколько захочешь.

Он взял Опою за руку и увел к себе. Она казалась удивленной и испуганной, и не знала, почему он берет ее в свой шатер. Но он понимал, — она ждала этого, от нее пахло кипарисом, миррой и шафраном, потому что на ночь она покрыла тело пастой из приготовленных ею благовоний, чтобы кожа надолго сохранила этот приятный и сладкий запах. Праздничное, длинное платье из тонкой заморской ткани, с расплывающимися бледно-красными и желтыми пятнами было на ней. Был на ней пестрый узорный пояс, и оттого, что она туго затянула его, плотно охватило платье крутые бедра, мелкими лучами, разбегающимися складками, обтянуло высоко выступающую грудь. Надела на голову высокую повязку, расшитую крупными цветными блестящими камешками; большие полумесяцы серег, украшенных подвесками, качались в ушах, рдевших под багряными волосами.

Спросила:

— Куда ты ведешь меня? Старый Гнур пришлет, прикажет мне идти обратно, не позволит оставаться с тобой...

— Гнур ничего о тебе больше не знает, — ответил он. — Нет у тебя другого господина, кроме меня.

Тогда она начала горевать.

— Зачем ты взял меня из шатра, где я жила? Было мне там хорошо, никто не обижал меня. Ходила я в степь собирать цветы, ткала ковры из цветной шерсти, своими руками варила господину обед, потому что он меня любил, как дочь.

— Теперь мне ты будешь варить обед и для меня ткать пестрые ковры и тонкие покрывала. Лучше тебе будет жить в моем шатре, — на мягких подушках будешь засыпать в моих объятиях.

Но она ничего не хотела слушать, закрыла лицо руками и плакала. И не желала смотреть на трофеи у входа, и на стоявших кругом рабов, и на новый большой шатер. Он хотел ввести ее внутрь, но она отказывалась.

— Я только невольница, а этот шатер приготовлен для невесты. Как я войду туда? Прикажи лучше поместить меня с твоими рабами, пошли прясть грубую шерсть и валять войлок.

Но он силой увлек ее в палатку, и она, продолжая плакать, стояла перед ложем.

Горел голубым светом язык пламени в отнятом у греков светильнике. В медном тагане тлели раскаленные уголья, оружие на стенах блестело, и узорные мягкие ковры были покрыты тонкими тканями.

Но он видел, что она плакала, и у негр сделалось смутно на сердце. Он сказал:

— Не нужно ни ковров, ни золота; возьму вооружение и коня и поеду разыскивать Ситалку.

На прощанье захотел посмотреть ей в глаза. Силой отвел от лица руки и увидел, что она тихо смеется и радуется. Ровные зубы влажно блестели за крупными, красными, улыбающимися губами. Широкое лицо, с выступающими скулами, рдело румянцем. Под вздрагивавшими веками большие светлые глаза искрились, лукаво смотрели из-под широких бровей, сплошной линией очертивших низкий белый лоб. Он привлек ее к себе, и пламя светильника сделалось тусклым.

Как душны были ковры, как горячи подушки... Было ли близко утро, он не знал. Она хотела пить. Губы ее казались смазанными кровью и обуглившимися. Он запутался пальцами в ее волосах, и ему не хотелось протянуть руку к сосуду с вином, стоявшему возле ложа. Но она говорила:

— Я истомлена, я устала, я хочу пить...

Он приложил к ее губам серебряную чашу; красной струйкой потекло вино по щеке, и он стал собирать его губами. Тогда она напоила его вином из своего рта.

Под утро по лагерю звучали трубы, и конское ржанье доносилось издалека. Но он не хотел выходить из палатки, и Опоя все крепче обнимала его.

— У тебя будут другие жены, может быть, ты полюбишь их больше, чем меня. Ты будешь целовать другие губы, другие слова будут они говорить тебе. Но ты не забудь эту ночь, даже если меня забудешь...

Как погас светильник, он не заметил. На отнятых у врагов коврах он спал, и рабы не смели его разбудить... Он проснулся и в темноте стал искать возле себя Опою. Но ее не было. Он встал, оделся в праздничное платье и вышел.

Был уже давно день. Осеннее небо было ясно и бледно. Степь за становищем желтела и рдела пламенными пятнами щавеля. И от прохладного прозрачного воздуха вливалась в грудь такая радость и бодрость, что она заставляла сердце вздуваться и прыгать, как запертую в груди птицу.

Опять был праздничный день. И снова скифы, собравшись у костров, пировали. Но он уже думал о Ситалке... Позор воину, забывшему о друге! Он пошел к царю и напомнил о его обещании.

Уезжая, он прощался в шатре с Опоей. Она плакала. Но разве она могла просить его остаться? Она прижималась к нему, распущенными волосами вытирала мокрое от слез лицо, а оседланный конь уже ржал у палатки...

Орик шумно вздыхал и поворачивался, заставляя трещать тонкие доски нар, на которых он лежал. Воспоминания приводили его в отчаяние. Еще острее, еще ярче заставляли испытывать теперешний позор и унижение. Казалось постыдным, что он остался жить и не перерезал себе горло, не проломил череп топором, не повесился.

Но навстречу поднималось бурное и настойчивое желание жить, заставлявшее мечтать о помощи из Скифии... Гнур может узнать от Идантирса о том, что Орик в сопровождении проводника отправился в Херсонес. Он может послать кого-нибудь найти его здесь или обратиться к царю Палаку, — тот напишет херсонесским властям.

Это казалось вполне возможным. Гнур — старый заслуженный воин, Октомасада ему не откажет, а Палак — всемогущ, Херсонес дрожит перед ним.

Гнур, несомненно, сделает все, что можно. Орик знает, что он любит его, ведь все его старшие сыновья убиты, а оставшиеся мальчики рождены другими женами, а не той, любимой, которая была матерью Орика.

Конечно, Гнур может его найти. Ведь удалось же Орику найти Ситалку? Если он не сумел его выкупить, то лишь потому, что был слишком молод и несдержан...

Он все больше верил в свои мечты. Надо потерпеть еще, может быть, год или немного больше, потом он снова вернется в степи, опять увидит своих, увидит Опою... Он начинал думать о ней и представлял ее себе все отчетливей. Ему казалось, что он почти обнимает ее, чувствует под руками ее гибкое, сильное тело, скользкую влажную кожу, слышит на своей щеке ее горячее дыхание... Он зажмуривал глаза и старался увидеть ее лицо. Но он не мог хорошо его вспомнить. Иногда ему даже казалось, что он лучше видит лицо той девушки, которую вывез из Ольвии.

Все равно — и Опоя, и другие невольницы ждут его, — и он вернется. Пусть даже Гнуру не удастся его разыскать — все равно. Он вернется туда не как беглец из плена, а окруженный новой славой, нагруженный богатой добычей. Он подговорит рабов, объединит всех недовольных, поднимет восстание, сделает то, чего не удается сделать могущественному Палаку. Усилия того разбиваются о каменные стены города, Орик захватит его изнутри...

Горе эллинам! Горе господам! Они будут умолять о пощаде, на коленях стоять у дверей домов, захваченных восставшими. Вместе с их женами и детьми они сделаются рабами и станут служить своему новому владыке, а непокорные будут избиты, изрублены, уничтожены...

Дрожа от яростного восторга, Орик представлял себе заваленные трупами улицы города, забрызганные кровью стены домов и себя — на взмыленном диком коне, топчущем опрокинутых врагов. Вопли и крики отовсюду. Багровый дым ползет и стелется над домами. Вьются рокочущие языки пламени...

Месть, месть!.. Что может быть слаще мести?..

Он ворвется, в дом, где живет тот старик, который называет себя его господином. Он схватит его за седую бороду, повлечёт за собой, чтобы вполне насладиться местью. Только наглядевшись на обесцвеченные ужасом глаза, только наслушавшись хриплых криков, он бросит его на землю и изрубит мечом на куски! На куски!..

Его охватывало бешенство. Он почти задыхался, садился и, вглядываясь в темноту широко раскрытыми глазами, шептал, скалил зубы и потрясал сжатыми кулаками.

Потом это постепенно проходило. Он ложился, старался думать спокойно или вовсе отгонял мысли.

Скоро вставать. Надо уснуть хоть ненадолго...

Он переворачивался на бок, сжимался, натягивал на себя засаленное рваное покрывало и старался согреться. Воздух в казарме делался все холоднее, проникал отовсюду, заставляя ежиться и трястись мелкой дрожью. Орик закрывался с головой, поднимал ко рту руки и дышал на них.

Но он чувствовал себя спокойнее. Он верил в удачу. Ему казалось, что холод, оскорбления, унизительный труд даже полезны ему — они поддерживают в нем ненависть, и он, наконец, изольет ее на голову своих поработителей.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

Критическое положение Херсонеса отчетливо сознавалось всеми. Но городской совет тщетно искал помощи у соседних городов и государств. На содействие метрополии Гераклеи Понтийской уже нельзя было рассчитывать, так как она сама обратилась в составную часть Вифинского царства. Понт был занят собственными делами; кроме того, его поддержка могла повлечь за собой попытки обратить Херсонес в свою провинцию. Дикие сарматы, когда-то при царице Амаге помогавшие Херсонесу против тавроскифов, теперь не только были на стороне этих кочевников, но и сами являлись страшной опасностью и постоянной угрозой.

Хуже всего было то, что внутренние разногласия разделяли город и делали его почти неспособным к обороне. Граждане разбились на партии; ораторы говорили речи, спорили на рынках и площадях и называли изменниками всех сторонников других-партий.

Булэ, когда-то спокойно обсуждавший и уверенно представлявший дела на утверждение народного собрания, теперь почти не выносил определенных постановлений, часто отменял их, издавал новые. На его заседаниях завязывались бесконечные споры, выносились порицании архонтам и другим чиновникам, часто сводились личные счеты. В важных делах единодушия не было.

Наконец было постановлено созвать народное собрание и вынести решение о том, к кому должен обратиться Херсонес за военной помощью и какие меры принять дли сбора денег на усиление войска.

В назначенный день громадная толпа граждан собралась на агоре. Споры и волнения начались еще до того, как собрание было открыто. Первым обсуждался вопрос о сборе денег на оборону и о чрезвычайном налоге, необходимом для пополнения городской казны.

С речью выступил архонт Диомед. Ссылаясь на героические меры, к которым прибегали в затруднительных случаях другие греческие государства, он предложил запретить женщинам носить золотые украшения, а все находившиеся в городе изделия из драгоценных металлов отобрать в пользу государства. Граждане, не желающие отдать свое золото, должны быть изгнаны из Херсонеса[69].

Диомеду возражали с негодованием: предлагаемые им меры противоречат свободе граждан и обычаям народной общины. Его обвиняли в демагогии, в желании завоевать симпатии низших городских классов и закрепить за собой власть. Один из ораторов даже потребовал отмены предоставленных Диомеду чрезвычайных полномочий.

— Конфискация и изгнание, — говорил он, — главные признаки тирании! Диомед хочет сделаться для Херсонеса тем же, чем в свое время для Спарты был Набис. Вспомните о нем и подумайте, что и нас ведут к этому. Диомед окружил себя преданными людьми; теперь он хочет начать преследование богатых граждан города. Таким же образом Набис, тиран Спарты, осуждал на изгнание всех людей, выдававшихся богатством или известностью предков, и распределял их имущество и жен между своими сторонниками и наемниками, сплошь убийцами и ворами. Они, изгнанные из своих отечеств за преступления и нечестие, отовсюду стекались к нему; он был их покровителем и владыкой; он делал их своими приближенными и телохранителями и благодаря им создал себе непоколебимое могущество и репутацию нечестивца.

Он не довольствовался изгнанием граждан, но еще принимал меры к тому, чтобы и вне отечества они нигде не находили себе безопасного места и мирного убежища. Одних убивали в пути его посланные, других возвращали из изгнания, чтобы предать смерти; наконец в городах, где они селились, он заставлял лиц, внушавших доверие, нанимать соседние с ними дома, и посылал туда критян, чтобы они, через отверстия, проломанные в стенах, или через окна убивали их, стрелами.

Не было ни одного места, где можно было бы укрыться от него, и большая часть изгнанных им лакедемонян погибла таким путем.

Он изобрел особый механизм, изображавший женщину, украшенную прекрасными одеждами и похожую на его собственную жену. Когда он требовал к себе каких-либо граждан, чтобы вымогать у них деньги, он начинал с любезной беседы. Если ему удавалось добиться желаемого, он ограничивался этим, но если упорствовали, то он говорил: «Может быть, у меня нет таланта, чтобы тебя убедить, но, я думаю, что Апеге это удастся лучше».

Апега — было имя его жены.

Тогда появлялось изображение, о котором я говорил. Набис брал ее за руку, и она вставала с своего сидения. Он подводил человека к статуе, та охватывала его железными руками и постепенно прижимала к себе. А грудь и руки ее были усажены железными гвоздями. Так вынуждал Набис отдавать ему деньги и делать признания.

Он принимал участие в пиратстве критян. По всему Пелопонесу распространились грабители и разбойники: он брал себе часть их добычи и обеспечивал им в Спарте свободное убежище[70].

Не такую ли участь и славу готовит Диомед для Херсонеса?

Поднялся шум. Состоятельные граждане, особенно возмущенные предложением Диомеда, старались перекричать его сторонников, из простонародья.

С речью против архонта выступил также стратег, выбранный на свою должность на предыдущем собрании благодаря поддержке торговой партии. Человек неспособный и безличный, он слепо подчинялся указаниям выдвинувшей его группы. Он предлагал вотировать единовременный военный налог, одинаковый для всех граждан, имеющих какую-либо собственность.

Крики собравшихся не дали ему договорить, и он уступил место поднявшемуся на кафедру Эксандру.

— Будучи весьма опытны на словах и на деле, — начал он, — мы так легкомысленны, что в один и тот же день об одних и тех же вещах имеем неодинаковое мнение. Мы пользуемся советниками, которых всякий презирает, делаем господами общественных дел людей, которым никто не поручит своего частного дела.

Мы совсем непохожи на наших предков: они делали одних и тех же лиц правителями города и избирали их в стратеги, полагая, что способный дать наилучший совет с ораторской кафедры может наилучшим образом разрешить и все лично от него зависящие вопросы. Мы же поступаем совершенно иначе: людей, советом которых пользуемся в важнейших делах, мы не удостаиваем избрания в стратеги, как будто они лишены разума; наоборот, тем, чьим советом относительно частных и общественных дел никто не пожелал бы воспользоваться, мы посылаем, облекая их большой властью, словно они там будут разрешать возникающие дела разумнее и легче, чем те, какие возникают здесь[71].

Несколько ораторов выступили не только против предложения Диомеда, но и против него самого. Но мы все знаем Диомеда. Он не раз оказывал городу великие услуги, — в честь его была воздвигнута плита с благодарностью Совета и Народа. Теперь его объявляют тираном. Почему?

Он хочет отобрать золото в казну Херсонеса. Но разве в моменты опасности эллины не прибегали к подобным мерам?

Жители Лампсака, когда мука стоила четыре драхмы за медимн, приказали торговцам продавать ее по шести драхм. Они подняли цену масла с трех драхм за хус до четырех с половиной; так же поступили и по отношению к вину и к прочим съестным припасам. Излишек против нормальной цены поступал в пользу государства.

Лакедемоняне, когда им нужно было оказать нежную помощь самосцам, решили провести целый день без еды, как сами, так рабы и весь скот. Сбереженную таким образом сумму передали гражданам Самоса.

Граждане Хиоса издали закон, предписывавший, чтобы договоры займа скреплялись особым общественным лицом. Однажды, в тяжелый для государства момент, они постановили, что должники обязаны свои частные долги уплачивать не кредиторам, а государству; государство же взяло на себя уплату процентов по полученному таким образом займу.

Клазоменцы нуждались в хлебе и не имели денег. Они постановили, что все, кто имели запасы масла, должны уступить их государству под проценты. Масло же было одним из главных продуктов их страны. Затем они наняли барки и послали их в страны, откуда получали хлеб, чтобы достать его под стоимость масла[72].

Эксандр предложил проголосовать предложение Диомеда. Он был уверен, что большинство граждан должно быть на его стороне.

Но результаты оказались неожиданными: после подсчета голосов выяснилось, что принято предложение стратега о равном налоге.

Собрание затянулось. Вопрос о заключении военного союза был снят с очереди под давлением сторонников понтийской партии, — они опасались несогласия граждан и рассчитывали к следующему собранию лучше подготовить общественное мнение.

На другой день состоялось приведение к присяге достигших гражданского совершеннолетия херсонаситов, собравшихся на главной площади. После торжественного богослужения с принесением жертв и совершением древних обрядов должностные лица города во главе процессии вступавших в гражданство Херсонеса юношей двинулись к храму богини Девы и алтарю гения города. Здесь, на узкой длинной мраморной плите, украшенной фронтоном, был высечен текст гражданской присяги. Царь-ахронт медленно произносил установленные законом и обычаем слова, и юноши громким хором повторяли вслед за ним:

«Клянусь Зевсом, Землею, Солнцем, Девою, богами и богинями олимпийскими и героями, кои владеют городом и землею, и укреплениями херсонаситов: я буду единомыслен относительно благосостояния и свободы города и граждан и не предам ни Херсонеса, ни Керкинетиды, ни Прекрасной Гавани, ни прочих укреплений, ни иных земель, коими херсонаситы владеют или владели, ничего никому — ни эллину, ни варвару, — но буду охранять для народа херсонаситов; я не нарушу народного правления и желающему передать или нарушить не дозволю и не утаю вместе с ним, но заявлю городским дамиургам; и врагом буду злоумышляющему и склоняющему к отпадению Херсонес или Керкинетиду, или Прекрасную Гавань, или укрепления и область херсонаситов; и буду служить дамиургом и членом совета как можно лучше и справедливее для города и граждан; и не передам на словах ничего тайного ни эллину, ни варвару, что может повредить городу; и не дам и не приму ко вреду города и граждан; и не замыслю никакого неправедного деяния против кого-либо из граждан не отпавших; и никому злоумышляющему никакого подобного деяния не дозволю, но заявлю и при суде подам голос по законам; не вступлю в заговор ни против общины херсонаситов, ни против кого-либо из граждан, кто не объявлен врагом народа. Если же я с кем-либо вступил в заговор и если связан какою-либо клятвой по обету, то нарушившему да будет лучше, и мне и моим, а пребывающему — обратное; и если я узнаю о каком-либо заговоре, существующем или составляющемся, то заявлю дамиургам; и хлеба вывозного с равнины не буду продавать и вывозить в другое место с равнины, но (только) в Херсонес, Зевс и Земля, и Солнце, и Дева, и боги олимпийские, пребывающему мне в этом да будет благо и самому, и роду, и моим, а не пребывающему — зло и самому, и роду, и моим, и да не приносит мне плода ни земля, ни море, ни женщины...»[73].

II

К концу зимы Главка назначили садовником в городскую усадьбу. Вскоре, по его просьбе, Орик был переведен туда же.

Хозяин любил Главка, и Орик благодаря его покровительству пользовался значительной свободой. После работы он часто уходил и возвращался поздно. Он сделался более разговорчивым, его мрачность исчезла, и садовнику иногда казалось, что он совершенно примирился со своей участью. Главк все больше привязывался к нему; он любил говорить, и ему нравилось, что Скиф внимательно слушает его рассказы.

Ты знаешь всех эллинских богов, — сказал ему однажды Орик, — но ты никогда не говорил мне о богине-девственнице, которой поклоняются тавроскифы. Когда я проезжал через их землю, я видел принесенные ей жертвы и человеческие головы, насаженные в ее честь на пики. Конечно, вся эта страна принадлежит ей. Знаешь ли ты что-нибудь об этом?

Богиня, о которой ты говоришь, — ответил Главк, — хорошо известна всем нам. Над Тавридой владычествует Артемида — божественная сестра Аполлона, девственная покровительница охоты и радости жизни. Но скифы смешивают ее также с Ифигенией, дочерью Агамемнона, сестрой Ореста. Я уже рассказывал тебе о ней. Согласно прорицанию Калхаса, она должна была быть принесена в жертву богине, чтобы отвратить ее гнев от ахейцев, собравшихся в поход против Трои. Был уже занесен над нею жертвенный нож, когда она вдруг исчезла, окутанная облаком, и была чудесно перенесена в Тавриду. Здесь сделалась она верховной жрицей богини, служила в храме, сооруженном скифами, и должна была приносить в жертву иностранцев, случайно вышедших на эти берега. Потом она, при помощи Ореста, под покровительством богини Афины, бежала в Элладу. Теперь скифы, как и Артемиде, приносят ей жертвы и считают покровительницей полуострова.

— Которой же из них поклоняются тавры? — спросил Орик. — Одна из них, конечно, ваша, эллинская богиня, другая покровительствует им. У тавров и у эллинов не может быть одно и то же божество. Ведь оба эти народа постоянно воюют, значит и боги их должны находиться во вражде между собою.

Дать точный ответ Главк не мог. Он думал, что тавры тоже поклоняются Артемиде, но что они напрасно считают ее своей покровительницей. Если они и наносят эллинам поражения, то это только попущение со стороны богов, карающих города за их грехи и недостаточно усердные жертвоприношения.

По обыкновению, Орик не стал спорить. Он как будто хотел спросить еще о чем-то, но промолчал. Снова взялся за мотыгу и, глубоко вонзая ее в землю, стал продолжать работу, вскапывая сухую и плотную почву вокруг фиговых деревьев.

Вечером, когда работы кончились, он отправился в город и по людным еще улицам пошел к храму Артемиды. Он уже хорошо знал Херсонес, но каменные мостовые, каменные стены домов, над которыми виднелась только узкая лента синего неба, по-прежнему казались ему ненавистными. Он не любил проходить здесь и старался избегать тех улиц, где было особенно оживленное движение, потому что во всех проходящих видел своих врагов.

Обогнув центральные кварталы, он пошел переулками и выбрался на площадь. Здесь на высокой каменной террасе поднимался великолепный храм, обращенный фасадом к морю. Площадь была безлюдна; на широких и длинных мраморных ступенях здания сидело несколько человек. В стороне от них девушка, продавщица цветов, собираясь уходить, складывала свой товар в большую высокую корзину.

Храмовая дверь была открыта. Светлая полоса падала внутрь святилища, прорезывая наполняющий его полумрак.

Орик вошел и остановился у входа. После закончившегося богослужения прислужники приводили в порядок большой, тихий, украшенный мраморными пилястрами зал. Один снимал с жертвенника перегоревшие уголья и щипцами перекладывал более крупные головешки, еще дымившиеся синими чадными завитками; другой, вымыв забрызганный кровью пол, стал выметать рассыпанные зерна поджаренного ячменя, разбросанные цветы, венки, смятые и разорванные гирлянды.

Потом они вышли. Воспользовавшись этим, Орик приблизился к жертвеннику и раздвинул тяжелые, слабо покачивавшиеся за ним складки завесы.

Мраморная богиня стояла там, как бы слегка задохнувшаяся от стремительного бега и на минуту замедлившая шаг. Не выпуская лука из руки, она несколько изогнулась, откинув голову, и поправляла соскальзывавшую с плеча короткую одежду, охватившую волнующимися складками прекрасное и гибкое тело. Две дикие собаки, похожие на волков, бежали за ней, и одна из них, прыгая вперед, поднимала морду к руке богини.

Орик смотрел пристально. Опустил завесу, упавшую мягкими складками, и вышел.

Это была эллинская богиня, хотя ей могли бы поклоняться и скифы. Но все-таки это была не она. Это понятно. И Главк, очевидно, говорил правду, что Артемида — только эллинская богиня. Но, конечно, и Ифигения тоже. Он ее видел на стене одного храма, в картине, выложенной из кусочков мелких цветных камней. Она лежала на жертвеннике, протягивая вперед руки, а жрец в длинной одежде стоял рядом, подняв нож над ее обнаженной грудью. Дальше она лежала на спине удивительного животного с длинными изогнутыми рогами.

Но обе они — не скифские богини...

Орик спустился к морю и берегом пошел в сторону, направляясь к глубоко вдававшемуся в воду мысу. Обогнув его, он очутился в маленькой бухте с усыпанным мелким гравием берегом, переходившим в высокий обрывистый амфитеатр. Почти в середине его большой серый камень выдавался из глубокой зеленой ниши, заросшей мелкими жесткими стеблями вьющихся растений и трав. Розовые и белые чашечки вьюнка, уже свернувшиеся на ночь, казались похожими на спрятавшихся под листьями бабочек, и распространяли еле заметный, тонкий, чуть горьковатый аромат. Внимательно Орик осмотрел камень, отошел в сторону, сел и стал припоминать чудесное явление...

Тогда он спустился к берегу с этой же стороны, но остановился у самого мыса. В утреннем голубом свете не было видно горизонта. Небо и море сливались в ясной, сияющей глубокой дали. Маленькие облака, как паруса, медленно плыли в этой синеве, прозрачной, но как будто чуть-чуть затуманенной безграничностью лазурного пространства. Солнца не было видно; оно светило из-за берега, не отражаясь в воде, и давало слабые розовые тени, струившиеся над тихим взморьем.

От этой сияющей шири Орик вдруг ощутил себя как бы наполненным воздухом, бестелесным, способным к полету. Охваченный чувством легкости и радости, он распростер руки, запрокинул голову, и ему показалось, что сейчас он понесется вверх медленно и неудержимо, поплывет в голубой бесконечности, как те медленно исчезающие вдалеке облака.

Вдруг сверкающие водяные колеса прокатились по морю, разбрызгав ослепительное серебро солнечных брызг. Резкие блестящие полосы протянулись за ними в мягкой голубизне. Это дельфины, кувыркаясь, проплыли мимо — дельфины-кони, везущие колесницы подводных божеств. Потом все исчезло. Орик всмотрелся, но поверхность снова сделалась гладкой и ровной; только мелкая частая рябь серебряной чешуей упала на воду, протянувшись дрожащей дорогой к берегу.

Он сделал несколько шагов вперед и остановился. Прямо против серебряной дороги, там, где берег крутым амфитеатром поднимался вверх, на большом сером камне, выступавшем из зеленой ниши, испещренной мелкими, яркими цветами, стояла девушка, окутанная падающими складками белого хитона. Он увидел ее всю сразу; бронзовые отливы волнистых каштановых волос, обнаженные золотистые руки, лицо, как будто пронизанное голубым сиянием утра. Он смотрел неподвижно, поглощенный созерцанием, продолжая видеть с необычайной отчетливостью, и в то же время находился как будто во сне.

Она стояла спокойно, опустив руки, и, улыбаясь, смотрела куда-то вдаль; потом повернулась и исчезла за поворотом...

Словно пробуждаясь, Орик продолжал пристально смотреть на темный камень перед нишей. Он также не верил в то, что там никого нет, как и в то, что он видел кого-то.

Наконец он понял, что это видение.

Он припоминал рассказы Главка о явлениях богов и подумал, что это должно быть богиня-девственница — та, которой поклоняются тавроскифы. Он только никогда раньше не думал, что она может быть такой. Он чувствовал некоторый страх, но все же решился подойти ближе к нише.

На сером, разогретом солнцем камне еще виднелись влажные следы узких ступней, медленно поглощаемые горячими лучами. Охваченный неведомым раньше восторгом, он подумал о жертвоприношении. Припомнил обычаи своего народа, обычаи тавров; где взять животных? Где взять пленников?

Он старался понять смысл явления и, наконец, решил, что богиня обещает ему покровительство в начатой им борьбе против эллинов.

Он почувствовал уверенность в удаче и решил, что прежде чем уйдет из разгромленного города, нагромоздит здесь, у этого камня, целую гору отрубленных греческих голов. Это вдруг стало для него несомненным, и он почувствовал себя очень сильным и способным к осуществлению своего дела.

В подтверждение обета острым краем раковины он разрезал себе руку и, протянув ее, смотрел, как красная струйка, разбрызгиваясь, растекалась по горячему камню, дошла до края и, скатываясь вниз, исчезла среди мелкой травы, поглощенная сухой, горячей землей.

Потом он пошел в ту сторону, куда скрылось видение. Узкая крутая тропинка, углубленная в желтоватой каменистой почве, круто поднималась, огибая высокие скалистые обломки. Наверху ровное широкое пространство образовывало лужайку; за ней начинался обширный сад. Справа лужайка была срезана обрывистым береговым мысом, слева виднелись виноградники и знакомые Орику постройки: сараи, мастерские, невольничьи казармы...

Он вернулся и работал как обычно. Но он уже не чувствовал себя ни рабом, ни тем неосторожным, неопытным юношей, каким был до херсонесского плена.

Никто не замечал в нем перемены, но ее, должно быть, чувствовали все те, с кем он говорил. Они начинали верить так же, как он, не спорили и смотрели ему в глаза, словно ожидая приказаний.

Прошло всего лишь несколько дней, но в них сделано было больше, чем за целые месяцы первоначальных разговоров и планов. У Орика было уже несколько десятков друзей, и он перебирал в памяти их имена, соображая, как и что ему удалось сделать за последнее время. Он решил разбить их на несколько групп и со всеми говорил различно. Те, которые сделались его ближайшими друзьями, собирались напасть на город, захватить его и подчинить себе. Другие думали о нападении и мести, третьи только о грабеже и бегстве. Он старался сделать так, чтобы они ничего не знали друг о друге, и чтобы каждый из них тайно вербовал себе сторонников из наиболее решительных и сильных людей.

Они придумали себе условные знаки, и в определенное время Орик встречал их в различных местах за городом, где они его ожидали.

Иногда он уходил в рабочие кварталы у гавани и долго оставался там, переходя из дома в дом, окруженный товарищами и людьми, жадно выслушивавшими его слова о свободе, богатстве и мести тем, кто сейчас подчиняет их своей власти...

III

Вечером было назначено собрание в катакомбах за кладбищем. Орик дождался наступления темноты и, убедившись, что все кругом уснули, направился к отдаленному пустому сараю. Здесь его уже ждало несколько человек из рабов Эксандра. Один за другим они перелезли через изгородь и, держась на некотором расстоянии, пошли темными переулками и пустырями.

На кладбище, уставленном белыми каменными плитами с высеченными на них надписями, они заметили несколько фигур, пробиравшихся в том же направлении, что и они. Дальше, в неровной холмистой почве, поросшей жесткой травой, чернели круглые темные дыры. Они подошли к одной из них и стали спускаться вниз по узкой крутой лестнице, проложенной в неправильной формы колодце, оканчивавшемся галереей. Она была настолько низкой, что в ней можно было идти, только согнувшись. Твердая каменистая почва, высеченная наподобие неровного свода, местами обвалилась и загромождала проход, — здесь можно было пробираться только ползком. Узкие галереи разбегались по сторонам, зияя черными входами, или скрещивались в обширных расширениях, похожих на подземные валы. Широкие лукарны, прорубленные в потолках, давали приток свежего воздуха, и здесь можно было отдохнуть от затхлого удушья длинных и тесных переходов.

В одном из таких помещений собралась целая толпа людей. Было трудно дышать от гари и чада нескольких факелов; дым плыл под потолком и свисал черными клочьями, не находя выхода, — лукарна была плотно заделана, чтобы сверху не услыхали голосов и не увидали света.

Мужчины разных возрастов, в различных, но одинаково бедных и грязных одеждах стояли, сидели или лежали на полу. Некоторые молчали, другие разговаривали между собой, перебрасываясь короткими фразами на странном жаргоне рабов, составленном из разноязычной смеси слов. Здесь было немало греков, отличавшихся страстностью жестикуляции, резкими голосами и быстротой движений; тяжеловесные сарматы с красноватыми лицами, заросшими светлыми бородами; черноволосые сирийцы; белокурые галлы — римские пленники, попавшие в Херсонес через международные рынки; массивные и угрюмые геты. Все они знали Орика и встретили его появление приветственными возгласами. Его сейчас же окружили, один из сарматов хлопнул его по плечу и спросил, скоро ли они вернутся в свои степи. Потом они начали рассказывать о своей работе, о своих успехах и неудачах:

— Один из рабов архонта привлек пятнадцать товарищей. Они нападут в нужный момент на дом и захватят оружие; среди остальных невольников тоже идет волнение, но им еще пока нельзя говорить, — многие из них находятся во вражде между собой.

— У члена городского совета Аристовула сговорилось несколько рабов, но один из них, желая выслужиться, донес домоправителю на остальных, и их заковали в колодки.

— Среди работающих в порту движение разрастается. Там согласилось между собой уже столько людей, что они могли бы напасть на морскую охрану, перебить ее и захватить корабли. Но среди них пьяные часто кричат о заговоре, и агорономы[74] отправили в гавань новый сильный полицейский отряд.

— Много невольников присоединилось к заговору на вилле римлянина Адриана.

— Что делать дальше?

Многим казалось, что откладывать восстание не следует. Пора всем заговорщикам собраться в условную ночь, вооружиться и напасть на город. Если остальные рабы присоединятся — дело будет удачным; если нет — надо бежать и скрыться в горах. Более осторожные считали выступление преждевременным: надо подождать, когда волнения начнутся повсеместно, и тогда начинать. Скоро у Херсонеса будет война со скифами. Войска выйдут из города, тогда восстание легче всего увенчается успехом.

Сторонники немедленного выступления не соглашались.

— Если ждать — получится то же, что у Аристовула; власти дознаются, и начнутся казни. Тогда будет поздно.

Ясно намечались две партии. Начался ожесточенный спор. Раздраженные люди громко кричали, размахивали кулаками...

— Если вы хотите ждать, ждите. Мы воспользуемся первым удобным случаем.

Орик в стороне сговаривался с людьми, первыми примкнувшими к заговору. Потом он вышел на середину подземелья.

— Можно выступить хоть завтра, — медленно начал он, подбирая слова, — но чего мы добьемся? В лучшем случае, нам удастся пробраться за городские стены и уйти в горы, и то лишь, если греки не успеют вовремя снарядить погоню. Сколько нас? Около трехсот человек. А в Херсонесе тысячи рабов, и они все должны были бы стать нашими помощниками. Если мы уйдем, они останутся расплачиваться за нас. Если наше дело не удастся, нас предадут жестокой смерти. Ведь может статься, что мы не сумеем прорваться и бежать в горы...

Зачем вы сговариваетесь с пьяницами? Мы начали войну, и теперь не время для пьянства. Виноваты и те, кто этих пьяниц привлек к заговору.

Один из рабов Аристовула предал других?

Он должен быть убит не позже, чем завтра. Всякий, кто донесет или объявит властям, даже тот, кто будет болтать в пьяном виде, должен быть уничтожен. Тогда не будет предателей.

Мы должны увеличить число наших сторонников. Остальных рабов — которые не хотят и не умеют сражаться — надо подготовить, осторожно распустив между ними слухи о неизбежной гибели Херсонеса. Возбуждайте их ненависть против господ, обещайте им свободу, — мы завоюем ее и для них. Мы не будем рассчитывать на их помощь. Они не умеют сражаться; но когда восстание вспыхнет, они начнут грабить. Это будет полезно для нас: они отвлекут на себя часть военных греческих сил и повсеместно произведут беспорядки.

Нам осталось ждать очень недолго. Мы не знаем, но, может быть, скоро, — так говорят многие, — Херсонес будет окружен скифами. Тогда победить будет легко. Если же мы не дождемся скифов, мы назначим ночь, — но лишь тогда, когда будем достаточно сильными.

Расширенными глазами, отражавшими красный свет факелов, Орик оглядел жадно слушавших его людей и угрожающе протянул вперед руку с широко раздвинутыми пальцами.

— Мы не соберемся у ворот, а разобьемся на отряды и рассыплемся по всему городу. Мы будем вооружены. Мы одновременно со всех сторон подожжем город. Мы будем уничтожать всех, попадающихся на пути, и тогда, если нам даже не удастся неожиданностью нападения уничтожить полицию и войско, мы сможем легко уйти из города, нагруженные добычей, предоставив расплату тем, кто не пожелает к нам присоединиться...

Со всех сторон раздались крики. Рабы окружили Орика.

Они будут ждать и готовиться к борьбе и победе. Он будет их вождем.

Уходили группами, разговаривая и строя планы ближайшей работы; исчезали в темных коридорах, по одиночке возвращались в город, унося с собой искры готового вспыхнуть восстания.

Снова очутившись на кладбище, Орик видел последние тени, скользившие между памятниками и скрывавшиеся в темноте поглощавших их переулков. Скоро все опустело и стало безлюдным.

Оставшись один, он медленно шел вдоль ярко озаренной лунным светом городской стены. Он вышел на площадь и остановился против храма Артемиды. Лунный свет стекал с белого фронтона, барельефы выступали резкими светлыми пятнами; лестницы и колонны казались ослепительно яркими и были обведены густыми черно-лиловыми тенями. Упоенный сознанием своего тайного могущества. Скиф пристально смотрел на массивные закрытые храмовые двери.

«Очень скоро я — господин этого города — опрокину твою статую, чужеземная богиня, и освобожу место для той, которая пришла принести мне победу. Недавно я входил, сюда, как раб, тогда — победитель — верхом на коне въеду в храм по окровавленным ступеням»...

Казалось приятным идти и лечь на свою рабскую постель рядом с ничего не подозревающим Главком и другими, привыкшими к тому, что завтрашний день будет такой же, как сегодня, слепо верящими в непреоборимую силу бича и право господина. Быть рабом среди рабов и каждую минуту сознавать, что по его приказанию город сразу загорится со всех концов, чувствовать себя господином жизни своего хозяина доставляло большее наслаждение, чем сознание явного могущества. Оставаясь незаметным, он еще больше ощущал свою силу, хитрость и власть над другими людьми.

Спать не хотелось. Орик медленно обогнул постройки и мимо виноградника, где яркие синие и зеленые краски казались плавающими в глубокой черной тени, прошел на гладкую каменистую дорогу к саду. Он никогда не бывал здесь раньше, но теперь ему захотелось посмотреть расположение дома, где жил его владелец. Ведь очень скоро он ворвется сюда с мечом в руке, сопровождаемый толпой вооруженных товарищей.

Миновав пряно пахнувшие миртовые кусты, он подошел к скрытому в тени кипарисов зданию. Все было тихо; там уже спали. По дорожкам разливался зеленоватый лунный свет. Теплый воздух опьянял запахом невидимых ночных цветов. Цикады звенели непрекращающимся сухим шелестом, и теплый ветер доносил издалека широкие и ровные вздохи моря.

Орик стоял некоторое время, прислушиваясь к сладкому щемящему чувству, нараставшему в нем, оно расширяло грудь, было похоже на печаль и словно предвещало явление какого-то чуда. Не думая ни о чем, он медленно пошел по дорожке, подняв голову и не отрывая глаз от ясного плоского серебряного диска, казавшегося неровным, как будто погнутым немного.

Глубокие черные тени деревьев зияли провалами; вступая в них, он чувствовал себя поглощенным тьмой и снова, как бы ныряя, выходил на лунные дорожки, каждый раз испытывая чувство странной призрачной легкости.

Он дошел до каменного парапета, ниже которого лежала широкая терраса с целой рощей фруктовых деревьев и кустарников. Сильный поток теплого воздуха поднимался оттуда, насыщенный сладким запахом, вызывавшим головокружение.

Орик прислонился к могучему стволу кораллового дерева, слабо и ровно шелестевшего своими темными, жесткими, круглыми листьями. Он чувствовал себя опьяненным, счастливым и немного утомленным Он ни о чем не думал, но мысли, неуловимые и неоформленные, плыли в голове неясной, туманной вереницей. Опять бессознательно он пошел вперед вдоль парапета, завернул на боковую дорожку...

Прямо перед ним, в нескольких шагах, стояла та, которую он несколько дней назад видел на берегу моря. Она сделала быстрое движение, как будто хотела спрятаться, но удержалась и, не двигаясь, пристально смотрела на Орика. Тот неподвижно, не мигая, вглядывался в нее, не испытывая ни страха, ни неловкости, не думая о том, как ему следует поступить. Молчание длилось недолго. Не отводя от него глаз, она спросила:

— Кто ты? Зачем пришел в наш сад?

Голос был негромкий, грудной.

Орик отвечал просто:

— Я царский скиф. Меня взяли в плен, и я живу здесь. Я пришел случайно.

— Ты раб?

— Меня взяли в плен и продали в рабство. Но скоро я буду господином этого города. Я видел тебя на берегу, утром, когда ты стояла на камне.

Она смотрела молча, как будто не понимая.

— Тогда я еще не верил ни во что, но теперь у меня больше нет сомнений. Для тебя я взломаю двери мраморного храма, низвергну статую Артемиды. Мы принесем тебе жертвы из вражеских голов, и ты будешь единственной владычицей этих стран.

Она смотрела с удивлением:

— Ты хочешь низвергнуть статую Артемиды? Ты видел меня на камне? Я не понимаю, о каком храме ты говоришь?

— Храм будет воздвигнут в честь тебя. Здесь больше не будут чтить иных-богов. Ты будешь царить над этим городом так же, как над областью тавров.

— Ты делаешь странные прорицания. Я не понимаю тебя. Как можно воздвигать храмы смертной и ставить ее выше богов? Это мог бы сделать только Зевс, — смотри, чтобы его гнев не обрушился на тебя.

— Нет. Я не Зевс, я скиф. Но ты разве не богиня нашего народа, девственница, в честь которой людей низвергают со скал, а отрубленные головы вонзают на пики?

— Я дочь Эксандра, и это наш сад. Ты пугаешь меня. Если ты раб, то ты не должен со мной разговаривать. Уйди.

Орик бессознательно сделал шаг вперед.

— Ты не богиня? Но как же тогда объяснить чудесную помощь, полученную через тебя? Я не верю, что ты дочь Эксандра, — так зовут человека, которому меня продали в рабство. Как же ты могла помогать мне?

— Я никогда не видала тебя, не могла тебе помогать и не знаю, о каких чудесах ты говоришь. Ты говоришь странно. И ты называешь себя рабом моего отца. Я не верю тебе ни в чем и ухожу.

Она повернулась и пошла, не оглядываясь. Орик почувствовал нараставшую волну смущения, страха и тревоги.

Она ушла... Будет ли теперь счастливым начатое дело? Ведь божественной поддержки больше нет. Она — простая смертная девушка, дочь Эксандра. И она называла его рабом. Рабом...

Орик чувствовал себя беспомощным. Зачем он дал ей уйти? Дочь самого главного врага, и он чуть было не рассказал ей о заговоре...

Он хотел побежать вслед, нагнать и задушить ее. Но она уже давно скрылась из виду, наверное, ушла в дом.

Орик пошел обратно, быстро шагая по залитым мертвым светом дорожкам, мимо угрожающих черных кипарисов, из-за которых выплывали уродливые колючие тени кустарников, покрытых тусклыми белыми цветами. Он был очень взволнован и чувствовал потребность двигаться. Ложиться спать казалось совсем невозможным.

Он обдумывал принятые сегодня в катакомбах решения и выискивал их слабую сторону. Казалось, теперь все должно было идти иначе, потому что успех зависит уже не от божественной помощи, а от него самого.

Он снова начинал верить в этот успех, а его ненависть к грекам, казалось, возросла еще больше.

«Если ты раб, — ты не должен со мной разговаривать. Уйди».

Значит она живет в том доме. Конечно, с заговором не надо спешить. Но когда будет дан сигнал, он первым ворвется в дом, убьет этого старика и потом сам задушит ее. Но сначала она увидит, что он не раб. Он явится туда как воин и как победитель.

Он видел мысленно разгромленные комнаты, опрокинутую мебель, клубы дыма, вылетающие из окон... Вдруг ему вспомнились ее ноги, когда она повернулась и пошла. Странно, почему не было слышно шелеста гравия, — она шла как будто по воздуху... Может быть, все это будет не так?..

С ним делалось что-то странное. Казалось самым нужным во время нападения прежде всего убить ее, и в то же время он начинал бояться, что она может быть убита. Не лучше ли будет ее увезти? А если убить, то теперь же, не откладывая...

Он долго ходил по двору и наконец почувствовал утомление. Приближалось утро. Воздух сделался прохладнее. Тяжелые капли росы падали с деревьев. Луна почти закатилась, и ночь, все еще темная, стала окрашиваться серыми тонами.

Орик удивился своему волнению, — в главном все оставалось по-прежнему. Надо узнать, удастся ли завтрашний день убить предателя рабов Аристовула; это будет нетрудно сделать, — они сумеют его заманить. Потом надо послать расправиться с теми пьяницами из порта...

Он вошел в темную и душную казарму. Непрекращающийся храп висел в тяжелом, спертом воздухе; кто-то неясно бормотал во сне. Орик ощупью добрался до своего места, лег, подложил под голову руки и, продолжая ловить путающиеся мысли, долго лежал с открытыми глазами, де замечая, что за дверью свет становится все ярче.

Скоро яркие солнечные полосы пробились через щели, упали на стены, перерезали лица спящих. Главк встал, тяжело дыша и откашливаясь. Петухи перекликались, и их резкие голоса слышались то далеко, то где-то совсем рядом.

Зевая, пожимаясь от утренней свежести, люди один за другим выходили из помещения. Начинался рабочий день.

IV

Эксандр иногда сам осматривал работы и отдавал распоряжения Главку, заведывавшему теперь не только содержанием сада, но и обработкой полей. Если хозяину казалось, что кто-нибудь из рабов плохо исполняет свои обязанности, он приказывал уменьшить выдаваемую ему порцию продовольствия или наказать плетьми; но это случалось редко. Самым большим наказанием для лентяев была продажа их другому господину: можно было быть уверенным, что там и работа и жизнь будут несравненно тяжелее. Многие рабы искренне любили Эксандра, а он, хотя и старался быть строгим, сохранял на них старинный взгляд, как на своих домочадцев, и заботился о том, чтобы им жилось не слишком тяжело.

Всякий раз, когда он обходил поля или встречался с кем-нибудь в саду, он отвечал на приветствия, а с некоторыми, более любимыми рабами даже вступал в разговор,

Но Орик не мог равнодушно видеть этого высокого, прямого старичка с черными волосами, седой бородой и блестящими темными глазами. Его ненависть вспыхивала каждый раз с новой силой, и он никогда не мог освободиться от чувства стыда перед этим человеком, владевшим им, как простой вещью, как предназначенным для работы животным. Орик хорошо знал, что рабы должны существовать, и ему казалось совершенно естественным рассматривать, как вещи, людей, захваченных в плен во время войны. Но по отношению к себе он не мог этого допустить.

С того времени, как он впервые попал в Херсонес, он очень изменился. Он никогда раньше не думал о переживаниях других людей. Теперь он часто сочувствовал им, потому что их страдания напоминали ему его собственные. В то же время он научился сдерживать порывы, скрывать свои мысли и узнал, что сила очень часто бывает бесполезной; хитростью можно достигнуть большего, что не следует сопротивляться и бороться против неизбежности. И он скрывал свою ненависть под внешней покорностью и равнодушием; исполнял возложенную на него работу и молчал.

Внутренне он весь был захвачен мыслями о своем деле и не отрывался от них ни во время работы, ни во время отдыха. Часто они мешали ему уснуть; лежа, он обдумывал мелочи последних сообщений, подробности плана восстания, разговоры и отданные распоряжения.

Оставаясь наедине с кем-нибудь из товарищей, он говорил о свободе и о том, как ее легко получить. Он часто рассказывал о Дримаке и заставлял рабов острее чувствовать тяжесть их существования. Но в то же время был осторожен и говорил определенно только с теми, кому доверял вполне. Он никогда не упускал случая познакомиться с кем-нибудь из соседних рабов, заражал их своим мрачным сдержанным энтузиазмом, передавал им свою веру и выискивал среди них похожих на себя. Он чувствовал, как многие из них вполне подчинялись и ждали от него чуда и избавления. Другие оказывались равными ему и делались его товарищами. В условленные часы люди приходили, прятались где-нибудь между камнями обрывистого берега или у изгороди, заросшей тяжелой зеленью плюща, и ждали его, чтобы поделиться новостями...

Иногда на Орика налетали порывы веселья. Оставшись один, он вдруг пускался бежать, хватал и бросал тяжелые камни, разыскивал кого-нибудь из молодых рабов и предлагал бороться. Они схватывались, сжимая друг друга, стараясь опрокинуть на землю; тяжело дыша, медленно передвигались на небольшом пространстве, падали, переворачивались и перекатывались по земле...

Снова Орик чувствовал себя сильным и бодрым. Но это было уже не только чувство, как раньше, а и сознание.

После трудного и длинного рабочего дня он уставал. Но эта усталость охватывала только тело; голова оставалась ясной и бодрой. Уже за обедом он успевал отдохнуть и вечером часто уходил в город, — в этом отношении рабы Эксандра пользовались значительной свободой.

Рабочий квартал был хорошо знаком Орику еще с того времени, когда он с Таргисом подготовлял побег Ситалки. Здесь, среди рабов и вольных граждан, влачивших не менее жалкое существование, чем невольники, он чувствовал себя свободно. Их интересы, когда-то совершенно чуждые ему, казались теперь понятными и близкими.

Он заходил в маленькие темные мастерские, где люди до поздней ночи сидели, не разгибаясь, над шитьем обуви или одежды, расписывали глиняную посуду или ковали оружие. Все они были изнурены трудом и нуждой. Их жизнь состояла в непрерывной заботе о том, чтобы не умереть от голода. Самые молодые из них иногда смеялись и разговаривали, а в час отдыха выбегали на улицу посмотреть на проходивших девушек, обменяться шутками или принять участие в драке, завязывавшейся между двумя пьяницами. Остальные думали только о хлебе и сне. Ведь каждый день с криком первого петуха они тревожно соскакивали с постели и, наспех сунув ноги в башмаки, принимались за работу, несмотря на то, что еще стояла темная ночь.

Люди, не имевшие определенных занятий, каждое утро отправлялись в одно из предместий Херсонеса, где находилась рабочая биржа. Здесь собирались толпы невольников, отпущенных на оброк их господами, вольноотпущенники, готовые взять какую угодно работу, и полноправные граждане из Херсонеса, Керкинетиды, Прекрасной Гавани, не менее нищие и голодные, чем рабы. Все они искали поденного заработка, нанимались в грузчики, носильщики, матросы или образовывали артели для мощения дорог, постройки изгородей, сбора оливок и винограда. Все они составляли массу, жившую общими интересами, подавленную одними и теми же несчастиями. И это не меньше, чем одинаковое для всех рабочее платье, в виде серой туники с единственным рукавом, и своеобразный жаргон низших классов, стирало всякую разницу между ними, заставляло забывать различия национального и классового происхождения. Они обращались друг с другом по-товарищески, когда могли — выручали из нужды, помогали скрываться тем, кого за какие-нибудь преступления преследовала полиция. Многие из них часто не находили себе дела и целыми неделями голодали, питаясь выуженной в море рыбой и разными отбросами продуктов, выброшенных на рынках.

Число этих безработных беспрерывно увеличивалось. Обеднение Херсонеса, постоянно подвергавшегося нападениям скифов, вызывало сокращение промышленности и торговли; уменьшился вывоз продуктов в Афины, понизились потребности внутри самого города.

Но были и другие причины, разорявшие граждан, еще недавно бывших владельцами довольно крупных мастерских и находивших хороший сбыт разнообразным изготовлявшимся ими товарам. В городе стало возникать все больше фабрик и заводов — оружейных, кожевенных, мебельных, гончарных, где работали десятки, а иногда и сотни рабов. Их дешевый труд так же, как и возможность закупать большие партии нужного для производства сырья, делали конкуренцию с фабрикантами невозможной для ремесленников. И вот они один за другим разорялись, выбрасывались на улицу; только некоторые, особенно умелые, изготовлявшие вещи, требовавшие особенно тщательной и художественной обработки, существовали благополучно. Большинство же свободных ремесленников постепенно попадало в кабальную зависимость от крупных предпринимателей и, обрабатывая у себя на дому чужие материалы, сдавало товары за ничтожную плату.

Находя, что специализация — необходимое условие быстроты и дешевизны производства, предприниматели поручали каждому ремесленнику только строго определенную работу. Из сапожников один должен был изготовлять мужскую, другой женскую обувь; один занимался исключительно кройкой башмаков, другой сшивал их. Так же работали и портные; между ними отдельные мастера выкраивали платья, сшивали куски материи, изготовляли только плащи, исключительно верхнее платье или одни туники для рабов[75].

Над этим однообразным трудом люди сидели с раннего утра до глубокой ночи, получая в день четыре-пять драхм — сумму, на которую можно было с трудом прокормить двух рабов; на эти деньги надо было вести хозяйство, поддерживать дом, одеваться, кормить жену и детей. А семейства бедняков часто бывали многочисленны.

Политически все эти люди были полноправными гражданами демократической общины Херсонеса. Они являлись верховной властью города, потому что «самодержавный народ» правил им. Городской совет — Булэ — лишь исполнял его повеления, а магистраты — эсимнеты, дамиурги, продики, стратеги — считались его слугами.

Народ был неограниченным властелином, но большинство отдельных граждан жили хуже рабов.

Невыносимое существование заставляло людей нередко возмущаться и производить беспорядки, угрожавшие спокойствию города. Многие из них мечтали о временах, когда тяжкий принудительный труд и бедность исчезнут с лица земли и наступит золотой век Кроноса-бога, некогда царившего на счастливой, дававшей изобильные плоды земле, населенной людьми, не знавшими ни войн, ни судов, ни болезней.

Люди верили, что золотой век настанет вновь; тогда не будет ни бедных, ни богатых, ни рабов, ни господ, ни полиции; тюрьмы разрушатся, а судебные залы, портики, публичные здания обратятся в общественные столовые.

В это верили твердо. Во время рабочих собраний и празднеств в честь богов-покровителей труда об этом часто не только мечтали, но и выносили определенные постановления, вырезавшиеся на каменных досках и вывешивавшиеся на стенах того или другого храма.

Орик часто слышал рассказы о близости этих прекрасных времен, но не верил им.

— Как это произойдет? — спрашивал он. — И когда? И почему золотой век наступит именно теперь? Может быть, его надо ждать еще тысячу лет?

Он плохо верил в явление Кроноса, да и самая жизнь, которая должна была наступить с его воцарением, не нравилась ему. Она хороша только для рабов, мечтающих о том, чтобы их не обижали. Жизнь без войны, без радости победы, вечный мир — это казалось ему неинтересным, придуманным слабыми, привыкшими к подчинению и не умеющими побеждать.

Золотой век его не интересовал. Он хотел только отомстить грекам, захватить и разрушить город, разграбить его сокровища. Участники этого дела получат свою часть добычи и сделаются свободными. О том, что будет дальше, он не думал.

Каждый день то в одном, то в другом доме, в маленьких грязных кабачках или около сваленных на берегу, пахнувших смолой и рыбой лодок Орик, расспрашивая людей о их жизни, короткими злыми словами растравлял их ненависть к господам, к магистратам и заставлял еще больше, еще острей чувствовать безысходность нужды, тяжкий гнет суровой, голодной жизни. Все охотно говорили об этом, рассказывали, жаловались и возмущались:

— Нас даже во сне тревожит вопрос, где достать четыре драхмы, чтобы на следующий день снова лечь спать, наполнив желудок черствым хлебом или ячменной кашей, пучком салата или несколькими луковицами[76]. Нам не остается ничего другого, как просить милостыню у прохожих. Но нищие уже и теперь часто умирают от голода, так как их стало слишком много.

Они перебивали друг друга:

— Я не мог заплатить налогов, и вот у меня отобрали дом и имущество. У меня четверо детей... Куда я их дену?

— Я работал на рудниках два года, а теперь меня выгнали, потому что труд рабов им обходится дешевле. Теперь я живу рыбной ловлей, но у меня нет никаких снарядов, нет лодки, а о зиме боюсь и думать.

— Лучше продать себя в рабство; там, по крайней мере, хозяин не даст умереть с голода...

— Зачем же вы так живете? — спрашивал Орик. — Херсонес — ваш город, он полон богатств. Почему вы не берете их?

И озлобленные голоса отвечали:

— Тебя еще никогда не били плетьми?

— Ты не видал полиции?

— Я однажды сидел в тюрьме. Уж лучше умереть под открытым небом...

— Вы говорите не как мужчины, — возражал Орик. — Вы собираетесь толпами на рабочем рынке. Вас гораздо больше, чем полиции и солдат. Каждый должен бороться за себя. А кто боится, тот всегда будет рабом. Вы называете себя свободными, а завидуете рабам, что им не дают умереть с голода. Кроме вас самих, вам никто не поможет.

Его собеседники молчали, потом кто-нибудь говорил:

— Недавно на фабрике Аполлодора двенадцать рабочих потребовали невыданную им плату. Их просто выгнали, и на их место хозяин купил рабов. Рабочие пробовали обратиться в суд. Чем кончится дело — не знаю. Но трое из них затеяли драку с главным мастером, и теперь они в тюрьме. Правда, они его здорово побили.

— Их было трое. Но если бы их было триста?.. Разве так трудно сговориться об этом? У всех вас есть товарищи — такие же голодные, как вы. Они могли бы сговориться еще с многими другими людьми, и образовалось бы войско.

— Прежде чем ты создашь такое войско, власти узнают об этих приготовлениях, и все попадут в тюрьму или будут казнены.

— Делайте так, чтобы власти ничего об этом не знали. Да и чем вы рискуете? Уж лучше умереть сразу, чем так, как вы, — медленно и позорно.

— Для такого дела непременно нужен начальник. Кто всем этим будет управлять?

— Выберите. Поговорите с вашими товарищами. Только умейте не болтать об этом.

Люди напряженно думали. Им начинало казаться, что все это могло бы быть осуществлено.

Потом они расходились, разнося мятежные мысли по своим лачугам, сея их на рабочих рынках, на фабриках, в гавани.

Когда Орик снова являлся, его встречали как друга, приглашали в дома и после первых приветствий заводили разговор о войне против властей.

Приходили новые люди, которых он никогда не видал раньше; их увлекала надежда захватить город в свои руки; они были более смелы, чем остальные; они сговаривались между собой и сообщали Орику о своих планах. Понемногу около него собрались сообщники из свободных граждан, решившие подготовить восстание, уничтожить городские, власти и полицию — агорономов и номофилаков, — разбить войско и взять на себя управление Херсонесом.

Но иногда случалось, что кто-нибудь из собравшихся спрашивал Орика:

— Ты кто?

— Скиф.

— Вот — ты варвар и раб, а мы все-таки свободные люди. Мы граждане Херсонеса. У тебя нет отечества, а мы не изменим нашему городу.

— Тогда не жалуйтесь, — говорил Орик, — голодайте спокойно. Ваше отечество выгоняет вас из домов, лишает хлеба, сажает в тюрьмы, — признавайте это правильным. Вы называете себя гражданами, но вы хуже рабов.

Случалось, что после этого начиналась ссора. Друзья Орика вмешивались в нее; дело чаше всего обходилось без драки, но собравшиеся начинали чувствовать недоверие друг к другу, угрюмо молчали и постепенно расходились.

Орик думал: «Они эллины, а я — скиф. Они считают себя свободными, а меня рабом. Конечно, мы — враги; я не должен забывать этого. Но все-таки они готовы восстать. Без их помощи обойтись нельзя. А после нам придется воевать с ними, потому что они по-прежнему будут считать нас рабами, а себя свободными».

И, разговаривая в предместье, он никогда не рассказывал о том, что многие рабы тоже думают о свободе, что между ними есть немало людей, готовых за нее бороться, и что они уже давно заключили союз между собою.

V

Адриан проснулся поздно. С трудом открыл запухшие глаза и некоторое время лежал неподвижно, прислушиваясь к тяжелым и неровным ударам сердца. Это у него бывало всякий раз после попойки. Но за последнее время он, кроме того, еще чувствовал неприятную тупую боль в груди и свинцовую тяжесть в голове. Мысли шли туго и вяло.

Адриан позвал раба и приказал открыть занавес, — он не любил темных кубикулов, распространенных у римлян, так как часто подолгу лежал в постели, прежде чем принять ванну. Ему было неприятно шевелиться, и он чувствовал острое неоформленное раздражение, вызванное противным вкусом во рту, яркостью падавшего в комнату света, воспоминанием о вчерашнем разговоре с Люцием.

Он опять приказал задернуть занавес и стал думать, следует ли выпить немного трифолинского или лучше принять какое-нибудь лекарство. Боли в груди показались ему возрастающими, и он велел позвать врача. Тот явился сейчас же, — господин часто требовал его к себе по утрам. Адриан протянул пухлую руку — пощупать пульс, высунул белый обложенный язык и вдруг рассердился. Выражение лица врача показалось ему неприятным.

В конце концов, от него нет никакой пользы. Лекарства почти не действуют, — стоило платить за этого раба такие огромные деньги!

С брезгливой злобой Адриан посмотрел на старика, ощупывавшего его отекшие, распухшие ноги, и резко оттолкнул его.

— Довольно! Мне придется, кажется, искать другого врача. Ты, может быть, лучше пригодишься в качестве псаря или хлебопека. Если не найдешь способа дать мне приличное самочувствие, я сегодня же отправлю тебя на новую работу.

Он выпил поднесенное ему лекарство и сморщился.

— Горечь!.. Может быть, ты думаешь, что лекарство должно быть непременно отвратительным на вкус?.. Ты обратил внимание на желудок? Я еще вчера хотел принять рвотного, но забыл.

Он закрыл глаза и попробовал уснуть. Потом решил, что встать все-таки будет лучше. Приподнялся, спустил ноги и сейчас же почувствовал острую противную тошноту. Опять лег и приказал рабам отнести себя в баню.

Его осторожно раздели и опустили в широкую ониксовую ванну, вделанную в мозаичный пол. Окунувшись в теплую, опаловую от влитых эссенций и благовоний воду, он закрыл глаза и задремал. Врач несмело разбудил его.

— Господин, твое здоровье может пострадать, если ты слишком долго пробудешь в ванне.

Адриана вынули, положили на покрытый тонкими тканями стол, и опытные рабы стали массировать его, натирая разогретым благовонным маслом. Этот массаж всегда действовал оживляюще. Адриан почувствовал себя лучше: тошнота исчезла, мысли сделались более отчетливыми и ясными.

Прохладный воздух фригидариума окончательно вернул ему бодрость. Он приказал подать завтрак и поел с удовольствием. Но все же попойка давала себя знать. Он решил еще полежать в бане и стал думать, чем бы развлечься. Сначала он приказал чтецу развернуть присланную из Рима новую книгу, но скоро она надоела, и он велел позвать танцовщиц.

Пляски как будто развлекли его, но в то же время и раздражили. Он опять вспомнил об Ие и снова возмутился требованием Люция. Конечно, он виноват сам, — зачем было говорить о том что он хочет похитить эту девочку? Увезли, и этим все дело кончилось бы. После, если даже история сделалась бы известной Люцию, особенных осложнений не возникло бы; что ж такого, что она дочь жреца? В конце концов, никто не может сказать ничего определенного... Теперь это оказывается невозможным. Люций настойчив до тупости. — «Подобный поступок оскорбит весь город и оттолкнет его от римлян; он может причинить самые большие неприятности»... Адриану даже показалось, что тот как-то слишком заинтересован всем этим делом. Не хочет ли он, ссылаясь на политику, получить девочку для себя? Зачем иначе стал бы он ездить к Эксандру?..

Эти мысли начали волновать его. Он встал, прервал пляску и прошел в таблинум, — здесь, перед столом, он лучше решал всякие сложные вопросы.

Уже давно ни одна женщина не привлекала его так, как Ия. Отказаться от нее было бы нелепостью, ссориться с Люцием — невозможно...

Но выход есть — жениться на ней. В конце концов, это не так странно. Все-таки она дочь видного жреца, самая красивая девушка Тавриды...

Весьма вероятно, что ему еще целую зиму придется прожить в Херсонесе. После, когда он получит разрешение вернуться в Рим, можно будет развестись. Это даже эффектно. Потом будет интересно рассказать в Риме.

Он почти убедил себя. Непременно надо будет поступить таким образом. Придется только обещать этот заем Херсонесу, вернуть Эксандру его личные долговые обязательства, ну, и прибавить немного... Старик, конечно, будет счастлив. И честь, и деньги, и дружба с Римом...

Адриан велел позвать бухгалтера и найти расписки Эксандра.

Он подсчитал, подумал, постукивая по столу короткими толстыми пальцами, — дело можно считать решенным.

Ему было приятно знать, что таким образом его желания исполнятся, и Люций, если это ему даже не понравится, не будет иметь никаких формальных причин для возражений.

Адриан занялся делами.

С тех пор, как он разбогател, он окружил себя роскошью и пользовался услугами целой толпы рабов. Но в делах он сохранял привычку заниматься один, лично проверял отчеты счетоводов, читал письма, сам составлял сметы. Он тратил на себя колоссальные суммы, но в денежных расчетах был скуп, мелочен и не отказывался ни от чего.

Ростовщичество служило ему источником значительного дохода, и он охотно давал взаймы остававшиеся свободными суммы. Все же самыми выгодными операциями были поставки. В этом отношении высылка из Рима оказалась двойным несчастием: кроме необходимости жить в глуши, он еще лишился возможности лично руководить делами, должен был действовать через агентов и иногда упускал случаи, сулившие огромные барыши.

Поставка продовольствия для войск Люция при удачном заключении договора могла дать очень много.

Адриан просматривал сообщения своих, агентов о ценах продуктов на различных рынках, вычислял и делал записи. Расчеты привели его в хорошее настроение. Он боялся только, чтобы Люций не заключил договора с кем-нибудь другим.

Надо его заинтересовать... Подкупить золотом нельзя; послать подарки неудобно, хотя он, несомненно, был бы доволен получить древнюю этрусскую вазу, которую видел у Адриана. Кажется, она ему очень понравилась, — он понимает толк в вещах и знает, какая это большая редкость.

Самое лучшее будет — устроить пир. В таких случаях гостям обычно дают подарки. Люцию нужно будет поднести эту вазу, а в дополнение к ней еще что-нибудь. Может быть, ему понравится какая-нибудь танцовщица, — например, эта недавно купленная, маленькая белокурая лесбиянка. Она достаточно соблазнительна и пляшет прекрасно.

Значит, и с этим решено.

— Кто там дожидается приема? — обратился он к секретарю.

Тот поспешно начал перечислять имена, но Адриан перебил его:

— Я спрашиваю тебя о деловых людях.

Он выслушал и взглянул на стоящие на его столе клепсидры[77].

— Вызови Кезифиада.

Секретарь вышел и тотчас же вернулся, сопровождая маленького круглого человека с шишковатой лысой головой; короткая, подстриженная по моде, курчавая борода оттеняла его грубоватое вульгарное лицо, скрывавшее хитрость под маской простодушия.

— Рад тебя видеть, почтенный Кезифиад, — начал Адриан. — Садись. Надеюсь, что под покровительством Девы дела твои процветают. Мне говорили, что ты купил целую партию девушек из Сирии. Это для себя или для продажи?

Тот замахал руками.

— Разве я работорговец? Конечно, от выгодного дела не откажется никто. Но я сделал покупку исключительно для того, чтобы пополнить свой гинекей. Красивые девушки; но их продавали оптом. Я рассчитывал, что некоторых можно будет уступить друзьям по сходной цене. Не желаешь ли, я пришлю нескольких; может быть, какая-нибудь из них понравится тебе.

— Спасибо. У меня уж и так много сириек, я беру только особенно замечательных. Если найдешь что-нибудь редкостное — пришли. Ну, а как твой банк? Кажется, есть чрезвычайно выгодные дела?

— Дела банка хороши, — скользя взглядом по перстням, блестевшим на пальцах Адриана, ответил Кезифиад, — даже слишком хороши; денег просят под какие угодно проценты. По тридцать четыре годовых дают охотно и с хорошим обеспечением. Но вкладов недостаточно. Если бы побольше денег, можно было бы провести громадное дело.

Адриан оставался равнодушным.

— Знаю, кое-кто уже обращался ко мне с этими делами.

— Конечно. Я и мой банк, — торопливо сказал Кезифиад, — не в состоянии удовлетворить этих требований, но я все-таки мог бы принять в них участие.

Адриан все так же равнодушно рассматривал свои перстни.

Не дождавшись ответа, Кезифиад продолжал;

— Соединив средства, мы могли бы сделать огромное дело. — Он согнулся в кресле, наклонился вперед и придал лицу сосредоточенно-вопросительное выражение. Но Адриан продолжал молчать.

— Вот я и приехал к тебе за советом, — откидываясь к спинке и хватаясь за ручки кресла, сказал банкир. — И думал, что дело сможет заинтересовать тебя.

Адриан усмехнулся.

— Может быть, ты будешь в таком случае говорить прямо?

— Боги! Разве я пытаюсь что-нибудь скрыть от тебя? — возмутился грек, поднимая руки к лицу, как бы отталкивая от себя страшное обвинение. — Но я был уверен и понял из твоих слов, что ты осведомлен о предполагаемом займе, который хочет сделать город.

— Знаю, но это дело меня не интересует.

— Но ведь громадные суммы... И какое обеспечение!

— Только оно ничего не стоит, если за него тебе не поручится Палак.

— Палак? Быть может, ты лучше осведомлен, но у меня есть полная уверенность, что в течение ближайшего года он не сможет напасть на город. А я рассчитываю вернуть долг в течение этого года. В три срока.

— Ты азартный человек. А я не вижу никакого смысла рисковать.

Грек казался озабоченным и обдумывал что-то.

— Если ты отказываешься, то и я не пойду на это. Но я думал: тридцать четыре процента — какой рост за год!

Адриан посмотрел ему в глаза.

— По сорок восемь процентов я дал бы половину суммы. Но не городу, а тебе лично. Я знаю, что ты сумеешь все это оправдать.

Грек изогнулся, как будто его ущипнули в бок.

— Ты шутишь! За сорок восемь процентов можно занять любую сумму в Риме, под самое подозрительное обеспечение.

— Ну вот я и предлагаю тебе по сорок восемь процентов.

Кезифиад закусил губу.

— Не могу же я предложить это моему родному городу?

Но Адриан уже пересматривал какие-то таблички.

— В твоем банке есть, кажется, небольшой вклад, сделанный мною. Ах да, вот — десять талантов...

Не отрывая глаз от табличек, он продолжал смотреть дальше.

— У меня есть должник, жрец Эксандр. Ты имел с ним какие-нибудь дела?

— Да, он один из вкладчиков банка.

— Ах так! Этот вклад — он не так быстро его возьмет. Если мне понадобится произвести взыскание, я могу быть уверенным, что деньги лежат у тебя?

Банкир сильно потер заросшую седеющими волосами щеку.

— Конечно, конечно, — искренним тоном сказал он и добавил: — Мне пришла в голову новая комбинация. Действительно, может быть, мне удалось бы обеспечить тебе сорок процентов, несмотря на то, что от города я получу не больше тридцати четырех.

— Сорок восемь, — настойчиво сказал Адриан, — или — и я больше не буду возвращаться к этому вопросу — сорок пять. Но вместо этих трех процентов тебе, быть может, придется исполнить одно мое маленькое требование. Подумай. Ответ послезавтра. Кстати, на днях у меня будет пир — я буду рад тебя видеть; о времени ты будешь извещен особо.

Кезифиад вышел.

— Объяви остальным, — обратился Адриан к секретарю, — что я буду принимать сегодня вечером. Клиенты пусть остаются, чтобы сопровождать меня в город.

Он приказал вызвать домоправителя и главного повара и предался заботам об устройстве пира. Он должен быть таким, чтобы его надолго запомнили. Пусть не только херсонаситы, но и Люций, привыкший к римской роскоши, будет удивлен и увидит настоящее богатство.

План обсуждался долго. За некоторыми редкостными продуктами, которых не было в Херсонесе, приказано было отправить специальных посланных. Повар должен составить смету расходов и передать казначею; домоправитель — озаботится всеми необходимыми распоряжениями; секретарь — составит списки приглашенных.

Адриан почувствовал аппетит. Прежде чем отправиться в город, он пообедал в обществе нескольких приглашенных и клиентов, по очереди являвшихся к столу, и прослушал похвальную оду, сочиненную в его честь местным поэтом.

Он был в хорошем настроении. Выйдя из дому, прежде чем сесть в носилки, он решил сделать тысячу шагов пешком, чтобы улучшить пищеварение. Клиенты, отпущенники и рабы, двигаясь за ним, окружали его атмосферой обожания и лести. Он был доволен, что не испытывает никаких болей ни в желудке, ни в сердце. Приятное чувство благосостояния и самоуверенности наполняло его.

На улице было жарко. Чтобы напрасно себя не утомлять и не разгонять нежной, медленно охватывающей его дремоты, он лег в носилки и велел нести себя вдоль города по направлению к Прекрасной Гавани, а затем, после прогулки, — к дому Люция Фламиния.

VI

Главк разложил по чашкам кашу, посыпал солью, разрезал и разделил луковицы и полил груду зеленого салата оливковым маслом. Порцию Орика он приготовлял отдельно, потому что тот, по скифскому обычаю, ел только пресную пищу и никогда не употреблял соли.

Главк всегда следил за тем, чтобы обед проходил чинно, и не переносил, если кто-нибудь начинал есть раньше других.

Пятеро рабов, кружком сидевшие на земле, нетерпеливо ждали, чтобы он кончил свои приготовления, но он не торопился. Полив на черные от земли руки немного воды, он взял сосуд с вином, набожно прочитал молитву и сделал возлияние в честь богини Девы. Потом он разбавил вино в большом кратере, подлив туда три четверти воды, и предложил начинать.

Все ели молчаливо и сосредоточенно, вытирая руки о траву — в теплое время года не уходили обедать в казарму, а готовили и ели тут же, среди поля, на месте работы.

После такого обеда Орик всегда чувствовал себя полуголодным. Дома он привык есть жирное и сытное мясо, и все эти кушанья из травы плохо его насыщали. От салата он вовсе отказывался; поэтому Главк клал ему каши больше, чем другим, а в праздничные дни, когда рабам к обеду давали мясо, всегда уступал ему свою часть.

Съев свои порции, люди легли отдохнуть на траве. Была середина дня, и к этому времени все уставали, так как уходили на поле с восходом солнца.

Неожиданно за изгородью появился человек и стал делать какие-то знаки. Он стоял далеко и прятался в тени дерева, но Орик, обладавший таким же острым зрением, как и раньше, узнал в нем Биона, одного из участников заговора, собравшего много сторонников среди рабов архонта.

Орик удивился. Обычно никто из друзей не приходил к нему таким образом, — это могло обратить на себя внимание и, во избежание подозрений, они встречались всегда в условных местах в часы, свободные от работы.

Орик встал и пошел к изгороди, за которой прятался Бион, но тот вел себя как-то странно. Он махал руками, требуя, чтобы Орик поспешил, и почти не скрывался. Он даже не стал дожидаться, перепрыгнул через изгородь и побежал навстречу Орику. У, него было возбужденное лицо и блестящие глаза; под невольничьим плащом виднелся широкий обоюдоострый меч.

— Ты ничего не знаешь? — быстро заговорил он. — Все погибло или мы, наконец, будем свободны. В городе восстание.

Орик схватил его за руку.

— Кто осмелился? Все погибнет наверное. Никто не был предупрежден об этом. Может быть, это случайно и не наше?

— Случайно, но благодаря нам. Все уже были доведены до крайнего возмущения. Начал Лизандр из гавани. Даже не он; началось внезапно, из-за осужденных. Их вели на казнь. Народ вмешался, а он отправил потом своих на помощь и послал сказать мне, что началось восстание. Большинство из наших еще ничего не знают.

— А полиция? Восстание только в гавани? Все равно, они погубили наше дело.

— Восстание везде: и в городе, и в гавани. Уже много убитых. Пойдем, я собрал своих людей. На твою долю найдется меч.

— Да, я сейчас. Подожди меня здесь.

Орик быстро вернулся к оставшимся товарищам и сказал:

— На город напали неприятели. Говорят, что они высадились в бухте. Начинается война, идемте смотреть.

Потом он отозвал в сторону одного из рабов.

— Беги и объяви нашим, что началось. Пошли сказать в соседние усадьбы. Мы идем к гавани. Берите оружие и нагоняйте нас.

Он сделал движение, чтобы идти, но остановился в нерешительности.

— Скажи, чтобы дом нашего хозяина не трогали. Пусть никто даже не подходит к, нему. Я первый войду туда, когда вернусь. Это мое. Слышишь?

Вдруг его лицо сделалось свирепым.

— Скажи — всякому, кто здесь осмелится что-нибудь сделать, я сам перережу горло. Иди.

Потом он поспешил к Биону. Пока они бежали к месту сбора отряда, Орик расспрашивал о положении в городе. Посланный Лизандром человек знал все подробности.

Волнения начались неожиданно. Несколько рабов было присуждено к смерти за убийство полицейского, но, когда их вели на казнь, толпа окружила их, избила военную охрану и освободила осужденных. В дело вмешался проходивший патруль и стал рассеивать толпу. Люди бросились бежать, началась давка. Некоторые бросались к воротам и прятались во дворах. Прибыл новый наряд полиции и начал осаждать дом, где заперлись осужденные и освободившие их товарищи. С другой стороны переулка собирались люди, сначала не решавшиеся вмешиваться в дело. Но постепенно возбуждение среди них росло, они начали бросать в полицейских камнями.

Внезапно распространился слух, что в городе восстание. На улицах появились невольники, бросившие свои работы и бежавшие к порту; некоторые из них оказались вооруженными и собирались в отряды. Скоро полицейские, осаждавшие дом, подверглись сильному натиску; одни из них были убиты, другие обратились в бегство. Ободренная успехом все увеличивавшаяся толпа бросилась за ними, опрокинула попавшийся навстречу небольшой конный отряд и, руководимая Лизандром, устремилась к центру города. Присоединялись не только рабы; захваченные общим настроением граждане кричали, что они идут бороться за свободу против магистратов, стремящихся установить в Херсонесе тираническое правление.

Восстание началось настолько неожиданно, что толпа почти не встречала сопротивления. Она захватывала попадавшихся ей полицейских, отбирала оружие у воинов и только перед зданием Городского Совета столкнулась с сильными отрядами, охранявшими площадь и сделавшими попытку остановить движение.

Произошла кровопролитная схватка; из-за раздвинувшихся рядов тяжело вооруженных пехотинцев появилась конница, врезалась в толпу; люди бежали, но задние ряды продолжали напирать; началась паника; толпа то отступала, стиснутая между домами улицы, то бросалась вперед.

Вдруг конные отряды, стоявшие на площади, получили приказание отойти, и толпа, почти разбежавшаяся, опять стала собираться.

Выяснилось, что охрана порта уничтожена, корабли захвачены, и все прилегающие к гавани кварталы находятся в руках восставших. В разных местах города пожары, большинство граждан заперлось в своих домах; есть слухи, что несколько правительственных отрядов взбунтовались и схватили архонта и дамиургов.

Орик понимал, что раз восстание началось, его надо поддерживать. Но оно развивалось без всякого плана. Он сделал попытку разыскать кого-нибудь из своих помощников, чтобы собрать людей и начать нападение на арсенал; об этом еще никто не подумал. Он разослал нескольких людей с приказаниями начальникам главных отрядов собраться к порту. Восстание сделало там самые большие успехи. Оттуда удобнее всего было начать наступление на город. В крайнем случае, можно будет отплыть на захваченных кораблях.

Он решил вести туда свой отряд.

Но проникнуть к гавани оказалось невозможным. На границе захваченных восстанием кварталов стояли сильные военные части, а у Орика было всего тридцать человек. Все же он попробовал пробиться. Но его засыпали градом стрел, и он едва смог спасти свой отряд поспешным отступлением.

Тогда он двинулся к Площади Совета, чтобы захватить собравшуюся там толпу и снова ударить на войска, окружавшие гавань. Но площадь была уже очищена от народа. Лишь несколько десятков человек еще держались за наваленными поперек улицы грудами выломанных дверей, мебели, срубленных деревьев и вырванных из полов балок. Перед этим заграждением лежало несколько трупов, немного дальше раненая лошадь судорожно билась копытами о стену. Лучники, скрытые своими щитами, обстреливали восставших; за ними на площади виднелась масса конницы, готовой перейти в наступление.

Отряд Орика подходил как раз в тот момент, когда сбоку, из переулка, вылетели всадники и обрушились на прятавшихся за грудой обломков людей. Все произошло почти мгновенно; бунтовщики были перебиты или сдались.

Не оставалось ничего другого, как бежать отсюда. Единственное место, где еще можно держаться, был порт. Орик решил сделать попытку пробраться туда. Он рассчитывал на вызванные им отряды; к тому же и его собственный отряд увеличился — к нему присоединились некоторые из бежавших от площади людей, и теперь у него было до пятидесяти человек, вооруженных мечами, дубинами и копьями.

Удалось благополучно дойти до берега бухты. Прежде чем двинуться отсюда к гавани, Орик выслал вперед разведчиков выяснить, где держатся восставшие и как располагаются городские войска.

Где-то вдалеке происходило сражение; оттуда слышались крики, звонкое цоканье копыт проскакавшего по каменной мостовой конного отряда.

Двое из посланных вернулись.

— Правительственные войска — везде; восставшие держатся лишь в нескольких домах. В самой гавани находится полиция: она охраняет корабли; рабы отовсюду бегут, бросая оружие...

Орик оглядел столпившихся около него людей, слушавших сообщения. На мрачных лицах была тревога и страх.

Он взмахнул мечом.

— Нам все равно умирать. Поспешим на помощь тем, которые еще держатся!

Его прервали вопли нестройной толпы, бежавшей по берегу. Сзади скакали закованные в медные доспехи всадники, нагонявшие беглецов.

— Стреляйте по ним! — крикнул Орик, хватая лук.

Раненая стрелой лошадь передового встала на дыбы и опрокинулась. Упали еще два воина, но это не остановило отряда. Вдруг люди, окружавшие Орика, побежали. Около него осталось лишь несколько человек. Он бросился за убегавшими, пытаясь их остановить. На мгновение ему удалось задержать их около развалившейся каменной стены, но крики обезумевших от страха людей, подбегавших с берега, и занесенные мечи приближавшихся всадников вызвали новый взрыв паники. Люди бросились врассыпную, бежали по открытому пространству, падали под ударами налетавших на них солдат, скрывались за камнями, спасались, вбегая по крутому подъему к улице.

Орик с Бионом и несколькими товарищами остались скрытыми за стеной, где они предполагали защищаться. Не заметив их, увлеченные преследованием всадники проскакали мимо, убивая и захватывая беглецов.

Они выждали. Решать было нечего. Борьба кончилась.

— Надо спасаться, — решительно сказал Бион. — Умирать бесполезно. Быть может, еще удастся что-нибудь сделать, — многие из участников заговора, вероятно, уцелели...

Они решили идти поодиночке, чтобы не вызывать подозрения. Орик колебался. Потом с холодным бешенством бросил меч и вслух ответил на свои мысли:

— Не надо. Еще не конец. Пока жив — я буду бороться!

Но он чувствовал, что больше не хочет жить.

Он шел; внимательно следил по сторонам; прятался, когда это казалось нужным, и осторожно двигался вперед, но все делал инстинктивно: в голове была тяжелая пустота. Он совершенно не думал о том, убьют его, схватят или он вернется в усадьбу Эксандра. Он шел лишь потому, что это было нужно.

На некоторых улицах он видел горевшие еще дома; какие-то люди суетились около них; кое-где продолжались грабежи; слышались вопли, пробегали рабы, тащившие тюки награбленного имущества. Он с рассеянным любопытством смотрел на это, проходил мимо, сворачивал в переулок, чтобы пропустить быстро и мерно двигавшийся военный отряд, и шел дальше.

Добравшись до усадьбы Эксандра, он хотел сейчас же уйти в казармы и лечь, но его поразило странное безлюдье во дворе. Никого из рабов не было видно. Издалека слышались женские крики.

Сам не зная зачем, он быстро пошел к дому. Около ворот в сад на земле лежал Главк. Он казался мертвым. Лицо и голова были залиты кровью, еще яркой и свежей, но уже начинавшей чернеть на торчавшей вверх бороде. Орик наклонился, осмотрел череп и побежал дальше.

Около дома никого не было. Крики раздавались изнутри.

Орик пробежал несколько комнат с опрокинутой и разбросанной мебелью, перескочил через ничком лежавшую на полу женщину и открыл дверь.

Два вооруженных человека выбрасывали из сундука ткани и украшения, третий дальше, у стены, одной рукой охватив дочь Эксандра, срывал с нее ожерелье.

Несколько девушек-рабынь, сбившись в углу, кричали, закрывая руками лица. Орик подбежал сзади к грабителю, схватил его, дернул, увидел, что девушка, вырвавшаяся из его рук, упала, стиснул его еще сильнее, откачнул в сторону и с размаха ударил головой о стену. Череп, хрустнув, сплюснулся; кровь и мозг разбрызгались по стене широким полукругом.

Орик выпустил обвисшее в его руках тело и успел увернуться от направленного на него удара мечом. Клинок скользнул по голове, рассек на виске кожу и отскочил. Бессознательно наклонившись и выпрямившись, Орик сбил с ног своего противника, выхватил нож и обернулся к третьему. Но тот уже стоял у двери, нерешительно, как бы колеблясь, изогнулся, словно готовясь отразить улар, и вдруг выбежал из комнаты.

Орик оглянулся. Он видел плохо. Потом догадался, что кровь с головы стекает полбу и попадает в глаза. Он вытер лицо и посмотрел.

Рабыни все еще жались в углу. За трупом с раздробленной головой, среди рассыпавшихся жемчужин, дочь жреца полусидела, опираясь на руки. Он некоторое время вглядывался в широко раскрытые лиловатые глаза, не мигая смотревшие на него, потом молча отошел и наклонился над сброшенным им на пол человеком. Тот лежал неподвижно, глядя перед собой, он все еще был оглушен ударом. Орик схватил его за плечо и потащил за собой. Перед домом он поставил его на ноги и спросил:

— Ты раб?

— Да.

Орик с ненавистью и любопытством рассматривал его испуганное лицо, с заплывшим подбитым глазом. Потом толкнул его в спину.

— Иди и грабь в другом месте.

Он снова вошел в пустой дом, осмотрел его, — из грабителей больше никого не было. За все еще раскрытой дверью, в комнате, где лежал труп, служанки окружали свою госпожу, сидевшую теперь в кресле. Не останавливаясь, он вышел в сад, поднял Главка, лежавшего у ворот, и понес его к рабочей казарме.

Холодной водой обмыл ему голову и осторожно ощупал череп, снова покрывшийся кровью. Кость не была раздроблена. Удар был нанесен дубиной, но недостаточно сильно. Орик разжал старику рот, влил воды и посадил раненого, следя за дрожанием его век. Скоро Главк пришел в себя и стал рассказывать.

Как только дошли слухи о начавшемся восстании, все рабы разбежались; в доме оставались только женщины. Сам господин еще с утра отправился в город и не возвращался. Сначала все было благополучно. Мимо усадьбы с криком пробегали толпы или проходили воинские отряды. Потом все как будто затихло.

Он пошел к дому, чтобы успокоить госпожу, но в это время во двор вбежало пятеро вооруженных людей. Двое из них направились к конюшне, а остальные по направлению к дому. Главк не пропускал их в ворота. Они говорили, что город принадлежит теперь рабам и все господа должны быть убиты. Они убеждали его присоединиться к ним, а когда он не захотел и стал кричать, один из них сзади ударил его чем-то по голове. Дальше он ничего не помнил.

Орик спросил Главка, может ли он держаться на ногах, и послал его в дом. Когда тот пошел, пошатываясь и хватаясь за голову, Орик лег, завернулся в гиматион и остался без всяких мыслей. Он чувствовал страшную усталость. Ему хотелось уснуть, но что-то мешало. Он прислушался к этому чувству и догадался, что это боль. Сейчас же, как только он понял это, боль сделалась сильной и резкой. Морщась, он сел, протянул руку к амфоре и, найдя там немного воды, обмыл лицо и голову. Потом, нащупывая пальцами, расправил лоскут разрубленной, отвернувшейся в сторону кожи, оторвал рукав, сделал из него бинт, туго обмотал голову и опять лег.

Боль приливала жужжащими потоками, в ушах гудело. Он лежал неподвижно и как будто спал. Но глаза его были открыты.

VII

Перед высокой лестницей, в сорок ступеней, храма богини Девы — знаменитого святилища Херсонеса, где некогда, по преданию, Ифигения служила верховной жрицей, — Эксандр, несколько его друзей и дочь ожидали прибытия архонта, пожелавшего принять участие в церемонии. В стороне стоял в праздничной одежде Главк; на его лице было выражение смущения и какой-то недоверчивой радости. Он как будто все еще не понимал, зачем его привели сюда.

Девушка, улыбаясь, подошла к нему.

— Ну, как ты себя чувствуешь, добрый Главк? — сказала она. — Кажется, у тебя незаметно даже шрамов?

Он наклонил голову.

— Нет, госпожа. Остались рубцы, но они уже хорошо заросли.

Она ласково посмотрела на него.

— Ты доволен. Главк?

Вместо ответа он только поднял руки.

— Хорошо, что ты все-таки остаешься у нас, — продолжала она. — Мы все очень к тебе привыкли. А как тот, другой, твой товарищ? Почему он отказался от награды?

Главк покачал головой.

— Я этого не понимаю, госпожа. Он ни с кем из нас не говорил об этом. Он вообще очень мало говорит, совсем дикий. А в последнее время он стал таким мрачным и злым, что не замечает даже меня, хотя я знаю, что он любит меня.

— Значит, ты все-таки разговариваешь с ним? Не знаешь ли, откуда он?

Главк сделал таинственное лицо и понизил голос:

— Он не раб, госпожа. Он знаменитый скифский воин и любимец их царя. Его захватили в плен, должно быть, тогда, когда они разграбили Ольвию. Или нет, — его захватили в самом Херсонесе. Он приехал сюда выручать своего товарища. Дома у него остались целые груды сокровищ, но там никто не знает, где он.

К ним подошел Эксандр.

— Идем в храм, — Диомед опаздывает. Вероятно, его задержало что-нибудь важное. Мы не будем ждать, может быть, он приедет к концу церемонии.

Они стали подниматься по лестнице к великолепной мраморной колоннаде, украшавшей фасад святилища.

В это время лектика Адриана показалась на площади. В Херсонесе каждый человек знал ее изукрашенный золотом пурпурный балдахин и драгоценные ковры, спускавшиеся с боков. Толпа рабов окружила его.

Носилки остановились. Один из невольников подбежал к храму узнать, почему здесь собрались люди, и, вернувшись, доложил господину:

— Жрец Эксандр, сын Гераклида, продает божеству своего раба Главка.

Адриан приказал нести себя к святилищу. Проходившие по улице граждане останавливались, смотрели на колыхавшиеся пурпурные занавески и шли сзади, чтобы взглянуть на римлянина. В Херсонесе рассказывали чудеса о его богатстве и изнеженности.

Почти одновременно с лектикой к храмовым ступеням подъехало несколько всадников. Впереди их был архонт. Он соскочил с лошади, отдал поводья следовавшему за ним молодому воину, сопровождаемый двумя спутниками вбежал на первые ступеньки и остановился, обернувшись к выходившему из носилок Адриану.

Опираясь на рабов, державших его под руки, тот стал медленно подниматься по лестнице; рабы несли за ним сосуд с замороженным вином, складное кресло, какие-то шкатулки, огромные опахала из страусовых перьев, такие же яркие и перегруженные золотом, как драгоценные восточные одежды, облегавшие его расплывшееся тело.

Адриан не любил римского платья — оно унижало его. Один из самых богатых людей Рима, он должен был бы носить самую простую одежду, — он не имел права украсить свою тогу пурпурной каймой[78] несмотря на то, что сенаторы заискивали перед ним.

С подчеркнутой фамильярностью он поздоровался с архонтом, кивнул его спутникам, отстранил рабов, державших его под руки, приказал подать себе трость и, стуча ею по мраморным ступеням, стал подниматься.

— Любопытно посмотреть, как у вас происходит освобождение рабов, — обратился он к архонту. — Ты тоже будешь принимать участие в этой церемонии?

— Да, но, к сожалению, я опоздал, — ответил тот. — Меня задержали спешные дела. А ты, вероятно, случайно проезжал мимо?

— Случайно. И, как видишь, решился на подвиг — подняться по этой ужасной лестнице. — Он указал тростью на дверь святилища. — Там, кажется, и дочь Эксандра? Замечательная девочка! Немного дикая, но, может быть, это и составляет ее прелесть.

Архонт промолчал. Подобная манера говорить о дочери уважаемого гражданина казалась ему неприличной.

— Обратил внимание на ее бедра? — продолжал Адриан. — Какая гибкость линий!

Он остановился и шумно вздохнул:

— Ну, я не завидую жрецам, которые каждый день ходят по этой лестнице. Но они сами виноваты, что так высоко поместили Деву.

Архонт сделал вид, что не расслышал шутливого замечания.

Они вошли в храм. Прекрасный продолговатый зал был полон смягченным светом. Небольшая группа людей, явившихся для совершения акта, терялась в громадности здания. Голоса гулко раздавались в прохладной пустоте и шорохами дробились о гладко отполированные стены, украшенные величественными пилястрами.

Адриан и архонт приблизились к собравшимся. Церемония еще не кончилась. Эксандр доканчивал чтение предложенного ему документа и передал его дамиургу, поставившему под ним свою подпись. Затем подписались два других чиновника и шесть человек из числа сопровождавших Эксандра людей.

Нарушая порядок торжественного собрания, Адриан поздоровался с Эксандром и подошел к его дочери.

— Когда я только что вошел в храм и взглянул на тебя, мне показалось, что я вижу Ифигению! Но было бы нехорошо, если бы ты оказалась на ее месте: ведь той пришлось жить здесь, когда страна была почти пустынной. Не знаю, согласился ли бы теперь кто-нибудь на это. Вспомни, ведь на берег не допускался ни один мужчина!

Девушка смутилась. Такие слова в храме богини Девы были святотатством. Воспользовавшись тем, что начали вслух читать акт, она отошла в сторону и стала рядом с отцом.

Голос дамиурга звучал отчетливо и громко:

«Эксандр, сын Гераклида из Херсонеса, продал на следующих условиях человека, хиосца по происхождению, по имени Главк. Продажная цена — три с половиной мины серебра, как это обусловлено между Главком и божеством. Он станет свободным на всю жизнь и не подлежит перепродаже. Он вправе располагать собой, как угодно, под условием жить в Херсонесе. Поручителями являются Диодор, сын Геракона, и Никиас, сын Трасея, из Херсонеса.

Если кто-либо сделает попытку обратить Главка в рабство, Эксандр и поручители должны будут удостоверить действительность его продажи божеству. Если они этого не сделают, они, согласно договору, подлежат преследованию по закону. Всякий, встретивший в этом случае Главка, может силой вернуть ему свободу и за это не будет подлежать никакому суду и наказанию.

Акт продажи хранится у ольвиополита Кафисона, сына Эвклида, и Менексена, сына Дамократа»[79].

— Теперь ты — свободный человек, — обратился к Главку Эксандр. — Ты можешь делать, что хочешь. Но так как ты привык к нам, то мы и обусловили в документе, что ты останешься в Херсонесе. Ты будешь жить у нас по-прежнему, но за свои труды будешь получать вознаграждение, как это подобает вольноотпущеннику.

Главк поцеловал руку своего бывшего господина.

— Я родился рабом и не думал, что могу быть свободным. Но теперь я чувствую это счастье. И в то же время я благодарен тебе, господин, за то, что могу остаться в твоем доме.

— За что ты его освободил? — обратился Адриан к Эксандру. — Какую услугу он мог тебе оказать? Неужели и теперь, после этого рабского бунта, ты еще не изменил своего отношения к этим животным?

— Нет. Но я хочу поступать справедливо. Во время восстания я вместе с некоторыми другими членами Совета потребовал от дамиургов, чтобы они приняли самые беспощадные меры. И они приказали войскам уничтожать бунтовщиков. Впоследствии я голосовал за суровое наказание рабов, захваченных с оружием в руках, и двух своих невольников, показавшихся мне подозрительными, велел бить плетьми и отправить в городскую тюрьму. Восстания — угроза свободе города. Их надо пресекать беспощадно. Но ведь не все рабы участвовали в бунте.

Эксандр вкратце рассказал историю нападения на его дом во время восстания.

Когда мне удалось, наконец, вернуться домой, я застал там полный разгром, смертельно напуганных невольниц и нескольких рабов, спрятавшихся по разным местам. Все они разбежались и вернулись только после того, как волнение улеглось. Если бы не эти двое, моя дочь была бы, наверное, убита, а может быть, перенесла бы еще что-нибудь более ужасное. Ты понимаешь, что освобождение Главка является даже недостаточной платой за то, что он мне сделал.

— Так он спас твою дочь? — поднимая брови и откидывая голову, сказал Адриан. — Но за это ему должен быть благодарен не только ты, а и все мы. Сегодня же вечером, — обратился он к Главку, — приди к моему казначею: он выдаст тебе награду и от меня.

Эксандр нахмурился.

— Благодарю тебя за доброе отношение к нам, но позволь мне самому наградить Главка. Ведь моя дочь тебе совершенно чужая, и твоя щедрость в данном случае была бы излишней.

Лицо Адриана приняло высокомерное выражение.

— Я забыл, что в каждом маленьком городе свои обычаи. Но я, конечно, не сомневаюсь в том, что ты сумеешь его наградить не хуже, чем это сделал бы я.

Затем, желая сгладить неловкость, он спросил другим, дружеским тоном:

— Конечно, и другого раба ты тоже освободил?

— Нет, — отвечал Эксандр. — Он сам не пожелал этого. А дать ему свободу насильно я не хотел.

— Удивительно, как это ты сумел заставить своих рабов так тебя полюбить. Мне казалось, что они вовсе лишены этой способности.

— Не думаю. Мне кажется, что любить могут и рабы. Но этот отказался не из-за любви ко мне. Это — молодой дикий скиф. Он живет у меня немного больше года. Раньше он, вероятно, был воином. Мне кажется, что он отказался из гордости.

— Странно. В первый раз слышу, чтобы раб мог из гордости отказаться от свободы. Может быть, он просто успел привязаться к твоему дому? Эти дикари ведь похожи на животных.

Девушка быстро подняла глаза и взглянула на римлянина.

Он показался ей отталкивающим: низкий, жирный лоб, щетинистые брови, окруженные мелкими складками заплывшие свинцовые глаза, тяжелая челюсть и круглые вытянутые лиловые губы — все это раньше она не замечала так ясно. «Он похож на огромную гусеницу, — подумала она, — на тех гусениц, которых я ненавижу».

— Пора отправляться, — сказал Адриан. — Прежде чем мы расстанемся, — позволь тебя просить, почтенный Эксандр, приехать ко мне послезавтра вечером на маленький обед. Я уже давно не принимал у себя друзей из-за этого рабского бунта. Мое пригласительное письмо ты получишь сегодня же.

Эксандр поблагодарил. Отказываться он считал невозможным. Он был даже рад, так как рассчитывал там увидеться с Люцием и в частном разговоре выяснить, считает ли тот возможной помощь Херсонесу со стороны Рима.

— Было бы очень приятно, — Адриан повернул голову и улыбнулся, — если бы с тобой приехала и твоя дочь. Это, вероятно, не противоречит обычаям вашего города?

— Я благодарен тебе за это любезное приглашение, — ответил Эксандр, — но Ия еще совсем ребенок; она никуда не выходит из дому и навещает только своих близких подруг. Они там играют в черепаху, смотрят на драку перепелов или бросают камешки.

Архонт, в сопровождении дамиурга и своих спутников, направился к выходу из храма. Другие стояли в нерешительности. Наконец Адриан пошел рядом с Эксандром, громко стуча по полудрагоценной тростью. Рабы посадили его в лектику. Раздраженным голосом он начал кричать что-то подбежавшему к нему секретарю.

Толпа расступилась, носилки, мерно колыхаясь, поплыли и скрылись за углом улицы.

VIII

Вернувшись домой, Ия ушла в сад и, дойдя до обрывистого берега, села на самом его краю, в бледно-зеленой тени каштановых деревьев, слабо шелестевших широкими вырезными листьями под свежим солоноватым ветром с моря.

За последнее время она чувствовала себя изменившейся. Ужас, пережитый ею во время нападения грабителей, как будто разрезал ее жизнь надвое и завершил ту бездумную и веселую пору, которая казалась ей теперь детством, окончившимся неожиданно и внезапно. Смерть и страх заглянули ей в глаза и показали жизнь такой, какой она никогда не видела ее раньше.

Она вспомнила труп со сплющенной головой и обезображенным лицом: по нему, вместе с потоками крови, стекали выползавшие из головы жирные полоски чего-то белого. Труп лежал почти рядом с ней; рабыни подняли ее в тот момент, когда окружавшая ее лужа густой и темно-красной крови подошла уже к самым ее ногам. Ее отвели, посадили в кресло, но она не могла оторвать глаз от этой лужи и рассеянных в ней каких-то блестящих точек. Только потом она поняла, что это были рассыпавшиеся по полу жемчужины.

Тогда вдруг она почувствовала себя такой беспомощной, беззащитной и слабой, что начала плакать, обнимая поддерживавших ее рабынь. Ей хотелось убежать из этой комнаты, но она боялась пройти мимо лежавшего на полу трупа. Хотелось позвать человека, только что вырвавшего ее у смерти, или отца, но ни того, ни другого не было.

Потом пришел Главк. Ее отвели в другую комнату, но страх все еще не оставлял ее. Несколько раз она думала послать кого-нибудь из рабынь за тем скифом, но какое-то чувство удерживало ее. Ей было неловко это сделать, как будто он был не невольник, а равный ей и даже более сильный, чем она, человек.

Наконец вернулся отец, появились рабы, и на другой день все было как всегда. Только она стала жить в другой комнате — в той она не могла бы уснуть. Уже через несколько дней, она однажды зашла туда, посмотрела на темные пятна, оставшиеся на стене и полу, — опять страх и чувство беспомощности охватили ее, и она потом долго не могла успокоиться.

Вот теперь она сидит на берегу моря. Солнце сверкает, трава зеленая; сладко пахнет цветами. И сама она живая... Она внимательно осмотрела свои золотисто-смуглые руки с длинными тонкими пальцами и прозрачно-розовыми ногтями. А она могла бы быть уже мертвой, и вместо нее оставался бы только пепел, сложенный в каменную урну, или она была бы зарыта в глубокой яме под каменной плитой, такой же, как множество других, усеивающих кладбище...

Глубокая радость от сознания жизни охватила ее, и снова, неразрывная с ней вспыхнула благодарность к человеку, вырвавшему ее у смерти. Опять очень отчетливо она представила его себе стоящим посреди комнаты с окровавленным лбом и щекой, с расширенными мрачными синими глазами.

Так некогда выглядел, должно быть, Ахилл, когда, ураганом налетев на врагов, сокрушал их неистовыми ударами, пока один не оставался стоять над поверженными противниками.

Она должна была погибнуть, — ворвавшиеся грабители сделались господами дома; кто мог оказать им сопротивление? И вот он обрушился на них, разбросал, уничтожил, обратил в бегство. Он считается рабом, но разве он не показался ей тогда почти богом, бесконечно более сильным, чем она, беспомощная в руках схватившего ее убийцы?

Ей вспомнилась история Персея, уничтожившего чудовище и освободившего Андромеду. Но тот — герой, победитель, с торжеством ввел затем царевну в город, а этот — раб — только посмотрел на нее, лежавшую на полу рядом с тем, от кого он ее освободил. Потом он ушел, не вернулся, даже не захотел услышать от нее благодарности.

Это казалось ей оскорбительным и как будто еще раз возвышало его над ней. Она не понимала, почему он мог поступить так, но она все-таки не хотела оставаться в долгу перед ним и стала просить отца освободить Скифа. Почему-то ей было неловко говорить об этом, и она невольно сказала сначала о Главке.

И вот — самая большая награда, возможная для раба, оказалась ему ненужной. Это опять было непонятно.

Кажется, даже отец не сумел понять, почему Скиф отказался; Потом он сказал, что это из гордости.

Снова Ия почувствовала себя оскорбленной. Когда она в первый раз увидела его ночью в саду, он показался ей странным и говорил с ней так, как никогда не говорят невольники. На нем была серая туника с одним рукавом, но ей подумалось, что он только переодет в это рабское платье. Он произнес какие-то пророчества, обещал в честь ее воздвигнуть алтари, как будто он — царь, обладающий неизмеримой властью. Но он принимал ее за кого-то другого.

Он был оскорблен, когда она назвала его рабом, — но ведь он же раб и в самом деле...

Главк говорил сегодня о том, что Скиф — необыкновенный человек и что в далеком царстве, еще более далеком, чем страшное царство Палака, у него хранятся неисчислимые сокровища. Почему он не хочет вернуться туда, когда ему предлагают свободу?

Уже несколько дней она не могла освободиться от этих мыслей; настроения, непонятные и неясные, быстро у нее менялись. Она волновалась, сердилась, пробовала расспрашивать отца и замечала, что говорит с ним неоткровенно, точно скрывая что-то. Иногда она чувствовала злобу к Скифу. Пусть делает, как хочет, — тем хуже для него.

Но она не освобождалась от желания понять загадку.

Наконец она решилась. Надо пойти и спросить его. Ей почему-то казалось, что он должен сказать правду.

Она встала, пошла по направлению к полю, где должен был работать Скиф. Теперь она каждый день каким-то образом знала, где он находится и что делает. Она дошла до изгороди, обсаженной колючим кустарником, и остановилась в нерешительности. Он ведь там не один?.. Как она может говорить с ним? Но, раз приняв решение, она уже не могла отказаться от задуманного. Надо только подождать вечера и найти Скифа, когда он будет один.

Ия ходила по саду, то удаляясь, то приближаясь к зеленой колючей изгороди, и вдруг почувствовала глубокое возмущение против себя, против Скифа, рассердилась за свое ожидание.

Зачем она его ждет? Он ей совсем не нужен, пусть работает вместе с другими.

Ия быстро пошла домой и разыскала Эксандра. Она чувствовала к отцу особенную нежность. Он такой мудрый и такой добрый! Взяла маленькую скамеечку, села у его ног и положила голову к нему на колени.

— Мне весело. Сегодня хороший день.

Он погладил ее волосы.

— Ну вот, ты опять, как прежде. Слава богам! Я очень беспокоился за тебя последнее время.

Она засмеялась.

— Это все прошло, и я больше ни о чем не хочу думать. Вечером пойду к Клеобуле; мы будем играть на лире и петь. Мне весело. Расскажи что-нибудь. Расскажи, что значит миф об Андромеде. Или нет, не надо. Лучше что-нибудь другое. Что-нибудь совсем необычайное.

— Что же тебе рассказать? Тебе и самой известны все мифы... Хочешь о Нарциссе?

Она подняла голову.

— Знаешь, отец, — я часто представляла себе, как он стоит над водой и смотрит на свое изображение. Представляла себе, что он прекрасен, и как он вдруг полюбил себя за то, что так красив. Мне кажется, что вода была совсем теплая и тихая, и около берегов дрожали маленькие полоски. А дальше, за его спиной, куда-то кверху тянулся лес, огромный и темный, и от него на воду падала сплошная тень... Он смотрит, не отрываясь, тоскует и тает от любви к себе. Лицо в воде делается все бледней, бледней, а он все смотрит... И вот — на берегу Нарцисс, печальный белый цветок наклонился к воде и в ней бледное изображение дрожит лепестками, а по реке бегут мелкие серебряные круги.

Эксандр смотрел на ее широко открытые глаза, порозовевшие щеки и улыбался.

Она некоторое время молчала, думая о чем-то. Потом спросила:

— Отец, если царь попадает в плен, его тоже делают рабом?

— Да… конечно, так бывало в древности... Теперь это редкость. Царь ведь делается государственным пленником.

— Ну, а какой-нибудь полководец, прославленный воин?.. Или мудрец, — вот если бы тебя захватили варвары?

— Что же, они меня продали бы в рабство.

Она продолжала пристально рассматривать расшитую кайму своего хитона. Ее лицо медленно краснело. Она наклонила голову так, что ему был виден ровный и тонкий пробор, разделявший надвое пышно причесанные блестящие бронзовые волосы.

— Ты стал бы рабом, значит на тебя смотрели бы не как на человека? Но ведь ты не изменился бы. Так ведь это же ужасно! Подумай. Ты говорил мне, что есть философы, отвергающие рабство. Конечно, они правы.

— Попасть к варварам и сделаться рабом — это хуже смерти. И все-таки возражать против рабства нельзя. Это не только древнее, но и естественное установление. И в нем, если хочешь, даже есть справедливость: побежденный служит победителю. Ия мгновенно приподняла лицо и сказала взволнованно:

— Даже есть справедливость? Если варвары тебя схватят, — тебя или меня, — и обратят в рабство? Это справедливо? Что ты говоришь, отец!

Ее тон показался Эксандру резким. Он немного рассердился.

— Ты рассуждаешь, как женщина. Я тебе сказал о борьбе, о войне... И потом ты все время говоришь о варварах. Не сравнивать же эллина с варваром.

Она хотела что-то сказать, но промолчала.

— Почему ты об этом подумала? — спросил Эксандр и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Ну, а если даже несправедливо? Несправедливо, но неизбежно. Культурная жизнь не может развиваться без рабства. Если бы не было невольников, как стали бы мы заниматься наукой, искусством, философией? Наконец, рабство — установление общечеловеческое, установление государственное. Государство не может существовать без рабов. А граждане не могут жить вне государства. Не будет государства — и мы все обратимся в дикарей и истребим друг друга...

Он помолчал и, не получив возражения, закончил спокойно:

— Не нужно только излишней жестокости к невольникам, и, по справедливости, не следует обращать в рабство эллинов. Будет справедливее, да и безопаснее, если мы станем больше пользоваться варварами: рабство для них естественней и легче. Они дикари, они неизмеримо ниже нас, и когда служат нам рабами — это вполне справедливо.

Он осторожно погладил ее по голове и улыбнулся.

— Что же, и теперь не согласна?

Ия мельком скользнула взглядом по его лицу и ответила неопределенно:

— Нет... Я что-то еще хотела тебя спросить... Ах, да... Сегодня ведь Никиас не придет к тебе?

— Нет. Он не собирался. Почему ты спрашиваешь?

— Он просил передать, что купил список сочинений Сириска. Кажется, историю Херсонеса... Какой-то редкий свиток. Я думала, что Никиас его принесет.

Она встала.

— Я мешаю тебе читать? Я пойду.

Он обнял ее, притянул к себе и поцеловал в лоб.

— Ну, иди. Только недалеко. Скоро обедать.

Вечером, в сопровождении рабыни, Ия отправилась к подруге. Уже подойдя к воротам, она вдруг вспомнила что-то.

— Ах да! Я хотела поговорить с Главком. Подожди меня здесь.

Она быстро пошла, заглядывая в открытые двери сараев, мастерских, где невольники заканчивали свою работу.

Несколько человек собралось вокруг рассказчика. Она услыхала голос Главка, осмотрела столпившихся людей и, никем не замеченная, прошла дальше.

Вдруг совсем неожиданно она увидела Скифа: он стоял спиной к ней, облокотившись на изгородь, поддерживая руками подбородок. Она почувствовала нерешительность; ей захотелось пройти мимо, но она все-таки подошла и остановилась в нескольких шагах от него.

— Здравствуй!

Скиф повернул голову, выпрямился, и его лицо медленно и густо покраснело. Он смотрел пристально и молчал. Она вдруг почувствовала себя такой смущенной, что ее голос задрожал.

— Я тебя еще ни разу не видала с того дня. Я не могла тебя поблагодарить.

Он отвернулся.

— И не нужно.

Ия вдруг оскорбилась. Потом как будто поняла что-то и подошла ближе.

— Ты же ведь спас меня. Почему ты сердишься? Я не хотела тебя обидеть.

Он продолжал мрачно смотреть в сторону.

— Я скиф, и в плену у ваших. А ты дочь Эксандра.

Чувствуя доверие к нему, она сказала просто:

— Я знаю, ты любимец своего царя и прославлен на войне.

Он смотрел на нее все еще подозрительно, но выражение глаз изменилось: стало мягким, почти счастливым.

Она испытывала такое же чувство, какое у нее однажды возникло в детстве, когда, принуждая себя и замирая от страха, погладила по голове огромную злую собаку, и та ее не укусила.

Ия почувствовала, что теперь может говорить о чем угодно. Она дотронулась до его руки и спросила доверчивым и наивным тоном маленькой девочки:

— Почему же ты не хочешь уехать отсюда?

Но его лицо стало опять замкнутым и упрямым.

— Ты не хочешь сказать мне? — уже менее смело спросила она. — Я, может быть, могла бы тебе помочь.

Она опять казалась смущенной и робкой.

— Ты хотела бы помочь мне? Но ведь ты же сама говорила...

— Я испугалась. Я не знала, кто ты. Ты говорил странно... — Она наклонила голову: — Я не знаю твоего имени. Тебя все здесь зовут Скифом.

Он ответил не сразу:

— Мое имя — Орик.

Она сказала быстро:

— Я буду знать. Меня зовут Ией. Почему ты отказался от освобождения?

И, не дожидаясь ответа, добавила:

— Ты мне скажешь после. Мне надо идти.

И побежала к воротам, где ее ждала рабыня.

IX

Когда Эксандр явился, ярко освещенный дом Адриана был уже полон гостей.

Мимо толпившихся у стен ярко одетых невольников он прошел в атрий и остановился, глазами разыскивая знакомых. Приглашенные сидели на низких, покрытых мягкими подушками стульях, располагались вокруг имплювия на ложах[80], осененных цветами и зеленью тропических растений, беседовали, собираясь около легких колонн, увенчанных коринфскими капителями.

Такого блестящего общества Эксандр еще никогда не видал в Херсонесе.

Молодые и старые мужчины, римляне, иностранцы и городские сановники; женщины, изысканно одетые, с посыпанными золотой пудрой волосами, сложенными в высокие прически с перевитыми жемчужными цепями локонами, падающими на обнаженные плечи, сияли драгоценными камнями и золотыми украшениями, обмахивались заимствованными с Востока веерами из страусовых и павлиньих перьев. Подведенные глаза, нарумяненные и набеленные лица в вечернем освещении были неестественно красивыми.

Гости — херсонаситы, загорелые, грубоватые, казались неповоротливыми и неуклюжими в непривычной обстановке; собираясь группами, они преувеличенно серьезно разговаривали о своих городских и торговых делах.

Молодой афинский философ, прославившийся модным трактатом «О любви», завитой, с ярко подкрашенными губами, лежал на мраморной скамье, обложенный вышитыми подушками, и, аффектированно жестикулируя, спорил с другом Эксандра, Никиасом, доказывая ему, что первые театральные декорации были написаны самосским художником Агафархом для пьес Эсхила. Никиас не соглашался. По его мнению, декоративная живопись была впервые применена Софоклом.

— Если тебе мало авторитета Аристотеля, который прямо указывает на это в IV книге своей «Поэтики», — говорил он, — то припомни хотя бы то, что для таких пьес Эсхила, как «Умоляющие», «Прометей», «Семеро против Фив», даже и теперь не требуется никаких декораций. Наоборот, как обойдешься ты без изображения дворца в Софокловых «Антигоне», «Эдипе-царе», «Электре» «Трахинянках», без пещеры в «Филоктете», без леса в «Эдипе Колонском»?

Заинтересованный спором, к ним подошел римлянин в длинной белой тоге, потом другой — молодой и красивый, с аристократической внешностью, в широкой цветной, расшитой парчовыми полосами, парагуаде[81], вызывавшей удивление, — такого платья в Херсонесе еще никто не видал.

Но ты забываешь, Никиас, — возражал афинянин, мельком взглянув на молодого аристократа, — о «Персах», «Агамемноне», «Хоефорах», «Евменидах»... Они ведь написаны Эсхилом, и, как известно, декорации необходимы для них. Я могу тебе, кстати, напомнить об «Электре» или «Киклопе» Эврипида — может быть, ты видел их постановку без декораций? Тогда назови мне этот театр — я запомню, потому что он единственный во всем мире.

Вмешавшись в спор, римлянин в парагуаде высказал предположение, что Агафарх писал декорации для Эсхила в конце его жизни; Софокл был в это время уже знаменит как драматический писатель и тоже мог применять декорации — следовательно, они возникли почти одновременно у Эсхила и Софокла. Недовольный тем, что его перебили, и не решаясь продолжать спор, афинянин замолчал. Потом стал рассказывать об успехах театральной техники, об улучшениях в еккиклемах[82] и эсострах.

У него была хорошая память, и он цитировал целые отрывки из новых, входивших в моду пьес.

Эксандр подошел к ним и присоединился к разговору. Он потихоньку спросил у Никиаса об имени молодого римлянина и узнал, что это — центурион первой когорты Клавдий, племянник Люция.

Между тем, в остиуме толпа рабов все росла, расступаясь перед каждым вновь прибывшим гостем. Явилось несколько центурионов[83], командовавших римскими отрядами. Они держались самоуверенно и громко разговаривали, здороваясь с знакомыми.

Наконец вошел Люций, одетый в окаймленную пурпуром тогу, окруженный свитой офицеров и сопровождавших его друзей. Рассеянно оглядываясь, он остановился, поздоровался с подошедшими к, нему римлянами и стал разговаривать с архонтом Диомедом. Потом, любезно кивая в ответ на поклоны, вместе со своими спутниками прошел в таблинум.

Эксандр оглядел умолкнувшее собрание, гордые лица римских офицеров, женщин, старавшихся обратить на себя внимание претора, почтительно застывших херсонаситов, и почувствовал себя оскорбленным за достоинство своей страны.

Прервав разговор, только что увлекавший его, философ встал, сказал с деланной небрежностью, что ему надо переговорить с Люцием, и, стараясь не выказывать торопливости, пошел вслед за претором.

Эксандр хорошо понимал, что афинянин хочет просить о каких-нибудь милостях, и жрецу было особенно неприятно следовать его примеру. Но он боялся, что позже Люций будет так окружен льстецами и просителями, что с ним уже неудобно будет беседовать о делах. Поэтому он решил теперь же переговорить с ним и, не дожидаясь цены[84], уйти; сославшись на нездоровье.

Вместе с Клавдием он вошел в таблинум, имевший вид обширной площадки, на две ступени возвышавшейся над атрием и перистилем. От этих комнат он был отделен только тяжелыми занавесами, расшитыми сценами гигантомахии, взятыми с рельефов пергамского жертвенника[85]. Вокруг белого мраморного пола шла широкая черная кайма; пестрые ковры и меха животных лежали перед массивными креслами, украшенными бронзой; посредине стоял великолепный стол из цитрового дерева с ножкой из слоновой кости. По случаю праздника покрывавшая его обычно скатерть была снята, чтобы можно было видеть великолепную доску, испещренную красиво и разнообразно расположенными жилками и точками. Это был один из тех столов мавританского цитра[86], за которые платили колоссальные деньги — до миллиона сестерций[87].

Дельфийские бронзовые столики, имевшие вид треножников, украшенные изысканными изображениями, служили для выставки великолепных ваз, старинных танагрских статуэток, золотых чеканных кубков. Из корзин, обтянутых золоченой кожей, выглядывали сафьянные футляры пергаментных и папирусных свитков с прикрепленными к ним ярлычками, указывавшими имя автора и название книги[88]. В глубине комнаты виднелся огромный стол, заваленный деловыми документами и табличками, заставленный тяжелыми ларцами, где хранились более важные документы.

Кроме рабов, в комнате никого не было: вероятно, Люций уже успел пройти во внутренние покои. Эксандр решил поискать его в перистиле[89]. Но в это время заиграла музыка, из открытых дверей триклиния[90] вышла процессия рабов, и распорядитель пира от имени своего господина стал приглашать гостей к обеду.

В старые времена, когда хороший вкус еще властвовал в обществе и когда хозяин приглашал к себе избранных гостей, а не толпу, он всегда держался правила, что число обедающих должно быть не больше числа муз[91]. Теперь же этот обычай уже давно не соблюдался, и потому в триклиниях не ограничивались, как раньше, тремя столовыми ложами[92]. У Адриана их было шестнадцать, и они располагались наподобие сигмы[93] вокруг нескольких больших столов. Великолепные ткани и подушки покрывали ложа; низкие, изогнутые мягкие спинки отделяли каждые три места. Расположение их вокруг стола позволяло рабам прислуживать с незанятой стороны, принося и унося кушанья. Другие невольники, стоявшие за ложами, готовились разливать вино, обносить им гостей и убирать опустошенные кубки.

Удивленные отсутствием хозяина, гости медлили располагаться у стола, пока распорядитель пира настойчиво не пригласил их к этому. Люций вышел и лег на среднем почетном месте. Он сбросил тогу и остался в тунике темно-красного цвета, затканной серебряными ветками. Около него расположились наиболее знатные гости и несколько женщин. Одна из них наклонилась к нему и, смеясь, рассказывала что-то. Справа от Люция одно место осталось незанятым.

Претор оглядел стол, покрытый разнообразными блюдами, и протянул украшенную патрицианским перстнем руку к блюду с зеленым салатом, перемешанным с мелкими, приготовленными в уксусе и соленом масле сардинами. Ему поспешно пододвинули блюдо; он дал ополоснуть руки розовой водой и принялся за еду, пальцами выбирая из блюда салат и обертывая им сардины.

Рабы разнесли воду, смешанную с розовым маслом, и сосуды для омовения рук. Распорядитель пира сделал обычное возлияние перед стоявшим посредине стола серебряным изображением божества и приказал рабам подавать мульзум[94].

Триклиний наполнился веселым звоном посуды и пока еще сдержанным говором, мешавшимся с музыкой оркестра, скрытого за занавесом; перед ним возвышалась небольшая эстрада, предназначенная для певцов, танцоров и пантомимов[95], обычно выступавших на пирах.

Гости уже принялись за закуску, когда, наконец, явился Адриан, несомый рабами, и уселся, вопреки всем правилам приличия, рядом с Люцием на почетном ложе[96]. Голова его была закутана в пурпуровое покрывало, шея обмотана множеством платков, салфетка, украшенная красными полосами и драгоценной бахромой, была привязана под подбородком, а руки обременены многочисленными перстнями и великолепными браслетами.

Эксандр, возлежавший между Никиасом и Клавдием, еще раз оглядел стол. Прямо перед ним, на подставке, назначенной для закуски, стоял осел из коринфской бронзы; с боков его свешивались две корзины с белыми и черными маслинами; на спине помещались две большие серебряные миски с обозначением имени Адриана и веса серебра. В них лежали жареные сони[97] в меду с маком. На серебряном рашпере[98] дымились колбасы; дальше стояло блюдо сирийских слив, нафаршированных гранатовыми семечками. Между блюдами спаржи, салата, остро приготовленных грибов размещались великолепные кубки с медовым вином.

Эксандр отведал рагу из пурпуровых улиток и взял кусочек бекаса в красном соусе. В это время на стол была подана на подносе корзинка; в ней сидела деревянная курица с оттопыренными, как у наседки, крыльями. При звуках музыки два невольника подошли и, ритмическими движениями доставая из гнезда павлиньи яйца, стали разносить их гостям.

Заметив это, Адриан сказал, растягивая слова и картавя:

— Друзья, я велел посадить курицу на павлиньи яйца и боюсь, что они уже насижены. Но, тем не менее, попробуем, можно ли их еще употреблять.

Гостям подали массивные серебряные ложки, и все стали разбивать яйца, сделанные из густого теста. Эксандр чуть было не бросил свою порцию, так как ему показалось, что в яйце уже есть цыпленок, но услыхал, как его сосед сказал:

— В этом скрывается что-нибудь хорошее.

Он разбил скорлупу и нашел в ней бекаса в желтке с перцем. Когда Адриан отведал этого блюда и когда, по его приказанию, во второй раз стали разносить мульзум, заиграла музыка, и хор поющих невольников быстро стал убирать посуду, служившую для закуски. В поспешности один из рабов уронил на пол серебряную тарелку; когда он нагнулся, чтобы ее поднять, Адриан заметил это и, приподнявшись на локтях, закричал, чтобы рабу дали пощечину и опять бросили тарелку. Затем через плечо он сказал что-то стоявшему за ним домоправителю. Неосторожного раба увели; вслед за тем вошел в столовую кубикулярий[99] и вымел брошенную посуду вместе с сором.

Два длинноволосых невольника эфиопа из небольших, мехов, похожих на те, из которых в амфитеатре кропят песок, стали поливать на руки гостям вино, подававшееся для омовения вместо воды. На столе появились стеклянные амфоры, тщательно залитые гипсом и украшенные наверху надписью: «Фалернское опимианское столетнее». Серебряный автомат, представлявший человеческий остов, напомнил пирующим о кратковременности жизни, с той целью, чтобы они тем усерднее пили, и затем стал подаваться обед.

Он начался рядом кушаний, отличавшихся особенностью сервировки. На круглом подносе, под изображениями знаков зодиака, были помещены соответствующие кушанья: под знаком Тельца — кусок говядины, под Раком — громадные омары, под Львом — африканские фиги, под Стрельцом — заяц; посредине лежал кусок зеленого дерна и на нем медовый сот.

Египетский невольник разносил на серебряном блюде хлеб, причем громко пел пронзительным голосом. По приглашению Адриана, гости уже готовы были приняться за эти несколько простые, по его словам, кушанья, как вдруг, танцуя под звуки музыки, подскочили четыре раба, сняли верхнюю часть подноса, и под ним, на другом подносе, оказалась утка, свиное вымя и заяц с крыльями, наподобие Пегаса. На углах из четырех фигур Марсия[100] сочился на плававших в эврипе[101] рыб приправленный перцем соус.

Вошли новые невольники и стали завешивать ложа спереди ткаными коврами с узорами, изображавшими охотничьи тенета и охотников, стоящих настороже, с копьями и другими охотничьими принадлежностями[102]. Прежде чем гости могла догадаться, что все это значит, возле триклиния послышались крики, порсканье и дикий лай: в залу ворвались спартанские собаки и стали бегать около стола; в то же время на доске внесли огромного кабана с шляпой на голове[103]. На его клыках висели две корзины, сплетенные из пальмовых ветвей; одна из них была наполнена финиками, другая фиванскими орехами.

Явился не прежний сциссор[104], а рослый бородатый мужчина, одетый охотником. Громадным ножом он разрезал бок вепря: целая стая дроздов вылетела оттуда, и птицеловы стали ловить их заранее приготовленными сетями.

Никогда не видавший ничего подобного Эксандр обратился к Клавдию с просьбой рассказать о римских пиршественных обычаях.

Тот, смеясь, пожал плечами.

— Мы любим роскошь и разнообразие. Но у Адриана слишком много денег и слишком мало вкуса; его выдумки тяжеловесны. Зато все это забавно. Наконец, кормит он все-таки хорошо, а в конце обеда угостит нас очень хорошенькими танцовщицами.

Клавдий не был расположен поддерживать разговор, может быть, потому, что выпил слишком много медового вина[105], или потому, что был увлечен оживленной беседой со своей соседкой — молодой черноволосой женщиной с прекрасными глазами, гибким и смуглым телом, — женой эсимнета Теофема.

Эксандр стал прислушиваться к разговору Люция и Адриана.

Они беседовали о находящихся в Баях писцинах[106], где содержались драгоценные мурены[107], о бассейнах для искусственного разведения устриц, устроенных Сергием Оратой, и бассейнах для ракушек Фульвия Лунина. Адриан хвалил устриц Цирцейского мыса: по его мнению, они были даже лучше получаемых из Лукринского озера или привозных из Брундусия, Тарента, Кизика и Британии. Затем он рассказал о редкостно крупной краснобородке[108], которую недавно съел, заплатив за рыбу восемь тысяч сестерций[109]; к сожалению, она оказалась недостаточно ароматной и несколько пресной. Затем он перешел к перечислению многочисленных способов приготовления блюд из диких и домашних кабанов[110].

Эксандр повернулся к Никиасу, тоже прислушивавшемуся к разговору, и сказал тихо:

— Можно ли думать, что эти люди спасут нас? Мне непонятно, как сами они не гибнут и могут побеждать. Между тем, им покорился весь мир.

— Да, — ответил Никиас. — Но, как бы то ни было, у них огромная сила. Если хочешь, такое увлечение муренами и устрицами — следствие их уверенности в своем могуществе.

— Все-таки, мне кажется печальным прибегать к их помощи; если бы мы действовали единодушно, мы могли бы сами спасти себя.

Никиас наполнил чашу, любуясь темно-рубиновыми отсветами густого красного медового вина на позолоченных стенках сосуда.

— Ты все еще веришь в это? Даже теперь, когда мы стоим перед неизбежной гибелью? Что же касается опасности, то она не больше, чем со стороны понтийцев. Спасаясь от Палака, мы попадем в пасть тем или другим. Но эти, — он кивнул головой в сторону Люция, — будут лучшими покровителями, хотя бы потому, что они сильнее.

Эксандр не хотел возражать. Ему самому казалось, что без помощи римлян город все равно не сможет отстоять своей самостоятельности. В то же время просить римлян и получить их помощь значило бы допустить величайшую угрозу гражданской свободе Херсонеса.

Молча он смотрел, как рабы, под музыку, вытерли гавсапой[111] столы и ввели в триклиний трех украшенных повязками и колокольчиками вепрей. Одного из них номенклатор[112] назвал двухлетним, другого трехлетним, а третьего — стариком.

Адриан велел подвести их к себе, спросил, обращаясь к гостям, которого из них они желают видеть на столе зажаренным, — и, не ожидая ответа, приказал заколоть самого старшего из них. Тотчас повар отвел это живое жаркое на кухню, и через несколько минут вепрь был подан на стол.

Пока пирующие удивлялись такой быстроте, говоря, что даже петух не мог бы быть сварен в такое короткое время, Адриан внимательно осмотрел жаркое и сказал, делая раздраженную гримасу:

— Что же это? Ведь он не выпотрошен!

Повар взял нож, с испуганным видом разрезал брюхо вепря, и оттуда высыпалось на подставленные блюда множество колбас и различных печений.

Вдруг столовая задрожала. Некоторые из гостей в испуге вскочили с своих мест; Эксандр, ничего не понимая, смотрел на трещавший потолок. Он раздвинулся, и в образовавшееся отверстие спустился огромный обруч, увешанный золотыми венками и алебастровыми флаконами, наполненными духами. Раздались восхищенные крики; руки со всех сторон потянулись к обручу, но венков и благовоний было так много, что каждый мог брать их, сколько хотел.

Разговоры делались все более оживленными и громкими. Слышался смех. Адриан, красный и самодовольный, принимал похвалы за богатство пира.

Люций, улыбаясь, беседовал с эсимнетом Теофемом, доказывая ему, что времена демократии давно прошли, и что еще Аристотель находил преимущества в монархическом строе.

— Предположим, — говорил он, — что в каком-либо государстве есть человек, настолько превосходящий других личными своими достоинствами, что все остальные не могут быть сравниваемы с ним. Что надо делать в таком случае? Конечно, никто не скажет, что такого человека надо изгнать и удалить, как это делали прежде, когда прибегали к остракизму. Но ведь нельзя также требовать и того, чтобы он подчинился остальным гражданам, которые гораздо ниже его: это было бы похоже на то, как если бы люди, разделяя между собой власть, захотели властвовать и над самим Зевсом. Ибо такой человек ведь будет, действительно, как бы бог между людьми. Итак, остается одно — что, впрочем, вполне согласно с природою вещей — всем подчиниться такому человеку, признать его своим царем.

Теофем соглашался. У него было растерянное лицо, и он часто оглядывался в сторону своей жены, лежавшей почти в объятиях Клавдия.

Но Люций был безжалостен и заставлял эсимнета рассказывать историю возникновения Херсонеса. Теофем говорил, стараясь скрыть волнение, и, чтобы успокоиться, пил вино кубок за кубком.

Адриан между тем приказал подавать десерт. Рабы быстро вынесли столы, поставили другие, посыпали пол окрашенным суриком опилками, шафраном и порошком из слюды.

Были поданы дрозды с начинкой из изюма и орехов, гранаты, утыканные миндалями наподобие шипов, так что они походили на ежей; затем на огромном блюде внесли откормленного гуся; вокруг него располагались рыбы и птицы различных пород.

— Все это сделал мой повар из свинины, — сказал Люцию Адриан, — если хочешь, он приготовит тебе из солонины голубя, из окорока — горлицу, из воловьей ноги — курицу.

В это время вошли два ссорившихся между собой невольника с глиняными кувшинами. Удивленные дерзостью этих пьяных рабов, гости скоро, однако, увидели, что из разбитых кувшинов сыплются устрицы и ракушки; невольники ловили их на блюда и подносили к столу; повар подал дымившихся на серебряном рашпере улиток...

Но больше никто не мог уже есть.

Наконец, кудрявые мальчики принесли в вазах благоуханные мази, покрыли ими ноги гостей и, возложив на их головы свежие венки, подлили благовоний в сосуды и в лампы[113].

Появились новые вина. Их подавали в причудливых кубках из стекла, золота, серебра и разносили гостям.

К ложу Люция подошла замечательной красоты девушка, одетая как танцовщица, с венком из роз на золотистых вьющихся волосах. Она охватывала руками громадную бронзовую вазу, простой и прекрасной формы, сплошь покрытую рельефными изображениями. Тяжесть великолепного сосуда была непосильна для нее, и его поддерживали с боков две старухи, одетые Парками. Их безобразие еще больше оттеняло красоту девушки, робко прятавшей свои розовые плечи за их седыми головами.

— Я знаю, — сказал Адриан, обращаясь к Люцию, — какой ты строгий знаток и ценитель красоты. Среди моих кубков, хотя между ними немало золотых, я не нашел ни одного достойного тебя. Поэтому вместо кубка я выбрал эту вазу. Пусть она напоминает тебе о сегодняшнем пире. Вместе с ней возьми и девушку — ее теплая розовая кожа служит хорошим фоном для древней и холодной бронзы.

Подарок был слишком ценен, и Люций колебался, считая неудобным его принять.

— Отказываясь, ты нарушаешь обычаи и оскорбляешь меня, как человека, который тебя любит, и как хозяина, — сказал Адриан. — Нет, нет, не благодари. Мне гораздо приятней, чтобы эта ваза была у тебя — ты сумеешь ее оценить лучше, чем я.

Он стал наполнять чаши и посылать их своим друзьям; осушив драгоценный сосуд, они принимали его, как подарок, и передавали рабам, чтобы унести домой. Эксандр получил великолепный золотой кубок, украшенный изображением Вакха, выжимающего сок из виноградной грозди.

Помимо местных вин, казавшихся Адриану недостаточно тонкими, подавалось сетинское, цекубское, фалернское вино, вино из Албании и Соренто, знаменитое мамертинум из Мессины и трифолинум из Кампаньи[114]; появились драгоценные фассийские, хиосские вина, вина с Лесбоса, Кипра и Сикиона. Не довольствуясь этим разнообразием вкуса, подавали кубки, где вино было смешано с алоэ, розой или миртом, можжевельником, фиалкой, лавровыми листьями или нардом и миррой.

Несмотря на то, что, согласно обыкновению, вино подавалось сильно разбавленным водой[115], оно было выпито уже в таких количествах, что пир все больше приобретал характер пьяной оргии. Начали пить, «по греческому обычаю»[116] состязаясь в быстроте и в количестве выпитого вина.

Адриан, почувствовав себя дурно, побледнел и, поддерживаемый рабами, вышел из-за стола в сопровождении своего врача; через несколько минут он вернулся и снова потребовал себе жареных дроздов и сикионского вина, смешанного с полынью.

Пирующие говорили так громко, что почти заглушали двух флейтистов, аккомпанировавших певцам, которые исполняли древнюю эллинскую застольную песню, прославлявшую освободителей Афин от власти тирана.

... В ветвях мирта стану носить я свой меч боевой,

Как делали это Гармодий и Аристогитон,

Когда их рука принесла тирану смерть,

А городу Афинам свободу и равноправность[117].

На эстраде египетский акробат кувыркался между мечами, расставленными острием вверх, рискуя при каждом неловком прыжке проткнуть себе спину или живот. Пирующие бросали кости, заключая пари и все более увлекаясь азартной игрой.

В обширном, наполненном водой сосуде две небольшие миски, подвешенные наподобие весов, играли роль оракула любви; их обносили вокруг стола, и пирующие выплескивали в них остатки вина из своих кубков, стараясь, чтобы одна из мисочек погрузилась и стукнулась о стоявшую в воде бронзовую фигурку.

Теофем раздраженным голосом спорил с афинянином, утверждавшим, что боги созданы поэтами.

— Что ты мне говоришь! — восклицал эсимнет, злобно вглядываясь в подведенные глаза философа. — Если ты не веришь в богов, то как можешь ты объяснить чудеса и знамения? — а существование их общеизвестно. Все знают, что около Галикарнаса был храм, у жрицы которого перед всякой бедой, угрожавшей государству, начинала расти борода. А Геродот рассказывает о знамении, которое многим первоначально казалось непонятным. Это было, когда одна кобылица родила зайца.

Для того чтобы предохранить себя от угрожающих несчастий, не следует забывать приметы и пренебрегать указанными обычаем предосторожностями...

Безумно продолжать идти, не бросив перед собой трех камней, если хорек перебежал тебе дорогу. Заметишь черную змею — призывай Сабазия. В праздник Кружек следует окропить себя люстральной водой и весь день носить во роту лавровый лист. Если увидишь одного из толпящихся на перекрестках с чесночным венком, вымой голову и пригласи жриц очистить тебя морским луком и кровью щенка. При виде сумасшедшего плюй себе на грудь, чтобы и самому не стать таким же.

Некоторые думают, что если мышь прогрызла у тебя мешок, то достаточно просто зашить его. На самом же деле это — предзнаменование, и лучше тебе вернуться домой и принести умилостивительную жертву...

Но философ уже не слушал, увлеченный рассматриванием золотых лент на сандалиях лежавшей рядом с ним дочери дамиурга Аполлодора.

Теофем некоторое время сидел молча, уставившись перед собой. Потом вспомнил что-то, встал и, спотыкаясь, начал обходить ложа, спрашивая у пирующих:

— Где моя жена, где моя жена?

Кто-то отвел его обратно и посадил на место.

Голоса играющих в кости становилась все громче. На эстраде актер танцевал миф о Данае; на него смотрели внимательно, поощряли криками, требовали повторения.

Потом лесбиянки с подстриженными кудрявыми волосами, в косских[118] цветных прозрачных одеждах, плясали вокруг столов и, схватываемые опьяневшими гостями, оставались на ложах с пирующими; чаши опрокидывались, вино лилось по столам; музыка, хохот, женские вскрикивания, громкие голоса смешались в нестройный гул разнузданной оргии.

Одетые, как египетские альмеи, танцовщицы, кружась, разбрызгивали вокруг себя из укрепленных на голове маленьких сосудов капли мирры, нарда и мускуса, струившегося по темным волосам, заплетенным в множество косичек.

Клавдий, наклонившись над своей соседкой, гладил ее распустившиеся волосы; откинув голову, она подставляла ему открытые для поцелуя губы.

Люций громко, чтобы заглушить шум пьяных голосов, разговаривал с Никиасом, а тот, уже упившийся, цитировал стихи Мегарского поэта Феогнида:

Если б пришло тебе в мысль.

Кровопийцу — тирана низвергнуть,

В этом преступного нет,

Кары не бойся богов.

Адриан, откинувшись на подушках, храпел, широко раскрыв рот и обнимая светловолосую полуобнаженную танцовщицу; афинский философ, совершенно пьяный, высоко поднял кубок и лил из него на скатерть вино, уверяя, что делает возлияние Дионису.

Некоторые чересчур упившиеся спали на ложах или под столами; рабы — среди них тоже было немало пьяных — поднимали своих господ, клали их на ложа или выносили из триклиния. Огни в многочисленных лампах и светильниках сделались тусклыми. Тяжелый чад смешанного запаха разлитых вин, кушаний, человеческих испарений, копоти лампад и приторно-сладких духов плыл по зале.

Задыхаясь от жары, чувствуя головокружение и мелькание в глазах, Эксандр вырвался из чьих-то охвативших его шею рук и вышел из триклиния, сопровождаемый покачивавшимся Никиасом.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

I

Никогда раньше Орик не чувствовал так остро полноту жизни и никогда все окружающее не было ему так близко, как теперь. Вглядываясь в морские дали, вдыхая запах кипарисов и лавров, всматриваясь в узор солнечных пятен и теней, падавших на пол сарая, где он сидел, он находил их новыми, как будто никогда не виданными раньше.

Но часто он погружался в глубокое размышление без мыслей — тогда все казалось отодвинутым куда-то далеко, и он смотрел, ничего не видя вокруг себя.

Незнакомая прежде печаль зарождалась в нем и вырастала в тревожную тоску, заставлявшую его много ходить в смутной надежде что-то найти. Но что он ищет — он не знал, и это обостряло чувство неудовлетворенности. Он ложился на землю, в траву и подолгу смотрел в чащу покачивавшихся зеленых стеблей, то темных, то просвечивавших на солнце.

Орик похудел. Его лицо сделалось тоньше, и грубоватая резкость черт исчезла, словно растворившись в теплоте, озарявшего его изнутри чувства.

Настроения его быстро менялись. Он то погружался в ленивую сонливость, то приходил в лихорадочное возбуждение, вызывавшее в нем желание работать, перетаскивать тяжести, драться. Он опять начал часто встречаться со своими товарищами по заговору и несколько раз ходил в рабочий квартал. Но там его встретили враждебно: во время восстания многие его друзья были убиты, другие казнены или сидели в тюрьмах. Уцелевшие были сумрачны и подавлены. Они больше ничему не верили, боялись и молча покорялись неизбежности.

Рабы также были терроризированы. В тех домах, где их было немного, они не очень пострадали — это было бы невыгодно хозяевам; но у богатых владельцев, боявшихся бунта, многие были забиты плетьми до смерти или отправлялись на работы в кандалах. Особенно жестоко пострадали несколько участников восстания, принадлежавших Адриану: некоторые умерли под пыткой, другие, вопреки законам Херсонеса, были распяты на крестах, воздвигнутых перед предназначенными для рабов бараками. Эта мера вызвала, правда, всеобщее негодование, и по городу ходили даже слухи о том, что римлянин будет привлечен к суду. Но все окончилось тем, что он только приказал убрать кресты. Его освободили от ответственности, так как власти не хотели ссориться с ним и сами считали, что бунтовщики должны быть наказаны со всей возможной строгостью.

Появилось много предателей. Желая спастись от угрожавшего им наказания, они, измученные пытками, оговаривали своих товарищей и заставляли их гибнуть вместе с собой. Но многие делали доносы и добровольно, чтобы получить денежную награду или заслужить милость хозяина.

Полиция выслеживала, суд карал, господа сделались еще более жестокими.

Усмиренные рабы не смели думать ни о каком сопротивлении. Страх стирал даже тень мысли о возможности бегства. Больше, чем когда бы то ни было, невольники чувствовали себя только «телами», полной и неотъемлемой собственностью хозяев, существами без имени, замененного для них кличкой, без личной воли, «вещами» своих владельцев.

Те, кого иногда еще встречал Орик, горели глухой ненавистью. Но уже и они не помышляли о борьбе и заботились только о себе. Он чувствовал, что они тяготятся встречами, страшась быть обнаруженными и обвиненными. Постепенно они отходили от него. Оставалось лишь несколько самых молодых, самых восторженных, но даже и они понимали, что теперь можно только мечтать о свободе и, в лучшем случае, стараться сообща подготовить побег.

В эту возможность Орик верил. Широкие, свободные степи часто казались ему близкими. Он думал о том, как он очутится за пределами Херсонеса, будет идти, куда захочет, потом достанет себе коня. Как давно, бесконечно давно он не ездил верхом!.. Опять, не думая ни о чем, он помчится навстречу ветру, вооруженный, не знающий страха, совсем свободный, живущий тик, как пожелает сердце, не таясь и не скрывая желаний.

Он уже чувствовал этот вольный лет в широком пространстве, безумную радость, и из его горла вырывались крики, похожие на клекот кружащегося над степью орла.

Он был готов бежать сейчас же, не откладывая до завтра. Но что-то опять сковывало его, парализовало, привязывало к месту, где он пережил так много мучений, где задыхался от ненависти, служа тем, кого считал своими — врагами.

И чем больше ему хотелось уйти отсюда, тем острее чувствовалась необходимость что-то завершить, закончить, освободиться от тоски, которую он не хотел и не мог унести с собой.

По-прежнему он ходил на работу, исполнял то, что от него требовалось, но все делал автоматически. Когда он был свободен, он подходил к окружавшей сад изгороди, смотрел и, иногда прячась за кустами, подбирался к самому дому, прислушивался и ожидал.

Однажды, очень рано утром, он вдруг решил пойти на берег, к тому камню перед нишей. Здесь все было по-прежнему, только деревья над крутым подъемом казались более темными. Он обошел берег, обогнул мыс и снова вернулся к камню.

Солнце поднималось выше, грело сильнее. У него мелькнула мысль, что надо идти на работу, но сейчас же исчезла. Снова его охватывала тревога, походившая почти на отчаяние. Он стал ходить вдоль берега, не удаляясь от камня. Его волнение все возрастало.

Почти бессознательно он смотрел на крутую тропинку, по которой спускалась Ия. Сначала она шла быстро, потом замедлила шаг, как будто колеблясь и пугаясь.

Он пошел навстречу и остановился у края тропинки. Казалось, что она все еще не замечала его. Веки ее оставались опущенными, лицо было бледным. Уже почти поравнявшись с ним, она быстро взглянула и опять опустила ресницы. Она как будто хотела пройти мимо, но он сделал движение вперед.

— Подожди... Я хотел сказать тебе...

Он говорил, сбиваясь и не находя слов. И неожиданно закончил:

— Я давно тебя ждал!

Она смотрела в сторону. Орик схватил ее руку и быстро заговорил:

— Слушай... Я не раб. Мне не надо никаких наград. Ты спрашивала, почему я отказался от освобождения. Когда будет нужно, я уйду сам. Мне не надо милости... Ты тогда назвала меня рабом!..

Она повернула к нему лицо, сразу сделавшееся розовым, и сказала, как будто оправдываясь:

— Я ведь тебя не знала.

Он еще сильнее сжал ее руку.

— Значит, это правда? Ты веришь? Но это еще не главное. Я не могу уйти отсюда, я все время ищу тебя. Я искал тебя в саду, и на берегу, и в виноградниках...

Она тихонько потянула руку.

— Пусти, ты мне сломаешь пальцы...

Он выпустил ее и сразу как будто потерял способность говорить. Его лицо стало смущенным и растерянным.

Она сказала успокоительно:

— Ничего, мне не больно. Только не будем стоять здесь — могут увидеть из сада.

Пробираясь между лежавших на берегу камней, она направилась к нише.

Затянувшееся молчание смутило обоих. Несколько раз он открывал рот, чтобы заговорить. Множество мыслей неслось в голове, но он не мог уловить их. Наконец, неожиданно для самого себя, он сказал тихо:

— Ия...

И сразу, как будто это имя сделало понятным что-то, почувствовал наплыв неизведанной раньше нежности, боли, сияющей радости, переполнившей его и как будто слившей его с морем, с небом, с растущими над обрывом деревьями.

Это было похоже на чувство полета в высь. Он ничего не видел вокруг себя, даже ее лица, — только глаза — сияющие и лучезарные. Он медленно протянул руки. Сознание тела исчезло в нем совершенно, он не чувствовал, что стоит на земле. Он был напоен голубой бесконечностью, и ощущение взлета, обостряясь, наполняло его все возраставшей радостью. Потом он отчетливо увидел ее лицо.

Оно было совсем новым, невиданным раньше, светилось и казалось почти прозрачным. Она была сосредоточена, не улыбалась, смотрела внимательно, но нельзя было определить — куда. Казалось, что она спит и видит что-то недоступное.

Немного задыхаясь, он подошел ближе и прикоснулся к ее плечу. Тотчас же, повинуясь этому движению, она наклонилась вперед, и он увидел ее лицо почти рядом со своим. Оно сделалось как будто еще более прозрачным и приобрело выражение покорности и доверчивости. Орик продолжал смотреть в ее глаза. Дотрагиваясь до ее рук, он испытывал страх, как если бы держал что-нибудь очень тонкое и хрупкое, чего опасно касаться.

Вдруг она отстранилась осторожным и стыдливым движением.

— Теперь я пойду. Сегодня я шла и ждала, что увижу тебя. Думала: увижу и остановлюсь. А когда встретила, захотелось убежать… и не могла... А теперь я пойду.

Ее голос показался Орику похожим на звон жаворонка над степью, и слова были, как песня.

Она сделала несколько шагов. Никогда он не видел ее такой легкой. Она могла пройти над цветами, не помяв их.

Он хотел что-то спросить, но показалось, что это не нужно. У поворота тропинки она обернулась, не улыбаясь и не кивая ему. Но в ее лице была такая радость, что она почти ослепила его, словно он взглянул на солнце.

Она ушла.

Орик оглянулся. Море блестело, темная зелень деревьев на высоком берегу казалась насыщенной жизненною силой земли, хрустальное излучение тепла поднималось над нагретыми солнцем камнями.

Внезапно он почувствовал прилив радости, новой, непохожей на только что пережитую. Он сильно и глубоко вздохнул, расширяя грудную клетку; горячий поток крови согрел еще казавшиеся холодными пальцы. Переполненный силой и торжеством, он побежал, нарочно минуя дорогу, чтобы взбираться по камням, перескакивая и хватаясь за пучки травы, за каменистые выступы, осыпавшиеся под его руками. Взобрался наверх и остановился на самом краю обрыва, лицом к морю. Радость и сила все еще переполняли его, и он не знал, что ему делать.

Вдруг вспомнил, что уже давно время быть на работе, и побежал в поле.

Вместе с другими невольниками он должен был заниматься починкой изгороди. Пользуясь отсутствием надсмотрщика, рабы прятались за кустами и отдыхали в густой, прохладной тени. Один из них раздраженно спросил Орика, где он был, и добавил:

— Мы не жаловались, но не исполнять же нам и твою долю работы!

Один из друзей Скифа вступился.

— Ну, мы сегодня и своей-то работы не сделаем.

Но первый продолжал сердиться.

— Что он, раб или нет? Мы ложимся спать — он уходит, идем на дело — его нет. А Главк ему готовит особенную порцию пищи за обедом. Должно быть, у него есть причины любить Скифа.

Угрюмый сириец, работавший у изгороди, подошел с молотком в руке и, не вынимая торчавших изо рта гвоздей, сказал презрительно:

— Не ворчи, старая обезьяна. Тебе же хуже будет. Сам все утро провалялся в тени, а к другим пристаешь.

Но тот не мог успокоиться.

— Если у него любовь какая-нибудь завелась, так для этого есть ночь. Ушел — и вернулся. А он начинает прямо с рассвета.

Кто-то засмеялся.

Не обращая внимания на придирки и совсем не чувствуя раздражения, Орик взял жердь и начал прилаживать ко вбитым в землю кольям, но несколько донесшихся до него фраз вызвали в нем, желание отмахнуться, и он крикнул через плечо:

— Замолчи, Бат. Я добр сегодня, а то ты уже давно попробовал бы моих кулаков.

Бат не унимался.

— Мои кулаки не хуже твоих! Вот если ты еще будешь опаздывать на работу, я пожалуюсь хозяину, — пусть следит за тем, чтобы его невольницы не плодили скифских щенят.

Орик вдруг почувствовал острый прилив гнева, повернулся и медленно подошел. Думая, что он набросится на него, Бат вскочил, схватив лежавший на земле тяжелый молоток.

— Подойди, варвар, я размозжу твою дурацкую башку!

Непривычный к драке, он держал молоток около плеча. Орик, не дав ему времени замахнуться, схватил его за руку, вывернул, заставил уронить орудие и ударом кулака в подбородок опрокинул противника. Оглушенный, тот пытался встать, но Орик схватил и сжал его голову.

— Ты тут мечтаешь о поцелуях, так давай я покажу тебе, как здешние девушки целуют «горшком». Они берут голову за уши, как горшок, и целуют в губы, но я тебя только возьму за уши. И он стал неистово тереть уши тщетно защищавшегося Бата. Под общий хохот стукнул его еще раз по голове и отошел.

— Теперь ты, видишь, что твои кулаки хуже моих, поэтому будь осторожен: в следующий раз я возьму тебя уже не за уши, а за горло.

Появился Главк.

— Опять вы тут спрятались за кустами! Беритесь за дело. Если изгородь не будет готова к полудню, вы будете лишены вашей порции хлеба. А ты, Скиф, сегодня куда-то скрылся перед отправлением на работу, — смотри, чтобы это не повторялось.

Он, очевидно, слышал разговор, закончившийся дракой.

— Ну, живо! Или я приставлю надсмотрщика, чтобы он подгонял вас ременной плетью.

Он постоял, наблюдая за начавшейся работой.

— Ты, Бат, опять пьян? Еле стоишь на ногах... Ты уже раз сидел в домашней тюрьме, теперь я доложу господину, чтобы тебя отправили в городскую тюрьму, а потом на рынок для продажи.

Невольники молча вколачивали бревна и толстыми гвоздями прибивали к ним длинные слеги. Некоторые сбросили с себя платье, и солнце пекло их потные обожженные спины, покрытые оставшимися после плетей рубцами.

Главк некоторое время молчал, потом спросил:

— Кто здесь у вас самый сильный? Ну, хоть ты, Скиф, — возьми-ка это бревно и иди за мной.

Когда они отошли, Главк тихо сказал:

— Будь осторожен с Батом: он негодяй и доносчик и может пожаловаться не только хозяину. Он одно время служил сыщиком в городской полиции. Я знаю, он и теперь интересуется вещами, которые его не касаются.

— Орик, — неожиданно закончил он, — брось это бревно, я сам не знаю, зачем мы его тащим. Мне нужно было только предупредить тебя. — Его голос сделался отечески ласковым. — Не мое дело разузнавать то, что ты не хочешь мне говорить, и не мне давать тебе советы. Но я был бы рад, если бы ты согласился попросить хозяина об освобождении. Он сейчас же это сделает, и ты уедешь к себе домой, в степи. Ну, что — гордость? Я знаю, ты думаешь сам себе добыть свободу, потому что и рабом себя не считаешь. Только зачем это? И для чего рисковать?

Орик сбросил с плеча тяжелое бревно и откинул назад длинные соломенно-желтые волосы.

— Спасибо за совет, — искренно сказал он, — но сейчас я еще не хочу уходить отсюда. Мне хорошо. Главк, очень хорошо. А свобода… я в ней уверен. Конечно, я уйду в степи, но лишь тогда, когда сам этого пожелаю.

II

Эксандр проводил гостей и посмотрел на удалявшуюся великолепную процессию празднично одетых клиентов и рабов, следовавших за носилками. Он вернулся в дом и прошел в комнату, где его ожидал Никиас. Эксандр был взволнован.

— Этого я никак не ожидал, — начал он. — Знаешь ли ты, зачем эти люди приходили сюда? Если ты видел их, ты, может быть, догадался?

— Я пришел в то время, когда они были у тебя и, чтобы не мешать, удалился в сад. Они явились, кажется, по какому-то особенно важному случаю?

— Да. И совсем неожиданно. Между ними был друг Адриана — Сервий Теренций. От имени Адриана он явился, чтобы просить отдать тому в жены мою дочь.

Лицо Никиаса выразило удивление; потом он улыбнулся спокойно.

— Что же, Ия одна из прекраснейших девушек нашего города. Почему бы Адриану и не пожелать жениться на ней?

Он хотел спросить, что ответил на предложение Эксандр, но нашел это неудобным и промолчал.

— Адриан не принадлежит к числу людей, способных любить, — продолжал Эксандр. — В то же время он, конечно, не считает такой брак равным. Поэтому возможность подобного предложения никогда не приходила мне в голову.

— Ия сделается теперь одной из самых богатых женщин мира, — осторожно сказал Никиас. — И она сможет оказать немало услуг своему родному городу.

Эксандр быстро взглянул на него.

— Я не пожелал бы принести ее в жертву интересам республики. Но может ли такая жертва оказаться действительно полезной?

Он помолчал и, не получив ответа, продолжал:

— Честолюбие чуждо и мне, и ей. Богатство и власть, — хотя я и не забываю, что Адриан ни с кем не захочет поделиться ими, — не могут сделать Ию счастливой. А быть женой такого человека, как он, — злобного, черствого, ограниченного, распущенного и грубого — уже само по себе составляет несчастье. Поэтому я не колебался бы ответить отказом. Но я подумал так же, как ты. Быть может, городу удастся получить заем у Адриана. Он мог бы много сделать и для того, чтобы настоять в Риме на необходимости военной помощи Херсонесу против Палака.

— Мне кажется, что Адриан — друг Люция и благодаря своему богатству может иметь большой вес в правящих римских кругах, — неопределенно сказал Никиас.

— Да, конечно. Но ведь при всей своей расточительности он прежде всего расчетливый делец. Как иначе мог бы он собрать себе такое состояние? Кто может утверждать, что, женившись на Ие, он пожелает оказать бескорыстные услуги ее родному городу? Если же они могли быть выгодны для него, то не нужна была бы и ее помощь.

— Может быть, она могла бы оказывать на него определенное воздействие. Но для этого надо допустить, что он умеет любить.

— Чтобы воздействовать на Адриана, Ия должна была бы быть совершенно другой. Кроме того, получив ее, он сохранит по отношению к нам все свое высокомерие. Он сумел сделать так, что даже это сватовство носило оскорбительный характер, — может быть, намеренно, чтобы я почувствовал свое полное ничтожество по сравнению с ним. По форме он как будто прислал просить, чтобы я отдал ему мою дочь, а по сущности лишь извещал о том, что оказывает мне незаслуженную честь, желая взять Ию в жены.

— Конечно, он не сомневался в том, что его предложение, кому бы оно ни было сделано, будет принято, как счастье. Ему ведь совсем чужды наши представления о достоинстве гражданина и твое отношение к богатству. Но что ты ему ответил? — решился, наконец, спросить Никиас.

Эксандр, ходивший по комнате, остановился.

— Поблагодарил за неожиданную честь и просил передать, что могу ответить не раньше, чем посоветуюсь с богами.

— А римлянин?

Он удивился, потом надменно заявил: «Ты знаешь, что боги покровительствуют Адриану; они могут дать только один ответ. Но не заставляй ждать слишком долго».

— Он может быть сильным политическим врагом, — помолчав, сказал Никиас, — и его нельзя раздражать.

— Хуже всего то, что недовольство мной он может перенести и на город. Он может расстроить налаживающиеся отношения с Люцием, и тогда понтийская партия, конечно, возобладает. А после этого скоро наступит конец независимости Херсонеса.

— Да. Получив Ию, он может не оказать никакой помощи; не получив ее — будет вредить наверное.

— Значит, ты думаешь, что следует согласиться, даже не рассчитывая на пользу от этой жертвы? Ты должен дать мне совет, Никиас. Ты можешь рассуждать здесь как гражданин, лучше, чем я.

— Я был когда-то архонтом-эпонимом, — ответил тот. — Но это уже давно миновало. С тех пор я занимаюсь только искусством и философией. Я наблюдаю вещи со стороны и мало верю в их важность. С городом случится то, что должно случиться. Допустимо ли думать, чтобы Ия могла изменить ход истории? Ведь это значило бы изменить непреложность неизвестных нам законов, которые то порождают новые государства, то сокрушают их и стирают с лица земли остатки разрушенных городов.

То, что есть, должно быть. Ты думаешь о гражданском долге; но для тебя он один, для сторонников понтийской партии — другой, для Диомеда, полагающего, что надо лишь собрать деньги и устроить новый набор, — третий. И все верят, что именно они исполняют гражданский долг и спасают город, а другие губят его. Откуда может быть уверенность, что ты прав, а остальные ошибаются? И почему они думают, что предложенный тобою союз с Римом вреден для Херсонеса? И кто из вас в действительности сумеет отстоять свободу? Может быть — никто.

Рассуждая так, я перестаю быть гражданином. Я вообще перестал им быть с того времени, как начал рассуждать. Таким образом, ты видишь, что никакого совета я дать тебе не могу. Мне кажется, что ты будешь более прав, оценивая вещи не с точки зрения политики. Но и в этом я не стал бы тебя убеждать. Потому что — откуда у меня может быть уверенность в том, что я прав?

— Я знаю твои взгляды, Никиас. Но я думал, что ты сегодня найдешь для меня другие слова. Ведь у меня только одна дочь, и я должен решить за нее на всю жизнь. В то же время я должен не забывать о городе. Поговори с нею сам. Может быть, она сумеет разрешить твои колебания. Тогда тебе будет проще определить, нужна ли эта жертва или не нужна, или, быть может, это окажется даже не жертвой, а удачным замужеством. Кто знает мысли девушки?..

— Прощай, — сказал Никиас, вставая, — не буду тебе мешать. Ты увидишь, в следующий раз, когда мы встретимся, ты уже не будешь нуждаться ни в чьем совете.

Эксандр остался в нерешительности.

Конечно, ему самому надо ответить на этот важный вопрос. Ия любит Херсонес, она способна на жертву, но решение не должно принадлежать ей. А может быть, она сама пожелает стать женой Адриана? Ей достанется тогда та баснословная роскошь, и драгоценные камни, и украшения, о которых римлянин когда-то рассказывал ей. Богатство ослепляет. Какая женщина не соблазнится этим?

Но втайне он надеялся, что воспитал дочь не так, чтобы она могла продать себя за богатство.

Наконец он решил переговорить с ней самой и пошел в гинекей.

Ия сидела в своей комнате, склонившись над вышивкой голубого праздничного гиматиона. Эксандр приказал сидевшим вокруг нее рабыням, также вышивавшим ткани, удалиться и сел на выгнутую софу с изголовьем, украшенным вызолоченными фигурами грифонов.

Ия молча взглянула на отца, счастливо улыбнулась и продолжала работать, ожидая, что он скажет. Он смотрел внимательно, и ему показалось, что он видит ее такой в первый раз. Отчего она могла так измениться? В ее всегда прекрасном лице было теперь что-то новое; выражение необычайной мягкости и глубокой женственности придавало особенную прелесть строгому классическому профилю. В каждом движении ее рук, в изгибе шеи, в дыхании, заставлявшем ее грудь обрисовываться под складками хитона, была такая грация, такая весенняя свежесть и молодость, что он вдруг почувствовал смутную грусть.

— Я пришел, — начал он, — рассказать тебе кое-что приятное. Но сначала пойдем, я покажу тебе чудесные украшения, каких у тебя никогда не бывало прежде.

Ия опять улыбнулась.

— У тебя только что были римляне. Это привез кто-нибудь из них?

Он уклонился от прямого ответа.

— Пойдем, сначала ты взглянешь на эти вещи.

У себя в комнате он снял с маленького столика массивный серебряный ларец, покрытый тончайшей резьбой, перенес его на стол, стоявший около окна, и поднял украшенную аметистовой геммой крышку.

— Посмотри, вот ожерелье из редчайших жемчугов; обрати внимание на их лиловатый отлив. Такие тебе, вероятно, никогда не приходилось видеть! Они громадной ценности. Вот браслет; он кажется немного массивным, и обнявшая узел своими крыльями птица слишком велика, но это потому, что он сделан по древнему образцу. А как играют камни!

Эксандр повернул браслет, рассыпавший вокруг себя радужные брызги преломленного света.

— Взгляни на эту диадему из алмазов и рубинов. Это не то, что тоненькая жемчужная цепочка, стягивающая твои волосы. ...

Потом резким движением он высыпал на стол целую кучу сверкающих драгоценностей: колец, фибул, цепочек, перемешивавших мелкие звенья золота с крупными изумрудами и сапфирами.

Ия смотрела восхищенно и несколько испуганно.

— Зачем ты показываешь мне это, отец?

Жрец принужденно улыбнулся.

— Это все принадлежит тебе.

Девушка не понимала.

— Это прислано человеком, желающим сделать тебя своей женой.

Он ожидал, что, испуганная или обрадованная, она непременно спросит: «кто». Но Ия молчала и медленно бледнела. Встревоженный, он захотел ей помочь.

— Что же ты не спрашиваешь имени?

Ее губы вздрогнули. Она сделала маленькое движение, хотела что-то сказать, но промолчала.

— Я не знаю, почему ты пугаешься? Ты ведь даже не можешь себе представить, кто этот человек. — И он закончил поспешно: — это Адриан. Ты будешь самой богатой женщиной Херсонеса.

Она взглянула вопрошающе и укоризненно.

— Ты шутишь, отец?

Эксандр начинал раздражаться.

— Разве кто-нибудь другой может прислать такие драгоценности?

Ия почти обрадовалась.

— Ему-то ты, конечно, не захочешь меня отдать?

— Почему? Тысячи девушек мечтали бы об этом, как о величайшем счастье.

— Но ведь ты сам учил меня не искать такого счастья.

Жрец смутился.

— Не забывай, что богатство Адриана может послужить и Херсонесу.

Ия как будто поняла и сказала резко:

— Так ты хочешь продать меня Адриану за помощь городу?

Он сурово нахмурился.

— Отец может отдать свою дочь, кому находит нужным. Я тебя позвал, чтобы с тобой поговорить. Но я был уверен, что ты умеешь любить родину больше себя.

— Так ты серьезно думаешь о том, чтобы отдать меня этому ростовщику? — И добавила: — Раньше мне казалось, что ты любишь меня.

— Что я люблю тебя, ты знаешь. Но ты сама можешь не понимать, в чем заключается твое счастье.

Ее лицо стало замкнутым и сосредоточенным.

— Я ни за что не выйду замуж за Адриана.

— Даже если это может спасти Херсонес?

— Ты воспитывал меня в любви к городу, и я любила его, потому что любила тебя. Но теперь я вижу, что я была тебе нужна лишь для того, чтобы примести меня в жертву Херсонесу. Ты можешь это сделать. Но я сейчас же отравлюсь или вскрою себе вены.

Ия побледнела. В глазах прыгали мерцающие огоньки. Эксандр по-прежнему сурово смотрел на нее.

— Почему ты так боишься этого?

— Вспомни, что ты сам говорил мне об Адриане. И не забудь, что я отравлюсь не сама, а потому, что ты меня заставил.

Девушка повернулась и направилась к двери. Отец остановил ее.

— Подожди. Ведь ты еще не знаешь, что я ему ответил. Я ничего не обещал ему. Я хотел прежде спросить тебя.

— Разве это было нужно? И для чего ты оставил эти драгоценности? Ты думал, что если я не захочу пожертвовать собой за город, то продам себя за золото?

Эксандр схватился рукой за спинку кресла и почти закричал надтреснутым, обрывающимся голосом:

— Замолчи! Ты не смеешь так разговаривать со мной! Разве я не мог отдать тебя, кому захочу, даже не говоря тебе об этом?

Мелкими твердыми шагами она подошла к нему и сказала презрительно:

— Ты многому учил меня, и я это запомнила. Но ты сам всему этому не верил. Ты говорил о свободе и любви к народу. Но ты говорил также о любви вообще, о совести, о чести. Если бы ты захотел меня убить на пользу государства, я не стала бы возражать. Но ты готовишь мне позор, против которого сам предостерегал.

Жрец колебался. Сказать ей о том, что повлечет за собой ее отказ, или нет? И решил, что она должна знать.

— Если я не отдам тебя Адриану, он расстроит наш союз с Римом и не даст займа городу. Это будет гибелью Херсонеса.

Ия подумала и проговорила медленно:

— Я была не права, отец. Я знаю, что ты меня любишь, и тебе тяжела эта жертва. Я согласна. Я не обвиню тебя ни в чем. Но и ты будь тверд до конца. Дав согласие Адриану, ты дашь мне цикуту. Они возьмут меня из твоего дома и понесут к нему. Дорогой я выпью яд. Так Херсонес получит заем, а Адриан — мой труп.

Она говорила просто и голос ее звучал спокойно.

Эксандр сел и оперся на стол, поддерживая руками голову.

Взгляд его упал на лежавшие на столе драгоценности. Он по-старчески, мучительно покраснел, и губы его задергались. Наклонившись, Ия тихонько провела пальцами по его лицу.

— Отец, я не хочу умирать. Но не думай, что я не понимаю тебя. То, что я говорила сначала, было только порывом. Я знаю, ты страдаешь не меньше, чем я. Может быть, даже больше.

Он поднялся, поцеловал ее в холодный лоб и тихонько отстранил от себя.

— Да, но если бы я был уверен, что это поможет Херсонесу!

— Не надо колебаться. Когда ты должен дать ответ Адриану?

— Через два дня.

Девушка опять побледнела и даже осунулась как будто.

— Не откладывай, — сказала она, направляясь к двери.

Эксандр посмотрел ей вслед.

— Подожди. — Он говорил неуверенно.

Но Ия даже не оглянулась.

— Я не могу сейчас. Ты скажешь мне завтра.

Эксандр остался один. Он оглянулся кругом. Эта прохладная комната с гладкими каменными стенами, покрытыми росписью, большая и просторная, широкие кресла и ложа, отделанные бронзой дельфийские столики, украшенные тангарскими статуэтками, многочисленные пергаментные свитки в корзинах — все было чужим и ненужным. Куча драгоценностей, лежавших на столе, вызывала отвращение и ненависть. Он накрыл их скатертью, снятой с одного из столиков, чтобы не видеть их, словно они казались ему добытыми преступлением, которое он хотел скрыть. Постепенно его охватывал озноб, лицо приняло голубоватый оттенок. Потирая влажные руки, он ходил по комнате, пока чувство холода не заставило выйти в сад.

Теплый благоухающий воздух, насыщенный ярким солнечным светом, вернул ему внешнее спокойствие. Озноб прошел, лишь изредка короткая дрожь пробегала по спине.

Подошел Главк и низко поклонился.

— Господин, предстоит тяжелая работа по перетаскиванию камней. У нас не хватает одного раба. Не прикажешь ли возвратить Скифа из Прекрасной Гавани? Он вчера был послан туда.

Эксандр посмотрел на него невидящими, равнодушными глазами.

— Хорошо! — И прошел мимо.

Как могло случиться, что один день, еще ничего внешне не изменивший, сразу так расколол жизнь, вывел из граней обычного, подавил необходимостью подвига, жертвы самой тяжелой, какую только он мог себе представить? Но нужна ли она? Неизбежна ли?.. Ия умрет. Он знал ее и не сомневался, что она так поступит. Но поможет ли это Херсонесу? Да, Адриану не за что будет мстить, но незачем будет и помогать. Значит, это ненужная, совсем ненужная жертва. Этот брак имел бы смысл лишь в том случае, если бы Ия могла воздействовать на римлянина, и то при условии, чтобы он ее любил. Но ведь у Адриана это только случайная прихоть и настойчивость. И ее смерть озлобит его.

Вдруг Эксандр подумал:

«Почему она сразу так решительно заговорила о самоубийстве?» Тогда это показалось ему естественным, но ведь несколько часов назад, даже во время разговора с Никиасом, у него совсем не возникало подобной мысли.

Неужели он ее так мало знает? Или только теперь, за самое последнее время произошло это изменение? Ия права. Это он сам внушал ей принципы свободы, достоинства и чести. Но так ли уж непереносим этот брак? Конечно, она будет несчастлива в нем, но все-таки это не позор — ведь множество девушек выходят замуж таким образом: по воле своих опекунов или отцов, или по велению обычая. Там только нет таких богатств, нет сложных политических расчетов. Почему же никто из них не говорит о самоубийстве?

Новая мысль возникла в его голове:

«Думать о самоубийстве, выходя замуж за нелюбимого человека, девушка может лишь тогда, когда она любит другого»... Эксандр стал вспоминать.

Нет, этого не может быть. Ведь около нее нет никого из мужчин, она почти никуда не выходит... Пришла странная мысль, но он сейчас же отбросил ее. Нет! Это он сам воспитывал ее в суровых и доблестных принципах старины, и нужно ли жалеть об этом?..

Мучительная судорога свела его лицо. «А я, — холодея подумал он, — останусь жить, буду заниматься политикой и говорить речи»...

Он призвал на помощь всю свою твердость.

«Это мой долг. Умереть самому было бы в десять раз легче». Но в сознании дрожали слова Никиаса: «Ты, и Диомед, и понтийская партия — кто из вас прав, кто спасет или погубит город?.. И может ли умершая девушка изменить ход исторической жизни?»

Он шептал настойчиво: «Может, может», — и в памяти искал примеров. И уже почти успокаивался, — как, упрямая и жестокая, снова выплывала мысль:

«Она умрет, и из-за чего будет тогда Адриан помогать нам?..»

III

— Сегодня хозяин говорил мне, — начал Главк, — что он приказал расширить виноградники на ферме в Прекрасной Гавани. Он хочет послать туда несколько невольников отсюда, — там не хватает рабочих рук. Он назначил также и тебя. Мне кажется, что тебе там будет лучше — ты не любишь городских стен и на ферме будешь чувствовать себя свободнее.

Орик нахмурился.

«В Прекрасную Гавань — значит, ее совсем не удастся видеть! Это далеко, оттуда нельзя придти ни рано утром, ни поздно ночью, — тогда городские ворота бывают заперты. Нет, это невозможно. Лучше бежать и поселиться в рабочем квартале, чем переселяться на эту ферму...»

— Хорошо, — резко сказал он. — Но как только меня туда переведут, я убегу.

Главк удивился.

— Что ты! Ведь это же я сам просил о тебе!

— Вот я и убегу. Жить в новом месте, с новыми рабами я не желаю.

— Ты все такой же дикий, как и прежде.

Орик молчал, но его лицо выражало злобное упрямство.

Главк был озадачен.

— Это ведь я хлопотал о тебе! — повторял он.

Неожиданно для самого себя Орик сказал:

— Я не хочу жить далеко от тебя. В этой стране ты один друг мне.

Главк растрогался.

— Я не подумал об этом. Мне казалось, что тебе до меня нет дела. Но не беспокойся, я попрошу господина, и он отменит распоряжение. Тебе придется провести там только одну ночь, а завтра к вечеру можешь вернуться.

— Зачем это нужно? — спросил Орик.

— Пойми, господин уже отдал распоряжение. Теперь он ушел в город; отправляемые в Гавань рабы должны скоро уйти. Отменить приказание я не могу. Но я переговорю сегодня же вечером, и завтра днем туда пришлют за тобой.

Орик скрыл раздражение.

Я привык верить тебе. Постарайся меня не обмануть и на этот раз. Помни, что я буду ждать только до вечера.

Вместе с несколькими рабами, сопровождаемыми надсмотрщиком, он вышел из города воротами, через которые его когда-то втащили сюда израненным пленником.

Был прекрасный сияющий день. Пышные виноградники, взбегая на обширные пологие холмы, спускались к широким долинам, засеянным ярко зеленевшими хлебами. Вдали высокая гора длинным узким мысом врезалась в море. Местами желтели бесплодные каменистые пространства, кое-где забрызганные красными пятнами цветущего мака, виднелись огромные каменные глыбы, источенные дождем и ветром. Широкая ровная дорога, покрытая тонкой известковой пылью, извивалась лентой, спускалась и поднималась, то подходя к самому берегу, то далеко отступая от него.

Скоро показался тихий залив, окруженный фруктовыми рощами Прекрасной Гавани. Возделанные поля тянулись во все стороны, и за ними, на сочных пастбищах, поднимавшихся по крутым горным склонам, пестрели медленно передвигавшиеся стада тонкорунных овец и коз.

Принадлежавшая Эксандру ферма была невелика. Кроме маленького дома, предназначенного для владельца, здесь находились помещения для рабов и надсмотрщиков, загоны для овец и амбары для ссыпки хлеба.

Приданную партию рабов сейчас же отправили в поле.

Вечером, когда они вернулись, им вместе с остальными работавшими здесь невольниками дали обед и назначили помещение для сна — небольшой пустой сарай, куда на зимнее время складывались земледельческие орудия.

Орик проснулся рано от резкого внутреннего толчка. Вокруг него все еще спали. Слабый утренний свет, чуть окрашенный розовым, проникал в широкие щели притворенных ворот, обрисовывал узкую полоску под крышей и делал полумрак легким и дымчатым.

Чувствуя необходимость сделать что-то, но еще не улавливая мысли, он уже замечал сжимание сердца, всегда вызывавшее в нем тревожное желание двигаться и спешить.

Потом мысль сделалась отчетливее — в этот самый час он обычно ждал Ию на берегу. Сегодня она опять придет туда. Он мог бы ее встретить... И это невозможно! Он нахмурил брови, как будто стараясь обмануть себя, придал лицу угрюмое выражение. Но веселые мысли бились и звенели в мозгу: «Главк не обманет. Увижу ее завтра. Может быть, даже сегодня — а завтра — наверное».

Он стал высчитывать, сколько еще остается ждать.

«Сейчас пойдем в поле. Надо работать и ни о чем не думать; до полудня время пройдет быстро. Потом уже недолго ждать. Главк может послать вскоре после полудня; к обеду удастся быть в городе, потом ночь...»

«Скоро, скоро...» — убежденно повторял он, стараясь не замечать мысли, скользившей где-то за сознанием: «Может быть, еще сегодня вечером, или ночью...» Потом почти вслух говорил:

— Завтра утром я ее увижу, а сегодняшний день пройдет быстро.

Он начал дремать, поеживаясь и вздрагивая от радостного предчувствия, постепенно становившегося уверенностью. «Сегодня вечером… вечером...» — думал он, снова погружаясь в сладкое сонное оцепенение.

Его разбудил громкими окриками надсмотрщик. В сарае уже почти никого не было. Орик поспешно вскочил и обрадовался: день стал короче.

Он работал старательно, находя почти наслаждение в обычно ненавистной работе, так хорошо заполнявшей теперь время ожидания. В минуты отдыха, он широко улыбаясь, бросал шутливые замечания товарищам, подталкивал своего соседа, молодого коренастого лидийца, или начинал помогать кому-нибудь, сильными равномерными движениями, пласт за пластом отворачивал перекапываемую землю, не делая передышки до тех пор, пока у него не начинали неметь пальцы, сжимавшие рукоять лопаты.

Иногда он взглядывал на небо и рассчитывал: «Скоро Главк отправится говорить с хозяином... Теперь он идет, чтобы отправить посланного в Прекрасную Гавань... Вероятно, тот сделал уже около трети пути...»

Но время проходило, и никто не являлся. Орик хмурился и работал молчаливо. Иногда он оглядывался и делался все раздраженнее, готовый оттолкнуть задевавшего его локтем соседа или наброситься на надсмотрщика, проходившего среди рабов с плетью в руках. Потом он почувствовал лень, равнодушие и апатию.

Только перед вечером к нему подошел главный надсмотрщик и приказал отправляться обратно в город. Он заторопился, но его заставили дождаться конца обеда — он должен был идти обратно не один, а вместе с двумя другими рабами.

То, что они шли медленно, возмущало его: он на полпути оставил их и отправился вперед один. Это дало возможность сэкономить время, и, прежде чем явиться к Главку, он успел пробежать по берегу, заглянул в нишу и маленькую пещеру, выдолбленную временем в мысе, прошел мимо окружавшей виноградники изгороди и вдоль стены сада.

То, что он не встретил Ию, показалось ему естественным и не страшным: впереди еще очень много времени! Поговорив с Главком, он уйдет, и наверное встретит ее где-нибудь.

Приближалась ночь. После яркого солнечного дня, жаркого и сверкающего, вечер казался мягким и нежным; очертания деревьев, контуры зданий сделались расплывчатыми, тающими, словно постепенно растворялись в надвигающемся теплом и ласковом сумраке.

Орик долго сидел на берегу, смотря на последние широкие отливы червонного света, угасавшие на постепенно черневшей поверхности моря. Кое-где переливались чешуи мелкой серебряной ряби, дрожали зеленоватые полосы. Потом все сделалось дымчатым, мягким, засветилось еле заметным лиловым отблеском.

Он все еще ждал. Но вместе с уходящим днем надежды становились все более смутными и неопределенными, и беспредметная печаль вытесняла их. Он хотел пойти в сад, но что-то удерживало его на месте.

Медленно выплывая из-за моря, показался диск, громадный, красновато-желтый. Море зарябилось золотой чешуей, становившейся все более яркой; желтые и сероватые пятна камней выступили из глубокой мягкой тьмы, лежавшей между ними. Луна поднималась выше, становилась меньше, ярче и приобретала серебряно-голубой оттенок; ее свет казался звенящим, почти ощутимым. Он щекотал волосы, поглощался дыханием и наполнял тело легкостью, ожиданием, таинственной и волнующей тревогой.

Орик встал. Громоздившиеся у высокого берега обломки, казалось, потеряли свою тяжесть и устойчивость и приобрели фантастические очертания. По крутой узкой тропинке лунный свет струился, обтекая черные и лиловые пятна теней. Сад, внизу казавшийся серебряным, теперь, когда Орик вступил в него, был полон густой и непрозрачной тьмы. Лишь кое-где, на неестественно яркой траве, разливались голубые лунные лужи.

Орик прошел под темной зарослью высоких кустарников и деревьев до стены, облицовывавшей отвесный подъем верхней террасы. Между желтоватыми неправильными глыбами кладки бело-розовая сетка цемента выступала так ярко, что хорошо виднелись не только отдельные углубления и трещинки, но и набившаяся в них земля, травинки, тускло-серебряные пятна паутины над черными дырами норок.

В стороне крутая лестница вела вверх, на вторую террасу сада, ограниченную низким парапетом.

Здесь все было полно заливавшим широкие дорожки светом, стекавшим по деревьям на гладкие лужайки. Дальше сад становился гуще, и было больше теней. Скрываясь в них, Орик прятался за стволами деревьев, перебегал лунные пространства и крался за темными кустами. Всматривался, прислушивался настороженно и пробирался дальше.

Он подошел к дому, похожему на остров среди лунного озера. Выйти из-за деревьев было жутко. Орик перебежал дорожку и, снова погрузившись в тень, обошел здание.

Там не спали. Красноватый свет виднелся во внутреннем дворе. Орик всматривался. Он знал, что Ия живет во втором этаже, и что ее комната выходит в сад. Маленькие четырехугольники окон светились — она не спит.

Женская фигура вышла из дому и двинулась по дорожке. Он вгляделся — какая-то рабыня.

Орик ждал напряженно: может быть, она выйдет?..

Месяц в небе висел совсем неподвижно, и время как будто остановилось. Все казалось похожим на странный сон. Орик переходил от куста к кусту, оглядываясь на каждый шорох, улавливая самые тихие, еле заметные звуки. Сердце билось глухими и сильными ударами; ожидание делалось бесконечным. Огни в доме погасли один за другим. Он ждал, пока все успокоится, но продолжал бояться, что кто-нибудь пройдет и заметит его.

Наконец, последние звуки в доме замерли.

Легкие перистые облака набежали, сделали свет скользящим и дымчатым.

Орик перебежал неслышно и спрятался в густой тени одного из портиков галереи, огибавшей верхний этаж дома. Совсем недалеко, почти над ним, находились ее окна. Она спит. Орик представил ее себе лежащей с закрытыми глазами, с откинутой головой; он почти слышал ее дыхание. Бессознательно он стал взбираться по тонкой колонне, осторожными и тихими движениями, вскочил на галерею, сгибаясь, подбежал к стене, приподнялся и посмотрел в маленькое, высоко расположенное окно.

Широкие зеленоватые лунные полосы освещали на полу угол ковра и косо ложились на противоположной стене, где расплывчатая тень большой вазы вырисовывалась узорными круглыми ручками. Ближе к окну, на низком широком табурете, лежали смятые одежды. Дальше, около стены, виднелся край невысокого ложа и угол спускавшегося с него красного покрывала. Все остальное было погружено в легкий призрачный полумрак. Постепенно глаза Орика привыкли к нему. Он разглядел большой шкаф, белый четырехугольник двери, низкое широкое кресло, букет цветов на маленьком столике. Ия лежала; ее лицо, выступавшее белым пятном, было обращено к нему.

Вдруг луна вынырнула из-за облаков и ярко осветила комнату. Ия лежала неподвижно, опираясь головой на руку. От вдавившегося в подушку локтя лучами разбегались темные полоски. Черная тень профиля отчетливо вырисовывалась на стене. Она смотрела прямо перед собой громадными тускло отсвечивавшими глазами. Подлунным светом лицо было бледно и казалось мертвым; складки покрывала лежали, точно застывшие.

Орик передвинулся, поднял голову и смотрел, не отрываясь. Он не прятался больше, поглощенный непонятностью ее лица, молчанием и неподвижностью. Он чувствовал почти страх. Может быть, ею овладел какой-нибудь дух? Или она умерла?

Наконец он не выдержал и тихонько позвал:

— Ия!

Ее ресницы вздрогнули, но лицо по-прежнему оставалось немым и мертвым. Она перевела невидящие глаза, скользнула взглядом вдоль окна и остановилась на нем. Он смотрел со страхом, болезненным любопытством и сосредоточенной жадной напряженностью. Она словно пробуждалась от сна. Выражение глаз изменилось. По лицу побежали мелкие судороги и придали ему выражение испуга, беспомощности, отчаяния. Она быстро села и, придерживая на груди красное покрывало, падавшее широкими складками, смотрела на Орика.

Решительным движением он вскочил в окно и очутился около нее. С испугом, как будто отталкивая его, она протянула руку.

— Не подходи!.. Не подходи ко мне.

Опять он испытал непонятное чувство таинственного страха и остановился.

— Не смотри на меня, уйди! — повторяла она.

Ия говорила тихо, с какой-то уверенной, мертвой бесстрастностью, но на лице было выражение измученности, слабости и нежности.

Он быстро оглянулся; ему показалось, что в комнате еще есть кто-то, и он старался его найти.

Девушка поняла это движение и бледно улыбнулась.

— Нет!.. Но уходи, я приду к тебе завтра.

Орик наклонился вперед и, пристально смотря на нее, спросил:

— Ты боишься? Несчастье?

Она говорила умоляюще.

— Я скажу тебе завтра. Ты узнаешь... Не смотри на меня.

Скиф подошел ближе и сказал взволнованно:

— Уйдем вместе. Не надо бояться — мы убежим. Не оставайся здесь.

Ия протянула руку.

— Тише, тебя услышат. Рядом спят рабыни...

Он понизил голос.

— Когда я на тебя посмотрел, я испугался. Я никогда не видел таких глаз.

Она отвернулась, повторяя:

— Уйди, уйди. Не говори больше, не смотри на меня!

Орик опустился рядом с ней на колени и с неожиданной нежностью дотронулся до ее руки.

— Ия, что-с тобой?

Девушка взглянула на него и вдруг упала, уткнувшись лицом в подушку, сотрясаясь от сдавленного плача. Растерянный, он наклонился, охватил ее плечи, вздрагивавшие под тонким белым хитоном, и шептал что-то. Потом вскочил, огляделся беспомощно, и вдруг обнял, прижимая к себе.

— Уйдем, не плачь. Я унесу тебя...

Продолжая плакать, она схватила его руку и, подняв залитое слезами лицо, посмотрела доверчиво.

— Да, да...

Она вздыхала прерывисто, прижимаясь лицом к его плечу. Неловким движением он гладил ее по голове, путая вьющиеся волосы.

Вдруг новый порыв горя нахлынул на нее. Она отодвинулась, закрыла лицо руками, шепча неясные слова, которые он не мог разобрать.

Послышался стук. Ия выпрямилась, широко раскрыв глаза, и закуталась спускавшимся покрывалом. Орик неслышным движением поднялся, инстинктивно ища оружие. Стук повторился.

— Уйди!.. Скорей!.. — шептала Ия.

Скиф упрямо качал головой.

— Я останусь. Я не хочу, чтобы ты была одна. Я боюсь за тебя.

— Со мной ничего не будет, — поспешно прошептала она. — Уходи скорей, ты не понимаешь.

Продолжая кутаться в покрывало, она подбежала к двери и спросила, сдержанно:

— Что случилось?

— Это я, — послышался голос Эксандра. — Открой, Ия.

Девушка оглянулась растерянно. Орик стоял почти рядом с ней.

— Это мой отец. Уйди или хоть спрячься, — она показала рукой, — там, там, за ложем.

— Что случилось, отец? — громко спросила она. — Я уже лежала и не одета теперь.

Ее голос казался твердым.

— Оденься, мне нужно сказать тебе о моем решении.

Она ответила взволнованно:

— Подожди, сейчас выйду.

Ия сбросила покрывало и быстро накинула на себя, поверх ночного, широкий голубой хитон.

— Уйди! — продолжала она умолять Орика. — Со мной ничего не случится... Спрячься скорей. Если будешь неосторожен, ты погубишь меня. Я сейчас вернусь.

Она вытерла еще влажное от слез лицо, поправила волосы и, не надевая сандалий, опять подошла к двери.

— Ты здесь, отец?

— Да. Не заставляй меня ждать.

Девушка отодвинула бронзовую задвижку и открыла дверь.

— Ты не спала? — спросил жрец, вглядываясь в ее лицо. Он держал в руках светильник. — Я только на минуту. Внизу меня ждет Никиас.

Он положил ей руку на плечо и радостно улыбнулся:

— Я все обдумал и решил честно. А сейчас Никиас пришел и подтвердил мое решение. Он узнал совершенно точно, что Адриан предлагает городу заем через подставное лицо. Но требует огромных процентов. Как видишь, он помогает или не помогает только в зависимости от своей денежной выгоды. И еще другое: от центуриона Клавдия, родственника Люция, Никиас узнал, что Адриан не пользуется никаким влиянием на претора, Люций даже не любит говорить с ним о государственных делах. Значит, город не получил бы никакой пользы от того, что ты сделалась бы женой Адриана. Во мне говорит не жалость к тебе. Все будет по-старому...

С закрытыми глазами она стояла, прислонившись к косяку двери. Эксандр обнял ее одной рукой.

— Прости, что я заставил тебя страдать весь день. Его голос звучал растроганно и нежно. Она часто и мелко дышала.

— Неужели, неужели все это прошло? Я опять увижу солнце, буду жить...

Ия счастливо засмеялась и поцеловала отца.

— Теперь уснешь? — ласково спросил он.

— Не знаю. Счастье ведь тоже отгоняет сон.

— Ну, так приходи ко мне.

— У тебя Никиас? — нерешительно сказала она.

— Так что же, ведь и он радуется вместе с нами. Эксандр обратил внимание на бледность ее лица.

— Тебе нехорошо? Может быть, лучше лечь? Я проведу тебя до твоего ложа.

Она испуганно отстранилась.

— Нет, спасибо, не надо. Это прошло. Иди, я приду сейчас. Я хочу надеть праздничный хитон.

— У тебя темно, я оставлю светильник.

Жрец сделал движение войти в комнату.

— Нет, нет. Не надо. Луна светит ярко. Так лучше. Я сейчас приду.

Ия подождала, пока он отошел, и заперла дверь. Орик поднялся навстречу ей.

— Ну, что?

Девушка засмеялась.

— Если ты сейчас не уйдешь, ты никогда не увидишь меня больше. Тебе нельзя оставаться здесь. Понимаешь? Ведь если бы отец увидел тебя, для нас все было бы кончено.

Орик хотел сказать, что он просто задушил бы старика, но удержался.

— Я уйду, если ты мне скажешь, что с тобой случилось.

— Скажу завтра. Не беспокойся, ничего страшного нет. Ты видишь, я радуюсь. Но я должна идти сейчас к отцу, иначе он опять вернется сюда.

Орик сказал мрачно:

— Хорошо, я уйду.

Она колебалась.

«Может быть, рассказать ему все сейчас?.. Нет, лучше завтра...»

Он уже подошел к окну, но она удержала его.

— Орик, я хотела тебе сказать...

Скиф оглянулся, ожидая. Ия стояла, наклонив голову.

— Тебе нельзя приходить сюда.

Она остановилась; тот молчал выжидательно.

— И не приходи на берег — там тоже могут увидеть.

Орик подошел, схватил ее за руку и сказал сдержанно, мрачным тоном:

— Ты не хочешь больше встречаться со мной?

Она попробовала выдернуть пальцы, но он держал крепко. Девушка засмеялась и шутливо ударила его по руке.

— Пусти, Скиф, ты ломаешь мне пальцы.

За дверью что-то стукнуло. Орик выпустил ее. Некоторое время они прислушивались.

— Это одна из рабынь уронила что-нибудь, — сказала Ия. — Как ты дышишь!

Она тихонько дотронулась до его плеча.

— Если ты уйдешь сейчас, мы увидимся завтра.

— На берегу? Утром?

— Не знаю... Нет. Со мной пойдут рабыни. Завтра праздник, в городе будет процессия и торжественное жертвоприношение. Я должна быть там. Ты тоже не будешь работать... Я вернусь рано. Может быть, после полудня. Или нет… лучше позже. Около шести часов я всегда хожу гулять. В это время хорошо в саду. Ты видал миртовые кусты? В глубине сада, в самом конце, за большим камнем, вправо от тропинки к морю.

— Но где я тебя увижу? — нетерпеливо спросил Орик.

Она опять засмеялась.

— Раньше, когда я любила играть с подругами и прятаться, я всегда забиралась в эти кусты. Они похожи на пещеру или беседку… около них никого не бывает.

— Значит, ты там будешь?

Но она заторопилась.

— Отец может вернуться. Уходи. Мне надо достать новый хитон.

Ия открыла дверцу высокого шкафа и, встав на табурет, стала что-то искать на верхней полке.

Вдруг он понял и почти вскрикнул:

— Ия, значит завтра? В этих кустах?

Орик подбежал, обнял ее ноги и стал целовать.

Она беспомощно смотрела на него сверху, наклонилась, осторожно толкнула его и сказала просительно:

— Орик, не надо, уйди...

Он поднял голову и увидел ярко освещенное луной стыдливо улыбающееся лицо; глаза, полузакрытые длинными ресницами, смотрели нежно и испуганно. Он отодвинулся, встал. Ему было трудно уходить. Все так же улыбаясь, молча она смотрела, как он приблизился к окну и скрылся.

Всю ночь Орик провел в томительной полудремоте. Он переворачивался, вставал, ложился снова и тщетно старался уснуть. Ему казалось, что он задыхается от жары. Совсем отчетливо он видел ее лицо, плечи, казалось, что чувствует прикосновение ее тонких гибких пальцев. Закрывая глаза, представлял ее себе все яснее, все ближе. От сердцебиения у него начинало стучать в висках. Он вставал и, чувствуя, что дремота снова наливает свинцом веки, опять ложился на горячую постель и погружался в томительный, сладкий кошмар.

Это становилось невыносимым. Наконец он вышел из казармы и остановился, вдыхая показавшийся ему прохладным воздух. Потом решил выкупаться.

Морская вода, черная, волнующая, сразу освежила и вернула бодрость. Он несколько раз нырнул и с наслаждением поплыл наперерез большим волнам. Скоро берега исчезли, и все слилось в одно темное пространство, покачивающееся и текучее. Луна уже скрылась. Смутные очертания мыса выступали еле заметным темным пятном; за ним большой яркой точкой светился огонь маяка. Кое-где мерцали отдельные огоньки, но самого города не было видно. Он казался поглощенным ночью.

Заметив, что заплыл уже очень далеко, Орик направился к берегу, держась на мыс. Он начал уставать. Несколько раз глотнув соленой воды, почувствовал страх и стал грести сильнее. Но волны снова и снова поднимали и опускали его, а мыс казался все таким же далеким.

Скоро он заметил, что его движения беспорядочны, и он почти барахтается на месте. Он лег на спину, отдохнул и опять поплыл. Наконец почувствовал под ногами дно. Но был так утомлен, что волна сбила с ног, когда он уже шел к берегу, и потащила обратно. Он выбрался и побежал, отыскивая свою одежду. Это согрело его — во время долгого купанья он озяб, так что зубы щелкали, и он не мог разжать пальцы. Завернувшись в плащ, лег, подогнул колени, подложил руки под щеку и уснул.

Проснулся он поздно. Солнце обдавало море блеском стеклянных искр, раскалило камни и жгло кожу так, что от нее пахло горелым. Горячий воздух поднимался, дрожа и мерцая, и еще больше увеличивал сверкание яркого света. Раскаленное небо казалось бледным и у горизонта принимало почти серебряный оттенок. Стояла совершенная тишина, на море не было даже маленьких воли.

Орик перевернулся и закрыл рукой лицо от солнца. Ему не хотелось двигаться, и он продолжал дремать. От солнечных лучей во всем теле переливались горячие мелкие уколы и сердце билось тяжелыми медленными ударами. Проходивший сквозь кисть руки и закрытые веки свет казался красным и в нем, всякий раз, когда Орик сильнее нажимал на глазное яблоко, плыли большие черные и зеленые круги.

Наконец Орик сел и стал смотреть на сверкание моря; от блеска рябило и темнело в глазах. Надо было бы выкупаться, но было лень пошевельнуться, и он продолжал сидеть.

Приближался полдень. Солнце стояло почти над головой. Орик подумал, что теперь в городе праздник, греки идут к храму для жертвоприношения, Ия тоже там, в этой процессии. Он представил себе ее сияющую головку в пышном венке из роз, цветочную гирлянду в руках. Через несколько часов празднество кончится, и она вернется...

Ему вдруг сделалось весело, и дремота исчезла. Он вскочил, побежал вдоль мелкого берега, разбрызгивая воду, окунулся и стал нырять, заставляя воду пениться и разбегаться широкими кругами.

IV

— Это празднество в вашем городе производит самое приятное впечатление, — говорил Люций, обращаясь к Эксандру. — Цветы, девушки в белых одеждах... Процессия была тоже очень живописна. Ваша толпа, пожалуй, шумливее римской, но в ней больше изящества и меньше разнузданности. Этот народ не хочется называть чернью. Ваше празднество, кажется, похоже на афинские анфестерии? Впрочем, тех праздников мне не приходилось видеть.

— Да, если хочешь, тут много общего. Ведь анфестерии — тоже праздник цветов. Их приносят в жертву и ими украшают себя в эти три весенних праздничных дня. В Афинах праздник начинается тем, что снимают первый раз крышки с глиняных питосов, содержащих в себе вино предшествовавшего урожая, и разливают для продажи на рынке. Вино привозят в город и из соседних селений. Второй день праздника — день кружки. Он знаменует конец труда по выделке вина, и граждане собираются тогда, чтобы выпить в веселой компании. Третий день — «котлы» — начинается домашними жертвоприношениями; рабочие пользуются отпуском; к этому дню приурочиваются новый годовой найм и большая ярмарка. В течение праздников храмы заперты, открыт лишь один — Дионисия Освободителя, — закрытый все остальное время года, кроме дней анфестерий.

Вечером второго дня при свете факелов торжественная процессия из храма Керамики направляется к святилищу Ленайона. Процессия носит вакхический характер: силены верхом на ослах едут, окруженные сатирами и панами, хоревты в звериных шкурах, в венках из листьев бьют в бубны и звенят медными погремушками; под звуки флейты пляшут женщины, одетые нимфами и менадами; едут замаскированные, перекидывающиеся шутками с толпой. Впереди на триумфальной колеснице везут ксоанон — священное изображение Диониса.

Затем в святилище происходит символический обряд бракосочетания супруги архонта с Дионисом, а народ отправляется в театр, где происходит состязание в пьянстве. Здесь так же, как во время игр, избираются особые судьи. Каждый очередной кубок объявляется при звуках труб. Особенно уверенные в себе граждане стараются выпить свою порцию стоя на скользком, смазанном маслом, мехе с вином. Перепивший всех получает награду в виде венка из листьев и полного меха вина.

Участие в вакхических празднествах считается обязательным для всех; но люди высших классов, конечно, предпочитают проводить эту ночь на частных пирах, куда собираются друзья, приносящие с собой новые глиняные сосуды, купленные утром на ярмарке, — все одинакового размера и украшенные венками...

Ты знаешь расселину в земле около храма Зевса Олимпийского? Говорят, что через нее стекли воды потопа во времена Девкалиона. Есть поверие, что этими вратами, ведущими в преисподнюю, поднимаются на землю в дни анфестерий тени умерших и в этот праздник в каждом доме варится для них смесь из разного рода злаков, кроме бобов, — в воспоминание пищи, приготовленной Девкалионом в первый день после потопа. Никто не имеет права пробовать ее: котел остается на домашнем алтаре в закрытой комнате, чтобы тени умерших, никем не стесняемые, свободно могли приходить и утолять свой голод...

— Все это очень красиво, — сказал Люций. — Я думаю, мы поступаем хорошо, когда многое заимствуем у греков. Они худшие законодатели и солдаты, чем мы, но умеют жить приятно и со вкусом.

Но вот, кажется, трапеза кончается, и можно ехать. Я, пожалуй, еще пообедаю у себя. Ты знаешь, что я уважаю религию, но не очень люблю есть грубо поджаренное жертвенное мясо. В этом отношении твои сограждане имеют больше вкуса к священным трапезам.

Он обвел смеющимися глазами столы, за которыми пировали херсонаситы, и остановил взгляд на худом широколицем человеке, сдвинувшем на затылок свой венок и жадно обгладывавшем большую кость.

— Здесь много простых граждан. Ты знаешь, мы очень демократичны и на общественных пиршествах рядом с городской знатью часто сидят простые ремесленники, — сказал Эксандр. — А им теперь живется плохо. Войны разорили город, торговля упала, население беднеет все больше...

— Положение Херсонеса кажется мне довольно печальным, но в значительной степени вы сами в этом виноваты. Вы очень много разговариваете в вашем Совете о достоинствах демократии, но недостаточно умеете ее защищать. Ты извини меня, но мне невольно вспоминаются слова одного лакедемонянина по отношению к фиванцам: «Вам нужно поменьше гордости и побольше силы».

— Ты совершенно прав, но я не знаю, помогло ли бы нам отсутствие гордости и увеличились ли бы от этого наши силы.

— Конечно, они могли бы увеличиться. Вам надо только поискать помощи у какого-нибудь могущественного государства. Без этого, мне кажется, вы сделаетесь добычей варваров.

Разговору помешал подошедший к ним гражданин. Он поздоровался с Эксандром и попросил выслушать его. С ним случилось несчастье. Не может ли Эксандр помочь ему?

Он начал рассказывать:

— Ты знаешь, я был небедным человеком. Я имел и землю, и дом, и большую мастерскую. Теперь я разорен вконец.

— Может быть, ты зайдешь ко мне, Харикл? Дома мы удобнее обо всем поговорим, — сказал Эксандр.

Он догадывался, о чем подошедший хочет говорить, и не желал делать Люция свидетелем разговора.

Но Харикл, немного пьяный, настаивал.

— Я отниму у тебя немного времени. Выслушай. Я уж и не знаю, куда обращаться, если и ты откажешь мне в помощи. Налоги и подати разорили меня. Надеясь как-нибудь вывернуться, я сделал большой заем у Теофема, члена Булэ, и не смог вовремя выплатить. Теофем обратился в суд. Было постановлено взыскать с меня весь долг сразу.

Теофем явился на пастбище, забрал пятьдесят моих тонкорунных овец и их пастуха; затем захватил мальчика-слугу, несшего очень дорогой не принадлежавший мне серебряный кувшин, который затем у меня потребовали. Но и этого ему оказалось недостаточно. Вместе со своими людьми он пришел на мой участок земли (в Керкинетиде я пашу и живу с детства); там они сначала кинулись на рабов, а когда те ускользнули от них и разбежались в разные стороны, — направились к дому и сорвали дверь, ведущую в сад. Присутствовавший здесь Эверг, Теофема, и его зять Мнесибул, которые не имели права ни взыскивать с меня по суду что-либо, ни касаться принадлежащего мне имущества, проникли к моей жене и детям и вынесли всю утварь, какая еще оставались у меня в доме. Правда, они нашли немного. Вследствие повинностей, налогов и прочих расходов большая часть моей обстановки лежала в залоге или была продана.

Но это еще не все. Моя жена завтракала во дворе вместе с детьми и моей старой кормилицей, женщиной верной и преданной, отпущенной на свободу моим отцом. И вот эти люди напали, схватили их и начали грабить домашние вещи. Другие же служанки (они находились в верхнем этаже, где они живут), услышав крик, заперли свое помещение, и потому туда Эверг с Мнесибулом не проникли. Но зато они стали выносить обстановку из остальной части дома, хотя жена запрещала им касаться вещей, говоря, что вещи принадлежат ей и находятся в списке ее приданого...

Кроме того, она говорила, что предназначенные для уплаты им деньги находятся в меняльной лавке. Не обращая внимания на слова моей жены, они продолжали расхищение. Когда кормилица, увидав, что они вошли в дом, положила маленькую чашу, из которой она пила, себе за пазуху, то Теофем и его брат Эверг с таким насилием отняли чашу, что на ее руках выступила кровь: отнимая сосуд, они вывертывали ей руки назад, волочили ее по земле. Они так озлобились, что не перестали бить и душить старуху, пока не отняли у нее чашу.

Слуги соседей, услышав крики и увидев разграбление моего дома, стали с крыш звать прохожих; некоторые отправились на улицу, где увидели проходившего Агнофила и попросили его явиться. Агнофил не вошел в дом (ибо не считал приличным это сделать в отсутствие хозяина), но, находясь на земле моего соседа, видел, как выносили вещи и Эверг с Теофемом вышли из моего дома.

Они не только захватили мои вещи, но и повели за собой моего сына, приняв его за раба, пока сосед Гермоген, повстречавшись с ними, не сказал им, что этой мой сын[119].

Я обратился теперь с жалобой в суд. Но у Теофема большие связи — закон опять окажется на его стороне...

— Нет, нет, — торопливо сказал Эксандр. — Суд не может оправдать насильственных действий. Теофем ведь забрал у тебя много лишнего? Не беспокойся, — закончил он. А я переговорю о твоем деле. Заходи ко мне завтра; ты мне расскажешь некоторые подробности.

Харикл отошел.

Люций собирался ехать и предложил Эксандру воспользоваться его лектикой. Жрец согласился. Они встали, обошли столы, расположенные на площади перед храмом, и продолжали прерванный разговор.

— Ты говоришь о помощи могущественного государства. Может быть, городу придется, в конце концов, обратиться за этим к царю Понта, но я лично все же не сторонник подобного союза, — сказал Эксандр.

— Невыгодность такого соглашения совершенно очевидна. Я не хочу судить о ваших городских делах, но это поставило бы вас перед двойным риском: прежде всего попасть в зависимость от Понта и сделаться его провинцией, а потом — пострадать вместе с ним от римского оружия. Ведь это государство, враждебное Риму, неизбежно должно будет пасть.

Эксандр улыбнулся.

— Понт еще достаточно силен и далек от Рима. А если мы обратимся за помощью к римскому народу, не пожелает ли он наложить руки на свободу Херсонеса?

— Наше государство не нуждается в новых приобретениях. Наши земли и без того обширны. Мы покоряем враждебные народы и подчиняем их себе, но уважаем союзников.

— Все же едва ли вы захотите оказывать помощь, ничего не требуя взамен.

— Я не буду тебя уверять, что в политике существует чистая дружба — это было бы бессмысленно. Но Рим потребует от вас меньше, чем Понт. Ему выгодно расшириться за ваш счет; нам достаточно того, чтобы вы не мешали нашей политике. Рассмотри это дело, и ты увидишь сам. Ваши интересы сталкиваются с Понтом и совпадают с Римом. Нам желательно, чтобы вы положили предел распространению и росту Понтийского царства. Для этого вы должны быть сильными. А это возможно лишь при союзе отдельных греческих городов против Понта. В борьбе с варварами мы охотно поможем вам. Ты видишь, что эта помощь не совсем бескорыстна, но очень выгодна для вас. Мы стали бы содействовать росту вашей силы и процветанию ради ваших собственных интересов.

Носилки остановились.

— Вот мой дом, — сказал Эксандр. — Ты оказал бы мне большую честь, достойный претор, если бы пожелал отобедать у меня. Ты не потеряешь на это много времени.

— Охотно. К тому же мне будет приятно посмотреть новые редкие списки твоей библиотеки.

У входа в дом их встретила Ия. Украшенная цветами, она так сияла молодостью и выражением счастья, что даже лицо римлянина как будто изменилось, точно отражая в себе эту чужую радость.

— Город, где есть такие девушки, не должен погибнуть, — улыбаясь, обернулся он к Эксандру. — Мне кажется, что твоя дочь одна могла бы лучше его защитить, чем весь ваш Городской Совет.

И добавил, обращаясь к Ие:

— Печально думать, что только власть и государственные дела — мой удел. Посмотрев на тебя, я завидую тому, о ком ты думаешь.

Она ярко покраснела; вздрогнувшие ресницы, окружавшие глаза черной тенью, опустились. Потом она засмеялась.

— Я сейчас думала об отце и тебе, его госте.

— Значит, я счастлив наполовину, — улыбнулся претор.

Все вместе они вошли в дом. Вскоре явился Никиас. В ожидании обеда они сидели, разговаривая о религии.

— Я слышал, — сказал Никиас, — что вы, римляне, мало верите в существование богов, но сегодня я имел случай убедиться, что это неверно. Ведь ты, Люций, проявил к богам почтительность, возможную только при истинной вере в несомненность их бытия.

— Ты вполне прав. Во всяком случае, я очень уважаю религию. Она — основа государственной мощи. Но ты говоришь так, будто сам мало уверен в действительности существования богов.

Тот улыбнулся.

— Если ты утверждаешь это, то ты неправ. Если же спрашиваешь, то позволь ответить словами Протагора[120]: «Человек есть мера всех вещей — существующих, что они существуют, и не существующих, что они не существуют. О каждой вещи бывают два совершенно противоположных мнения. Относительно богов я не знаю, существуют они или нет, потому что есть много вещей, препятствующих познанию этого — неясность предмета и краткость человеческой жизни».

— Изречение мне нравится, — сказал Люций, — именно благодаря тому, что оно туманно и малопонятно. Но, кажется, ты думаешь о вещах не совсем так, как я.

— Если спор имеет целью выяснение истины, — вмешался Эксандр, — то едва ли в нем следует прибегать к софизму. Ведь это значит непонятное делать еще более неясным. К несчастью, теперь люди более охотно шутят о вещах, чем серьезно о них думают. Сам я не представляю себе богов так, как о них говорят грубые по своему характеру мифы. Но я верю в существование абсолютной божественной сущности. То, чему я научился в мистериях[121] Элевзиса, я никогда не смогу променять на незнающее отрицание софистов.

— Ты был посвящен в эти мистерии? — сказал Люций, — это интересно. Я давно думаю о том, чтобы познакомиться с ними. Мы все будем довольны, если ты расскажешь нам об этих таинствах.

— О самой сущности таинств посвященные не имеют права говорить. Я мог бы рассказать только о внешней стороне первоначальных обрядов, но они известны почти всем, бывавшим в Афинах.

Мне не пришлось присутствовать на этих торжествах, но я хотел бы воспользоваться первой возможностью, чтобы отправиться для посвящения. Мне придется только просить, чтобы мне сократили испытательный срок, так как я не могу надолго отрываться от моих обязанностей.

— И ты будешь совершенно прав, — улыбнулся Никиас, — ты соединишь в себе таким образом оба начала: и таинственный культ богини, и его отрицание.

— Ты опять шутишь, Никиас, — засмеялся Люций.

— Во всяком случае, я не хочу, чтобы познание, каково бы оно ни было, могло лишить меня возможности заниматься государственными делами. Но довольно об этом. Я вижу — прекрасная Ия поднимается, чтобы уйти. Неужели она оставит нас?

— Она пойдет сделать распоряжения домоправителю, — сказал Эксандр. — Мы здесь живем по обычаям дедов, и наши девушки умеют заниматься хозяйством.

— Это хорошо. Жаль, что Рим все больше отходит от старинной простоты. Но все-таки я хотел бы, чтобы прекрасная Ия могла посмотреть на нашу столицу. По великолепию этот город не имеет себе равного. А пышность жизни! Прекрасные мраморы и бронзы, картины и вазы, несравненная мебель, — иной стол стоит дороже целого имения; вина и лакомства, привозимые со всего мира, толпы вышколенных слуг, тяжелая парча и тончайшие ткани, драгоценные украшения и резные камни...

— Ты любишь камни? — обратился он к Ие. — В Риме ты нашла бы самые чудесные, о каких только можно мечтать: обделанные в тончайшее золото, сверкающие, великолепные.

— Конечно, я люблю украшения, — ответила девушка. — Но, прости меня, мне не нравится чрезмерная пышность, и я ненавижу это нагромождение драгоценностей. Они меня подавляют. Я ни за что не отказалась бы от нашей простоты. Я совсем не понимаю Рима. Мне больше нравится жизнь в нашем небольшом доме, в нашем саду. Здесь я чувствую себя более свободной и счастливой. Вы, римляне, кажетесь мне слишком гордыми и жестокими.

— Ты не права, прекрасная девушка, — протянул к ней руку Люций. — Не суди о римлянах по неприятным людям. Что же касается твоей любви к простоте; то это я вполне понимаю. Конечно, она лучшее условие для чистого счастья, чем шумная и роскошная жизнь большого города.

Эксандр встал.

— Пока Ия будет заниматься хозяйством, а Никиас читать, не пройдем ли мы, достойный Люций, в библиотеку?

Он проводил гостя в небольшую комнату, уставленную корзинами свитков, и задернул занавес, закрывавший вход.

V

Ия пошла отдавать распоряжения к обеду. Она была немного встревожена приездом римлянина: это снова вызывало воспоминание о ненавистном Адриане. Но она только мельком думала об этом; ее больше пугала необходимость присутствовать за обедом — он мог затянуться надолго. Ей не хотелось разговаривать, и, благодаря невозможности уйти из дома, у нее вдруг переменилось настроение. Она сделалась печальной. Закончив хозяйственные дела, она некоторое время сидела неподвижно, смотря в сад через широкий просвет двери.

Уходившая вдаль дорожка, мимозы и магнолии, склонявшиеся над обширным круглым бассейном, синее небо и пестрые узоры теней на земле казались великолепной картиной, обрамленной придававшими ей особенную выразительность мраморными наличниками двери. В саду была та тяжелая тишина, которая чувствуется лишь в очень жаркие солнечные безветренные дни, когда пряный запах горячих цветов и листьев насыщает неподвижный воздух и делает его томящим, почти душным. Из-за сиявшего за дверью света комната казалась темноватой и прохладной.

Ия встала, направилась к выходу, сошла со ступенек и вдруг, сразу решившись, быстро вернулась. Позвала домоправителя, спросила его о сделанных к обеду приготовлениях и велела передать отцу, что она уходит в город, чтобы участвовать в завершении праздника. Это была уважительная причина, вполне оправдывающая ее отсутствие. Затем она прошла в гинекей и заперла дверь своей комнаты.

Было еще рано. Она могла не спешить. Она взяла серебряный полированный диск и посмотрелась. В лице было что-то новое. Около глаз лежали незнакомые тени, зрачки блестели прозрачным и влажным светом. Продолжая внимательно рассматривать себя, Ия подумала: «Сниму ожерелье из жемчужин и сделаю другое, из ягод... И надену другую одежду, — у этой слишком много складок. Надо совсем простое, как у бедных девушек».

Открыв сундук, она стала выбирать. Потом сняла с головы жемчужную сетку, распустила волосы, скрутила их и связала тяжелым узлом на затылке. Опять посмотрела в зеркало, нашла новое выражение в улыбке сделавшихся более яркими губ, расстегнула фибулу на плече и дала соскользнуть хитону. Нагота впервые вызвала в ней странное волнение и страх. Осторожно, неслышно она подошла к туалетному столу, взяла баночку с благовонным маслом и осторожно открыла. Прикосновение похолодевших пальцев к груди заставляло ее вздрагивать. Она пугливо оглядывалась на дверь и прислушивалась ко всякому шуму.

Накинув простую узкую белую одежду. Ия вдруг успокоилась. «Можно было бы не надевать сандалий?» Посмотрела на золотисто-смуглые ноги с прозрачно-розовыми пальцами и покраснела. «Лучше надеть высокие башмаки или сандалии, самые простые».

Долго, с сильно бьющимся сердцем, прислушивалась. Убедившись, что за дверью никого нет, накинула на себя широкий пеплос и, никем не замеченная, выбежала в сад. Нарвала целую охапку цветов и побежала дальше, бессознательно радуясь чему-то и ни о чем не думая.

У камня, за которым начиналась миртовая заросль, она остановилась, прислушиваясь, вся напряженная, готовая убежать, похожая на внезапно явившуюся дриаду. Но все было тихо. Жесткие, усеянные мелкими темными листочками и зелеными, украшенными коронкой, ягодами, ветки были неподвижны. Раздвигая их, закрываясь цеплявшимися за сучки пеплосом, она стала пробираться в этой горячей, пряно пахнувшей чаще.

В естественной беседке, образованной густой зарослью, она сбросила пеплос на мелкую тонкую траву, стала на колени и начала разбирать цветы, чтобы приготовить венки. Затем легла, но тотчас же почувствовала страх и желание уйти отсюда. Голова кружилась от душного миртового запаха; пестрая сетка темно-зеленых и ярко-солнечных пятен казалась ощутимой, как щекочущие прикосновения.

Ей представилось, что она уже давно ждет здесь, и хотя она знала, что еще рано, что Орик должен придти гораздо позже, она вдруг почувствовала раздражение против него. Потом заметила, что старается думать о совсем неинтересных вещах. Она опять развернула пеплос, закуталась в него с головой, поджала ноги и села, прислонившись спиной к гибким, плохо поддерживавшим ее тонким побегам кустарника.

Она все больше досадовала, что пришла сюда. Лучше было бы встретиться где-нибудь на берегу, рассказать про Адриана и уйти. Но сейчас же она почувствовала жалость к Орику за то неприятное, что могла ему сказать.

Раздался шорох как будто раздвигаемых веток. Ия замерла. Сердце остановилось, забилось частыми ударами, и кровь сразу бросилась в голову. Но она ошиблась. Это был только шорох веток, гнувшихся за ее спиной. Опять она рассердилась и стала думать о том, что сейчас уйдет. Начала медленно собирать цветы и, испытывая к ним нежную жалость, перекладывала их, собираясь сделать букет.

Вдруг ей представилось, что с Ориком что-нибудь случилось. Он мог утонуть в море или он кого-нибудь убил, и его отправили в тюрьму. Но не верила этому. Просто она слишком рано ушла из дому; он скоро придет.

Ия тщательно расправила складки пеплоса, еще плотнее завернулась в него и стала рассматривать медленно выпрямлявшуюся травинку, освобожденную от тяжести придавливавших ее цветов. Рядом с ней был целый кустик маленьких пушисто-серебряных листиков, похожих на шалфей, и еще какие-то мелкие травинки, которых она никогда не замечала раньше. Ей показалось, что она дремлет. Но она проснулась сейчас же, как только это заметила. Снова она решила уйти и уже хотела встать, когда зашелестели осторожно раздвигаемые ветки и из зеленой чащи высунулась голова Орика.

Он остановился, как будто встреча была неожиданной. Он был смущен, так как рассчитывал придти раньше нее, и теперь почувствовал растерянность. Сел и стал рассказывать, что узнал о приезде претора. Она подождала, когда он кончил, и сказала;

— Ты знаешь о римлянине Адриане? Он хочет, чтобы я сделалась его женой.

Орик сбоку посмотрел на нее. Он как будто не понимал. Потом его лицо стало краснеть, на висках и на шее вздулись артерий, глаза сузились под сдвинувшимися бровями.

Она продолжала:

— Но, конечно отец не отдаст меня ему.

И, чтобы успокоить его еще больше, добавила:

— Ты видал его когда-нибудь? Он похож на хитрую, злобную откормленную собаку. Я совсем не могу его переносить. До сих пор, когда он приезжал, я сдерживала себя и оставалась в комнатах. Теперь я больше никогда не покажусь ему.

— Все равно, — сказал Орик. — Я знаю, что у него большая охрана, но я раздроблю ему череп. Ты еще не знаешь, — я могу сделать гораздо больше, чем ты думаешь.

Но она, казалось, вполне верила этому. Она освободила из-под пеплоса руку и пальцем коснулась его губ.

— Не надо страшного лица… улыбнись.

Это прикосновение заставило его зрачки расшириться и стать прозрачными. Лицо изменилось. Он сделал движение, чтобы поймать, но она засмеялась, успев спрятать руку. Неожиданно он придвинулся ближе и обнял ее. Немного сопротивляясь, она откинула голову, и он прижался губами к влажному от благовонного масла горлу, обнимая ее все сильнее.

Потом поднял пылающее лицо.

Яркая горячая краска расплывалась по ее щекам; из-за полуоткрытых губ зубы блестели матово; слегка закрытые темными веками фиалковые глаза с широкими черными зрачками светились влажным блеском. Он придвинул ее сопротивлявшуюся голову к своему плечу; она сделала попытку освободиться, уклоняясь от его поцелуев, но он впился в раскрывшиеся губы, зубами касаясь ее зубов. Глаза, сделавшиеся огромными и неподвижными, смотрели не мигая.

Вдруг она откинулась, выскользнула внезапным движением, отстранилась, смотря на него с враждебной пристальностью. Сдерживая тяжелое дыхание, он сидел с раскрытым ртом, крепко стиснув зубы и сдвинув брови. Он показался ей страшным. Но, неожиданно для себя, она протянула руки, обняла его и положила его голову к себе на колени. Выражение его глаз заставляло ее краснеть, и она закрыла их руками.

— Если ты будешь таким диким, я больше не приду сюда... Лежи смирно. Лучше расскажи о том, как ты воевал, и о том, как выглядят девушки в вашей стране.

Но он ничего не хотел говорить. Он начал целовать ее руки и губами ловил пальцы, которые она старалась спрятать от него. Потом потянулся к ожерелью из ягод, украшавшему ее шею. Закрываясь, она смеялась.

— Эти ягоды не для того, чтобы их есть.

Сжимая ладонями его лицо, она прерывисто начала рассказывать о том, как приехал претор, и как ей удалось убежать из дому; но не закончила, заметив, что распустившиеся волосы щекочут шею и цепляются за миртовые ветки.

Было душно; пеплос мешал движениям. Она сбросила его, встала на колени и начала поправлять волосы, сверху смотря на Орика.

Он лежал на спине, покрытый горячей сеткой солнечных пятен, и подстерегающе следил за ее движениями. Это делало ее осторожной.

Она готовилась его оттолкнуть, но упустила момент. Неожиданно он схватил ее и привлек к себе. Стиснутая его руками, она почувствовала на груди горячее дыхание и поцелуи, от которых нельзя было укрыться. Он развязал ленты ее сандалий; беспомощно она смотрела, как он целует ее ноги, и говорила слова, которых он не слышал. Чем более неистовым он становился, тем более беспомощной чувствовала себя Ия, охваченная страхом, который увеличивал томительное чувство, похожее на жажду и опьянение...

Солнечная сетка исчезла. Пятна сделались бледными, трава потемнела, зелень мирт казалась почти черной. Обнявшись, они лежали рядом. Орик гладил ее волосы, как будто успокаивая, и смотрел в глаза. В первый раз, в лиловатой полоске вокруг зрачка, он заметил разбегавшиеся прозрачные светлые полоски. Осторожно, почти со страхом, он поцеловал ее веки, касаясь губами вздрагивавших ресниц.

Очень медленно он рассказывал о Скифии, о бесконечных степях, похожих на море цветов, о широком и вольном ветре, о темном небе, усеянном звездами. Они будут жить в шатре, покорные рабы будут служить ей. Для нее он будет привозить с войны драгоценные вазы, чудесные ожерелья и самые красивые ткани.

Это казалось ей прекрасным. Так будут проходить годы, и они будут вместе. Она не знала Скифии, но она хочет быть там, где будет Орик. Она ничего не боится. Он сумеет все сделать так, как нужно. Наконец, может быть, согласится и отец. Ведь он же не может забыть, что Орик ее спас. И они уедут.

Она верила и вздыхала от счастья.

Опять он испытывал чувство особенной нежности и, наклоняясь к ее уху, шептал:

— Тебе ничего не жаль?

Закрывая глаза, она отрицательно качала головой.

Миртовые кусты исчезли, поглощенные темнотой. Кое-где еще слышались однообразные птичьи крики, потом наступила полная тишина. Иногда с гуденьем проносились большие жуки; скоро металлические булькающие голоса лягушек слились в громкую низкую ноту, прорезанную однообразным тонким стрекотанием цикад.

Световая сетка появилась снова. Серебряные лунные пятна ложились на спутанные волосы, скользили по очертаниям тел, рябили в гуще мелких, как будто металлических листьев. В этом неясном свете они всматривались друг в друга, шептали, испытывая новое лунное опьянение.

Плыла свежесть утра, заставлявшая вздрагивать. Было трудно уйти из-под навеса миртовых веток. В саду было еще прохладнее. Темный неосвещенный дом спал.

Что мог подумать Эксандр? Она ушла днем — и вот уже утро; вечером, перед сном, она обычно заходила к нему. Это ничего. Она незаметно проберется в свою спальню, — скажет, что вернулась поздно, уснув в саду после праздника.

Они долго прощались. Из-за кипарисов Орик видел, как она медленно вошла на террасу, обернулась и скрылась за колоннами.

VI

Выступление Эксандра в Городском Совете по поводу союза с Римом кончилось неудачей. Большинство членов Булэ считали, что для Херсонеса выгоднее соглашение с Понтом, главным и естественным центром эллинской культуры на Эвксинском побережье. Рима боялись — его завоевательная политика была хорошо известна всем соприкасавшимся с ним. Понтийские агенты, приезжавшие в Херсонес или жившие в нем, еще больше разжигали ненависть к этому роду завоевателей.

Необходимость скорейшего заключения союза, опасность новой войны со скифами волновали всех граждан, и вопросы, обсуждавшиеся в Совете, служили темой для разговоров в частных домах, на базарах, на улицах.

Политические страсти обострились. Приверженцы понтийской партии, чувствуя свою силу и желая окончательно разбить противников, ожесточенно нападали на них, агитировали, подготовляя общественное мнение к ближайшему народному собранию.

Эксандр, когда-то пользовавшийся величайшим почтением со стороны сограждан, проходя по городу, несколько раз за своей спиной слышал враждебные и насмешливые замечания. Передавались темные слухи о заговоре против свободы Херсонеса, и имя Эксандра упоминалось при этом. Клевета ползла, распространялась, и ее нельзя было опровергнуть, — слухи оставались неопределенными и неясными.

Привыкнув к быстро меняющимся настроениям уличной толпы и к постоянной партийной борьбе, в течение последних десятилетий колебавшей спокойствие государственной жизни города, Эксандр решил выждать. Он был твердо убежден, что своевременно заключенный союз с Римом — единственная возможность спасти Херсонес, и не сомневался в том, что ближайшие события убедят в этом всех разумно мыслящих граждан. Но он понимал, что это может придти слишком поздно, уже после того, как город свяжет свою судьбу с Понтом.

Все же враждебность понтийцев действовала на него угнетающе. Он избегал появляться в общественных местах и, под предлогом болезни, пропустил несколько заседаний в Совете.

Большую часть времени, свободную от своих богослужебных обязанностей, он проводил дома за чтением древних рукописей или в саду, наблюдал за работой невольников, подрезывал деревья.

За этой работой его однажды застал Никиас. Они поздоровались и прошли в увитую плющом и ползучими розами беседку.

— Направляясь к тебе, я встретился с Антемионом, — начал Никиас. — Он рассказал мне кое-что о городских новостях. Он ведь всегда первый их узнает.

Эксандр улыбнулся.

— Антемион? Я уже давно его не видал. Всякий раз, когда я слышу его имя, невольно вспоминаю Теофраста. Можно подумать, что тот именно с него списал своего «любезного человека». Как можно лучше охарактеризовать Антемиона?

Он часто стрижется, заботится о белизне зубов, всегда в красивом плаще и натерт благовониями. На общественной площади его можно увидеть около банкирских контор, он усердно посещает избранные гимназии эфебов. На театральных спектаклях он сидит вблизи стратегов. Для себя он не покупает ничего, но своим друзьям посылает превосходные подарки: в Кизик — лаконских собак, в Родос — гиметский мед. Он заботится о том, чтобы быть известным лицом в городе. У него есть обезьяны, которых он умеет дрессировать, сицилийские голуби, бабки из костей дикого козла, фурийские флаконы для ароматов, кривые лакедемонские палки и тканые персидские обои с фигурами. У него даже есть небольшое помещение для игры в мяч и маленький гимнастический дворик.

Встречая на прогулках философов, софистов, учителей фехтования или музыкантов, он предлагает им пользоваться своим домом для занятий[122]...

Никиас улыбнулся.

— Портрет верен. Но позволь мне перейти к неприятному делу, с которым я к тебе явился. Вчера я узнал кое-что об источнике распространяемых о тебе слухов. Сведения идут — меня это не очень удивляет — из римских источников и распространяются агентами Адриана. Об этом я и хотел тебя предупредить. Но сегодня Антемион сообщил мне о еще более неприятном обстоятельстве. Выяснилось, что два члена Городского Совета состояли на службе у претора Люция, получали от него золото и действовали согласно его инструкциям.

Этот вопрос обсуждался сегодня в Булэ. Измена среди членов Совета! Ты понимаешь, как это ужасно! Но этого мало. Когда против них выступили с обвинениями, несколько голосов раздалось и против тебя. Мне кажется несомненным, что у нас в Совете, кроме римских, есть еще и понтийские агенты. Они пользуются случаем и будут клеветать, так как считают тебя одним из главных своих противников.

Эксандр сидел неподвижно, плотно сжав губы, не сводя глаз со своего собеседника. Потом он выпрямился и сказал спокойно:

— Таких обвинений я, конечно, не ожидал. Это самое страшное из возможных оскорблений. Но я думаю, что едва ли кто-нибудь поверит этой клевете. Ведь меня и мою жизнь знают все Херсонаситы. Завтра я отправлюсь в Совет и потребую гласного суда над собой и клеветниками.

— Не знаю, следует ли это делать, — заметил Никиас, — будь осторожен. Против тебя, конечно, нет никаких данных. Но ты — руководитель римской партии, а два ее члена оказались предателями: это доказано. Ты понимаешь, что это бросает тень и на всю партию, тем более что она находится в меньшинстве. Отправляйся сначала к секретарю Совета или к преэсимнету и поговори с ним.

— Ни в коем случае, — возразил Эксандр. — Я не хочу больше никаких личных переговоров. Буду действовать вполне открыто и выступлю сразу в Совете...

Он волновался все больше; лицо его покрылось красными пятнами.

— С тех пор, как я принес присягу на верность городу, прошло больше сорока лет. За это время, — я могу честно сказать самому себе, — я не совершил не только преступления, но даже ничтожного проступка против города. Все эти сорок лет я заботился о Херсонесе больше, чем о себе и своем доме. Пусть меня судят и найдут хоть одно деяние, совершенное против государства... Но у меня есть просьба к тебе, — заключил он, постепенно успокаиваясь. — Мне прежде всего надо покончить денежные расчеты с Адрианом. Я сделал, к несчастью, у него довольно значительный заем и до сих пор не мог его вернуть. Но у меня есть деньги, хранящиеся у Кезифиада. Ты знаешь его?

— Знаю, — ответил Никиас. — Это старый банкирский дом. Во главе его стояли раньше два компаньона — Калипп и Ликон. Кезифиад был рабом Калиппа; в благодарность за какую-то услугу, тот отпустил его на волю и, с согласия компаньона, уступил ему дело. Кезифиад потом сильно расширил свое состояние, вел торговлю хлебом, давал ссуды под проценты и принимал вклады. Теперь его банк держит в зависимости от себя несколько маленьких городов, сделавших у него займы.

— Ну, вот, этому трапезиту[123] я и отдал свои деньги — там их безопаснее всего хранить. В то же время они дают довольно значительный доход. Теперь я решил взять золото обратно, хотя бы частично, чтобы расплатиться с Адрианом. Я был у Кезифиада, но он просил подождать некоторое время с получением суммы, потому что это довольно значительный капитал, он находится в обороте и собрать его сразу не представляется возможным. Я ждал некоторое время, потом опять был у банкира, и он обещал выплатить всю сумму в течение ближайших дней.

Я хочу попросить тебя с кем-нибудь из твоих друзей пойти к нему и получить деньги. Доверенность я тебе выдам.

Никиас согласился. Он обещал вечером доставить деньги и рассказать о том, что ему удастся еще узнать.

Дело приняло неожиданный оборот. Когда Никиас, сопровождаемый жившим в его доме художником Каллистратом, явился к Кезифиаду, тот заявил, что требование денег, предъявленное ими, его только удивляет: никаких вкладов от Эксандра он не получал и ничего ему не должен. Наоборот, он когда-то ссудил ему триста драхм и рассчитывает, что они своевременно будут ему уплачены жрецом.

Это известие подействовало на Эксандра подавляюще — расписок у него не было, а свидетелем вклада был только раб, служивший кассиром у Кезифиада. Однако он все же решил обратиться в суд. Но не успел он еще этого сделать, как Кезифиад выступил сам с обвинением против являвшихся к нему друзей Эксандра, заявляя, что один из них, Каллистрат, вошел в соглашение с кассиром банка Киттосом, с его помощью похитил шесть талантов и помог бежать своему соучастнику.

Положение Эксандра осложнилось еще больше: исчез последний свидетель, на показание которого можно было надеяться, а Каллистрат оказался под угрозой тюремного заключения, должен был внести крупный залог и оправдываться против тяжкого обвинения в воровстве...

Благодаря связям и хлопотам Никиаса начались розыски исчезнувшего раба, и скоро Киттос был арестован в Керкинетиде. Однако допросить его было нельзя, потому что он мог быть подвергнут пытке лишь с разрешения своего хозяина; Кезифиад же официально заявил, что Киттос свободный человек, поэтому не может быть допрашиваем под пыткой, как раб.

На основании законов, судебные власти предполагали освободить Киттоса от предварительного заключения, этого добивался Кезифиад, впредь до окончательного решения дела. Это значило бы, что под влиянием своего господина он будет давать показания против Каллистрата и Эксандра и подтвердит выдвинутое против них обвинение.

Но снова помогли связи Никиаса. Благодаря им продик[124], согласившись с доводами, постановил освободить Киттоса лишь в том случае, если Кезифиад обеспечит сумму предъявленного ему иска внесением в кассу суда семи талантов. Кезифиад согласился, и его кассир был освобожден.

Однако странность поведения банкира, который то обвинял своего служащего в краже, то, не жалея денег, заботился о его освобождении, произвела неблагоприятное впечатление на суд и в городе начали распространяться слухи о мошеннической проделке Кезифиада. Вкладчики стали являться в банк за получением своих денег. Чувствуя, что дело принимает опасный оборот, Кезифиад решил пойти на уступки. Он разрешил допрос Киттоса, но потом, испугавшись его признания, снова заявил формальный протест против пытки.

Затянувшееся дело, тяжелое обвинение и потеря почти всего состояния потрясли Эксандра. Он целыми днями сидел дома, мало говорил и избегал встреч с людьми. Дело казалось ему безнадежным. Оно было еще хуже от того, что, находясь под подозрением, он даже не мог уехать из Херсонеса и таким образом разрешить положение, становившееся для него невыносимым. Он осунулся, похудел, лицо стало желтым; всякий раз, когда он вставал после сна, под глазами у него виднелись синеватые мешки; опухшие ноги плохо, двигались. Иногда он чувствовал удушье и головокружение, заставлявшее его оставаться неподвижным, с полуоткрытым ртом, с затуманенными глазами, охваченным глубокой слабостью и нежеланием двигаться. Ему казалось неприятным даже выходить в сад, залитый ярким солнцем, и часто, развертывая свитки любимых авторов, он сидел над ними, не читая, уставившись глазами в одну точку.

Однажды вечером раб сообщил ему, что какой-то человек, не называющий своего имени, желает переговорить с ним по спешному и очень важному делу. Эксандр попросил его войти. Человек, закутанный в гиматион, скрывавший его лицо, дождался, когда раб удалился из комнаты, и подошел к Эксандру.

Это был Кезифиад. Он сразу начал с признания своей вины. Стал говорить, что находится на пороге разорения, что только большие денежные затруднения могли заставить его пойти на преступление и отрицать вклад. Плакал, умолял не губить его репутацию и обещал в течение самого короткого срока полностью выплатить весь долг.

Эксандр сначала был возмущен, но надежда на благополучное разрешение дела и на получение денег обрадовала его, и он согласился на просьбы банкира. Тут же было решено составить новое условие; согласно ему, вся сумма должна быть уплачена в течение месячного срока. Кезифиад достал пергамент, краску и стал писать. Он даже внес в договор неустойку: в случае неуплаты в срок, он обязывался внести Эксандру, кроме основного долга, еще половину этой суммы.

Составленный и подписанный договор передали на хранение Никиасу — его хорошо знали оба, подписавшие условие.

Прошел месяц. Кезифиад ничего не отвечал на несколько посланных ему писем. Эксандр решил действовать официально; он захватил с собой нескольких свидетелей и отправился к дому Никиаса, чтобы вскрыть пакет, заключавший в себе договор, и затем немедленно отправить его в суд. Никиас принес ящик, открыл его и достал запечатанный сверток. Эксандр, осмотрев, передал его свидетелям.

— Присутствовали ли вы при том, как Кезифиад и я передавали этот документ Никиасу? — спросил он.

Все трое ответили утвердительно.

— Следовательно, вы можете, осмотрев печати, засвидетельствовать, что это тот самый документ, который мне был вручен на хранение? — сказал Никиас.

Целость печатей была удостоверена и подтверждена. Затем один из свидетелей разрезал шнурок, снял печати, развернул документ и стал его читать вслух.

Не понимая еще, в чем дело, Эксандр вдруг почувствовал ужасную слабость, сел, потом встал опять, наконец подошел, чтобы посмотреть на пергамент.

Он заключал в себе торжественное заявление Эксандра о том, что он не имеет никаких претензий к Кезифиаду и подтверждает, что все денежные отношения между ними окончены и разрешены согласно ранее существовавшим условиям. Под документом стояла сделанная рукой Эксандра подпись.

Эксандр попробовал обратиться с вопросом к Никиасу, но судороги, сжимавшие горло, мешали ему говорить. Наконец он успокоился и заявил, что условие подложно, и оно помещено сюда вместо похищенного подлинника. Как это могло случиться, он не знал.

Взволнованный происшествием Никиас предложил еще раз осмотреть документ и уже сорванные с него печати. Он утверждал, что пакет, переданный ему на хранение, все время лежал нетронутым в шкатулке; ключ от нее хранился в спальне вместе с другими ключами, документами и ценностями. Все же документ был каким-то образом похищен, подменен и вновь положен на место[125].

Никиас обещал во что бы то ни стало разузнать, как это могло случиться, и выступить затем в суде с уголовным преследованием против Кезифиада. Но для всего этого нужно было время.

Эксандр с трудом вернулся домой и, никого не желая видеть, заперся в своей комнате. Вечером с ним сделался сердечный припадок. Он заболел.

VII

Состояние здоровья Эксандра быстро ухудшалось. Удушье и сильные боли в груди его мучили. Он мог спать только в полусидячем положении.

Простое медицинское лечение не давало почти никаких результатов, и он решил, наконец, послать в Эпидавр богу Асклепию жертвенные дары. Он очень верил чудесным исцелениям, зачастую совершавшимся в святилищах этого бога, и хотел, чтобы за его здоровье там были вознесены моления и сожжены жертвы.

Вскоре после отправления даров он почувствовал себя лучше; его силы начали восстанавливаться, и настроение сделалось более бодрым. Эксандр не удивлялся этому: он испытывал благодарность к доброму богу и, рассказывая о своем выздоровлении, перечислял многочисленные случаи, когда Асклепий приходил на помощь одержимым тяжкими недугами людям.

Беседуя с Никиасом, он раздражался, видя, что тот недостаточно верит в помощь эпидаврийского целителя. Раньше он терпеливо относился к скептицизму своего друга, — теперь настойчиво старался убедить Никиаса в действительности ниспосылаемой богами помощи.

Тот возражал:

— Можно ли считать, что ты окончательно поправился? И не началось ли твое выздоровление еще до того, как ты отправил Асклепию свои дары?

— Может быть, — говорил Эксандр, — но это так и должно быть. Исцеление могло начаться с того момента, как я решил послать эти дары. Если же ты не веришь этому или находишь мое выздоровление недостаточно полным, я могу привести тебе немало более чудесных и поразительных исцелений.

Он достал пергаментный свиток и стал развертывать его.

— Вот! Это официально засвидетельствованные случаи; тут уже не может быть никаких сомнений. Это списки с надписей, высеченных на стенах святилища в Эпидавре. Слушай:

«Амвросия — слепая из Афин. Она пришла за помощью к богу, но, войдя в святилище, стала смеяться над некоторыми исцелениями, уверяя, что невероятно и невозможно, чтобы хромые могли ходить, а слепые начали видеть только потому, что узрели сон. Когда она заснула, ей явилось видение. Ей показалось, что явился бог и сказал, что он исцеляет ее, но требует, чтобы она пожертвовала за это в храм серебряное изображение свиньи, в знак проявленной ею глупости; сказав это, он открыл ей больной глаз и влил туда какое-то лекарство. Когда настал день, она была уже здорова».

Или вот еще случай:

«Эмфанес, мальчик из Эпидавра, страдал от камня. Он заснул, и во сне ему явился бог и сказал: «Что дашь мне, если я исцелю тебя?» Мальчик ответил: «Десять костей». Бог засмеялся и обещал исцелить его. Настал день, и он выздоровел».

Эксандр посмотрел на Никиаса.

— Я мог бы тебе перечислить множество подобных случаев. Возьму еще один наудачу.

«Некий человек был исцелен от болезни пальца через посредство змеи. Этот человек очень страдал от страшной язвы на большом пальце ноги. Служители при храме вынесли его наружу и посадили на стул. Он заснул, а из святилища выползла змея и исцелила его палец своим языком, после чего уползла обратно. Когда человек этот проснулся и почувствовал себя исцеленным, он сказал, что видел сон, будто явился прекрасный юноша и положил лекарство на его палец»[126].

Окончательно убедить Никиаса было нелегко, но и возразить он ничего не мог.

— Конечно, в конце концов, лучше было послать дары. Помогут они или не помогут — неизвестно, но польза от этого, действительно, возможна. Таким образом, ты поступил разумно, как и всегда.

Зато Ия свято верила в чудесное могущество эпидаврийского бога. Она купила большую глиняную статуэтку, изображавшую Асклепия, с ногами, обвитыми его священной змеей, поставила ее в доме и каждый день украшала свежими цветами.

Но она была недовольна состоянием отца. Ей казалось даже, что он иногда выглядит хуже, чем раньше. По утрам у него бывал землистый цвет лица, и хотя сам он не замечал этого, его голова сильно тряслась, особенно когда он сидел задумавшись. Она ничего не говорила ему, но однажды тайком отправилась в город и принесла в жертву Асклепию двух петухов — птиц, особенно любимых этим богом.

Встречаясь с Ориком, Ия каждый раз высказывала свои опасения. Часто она даже сердилась на него, так как ей казалось, что он недостаточно сочувствует ее горю. Тогда она уклонялась от его поцелуев, иногда даже убегала, не простившись. Потом это мучило ее, она испытывала острую жалость к Орику и шла его разыскивать. Часто Ия чувствовала себя разбитой и измученной; оставшись одна, начинала плакать, потом снова старалась внушить себе бодрость — занималась хозяйственными делами, придумывала, где достать денег, посылала кого-нибудь из старых рабынь к ювелиру, чтобы продать браслет или ожерелье и заплатить мелкие долги, накопившиеся за последние месяцы.

Однажды Никиас принес хорошие новости.

— Я сейчас прямо из суда, — начал он. — Впрочем, я лучше расскажу все по порядку.

Когда я стал расследовать дело о хранившемся у меня твоем договоре с Кезифиадом, для меня было совершенно очевидно, что для подмены документа надо было его сначала похитить. Никакой посторонний человек не мог проникнуть в дом; ясно, что действовал кто-то из моих рабов, подкупленных Кезифиадом. Кого из них подозревать, я не знал. Я стал вызывать их поодиночке и допрашивать, но преступник скрывался ловко, а остальные ничего не знали. Тогда я объявил, что прикажу пытать всех, и, действительно, выбрав самых подозрительных, велел бить их плетьми. Но, вероятно, я так ничего и не узнал бы, если бы не вспомнил, что за последнее время ко мне являлся человек, желавший купить одного из рабов и предлагавший за него большую сумму. Я догадался, что покупщик был подослан Кезифиадом, и применил к рабу особенно жестокие меры. Наконец, когда ему на грудь наложили целую гору кирпича и он, задыхаясь, понял, что смерть его неизбежна, он сознался.

Действительно, Кезифиад выдал ему денежную награду, обещал выкупить и освободить, если он на один только час принесет хранившийся среди моих бумаг контракт в запечатанном пакете. Раб исполнил поручение, вернул документ и положил его на место. Остальное понятно само собой: банкир вскрыл пакет, вложил туда новый лист с договором и подложными подписями и запечатал заранее подделанными печатями. Я допросил некоторых других рабов, и они подтвердили, что виновный, действительно, в указанный день куда-то отлучался из дома.

Тотчас же преступника и свидетелей я отправил к продику, чтобы тот снова допросил их под пыткой, а сам возбудил уголовное преследование против Кезифиада за подкуп раба, похищение и подлог. Но все же нам надо запастись терпением — дело может затянуться, тем более что у Кезифиада сильные связи в судебных кругах...

Эксандр был обрадован и благодарил друга за хлопоты.

— По крайней мере, с этой стороны я буду освобожден от отвратительных обвинении и смогу выплатить долг Адриану. Потом, наконец, привлеку к ответственности всех этих клеветников... Ты не знаешь, послы понтийского царя еще не приезжали?

Никиас не мог сказать ничего определенного.

— Это понятно, — продолжал Эксандр. — Все переговоры они держат в тайне... Если хоть немного поправлюсь, может быть, еще успею сделать что-нибудь...

Здоровье Эксандра постепенно улучшалось, однако он чувствовал, что его выздоровление неполно. Но он не обвинял в этом Акслепия — ведь настоящее чудо мыслимо только в стенах самого святилища; там надо было бы самому принести жертву, совершить очищения, требуемые ритуалом, поститься, посещать бани и делать обливания. Только затем могла быть совершена самая инкубация — ночь, проведенная в храме, наедине со статуей бога.

Среди священных змей, ползающих по полу, следовало бы лечь на шкуру жертвенного животного и дождаться благодетельного сна: во время этого забытья бог исцелял молящегося или же, являясь ему, указывал лекарства, дающие выздоровление. Но для этого надо ехать в Эпидавр.

Ия убеждала его теперь же предпринять это путешествие: у них есть для этого достаточно денег. Но Эксандр не хотел уезжать, прежде чем не кончится судебное дело. Очень спешить не следует — ведь в общем его здоровье не так плохо.

Действительно, он выходил в сад и даже мог начать служение в храме. Но однажды, неожиданно, после жертвоприношения он вдруг упал: у него отнялись рука и нога. Его принесли домой. Явился врач, сделал кровопускание, но это не помогло. Надежды на выздоровление оставалось мало.

VIII

Лишенный возможности передвигаться, Эксандр целыми днями лежал теперь на террасе.

Ия не отходила от него. Она была свободна только когда он засыпал, но и тогда ей нельзя было уходить далеко. Он спал тревожно, часто просыпался и начинал волноваться, если не видел ее около себя. Он говорил неразборчиво и с трудом; почти не мог сам читать, но книги по-прежнему интересовали его, и она часто читала вслух любимые свитки из его библиотеки; чаще всего это были сочинения по философии. Созерцая высокие истины, он делался спокойным, и на его лице не было того тревожного выражения, с которым он в последнее время всегда смотрел на Ию.

— Я думаю о смерти, — сказал он однажды, — и, право же, мне кажется, что она могла бы быть прекрасной. В Элевзисе я научился правильному пониманию человеческого бессмертия, знаю, что смерть только врата новой жизни, но все же не чувствую себя спокойным... Ты останешься совсем одна. Близятся тревожные годы. Я не успел найти тебе мужа. Много долгов... Судебное дело затягивается...

Она старалась успокоить его.

— Напрасно ты думаешь об этом, отец. Ты еще будешь жить, и боги помогут нам; за себя я совсем не боюсь. Но не стоит сейчас говорить об этом. У тебя сегодня гораздо более бодрый вид. Только не думай о печальном... Хочешь, я прочитаю тебе что-нибудь?

— Хорошо. Возьми Платона. Я люблю отрывок из «Федона». Помнишь — о смерти Сократа.

Она развернула свиток, нашла указанное место и, поправив падавшие на плечи волосы, стала читать:

«... Критон дал знак близ стоявшему мальчику. Мальчик вышел и через несколько времени возвратился в сопровождении палача, державшего в руке чашу. Увидев его, Сократ сказал: «Хорошо, добрый человек; что же мне теперь надо делать? Ты ведь знаток этого». — «Только выпить эту чашу, и больше ничего; потом надо ходить, пока не почувствуешь тяжести в ногах, тогда следует лечь: так наступит действие яда».

Он подал Сократу чашу, и тот принял ее с видом чрезвычайно спокойным, без всякого волнения и не меняясь в лице. Потом приложил ее к губам и выпил без всякого принуждения, легко и просто... Сократ начал ходить и, наконец, почувствовав, что его ноги тяжелеют, лег навзничь, по указанию палача. Тот внимательно рассматривал ноги и колена Сократа, ощупывал его и, наконец, сильно сжав ногу, спросил: «Чувствуешь ли?» — «Нет», — отвечал Сократ. Тогда он стал ощупывать бедра и, таким образом, восходя выше, показывал, как он постепенно холодеет и костенеет. Сократ тоже ощупывал себя и сказал, что, когда это дойдет до сердца, он умрет. Между тем нижняя половина туловища уже сделалась холодной. Тогда, откинув покрывало, которым был закрыт, он сказал (это были его последние слова): «Критон, мы должны Асклепию петуха, не забудь же отдать». — «Хорошо, сделаем, — отвечал Критон. — Но смотри, не прикажешь ли чего другого?» На эти слова уже не было ответа, только немного спустя он вздрогнул. Палач открыл его лицо. Глаза и губы остановились и сделались неподвижными. Видя это, Критон закрыл их...»[127]

Ия медленно свернула свиток.

— Это прекрасно и печально, отец, но мне хотелось бы, чтобы ты не думал о смерти. Ведь все врачи говорят, что ты поправишься непременно. Посмотри, ты стал говорить гораздо лучше и, мне кажется, что парализованная рука сделалась менее холодной и безжизненной. Ты поправишься наверное.

Эксандр промолчал. Вошел Никиас. Он бывал теперь каждый день и развлекал больного рассказами о городских и политических новостях или воспоминаниями об общих днях их молодости. Но этот раз у него был довольный вид. Он сел рядом с Ией и взял Эксандра за руку.

— Я принес тебе хорошую весть. Сегодня суд разобрал твое дело с Кезифиадом и полностью признал твой иск. Взыскание — вопрос ближайших дней; кроме того, негодяй понесет уголовное наказание за мошенничество и подлог. Искренно радуюсь за тебя: теперь ты опять вполне обеспеченный человек.

Эксандр приподнялся, взглянул на Ию и хотел что-то сказать; вдруг по лицу его побежали судороги, и он стал задыхаться. Никиас обхватил его и приподнял голову. Один из рабов побежал за врачом. Эксандр знаками показал, что желает сесть; его стали приподнимать, но он уже терял сознание. Глаза бессмысленно блуждали, в горле хрипело и клокотало. Быстрыми движениями пальцев он перебирал край своего одеяла, потом приподнял руки, как будто стал снимать с себя что-то невидимое. Его положили навзничь; он откинул голову, скрипнул зубами; по всему телу пробежали быстрые судороги, заставившие его вытянуться и стиснуть челюсти. Потом он затих.

Ия с ужасом наблюдала агонию. Не видя ничего кругом, она не отрываясь смотрела на отца.

Врач все еще не приходил. Эксандр продолжал лежать неподвижно, с широко раскрытыми глазами. Лицо его стало бледнеть и приобретать желтоватую восковую прозрачность. Нос сразу обострился, глаза глубоко впали; потом, глухо щелкнув, отвисла челюсть, и рот широко раскрылся.

Никиас подошел к девушке, отвел ее в сторону и посадил в кресло. Она была очень бледна, подбородок вздрагивал, но она не плакала.

Явился врач. Рабы, собравшиеся толпой, окружили постель своего господина. Никиас закрыл умершему другу глаза и распорядился о погребальных приготовлениях. Потом насильно увел Ию в дом и передал ее попечению женщин.

Никиас отправился домой за хранившимся у него завещанием Эксандра. Скоро он вернулся в сопровождении свидетелей, присутствовавших при передаче этого пергамента и скрепивших его своими печатями. Надо было поторопиться со вскрытием акта, так как он мог заключать в себе какие-нибудь распоряжения насчет похорон.

После обычных формальностей, осмотра печатей и опроса свидетелей, документ был оглашен в присутствии всех собравшихся.

«Завещание Эксандра, сына Гераклида, — читал Никиас. —

Все ко благу, но если я не переживу этой болезни, то делаю относительно всего моего имущества следующие распоряжения:

Завещаю Никиасу, сыну Трасея, два таланта из тех, которые лежат у трапезита Кезифиада. Никиас должен стать опекуном моей дочери Ии и выдать ее замуж за достойного человека, дав ей в приданое оставшееся после уплаты долгов все мое состояние: дом, усадьбу, ферму в Прекрасной Гавани, деньги и все имущество, за исключением вещей, поименованных ниже. Никиасу дарю мою библиотеку, а жене его пару золотых серег, два лучших ковра и большое серебряное зеркало; пусть они знают, что я не забываю о них.

Диодору, сыну Геракона, дарю вавилонский ковер, который он любил, и дельфийский треножник. Моему врачу Ценотемису выплатить тысячу драхм, так как за свои заботы обо мне он заслуживает и большего.

Завещаю похоронить меня в западном некрополе, в могиле моего старшего брата Ферона. Никиас вместе с моими родственниками должен позаботиться о том, чтобы погребение мое и мой надгробный памятник не были недостойны меня, но и не отличались излишней пышностью. Решительно запрещаю, чтобы Ия и другие женщины, а также рабыни, обезображивали себя после моей смерти обрезанием волос или каким-либо другим образом. Главку, уже отпущенному мною на волю, дарю пять мин, один гиматион[128] и один хитон; я хочу, чтобы он, так много трудившийся для меня, был в состоянии жить прилично. Из рабов — Скиф должен быть освобожден тотчас же, а Карион еще четыре года останется при саде и будет работать. По прошествии этого времени отпустить его, если он будет вести себя хорошо. Запрещаю продавать кого бы то ни было из детей моих рабов: всех их оставить в доме.

Завещание это хранится у Никиаса. Свидетели: Лизимах, сын Стритона. Гегезий, сын Гегиона. Гиппарх, сын Калиппа».

Ия слушала равнодушно. Ее поразило только освобождение Орика. Последнее время Эксандр ни разу о нем не вспоминал. Тогда она не задумывалась над этим, но теперь ей стало казаться, что, быть может, отец не случайно никогда не говорил об Орике. Мог ли он о чем-нибудь догадываться? Если так, это значило бы, что она главная виновница смерти отца. Но, конечно, он ничего не мог знать. Разве мыслимо было бы молчать всегда; скрыть свои мысли так, что она даже не догадывалась?

Вдруг она вспомнила странную отчужденность, чувствовавшуюся иногда со стороны отца. После того как начались все эти несчастья, он подолгу оставался один и никого не хотел видеть; однажды, когда она вошла к нему, она заметила в его взгляде негодование и враждебность. Она испугалась, и у нее замерло сердце. Показалось, что отец сейчас скажет что-то об этом. Но он промолчал, и она тоже не находила, о чем говорить. Это смущение потом не раз возникало у нее, но ей думалось, что он подавлен и раздражен политическими несчастиями, обвинениями, потерей состояния...

Что же тогда значило освобождение Орика?

Может быть, он простил? Он ведь любил ее больше, чем самого себя. Но как же он должен был страдать! А она и не догадывалась, что убивала его...

А может быть, он совсем ничего не знал? Как было догадаться? Он мог освободить Орика из благодарности за то, что тот спас ее.

Вдруг у нее появилась новая мысль:

Не из-за этого ли и молчал отец?

Все перед ней плыло и колебалось. Было невыносимо присутствовать при завершении формальностей, но она чувствовала, что не может и уйти, не взглянув на умершего. Ей казалось, что она найдет ответ на его лице. Заранее пугаясь осуждения, она подошла к трупу и посмотрела.

Лицо было спокойно, но замкнуто. Немного приподнятые брови придавали ему выражение высокомерия и холодности; только около глаз лежали морщины страдания.

Ответа не было.

Он всегда был добрым и великодушным. Он сейчас же пожелал освободить обоих, защищавших его дочь и его дом от нападения. Когда Орик отказался, он был удивлен и говорил, что это от чудовищной гордости. Он говорил об этом не раз и хотел отправить специального гонца к скифскому царю с предложением выкупить Орика за любую цену.

Потом он вдруг словно забыл обо всем этом. Никогда, ни разу он не упоминал о нем, как будто Орика совсем не было.

Разве это не доказательство?

Она все больше чувствовала свою виновность и начинала ненавидеть себя. Вместе с этим нарастала враждебность к Орику. Виноваты были они оба. И ничего нельзя поправить, нельзя спросить, нельзя получить ответа...

Ей хотелось кричать, просить о прощении, принести какие угодно жертвы. Она беззвучно плакала. Нужно было говорить с отцом, но кругом были чужие люди. Хотелось сказать сейчас то, чего она не смогла бы сказать ему при жизни.

И она мысленно протягивала к нему руки:

«Пойми, разве я могла поступить иначе? Ведь ты же знаешь. Неужели я должна была умереть? Разве ты не оправдаешь меня?»

Не имея больше сил сдерживаться, она упала на колени возле погребального ложа и, целуя холодные руки, повторяла:

— Прости, прости...

Никиас силой поднял Ию и отвел в ее комнату.

Припадок отчаяния постепенно проходил. Она почувствовала страшную усталость и некоторое успокоение.

Обмытый, умащенный благовониями и приготовленный для похорон труп Эксандра был выставлен на торжественном ложе, в пастаде, лицом к выходу. Венок из листьев украшал его голову. Зелень сельдерея и гирлянды цветов обвивали катафалк; возле стояли большие глиняные сосуды.

Сидя рядом с умершим, Ия смотрела на постепенно изменявшееся лицо. Оно осунулось; около рта и глаз расплывались страшные лиловые пятна. Труп быстро разлагался под влиянием жары.

Чтобы скрыть искажение черт умершего, на его лицо положили восковую маску. Маленькие сосуды с благовониями, спрятанные под складками белой похоронной одежды, несколько скрадывали трупный запах.

В комнате постоянно толпился народ. Друзья и знакомые умершего приходили проститься с ним; Ия механически выслушивала их соболезнования, отвечала на вопросы и уходила, предоставляя прием посетителей Никиасу, который, согласно завещанию, сделался ее опекуном. Она искала уединения и тихо ходила по пустым комнатам стараясь не слышать сдержанного говора и криков плакальщиц, рыдавших возле трупа ее отца. Ей казалось, что она находится не у себя, а в каком-то общественном доме. Чужие, незнакомые люди входили, рассматривали похоронное убранство, расспрашивали друг друга, останавливались около трупа и опять уходили, омыв руки ключевой водой из стоявшего при выходе сосуда, чтобы очиститься от оскверняющего действия смерти.

Ночью, накануне погребения, когда около трупа не осталось никого, Ия опять вернулась к нему и села, стараясь запечатлеть в памяти очень близкие, но уже начинавшие ускользать от нее черты. Освещенная вздрагивавшим огнем светильников, восковая маска делала умершего странно чуждым и подменяла его образ новым — мертвым и страшным. Ия осторожно приподняла маску, чтобы снова восстановить в памяти этот расплывавшийся любимый образ. Но и лицо было совсем чужим, только отдельные черточки напоминали лицо отца.

Она сидела, долго и напряженно вглядываясь, потом опять опустила маску. Отчужденность от умершего чувствовалась особенно остро, и она сознавала себя вдвойне виновной перед ним: рядом с его трупом она не находила в себе поглощающей полноты скорби; откуда-то из глубины души, против ее воли, неожиданно прорезались мысли, не связанные с умершим, почти похожие на радость от сознания того, что она живет. Сейчас же она отбрасывала их, и острота ее горя увеличивалась болью раскаяния и стыда. Не вытирая катившихся по лицу слез, она пробовала оправдываться и просить прощения. Потом ей показалось, что он наверное все поймет и что у нее нет преступления перед отцом. Она почувствовала облегчение, и печаль ее сделалась чище и глубже. Рядом с этой печалью, нисколько ее не оскорбляя, росла нежность к Орику и какое-то особенное чувство уверенности, что он успокоит и утешит.

Незаметно для себя, она на несколько минут уснула в кресле. Ее разбудил Никиас. Вслед за ним подошло еще несколько людей. Ия поняла, что близится время выноса. После короткого сна она почувствовала себя застывшей. От озноба зубы стучали и пальцы плохо сгибались.

Началась церемония последнего жертвоприношения. Потом несколько людей подняли тело умершего и стали отправлять носилки.

Стараясь согреться, Ия куталась в свою темную траурную одежду и, стискивая зубы, мельком взглядывала на Никиаса, с трудом понимая, что он говорит ей какие-то слова утешения. Ей особенно врезалось в память странное расположение складок плаща, покрывавшего покойника, — к подоткнутым под ноги краям разбегались мелкие ровные морщинки так, как если бы под ними было что-то круглое и мягкое.

Женщина с большой вазой в руках выступала впереди, вслед за хором. Дальше шел Никиас и несколько других мужчин, одетых в темные одежды. Почти все они были старики; из молодых людей на похороны допускались только ближайшие родственники. За ними, покачиваясь, двигались погребальные носилки; несколько женщин сопровождали Ию; плакальщицы, распустив волосы, кричали и били себя в грудь; сзади флейтисты играли печальный похоронный мотив.

Было раннее утро, и только восточная половина неба слабо светилась. По закону похороны должны были заканчиваться до восхода солнца, дабы печальное зрелище погребения не оскорбляло дневного светила.

Процессия быстро прошла по улицам, завернула в некрополь и двинулась вереницей между надгробных памятников к готовой могиле. В ней был погребен когда-то Ферон, старший брат Эксандра. Никиас решил похоронить здесь своего друга, не предавая тела сожжению. Рядом с трупом поставили предназначенную для погребения могильную утварь: бронзовые чаши, блюда, глиняные сосуды с вином. У головы, украшенной новым венком из серебряных листьев, положили статуэтки богов и светильник; между зубами умершего был втиснут обол, чтобы ему было чем заплатить Харону за переправу через загробную реку.

Началось совершение возлияний.

Зелень сельдерея украсила продолговатый холмик и обвила простой памятник из белого мрамора, с высеченной на нем надписью:

«Эксандр, сын Гераклида.

Прощай».

IX

Первые дни траура прошли. Острота горя стала смягчаться. Явились новые заботы. Ия была взволнована вторичным сватовством Адриана. Никиас отказал ему, но ожидая преследований со стороны откупщика, предложил Ие поспешить выйти замуж за ее старшего родственника, жившего в Гераклее. Этого брака требовал и закон.

Первое время после смерти отца Ия уклонялась от свиданий с Ориком — это казалось ей изменой памяти отца. Потом они стали встречаться все чаще.

Освобожденный по завещанию Эксандра Орик еще продолжал жить в усадьбе вместе с Главком, но каждый день говорил с ней о побеге. И она приняла это, как неизбежность. Она понимала, что оставаться в Херсонесе нельзя. Здесь она боялась всего — и настоящего, и будущего. Этот страх она забывала только, оставаясь с Ориком.

Он рассказывал ей о своей прошлой жизни, об обычаях скифов, о царских палатках, увешанных драгоценными чашами, украшениями и волосами убитых врагов, о мече бога войны, о шатрах, наполненных сладким дымом, дающим таинственные сны, о кровавом братском союзе, заключенном между ним и его другом Ситалкой.

Орик часто вспоминал о Ситалке. Где тот теперь? Умер в тюрьме, влачит рабское существование в каком-нибудь чужом городе или вернулся в скифские степи? Он много раз делал попытки узнать что-нибудь: расспрашивал рабов, с которыми ему приходилось встречаться, даже говорил с одним из сторожей городской тюрьмы, где сам он сидел когда-то, — но никто ничего не мог сказать ему о Ситалке.

Орик хорошо помнил его таким, каким видел в последний раз, когда их ввели в ворота тюрьмы. Изуродованный и окровавленный Ситалка был угрюм и спокоен и одним оставшимся глазом — другой был выбит или заплыл под рассеченной бровью — смотрел вверх, точно не видя ни греческих солдат, ни темного каменного здания, куда его тащили, ни собравшейся за воротами толпы... Едва ли он мог остаться живым. Тогда хоть что-нибудь удалось бы узнать. Он умер, наверное, в ту же ночь, брошенный в темную каменную яму, и, может быть, в последнюю минуту смотрел так же, как тогда. Такой взгляд бывает у людей только перед смертью.

Орику казалось, что все это было уже очень давно. Так мало оно было похоже на то, что его окружало теперь: лунный сад, слабо плещущееся море с дрожащей, серебряной дорогой, протянувшейся к месяцу, обнимавшие его руки, окруженные тенью длинных ресниц глаза...

Ия слушала молча, иногда изумленная, почти испуганная, или выражала сочувствие, прижимаясь к нему, тихонько гладила его голову.

Степная жизнь и кровавые подвиги не отталкивали ее. Все это казалось знакомым и напоминало героические времена и подвиги, воспетые великим слепым певцом, честь рождения которого оспаривали семь городов. Но многое казалось поразительным и, странным. Орик рассказывал об охоте, о степях, о чудесах прорицателей, о том, как он еще, мальчиком присутствовал при погребении царя, предшественника Октомасады...

— Он был великий и сильный царь, и в те времена, когда не было войны, любил развлекаться охотой на диких туров. Однажды его привезли смертельно раненым. Животное, за которым он гнался, неожиданно бросилось на него и рогом пробило грудь. Весть о несчастии облетела становище. Все побежали к царскому шатру. Я был мал и из-за спин ничего не видел.

В это время перед шатром чародеи гадали, другие делали перевязку. Собралась такая огромная толпа я было так тесно, что я начал задыхаться. В то время еще была жива моя мать. Я попросил у нее есть, но она отказала, потому что, когда царь болен, скифы не должны думать о еде. Я ушел. Вдруг у шатра послышались крики и понеслись по всему становищу:

— Царь умер! Царь скончался!..

Женщины выбегали с распущенными волосами, до крови царапали себе грудь и лицо и причитали об умершем. Мужчины резали ножами и протыкали стрелами руки, потому что любили царя и потому что так всегда делают, когда царь умирает.

На другой день я видел его лежащим перед шатром. Он был весь словно покрыт толстым слоем льда. За ночь гадатели и чародеи приготовили царя к погребению: вынули внутренности, наполнили тело благовонными травами и сверху залили прозрачным воском, так что он сделался похож на статую. Особенно странной казалась борода: она была твердой и словно срослась с грудью.

Пока царь лежал у нас, его оплакивали беспрерывно, потом, через несколько дней, — до этого прошло много времени, — его положили на повозку, покрытую шитыми золотом тканями, украшенную драгоценностями, и повезли. За ним ехали воины. Вокруг повозки шли люди с трофеями умершего; несли человеческие черепа, волосы, звериные рога, оружие, золотые чаши, драгоценности. Тут же были его жены, рабыни и плакальщицы, затем двигался весь народ на конях, пешком, в кибитках; а сзади — стада и табуны.

Соседнее, подчиненное нам племя, вышло навстречу. Новые всадники присоединились к нам; в становище сделали остановку, чтобы и этот народ имел возможность оплакать царя.

Так странствовали долго, от племени к племени. Наконец уже столько двигалось народу, — что влезешь на самый верх кибитки, посмотришь, а кругом во все стороны до края неба — люди, кони, повозки, военные значки, знамена отдельных народов, племен, родов...

В последней стране, в стране герров, была приготовлена могила. Здесь всегда хоронят наших царей. Опять тело было выставлено, чтобы все могли с ним проститься. Подошел и я.

Орик посмотрел на свою руку выше локтя.

— Вот и сейчас шрам остался еще — я тогда тоже хотел разрезать руку ножом и слишком сильно ударил. Когда я подошел к телу, то не узнал царя: он был в полном царском наряде, с мечом в руках, в тяжелом золотом венце, и сам весь в золоте, а лицо у него было как земля, и воск сделался непрозрачным, покрылся белыми пятнами. Это было уже больше, чем на тридцатый день.

Потом, в день погребения, я потихоньку пробрался к могиле, но там полагается быть только самым прославленным воинам, и меня, как мальчишку, прогнали. Но я ухитрился опять проскочить вперед, и все хорошо видел.

Когда приготовились нести царя в могилу, его любимая жена упала с криком на тело, и ее оторвали силой. В могиле — она вроде дома была устроена, только без крыши — поставили царское ложе и на него положили труп. Потом, — как это сделали, я не видел, — около нее собралась целая толпа — любимую царскую жену задушили, завернули в красное покрывало, зашитое золотыми листами, и положили рядом с царем. Также положили любимых наложниц — только вокруг ложа. Потом виночерпия, конюха, гонца, любимых слуг царских...

В одном отделении лежал удавленный царский конь, оседланный, с золотыми удилами во рту. В других отделениях — разный скот, большие сосуды с вином, золотые, серебряные, бронзовые, чеканные вашими эллинскими мастерами, сосуды с пищей — как на пиршестве, и всякая посуда: чаши, блюда, вазы, бокалы. Дальше — оружие и много всяких других вещей, какие-то резные пластинки и различные украшения...

Гадатели творили заклинания, молились, жгли священные травы. Потом, в главной комнате, где царь похоронен, зажгли благовония. Белый дым поплыл и закрыл все; в это время могилу заложили толстыми бревнами и стали засыпать землей, — весь народ. И вот сразу выросла целая гора — огромная. На нее влезали, сыпали землю сверху, со всех сторон тащили в корзинах...

Затем была тризна...

Наконец разошлись, — каждое племя в свою область. А через год мне отец сказал, — за это время мать умерла, — что мы опять к царской могиле едем на поминки. Снова все скифы собрались там. Начались приготовления вокруг могилы. Стойки из бревен в землю вбивали парами, и на них половины колесных ободьев, концами вверх.

Опять было торжество и моление. Все отошли далеко в стороны, расчистили вокруг кургана место. Отряд в пятьдесят юношей из свиты умершего царя объехал вокруг кургана. Потом спешились и стали около своих коней, каждый у одного из станков. Гадатели и воины с кольями, веревками, молотками окружили их и задушили коней и юношей. Сквозь лошадиные тела пробили толстые колья от крупа до самой шеи — чтобы не гнулись, и подняли на колесные ободья. Тела юношей распороли, вынули внутренности, набили пропитанными смолой отрубями и зашили опять. Потом в них тоже вбили колья вдоль позвоночника до головы и посадили мертвецов верхом на коней. Головы коням подтянули; закрепили уздами. И были мертвые всадники на мертвых конях, как живые...

— Это страшно, Орик, — сказала Ия, — для чего такие убийства? Подумай, ведь ты мог оказаться среди этих воинов!

— В этом нет ничего страшного. Наоборот, это почетно. Царь должен явиться на тот свет, окруженный всем величием властителя скифских степей. Он не должен испытывать недостатка ни в чем. Те, кто его сопровождает, также получат славную участь и никогда не расстанутся со своим владыкой.

— Все-таки я этого не понимаю, — сказала Ия. — Мы кладем умершему напитки и пищу, иногда те вещи, которые он любил, но убивать людей, чтобы они шли вместе с ним, — разве это нужно?

— Нужно, конечно. Печально совершать загробное путешествие одному; навсегда уйти от своих друзей, жен, близких...

Она задумалась.

— Отец говорил мне, что в древние времена и у нас жена должна была умирать вместе с мужем. Клали в могилу также и рабов; но с тех пор люди узнали, что все это не нужно. После смерти человек ведет жизнь совсем не похожую на земную... Мне кажется, все-таки, — закончила она, — что ваша земля мрачна и страшна. Помнишь, ты рассказывал о безбрежных степях, покрытых зимой глубоким снегом: все белое кругом, гладкое, ровное, только снег блестит под солнцем — ни гор, ни деревьев, ни домов... Разве у нас не лучше, Орик?

Она обнимала его и заглядывала в глаза.

— Что, если нам остаться здесь? Мы уедем в другой город, куда-нибудь далеко, — хоть в Пантикапею. Там нас никто не будет знать. Мы станем жить в маленьком домике, скрытом среди виноградников, смотреть на море, радоваться весеннему цвету деревьев...

Но он качал головой.

— У вас нет свободы. Как можно жить среди каменных стен, ходить узкими улицами, подчиняться законам, никогда не делать того, что хочешь? Нет, уедем в степи. Ты увидишь — они прекрасны. Целыми месяцами мы будем переезжать с места на место, все дальше вперед, вперед, к горизонту, мимо рек и ручьев, заросших плотным кустарником, мимо зеленых оврагов. Только там можно глубоко дышать, только там можно чувствовать настоящую радость.

Я буду приносить тебе с охоты перья орлов и рога диких туров, а возвращаясь с войны, — привозить самые драгоценные и красивые вещи. Мы обобьем наш шатер парчой; будем есть из золотой посуды, лежа на пушистых коврах; тебе станут служить рабы и рабыни; их покорность ты не представляешь себе. И ты будешь свободна. Ты не можешь одна выйти на улицу здесь без того, чтобы тебя не спросили: куда? Там ты будешь ходить в степь, вместе со мной скакать на коне, и когда одно место надоест, мы поедем в другое...

Ты думаешь, что скифы дики? Что они ничего не знают, кроме своих степей и стад? Нет. Те времена давно прошли. Многие из нас ездят теперь в греческие города, предпринимают путешествия в различные страны. А главное, нет у нас скуки, у нас нет страха, как здесь. Мы живем, как хотим, и никто не мешает нам в этом.

А здесь — посмотри. Твой отец умер от несчастий и преследований; твой опекун опасается Адриана. Ты считаешь себя свободной, а тебя могут отдать тому родственнику или какому-нибудь другому человеку не потому даже, что этого хотел твой отец, а лишь потому, что у вас нет настоящей свободы.

— Я не знаю, прав ли ты. Конечно, если бы я вышла замуж за этого родственника из Гераклеи, это было бы согласно требованию закона. Но Адриану меня не имеет права отдать никто. Я тебе рассказывала, что он снова присылал к Никиасу своих друзей, чтобы просить меня в жены. И тот отказал резко, сказал, чтобы он даже перестал думать об этом. Большую золотую чашу, присланную в подарок, Никиас не принял и отослал обратно. Разве он поступил бы так, если бы боялся Адриана? Однако, если ты хочешь, мы уедем в степи. С тобой хорошо везде... Только бы быть вместе и не прятаться, как теперь...

Может быть, ты говоришь правду — мы здесь всего боимся. И, конечно, Никиас боится Адриана: он ведь может отомстить за этот отказ. А я боюсь и Адриана, и Никиаса, и этого неизвестного человека, за которого меня хотят выдать замуж. Да, уедем куда хочешь... Когда ты увезешь меня отсюда?

Теперь уже недолго ждать. Уйти из города мы можем, когда угодно. Но еще не все готово. С нами должны бежать еще несколько людей. Надо найти проводника, лошадей, но все устроится быстро. Теперь, когда ты решилась, это нетрудно. Я не очень спешу, потому что научился осторожности, и хочу действовать наверняка. Во всяком случае, это будет скоро, через несколько дней.

Он обнял ее голову, приблизил к себе и посмотрел в лицо.

— Ты не боишься?

Она смотрела спокойно.

— Нет... — И добавила: — А тебе ничего не жаль здесь? Вот этой миртовой беседки? Я не забуду, как у меня билось сердце, когда я тебя первый раз ждала здесь, — не жаль того камня не берегу, лавров и кипарисов лунной ночью?..

Он ответил, подумав:

— Нет, не жаль. Зачем вспоминать об этом, когда ты всегда будешь со мной?

Она вздохнула и прижалась лицом к его плечу.

— Орик, говорят, у вас бывает по нескольку жен? — нерешительно спросила она.

Он ответил просто:

— Да, чем богаче человек, тем больше жен.

Она отодвинулась от него.

— А как же я?

Он не понимал.

— Ты будешь главная.

— Значит, кроме меня, ты будешь любить других девушек?

— Зачем ты спрашиваешь? Так, как тебя, я не буду любить никого. Но у воина не может быть одна жена.

Она замолчала, напряженно думая о чем-то.

— Ваши мужчины имеют только по одной жене, потому что у вас такой обычай, — продолжал он. — Но ведь ты же знаешь, что они еще имеют невольниц и целые дни проводят в обществе гетер. За то время, пока я жил здесь, я хорошо это узнал. У эллинов жена считается единственной, но на самом деле она только единственная хозяйка дома. Так же и у нас. Только мы называем женами всех тех, кого любим, и они живут в наших шатрах. И мы считаем позорным ходить к чужим женщинам.

— У тебя и теперь остались там жены? — Ия отстранила руку, которой он хотел ее обнять.

— Есть. Но с тех пор, как я тебя полюбил, я ни разу не вспоминал о них.

— И они ждут тебя? Почему же они не стали разыскивать тебя, когда ты пропал?

Он начинал чувствовать смущение.

— Не знаю... Что могут сделать женщины? — Он подумал об Опое и почувствовал, что хотел бы видеть ее. Почему все это время он совсем не вспоминал о ней. Он внимательно разглядывал сидевшую перед ним Ию. Конечно, ту, другую, он никогда не любил так. Это было что-то совсем непохожее на его любовь к Ие. Если бы он один вернулся в степи теперь, как относился бы он к Опое? Он вспомнил, как обнимал ее в ночь после возвращения с войны... Странное представление у него возникало. Вернувшись с Ией, он любил бы и ту; без Ии она казалась ему ненужной, и он чувствовал бы к ней ненависть. А те пленницы, которых он привез с собой? Ему казалось раньше, что он любил только одну Опою, но теперь он думал, что они все казались бы ему равными, если бы не было Ии. Благодаря ей, он каждую из них любил особенно; без нее они смешивались в одно общее женское лицо и делались бездушными.

— Ты — госпожа жен, — сказал он уверенно. — Другие живут благодаря тебе.

Она молчала.

— Без тебя нет ни Скифии, ни табунов, ни вольных степей; без тебя нет любви, нет радости мне; без тебя только одна война и ненависть к врагам... О чем ты думаешь? Эллин лжет и скрывает правду. А я не лгу. У него единственная жена, но он не любит ее и уходит к другим женщинам. Разве она не сидит всегда одна в гинекее? Зачем ты думаешь о других женах? Разве от этого я меньше люблю тебя, и разве я мог бы любить тебя больше, если бы их не было? Ты единственная между ними; они только усиливают мою любовь к тебе.

Он обнял ее, привлек к себе, поддерживая рукой откинутую голову. Она не сопротивлялась и оставалась неподвижной. Лицо ее было печально. Он наклонился и поцеловал. Ия не отвечала, но ее губы раскрылись покорно. Он целовал ее глаза, щеки, волосы. Золотистый загар ее лица стал окрашиваться розовым, под нежной кожей виска голубая веточка артерий выступила отчетливее, скрытая дрожь пробежала в округлившемся горле.

Но она молчала.

X

Ответ Никиаса Адриан принял как оскорбление. Отставной чиновник ничтожного городишка осмелился отказаться принять его подарки, не согласился выдать за него замуж свою воспитанницу, совсем так, как если бы к ней сватался какой-нибудь ничтожный херсонесский ремесленник! Отказал даже еще более дерзко, чем Эксандр!

Адриан уже давно не представлял себе, чтобы его желания могли оставаться неисполненными; здесь он пошел на уступки, согласился жениться на этой провинциальной девчонке, тогда как не считал достойными себя даже девушек древних патрицианских родов, и легко мог взять в жены дочь одного из тех царей, которые, приезжая в Рим, умеют кланяться, чтобы получить золото и пополнить казну, опустошенную бессмысленными войнами.

Конечно, он не откажется от Ии. Так или иначе, он возьмет ее, а этого старикашку заставит перенести унижения, возможности которых тот и не подозревает. Не важно, что Кезифиад проиграл процесс. Если даже тот и получит от него обратно деньги Эксандра, найдутся способы снова разорить его.

Никиаса надо опозорить публично. Свидетелей всегда достаточно. Надо его обвинить в воровстве, в мошенничестве, в чем-нибудь еще более позорном. Это не трудно сделать. А девчонку — он сумеет это устроить — кредиторы лишат имущества и выбросят на улицу. Он ее возьмет, только уж не как жену, а как простую невольницу. Она узнает его могущество и, когда сделается ненужной, будет исполнять грязные работы на кухне, а по ночам — месить ячменное тесто для рабов. Потом когда-нибудь во время пира он велит привести ее и посмотрит на ту, которая отказалась от чести быть его женой.

Откинувшись в кресле, Адриан пристально посмотрел на секретаря. Ему показалось, что под маской раболепства и страха его лицо скрывает злорадство и насмешливость. Он ведь тоже знает об ответе Никиаса.

Адриан впился в него глазами и, по мере того, как лицо раба бледнело, злобная ненависть все больше охватывала откупщика.

— Подойди, — сказал он, — наклонись.

Он широко откинул руку и тяжело ударил раба ладонью по щеке.

От удара остался красный след с резко выступившими багровыми отпечатками украшавших пальцы Адриана перстней. От толчка голова раба откачнулась. Адриан вскочил. Его охватило бешенство.

— Ты уклоняешься?

Он ударил кулаком по лицу с такой силой, что раб упал. Задыхающимся голосом Адриан кричал:

— Встань, негодяй! Ты притворяешься? Ты избалован!

Он несколько раз ударил раба ногой, мешая подняться.

Резкие движения утомили его. Он задохнулся, почувствовал острую боль в сердце, опустился в кресло и шумно дышал открытым ртом.

Секретарь стоял около стола, сотрясаясь мелкой дрожью, не вытирая окровавленного лица, с губой, рассеченной тяжелым ударом сафьянового башмака. Находившиеся в комнате рабы затаили дыхание: гнев господина мог обрушиться и на них.

Постепенно успокаиваясь, Адриан мрачно сказал:

— Домоправителя! — И, не оборачиваясь, приказал тому, качнув головой в сторону секретаря: — Дать ему сто плетей и не жалеть кожи.

Несколько рабов подошли к секретарю. Тот поклонился и указал на стол.

— Благородный господин, вот письма, которые ты приказал мне написать.

Адриан только теперь вспомнил о них.

— Подай.

Тот почти прошептал:

— Я боюсь их испортить, — у меня испачканы руки.

Адриан мельком оглядел изуродованное лицо, измазанные кровью руки и скривил лицо:

— Уведите его, он внушает мне отвращение.

Крик Адриана в таблинуме и вид вышедшего оттуда избитого секретаря распространили трепет по всему дому. Рабы молчали, клиенты, сидевшие в прихожей, разговаривали шепотом, посетители прощались друг с другом и уходили, «е дожидаясь, чтобы о них доложили: в таблинум не следовало теперь входить. Оставались только вызванные Адрианом лица — они не смели уйти, но надеялись, что он не пожелает сегодня разговаривать с ними. Они ошиблись. Другой секретарь вышел из кабинета и шепотом передал приказание рабу. В таблинум одного за другим стали вызывать финансовых агентов Адриана, явившихся с отчетами об исполненных ими поручениях.

Неожиданно прибыл Люций. Его сопровождали несколько центурионов, и сам он был одет в платье претора, менявшее его фигуру. Он казался более молодым и бодрым, выпрямился, сделался как будто выше, и движения, несмотря на его тучность, были отчетливыми и легкими.

Все ожидавшие приема встали — римский сановник был господином в каждом доме, куда он входил как гость. Адриан вышел навстречу и, пропуская претора вперед себя, пригласил в таблинум. Рядом с твердо шагавшим Люцием, он, в своей широкой и слишком пышной одежде, казался непомерно толстым и обрюзгшим.

Перемена в Люции произвела впечатление на откупщика. Он понял, что начинается настоящая война, и претор отправляется к своим легионам. Помимо обычного скрытого завистливого чувства к патрицианскому происхождению Люция и страха перед его влиянием и связями, Адриан испытывал теперь к нему то особенное уважение, которое вызывает к себе сильная власть, и некоторую гордость, как у всякого римлянина при виде полководца, олицетворяющего железное могущество римского народа.

Адриан спросил Люция, не желает ли он вина, и, когда тот отказался, махнул рукой, приказав рабам выйти.

— Я приехал, — начал Люций, — чтобы проститься с тобой. Мои ожидания сбылись: в Риме, наконец, поняли, какую громадную опасность представляет для нас Понтийское царство. С некоторым опозданием поняли, может быть. Три года тому назад война была бы закончена просто, теперь на Понтийском престоле сидит Митридат VI[129], уже показавший нам, что бороться с ним будет нелегко. Он протягивает руки к Вифинии и Каппадокии и постепенно подчиняет себе северные скифские племена. Несомненно, он захватит и Колхиду, а Херсонес — я могу сообщить это тебе, как римлянину, — уже заключил с ним союз для борьбы против Палака. Командовать объединенными войсками будет Диофант — он прекрасный полководец, и у него хорошие солдаты. В том, что они разобьют скифов, я не сомневаюсь. Не сомневаюсь также и в том, что сейчас же вслед за этим Херсонес окажется под властью Митридата. Весьма возможно, что, если мы не начнем действовать теперь же, борьба с ним окажется очень затруднительной для нас.

— Ты думаешь, что теперь военные действия против Понта могли бы закончиться быстро?

— Да, если бы сюда было послано достаточное количество легионов. Но, к несчастью, окончательное решение еще не принято. Они только думают над этим. В настоящее время я забочусь больше всего о том, чтобы дипломатическими путями мешать развитию Понта. Пока, к счастью, нам это удается довольно хорошо. Можно надеяться, что на престолах Каппадокии и Вифинии окажутся наши ставленники. А один из них, Никомед, наш самый преданный друг, — ведь он существует исключительно благодаря римской помощи. Чтобы война могла произойти теперь же или в очень близком будущем — мало вероятно. Но хорошо и то, что о ней начинают думать в Сенате. Мои письма, кажется, подействовали, наконец. Но все же там больше заботятся о войне с Югуртой и из-за этого могут надолго отложить операции против Митридата.

— Это большая ошибка, — сказал Адриан. Сообщения Люция непосредственно интересовали его: успех финансовых операций был тесно связан с высотой римского престижа. — Во власти Митридата окажутся богатейшие провинции. Он может нанести нам тяжелые удары; у него будет много золота — значит, и хороших солдат.

— Да, но, может быть, войну удастся ускорить. Я вызван в Рим и буду настаивать там на этом.

— Желаю тебе успеха. Когда ты уезжаешь?

— Из Херсонеса — завтра. В несколько дней я объеду наши войска: без меня начальствовать ими будет Маний Аквилий; заеду по пути в некоторые города, позабочусь о Никомеде и дней через десять отплыву в Рим. Кстати, суммы, которые я тебе должен, будут сегодня пересланы тебе.

— Я совсем не думаю о них, Люций. Мне было бы гораздо приятнее, если бы и ты поступил так же... Как я тебе завидую — ты едешь в Рим. Не позаботишься ли ты о том, чтобы и я мог вернуться туда? Я уверен, ты сможешь это сделать, если пожелаешь.

— Ты преувеличиваешь, Адриан. Что удастся сделать — я сделаю. Но вот. Я должен тебе сказать решительно: продукты, поставляемые тобой, оказываются недоброкачественными. Очевидно, твои агенты мало думают о наших солдатах, а вред, причиненный римскому солдату, — вред государству и каждому римлянину. Маний будет говорить с тобой об этом. Не забывай, что следующая партия, если она окажется такой же, не будет принята, следовательно, и договор окажется расторгнутым.

Адриан отвел глаза в сторону и стал пересматривать лежавшие на столе пергаменты.

— Это случайность. Я не допущу повторения. Я лучше готов понести убыток.

Люций презрительно оглядел его.

— Добросовестность не помешает твоим интересам: ведь, если ты богат, то только благодаря тому, что римские солдаты умеют доблестно сражаться и побеждать.

Адриан молчал. Ему хотелось переменить тему разговора.

— В городе знают о твоем отъезде? — осторожно спросил он.

— Конечно, но причин не подозревают. Кажется, херсонаситы считают свое положение упроченным, — по крайней мере, все энтузиасты и глупцы думают так.

— Это хорошо. Пусть думают, что Митридат заботится только об их безопасности и восстановлении эллинизма.

Люций пожал плечами, понимая, что это нужно для какой-нибудь спекуляции Адриана. Он встал.

— Я должен попрощаться с тобой. Да, я все время был так занят делами, что почти забыл спросить тебя о самом главном. Нужно было это сделать еще в самом начале. Ты думаешь о женитьбе? Твои намерения не изменились? Можно сказать в Риме, что ты хочешь вернуться туда с самой прекрасной из девушек Таврики?

Адриан покраснел. У него дернулась щека и задрожали веки. Он резко и громко засмеялся.

— Привезти в Рим! Разве это будет так скоро? Мне кажется, что я раньше умру от скуки в этом городишке. Я даже чувствую, что начинаю стареть.

— Значит, ты отказываешься? — сказал Люций, — Может быть, она действительно не подходит к тебе. — Его лицо сделалось мягче. — Жаль брать ее из того сада, где она выросла. Оставь ее. Ведь ты хочешь вернуться в Рим? Ты найдешь себе жену там.

Адриан продолжал смеяться. Он проводил Люция до вестибюля и сказал несколько любезностей сопровождавшим его офицерам. Как радушный хозяин, он жалел, что они не согласились пообедать у него.

Люцию подвели великолепного рыжего коня. Претор взял узду, вдел ногу в стремя и вскочил в седло, заставив лошадь пошатнуться под его тяжестью. Он откинул лацерну и тронул поводья. Вслед за ним, блестя полированной медью панцирей и вооружения, поехали центурионы.

Адриан вернулся в таблинум и стал ходить по комнате, сжимая кулаки и кусая губы. Он знал Мания Аквилия. Еще очень молодой, настоящий военный из аристократического рода. Он станет придираться даже больше, чем Люций. Надо позаботиться, чтобы следующая партия продовольствия оказалась лучше; дальше будет видно... Деньги от Кезифиада надо вернуть во что бы то ни стало — в конце концов, он дурак, и с ним не стоит вести дело... Но полгода спокойствия Херсонеса можно считать обеспеченным. На это время городу можно ссудить деньги через какое-нибудь другое подставное лицо... Что Люций уезжает — хорошо. Он может многое сделать в Риме — он не обещает напрасно, а здесь станет свободнее.

Адриан усмехнулся. Люций, конечно, знал и хотел уколоть на прощанье. Неудачно. Теперь можно действовать иначе. С Люцием придется видеться не скоро; к тому времени все будет забыто, да никто ничего точного и не узнает.

— Вызвать Макрона, — сказал он.

Как все вольноотпущенники, Макрон каждое утро являлся приветствовать своего господина. Он жил в отдельном доме и занимался различными делами, дававшими ему хороший заработок. Но он никому не рассказывал о них, был скрытен, молчалив и не отказывался ни от чего. Адриан часто пользовался его услугами и давал тайные поручения, требовавшие особенной ловкости и неустрашимости.

Адриан уже заканчивал просматривание очередных счетов, когда явился Макрон. Невысокий, но очень сильный, коренастый человек, с иссиня черной, курчавой и плотной, как войлок, бородой, с крупными чертами лица и глубокими темными влажными глазами, он напоминал хитроумного Уллиса. Он кланялся подобострастно, но в глазах оставалось выражение угрюмой замкнутости и сознания своей силы.

Это всегда раздражало откупщика. Он продолжал рассматривать пергамент, как будто не обращая внимания на отпущенника. Тот стоял неподвижно и молча.

Наконец Адриан повернулся.

— У меня есть поручение для тебя. Ты сейчас же скажешь, что нужно для удачи и когда можешь выполнить. Ты знал умершего жреца Эксандра?

Отпущенник молча поклонился.

— У него есть дочь. — Адриан сдвинул подрисованные черной краской брови. Ему показалось, что история сватовства может быть известна Макрону. — Она должна быть доставлена сюда живой и здоровой. Даю тебе сроку не больше трех дней. После того, как она исчезнет, о ней никто больше не услышит. Ты должен сделать все тихо и не оставить никаких следов. Попадешься — я буду твоим первым обвинителем. Помощников найдешь сам, не из моих рабов. Что тебе нужно для исполнения дела?

Макрон смотрел все так же спокойно и уверенно.

— Только деньги. Я мог бы устроить все это с помощью одного товарища, но если нужно, чтобы дело прошло без шума, понадобится несколько людей. Лучше, если ты, господин, позволишь мне выбрать четверых из твоих рабов. Их проще наградить и удобнее наказать. Ты можешь послать их в другой город. Свободные легче проболтаются. Один из твоих рабов — Бат — раньше жил у Эксандра; он был бы особенно полезен мне.

Адриан подумал.

— Хорошо. Отбери четверых. Они будут посланы тебе за плату для обработки твоего сада.

Он пододвинул к себе тяжелую шкатулку из слоновой кости и посмотрел на врезанную в ее крышку камею из громадного опала. Афродита, откинувшись, лежала в объятиях Арея, а хромоногий Гефест, подкравшись, накидывал на них сеть, возмущенный новой изменой своей божественной супруги.

Адриан открыл ларец и, порывшись, достал запечатанный мешочек с золотыми монетами.

— Это на предварительные расходы. За девушку получишь плату, как за купленную у тебя рабыню. Кроме того будет награда. Затем ты заплатишь и рабам. Когда она будет доставлена?

— Как ты приказал, благородный господин. На третий день к вечеру, не позже полуночи.

— Хватая ее, будьте осторожней — за всякое повреждение всем плети и кандалы, а ты — главный ответчик.

— Разве ты бывал недоволен мной, господин? Не ты ли сделал меня отпущенником? Все будет, как ты приказываешь.

Адриан отпустил его. Утомленный жарою, он приказал приготовить ванну и налить в нее драгоценную эссенцию, только что полученную из Египта.

XI

Макрон был озабочен. Предстоявшее дело оказалось более рискованным, чем он предполагал. Переговорив с Батом и отобрав еще трех рабов, он сейчас же сам занялся подготовкой. В течение двух дней надо было увидеть дочь Эксандра, проследить, куда и в какие часы она выходит. Произвести похищение прямо из дома, конечно, немыслимо: там слишком много людей. Может произойти столкновение, и история получит огласку. Ведь похищение дочери свободного гражданина — одно из самых тяжких преступлений, и за него полагается смертная казнь. На улице днем тоже ничего сделать нельзя — там всегда много народа; самое разумное — узнать, не бывает ли она где-нибудь в гостях у подруг, откуда возвращается поздно вечером. Тогда можно было бы напасть в одном из пустынных переулков, убить сопровождающую ее рабыню, спрятать труп, а девушку унести с собой.

Макрон оделся в скромную, но приличную одежду, какую носят обычно зажиточные торговцы; верхом на осле подъехал к дому Эксандра и, сдав животное привратнику, попросил отвести себя к главному садовнику усадьбы. Найдя Главка, он рассказал, что занимается скупкой плодов, и спросил, не будет ли ему продан урожай.

Появление скупщика было естественным: стояла уже осень, а в это время торговцы обходили поместья и городские усадьбы, заключая контракты на еще не собранные фрукты.

Обычно урожай у Эксандра не продавался — сад был не очень велик, и плодов едва хватало до следующей осени. Но в этом году дела обстояли иначе: Главк знал, что в доме нет денег и что их неоткуда взять, пока не будут взысканы присужденные с Кезифиада суммы. Разумно, вместо того, чтобы искать займа, — продать плоды. Потом, когда деньги будут получены, фруктов можно купить сколько понадобится.

Главк повел торговца осматривать сад. Начался спор о цене. Покупщик давал слишком мало. Садовник не соглашался. Наконец тот рассердился:

— У тебя, верно, есть свой покупатель, с которым ты лучше придешь к соглашению. Может быть, тебе сразу надо было предложить награду?

Главк обиделся.

— Я не раб и не нуждаюсь в твоих подачках. Я назначил тебе настоящую цену — даже дешевле, чем следовало бы, и больше не буду торговаться. Иди и разговаривай с самим хозяином.

Ссориться с садовником невыгодно — от него многое зависит при сборе фруктов — поэтому покупщик сказал извиняющимся тоном:

— Ты напрасно сердишься, ведь мы только и наживаем на разнице между покупной и продажной ценой, а в этом году хороший урожай — дорого не продашь. С хозяином я поговорю, но, думаю, что он без тебя не будет решать дела. Ты опытный человек и, как видно, давно здесь служишь.

Главк смягчился.

— Я живу здесь больше двадцати лет. Меня привели рабом, а теперь я вольноотпущенник. Понятно, что я забочусь обо всем, как о своем собственном... Хозяина тебе придется подождать — его сейчас нет дома. Он опекун нашей госпожи. Ты, наверное, слышал, что Эксандр, сын Гераклида, умер; теперь всеми делами управляет Никиас, сын Трасея.

— Его я не знаю. Слыхал, что он раньше был архонтом, и видел его в народном собрании. А Эксандра я помню хорошо; он много сделал для моего старшего брата и всегда ласково обходился со мной, когда я прислуживал у него в храме.

Покупщик задумался, вспоминая прошедшую молодость. Садовник тоже понурил голову.

— До прихода Никиаса, — сказал наконец торговец, — мы могли бы с тобой немного выпить. Сегодня жарко, а у меня пересохло горло.

Главк отказывался, но любезность купца нравилась ему, и он, не желая его оскорблять, согласился.

На углу улицы находился маленький кабачок, занимавший переднюю половину дома вторая половина служила жильем хозяину. В пустом помещении было прохладно, и раскаленное тело приятно отдыхало, охваченное сырым, кисловато пахнувшим воздухом. Рабыня, прислуживавшая под наблюдением хозяина, раскрыла тяжелые дверцы в полу и спустилась в подвал. Оттуда потянуло холодом и терпким запахом винного погреба.

Густое темное вино полилось, смешиваясь в кратере с ледяной водой. Черпая из него, торговец налил стаканы и чокнулся с Главком. Они молча выпили и, отряхивая стекавшие по бородам капельки, стали закусывать зеленым салатом с рублеными яйцами. Из скромности Главк отказался от второй чаши.

Торговец вспоминал свое детство.

— Хорошее, веселое было время. И люди тогда были богаче и добрее... Помню, Эксандр был еще совсем молодым... Не удивительно, что девушки особенно охотно ходили молиться в тот храм, где он служил. А теперь вот умер... У него осталась только одна дочь?

Главк качнул головой.

— Да...

— Тяжелое для нее время. Говорят, она самая красивая девушка города?

Главк ласково взглянул на торговца.

— В этом ты прав. Она хороша, как Афродита, и невинна, как Артемида.

— Наверное, как только кончится траур, она выйдет замуж?

— Конечно. Только нехорошая для нее эта участь. У нее есть один родственник — скупой, суровый человек и уже не молодой: разве только лет на пять моложе покойного Эксандра. Говорят, за него она и выйдет замуж. А жалко... Каким он ей будет мужем? Ему-то выгодно, конечно. Ведь кроме нашей госпожи, он получит и городской дом, и усадьбу в Прекрасной Гавани, и деньги, которые нам присудили с банкира Кезифиада.

Торговец сочувственно качал головой, подливая вино в опустевшие чаши.

— Что же, очень тоскует?

— Об отце тоскует, конечно, а о будущем браке и не думает, должно быть. Ведь она же совсем ребенок, девочка...

— Ей бы теперь хоть у подруг почаще бывать. Все-таки легче было бы все это перенести.

Главк махнул рукой.

— Совсем никуда не ходит. Или дома находится все время, или в саду. И всегда одна, даже никого из рабынь с собой не берет. Должно быть, не хочется ей от горя и людей видеть.

— Всегда одна? Нехорошо для молодой девушки.

Старик все больше хмелел.

— Мне и самому не нравится... Да и как же не страшно, — она даже купаться одна ходит. Берег у нас обрывистый, пустынный, за садом, далеко от жилья — захлебнется, закричит — никто не услышит.

Главк внимательно посмотрел в глаза собутыльника.

— А я ее как дочь люблю, — неожиданно закончил он, ударив себя кулаком в грудь.

Потом вдруг поднялся.

— Спасибо за угощение. Я не могу больше пить — работать надо.

Он чувствовал бессознательную неприязнь к торговцу и стыдился ненужной откровенности.

— Пойдем, я проведу тебя к дому: господин скоро придет.

Он простился с покупателем и ушел.

Торговец дожидался долго. От скуки он разговаривал с проходившими мимо него людьми. Потом пошел прогуляться по саду. Он был красивый, ловкий человек; его веселые шутки понравились рабыне, приготовлявшей венки для украшения комнат. Он поболтал с ней, расспросил о госпоже и, наконец, решил идти к морю выкупаться. Но подошел привратник и сообщил ему, что господин вернулся и желает его видеть.

Покупщик долго торговался с Никиасом и, наконец, рассердил его. Этот навязчивый торгаш ушел лишь тогда, когда в комнату вошла Ия, и Никиас сделал ему рукой знак, что больше не желает разговаривать об этом деле.

XII

Оставшись наедине со своей воспитанницей, Никиас предложил ей сесть, — надо переговорить об одном важном деле.

— Сегодня я получил из Гераклеи письмо, — начал он, — от твоего двоюродного дяди. Он просит передать тебе привет и сообщает, что скоро прибудет в Херсонес для того, чтобы жениться на тебе. Приготовься, Ия. Ты знаешь, что этот брак предписывается законом и обычаем, и, мне хотелось бы думать, что ты не будешь несчастлива в нем. Он обеспечит тебя также и от преследований со стороны Адриана. Поэтому мне кажется, что свадьбу не стоит откладывать.

Ия инстинктивно сжала руки и опустила голову, стараясь подавить волнение.

— Мне не хотелось бы нарушать траур, — сдержанно сказала она. — Я не могу думать о свадебном пире, когда смерть так недавно еще лишила меня отца.

Она некоторое время молчала, обдумывая что-то. И заговорила тише:

— Я хотела тебя спросить, Никиас, не могу ли я вовсе не выходить замуж? Мне кажется, я была бы счастливее, и это соответствовало бы воле отца.

— Это невозможно, милая девочка, — ответил тот сочувственным тоном. — Ты же ведь знаешь, что женщина не может существовать самостоятельно. Я стар, и ты не долго будешь оставаться под моей опекой; к тому же и права мои спорны. Твой двоюродный дядя больше чем кто-либо имеет права на тебя. Если он даже не оспорит перед судом моего опекунства, все же после моей смерти — а это должно случиться скоро — он сделается твоим естественным опекуном...

Уклониться от этого брака нельзя. Ты понимаешь к тому же, что все имущество, оставшееся после Эксандра, хотя оно и составляет твою собственность, не может находиться в твоем пользовании: его распорядителем сделается тот, кому будешь принадлежать ты сама;

Подумай, каким ужасным стеснениям ты можешь подвергнуться, если опекун будет тобой недоволен. Наконец, нельзя нарушить закона, требующего этого брака. Я надеялся, что твой дядя откажется от тебя; тогда ты могла бы сделаться женой твоего двоюродного брата — последнего из оставшихся у тебя родственников — но не знаю, лучше ли это? Он, правда, не так стар, но зато мот и кутила... Теперь выяснилось, что твой дядя не желает отказаться от своего права; тут ничего сделать нельзя. Зачем же откладывать?

Все то, что он говорил, было уже известно ей. Но теперь она особенно остро почувствовала безысходность и невозможность бороться с этим предписанным законом браком... «В течение недели Орик успеет все устроить, и мы бежим, может быть, еще до того, как этот старик приедет из Гераклеи», — подумала она. Эти мысли взволновали ее и в то же время сделали более уверенной.

— Я не отказываюсь, — сказала Ия, — но считаю неудобным, если свадьба состоится слишком скоро. Сейчас я не могу о ней думать. Пусть будет назначен срок — хотя бы месяц.

Никиас задумался.

— Твой жених немолодой уже и очень занятый торговыми делами человек. Поездка из Гераклеи в Херсонес несложна, но и она кажется ему затруднительной. Он будет недоволен, если ему придется лишний раз сделать это путешествие. Но, конечно, твое желание должно быть уважено. На этой отсрочке я обещаю настоять.

Ия поблагодарила его и, оставив заниматься разбором хозяйственных счетов, медленно вышла в сад.

Орик уже ждал в условленном месте. Она передала ему свой разговор с опекуном. Она была напугана больше, чем сама могла бы ожидать. Ведь он не сказал ничего нового, кроме того, что ее жених приедет через несколько дней.

Прижавшись к Орику, она положила голову к нему на плечо.

— Милый, я все боюсь, сама не знаю; чего. Как только остаюсь одна без тебя, мне вдруг делается страшно. Как будто что-то черное ползет навстречу...

Неожиданно она заплакала.

Орик поднял ее, посадил к себе на колени и наклонился к ее лицу, которое она хотела спрятать.

— Что с тобой? Чего ты испугалась? Неужели этого торгаша из Гераклеи? Хочешь, я его подстерегу и сброшу в море? Вот и все. И следа его не останется.

Она покачала головой.

— Не знаю... Не его боюсь. Я думаю, что, может быть, отец не простил мне то, что вот я... — Она посмотрела на Орика. — Нет, и не этого. Сейчас, когда я с тобой, — совсем ничего не боюсь... Убежим скорей! — закончила она, обвивая руками его шею.

Он обрадовался.

— Скоро, скоро, Ия. Ведь все готово. Из города выйти легко. Несколько товарищей уже ждут меня. Осталось только купить лошадей.

Она говорила возбужденно:

— Сегодня я приготовлюсь. Я отобрала браслеты, ожерелья, свиток, по которому отец учил меня читать. Ты знаешь — я одна из всех моих подруг умею читать... Я его тебе покажу, и ты тоже выучишься. Или тебе не надо? — Она засмеялась. — Я ничего не боюсь. Мы поскачем. Приедем в твое царство... Как хорошо!..

Возьму еще одну игрушку — маленькую куклу из слоновой кости; я ее любила в детстве; она смешная — у нее руки и ноги дергаются. Я все завяжу и принесу тебе. И еще одну одежду... Или две?..

Знаешь, я раньше и сад наш любила, и дом. А теперь все как чужое, и ничего не жалко. Только бы поскорей...

Он сжал ее сильнее.

— Завтра все будет кончено. Приготовься. Еще только день. Ты будь, как всегда; потом послезавтра на заре уйдешь. Я подожду на улице. У башни Зенона к нам присоединятся еще несколько человек. Когда ворота откроются, мы выйдем первые и станем дожидаться остальных за городом, там будут спрятаны лошади. К вечеру окажемся уже далеко, совсем свободные — ни законов, ни власти, ни тесных стен...

Прижимаясь головой к его плечу, она слушала молча.

Вдруг маленькая пещера на берегу, где они сидели, потемнела. Резкий порыв ветра поднял облака желтой песчаной пыли. Послышался сильный шелестящий шум. Ия вздрогнула, но Орик успокоил ее:

— ...Дождь. Был душный день, и ливень начался сразу.

Он поцеловал ее глаза и губами искал рот. Она уклонялась, отстраняя его руками.

— Нельзя, мне надо идти...

— Ничего... Скажешь, что пережидала под деревом.

Он расправил разостланный на земле гаматион. Вдруг она стала вырываться.

— Пусти, пусти...

Он приподнял голову и пристально посмотрел.

— Что с тобой?

— Не знаю... Мне страшно.

Не мигая, Орик смотрел в ее расширенные глаза, и его лицо начало меняться. Скулы обтянулись, лоб наморщился, зубы стиснулись. Стараясь освободиться от возраставшего страха, она спросила срывающимся голосом:

— Орик?.. что ты, Орик!..

Отодвинувшись от нее, он стал смотреть куда-то в сторону. Она несколько раз повторила вопрос. Наконец он поднял голову.

— Так. Мне показалось...

Ия в первый раз видела его таким. Он как будто силился что-то понять, но это ускользало, расплывалось, и детская беспомощность постепенно сменяла напряженную сосредоточенность, еще лежавшую в морщинках около глаз, в опущенных бровях, в двух глубоких бороздках, пересекавших лоб.

— Мне показалось... Теперь прошло. У тебя в глазах как будто проплыло что-то.

Он опять посмотрел на нее.

— Может быть, ты боишься уезжать?

Она подумала.

— Раньше боялась, теперь нет. Нет! Куда хочешь, куда хочешь, только не оставаться здесь.

Он сказал решительно:

— Завтра последний день. И мы не расстанемся больше никогда. Ничего больше не будем бояться, не будем прятаться. Посмотри, — добавил он, — дождь кончается.

Широкий вход в пещеру светился ярко. Несколько клубящихся белых круглых облаков уплывали вдаль по еще бледному небу. Прозрачный нежный пар дымился над спокойной темно-голубой морской гладью. Туман редел. Небо становилось ярче. Огромный полукруг радуги, перекинувшийся от моря к берегу, рассыпался и истаял.

Некоторое время они сидели молча. Потом Ия вопросительно посмотрела на него.

— Мне надо идти. Это как в тюрьму... Там все чужое.

Он встал и выпрямился.

— Последний день!

— Завтра пойду на кладбище, прощусь с отцом, сельдереем и цветами украшу могилу... А вечером принесу тебе мои вещи, после купанья туда, в кусты. Только ты не приходи на берег. — Она лукаво улыбнулась и, притворно сердясь, закрывалась руками от его поцелуев.

Солнце светило ослепительно. Воздух был жаркий, но еще насыщенный влажной свежестью. Их охватил порыв радости.

— Завтра! — крикнула она, убегая. — Орик, завтра!

XIII

Макрон шел впереди. За ним четыре раба несли закрытые носилки. Процессия не привлекала к себе внимания — последние годы Херсонес нередко посещали иностранцы: здесь было немало римлян, и лектики встречались на улицах довольно часто. Макрон и его товарищи прошли мимо агоры, обогнули маленький храм, спустились к морю, как будто направляясь к гавани, и пошли влево по берегу.

Здесь почти никого не было. Сначала попадались купальщики, игравшие на солнце дети. Дальше берег казался совсем пустынным. Над ним стояли богатые усадьбы и обитавшим в них людям незачем было в этот обеденный час спускаться к морю.

Они дошли до намеченного места, отнесли в сторону носилки, спрятали за мысом и скрылись между большими камнями, громоздившимися у круто спускавшегося ко взморью берега.

По расчетам Макрона, Ия должна была придти сюда значительно позже. Обычно она купалась очень рано утром и перед вечером.

Макрон, уже бывавший здесь, еще раз осмотрел местность, размотал и свернул кольцом длинную веревку, приготовил холст, в который он предполагал закутать пленницу. Затем дал последние указания своим товарищам:

— Она спустится по этой тропинке. Мы спрячемся по обе стороны за камнями. Как только она поравняется с нами, мы выскочим и схватим. Это надо сделать так быстро, чтобы она не успела крикнуть. Рот ей завяжу сам. В это время вы двое обернете ее в холст, как можно плотнее. Потом сверху обмотаем веревками. Все это надо сделать быстро и притом осторожно: если окажется, что мы повредим ей что-нибудь, мы вместо обещанной награды получим кандалы. Связав, отнесем в носилки, покроем ковром, для большей безопасности, и доставим, куда следует. Для всего этого дела достаточно нас троих. А вы двое пока останетесь сзади на случай, если бы ей удалось крикнуть и кто-нибудь это услыхал. Тогда пускайте в дело кинжалы. Если с ней придет какая-нибудь рабыня, то ею тоже займетесь вы. Понятно? Помните, что награду получим сегодня же вечером.

Они разошлись и скрылись в указанных им местах.

Приближался вечер. Солнечный свет сделался мягким. От деревьев, ломаясь на крутом спуске, падали длинные тени. Прибой шелестел монотонным, успокаивающим прозрачным шумом.

Прошло уже много времени, но никто не показывался на тропинке. Макрон начинал беспокоиться. Обычный час, кажется, уже миновал. Сегодня последний день срока. Вернуться без пленницы к Адриану значило выдержать припадок его бешенства: не избежать плетей, а может быть и смерти. Надо ее добыть во что бы то ни стало; даже если она не придет сюда. Напасть на дом невозможно, но, вероятно, она где-нибудь в саду — там ее можно было бы схватить и унести.

Макрон волновался все больше и наконец решил отправиться на разведку. Он поручил начальствовать Бату, приказал своим товарищам ждать и, в случае если девушка появится до его возвращения, схватить ее. Потом, стараясь оставаться незамеченным, взобрался вверх и вошел в сад. Прячась за кустами, он прокрадывался вперед и высматривал.

Вдруг на дорожке показалась человеческая фигура. Он постарался получше ее рассмотреть, но из-за частых веток видел только мелькавшую белую одежду. Он решил, что это Ия. По мельканию пятен можно было судить, что она двигалась быстро — должно быть, бежала. Макрон оставался сбоку. Он решил пропустить ее вперед и поспешил за ней.

Вдруг шум шагов прекратился. Макрон подождал и осторожно выглянул. Никого не было видно. Он догадался, что она свернула в сторону и, вероятно, спускается не по тропинке. В самом деле, там сорвалось несколько камней, со стуком полетевших вниз. Макрон быстро побежал вперед и свистнул, давая сигнал к нападению. В несколько прыжков он очутился на краю обрывистого берега и окаменел от неожиданности. По камням спускался какой-то мужчина. В нескольких шагах от него виднелся застрявший между двумя глыбами Бат с кинжалом в руке, за ним второй из его помощников. Двое других выглядывали из-за камня, видимо, не зная, что делать. Человек, спускавшийся к берегу, остановился, как будто готовясь отразить нападение. Он был безоружен и одет в короткую белую тунику.

Неожиданность на мгновение лишила Макрона способности рассуждать, но он быстро решил, что этого свидетеля надо уничтожить, и кинулся вниз, увлекая за собой целый поток земли, щебня и мелких обломков. Он хотел с разбега сбить противника с ног, но тот отскочил в сторону и, схватив огромный камень, обрушил на спину Макрона. Он упал с раздробленным плечом, захлебываясь хлынувшей изо рта кровью.

В это время подбежал один из рабов: он успел только вскрикнуть, запрокинулся и упал, получив жестокий удар коленом в живот. Но трое оставшихся уже бросились на противника. Он схватил одного из них за горло, стараясь его телом закрыть себя от кинжалов. В свалке он поскользнулся и упал навзничь, не выпуская из рук полузадушенного им врага. Остальные навалились на него сверху.

Забывая об осторожности, Бат кричал прерывающимся голосом:

— Бейте кинжалами! Вниз, вниз! Схвати его за волосы... Не уйдешь... Бей сбоку... Не уйдешь... Я тебе припомню уши...

Несколько удачных ударов заставили лежавшего внизу закричать. Резким толчком он приподнялся и снова упал.

— За горло!.. хватай за горло! — задыхающимся голосом выкрикивал Бат. — Дави!..

Он несколько раз ударил кинжалом в поднимавшийся и опадавший живот. Смертельно раненный сделал последнее усилие сбросить сидевшего на нем человека, извиваясь, перевернулся на бок, схватился окровавленными пальцами за широкое острое лезвие. Бат вырвал кинжал и начал наносить удары в бок и грудь, направляя их к сердцу. Тело забилось в коротких судорогах, откинулось на спину, согнутые ноги вытянулись и повисли, спускаясь с камня. Рассвирепевшие люди продолжали бить, не замечая, что противник мертв и неподвижен.

Наконец они поднялись. Около истерзанного, окровавленного трупа их было только двое: третий, держась за раздавленное горло, скорчившись, сидел с посиневшим лицом и хрипло икал; получивший удар в живот все еще находился в обмороке; Макрон лежал на камнях, залитых кровью, продолжавшей течь изо рта; глаза закатились так, что были видны только белки.

Его подняли: но он был уже в агонии.

Поспешно они перенесли двух других товарищей, которые не могли двигаться, положили на носилки и торопливо ушли по направлению к вилле Адриана.

Наступила тишина, нарушаемая лишь замирающим щебетанием птиц в саду и доносившимися откуда-то издалека тонкими звуками флейты.

Прошло еще немного времени.

Напевая вполголоса старинную песенку, Ия медленно спускалась по тропинке. Она шла так, как если бы была уверена, что кругом никого нет, но, незаметно улыбаясь, посматривала на овеянные тонкой и нежной вечерней мглой камни. Она знала, что Орик прячется где-нибудь здесь. Она подошла к морю, положила на гравий большой сверток, скрытый под белым покрывалом, сняла с головы повязку, распустила волосы и сбросила сандалии. Свежий и возбуждающий запах соленой воды и ожидание прохладного прикосновения моря заставляли ее вздрагивать и выгибаться. Маленькими шагами она пошла берегом по самой границе воды. Ласковые теплые волны, набегая, щекотали ноги.

Вдруг ей сделалось страшно. Ей показалось, что на берегу, между камнями, мелькнуло что-то белое. Но она сказала себе, что это Орик, и не оглянулась. Некоторое время она стояла, ожидая, прислушиваясь к молчанию. Страх возрастал и заставил ее оглянуться. Там никого не было, но между камнями все-таки белело что-то. Она тихонько позвала:

— Орик!..

Никто не отвечал. Превозмогая страх, она подошла к белому пятну. Ей пришлось влезть на камень, оттуда она перепрыгнула на другой, и ее розовые ступни попали во что-то липкое, темно-красное.

Непонятный ужас вдруг сжал ее сердце. Она побежала вперед, бессознательно продолжая звать:

— Орик, Орик!..

Что это он, она не поняла. Он лежал странно втиснутый между камнями, с лицом, повернутым к ней. Его брови были мрачно сдвинуты, светлые волосы откинуты назад, глаза смотрели мимо ее плеча, расширенные, устремленные на невидимое. Лицо было сурово, но испачканный кровью, искривленный открытый рот улыбался недоумевающей и жалобной детской улыбкой.

Стоя на коленях рядом с ним, она цеплялась пальцами за его плечо, выступавшее из-под обрывков залитой кровью туники, и продолжала звать:

— Орик, Орик!..

Вечер был тихий и нежный. Прозрачный сумрак растворял последние розовые отсветы, скользившие над водой; голубые тени таяли, и слышались только томные вздохи моря да доносившиеся издалека тонкие звуки флейты, повторявшей мотив старинной любовной песенки...

ИСТОРИЧЕСКИЙ ОЧЕРК

Скифией, как мы знаем это от Геродота, именовалась территория в пределах теперешних южнорусских степей, приблизительно от Азовского моря до Дуная.

На этом обширном пространстве, хорошо орошенном многочисленными реками, развертывались прекрасные пастбища, способствовавшие развитию скотоводства, а многочисленная и разнообразная дичь, так же как изобилие рыбы в реках, делали территорию благоприятной для обитания охотника и рыболова. Неудивительно, что пространства эти были заселены человеком еще в древнейшие времена.

Когда появились и утвердились здесь скифы, мы не знаем, хотя и можем предполагать, что переселение их сюда имело место приблизительно в VII веке до нашей эры. Не можем мы составить себе точных представлений и о численности этого народа.

Ко времени Геродота[130] наименование «скифы» носило, по-видимому, не столько этнический, сколько политический характер и под ним понимались все обитавшие в степях племена. Из них нам известны: каллипиды, алазоны, скифы, пахари и невры, обитавшие по течению реки Буга, вверх от Ольвии и на запад от Днепра. Дальне располагалась область Гилея, выше которой обитали скифы-земледельцы; к востоку от них начинались области скифов-кочевников, распространявшиеся до реки Герра; по ту сторону этой реки кочевало могущественное племя царских скифов, по-видимому, державших под своим влиянием все граничившие с ними народы. За Танаисом (Доном) начинались уже не скифские земли. Здесь располагались савроматы, будины, гелоны и другие племена.

Скифские народы, принадлежали, вероятнее всего, к иранскому племени арийской расы, хотя возможно, что некоторые из них (в особенности кочевники) имели в себе значительную примесь урало-алтайской крови. Как бы то ни было, большая часть скифских имен царей и божеств, сохранившихся до нашего времени, носит в себе довольно отчетливые черты иранского происхождения, и корни иного характера встречаются скорее как исключение.

Сведения наши о религии скифов весьма скудны. Они чтили Тавити — богиню очага и семейного благополучия, бога неба Папая, Апию — покровительницу плодородия и земледелия, бога солнца Ойтосура и других. Особенным поклонением пользовалось божество войны, соответствовавшее греческому Арею, — скифское его имя до нас не сохранилось.

Жрецов, как класса, у скифов не было, и все священные обязанности исполнялись старшими в роде. Именно они совершали жертвоприношения, возносили молитвы божествам и выполняли прочие обряды. Весьма возможно, что в более позднее время эти функции отошли к тем гадателям и чародеям, которые существовали в Скифии издревле. Во времена Геродота их главной обязанностью были прорицания по прутикам лозы. Занятие это нередко являлось для них опасным: если предсказания оказывались неверными, их подвергали смерти: связывали, клали на кучу хвороста, в телегу, запряженную быками, и поджигали, угоняя далеко в степь этот живой костер.

Скифы вообще, а кочевники в особенности, были народом воинственным, и война составляла их излюбленное занятие. Государственный строй их, по-видимому, носил характер абсолютизма и был близок к деспотической монархии; сильных и устойчивых государственных объединений им, однако, никогда создать не удалось.

По своему культурному развитию скифы стояли на границе между варварскими и цивилизованными народами. Гиппократ[131] дает нам следующее описание быта этих кочевников:

«...У них нет домов, и они живут в кибитках, самые небольшие из которых имеют четыре колеса, а другие шесть. Эти повозки закрыты войлоками и устроены подобно домам, некоторые с двумя, другие с тремя отделениями. В эти кибитки запрягают по две и по три пары безрогих волов; в повозках помещаются женщины, а мужчины ездят верхом на лошадях. За ними следуют их стада овец и коров, и табуны лошадей. На одном месте они остаются столько времени, пока хватает травы для стад, а когда ее не хватит, переходят в другую местность. Сами они едят вареное мясо, пьют кобылье молоко и едят иппаку[132]».

Инвентарь скифских могил, а также рельефные изображения на отдельных найденных здесь памятниках (в особенности в Чертомлыцкой, Куль-Обской и Цимбаловой могилах) целиком подтверждают это описание, позволяя нам также судить об иных сторонах скифской жизни, так же как и о внешнем виде скифов, их одежде и вооружении, и их занятиях: войной, охотой и скотоводством.

Оседлые скифы (западные) занимались земледелием, рыболовством, пчеловодством и, отчасти, скотоводством. Обильные получавшиеся ими урожаи хлебов не тратились все внутри страны, а предназначались для вывоза.

Туземная скифская промышленность стояла на довольно высоком уровне. Памятниками ее являются многочисленные дошедшие до нас предметы быта и украшений. Между ними некоторые носят чисто скифский характер — таковы орнаментированные рельефными изображениями бронзовые или медные сосуды — котлы на высоких ножках. На других предметах, хотя и изготовленных в самой Скифии, лежит несомненная печать греческого влияния. Это особенно заметно в различных вазах, бронзовых, иногда позолоченных зеркалах, так же как и в мотивах различных украшений. Наряду с ними, в Скифии было распространено множество вещей чисто греческого происхождения. Таковые золотые пластинки (из Чертомлыцкого кургана) с изображенными на них характерно-греческими сценами, знаменитые вазы из того же кургана, покрытые прекраснейшими рельефами, в которых талантливый мастер-грек дает картины из скифской жизни, представляющие для нас особенный интерес.

Еще более замечательна электроновая Куль-Обская ваза, сделанная во II — I веке до нашей эры. Она является подлинным шедевром греческого искусства, но в своих рельефах трактует также скифские мотивы. Как эти, более замечательные, так и иные, второстепенные, памятники, позволяют с отчетливостью наметить установившуюся связь скифских (вернее, скифо-сарматских) народов с греческими колониями северного побережья Черного моря.

Получение Скифией различных произведений эллинской культуры обусловливалось войной, являвшейся для скифов почти постоянным промыслом, и торговлей с вывозом из Скифии разнообразного сырья — хлеба, скота, воска, меда, соли, мехов, рабов и пр., в обмен на что получалось растительное масло, вино, ткани, керамические изделия и различные украшения.

В IV веке до нашей эры в Черноморские степи вторглись близкие скифам по племенному происхождению дикие сарматские племена. Они завязывают борьбу со скифами и в то же время вместе с ними устраивают нападения на греческие черноморские города. Постепенно известная нам по Геродоту группировка скифских народов изменяется, и ко II — I веку до нашей эры сарматы начинают играть первенствующую роль, подчиняют себе не только оседлые, но кочевые племена и вытесняют царских скифов из их пределов. Скифы, однако, еще существуют и борются не безуспешно; им даже удается основать могущественное Скифское царство, которое при царях Скилуре и Палаке висит непосредственной угрозой над существованием Херсонеса.

Наряду с сарматами в степях появляется множество других диких народов, известных нам по описаниям Страбона, Плиния Младшего, Тацита, Птолемея и других историков, так же как по различным данным археологического характера. Все они напирают на греков, грабят их области, разрушают города, подготовляют гибель эллинской культуры на берегах Черного моря и в то же время сами поддаются влиянию эллинов, высокое культурное превосходство которых, естественно, не могло не подчинить себе более низкой цивилизации всех этих народов.

Северные берега Черного моря с древнейших времен привлекали к себе внимание различных народов, заинтересованных в развитии своей торговли. Возможно, что в доисторическую эпоху страны еще карийцы и финикияне были с ней хорошо знакомы. Оставленные ими следы, однако, ничтожны и, конечно, не могут идти в сравнение с богатством памятников колонизационной деятельности греков, начавшейся здесь еще в VIII веке до н. э.

Непосредственной причиной возникновения этих колоний служили как политические и экономические осложнения в греческих государствах того времени, так и необходимость открыть новые рынки для добычи сырья, недостаток которого начинал чувствоваться все с большей остротой.

Основание колоний на Понтийском побережье чаще всего происходило мирным путем и не встречало сопротивления со стороны местного населения. Первоначально это были небольшие поселки, торговые фактории, обитаемые во время навигаций и полезные для самих туземцев, так; как они могли обменивать здесь излишки, своих, продуктов на нужные им товары.

Основной контингент колонизаторов состоял из небольшого числа граждан той или другой метрополии; к ним присоединялись лица из различных других городов, главным образом бедняки, недовольные социальным строем своих государств и искавшие возможности более свободного и более обеспеченного существования. Постепенный наплыв поселенцев обратил фактории, в города, начавшие быстро развиваться и расти, чему особенно содействовало всегда удачно выбранное географическое положение новых центров. Скоро они сделались крупнейшими пунктами торговли — Ольвия со скифскими племенами алазонов, каллипидов и скифов-земледельцев; Пантикапея — с восточной Скифией.

Наиболее замечательными, как по богатству, так и по своей Исторической судьбе, среди греческих городов-государств северного Черноморья: Ольвия, расположенная у устья Буга, Пантикапея у пролива, соединявшего Геллеспонт[133] и Меотиду[134], с ними соперничал Херсонес, замечательные развалины которого находятся в трех километрах к западу от современного Севастополя. Из других греческих городов следует отметить Тиру на Днестровском лимане (на месте современного Аккермана). Танаис, Горгиппию (современную Анапу), Нимфею — в пятнадцати километрах от нынешней Керчи (Пантикапеи); Гераклею — недалеко от Херсонеса и пр.

Наибольшая активность в образовании новых колоний принадлежала двум греческим государствам — Мегарам и малоазийскому Милету. Влияние последнего сохранялось в черноморских греческих городах долгое время; затем оно должно было уступить место влиянию Афин, поддерживавших самые оживленные торговые отношения с понтийскими городами приблизительно до III века (до н. э.).

В то же время проникают сюда и иные влияния. Среди них особенно заметна роль острова Тазоса и позже Родоса; поддерживаются связи и с Александрией. Со II века начинается оживленная торговля с Римом, продолжающаяся вплоть до момента падения этого государства, после чего начинается эпоха влияния Византии, пока, наконец, вместе с ней не погибли окончательно и греческие колонии, уже давно потерявшие свою политическую самостоятельность и влачившие жалкое существование.

Указания древних авторов, а еще более археологические открытия позволяют нам с достаточной полнотой и верностью судить как о государственном устройстве колоний, так и о структуре общества, быте, культурном уровне и исторической судьбе этих городов-государств. Длительность существования их, богатство и развитие были различны, однако, все они имели культурное влияние на граничившие с ними туземные племена, а те, которые уцелели до момента возникновения Русского государства, оказали непосредственное воздействие и на него, благодаря чему они представляют для нас совершенно исключительный интерес.

Наиболее крупным и далеко вдвинувшимся в пределы страны греческим центром была Ольвия, основанная Милетом на берегу реки Буга, неподалеку от его устья. Теперь это обширные развалины, засыпанные землей и частью вскрытые археологическими раскопками.

Во времена Геродота Ольвия была обширным и богатым городом, защищенным прекрасными крепостными стенами и богатевшим на хлебной торговле со скифами. Однако уже через 200 лет после этого непрекращающиеся нападения варварских племен обусловливают упадок города, вынужденного защищаться и еще чаще откупаться данью от своих воинственных соседей. Когда-то обширно развитое земледелие падает, город беднеет все больше, и нередко для уплаты дани ему приходится прибегать не только к займам и чрезвычайным налогам, но даже отдавать в заклад государственные, ценности и священные сосуды.

Особенно тяжелые последствия для города дал сдвиг северных племен, в результате которого, наряду со скифами, появились дикие сарматы, воинственные саи и галлы-галаты. К концу III века (до н. э.) Ольвия оказывается уже неспособной к сопротивлению и попадает во власть скифских царей. Однако ей вскоре удается оправиться; она снова становится самостоятельной, но вновь подвергается жестоким нападениям и осадам. Наконец около 50-го года (до н. э.) на нее обрушился Бурбиста — царь гетов — и дотла разорил город.

Постепенно он снова возник на развалинах сожженных юмов, но это было лишь небольшое поселение с несколькими храмами и гимназиями, с маленькими и тесными постройками. Оно занимало только часть старинной городской территории, и население его уже не было чисто греческим: все больше и больше оно смешивалось со скифами и постепённо варваризовалось. Городское самоуправление, однако, Ольвия сумела сохранить почти до конца своего существования, несмотря на то, что уже со II века (до н. э.) она признала над собой протекторат Рима и даже была включена в его Придунайскую провинцию — Нижнюю Мезию.

В конце правления Северов покатилась гигантская волна двинувшихся с севера, по Висле и Бугу, готов. Ольвия сделалась одной из их первых жертв и погибла окончательно.

Два внешне противоположных явления — война и торговля — оказались главными факторами сближения скифской и эллинской культур. Как мы видели на примере Ольвии, последний период существования ее является любопытным образом культурной нивелировки. Здесь высокая когда-то цивилизация дала снижение, восприняв в себя много варварских элементов.

Наоборот, в пределах Скифии греческие влияния дают повышение уровня, и примитивная жизнь кочевников осложняется постепенным усвоением высокой и тонкой греческой культуры. Узкая национальная обособленность варварских племен ставит искусственные границы этому развитию, но, конечно, не может остановить ее. Скифы знакомятся с городской жизнью, воспринимают основы религиозных и философских воззрений, искусство, обычаи и нравы. Как глубоко проникало это влияние в массы скифского населения, сказать трудно. Особенно ярко отражалось оно, конечно, на наиболее близких грекам племенах и в кругах экономически лучше обеспеченных. Но что эти заимствования были значительны, мы знаем от Геродота, который даже называет скифское племя каллипидов «эллинами-скифами».

Соприкосновение двух различных народов должно было породить также образование нового этнического смешанного типа, чему в значительной степени содействовали не только систематические браки, но и широко распространенный институт рабства. Множество пленных эллинов перебрасывалось в глубину скифских степей, а скифов — в греческие города.

Благодаря беспрерывным войнам количество людей, лишенных права на личную жизнь и свободу, непомерно увеличивалось. Всякого человека, попавшего в плен, могли и даже должны были убить; если же ему оставляли жизнь, то она уже больше не принадлежала ему. Победитель приобретал на нее полное и неотъемлемое право, и пленник, когда-то свободный человек, обращался в «тело», жившее исключительно благодаря воле и произволению победителя. Этот господин мог переуступить свои права на раба какому угодно другому лицу; отсюда — торговля рабами и рабовладение, понимавшееся древними не только как факт, но и как неоспоримо законный и естественный институт.

Кажется, эта правовая точка зрения разделялась не только господами. Ее принимали и сами рабы. Однако не присущее человеку признание себя за вещь не меньше, чем часто невыносимо тяжелое существование и жестокость господ, заставляли рабов убегать от своих владельцев или поднимать бунты, в большинстве случаев кончавшиеся крушением и жестокими репрессиями, падавшими на головы восставших.

На протяжении древней истории мы знаем немало таких выступлений, то незначительных и неудачных, то обширных и принимавших размеры, угрожавшие государственному строю страны, где они возникли. Это естественно, и едва ли будет ошибкой утверждать, что бунты рабов неизбежно бывали там, где существовало рабство.

Херсонес возник, быть может, одновременно, быть может, немного позже, чем Ольвия, и основателями его были выходцы из милетской колонии Гераклеи Понтийской. Новое поселение возникло на вдававшемся в море полуострове, названном херсонаситами, в честь их метрополии, Гераклейским. Избранное место было удобно не только в торговом, но и в военном отношении. Полуостров с трех сторон окружался морем, а с четвертой стороны его было нетрудно оградить рвом и валом. Затем здесь соорудили укрепленную башнями высокую мощную стену, и под ее защитой город начал расти и процветать, окруженный фермами, загородными домами, садами и виноградниками.

По форме своего государственного устройства Херсонес являлся свободной демократической общиной. Верховная власть в нем принадлежала народу (т, е, всем свободным гражданам — уроженцам города), осуществлявшему ее посредством народного собрания и Совета.

Народное собрание ведало всеми отраслями государственной жизни и управления. Оно наблюдало за правильностью внешней и внутренней политики, регулировало отношения с соседними варварами, обсуждало вопросы войны и мира, общественной безопасности и договоров с союзными государствами; ему же принадлежал и верховный надзор за государственным хозяйством, определение новых налогов и прочее. В случаях исключительной важности оно выносило ограничительные постановления о купле и продаже драгоценных металлов, уничтожении государственных долговых обязательств и принудительных отчуждений.

Здесь же в специальных народных собраниях происходили выборы должностных лиц и выносились постановления о наградах — чаще всего в виде выражения похвалы «от имени Совета и Народа». Следующей степенью был золотой венок, постановка портрета награждаемого в публичном месте, сооружение на государственный счет его статуи, присвоение звания отца города и пр.

Городской Совет (Булэ) занимался предварительным обсуждением вопросов, требовавших решения и санкции народного собрания. О количестве членов его и способе их избрания мы не имеем никаких данных. По-видимому, однако, в Совет мог быть избран каждый гражданин Херсонеса. Из общего числа членов этого учреждения выбирались его должностные лица — проэсимнет, эсимнеты и секретарь Совета и Народа.

Почетным верховным магистратом города являлся ежегодно избиравшийся царь-архонт, как кажется, должность, связанная в Херсонесе главным образом с сакральными функциями. Подлинная власть принадлежала коллегии дамиургов — магистратов, обязанных блюсти демократию, следить за правильным ходом государственных дел и заботиться о поддержании порядка. Военная власть концентрировалась в руках стратегов; финансовые дела находились в ведении коллегий диэкетов и эпимелетов. Судебные обязанности лежали на магистратах, именовавшихся продиками; рядом с ними существовал народный суд с выборными членами, решавшими дела голосованием. Агорономы и астиномы составляли коллегии, выдавшие делами полиции и охраной внешнего порядка.

Во время своего расцвета Херсонес был обширным, прекрасным городом, украшенным многочисленными храмами, алтарями, статуями прославившихся граждан, портиками и общественными зданиями. К городу примыкала удобная гавань, полная кораблей, служивших для торговли, которую Херсонес поддерживал почти со всем тогдашним миром. Обширные рынки были завалены товарами; главная торговая площадь — агора — являлась также местом народных собраний в те дни, когда они созывались для решения государственных дел. Интерес к гимнастическим играм и состязаниям, столь присущий, грекам, ярко наблюдается и в Херсонесе. Для этих упражнений существовали гимназии; в городе был также, театр, а празднества, в честь Диониса, Афродиты и других богов во всем напоминали подобные же торжества в пределах Афин и иных греческих государств.

Первоначально Херсонес был передаточным пунктом, для торгового обмена между варварами, населявшими обширные степные пространства, и цивилизованными народами Европы и Малой Азии. Вскоре, однако, он сам сделался крупным центром виноградарства и виноделия, а вслед за тем и промышленным городом. Здесь выделывался на местных заводах кирпич, различные глиняные и терракотовые изделия, вырабатывалось стекло, существовали фабрики для обработки шерсти и т, д.

Развитие промышленности требовало удешевления груда, что и достигалось усиленной скупкой рабов, занятых на производстве. Это, в свою очередь, должно было, с одной стороны, понизить цену также и на наемный труд, а с другой — затруднить конкуренцию мелких промышленников-кустарей. Отсюда — безработица и обеднение низших классов, которые мы имеем возможность наблюдать во всех греческих государствах, находившихся в тех же условиях экономического роста.

Из ремесел, процветавших в Херсонесе, нельзя не отметить высокого развития ювелирного искусства, дававшего прекрасные произведения из золота и других металлов в виде серег, браслетов, погребальных масок,, листьев для венков, ожерелий, диадем и проч. Интересны различные резные камни и перстни с печатями, рядом с которыми встречаются и цилиндры того же назначения, вероятно, заимствованные с Востока. Процветало изготовление керамики, раскрашивавшейся затем специальными художниками и покрывавшейся лаком. Кроме росписи, сосуды украшались иногда, и пластическими рельефами. Была распространена обработка металлов, так же как и иные ремесла, имевшие целью удовлетворить потребности городской жизни.

Наиболее ценными, однако, являются все же памятники искусства и техники, которые херсонаситы не изготовляли у себя, а ввозили из других стран, главным образом, из Афин.

Торговля и промышленность содействовали накоплению крупных капиталов в отдельных руках. Из найденных нами эпиграфических памятников мы узнаём, что некоторые граждане были настолько богаты, что в тяжелые для Херсонеса времена принимали на свой счет государственные расходы и восстанавливали поврежденные или обветшавшие городские стены.

С течением времени эта дифференциация общества растет, и в начале нашей эры, в высшие классы Херсонесской общины, несомненно, проникают аристократические тенденции-

Глубокая разница в экономическом благосостоянии граждан может быть хорошо прослежена по их могилам. Здесь, наряду с бедными погребениями, высеченными в катакомбах и заключающими в себе лишь самый скудный могильный инвентарь, мы встречаем склепы, где лежали костяки покойников, украшенных великолепными диадемами или золотыми венками, драгоценными браслетами и кольцами. Здесь же ставились вазы с очистительной водой, с вином, молоком и благовонными маслами. Рядом с ними помещались сосуды с различными приношениями и яствами для умерших.

Встречаются оба типа распространённого у греков погребения: трупоположение и сожжение. Но первый способ, по-видимому, считался излюбленным и был наиболее распространенным.

Подобно Ольвии и другим греческим городам северного Черноморья, Херсонес всегда стоял под угрозой нападения скифских и иных диких кочевых племен. Гарантией его безопасности служили лишь крепкие городские стены да сильный военный флот, охранявший подступы с моря.

Но уже ко II веку (до н. э.) натиск варваров делается настолько сильным, что угрожает не только пошатнувшемуся экономическому благосостоянию города, но и самому его существованию. Особенно грозной опасностью в конце II и начале I века явилось основанное Скилуром могущественное Скифское царство. Непрекращающиеся нападения, ставшие особенно опасными в царствование Иалака преемника Скилура, выдвинули перед херсонаситами настоятельную необходимость искать помощи у кого-нибудь из могущественных соседей.

Метрополия города — Гераклея — не могла ему помочь, так как к этому времени потеряла самостоятельность и входила в состав Вифинского царства, Пантикапея также переживала тяжелые и смутные времена. Римляне, уже начинавшие осуществление своей завоевательной политики в этих областях, постепенно подчиняли своему влиянию отдельные Таврические государства и несомненно уже подготовляли, ту знаменитую войну, которую они приблизительно тридцать лет спустя начали против Понта.

Между тем, это государство вступало в новый период своего существования. Его престол занял Митридат VI Евпатор, до того, после смерти своего отца, Мнтридата V, скрывавшийся в горах вместе со своими сторонниками.

Новый царь поставил себе целью начать борьбу против Рима и составил грандиозный план, имевший целью не только изгнать римлян из Тавриды, Греции, Малой Азии и Скифии, но и обрушиться на них в самых италийских пределах. Митридат начал с осторожной и выжидательной политики. Он укреплял порядок в своей собственной стране, занимался увеличением войска и вел ловкую дипломатическую подготовку в областях, на непосредственную помощь которых он рассчитывал.

Среди греков авторитет Митридата стоял высоко, и к Понту, как к естественному защитнику интересов эллинства, Херсонес обратился за помощью.

Полководец Диофант в походах 111 — 106 года нанес кочевникам решительное поражение и обеспечил безопасность Херсонеса. Вслед за тем, однако, он объявил его присоединенным к царству Митридата и тем самым связал с судьбой великого Понта. Херсонес обязался выплачивать ежегодную дань, признавать новую власть и содержать у себя понтийский гарнизон.

Но решительная борьба Понта с Римом уже приближалась и поводом к ней послужили агрессивные действия ставленника Рима — вифинского царя Никомеда III. В ответ на них Митридат вторгся в его пределы и положил начало войне, одно время, казалось, почти погубившей италийскую страну. Уже давно это государство не терпело таких поражении, как теперь. Однако Рим победил благодаря измене союзников Мнтридата, а сам он вынужден был покончить самоубийством, после того, как его сын Фарнак — наместник Боспора — предал своего отца римлянам для того, чтобы заслужить их милость.

Херсонес становится теперь добычей Рима, но эта зависимость не была для него тяжелой. Одно время, при Адриане, отозвавшем из Херсонеса свой гарнизон, город вернул было часть своей автономии, но вскоре снова вернулся под власть императоров.

Римский период — новый пышный расцвет Херсонеса. Он снова богатый город и крупный торговый пункт. Лишь с IV века (н. э.) он начинает испытывать внешние опасности от кочевников великого переселения народов.

С V до конца X века Херсонес — центр византийских влияний в северном Черноморье. Затем начинается агония города. Беспрерывные нападения обессиливают и разоряют его, он беднеет и, не получая помощи из Константинополя, не в состоянии защищаться. Гибель его становится неизбежной. После падения Византийской империи он разрушается и, покинутый жителями, остается в виде поглощенных землей развалин — мертвый город и драгоценный па мятник нашей археологии.

НАРОДЫ И ГОРОДА ПРИЧЕРНОМОРЬЯ В ПЕРИОД СОБЫТИЙ РОМАНА «СКИФ»

Скифы — это общее название населения, обитавшего в VIII — II веках до н. э. на территории Северного Причерноморья, Поднепровья и Подонья. Оно состояло из разных этнических групп. Есть мнение, что в Средней Азии и Казахстане жили племена, называемые иранцами раками, а греки называли их скифами. Памятники скифского искусства найдены также на территории Румынии, Венгрии и Болгарии, что является свидетельством распространения скифских племен на запад и юго-запад от северного побережья Черного моря.

Как указывает Геродот, скифы были вытеснены из Азии другими народами в VII в. до н. э. и в свою очередь заняли земли Северного Причерноморья, потеснив обитавших там в то время киммерийцев. Вместе с этой версией о происхождении скифов Геродот также сообщает другую — о местном происхождении скифов в районе Поднепровья. Общность всех скифов объясняется единством их языка.

В V в, до н. э. в состав Скифии входили не только кочевые племена степей Причерноморья от Днепра до Дона, но и оседлые земледельческие племена, занимавшие низовья Днепра и местности по Днестру, Бугу и днепровскому правобережью. Геродот называет пять племен скифов. Это царские скифы-кочевники, считавшие всех остальных скифов своими рабами. Они жили в степях между Днепром и Доном. В низовьях Днепра жили скифы-земледельцы, или борисфениты (река Днепр называлась Борисфен). По Бугу жили каллипиды и алазоны, а севернее их, по-видимому, до Среднего Днепра жили племена скифов, называемые Геродотом пахарями.

Соседние со скифами племена имели сходную с ними культуру, но говорили на других языках. За Доном жили савроматы, в горном Крыму — тавры, по Днестру и в направлении до Днепра (севернее мест проживания основных скифских племен) — невры. Восточное побережье Азовского моря населяли меоты. Ближе всего из этих племен к скифам стояли савроматы, которые говорили на языке, похожем на скифский. Некоторые исследователи относят к скифам гетов, живших на Нижнем Дунае и Северных склонах Балкан, а также массагетов, живших в Средней Азии. Невров считают прямыми предками славян, поэтому можно предположить непосредственную преемственность между скифами и позднейшим славянским населением, вошедшим в состав Русского государства. Этой точки зрения придерживался Н. Я. Марр, говоря, что само название скифы, или сколоты, лингвистически связано с позднейшими названиями склабены и склавины (славяне). Многие, отмечают, что для древнерусских племен характерны такие черты, присущие скифам, как воинственность, упорство, решительность в борьбе за свою независимость.

Дошедшие до нас памятники скифского искусства созданы в период расцвета варварства у народов, населявших в первом тысячелетии до н. э. территории от придунайских областей на Западе до Алтая и Монголии на востоке. Эти памятники обладают едиными стилевыми чертами, а также характеризуются культурным взаимовлиянием граничивших друг с другом скотоводческих племен. Для скифского искусства характерно использование орнаментальных и животных композиций, а также изображение всевозможных звериных фантастических образов — крылатых грифонов, зверей с головами и лапами птиц. В орнаментах часто встречаются отдельные элементы, взятые из животного мира — головы и лапы зверей и птиц, оленьи рога, клювы птиц. По картинам, изображенным на изделиях художественного ремесла, можно составить представление о древних родовых тотемных культурах, игравших, видимо, большую роль в мифологии и религиозных воззрениях скифских племен. Впрочем, встречаются довольно часто изображения, отражающие реальную жизнь и быт этих племен — это сцены охоты, побратимства и т, д. Изделия скифов часто сделаны из золота, бронзы, кости. Благодаря вечной мерзлоте хорошо сохранились прекрасные образцы тканей, вышивок и резных украшений, найденных в Монголии и на Алтае. Каменная скульптура скифов представлена грубо обработанными монументальными статуями антропоморфных божеств, тотемов, надгробными изображениями умерших воинов, женскими фигурами.

Скифы были искусными ремесленниками. Они знали различные приемы обработки изделий из золота, изготовления эмали, инкрустаций из цветных камней.

Скифское искусство развивалось на основе традиций первобытного искусства, и эти традиции обеспечили стойкость его стилевых черт. В то же время оно испытало воздействие высокоразвитых художественных культур Ирана и Греции. Это влияние особенно ярко сказывается в ранний период скифского искусства. В V — IV веках до н. э. в искусстве скифов на первый план выходит греческое влияние. Скифские курганы этого времени содержат в себе много предметов греческой работы. Находки в курганах Куль-Оба (близ Керчи), Чертомлыцком и Солоха (Нижнее Поднепровье), Воронежском и др., представляют собой прекрасные образцы греческих изделий с изображениями сцен жизни скифов. Они живо передают их этнический облик, костюм, обряды. Общение с греками плодотворно повлияло на скифское искусство, но своеобразие его художественного стиля не было этим нарушено. Памятники скифского искусства из кургана Карагодеуанех говорят именно об этом. Включение сюжетов греческого искусства в чисто скифские мотивы говорит о живучести местной художественной традиции скифов. Скифское искусство высоко оценено во всем мире.

Сохранение скифской традиции в искусстве особенно ярко видно в более позднем сарматском искусстве. Сарматы жили по III век н. э. в причерноморских степях. Характерные признаки сарматского искусства: изображение на предметах личного и конского убора, сцен борьбы двух или трех зверей, часто изображаемых очень реалистически. Золотые вещи они орнаментировали полихромной, инкрустацией цветными стеклянными сплавами или камнями. Позднее — усложнение звериной орнаментации, разложение образа животного и представление его в виде схематичного декоративного узора. Близ Майкопа была найдена пряжка от пояса и набор серебряных блях, а у Новочеркасска — золотая диадема и другие предметы. Все они датируются началом нашей эры. Сарматов часто называют савроматами, но тождество их окончательно не установлено. Геродот описывает савроматов как кочевое племя, обитавшее по реке Танаис (Дон) от его низовий приблизительно до места его наибольшего сближения с Волгой. С V века н. э. позднейшие греки и римляне отождествлял и скифов с сарматами, занявшими после скифов со II века до н. э. господствующее положение в южных, степях.

В античной древности на севёрном побережье Черного моря, в Киммерии, жило фракийское племя — киммерийцы. По их имени назван Босфор Киммерийский, ныне Керченский пролив. Их огромная роль, в истории Малой Азии VIII — VII веков до н. э. выясняется все более отчетливо по мере изучения клинописных, памятников. Пришедшие с севера скифы вытеснили киммерийцев с их родины. Покинув свою землю, они в VIII веке до н. э. перешли Кавказ, вторглись, в Урарту. Заключив союз с мидянами, киммерийцы вели борьбу с Ассирией и ослабили ее могущество. Затем они двинулись на запад, разграбили Фригию и Лидию (В середине VII века до н. э.) а также ряд греческих городов на Эгейском побережье Малой Азии. Только в конце V века до н. э. киммерийцев разбил лидийский царь Алиатт. Остатки этого разгромленного племени продержались до III века до н. э. в Каппадокии, а затем упоминания об этом племени исчезли из истории.

Каппадокия — сохранившееся от глубокой древности название горной местности в восточной части Малой Азии, между Киликийским Тавром, Евфратом, Черным морем и рекой Кызыл-Ирмак (древний Галис). В древности эта местность была населена народами яфетического происхождения, их язык сохранился в Каппадокии до IV века н. э. В начале первого тысячелетия до н. э. ее завоевали ассирийцы, а в VI веке до н. э. она вошла в состав Персидского царства. Александр Македонский завоевал Каппадокию в конце IV века до н. э., после чего, она просуществовала некоторое время как самостоятельное государство, но затем была разделена между Арменией и Понтийским царством. В начале I века н. э. Каппадокия стала римской провинцией.

Каппадокия играла большую роль в истории византийского искусства.

Понтийское царство в древности было одним из самых влиятельных государств. Оно располагалось в северо-восточной части Малой Азии. Понтийское царство первоначально было областью Персидского царства. Оно стало самостоятельным государством при Митридате I и усилилось при Фарнаке I, союзнике римлян, покорившем греческую колонию Синопу (современный Синоп). Сын Фарнака, Митридат V, завладел Великой Фригией, а Митридат VI Евпатор пошел еще дальше — он стал оспаривать власть у самих римлян. Он увеличил свои владения не только в Малой Азии, но и на северный берегах Черного моря, захватил римскую провинцию Азию и некоторые области Греции. Рим воевал с Митридатом трижды, и только с 65 г, до н. э. Риму удалось одержать над ним победу. После смерти Митридата был заключен мир между Понтийским царством и Римом. Понтийское царство, за исключением лишь его восточной части, превратилось в римскую провинцию, присоединенную к Вифинии.

Вифиния — древнее название горной области в северо-западной части Малой Азии, прилегающей к Мраморному и Черному морям. Оно происходит от имени фракийского племени вифинов, которые поселились здесь около 700 года до н. э. До середины VI века до н. э. Вифиния была независимой страной, а затем была Покорена Лидией. В правление царя Кира она попала в зависимость от Персии. В результате походов Александра Македонского здесь создалось самостоятельное эллинистическое государство с центром в Никомидии, сохранявшее свою самостоятельность до 75 г, до н. э., а затем Вифиния стала римской провинцией. Позднее она вошла в состав Византийской империи. В XIII веке, когда Константинополь был взят крестоносцами, в Вифинии образовалась Никейская империя. В XIV веке ее захватили турки, с тех пор она входит в состав Турции.

Греческие колонии на берегах Черного моря. Их возникновение традиционно связывают с доисторическими временами. Сказания о походе аргонавтов в Колхиду, видимо, основываются на каких-то реальных фактах греческой колонизации. Археологические памятники доисторической эпохи, найденные в Крыму и на Кавказе, такие, как «циклопические» кладки в монументальной архитектуре, подтверждают догадки о культурных связях с восточным Средиземноморьем. Основателями причерноморских греческих колоний были ионийские греки, и только Херсонес основали доряне. Они укреплялись в местах, выгодных для торговли, вблизи источников сырья, чаще всего на скрещении морских; речных и сухопутных путей. Наиболее известную роль в истории сыграли Тирас (в устье Тираса-Днестра), Ольвия (устье Гипаниса — Южного Буга), Херсонес (в Крыму, около нынешнего Севастополя), Феодосия (в Крыму), Пантикапея (ныне Керчь), Танаис (устье Танаиса — Дона), Фанагория и Гермонасса (на. Таманском полуострове), Горгиппия (ныне Анапа), Диоскурия (ныне Сухуми) и др. Эти крупные колонии развивали свою политическую и экономическую экспансию и сами основывали колонии по берегам рек, Азовского и Черного морей.

Греция вывозила из Черноморья предметы первой необходимости, в которых испытывала большие потребности, — хлеб, рыбу, соль, шерсть, мед, воск, рабов, а также имела в своих колониях обширный рынок сбыта для своей продукции — масла, вина, тканей, посуды, предметов домашнего обихода, произведений искусства. Греческие колонии иногда превращались в обширные коммерческие фактории, как, например, Боспорское царство.

На территории Причерноморья грекам пришлось столкнуться с туземными племенами — скифами, сарматами и другими, при этом осуществилось взаимное влияние.

По социально-политической структуре греческие колонии представляли собой типичные эллинские города государства, но демократический строй сохранялся только в Ольвии и Херсонесе. В Пантикапее, столице Боспорского царства, развивается монархический образ правления по иранскому образцу. Религиозные представления обитателей греческих колоний вначале отождествлялись с олимпийской религией греков метрополии, но впоследствии началось проникновение в их сознание восточных культов. Это явление отражается в памятниках материальной культуры. Некрополи и места древних поселений, обследованные археологами, изобилуют керамикой и предметами так называемого «архаического» стиля. С разрушением греческих городов Ионии — метрополии в эпоху персидских войн и с момента возвышения Афин — жизнь греческих колоний приобретает аттическую ориентацию, входя в сферу афинского влияния.

Роль материковой Греции в воздействии на греческие колонии очень увеличивается с момента политической диверсии афинского флота в Черном море при Перикле. Однако греки не утрачивают стремления вести самостоятельную политику городов-государств. Они вступают в сношения с возрождающимися городами Ионии. Демосфен в своих речах отмечает, что греческие колонии очень нужны Афинам. Он говорит, что из Понта (Черноморья) в Афины везется хлеба значительно больше, чем в другие города. Торговые связи греческих колоний были обширны. На это указывают многочисленные монетные находки, и тот факт, что они чеканили свою монету.

Эпоха пелопонесских и македонских войн оторвала греческие колонии от метрополии. Их упадку немало способствовали набеги скифов на крымские города и разгром Ольвии войсками Александра Македонского. В IV — III веках до н. э. греческие колонии значительно беднеют. Их слабостью пользуются туземные племена и часто нападают на них. Раскопки показывают скудный быт населения того, времени, здания разрушены, многие наспех отремонтированы. Например, таковы ольвийские оборонительные стены. Надписи на них говорят об экономических затруднениях Ольвии, а письменные источники, обнаруженные в Херсонесе и Пантикапее, свидетельствуют об угрозах со стороны таврических скифов. Греческие колоний сражаются, откупаются данью. Они обращаются за помощью к понтийскому царю и получают ее ценой утраты политической независимости. Понтийские войска помогли греческим колонистам разбить скифов, но позже понтийский царь Митридат VI Евпатор основал новую династию Ахеменидов на Боспоре, а затем подчинил себе и другие греческие колонии. К этому времени в Черноморье появились римские легионы. Митридат не смог организовать им сопротивление. Так северное Черноморье подпало под власть Рима.

В традиции эллинистической эпохи III — I веков до н. э. входят новые черты времен римского владычества. Появляются массивные постройки из камня и кирпича на цементирующем растворе, краснолаковая посуда. Происходит иранизация населения греческих колоний, о чем говорят сарматские костюмы и вооружение. Земледельческая знать преобладает над торговой. Греческий язык настолько угасает, что в его алфавит вводятся латинские элементы. С середины III века, с уходом римских легионов и с проникновением германцев (готов) на территорию Юга, в частности в Крым, жизнь греческих колоний постепенно теряет свои античные основы.

Ионяне — одно из трех главных племен античной Греции, названное так по имени его мифического предка, героя Иона. К ним принадлежали жители Аттики, части Евбеи, Киклад, западного берега Малой Азии, ряда колоний на берегах Мраморного и Черного морей и колоний в Египте. Ионяне под именем «яван» упоминаются в Библии как жители Малой Азии, Кипра и Родоса. Персы называли нанянами всех греков. Поэмы Гомера и история Геродота — важнейшие памятники языка ионян.

Иония — название, данное древними греками части западного побережья Малой Азии, колонизованной ионаянами в VIII веке до н. э. В исторические времена Иония представляла собой союз двенадцати городов, где среди важнейших нужно назвать Милет, Приену, Эфес, Теос, Самос и Хиос. Три последние расположены на одноименных островах. Иония занимала выгодное географическое положение как транзитная страна для торговли Запада с Востоком. В ней процветали промышленность, торговля, науки и искусства. Ее богатства всегда привлекали внимание восточных завоевателей, и в середине VI века до н. э. она подпадает под власть лидийского царя Креза, а затем ею завладевают персы. Они в большинстве назначали в городах Ионии правителями лиц туземного происхождения (тиранов). В результате такой политики Иония подняла восстание против персов, приведшее к греко-персидским войнам.

В Ионии сложилось ионийское искусство — комплекс художественных форм древнегреческого искусства. В нем в значительной мере сохранились черты эгейской культуры, а также появилась близость Востока. Формы этого искусства декоративны, свободны, динамичны, далеки от схемы, передают внутренние переживания человека. Это искусство распространилось далеко за пределы колонии — охватило все Средиземноморье вплоть до Испании. В Аттике оно трансформировалось в классическое общеэллинское искусство. Зодчие и ваятели, представляющие ионическое искусство, предпочитали работать с мрамором, а ионийская живопись изобилует городскими мотивами.

Пантикапея — современная Керчь, древнегреческая колония на европейской стороне Керченского пролива, в древности именовавшегося Босфором Киммерийским. Она была основана в середине VI века до н. э. городом Милетом на месте догреческого поселения. В IV — III века до н. э. Пантикапея оживленно торгует с Грецией и особенно с Афинами. Находки в курганах и городищах по Днепру и Дону указывают на то, что в IV веке до н. э. Пантикапея торговала со всей Скифией. В эти времена в Пантикапее процветают ремесла. Изделия ее ювелиров сохранились до нашего времени в скифских могилах (например, в знаменитом скифском кургане Куль-Оба).

К концу I века до и, э. Пантикапея попала в зависимость от римлян и входила в состав Восточной Римской империи, а затем — Византийской империи. Все это время Пантикапея очень успешно и активно торговала, главным образом через город Танаис. Товары Пантикапеи проникали на территорию современного Заволжья и Западного Казахстана.

Пантикапея как город занимала Митридатову гору в Керчи, а по склонам горы и глубже в степь простирались ее некрополи. Среди некрополей Пантикапеи особенно знамениты раннеэллинистические курганы Юз-Обы и подземные склепы с богатой настенной живописью времен Римской империи. При раскопках города найдены приспособления для сушки и засолки рыбы, давильни для винограда, расчищены городские стены.

Танаис — греческая колония-город, основанная в VI веке до н. э. недалеко от устья Дона. Дон тогда также называли Танаис, или Танаида. Развалины Танаиса рассказали археологам о жизни города. В нем шла оживленная торговля хлебом и другими товарами, покупавшимися у народов причерноморских и приазовских степей и вывозившихся в Грецию. В середине V века до н. э. Танаис вошел в образовавшееся тогда Боспорское царство.

Боспорское царство — в древности государственное объединение нескольких колониальных греческих общин ионийского происхождения на берегах Киммерийского (ныне Керченского) пролива с центром в городе Пантикапее. Пределы Боспорского царства значительно менялись. Они то расширялись до Феодосии и Херсонеса на западе, до степей Кубани на востоке и до устья Танаиса на севере Дона, то ограничивались территорией Пантикапеи.

Из городов Боспорского царства большого могущества достигла Феодосия.

Благосостояние Боспора связано с положением метрополии. В ослаблением Греции эллины, существуя в окружении скифско-сарматских народов, утрачивают свой чистый этнический облик. Со времени Александра Македонского в эллинистическую эпоху Боспор втягивается в круговорот политики и событий, развивающихся в жизни Передней Азии. Примерно в 110 году до н. э. оно переходит во власть иранской династии ахеменидов, территориально чуждой, но близкой этнически. Рим постоянно следит за развитием Боспора и с его ослаблением превращает Боспорское царство в житницу Рима. Около семидесятых годов ахеменидов сменяет династия рискупоридов, правившая до IV века. Далее варваризация все усиливается, а антропологический тип иранизируется. В III веке Рим, ощутив слабость своего центра, уводит свои легионы с северного Черноморья. Одновременно с этим с севера идут германцы — готы, положившие конец почти тысячелетнему существованию Боспорского царства.

Ольвия — древнегреческая колония на правом берегу Бугского лимана на Черном море, основанная городом Милетом в VII веке до н. э. Милетская надпись, содержащая текст договора с ольвиополитами, показывает, что уже в V веке до н. э. Ольвия пользовалась равными правами с метрополией. Археологическое исследование Ольвии началось в 1885 году. Раскопки того времени и более поздние дают ценнейший материал для изучения жизни греческих колоний древнего периода, расположенных на берегу Черного моря. В Ольвии обнаружен большой некрополь с могилами, относящимися к периоду от V века до н. э. до эпохи Римской империи III века н. э. Отрыта улица города, остатки городских построек, частных домов и городских стен с башнями. Найдены предметы, представляющие собой произведения искусства, в том числе скульптуры. Расцвет Ольвии приходился на V век до н. э. В I V веке ее значение падает, а в III веке до н. э. она подверглась нападению галатов, после чего вынуждена была уступить свою ведущую роль в торговле со скифами Пантикапее. Но и далее, утратив свою независимость, Ольвия продолжает играть значительную торговую роль. Она даже увеличивает свою территорию, о чем говорят более поздние постройки, хорошо сохранившиеся дома и оборонительные стены. В середине I века до н. э. на Ольвию напали геты (северная ветвь фракийской народности, занимавшая территорию на Нижнем Дунае и северном склоне Балкан) и разорили ее. Горожане вновь подняли из руин свой город, но прежнего значения Ольвия больше себе не вернула. В I веке до и, э. Ольвия подпала под власть Рима, во II веке в нее вступили римские войска. При римском господстве она оживляется, приступает к торговле, но вместе с падением Рима окончательно разрушается. Последние упоминания об Ольвии относятся к VI веку.

Феодосия — город-порт, расположенный на западном берегу большого залива юго-восточного побережья Крымского полуострова. Она имеет вид амфитеатра по склону горы Тепе-Оба и по прилегающей к морю равнине.

На южной окраине и в центре города сохранились остатки генуэзских башен и стен. В VI веке до н. э. здесь процветала богатая греческая колония, ведшая обширную торговлю хлебом, кожей, рыбой, солью и конкурировавшая с Пантикапеей. После войны на почве этой конкуренции Феодосия потерпела поражение и вошла в состав Боспорского царства, оставаясь при этом крупным торговым центром. В VIII — IX веках Феодосия вступает в тесную связь с Византией, а затем, с потерей Грецией значения как основного рынка для сбыта хлеба, она превращается в небольшой городок, известный под названием Кафы. В XIII и особенно в XIV веках Кафа переживает период расцвета. Она становится главным центром генуэзских колоний в Крыму. В 1475 году Кафу завоевали турки. Под именем Кефе она становится одним из основных опорных пунктов турецкой власти в Крыму, сохраняя свое торговое значение. После завоевания Крыма в конце XVIII века русскими город снова переименовали в Феодосию.

Эвксинское побережье — побережье Эвксинского понта, как в, античности называли Черное море. Первоначально оно называлось Аксинский понт (в народном толковании — негостеприимное). Люди, обосновавшиеся в греческих колониях, стали его называть Эвксинский понт, то есть гостеприимный. Более же правдоподобно считать, что «аксинский» — термин, близкий по значению иранскому слову, обозначающему цвет: темный, темно-синий. Такое название заимствовано греками у местного скифского населения.

Примечания

1

Тур — дикая порода быка, известная в лесах Европы до XVII века. Начиная с XVII века название «тур» стали применять и к зубрам (Bison europaeur), смешивая их с вымершим уже тогда туром. По дошедшим до нас описаниям и изображениям тура, это была очень крупная порода черной масти, с чрезвычайно длинными рогами, вероятно тождественная с первобытным быком (Bos primigenius).

2

Милет — центр Ионийского Союза 12 городов — эллинская колония на Востоке. В свою очередь, славился собственной колонизационной деятельностью: он населил берега северных морей от Гелеспонта до Азова, за что получил название Стоградного. Крупный культурный, художественный и промышленный центр (особенно известны вырабатывавшиеся здесь пурпурные ткани). Кульминация процветания Милета относится к 650 — 500 гг. до нашей эры.

3

Алазоны — скифское племя, обитавшее к западу от Днепра.

4

Дарий Гистасп — владыка великой персидской монархии, царствовавший после Камбиза. Его государство простиралось от Сахары до Индии и от морей Черного и Каспийского до Аравийского и Персидского заливов. Желая сделаться единодержавным властителем всего мира, Дарий предпринял ряд походов, между прочими (в 515 году до н. э.) окончившийся неудачей поход на Скифию.

5

Истр — Дунай.

6

Танаис — Дон.

7

Меотида — Азовское море.

8

По Геродоту, кн. IV, 83 — 141.

9

Баран (aries) — подвешивавшееся на цепях между высокими стойками бревно, снабженное на конце массивным металлическим наконечником (как бы головой барана); машину подвигали к стене, прикрывая от стрел и огня сырыми бычьими шкурами и, раскачивая бревно, били им в стену; иногда баран помещался под кровлей, «таранной черепахой», которая на колесах подвозилась к стенам.

Осадные башни — бревенчатые сооружения 15 — 45 метров высоты с квадратным основанием в 27 — 75 метров; постепенно сужавшаяся кверху, башня была снабжена бойницами для стрельбы. Она подвигалась к стенам на катках; в нижнем ее этаже начинал работать таран, а сверху на стену перебрасывался подъемный мост, по которому воины и устремлялись на приступ.

Катапульты — стрелометиые орудия в виде большого лука или самострела; главный брус с желобообразным ложем для стрел располагался горизонтально на подставках; в передней части укреплялись две дуги или крыла, которые в задних своих концах соединялись тетивой, бегающей но желобовидному ложу для стрел. Эта тетива натягивалась назад посредством крючка и при спускании быстро толкала стрелы; длина стрел достигала 72 греческих «пальцев», вес доходил до 1,6 килограмма, дальность полета до 400 метров. Тетива изготовлялась из кишок, а веревки, при помощи которых натягивались обе дуги самострела — из конских или даже женских волос, пропитанных маслом.

Баллисты — нечто вроде современных мортир, посылавших неприятелю массивные каменные снаряды под углом 45°. Вес камней колебался от 20 — 145 килограммов; дальность полета 2½ — 4½ стадий (280 — 465 метров). Для перевозки такого рода машин требовалось иногда чрезвычайно большое количество животных. Иосиф Флавий, например, говорит о таране, передвижение которого требовало 300 волов.

10

Геродот, IV, 62.

11

Антакай — стерлядь.

12

Палак — скифский царь, наследник Скилура, основателя великой Скифской монархии. Могуществу Палака был нанесен решительный удар походами Диофанта (111 — 106 гг. до н. э.), полководца понтийского царя Митридата VI. Великого Евпатора.

13

Циническая школа — считалась истинной выразительницей Сократовской философии, хотя, в действительности, элементы учения Сократа сочетались в ней с софистическими и элеадскими. Основатель школы, Атисфен, пользовался популярностью не меньше, чем его знаменитый ученик Диоген из Синопа. Циническая школа существовала до конца III века (н. э) и, наконец, слилась со школой стоиков. Циники относились критически к знаниям, считая, что познанная истина не выражает сущности вещей, но в то же время они утверждали, что знание есть сущность добродетели. Настолько же двойственны и этические представления школы, а в вопросах религии она присоединялась к единобожию эллиадов. Отказавшись от всякой теории, циники ограничивали область знания практикой: знание должно сделать человека счастливым, а через это — добродетельным. Внешние блага — богатство, слава и т. п. — не заключают в себе никаких ценностей, а то, что принимается обычно как удовольствие и наслаждение, есть в действительности самое вредное и пустое — от всего этого следует отказаться. Истинное удовольствие должно проистекать из работы, только оно одно не сопровождается угрызениями совести. Счастье заключается в полном равнодушии ко всем вещам: к бедности и богатству, к позору, к славе, к смерти, к жизни. Такое отношение дает свободу и позволяет не считаться с положениями, общепринятыми среди людей. Циники относились равнодушно к государству, отрицали рабство и считали необходимым идеи своего учения распространять не поучениями только, а собственным примером.

14

Бион Борисфенит жил в III веке в Ольвии и был сыном отпущенника, скифского, как полагают, происхождения. Отец его, обанкротившись, был продан в рабство со всей семьей. Бион сделался невольником богатого ритора, который после смерти оставил его наследником своего состоянии. Изучая в дальнейшем философию в Афинах, Бион стал последователем Кратета — ученика Диогена. Сделавшись циником, он отказался от обеспеченной жизни и жил в нищете, по примеру Диогена.

15

Стоимость мины серебра равнялась приблизительно 350 рублям.

16

Около 4 000 рублей.

17

55 000 рублей.

18

Рабов 40 000, граждан — 21 000.

19

Гипанид — Буг.

20

Борисфен — Днепр.

21

Понт — Черное море.

22

Таврика — Крым.

23

Хлайна — длинная женская одежда древнего происхождения (упоминается еще у Гомера); носилась и во времена эллинистической эпохи.

24

Таксиарх — военный чин. Помимо обычных командных обязанностей, таксиархи ведали также составлением списков, подлежавших военной службе граждан, наборами и проч., т. е. по своим функциям приблизительно соответствовали русским дореволюционным воинским начальникам.

25

Украшения.

26

Текст подлинного древнегреческого объявления (Letronne journal des savants, 1883, p. 329).

27

Астиномы — полицейские магистраты, наблюдавшие за санитарным состоянием рынков и доброкачественностью продаваемых товаров. Печати астиномов на амфорах вина сохранились до наших дней в изобилии.

28

Стиль — заостренная с одного и плоская с другого конца палочка, служившая для письма на покрытых слоем воска табличках. Обратным концом пользовались для стирания записей. Отсюда выражение «Vertere stilum» — «перевертывать стиль» — стирать — означает писать хорошим, тщательно обработанным языком.

29

Терпсихора — одна из девяти муз: муза танцев.

30

Гинекей — женское отделение в древнегреческом доме.

31

Талант — около 20 000 рублей.

32

Субуррское предместье — римский квартал, населенный беднотой.

33

Архонт — почетный верховный магистрат города, избиравшийся на год и носивший титул царя.

34

Инзула — всякий отдельно стоявший дом, чаще всего доходный, но также и особняк, окруженный садом.

35

Поликлет — величайший скульптор архаической эпохи Греции, родом из Сикиона; жил в V веке (до н. э.) и был последователем аргосского ваятеля Агелада. Поликлет изображал, главным образом, юных атлетов. Из его статуй наибольшей славой пользовались «Дорифор» (копьеносец) и «Диадумен» (юноша, надевающий на голову победную повязку). Первую из этих статуй древние признавали каноном — законом идеальной формы человеческого тела. Поликлет утверждал, что красота тела обусловливается гармонией его членов, например, пропорциональным отношением пальцев к кисти, кисти к предплечью и т. д. Из женских статуй Поликлета особенной известностью пользовалось изображение амазонки, сделанное для эфесского храма, «Раненая амазонка» и другие. Подлинные произведения Поликлета до нас не дошли, и мы можем судить о них лишь по копиям римского времени, которые, как кажется, не совсем точно воспроизводят оригиналы.

36

«Salve» — «Здравствуй!» Подобные надписи при входах в римские дома были широко распространены.

37

Остиум — вход, передняя.

38

Атрий — главный передний зал (от ater — т. е. черное, закоптелое от дыма место). Атрий развился из первоначального примитивного домашнего очага. Являясь историческим центром дома, он заключал в себе до позднейшего времени все наиболее важное, связанное с очагом: изображения домашних богов и предков.

39

Имплювий — бассейн (чаще всего неглубокий) для собирания дождевой воды, стекавшей в него через специально оставленное большей или меньшей величины отверстие в крыше атрия.

40

Кубикул — спальня, иногда вообще комната.

41

Lares, Penates — домашние боги.

42

Таблинум — помещение, служившее хозяину кабинетом и, в древности, являвшееся хранилищем официального архива (tabulas), если хозяин занимал какую-нибудь общественную должность.

43

Город (Urbs) — выражение, часто употреблявшееся для обозначения Рима.

44

Геродот, I, 30; Платон, Гиппиас, 291

45

По Платону (Законы. VI, ст. 777).

46

Понт (Ponfus) — северо-восточная область Малой Азии, на севере примыкавшая к Евксинскому Понту и входившая раньше в состав Каппадокии. Первоначально Понтийское царство граничило на западе с Вифинией, на востоке — с Арменией, на юге — с Каппадокией, Галатией и Малой Арменией. Страна была изрезана горами и носила дикий характер; но долины ее отличались плодородием. Население Понта было смешанное: здесь жили племена табаренов, мосинеков, маров, халибов, сайков и другие. Все эти народности некогда управлялись собственными князьями, находившимися в вассальной зависимости от персидского царя. Обращенный, наконец, в сатрапию (при царе Дарии — 502 г. до н. э.), Понт вскоре делается полусамостоятельным и правитель его Ариобарзан объявляет себя царем, начиная династию Понтийского царства. В середине IV века царь Митридат II за поддержку, оказанную войскам Александра Македонского, получает самостоятельность. Наследники его ведут борьбу с Вифинией и Пергамом из-за обладания Пафлагонией и Каппадокией. Области эти, наконец, присоединяются к Понту благодаря талантам и энергии Митридата VI. Затем этот царь начинает ожесточенную борьбу с Римом. После ряда поражений Митридат вынужден был покончить самоубийством, и царство его постепенно распадается. В 63 году, при Полемоне II, Понт был обращен в римскую провинцию и затем перешел к императорам Византии. Из городов Понта наиболее замечательны: Амиз (резиденция Мнтридата), Анкон, Ойноя, Полемоний, Фариакия, Трапезунт, Понтийская Комана, Кабира.

47

Такая попытка действительно была впоследствии сделана Митридатом VI.

48

Ксенофонт — один из учеников Сократа. Прославленный историк походов Кира Младшего.

49

Нумидийцы — негры.

50

Лектика — носилки.

51

Пафосская властительница — Афродита — богиня красоты и любви.

52

Пенорожденная — по самому распространенному сказанию, Афродита родилась из озаренной первыми лучами солнца морской пены, у берегов Кипра.

53

Эрот — постоянный спутник Афродиты, сын ее от Арея, бога войны. Изображался обычно в виде мальчика, вооруженного луком и стрелами.

54

Кронион — сын Кроноса (времени) — Зевс; верховный бог, называемый поэтому «отцом богов и людей»; в частности, бог молнии и грома.

55

Аполлон Агией — Аполлон в греческой мифологии является, главным образом, богом искусств — музыки, пения, поэзии; в то же время он покровитель прорицания, божество, карающее своими стрелами, и целитель от всяких немощей. Позднее он отождествляется с Гелиосом — богом солнца — и в этом аспекте именуется Фебом. Под именем Аполлона Агиея его почитали как покровителя дорог.

56

Пропилейон — открытое к выходу преддверие, опирающееся на несколько колонн.

57

Гермес — первоначально бог ветра, затем покровитель путешествий и торговли, бега и гимнастических упражнений. В честь его воздвигались на дорогах и площадях столбы, увенчанные человеческой головой, именовавшиеся Гермами. Статуи Гермеса очень часто ставились также при входах в дома.

58

Пастада — главная комната греческого дома (зал).

59

Гестия — богиня-покровительница семейного очага и жертвенного огня. Перед началом всякого священнодействия ей приносилась жертва, независимо от характера дела и молебствия, к которому приступали. По многочисленным преданиям, Гестия была старшей дочерью Кроноса и Реи и, оставшись девственницей, жила у своего брата Зевса. В городах этой богине посвящался жертвенник, на котором вечно поддерживалось пламя, и выселявшиеся на новые места колонисты брали с собой отсюда огонь на свою новую родину. Такие же жертвенники воздвигались Гестии и в частных домах, для того, чтобы привлечь ее покровительство и благоволение на семью и очаг.

60

Певец Илиона — слепой певец Гомер, считавшийся автором величайших эпических поэм древности — Илиады и Одиссеи. Темой их служит осада и гибель Трои (Илиона), подвиги греческих героев, странствование и возвращение домой Одиссея, одного из вождей ахейцев.

61

Калике — одни из излюбленных видов посуды для питья; калике имел вид бокала на высокой подставке, с боков к нему приделывались обычно две ручки.

62

Латиклава — окаймленная широкой пурпурной полосой тога. Право ношения латиклавы принадлежало сенаторам и некоторым высшим сановникам.

63

Каллимах, ст. 238.

64

Павсаний, VIII, 13. 2.

65

Павсаний, X, 5, 5.

66

В 548 году до н. э.

67

Страбон, V. 5, 3.

68

Нимфодор XII, фрагмент (Fragmenta histor, graec., de Didot, v. II p. 378).

69

Псевдо-Аристотель, Экономика II. 19.

70

Полибий, XIII, 6 — 8. Набис — тиран Спарты, захвативший власть над страной во II веке до н. э.

71

Изократ, 52 — 56.

72

Псевдо-Аристотель, Экономика II, 7, 9, 12. 16.

73

Подлинный текст присяги херсонаситов. Найден в виде фрагмента 57 строк, высеченных на длинной узкой мраморной плите, украшенной фронтоном. Хранится в Херсонесском музее.

74

Агорономы — магистраты, коллегиально ведавшие полицейскими делами и благочинием города.

75

По Ксенофонту.

76

По Лукиану.

77

Клепсидра — водяные часы; известна в Греции с V века до н. э. Клепсидра имела вид шара с трубкой вверху и мелкими отверстиями снизу. Шар наполнялся водой, трубка закупоривалась. В вода постепенно вытекала через нижнее отверстие, что происходило, в зависимости от величины шара, в различное, но точно известное время. Обычно клепсидр было несколько; по Плинию (Epist., II) 11 — 16 или даже 24. К часам приставлялся специальный раб, следивший за ними и сообщавший господину о протекшем времени. Во II веке до н. э. клепсидры были усовершенствованы механиком Ктесибием; с этого времени начинают примениться двойные клепсидры и песочные часы.

78

Узкую пурпурную кайму на тоге носили лица, занимавшие значительные государственные должности — преторы, курульные эдилы, некоторые жрецы. Будучи избраны в сенат, они заменяли ее широкой каймой.

79

По дельфийским актам (Dittenberger, Sylloge inscrip, gratc. 445)

80

У римлян так же, как и греков были распространены стулья и кресла, имевшие разнообразный вид и названия, в зависимости от цели, для которой они предназначались Простые, удобно сделанные, с вогнутым сиденьем, sella напоминали наши табуреты и были широко распространены; cathedra представляли собой стулья, с удобной спинкой и мягким сиденьем, первоначально ими пользовались только женщины и учителя в школах; solium — кресла ставились иногда на особые массивные подставки и часто отделывались с необычайной роскошью; sella curulis — стул без спинки. с ножками, скрещенными наподобие раскрытых клещей и загнутыми внизу — на нем имели право сидеть только высшее сановники. Кроме того, существовали bisefium, subselia, sella balucaris и т. д.

81

Парагуада — особый вид тупики, расшитой парчовыми полосами; парагуады появились в конце республиканского периода Рима и были распространены во времена императоров...

82

Применявшаяся в греческих театрах машина еккиклема представляла собой обширную площадку на колесах, в нужный момент выдвигавшуюся на сцену (может быть, через раздвижные декорации). Гесихий и Полидевк (IV. 129), сближают ее с другой машиной того же типа — эсострой.

83

Центурионы — офицеры, командовавшие сотнями. Старшим среди них считался центурион первой когорты (primus pilus, primipilus), пользовавшийся особенным почетом.

84

Цена — обед.

85

Пергамский алтарь — воздвигнут царем Евменом II (195 — 157 г. до н. э.) в акрополе его столицы. Был посвящен Зевсу, в честь победы, одержанной над галлами. Это было обширное сооружение, квадратной формы, со сторонами, достигавшими 70 метров длины. Нижняя часть памятника состояла из массивной стены, вышиной в 5 метров, поставленной на три мраморные ступени и обрамленной карнизом снизу и сверху. С трех сторон платформы шел портик ионийского стиля, украшенный внутри скульптурным мраморным фризом в 1,74 метра высоты; с четвертой, южной стороны, широкая лестница вела к верхней площадке сооружения, где, по-видимому, и помещался самый алтарь. Непрерывный ряд рельефов, вышиной в 2,75 метра, покрывал всю нижнюю часть здания; жертвенник был также украшен скульптурными изображениями. Сюжетом нижних рельефов служил миф о борьбе гигантов с богами (гнгантомахия) и победе последних. Сохранившиеся до нас части этих рельефов являются продуктом позднегреческого искусства. Творцы их несомненно были блестящими мастерами и находились под влиянием великих древних образцов; однако, свойственная их эпохе некоторая манерность, патетичность и преувеличение сказались здесь вполне. Несмотря на все это, пергамские скульптуры поражают нас своей смелостью, благородством и величественной красотой композиции, правильно оцененной как греками, так и римлянами. Развалины Пергамского жертвенника были открыты в 1878 году, когда там начались правильные раскопки, предпринятые по поручению германского правительства. К несчастью, не только сам жертвенник, но и большая часть украшавших его рельефов дошли до нас лишь в обломках.

86

Thuia cypressiodis

87

Около 1 000 000 рублей (золотом).

88

Все более или менее объемистые сочинения как у греков, так и у римлян писались на листах, приготовлявшихся из папируса — растения, произраставшего в египетской Дельте. На них писали тростником (aruhdo, calamus), очиненным особым ножичком (scalpium librarium). Отдельные листы склеивались затем в длинные полосы; к поперечной стороне прикреплялась равная ей по длине круглая палочка с концами, окрашенными в тот или иной цвет; иногда к ним приделывались так называемые «рожки» (corhua). Затем полоса навертывалась на палочку; таким образом получался свиток (volumen). Свитки хранились обычно в пергаментных футлярах с наклеенным или привешенным к ним ярлыком, с обозначением имени автора и названия сочинения. В качестве материала для книг применяли также пергамент (особо выделанную свиную кожу). Из пергамента также изготовлялись свитки; иногда листы складывали по четыре в «тетради» (от греческого слова tetradion); несколько таких тетрадей переплетались в один том или «кодекс» (tomos codex); внешне они выглядели совершенно так, как наши книги. Как в свитках, так и в. Кодексах текст наносился обычно только на одну сторону листа.

89

Перистиль — заимствованный от греков задний дворик дома, окруженный со всех сторон колоннами; служил излюбленным местопребыванием семьи. Посреди перистиля помешался более или менее обширный бассейн (piscina), возле которого разбивался садик (viridarium). Вокруг перистиля располагались жилые комнаты для семейства.

90

Столовая (зала).

91

Т. е. девяти.

92

Столовое ложе (lectus tridiniaris) — широкая; возвышенная в головах софа, предназначавшаяся обычно для трех лиц. На ней лежали рядом, по ее длине, друг подле друга. Левой рукой опирались на отделяющие места низкие подушки, а правой брали кушанья.

93

Сигма (Σ) — буква, обозначающая звук «С» в греческом алфавите.

94

Медовое вино.

95

Пантомимы — актеры, танцами и различными телодвижениями исполнявшие целые пьесы, чаще всего мифологического содержания. Пантомимные представления нередко носили характер крайней распущенности, особенно развившейся ко времени паления Римской империи.

96

Самым почетным местом считалось среднее ложе (lestus medius) — оно предоставлялось наиболее уважаемым гостям; слева (считая от пирующих) находилось верхнее ложе (ledus summus) — для менее почетных гостей; сам же хозяин и члены его дома располагались справа, на нижнем ложе (lestus imus).

97

Сони (Myoxidae) — небольшие животные, образом жизни напоминающие белок. Они считались у римлян особенным лакомством и специально разводились гастрономами.

98

Рашпер — особой формы решетка для поджаривания.

99

Кубикулярий — раб для уборки комнаты, камердинер.

100

Марсий — силен фригийской мифологии, представитель применявшейся при служении Кибелс игры на флейте. По преданию, Марсий подобрал брошенную Афиной флейту, выучился играть ни ней и вызвал на состязание Аполлона. Выступавшие в качестве судей музы признали победителем Аполлона, игравшего на кифаре. Тогда, за дерзость, бог повесил Марсия на сосне и содрал с него кожу. История Марсия вдохновляла многих античных художников; его часто изображали в вазописи. Знаменитый скульптор Мирон изваял статую, изображавшую Марсия, собиравшегося, схватить брошенную Афиной двойную флейту. В Риме и римских колониях статуи Марсия ставились на рынках и символизировали собою свободу.

101

Эврип — углубление, идущее по краям подноса, наподобие эврипа в цирке, т. е. выемки вокруг арены.

102

Такого рода ковры вешались обычно внизу лож в виде занавесей. В данном случае дли того, чтобы создать иллюзию охоты.

103

Подобно вольноотпущеннику — в знак того, что он накануне остался нетронутым сытыми гостями.

104

Сциссор (scissor, diribitor) — раб, на обязанности которого лежало разрезывание подаваемых блюд.

105

Mulsum — искусственное медовое вино темно-красного цвета; способы приготовления были различны (Columella, XII, 41); чаще для этого брали лучший муст (вытекший из винограда без давления прессом сок) и смешивали с медом, или соединяли с медом фалернское или другое какое-либо вино в соотношении 4:1.

106

Писцины — бассейны для содержания рыб — садки.

107

Мурена (muraena) — морской угорь. Особенно ценились мурены из Сицилийского пролива и из Тартесса.

108

Muleus barbatus — крупные экземпляры этой рыбы встречались редко, и римские гастрономы, считавшие краснобородку особенно изысканным блюдом, платили за нее громадные деньги.

109

Около четырех тысяч рублей (по курсу конца 1991 г.)

110

Плиний (Hist, natur. VIII, 77) отмечает, что из кабана приготовлялось до пятидесяти различных блюд.

111

Гавсапа — грубая косматая материя.

112

Номенклатор — отличавшийся хорошей памятью раб, на обязанности которого лежало вслух объявлять названия и качества блюд. Обычной обязанностью номенклатора было докладывать господину о клиентах, приходивших с утренним поздравлением, подсказывать имена лиц, напоминать о тех, которым следует сделать ответные визиты и т. п.

113

По Петронию (Сатирикон, 31 — 70).

114

Плиний (XIV, 6) отмечает до 80 мест, доставлявших различные сорта италийского вина.

115

Греки и римляне, в противоположность варварам, никогда не пили цельного вина, считая это неприличным и вредным. (Геродот, книга 6, 84). Количество вина в воде выражалось обычно как 1 : 2 или 2 : 3.

116

«Graeco more bibere» (пить по греческому обычаю) — пить залпом; иногда опустошались таким образом сосуды, заключавшие в себе до 20 киафов, т. е. около 0,9 литра.

117

Гармодий и Аристогитон — афинские юноши из рода Гефиреев. Составили заговор против тиранов Гиппарха и Гиппия. управлявших Афинами, и привлекли к нему некоторых друзей. В праздник Великих Панафиней (нюнь 514 г. до н. э.) им удалось убить Гиппарха; однако при этом Гармодий был изрублен стражей тирана, а Аристогитон, захваченный живым, предан пыткам и казнен. Оба погибших стали рассматриваться в Афинах как первые борцы за свободу и освободители от тирании. В честь их пелись многочисленные песни и ставились статуи с надписью: «Тираноубийцы».

118

На острове Косе изготовлялись особенно тонкие и прозрачные платья — Соа vestis (Ног., Sat., 1, 2, 101); здесь был также центр изготовления шелковых тканей (serica), ценившихся чрезвычайно высоко. Еще при Аврелиане (III век) шелк ценился по весу золота.

119

По Демосфену (52 — 61, перевод Руднева).

120

Protagoras, (г. I (Diels, p. S2S, rf. 4). Протагор жил в V веке до н. э. I и являлся одним из наиболее выдающихся софистов.

121

Мистерии — тайные служения и культы, установление которых в Греции относится к самым отдаленным временам. С VI века до н. э. мистические культы быстро распространяются, и к IV веку достигают пышного расцвета, пользуясь громадный уважением народа. Учение мистерий было более высоким и более тонким, чем общенародные верования; оно не заключалось в догматические формы и проводилось в сознание участников мистерий путем различных зрелищ и драматических действий, символических процессий, танцев и пения. Мистерии были или государственные (например, элевзинские) или практиковавшиеся отдельными организациями и группами; некоторые из последних считались вредными, и закон пытался бороться с ними (таковы орфические мистерии Котитто, Кибелы и проч.). Наиболее важны: элевзинские мистерии (в честь Коры и Деметры), афинские малые и великие мистерии, самофракийские (связанные с культом кабиров), критские (в честь Зевса), орфические (в честь Диониса, Митры) и друг.

122

Теофраст. Характеристики, II.

123

Трапезит — банкир.

124

Продик — магистрат, исполнявший судебные функции.

125

Заимствовано из судебного обвинения против банкира Пассиона. См. isocrate, le trapezitique; Demosthene Discours pour Phormion; Perrot, Memoires d’archeologie, d'epigraphie et d’histoire, pp. 379 — 414

126

Reinach Traite d'epigraphle greque pp. 76 — 79. Надписи, свидетельствующие об исцелениях, найденные во время раскопок в храме Асклепия в Эпидавре.

127

Платон, Федон, 66 (перевод проф. Карпова).

128

Гиматион — верхняя одежда, плащ, состоявший из широкого продолговатого куска материн. Им драпировались, накидывая его через плечо.

129

Митридат VI Великий Евпатор — царь Понтнйского государства. Родился в 132 году до н. э. После смерти своего отца Митридата V должен был наследовать ему, но вследствие интриг оказался вынужденным бежать и спасаться в горах. В 113 году, во главе своих сторонников, вернулся в столицу и захватил власть. Укрепив свое положение, он начинает завоевательную политику, быстро подчиняет себе Херсонес, Колхиду, северные скифские племена и основывает Боспорское царство. Союз с Тиграном, царем Армении, еще более усиливает его и он делает попытки подчинить себе Каппадокию и Вифинию. Цари этих областей находятся под его влиянием. Скоро, однако, римляне, обеспокоенные могуществом Митридата, вмешиваются в дела и отдают власть в Вифинии и Каппадокии своим ставленникам. Нападение вифинского царя Никомеда III на Понтийские области служит предлогом для начала знаменитой войны Мнтридата с Римом (88 г. до н. э.). К этому моменту государство Митридата простиралось от Евфрата до Средиземного моря, от Сирии до Предкавказья и захватывало северное побережье Черного моря. Война началась предпринятым по повелению царя истреблением римских солдат и граждан в Малой Азии; при этом погибло, как говорят, больше 80 000 человек. Немедленно после этого Митридат овладел Фракией, Македонией и островами Архипелага. Греция была готова присоединиться к нему; Рим, охваченный беспорядками, казался на пороге гибели. Дальнейшие успехи Митридата были, однако, приостановлены талантливым римским полководцем Суллой, нанесшим поражение понтийским войскам при Херсонесе и Орхомене. Война закончилась миром 83 года, по которому Митридат вынужден был отказаться от своих завоеваний, выдал флот и уплатил контрибуцию.

Борьба, однако, началась вновь из-за Вифинии, обращенной в римскую провинцию, и продолжалась с переменным успехом, пока, наконец, римский полководец Г. Помпей, сменивший Л. Лукулла, не нанес Митридату решительного поражения. Оставленный союзниками, Митридат, вскоре после измены перешедшего на сторону римлян своего сына Фарнака, покончил самоубийством в Пантикапее.

130

То есть в V веке до н. э.

131

Конец V и начало IV века до н. э.

132

Сыр из кобыльего молока.

133

Черное море.

134

Азовское море.

Content

Скиф

ОТ АВТОРА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

ИСТОРИЧЕСКИЙ ОЧЕРК

НАРОДЫ И ГОРОДА ПРИЧЕРНОМОРЬЯ В ПЕРИОД СОБЫТИЙ РОМАНА «СКИФ»

Примечания