Джеймс Паттерсон

Явился паук

Пролог

«Сыграем понарошку»

(1932)

Нью-Джерси, неподалеку от Принстона; март 1932 года

Вдалеке, на мрачном фоне густых еловых лесов Нью-Джерси, сияли окна роскошного загородного дома Чарльза Линдберга,[1] издалека казавшегося сказочным замком. Под покровом туманной вечерней мглы к светящимся окнам пробирался подросток. Каждый шаг приближал его к моменту торжества — к первому убийству. Его не смущала непроглядная темень и хвойное месиво под ногами. Он предусмотрел все — вплоть до этой слякоти. На худощавых ногах болтались грубые мужские башмаки сорок пятого размера, набитые тряпками и обрывками газет.

Он намеревался оставить следы, много следов. Но это должны быть отпечатки грубых мужских башмаков, а не подростковых ботинок. Следы будут тянуться от шоссе Стаутсберг — Уэртсвилл к загородному дому и обратно.

Под раскидистыми соснами ярдах в тридцати от дома его вдруг затрясло. Такой огромный особняк, что и вообразить невозможно: только на втором этаже у них семь комнат и четыре ванные. Так вот как живет Счастливчик Линди и его дражайшая Энн Морроу.

«Неслабо», — подумалось подростку, покуда он бесшумно крался вдоль стены к ярко освещенной столовой. Он был очарован тем, что люди называют славой. Он постоянно думал о ней, грезил ею. Что такое слава на самом деле? Какова на вкус? Чем пахнет? Что из себя представляет при близком рассмотрении?

Вон там, за стеклом, сидит самый знаменитый и обаятельный человек в мире — Чарльз Линдберг. Высокий, элегантный, изящно сложенный, белокожий и неправдоподобно белокурый. Счастливчик Линди — всегда и во всем самый первый… Как и его жена Энн Морроу. Как она прекрасна… Короткие черные кудри оттеняют кожу ослепительной белизны. Колеблющееся пламя свечей отражается в полированной поверхности стола. Оба очень прямо сидят на стульях с высокой спинкой, словно высшие существа из другого мира. Они едят чинно и красиво, соблюдая все правила этикета.

Подросток невольно приподнялся на цыпочки, в страстном желании разглядеть, что же у них на ужин. Кажется, телячьи отбивные, красиво разложенные на безупречном китайском фарфоре.

— Я прославлюсь больше, чем вы, твари несчастные, — вдруг прошептал подросток. Эту клятву он давно уже дал самому себе.

Итак, план тысячу раз продуман во всех деталях. Пора приступать к делу. Подросток не без труда поднял деревянную лестницу, брошенную рабочими возле гаража, установил ее у стены и с обезьяньей ловкостью полез к окошку над библиотекой, где находилась детская. Сердце бешено колотилось, отдаваясь в ушах. Через приоткрытую дверь в комнатку проникал свет из коридора, освещая кроватку со спящим наследником. Чарльз Линдберг-младший, самый знаменитый малыш в мире. У кроватки стояла ширма, расписанная изображениями зверей, защищавшая кроху от сквозняков.

Глядя на беззащитного дитятю, подросток почувствовал себя коварным и всесильным.

— Мистер Лис пришел за цыпленочком, — прошептал он сквозь зубы, ставя ногу на последнюю перекладину, затем бесшумно отворил окно и шагнул в комнату. У кроватки он на секунду застыл, изучая ребенка. Белокожий, золотые кудряшки — вылитый папаша, только толстячок. Надо же, Чарльз-младший уже посолиднел, хотя ему только полтора годика.

Подросток не мог больше сдерживать нервное напряжение — из глаз хлынули слезы. Его затрясло от гнева и смятения, но одновременно изнутри нарастало чувство великой радости и торжества.

— Настал мой час, папенькин сынок, — пробормотал он, вытаскивая из кармана резиновый шарик на эластичной ленте. Он накинул эту петлю на шею младенца в тот самый момент, когда тот открыл яркие со сна голубые глазенки. Когда малыш скривился, чтобы заорать, подросток пихнул шарик в маленький слюнявый ротик, затем схватил ребенка на руки и проворно спустился по лестнице. Все шло по плану.

С брыкающимся свертком в руках он пересек поле, увязая в грязи, и быстро скрылся в темноте.

Менее чем в двух милях от особняка Линдбергов он зарыл малыша в землю — похоронил его живым. И это было лишь начало. В конце концов, он сам еще не был взрослым.

Он, а не Бруно Ричард Хауптманн, похитил ребенка Линдбергов. Он сделал это собственноручно.

Неслабо.

Часть первая

Мэгги Роуз и Сморчок Голдберг

(1992)

Глава 1

Ранним утром двадцать первого декабря 1992 года я в полном удовольствии расположился на солнечной веранде своего дома в Вашингтоне, Пятая улица, федеральный округ Колумбия. В крохотной узенькой комнатушке валялись в беспорядке зимние вещи, рабочая обувь, поломанные игрушки, а уборка как-то не вписывалась в мои планы. В конце концов, дом — мой, хочу — убираю, хочу — нет. Я наигрывал мелодии Гершвина на стареньком расстроенном (а когда-то великолепном) пианино. В пять утра на веранде холодрыга, как в морозилке, но ради «Американца в Париже» стоило помучиться.

Вдруг на кухне зазвонил телефон. Наверное, я выиграл в беспроигрышную лотерею округа Колумбия, или Вирджинии, или Мэриленда, а меня вчера позабыли оповестить. Я исправный участник всех трех.

— Нана, возьмешь трубку? — проорал я, чтобы было слышно с веранды.

— Мог бы и сам взять. Все равно тебя, — проворчала моя проницательная бабушка. — Мне вообще нет смысла подходить к телефону.

Вот так, в общих чертах, она выразилась. Может быть, чуточку сочнее. Как обычно.

Пришлось самому на негнущихся от холода ногах тащиться в кухню, по пути наступая на разбросанные игрушки. Мне уж тридцать восемь стукнуло. Как говорится, жизнь прожить — не поле перейти. Оказалось, звонит мой напарник по расследованиям, Джон Сэмпсон. Знает, что я ранняя пташка. Он вообще знает меня лучше, чем родные дети.

— Здорово, Белоснежка. Давно пробудился? — приветствие звучит почти как пароль. Мы с Сэмпсоном неразлучны с девяти лет, с тех самых пор, когда вдвоем пытались грабануть магазин Парка у пустырей. Нам не приходило в голову, что старина Парк вполне способен пристрелить пару пацанов из-за блока «Честерфилда». Но бабуля Нана, полагаю, была бы еще беспощаднее, знай она о подобных проделках.

— Да, теперь пробудился, — ответствовал я мрачно. — Что, хорошие новости?

— Очередное убийство. Похоже, снова наш паренек потрудился, — бодро сообщил Сэмпсон. — Нас поджидает куча народу.

— Не испытываю ни малейшего желания с утра любоваться трупами, — пробормотал я, чувствуя легкое урчание в желудке. Я намеревался начать день совершенно по-другому. — Говно. Послать бы всех…

Бабуля Нана отвлеклась от дымящегося чая и яиц всмятку, чтобы испепелить меня осуждающим взором. Она была уже одета для школы, где в свои семьдесят девять лет трудилась на добровольных началах. Сэмпсон продолжал описание душераздирающего убийства, смакуя наиболее омерзительные детали.

— Будь любезен следить за своей речью, Алекс, покуда ты живешь в этом доме, — мрачно заявила бабуля Нана.

— Минут через десять прибуду, — рявкнул я в трубку и обратился к бабуле: — Это мой дом.

Ответом мне был тяжкий вздох, как будто ей сообщили ужасное известие.

— В Лэнгли-Террас произошло новое зверское убийство. Похоже, это дело рук маньяка, — пояснил я.

— Скверно, — признала бабуля Нана, пристально глядя на меня добрыми карими глазами. Ее роскошная седина напоминала одну из тех салфеток, которыми она любовно украсила кресла в гостиной. — Вот до чего довели наш город эти политиканы. Иногда я подумываю, Алекс, что отсюда нужно уехать.

— Мне тоже такое порой приходит в голову, — признался я. — Но мы устоим, надеюсь.

— Да, мы, негры, устойчивы. Мы всегда были выносливы и умели страдать молча.

— Ну уж не всегда молча, — возразил я.

Для пущей солидности я вознамерился надеть старый твидовый пиджак, поскольку в связи с убийством наверняка придется общаться с белыми, а поверх — спортивную куртку. Так мне будет тепло.

На моей прикроватной тумбочке стоит фотография Марии Кросс, моей жены. Три года назад она была убита выстрелами из проезжающего автомобиля. Это убийство осталось в числе нераскрытых, как и большинство убийств в Саут-Исте.

Перед уходом я поцеловал бабушку, как это у нас повелось с тех пор, как мне исполнилось девять. Еще у нас принято говорить «прощай» на случай, если не случится больше увидеться. Так продолжается уже почти тридцать лет, с того самого времени, когда Нана взяла меня к себе в надежде сделать из меня что-нибудь путное. Благодаря ей я — следователь со степенью доктора психологии — живу и работаю в вашингтонском гетто, федеральный округ Колумбия.

Глава 2

Официально я числюсь начальником сыскного отдела — работенка, которую не назовешь иначе как «шум и ярость», как говаривали Шекспир и мистер Фолкнер. В иерархии вашингтонского полицейского управления я должен бы быть шестым или седьмым по значимости лицом, но это, увы, не так. Зато я обязан побывать на каждом месте преступления, число коих в округе Колумбия все растет.

Три полицейских автомобиля кое-как припарковались напротив дома 41–15 по Беннинг-роуд, подтянулась и выездная лаборатория — микроавтобус с затененными стеклами. Были здесь и «скорая помощь», и автомобиль с бодрящей надписью «Морг». Кругом сновали полицейские и санитары, по большей части лихие мужики. Любопытствующие пожилые дамы из соседних домов стыли на своих верандах, накинув зимние пальто прямо на пижамы и ночные рубашки, позабыв про торчащие во все стороны бигуди.

Дом, где произошло убийство, представлял собой обветшалое деревянное сооружение, грубо размалеванное голубой краской. Рядом стоял брошенный «шеветт» с разбитым боковым стеклом.

— Пошли спать, имел я их всех, — пробурчал Сэмпсон. — Воображаю, на что это похоже. Иногда я ненавижу свою работу.

— Зато я обожаю, просто тащусь от убийств, — съязвил я. — Глянь, какая славная подобралась компания: вон патологоанатомы в клевых прорезиненных костюмах, а там ребята из лаборатории. А это кто идет?

К нам вразвалочку приближался белый сержант в толстой сине-черной куртке с меховым воротником, державший руки в карманах.

— Сэмпсон? А, и вы здесь, детектив Кросс. — Он подвигал челюстью, как будто ему заложило уши. Он отлично знал, кто мы и откуда. Просто проверял на вшивость. Но Сэмпсон совершенно не переносит такого обращения.

— Старший детектив Сэмпсон, — поправил я. — А я, с вашего позволения, — начальник сыскного отдела Кросс.

— Холодрыга — у всех кое-что поотмерзало, — доверительно сообщил сержант. — Такие дела.

— А звякни своей Дженни — пусть отогреет, — посоветовал Сэмпсон.

— Пошел ты.

Внешне сержант походил на ирландца времен Гражданской войны: рыжий, с круглым увесистым пузом, с физиономией, походившей на раскисший от дождя свадебный пирог. Мой элегантный твидовый пиджак его явно разозлил.

Мы с Сэмпсоном постоянные посетители гимнастического зала, всегда в хорошей форме и весим пятьсот фунтов на двоих. В случае чего можем и припугнуть. В нашем деле это подчас необходимо. Мой рост шесть футов три дюйма, а Джона Сэмпсона — шесть футов девять дюймов, причем он, похоже, все еще растет. Его излюбленный головной убор — какая-нибудь кричащая шляпа или ярко-желтая косынка. Иногда его называют «Джон-Джон», поскольку тут вполне хватило бы на двоих Джонов.

Мы гордо продефилировали мимо сержанта в дом. Нам, элитной силовой команде, не следует опускаться до стычек с каким-то слабаком. По дому уже разгуливала пара копов. Началось все с того, что в четыре тридцать утра в участок позвонила нервозная соседка, мучимая бессонницей. Ее взбудоражил подозрительный шум — она решила, что в доме развлекаются бродяги. Прибывший патруль обнаружил три трупа. Они вызвали специальную группу расследований, состоящую из восьми чернокожих полицейских, которым и предстояла вся грязная работа.

Я распахнул настежь дверь в кухню. Каждая дверь скрипит особым голосом — эта по-стариковски захныкала. Внутри стояла зловещая тьма. Откуда-то потянуло сквозняком, и мне почудилось слабое шевеление.

— Мы не включали свет, сэр, — произнес коп позади меня. — Вы ведь доктор Кросс, да?

Я кивнул.

— Когда вы прибыли, дверь в кухню была приоткрыта? — Я обратился к патрульному, белокожему юноше с детским личиком, на котором едва пробивались мягкие усики. Ему не больше двадцати трех, и, похоже, парнишка напуган.

— А? Нет. Не было следов взлома, сэр. Дверь оставалась незапертой.

Паренек нервничал.

— Какой ужас, сэр. Целая семья убита.

Один из копов зажег электрический фонарик, и мы принялись осматривать кухню. Дешевый столик с зелеными виниловыми стульями, настенные часы, какие можно купить в любом универмаге, запах животного жира, которым пользовались для жарки, не такой уж, впрочем, неприятный. В домах, где произошло убийство, обычно пахнет намного хуже. Какую картину застал убийца, пришедший сюда несколько часов назад?

— Он прошел через кухню и стоял на этом самом месте, где сейчас стоим мы, — предположил я.

— Не надо, Алекс, — умоляюще произнес Сэмпсон. — Ты прям как Джин Диксон. Аж мурашки по коже.

Сколько бы ни занимался такими вещами, к ним не привыкаешь. Нет никакого желания идти дальше, зная, какие жуткие картины предстоят.

— Они наверху, — проговорил молоденький полицейский с усиками.

Погибла семья по фамилии Сандерс: две женщины и маленький мальчик. Пока парнишка рассказывал, его напарник, ладно сложенный невысокий негр по имени Батчи Дайкс, не произнес ни слова. Я и раньше встречался с ним: он, похоже, очень чувствительный.

Затаив дыхание, мы вчетвером вошли в эту обитель смерти. Сэмпсон мягко положил руку мне на плечо — он знал, что я не могу спокойно переносить вида убитых детей. Три тела лежали в первой спальне, справа от лестницы. На лице тридцатидвухлетней Джин Сандерс по прозвищу Пу и после смерти сохранилось затравленное выражение. Полные губы открытого рта были искажены криком. Дочь Пу, Сьюзетт Сандерс, прожила на свете всего четырнадцать лет: миловидная, курносая девочка, обещавшая стать красавицей. В волосы вплетена лиловая ленточка. В рот вместо кляпа убийца засунул темно-синие колготки. Вверх личиком с еще непросохшими слезами лежал трехлетний Мустафа Сандерс, в таком же пижамном конверте, какой и мои дети надевают на ночь.

Верно сказала бабуля Нана: именно политиканы довели наш город до этого, через их попустительство зараза распространилась по всему городу, да и не только по городу: похоже, вся наша огромная страна больна дурной болезнью.

Мать и дочь были привязаны к спинке металлической кровати при помощи сетчатых чулок и разорванных цветастых простыней.

Достав карманный диктофон, я принялся наговаривать первые впечатления для отчета:

— Дело об убийстве номер Х-234 914, связь с 916-м. Зверски убиты мать, дочь-подросток и малолетний мальчик. Тела женщин исполосованы чем-то острым, вероятно, бритвой. Груди отрезаны, обнаружить не удалось. Волосы вокруг половых органов сбриты. На телах множество колотых ран, нанесенных, как выражаются патологи, «по модели ярости». Масса крови, фекалий. Полагаю, что обе женщины были проститутками. Мне приходилось их видеть на улице.

Голос зазвучал так глухо, что дальнейшая расшифровка собственной записи будет стоить немалых трудов.

— Мальчика, похоже, все время отшвыривали в сторону. Мустафа Сандерс одет в ночной пижамный конверт с изображениями медведей. Он лежит маленькой кучкой в углу.

Безжизненные глаза малыша были устремлены прямо на меня. Закололо сердце, в голове зашумело. Бедный маленький Мустафа, кому он помешал…

— Не верится, что он намеренно убил ребенка, — обернулся я к Сэмпсону, — он или она…

— Или оно, — покачал тот головой. — Сдается мне, Алекс, что это тот самый нелюдь, что побывал на Кондон-Террас.

Глава 3

На Мэгги Роуз начали обращать внимание, когда ей исполнилось три или четыре годика. В девять лет она уже привыкла к тому, что представляет для окружающих особый интерес, словно Мэгги Руки-Ножницы, или Девочка-Франкенштейн.

Тем утром она стала объектом пристального внимания, нисколько не подозревая об этом, а между тем именно тогда ей следовало быть особенно осторожной. В то утро события развернулись неожиданным образом…

Мэгги Роуз училась в Вашингтонской частной школе в Джорджтауне, и сегодня ей особенно хотелось чувствовать себя настоящим членом детского сообщества из ста тридцати учеников. Именно сегодня, когда они все с воодушевлением пели хором на общем собрании.

Больше всего на свете Мэгги мечтала поближе сойтись с ребятами, но ей это плохо удавалось. Все дело в том, что она была дочерью Кэтрин Роуз, той самой, чей портрет красовался в витрине каждого магазина видеотехники. А фильмы с ее участием каждый день крутили по телику. Мамулю выдвигали на «Оскара» намного чаще, чем других актрис, чьи имена мелькали в популярных журналах.

Поэтому Мэгги прилагала множество усилий, чтобы не выделяться в толпе сверстников. В то утро она надела трикотажную рубашку «Фидо Дидо» с длинными рукавами, особым образом порванную спереди и сзади, грязные полинявшие джинсы и старые розовые спортивные тапочки, а также толстые носки «Фидо», извлеченные откуда-то из недр шкафа. Девочка намеренно не стала мыть свои белокурые волосы.

Мамуля вылупила на нее глаза и кратко прокомментировала: «Уф, ну и тошниловка», однако отпустила в таком виде без звука. Мудрая Кэтрин понимала, каково быть дочерью знаменитой матери.

Зал был набит ребятишками с первого по шестой класс, певшими песню Трейси Чапмэн «Быстрый автомобиль». Прежде чем наиграть мелодию на сверкающем черном «Стейнвее», мисс Камински объяснила питомцам смысл произведения молодой негритянки из Массачусетса:

— Это песня о жизни американских негров конца прошлого века. Она о том, как тяжко быть нищими в самой богатой стране мира.

Хрупкая преподавательница музыки и изобразительного искусства относилась к своей работе чрезвычайно добросовестно, полагая, что настоящий педагог обязан не просто информировать, но воспитывать в духе добра и сострадания. Дети обожали мисс Камински и с готовностью пытались вообразить себе трудную жизнь негритянских бедняков, что им плохо удавалось, поскольку ученики этой престижной школы происходили из состоятельных семей, плативших двенадцать тысяч долларов в год за обучение.

— «У тебя быстрый автомобиль», — пели звонкие детские голоса под аккомпанемент мисс Камински.

Особенно усердствовала Мэгги: она честно закрывала глаза и вызывала в памяти образы нищих, которых видела зимой на городских улицах, неприглядные обшарпанные дома в бедных районах Джорджтауна, ребятишек в лохмотьях, моющих лобовые стекла за доллар на каждом светофоре. Некоторые бродяги радостно улыбались, узнавая ее мать, и у той всегда находилось для них теплое словечко.

— «У тебя быстрый автомобиль», — пела Мэгги, и голос ее креп на этой фразе. — «Мы унесемся за тысячу миль. Да, мы решимся и унесемся. Вдаль унесемся, от смерти спасемся».

Последний аккорд утонул в аплодисментах и восторженных детских воплях. Мисс Камински склонилась в изящном поклоне.

— Противная обязанность, — прокомментировал Майкл Голдберг, стоявший рядом с Мэгги. В Вашингтоне, куда девочка переехала год назад из Лос-Анджелеса, он был ей ближе всех.

Он шутил в своей обычной манере, приобретенной на восточном побережье. Так он общался с теми, кто не мог равняться с ним в остроумии — то есть со всеми. Майкл Голдберг был во всех смыслах умницей — почти гением: он читал все и обладал громадной эрудицией, с ним всегда было весело (при условии, что ты ему нравишься). Мальчик сильно пострадал при родах, и с тех пор так и оставался худосочным и физически слабым, из-за чего сверстники прозвали его «Сморчок», в надежде хоть так принизить его интеллектуальное превосходство.

Порой Майкл и Мэгги ездили в школу вместе. Сегодня обоих подвез автомобиль городского отдела Секретной службы, поскольку отец Майкла был министром финансов. В этой школе не было детей обычных родителей, так что и проблемы возникали особые. Например, по окончании занятий учителя спрашивали у каждого, кто его сегодня заберет: безопасность детей была здесь заботой первостепенной важности.

— Мистер Дивайн, — ответила Мэгги педагогу, дежурившему у выхода из аудитории. Его звали Гестир, а преподавал он иностранные языки — французский, русский и китайский. Ученики прозвали его «Le Pric».

— И Джолли Чолли Чакли, — докончил Майкл Голдберг. — Секретная служба, наряд номер девять, городской «линкольн», лицензия СК-519, Северный вход, Пелам-Холл. Им предписано доставить moi в целости и сохранности, поскольку колумбийские бандиты угрожают отцу. Au revoir, mon professeur.

В школьном журнале дежурного 21 декабря была сделана соответствующая запись: «М. Голдберг и М. Р. Данн. Забирает Секретная служба. Северный вход, Пелам, в три часа».

— Вперед, Двибо Дидо. — Майкл Голдберг с силой пихнул приятельницу в спину и пропел: — «У меня быстрый автомобиль. Ха-ха! Мы смоемся отсюда за тысячу миль».

«Как он может не нравиться? Ну кому еще придет в голову назвать меня Двибо Дидо»,[2] — подумала Мэгги. — «Только Сморчку Голдбергу».

Слежка за ребятами началась сразу же, как только они вышли из зала. Никто ничего не заметил: это был мастерски выверенный план.

Глава 4

То утро стало незабываемым для мисс Вивиан Ким. Она задумала воссоздать на уроке Уотергейтский скандал. Питомцы обожали умную, красивую, артистичную учительницу истории США и с удовольствием дважды в неделю посещали ее уроки, где она разыгрывала скетчи на исторические темы, а иногда поручала это сделать ученикам. Получалось здорово, и никто никогда не скучал на этом предмете.

Итак, в тот день урок был посвящен Уотергейту. Мэгги Роуз Данн и Майкл Голдберг учились в третьем классе. Никто не подозревал, что за классной комнатой ведется наблюдение.

Вивиан Ким поочередно представляла генерала Хейга, Х. Р. Холденена, Генри Киссинджера, Дж. Гордона Лидди, президента Никсона, Джона и Марту Митчеллов, Джона и Морин Дин. Она великолепно изобразила всех — и Лидди, и Никсона, и генерала Хейга, но особенно удались чета Митчеллов и Морин Дин.

— Президент Никсон ежегодно обращался к согражданам с речью о положении в стране, — рассказывала мисс Ким. — Многие чувствовали, что он лжет, а когда государственный лидер допускает ложь, он совершает тяжкое преступление, поскольку люди доверились ему, полагаясь на его честность, на его слово.

Двое ребятишек засвистели и заулюлюкали — они участвовали в представлении. Мисс Ким допускала и даже поощряла такого рода вольности.

— Ваша реакция оправданна, — она возвысила голос, — потому что в тот момент мистер Никсон обращался к народу, к таким же людям, как вы и я.

Она распрямила плечи и выпятила грудь, а лицу придала мрачное выражение. Начиналось представление президента Никсона. Мисс Ким начала раскачивать головой.

— Хочу, чтобы вы знали… Я не намерен отказываться от дела, которое поручил мне народ Соединенных Штатов, избравший меня.

Вивиан Ким соблюдала все паузы, сделанные Никсоном в той памятной речи. Они напоминали музыкальные паузы в плохой, но душещипательной опере.

Двадцать учеников затаили дыхание — учительница полностью завладела их вниманием. Своего рода педагогическая нирвана, пусть даже непродолжительная. Мисс Ким наслаждалась этой минутой.

Тук, тук, тук — в дверное стеклянное окошечко кто-то постучал, и чары тут же развеялись.

— Свист, улюлюканье, — пробормотала мисс Вивиан. — Кто там? Войдите!

Деревянная дверь медленно отворилась. Кто-то пропел мелодию из «Кошмара на улице Вязов». Медленно, как будто стесняясь, бочком в класс зашел мистер Сонеджи. Напряженные лица детей прояснились.

— Есть кто-нибудь дома? — тоненьким писклявым голоском поинтересовался мистер Сонеджи.

Класс взорвался смехом.

— О! Все дома, — заключил учитель. Гэри Сонеджи преподавал математику и информатику — предметы, по популярности превосходившие даже историю мисс Ким. Крупный мужчина с лысиной и опущенными книзу усами, в ученических очках на массивном носу не пользовался успехом у женщин, зато был любим учениками. Этот вдохновенный педагог был вдобавок мастером видеоигр «Нинтендо». Ученики прозвали его «Мистер Чипс».

По пути к столу мисс Ким он поздоровался с некоторыми учениками, назвав их по именам. Оба педагога принялись вполголоса что-то обсуждать. Мисс Ким, стоявшая спиной к классу, казалась особенно хрупкой на фоне массивного мистера Сонеджи, в котором было без малого шесть футов роста.

— Мэгги Роуз и Майкл Голдберг, подойдите сюда, пожалуйста. Возьмите свои вещи.

Недоуменно переглянувшись, дети со своими рюкзаками направились к выходу. Класс начал перешептываться, некоторые подавали реплики в полный голос.

— Спокойно! Еще не перемена! — утихомиривала мисс Ким расходившихся питомцев. — Урок не кончен, уважайте наши правила!

Мэгги и Майкл, ниже девочки на четыре дюйма, подошли к учительской кафедре, и мистер Сонеджи, доверительно наклонившись, вполголоса проговорил:

— Ребята, тут возникла одна проблема, — он всегда был мягок и тактичен с детьми, — точнее, маленькая загвоздка. Ничего серьезного.

— Сомневаюсь, — покачал головой Майкл. — А в чем конкретно состоит проблема?

Мэгги Роуз молчала, сдерживая невесть откуда возникший страх. Что-то случилось, что-то не так… У нее похолодело где-то на дне желудка. Мамуля всегда говорила, что Мэгги слишком впечатлительная, поэтому девочка старалась казаться невозмутимой, холодной, непроницаемой особой.

— Нам позвонили из Секретной службы, — пояснила мисс Ким. — Им передали угрозы в ваш адрес. Конечно, это дурацкий розыгрыш. Но на всякий случай мы решили отправить вас домой. Просто потому, что так полагается. Вы же знаете, что такое дисциплина.

— Уверен, что к ленчу вы успеете вернуться, — бодро заявил мистер Сонеджи, но в голосе его прозвучало сомнение.

— А что за угрозы? — робко поинтересовалась Мэгги. — Угрожали отцу Майкла? Или моей маме?

Мистер Сонеджи ободряюще похлопал Мэгги по плечу. Не в первый раз педагоги дивились интеллекту и выдержке своих учеников.

— Да ничего особенного, все как всегда. Говорится многое, но до дела в таких случаях не доходит. Своеобразная попытка привлечь внимание к своей особе. Это, безусловно, не совсем нормальный человек. — Мистер Сонеджи изобразил некоторую озабоченность состоянием звонившего, в то же время показывая, что детям нечего опасаться.

— Тогда зачем нам тащиться домой, аж в Потомак? — Майкл Голдберг выразительно жестикулировал и гримасничал, изображая адвоката. Он очень напоминал своего отца, министра финансов.

— На всякий случай вы должны быть в безопасном месте. Все понятно? Спорить с тобой, Майкл, я не намерен. — Мистер Сонеджи умел в случае необходимости проявить твердость.

— Нет, не совсем понятно, — нахмурился Майкл. — «Нам нет пути, Хосе Кансеко». Серьезно, мистер Сонеджи, разве это справедливо, что мы должны скрываться? Почему бы людям из Секретной службы не побыть с нами, пока не кончатся занятия?

— По-видимому, это не входит в их планы, — пояснил учитель, — а правила здесь устанавливаю не я.

— Думаю, мы готовы, — робко вмешалась Мэгги. — Идем, Майкл, не спорь, видишь, все уже решили за нас.

— Да, дело решенное, — с ободряющей улыбкой заявила мисс Ким. — А домашнее задание придется прислать по почте.

— Вот спасибо! — в унисон засмеялись дети. И мисс Ким оставалось лишь весело отшутиться.

В пустынных коридорах школы их видел только один человек — чернокожий вахтер Эммет Эверетт. Опершись на щетку, он наблюдал, как троица брела по коридору. Он был последним, видевшим их вместе.

Выйдя из школы, они направились к стоянке машин, скрытой от глаз стройными березами и кустарником. Ботинки Майкла стучали по булыжнику школьного двора.

— Ай да башмачки. — Мэгги решила поиздеваться. — В жизни таких дурацких не видела.

Майклу было нечего возразить — родители покупали ему непритязательные вещи у «Братьев Брукс».

— Что прикажете носить, мисс Глория Вандербильт? — парировал он слегка обиженно. — Розовые кроссовки?

— Ну да, розовые кроссовки, — развеселилась Мэгги, — на худой конец салатовые. А ты напялил башмаки для похорон, Сморчок.

В тени дубов и вязов, доходивших до крыши административного корпуса, близ спортивного зала, откуда доносился стук мячей, стоял голубой фургон. Туда и привел ребят мистер Сонеджи.

— Ну, друзья, прыгайте назад, — скомандовал учитель, открывая им дверцу и снимая очки, постоянно сползавшие с носа.

— Мы едем домой? — поинтересовался Майкл.

— Простите, сэр, что «мерседес» не подан, — шутливо раскланялся учитель. — Мы будем действовать по инструкции, полученной мной по телефону от мистера Чакли.

— Мистера Джолли Чолли Чакли, — уточнил Майкл, называя прозвище, придуманное им для секретного агента.

Садясь в машину, Сонеджи резко захлопнул дверцу:

— Секундочку, ребятки.

Он зарылся в какие-то коробки, сваленные на переднем сиденье в беспорядке, не свойственном педантичному учителю математики. Через минуту он обернулся, и дети застыли от ужаса: Сонеджи был в безобразном противогазе из черной резины и держал в руках что-то вроде миниатюрного огнетушителя.

— Мистер Сонеджи! Мистер Сонеджи? — От волнения голос Мэгги сделался визгливым. Она в ужасе закрыла лицо руками. — Перестаньте! Прекратите пугать нас!

Учитель направил предмет прямо в лица детей.

— Что это вы делаете? — воскликнул Майкл, не успевший толком испугаться.

— Получай, гениальный ребенок. Ты мне надоел.

Он выпустил из баллончика сильную струю хлороформа. Вокруг детей, распластанных на заднем сиденье, расплылось целое газовое облако.

— Отлично, — тихо пробормотал мистер Сонеджи. — А теперь вперед. И никто ничего не узнает.

В этом и состояла вся прелесть: никто никогда ничего не узнает.

Сонеджи завел двигатель и тронулся, напевая «Волшебный автобус». У него было прекрасное настроение. Помимо всего прочего, он намеревался стать первым в истории Америки профессиональным похитителем детей.

Глава 5

Очередной срочный звонок в дом Сандерсов раздался в четверть одиннадцатого. У меня не было никакого желания с кем-либо беседовать — только что я провел минут десять наедине с журналистами, которые в преддверии новых сенсаций стали моими закадычными друзьями. Вообще в последнее время я сделался любимчиком прессы: обо мне написали даже в воскресном приложении к «Вашингтон пост». Вновь и вновь я говорил о зверских убийствах черного населения в округе Колумбия. В прошлом году из пятисот убитых в столице только восемнадцать жертв были белыми. Два-три репортера отметили сей факт. Уже прогресс.

Звонил Рахим Пауэлл, молодой проворный детектив из специального отдела. Разговаривая, я рассеянно поглаживал мячик, видимо, принадлежавший Мустафе, испытывая волнующие чувства от этих прикосновений. Ну кому понадобилось убить чудесного малыша? Не могу понять. Пока не могу.

— Сэр, это Джиф беспокоится, — говорил в трубку Рахим.

— Кросс у телефона. — Голова все еще шла кругом. От трубки пахнуло дешевыми духами, наверное, ими пользовались Пу или Сьюзетт. Хорошо бы поскорее со всем покончить.

— Говорит шеф полиции Питтмен. Как продвигается дело?

— Убита вторая семья за неделю. Мать, дочь, маленький мальчик. Полагаю, убийца тот же, что и прошлый раз. В доме отключено электричество — видимо, любит работать в темноте.

Я кратко обрисовал некоторые детали. Все равно раскручивать это дело предстоит мне одному: убийство в Саут-Исте ни для кого не представляет интереса.

После моего доклада воцарилось краткое неловкое молчание. Со своего места я видел рождественскую елку Сандерсов, притулившуюся в гостиной. Ее тщательно разукрасили блестящей мишурой, дешевыми шарами, бусами и попкорном. На верхушке красовался самодельный ангел из фольги.

— Я слышал, что жертвы — маклер и две проститутки, — сообщил Джиф.

— Неправда, это обычная бедная семья. У них стоит рождественская елка.

— Алекс, кончай пороть чушь. Только не сегодня.

Он хотел взбесить меня и добился этого.

— Вы правы. Одна из жертв — трехлетний малыш в пижамке. Видно, это он приторговывал. Я проверю.

Мне не следовало этого говорить. Вообще много чего не следовало делать, но в последнее время я был на пределе. Точнее, в последние три года.

— Вы с Джоном Сэмпсоном срочно направляетесь в Вашингтонскую частную школу, — заявил Питтмен. — Черт знает что кругом. Я говорю серьезно.

— И я говорю серьезно. — Я изо всех сил сдерживался, чтобы не заорать на него. — Это почерк опасного рецидивиста. Жуткое зрелище. Люди плачут прямо на улице. И это накануне Рождества!

Тем не менее, шеф приказал нам ехать в джорджтаунскую школу, повторяя, что кругом черт знает что. Прежде чем туда отправиться, я связался с нашим отделом, где имеют дело с рецидивистами, и с более высокой инстанцией — Федеральным бюро расследований. У них есть компьютерные данные на всех убийц-рецидивистов, включающие психологические характеристики, описание почерка преступлений, характерные детали, в том числе данные, никогда не публиковавшиеся в печати. Мне нужен возраст, пол, физические особенности…

Мне сунули отчет об осмотре места преступления. Как обычно, я поставил крестик — †, свою обычную подпись.

Cross.[3]

Я — крутой паренек из крутого района. Вот так.

Глава 6

В стенах закрытой частной школы мы с Сэмпсоном почувствовали себя малость не в своей тарелке — все разительно отличалось от школ Саут-Иста и их обитателей. Кроме нас, в вестибюле находилось всего несколько чернокожих из обслуги, и, хотя я слыхал, что здесь учатся дети африканских дипломатов, мне что-то ни один на глаза не попался. Мы пробрались сквозь толпу растерянных учителей, родителей, полицейских и детей. Некоторые в открытую рыдали на лужайке перед школой.

Среди бела дня похитили мальчика и девочку, да не откуда-нибудь, а из одной из самых престижных школ в Вашингтоне. Для всех присутствующих это сильнейшее потрясение. «Делай свою работу, не давай воли эмоциям», — уговаривал я себя. И мы приступили к работе, с трудом сдерживая возмущение. Передо мной маячили печальные глазенки убитого Мустафы Сандерса.

Нас вызвали в кабинет директора, где уже восседал шеф полиции Питтмен.

— Успокойся, повоюем с тобой в другой раз, — приветствовал он меня.

На службу Джордж Питтмен всегда надевает серый или синий деловой костюм, а еще он обожает полосатые рубашки и полосатые же серо-голубые галстуки, а ботинки у него исключительно от «Джонсона энд Мэрфи». Гладко зачесанные седые волосы плотно облегают абсолютно круглую голову. У него масса прозвищ: Джиф, Босс Боссов, Дуче, Питте, Джорджи Порджи и проч. Наши с шефом трения начались после статьи обо мне в воскресном приложении к «Вашингтон пост». Там всячески подчеркивалось, что, мол, как же так — доктор психологии, а расследует особо тяжкие преступления в самых непрестижных районах округа Колумбия. Я объяснил репортеру все наипростейшим образом:

— Мне нравится жить там, где живу, и никто не заставит меня уехать из собственного дома.

Более всего шефа (и еще кое-кого в нашем учреждении) взбесил заголовок статьи. Молодой журналист интервьюировал бабулю Нана, которая в свое время преподавала английский и литературу, так что говорить умела. Она долго разглагольствовала насчет того, что, мол, чернокожие — консервативный народ, в связи с чем именно они-то и есть хранители славных традиций, религии, моральных норм и общей культуры старого доброго Юга. Она пояснила журналисту, что по духу я — не кто иной, как истинный южанин, родом из Северной Каролины. Еще она долго удивлялась, почему в репортажах, фильмах и книгах в качестве сыщиков предстают какие-то полупомешанные дремучие личности.

В результате на первой странице «Приложения» под моей глубокомысленной физиономией красовался заголовок: «Последний джентльмен Юга». Честно говоря, среди сотрудников нашего отдела статья вызвала раздражение. Особенно оскорбился Питтмен. Точно не знаю, но почти уверен, что статью заказали по наущению мэра.

Я открыл было рот, но Питтмен поднял правую руку.

— Тихо, Кросс, слушайте меня. — Он подошел к нам вплотную. — Здесь похитили двоих детей. Очень серьезное преступление…

— Очень, очень скверно, — встрял я немедленно. — К несчастью, где-то в окрестностях Кондон-Террас и Лэнгли бродит опасный рецидивист. Шестеро убиты. Мы с Сэмпсоном ведем расследование. Только мы с Сэмпсоном. Вдвоем.

— Я в курсе дел в Кондоне и Лэнгли, — скривился шеф, — приняты срочные меры, держим ситуацию под контролем.

— У двух чернокожих женщин отрезаны груди и насильно сбриты лобковые волосы. Убит трехлетний малыш. Слыхали об этом? — незаметно для себя я сорвался на крик.

Сэмпсон лишь укоризненно качал головой. Группа учителей, находившихся в кабинете, застыла с выражением ужаса на лицах. Питтмен жестом пригласил нас в отдельную комнатушку при кабинете, но я лишь мотнул головой. Мне нужны свидетели.

— Мне известно, о чем вы думаете, Кросс, — прошипел шеф вполголоса, подойдя ко мне вплотную и дохнув прямо в лицо табачным перегаром. — Думаете, я хочу от вас избавиться, но это не так. Вы отличный полицейский и справедливый, честный человек.

— Нет, я думаю совершенно о другом. Вот о чем: убито шестеро чернокожих. Маньяк-убийца — на свободе, наслаждается содеянным и планирует новое дело. А тут — похищена парочка белых ребятишек. Это ужасно, но я обязан быть там, а не здесь! Там мое место! То, самое поганое дело я должен раскрыть.

Питтмен с багровым лицом ткнул в меня указательным пальцем и тоже заорал:

— Здесь я решаю, где и чем тебе заниматься! Только я! — Он взял себя в руки. — У вас есть опыт переговоров о возврате заложников, к тому же вы психолог. У нас найдется кого послать в Лэнгли и Кондон. А здесь на вашей кандидатуре настаивает мэр Монро.

Ах вот в чем дело. Все прояснилось — мэру нужен только я.

— А Сэмпсон? Пусть хотя бы он займется теми убийствами, — обернулся я к шефу.

— Вы оба будете расследовать похищение детей. Претензии к мэру. Это все. — Питтмен развернулся и быстро вышел.

Итак, не спрашивая согласия, нас запросто перебросили на дело о похищении Данн и Голдберга. Нам это совсем не нравилось.

— Может, просто-напросто взять и вернуться в дом Сандерсов? — предложил я.

— Точно, едва ли нас тут хватятся.

Глава 7

На территорию Вашингтонской частной школы въехал сверкающий черный мотоцикл «БМВ К-1». Мотоциклист предъявил охраннику у низеньких ворот документы и рванул по узкой аллее к школьным строениям. Пробило одиннадцать.

У административного корпуса мотоцикл резко притормозил, почти не разбрызгав по сторонам гравий, и пристроился рядом с длинным «мерседесом» жемчужного цвета. Джеззи Фланаган стянула черный шлем, и по плечам рассыпались длинные белокурые волосы. С виду ей никак нельзя было дать и тридцати, но на самом деле этим летом ей стукнуло тридцать два, что могло означать конец ее карьеры. Джеззи примчалась сюда из коттеджа на озере, где проводила отпуск, взятый впервые за два с половиной года, потому и одета была не по уставу. Впрочем, ее не портили полинявшие черные джинсы с гетрами и тяжелые ношеные башмаки, из-под кожаной мотоциклетной куртки виднелась мужская рубашка в черно-красную клетку. Она моментально осадила пару подскочивших дежурных полицейских:

— Порядок, офицеры. Вот мое удостоверение.

Заглянув в документ, копы вытянулись по струнке:

— Извините, мисс Фланаган. Пожалуйста, вон боковая дверь за оградой.

— Ничего, я знаю, что выгляжу не совсем подходяще — я ведь в отпуске и сюда приехала на мотоцикле.

Джеззи пересекла лужайку, тронутую легким инеем, и скрылась в административном корпусе. Полицейские как загипнотизированные смотрели ей вслед. Зимний ветер развевал длинные пряди золотистых волос. Женщина была необыкновенно хороша, невзирая на старые джинсы и грубые башмаки, к тому же она занимала весьма серьезную должность: из удостоверения дежурные узнали, что перед ними — офицер Секретной службы.

Пока Джеззи двигалась в толпе по коридору, кое-кто пытался ущипнуть ее. Впрочем, ей не привыкать к тому, что все мужчины округа Колумбия норовят оторвать от нее кусочек. Вдруг кто-то взял ее за руку. Это оказался Виктор Шмидт: некогда, в самом начале ее карьеры, они работали вместе. Сейчас Виктор охранял одного из учеников. Это был лысый, низкорослый, не в меру самоуверенный человек. Он всегда донимал ее требованиями о переводе в более престижное место, например, в охрану дипломатического корпуса.

— Ну, как делишки, Джеззи? — поинтересовался он вполголоса.

Виктор всегда отличался редкостной бестактностью, и это окончательно взбесило Джеззи. Она взорвалась. Позже она сообразила, что в тот момент она уже была на грани срыва, а бедняга Шмидт просто стал благовидным предлогом для вспышки. Дело было не в нем, а в жутких событиях того утра.

— Вик, ты вообще слыхал о том, что утром похитили двоих детей? — неожиданно для себя самой завопила Джеззи. — Похитили сына министра финансов и дочку Кэтрин Роуз? Да-да, актрисы Кэтрин Роуз Данн! И ты еще смеешь спрашивать? Да у меня внутри все кипит!

— Джеззи, да я просто хотел поздороваться. Я просто имел в виду «привет, Джеззи». Я же знаю, что произошло, — неловко оправдывался ошеломленный ее реакцией Виктор.

Но Джеззи уже отошла от перепуганного Шмидта, чтобы еще чего-нибудь не наговорить. Она была просто вне себя. Наконец в толпе мелькнули знакомые лица. Вот кто ей нужен! Чарли Чакли и Майк Дивайн, агенты, которых она самолично приставила к Майклу Голдбергу и Мэгги Роуз Данн, с тех пор как дети стали ходить в школу вместе.

— Как это могло случиться? — заорала она на агентов. Школьный гомон вдруг стих — все обернулись к Джеззи. Выдерживая паузу, Джеззи грозно воззрилась на растерянных агентов. Они оправдывались, она молча с каменным лицом выслушала и вдруг взвилась: — Вон отсюда к чертовой матери! Прочь с глаз! Вон!

— Мы ничего не могли поделать! — робко заговорил Чарли Чакли. — Господи Боже, ну что мы могли сделать?

Затем они с Дивайном растворились в толпе. Знавших Джеззи Фланаган ее эмоциональная реакция едва бы удивила. Пропало двое детей — да еще во время дежурства ее людей. Джеззи отвечала за работу секретных агентов, и в ее ведении были практически все, за исключением разве что президента: она отвечала за жизнь членов кабинета и их семейств, за полудюжину сенаторов, среди которых был, например, Тед Кеннеди. Перед министром финансов она отчитывалась лично. Джеззи потратила массу сил, чтобы добиться этой должности, и относилась к ней со всей ответственностью, вкалывая дни и ночи напролет, напрочь исключив личную жизнь и отдых.

Она представила, какие теперь пойдут разговоры в кулуарах. Двое ее агентов остались в дураках: расследование, вполне вероятно, сведется к поиску виноватого. А она — самая подходящая кандидатура: как-никак первая женщина, занявшая такой ответственный пост. Она не справилась. Краткий взлет завершится скандальным и болезненным падением…

Взгляд Джеззи выхватил из толпы лицо, которое она в глубине души надеялась там не увидеть. В школу приехал сам министр финансов Джеральд Голдберг. Рядом с ним находились мэр Карл Монро и специальный агент Федерального бюро расследований, известный ей как Роджер Грэхем, а также пара незнакомых рослых негров, один — ну просто громила. Глубоко вздохнув, Джеззи быстро подошла к ним.

— Джеральд, мне очень жаль, — прошептала она. — Мы их найдем, я уверена.

Джеральд Голдберг только тряс седой головой, глаза блестели от слез.

— Учитель, — выдавил он. — Учил детей. Как он мог?

Сорокадевятилетний министр выглядел сейчас на все шестьдесят: лицо — белое как полотно, под глазами темные круги. До приезда в Вашингтон он работал в компании «Братья Соломон» на Уолл-стрит и в безумные восьмидесятые сумел сколотить состояние в двадцать-тридцать миллионов. Яркая личность — умнейший, расчетливый прагматик.

Но сейчас Джеззи видела в нем только раздавленного горем отца похищенного малыша.

Глава 8

Я как раз беседовал с Роджером Грэхемом из ФБР, когда к нам, после безуспешной попытки утешить мистера Голдберга, подплыла Джеззи Фланаган, начальник Секретной службы, и энергично заговорила о мерах, которые следует немедленно предпринять.

— Откуда стопроцентная уверенность, что детей забрал именно учитель математики? — поинтересовался Грэхем.

Когда-то мы вместе работали, он — отличный мужик, кладезь премудрости, просто украшение ФБР. Когда-то Роджер написал в соавторстве роман о борьбе с организованной преступностью в Нью-Джерси, и на его основе сняли классный боевик. Мы относились друг к другу с симпатией и уважением, что чрезвычайно редко бывает между агентами ФБР и сотрудниками местной полиции. Когда мою жену убили, Роджер бросил все дела и подключил ФБР к расследованию. Он помог куда больше, чем мой собственный отдел.

К тому времени я уже поостыл и вновь обрел способность спокойно разговаривать. Теперь я излагал Грэхему все, что мы с Сэмпсоном успели разузнать:

— Вне всякого сомнения, они ушли вместе. Математик, Сонеджи, зашел в класс во время урока мисс Ким и сказал ей, будто детям угрожали по телефону и ему поручено срочно забрать их. Спецслужба якобы не установила, к кому конкретно относились угрозы — к мальчику или к девочке. Дети полностью доверяли учителю и спокойно ушли с ним.

— Как вообще мог потенциальный преступник устроиться на работу в такую школу? — изумился агент. Из его нагрудного кармана торчали зимние солнцезащитные очки. Я вспомнил, что роль Грэхема в боевике сыграл — и очень неплохо — Гаррисон Форд. Сэмпсон потом долго называл его «звездой голубого экрана».

— Не знаю, но скоро буду знать.

Мэр Монро представил нас с Сэмпсоном министру Голдбергу, хвастливо заявив, что наша опергруппа — лучшая в округе Колумбия и тому подобное. Затем министра и прочих пригласили в кабинет директора. Последним туда прошел агент Грэхем, специально для нас выразительно закатывая глаза — демонстрировал, что он в этом дурацком шоу не участвует.

Рядом оказалась Джеззи Фланаган.

— Детектив Кросс, я узнала вас. Читала статью в «Вашингтон пост». Вы, кажется, психолог?

Она чуть заметно улыбнулась, но я не отреагировал на ее улыбку:

— Сами знаете, что газетные статьи всегда — полуправда. В моем случае это художественная обработка разных баек.

— Я так не считаю. В любом случае очень рада знакомству.

И скрылась в кабинете директора. А героя журнальной статьи, великого детектива-психолога, а также детектива Сэмпсона никто туда не пригласил.

Из-за двери высунулась голова Монро:

— Вы оба ждите-ка тут, только ничего не предпринимайте. Не уходите никуда, понял, Алекс? Мне надо с вами кое-что обсудить, стойте на месте, ясно?

Мы постояли, как два обученных молодых копа, целых десять минут. Потом терпенье наше лопнуло, и мы смылись. У меня перед глазами все еще маячило печальное личико Мустафы Сандерса. Никто не будет искать его убийцу, он уже забыт. А об учениках престижной частной школы позабудут не скоро.

Вскоре Сэмпсон и я возлежали в школьной игровой на полу из натуральной сосны вместе с ребятишками по имени Луиза, Джонатан, Стюарт, Мэри-Берри и ее старшей сестрицей Бриджитт — с теми, кого еще не забрали домой. Дети были перепуганы: от страха некоторые намочили штанишки, а у одного малыша началась неукротимая рвота. Такой стресс приводит к серьезным психическим травмам, как мне было известно из медицинского опыта.

Вместе с нами на полу сидела учительница истории Вивиан Ким. Мы хотели узнать от нее все, что можно, о Сонеджи и особенно об их последнем разговоре в классе.

— Мы — новые ученики, — представился Сэмпсон ребятам, снимая темные очки, хотя в этом не было необходимости. Дети обожают Сэмпсона в любом виде и сразу принимают его в компанию.

— Никакие не ученики, — пропищала Мэри-Берри. Сэмпсон заставил ее улыбнуться — хороший признак.

— Точно, мы на самом деле — копы, — признался я, — и пришли сюда, чтобы убедиться, что все в порядке, то есть, что сегодня отличное утро?

Мисс Ким улыбнулась мне, понимая, что сейчас надо подбодрить ребятишек. Раз полиция здесь — значит, все в порядке. Теперь они под защитой.

— А вы хороший полицейский? — спросил слишком рассудительный и серьезный для своего возраста Джонатан.

— Да. И мой коллега, детектив Сэмпсон, тоже.

— Вы такой большой, — пролепетала крошка Луиза. — Ну прямо с дом!

— А это чтобы лучше вас защитить, — заверил Сэмпсон, успевший завоевать всеобщую симпатию.

— А у вас есть дети? — сурово спросила Бриджитт, долго изучавшая меня, прежде чем вступить в разговор. Серьезная ясноглазая девчушка сразу мне приглянулась.

— Да, сын и дочка.

— А как их зовут? — начала допрос Бриджитт. Быстро же мы поменялись ролями!

— Джанель и Деймон. Джанель четыре годика, а Деймону — шесть.

— А как зовут вашу жену? — спросил Стюарт.

— У меня нет жены.

— Ай-яй-яй, мистер Роджерс, — пробормотал сквозь зубы Сэмпсон.

— А вы разведены, да? — подхватила малютка Мэри-Берри.

— Мэри, — рассмеялась мисс Ким, — ну разве об этом спрашивают?

— А они могут что-нибудь сделать с Мэри Роуз и Майклом? — вдруг спросил рассудительный Джонатан. Умница, задал честный вопрос. И получит честный ответ.

— Нет, Джонатан, надеюсь, что нет. Но точно могу сказать одно: с тобой никто ничего не сделает. Именно для этого мы с детективом Сэмпсоном здесь.

— Мы — крутые ребята, очччень опасны для врагов, — оскалился Сэмпсон. — Р-р-р, посмейте только тронуть этих малышей! Р-р-р!

Прелестная маленькая Луиза вдруг заплакала. Я подавил желание обнять малышку.

— Что, милая? — принялась успокаивать девочку мисс Ким. — Мама с папой скоро приедут.

— Не приедут, они никогда меня не забирают!

— Кто-нибудь приедет за тобой, — произнес я спокойно и уверенно. — А завтра снова все будет в порядке.

Дверь в игровую медленно отворилась — к нам пожаловал мэр Монро собственной персоной. Очень мило с его стороны.

— От проблем скрываешься, Алекс? — При виде компании на полу Монро невольно улыбнулся. Мэру около сорока пяти — эдакий импозантный мужчина с красивой мужественной внешностью. Предмет особой гордости — пышная шевелюра и густые черные усы. Он всегда одет строго по-деловому: темно-синий костюм, белая рубашка, изящный галстук желтых тонов.

— Ага. Развлекаюсь в свободное время. На пару с Сэмпсоном.

Мэр одарил присутствующих лучезарной улыбкой:

— Тебе это здорово удается. Собирайся, поехали, Алекс. Надо кое-что обсудить.

Попрощавшись с детьми и мисс Ким, мы двинулись вслед за мэром. Может, выясним наконец, почему именно я должен заниматься похищением, а не убийствами, и есть ли у меня выбор.

— Алекс, ты на своей машине? — поинтересовался Монро, бодро сбегая вниз по школьному крыльцу.

— У нас общая — у меня и налоговой полиции.

— Ладно, возьмем твою. Итак, что сейчас делает твоя группа? Тут главное — выбрать принцип, — принялся разглагольствовать мэр, подходя к стоянке. Судя по всему, народный заступник отпустил своего шофера.

— Что вы имеете в виду под «принципом»? — Меня куда больше беспокоила текущая работа, особенно грядущий рапорт Джорджу Питтмену.

Монро одарил меня ослепительной улыбкой. Он вообще ловко умеет произвести впечатление внимательного и благожелательного человека. Может даже притвориться, будто слушает вас, если ему это выгодно.

— Моя главная цель, Алекс, доказать, что чернокожие в нашей полиции тоже могут успешно продвигаться по служебной лестнице, и не через лизоблюдство, а благодаря своим способностям! В прошлом, как ты знаешь, такое было немыслимо.

— Сомневаюсь в необходимости показательного расследования. Кстати, слыхали об убийстве в Кондоне и Лэнгли-Террас?

Мэр неохотно кивнул — это дело в данный момент его не волновало.

— Убиты мать, дочь и трехлетний малыш, — настаивал я, чувствуя, как внутри закипает злоба. — И всем плевать на это.

— Алекс, что тебя удивляет? Они и при жизни никого особо не интересовали. Почему кого-то должна волновать их смерть?

Мы влезли в мой «порше» 74-го года, знававший лучшие дни. Дверцы скрипели, а салон провонял съестным, которым я подкрепляюсь на скорую руку во время работы. Я приобрел машину еще в те времена, когда занимался частной практикой.

— Тебе известно, Алекс, что Колин Пауэлл стал председателем начальников штаба, а Луи Салливан — министром здравоохранения и социальных служб. Я стал мэром благодаря Джесси Джексону, — признался он, глядя на свое отражение в стекле, пока мы ехали к центру города.

— А теперь вы поможете продвинуться мне, — заключил я, — замечательно, премного благодарен! Только позабыли спросить — хочу ли я этого.

— Все так, — согласился Монро. — Алекс, куда тебя заносит!

Я уже завелся:

— Хотите мне помочь — помогайте по-настоящему. Мне очень жаль двоих белых ребятишек, но их разыщут уж как-нибудь без меня и без вас. Куча народу встанет на уши, будьте уверены.

— Совершенно верно, — согласился мэр. — Эти козлы друг другу на пятки будут наступать. Но ты меня выслушай, Алекс. Просто выслушай!

Когда Карлу Монро что-то от вас нужно, он этого добьется. Я уже неоднократно испытывал на себе его методы давления, и вот оно снова начинается.

— Милый мой, ты уже не совсем тот легендарный Алекс Кросс, — начал мэр.

— Не знаю, о чем вы, — у меня все прекрасно. Есть и крыша над головой, и пища.

— Во-первых, остался жить в Саут-Исте, хотя запросто мог бы уехать оттуда. А в Сант-Эйс все еще работаешь?

— Ага. У нас смешанная группа для терапевтических сеансов. Называется «Черные самаритяне».

— Помнится, я видел один ваш спектакль. У тебя, ко всему прочему, неплохие актерские данные.

— А, «Кровавый узел» Атола Фьюгарда. Это отличная пьеса — при всем желании не сыграешь плохо.

Я припомнил, как Мария впервые привела меня в любительский театр…

— Ты следишь за моей мыслью, Алекс? Понимаешь, что я хочу сказать?

— Понимаю — вы, похоже, сватаетесь ко мне, — расхохотался я. — Только для начала придется поухаживать.

Монро прямо-таки закатился от моей шутки:

— Ты правильно понял!

— Тогда ты на верном пути, Карл. Услаждай меня красноречием, прежде чем трахнуть.

Мэр захохотал еще громче. Сегодня он мой закадычный дружок, а завтра едва ли узнает при встрече. В нашем отделе его прозвали «Кокос» — сверху темный, а внутри — белый. Иногда мне кажется, что он очень одинок. Я силился понять, чего он добивается от меня.

Монро вдруг замолчал и заговорил, лишь когда мы добрались до автострады Уайтхерст. Невзирая на слякоть, машин было видимо-невидимо.

— Алекс, мы столкнулись с трагической ситуацией. И здесь важно, кто именно распутает клубок. И я хочу, чтобы это был именно ты, чтобы ты стал главной фигурой. На этом деле ты заработаешь репутацию.

— А мне по фигу эта репутация и почетное звание главной фигуры, — отрезал я.

— Знаю — поэтому и выбрал тебя. Послушай, что я тебе скажу: ты умнее всех нас и должен вершить дела в этом городе. Перестань упрямиться, тебя ждет слава.

— Мне не нравится ни идея славы, ни подобные пути к ней. Это все не мое.

— А мне лучше знать. Сделай это для нас обоих, Алекс. — Монро уже не улыбался. — Ты будешь все время держать меня в курсе. Мы с тобой связаны одной веревочкой. Мы оба сделаем карьеру на этом деле! Это верняк!

«И для чьей же карьеры это верняк», — подумал я.

У здания мэрии Монро вылез из машины и в последний раз напутствовал меня:

— Это сверхважное дело, Алекс, и оно — твое!

— Нет, спасибо.

Но Монро уже скрылся.

Глава 9

Ровно в двадцать пять минут одиннадцатого, точно по графику, Гэри Сонеджи выехал из города и свернул на разбитую грунтовую проселочную дорогу. Уже в пятидесяти ярдах от шоссе кусты черной смородины, росшие по бокам дороги, скрывали абсолютно все. Подскакивая на колдобинах, фургон въехал на ферму, миновал загородную дощатую развалюху и подкатил к сараю, точнее, к тому, что когда-то было сараем. Туда Сонеджи и загнал фургон, радуясь, что все прошло успешно.

Внутри сарай оказался довольно обжитым, чего нельзя сказать о других строениях на ферме. Справа стоял черный «сааб» 85-го года, пахло бензином и сырой землей. Три разбитых окна были аккуратно затянуты марлей. Всякая полевая техника отсутствовала.

Достав пару банок кока-колы из холодильника под пассажирским сиденьем, Гэри Сонеджи выпил их залпом.

— Эй, ребятки, как насчет коки? — забавляясь, обратился он к одурманенным хлороформом детям. — Не хотите? Ничего, скоро вам очень-очень захочется пить.

Ни в чем нельзя быть уверенным до конца, но представить, чтобы полиция сумела напасть на его след — невозможно. Он — реалист и понимает, насколько глупо верить в полный успех, и все же сейчас им не за что уцепиться.

Сонеджи давно вынашивал мысль о похищении какой-нибудь знаменитости, точнее, не давно, а всегда. Правда, кандидаты в жертвы часто менялись, но любимой идее он не изменял, она всегда согревала ему душу. За несколько месяцев работы в Вашингтонской частной школе он наконец сделал нужный выбор.

Мистер Чипс! Вот как они его прозвали. Мистер Чипс! Он классно сыграл свою роль, хоть получай награду академии. Прямо Роберт Де Ниро в «Короле комедии». А славный был фильм. Наверное, Де Ниро и в жизни психопат.

А теперь — за работу!

Открыв дверцы фургона, Сонеджи выволок спящих детей из салона, положив бесчувственные тельца прямо на грязный пол — сперва Мэгги, затем легкого как пушинка Майкла. Он раздел их до нижнего белья и тщательно, как фармацевт, отмерил каждому дозу барбитал-натрия. По силе воздействия должно получиться нечто среднее между таблеткой сильного снотворного и анестезией — хватит часов на двенадцать. Он вытащил заранее подготовленные одноразовые шприцы с закрепленной иглой и два тампона. Здесь нужно соблюдать осторожность — малейшая передозировка может вызвать у детей непредвиденные последствия.

Далее Сонеджи откатил черный «сааб» на пару ярдов вперед. Обнажилось свободное пространство со свежевыкопанной ямой, проложенной досками. Это убежище было заготовлено заранее, в предыдущие наезды на ферму. Все было предусмотрено — вплоть до баллона с запасом кислорода — разве что цветной телевизор отсутствовал. Сначала Сонеджи уложил на деревянный настил самодельного подпола Майкла — как он и предполагал, паренек почти ничего не весил. Дошел черед и до Мэгги Роуз Данн, маленькой принцессы, мамашиной гордости, любимицы семейства. Ну прямо Спящая Красавица, Белоснежка…

Он сделал каждому укол в вену, вводя лекарство с предельной осторожностью, почти по три минуты: по 25 миллиграммов вещества на килограмм веса ребенка. Затем проследил за дыханием детей. Порядок, спите, драгоценные малютки, стоимостью миллионы долларов.

С грохотом опустилась самодельная крышка подпола, сверху Сонеджи накидал сырой земли. Теперь дети отлично спрятаны там, где никому не придет в голову их искать — в самом сердце благословенного штата Мэриленд, сельскохозяйственном краю. Точно так же, как Чарльз Линдберг-младший шестьдесят лет назад.

И никто их не найдет, пока он сам не захочет. Если он вообще захочет. Когда-нибудь.

Гэри Сонеджи устало поплелся к развалинам загородного домика. Ему хотелось поскорее вымыться и — начать наслаждаться. Он даже прихватил с собой маленький телевизор, чтобы увидеть себя в выпуске новостей.

Глава 10

Сводки новостей передавались каждые пятнадцать минут — Сонеджи просто не мог оторваться от экрана, любуясь физиономией Мистера Чипса в каждом выпуске. Поступали все новые и новые сообщения, но ничего близкого к истине не прозвучало.

Это и есть слава! Вот каково купаться в ее лучах! Ему это нравилось. Вот к чему он стремился многие годы. Мамочка, глянь! Это меня, твоего сыночка, Плохого Мальчишку, показывают по телевизору!

Только один момент за весь день не понравился ему: когда сотрудники ФБР давали пресс-конференцию. Агент по имени Роджер Грэхем почему-то вообразил себя героем дня. Он намеревался присвоить себе частицу славы. Думаешь, это про тебя кино? Ошибаешься, малыш! Это про меня, про меня одного!

Сонеджи несколько часов прослонялся по дому, дожидаясь, пока стемнеет. Наконец на ферму спустилась мгла, сгущавшаяся с каждой минутой. Пробило семь — время исполнения следующего пункта плана.

— Итак! — Сонеджи метался по всему дому, словно бойцовый петух. — Итак, скоро провернем дельце!

Чтобы успокоиться, он подумал о Чарльзе и Энн Морроу Линдбергах, своих любимцах, а также о Чарли-младшем и бедняге Бруно Хауптманне, ошибочно осужденном за мастерски продуманное и с блеском совершенное убийство. Что ни говори, а это самое элегантное и продуманное преступление века, и вовсе не потому, что оно осталось нераскрытым — мало ли таких! — а потому, что его никогда никому не раскрыть!

Сонеджи хоть и отличался самоуверенностью, но трезвый ум прагматика не давал ему почивать на лаврах. Он не питал иллюзий по поводу неуязвимости своих планов, понимая, что всегда возможны промахи и полиции может случайно повезти. Например, смертельную угрозу таит момент передачи денег при похищении заложника. Потому что это — контакт, а контакт всегда опасен. Насколько ему известно (а он во многих областях был ходячей энциклопедией), почти все современные похитители прокололись на получении выкупа. А тут речь пойдет о миллионах — он запросит столько, сколько реально стоят эти детишки.

Подождем, что они запоют, когда услышат о сумме выкупа.

Эта мысль невольно заставила его улыбнуться. Естественно, Данны с их мировой славой и всесильные Голдберги как миленькие заплатят требуемое. Разумеется, его выбор пал на эти семьи не из-за их прыщавых выродков, а из-за власти и богатства.

Сонеджи зажег свечку, извлеченную из бокового кармана пиджака, и, с наслаждением вдохнув запах воска, прошел в маленькую ванную рядом с кухонькой. Ему припомнилась старая песенка группы «Братья Чемберс»: «Уже настало время — время всех удивить. Уже настало время — легенду сотворить». А ведь это о нем!

В эти суровые декабрьские деньки в ванной, как и во всем доме, стоял неимоверный холод. Даже в маленьком помещении изо рта вырывались клубы пара. К счастью, в дом все-таки проведена вода — правда, ледяная, колодезная. Ну да ничего. Сонеджи зажег еще несколько свечей и приступил к делу. Это займет не менее получаса.

Для начала он стянул с головы парик-лысину, купленный года три назад в театральном магазинчике. Тогда он как раз посмотрел «Призрак оперы» — этот бродвейский мюзикл привел его в восторг. Он настолько соответствовал его собственной истории, что даже сделалось страшно. Сонеджи разыскал роман и прочитал его сначала на французском, потом на английском языке.

— Итак, что у нас тут? — спросил он свое отражение в зеркале, избавляясь от парика и грима. Обнажилась голова с копной белокурых кудрявых волос. — Итак, мистер Сонеджи? Мистер Чипс? Ты ли это, старина?

А что, совсем недурен, и впереди — блестящие перспективы. Ты сейчас на коне, старина, в отличие от Мистера Чипса. И мистера Сонеджи.

Подошел черед густых усов, без которых невозможно представить учителя Гэри Сонеджи с тех самых пор, когда он впервые явился в Вашингтонскую частную школу на собеседование.

Теперь дело за контактными линзами: мгновение — и зеленые глаза превратились в карие.

Поднеся мерцающую свечу к тусклому треснутому зеркалу, Сонеджи протер один его угол рукавом:

— Посмотри на себя, старина, — вот портрет настоящего гения в натуральную величину!

Навсегда исчез занудный добродетельный педагог частной школы. Ушел в небытие Мистер Чипс. А какой, однако, фарс был разыгран! Какой дерзкий план был выношен и как классно осуществлен! Жаль, что никто никогда ни о чем не узнает. Да и некому рассказать…

В полдвенадцатого ночи Гэри Сонеджи вышел из загородного домика, в точности следуя своему графику, и побрел к гаражу в северной части фермы. Там находился тайник, где он много лет назад спрятал украденные пять тысяч долларов. Все это тоже входило в план — в гениальный детализированный план.

Далее он прогулялся в сарай — проверить, как чувствуют себя дети. Спят себе и не жалуются. Отлично.

«Сааб» тронулся с места. Включив ближний свет, Сонеджи ехал по направлению к шоссе и только там включил более мощные фары. Нынче ночью еще предстоит работенка. Спектакль продолжается.

Неслабо!

Глава 11

Агент ФБР Роджер Грэхем жил неподалеку от парка Манассас, на полпути между Вашингтоном и разведшколой в Квантико. Это был высокий, ладно скроенный мужчина, с короткими светло-русыми волосами. Не одно похищение довелось ему расследовать, но такого запутанного еще не попадалось.

В час ночи Грэхем возвращался к себе — у него был домик в колониальном стиле на тихой улочке, с шестью спальнями, тремя ванными и большим садом на два акра. Денек выдался не из легких, агент едва держался на ногах. Он часто спрашивал себя, не выйти ли в отставку, чтобы приняться за новую книгу. Тогда он смог бы ближе сойтись со своими тремя детьми, пока они еще не покинули родное гнездо.

Улицы в Манассас уже давно обезлюдели, стояла темень, лишь уютно горели фонари на верандах. В зеркале своего «форда» Грэхем заметил фары. Какой-то автомобиль остановился у его крыльца, оттуда вышел человек и замахал блокнотом, выкрикнув:

— Агент Грэхем! Я Мартин Бауэр из «Нью-Йорк таймс»!

«Тебя не хватало, скотина», — успел подумать усталый агент. Чертов проныра, не поленился нарядиться среди ночи в розовую рубашку и красный галстук. В глазах Грэхема среди этих шумливых субъектов из всевозможных «Таймс» и «Пост» не было ни одного стоящего репортера.

— Очень жаль, мистер Бауэр, но вы проделали этот путь только для того, чтобы услышать: «Без комментариев», — вежливо сообщил Грэхем. — К сожалению, не имею права разглашать служебную информацию. По правде говоря, пока ничего и нет. Сожалею.

Разумеется, никакого сожаления к энергичному журналисту он не испытывал, но кто ж захочет нажить себе врага в «Нью-Йорк таймс», среди этих борзописцев с их ядовитыми языками?

— Агент, послушайте, только один вопрос! Я понимаю, что вы имеете право не отвечать, но это важно для меня лично! Только за этим я решился вас побеспокоить в такое время!

— Ну хорошо, что за вопрос? — заперев свой автомобиль, Грэхем подбросил ключи в воздух и ловко поймал их.

— У вас все такие же тупые придурки? Вот мой вопрос, Грэхем-Шмехем! — Журналист оказался рядом с агентом, при свете фонарей сверкнуло лезвие ножа, который дважды чиркнул по горлу Роджера Грэхема. Незаметным движением журналист отбросил его назад к машине и ловко перерезал сонную артерию. Обливаясь кровью, Грэхем упал на дорогу, не успев даже подумать о возможности убежать, увернуться или хотя бы прочитать молитву.

— Хотел стать героем дня, Роджер, да у тебя кишка тонка. Нет у тебя никаких шансов прославиться, малыш. Ноль, ноль шансов, — бормотал Сонеджи. — Мне нужны серьезные противники, а не слабаки вроде тебя.

Он сунул в нагрудный карман агента какую-то карточку и презрительно пнул труп ногой.

— Думаешь, болван, к тебе и вправду в час ночи прикатит репортер из «Нью-Йорк таймс»? Как же, размечтался, козел поганый.

Сонеджи спокойно ехал по шоссе. Убийство агента Грэхема было для него рядовым незначительным событием. За свою жизнь он лишил жизни около двухсот человек и давно успел к этому привыкнуть. В этом деле, как и во всяком другом, довольно быстро набиваешь руку. Так что это убийство — не последнее. Он его совершил просто для того, чтобы растяпы из ФБР запрыгали и выпустили на сцену кого-нибудь порасторопнее. Ему нужен достойный противник, а иначе какой интерес? Только так это дело станет достойным похищения Линдберга-младшего.

Глава 12

В ту ночь я извелся кошмарными снами, вновь переживая увиденное в школе. Снова и снова стояли передо мной грустные глазенки Мустафы Сандерса, моля о помощи, о защите… Проснувшись, я первым делом удостоверился, что с моими детьми все в порядке. По утрам я частенько находил их у себя в постели — одна из любимых шуточек, которые они проделывают с «папаней». Вот опять спят, свернувшись клубочками на старом стеганом одеяле, которое я так и не убрал с позапрошлой ночи. Дивная картина — два спящих ангелочка и заезженный старый мерин.

Симпатяга Деймон красотой напоминает мне жену — он унаследовал глаза Марии. Джанель тоже обещает стать прелестной девушкой. Ей всего четыре, но это она придумала называть меня «папаней» — на каком-то своем детско-негритянском жаргоне. Может, в предыдущей жизни она знавала футбольного гения Липскомба, носившего именно такое прозвище.

Еще на моей кровати валяется книга Уильяма Стайрона о его депрессии — «Прозрачная тьма». Я надеялся, что она поможет мне справиться с собственной депрессией, в которую ввергла меня смерть Марии. С тех пор как это случилось, я по внутреннему ощущению постарел лет на двадцать.

Вскоре я осознал, что проснулся из-за света фар, пробивающегося сквозь жалюзи. Вот хлопнула автомобильная дверца, и захрустел гравий на дорожке. Я бесшумно соскользнул с постели и подошел к окну. Рядом с моей машиной приютились два патрульных полицейских автомобиля. Все кругом покрыто инеем, воздух кажется прозрачным от утреннего мороза. Сейчас самая холодная пора в округе Колумбия.

— Только не это, дайте мне передохнуть, — прошептал я сам себе, но было уже поздно. Сэмпсон бодро вышагивал по направлению к задней двери дома. Я взглянул на часы у кровати — двадцать минут пятого. Рабочий день начался.

Около пяти утра мы с Сэмпсоном остановились у здания из красного кирпича довоенной постройки в Джорджтауне, к западу от Эм-стрит. Жилище Сонеджи придется обыскать лично. Дело будет сделано как надо, только когда сам не поленишься.

— Везде горит свет, как будто дома кто-то есть, — обратил внимание Сэмпсон, — интересно, кто же?

— Есть три возможных варианта. Первые два отметаем сразу, — мрачно отшутился я, испытывая дурноту от раннего пробуждения. Даже сознание того, что мы сейчас проникнем в логово зверя, не взбодрило меня.

— Ясно, что здесь ФБР, но кто именно, Ефрем Цимбалист-младший? — гадал Сэмпсон. — А вдруг они тут снимают «Непридуманные истории ФБР»?

— Пошли посмотрим.

Поднявшись по винтовой лестнице, мы обнаружили, что дверь в квартиру Сонеджи помечена желтой лентой, протянутой крест-накрест — так положено обозначать место преступления. Это жилье скорее подошло бы Рикардо Рамиресу или Убийце с Зеленой реки, нежели скромному математику по прозвищу Мистер Чипс. Покосившаяся деревянная дверь распахнута настежь — внутри трудилась парочка экспертов из ФБР. Из стоявшего на полу радиоприемника доносился бодрый голос местного диск-жокея по прозвищу Толстяк.

— Эй, Пит, чем это вы тут занимаетесь? — крикнул я, увидев старого знакомого, Питера Швайтцера.

— Ого, кто к нам пожаловал! — поднял голову Пит. — Заходите, заходите, будьте как дома!

— Вот пришли покрутиться у вас под ногами, поглазеть чего и как, — любезно пояснил Сэмпсон, улыбаясь Питу, которому мы оба доверяли настолько, насколько вообще можно доверять сотруднику ФБР.

— Добро пожаловать в логово Сонеджи! Познакомьтесь — мой коллега Тодд Тухи. Дерьмо разгребаем вместе. Тодд любит с утра пораньше слушать Толстяка. Тодди, эти двое — упыри вроде нас с тобой.

— Лучшие из упырей, — представился я Тодду. Потихоньку я уже начал осматриваться, и пока все казалось нереально-зловещим. Квартирка с одной спальней была в жутком беспорядке. Впрочем, мебели немного — матрас на полу, а еще стол, лампа да диван, выглядевший будто вчера с помойки. Пол завален барахлом — скомканные простыни, полотенца, нательное белье, будто кто-то вывалил пару баулов с вещами для стирки. Еще кругом словно специально раскиданы сотни книг и журналов.

— Среди книг нашли что-нибудь стоящее? — обратился я к Швайтцеру.

Тот ответил, не отрываясь от книг, которые посыпал специальным порошком и смотрел на свет:

— Все стоящее. На полках посмотри. И учти, что наш приятель, прежде чем свалить, замел все следы.

— Неплохо поработал! Что скажешь?

— Не говори — сам бы лучше не сделал. И пол-отпечатка не нашли. Ни на одной из этих треклятых книжонок.

— Может, читал в перчатках? — предположил я.

— Все может быть. Помяни мое слово, Алекс, тут поработал профессионал.

Согнувшись над стопкой книг, я прочел на корешках названия. Нет, не беллетристика, а научно-популярная литература примерно за последние пять лет.

— Любитель преступлений, — заметил я.

— Вон там, глянь, истории о всевозможных похищениях. — Швайтцер махнул в сторону матраса. — Справа, у настольной лампы. Целая подборка.

Взявшись просматривать книги, я сразу обнаружил, что большая часть украдена из публичной библиотеки Джорджтауна. Судя по всему, Сонеджи имел допуск в хранение — интересно откуда? Может быть, в качестве студента или профессора?

На стене прямо над книгами наклеены компьютерные распечатки:

«Альдо Моро. Похищен в Риме. При нападении убито пятеро охранников. Тело Моро найдено в машине.

Джек Тайх, уплачен выкуп в размере 750 тысяч долларов.

Дж. Реджинальд Мэрфи, издатель „Конституции Атланты“, выкуп в 700 тысяч долларов.

Дж. Пол Гетти Третий, освобожден на юге Италии, выкуп 2,8 миллиона долларов.

Миссис Вирджиния Пайпер из Миннеаполиса, освобождена после того, как муж уплатил 14,2 миллиона долларов».

Размер выкупов заставил меня присвистнуть. И сколько же он запросит за Мэгги Роуз Данн и Майкла Голдберга?

Квартирка невелика, но уничтожить абсолютно все отпечатки практически невозможно. Однако Швайтцер утверждает, что пока ничего не нашел. А вдруг Сонеджи работает в полиции?

Тогда ему намного проще спланировать и осуществить преступление.

— Эй, поди-ка сюда, — тихо позвал Сэмпсон из ванной.

Там на стенах были расклеены снимки из газет, журналов, бюллетеней, буклетов… Не оставив ни одного отпечатка, преступник приготовил нам послание: прямо над зеркалом красовалась выполненная типографским способом надпись:

«Хочу быть кем-нибудь!»

Здесь развернута целая экспозиция портретов: тут были и Ривер Феникс, и Мэтт Диллон, узнал я и убийцу Леннона — Марка Дэвида Чэпмена, были здесь Александр и Питер Роузы, и Неон Деон Сандерс, а также Уэйн Уильямс. Пониже висели газетные статьи: о пожаре в нью-йоркском клубе «Счастливых земель», о похищении ребенка Линдбергов и Сэмюэла Бронфмана, наследника Сигрэма, и о пропавшем малыше Итане Пэтце.

Я попытался представить, как Сонеджи тщательно вылизывает каждый дюйм, чтобы уничтожить отпечатки. Какая крошечная комната — словно монашеская келья. Вероятно, он любит читать, или его просто радует большое количество книг. Вот собрал коллекцию фотографий… Для чего? Навести нас на след? Или сбить со следа?

Стоя перед зеркалом в ванной, я вглядывался в свое отражение, как это неоднократно проделывал Гэри Сонеджи. Интересно, что он там видел? И что надеюсь увидеть я?

— Это его портрет на фоне остальных портретов, — задумчиво обратился я к Сэмпсону. — Он чувствовал себя звездой этой экспозиции.

— А здесь нет отпечатков, доктор Фрейд? — поинтересовался Сэмпсон, глядя на стену, оклеенную портретами.

— Скорее всего, он знал, что его отпечатки у нас есть. Думаю, он маскировался, возможно, и в школе использовал грим. Может, он актер. Подозреваю, что никто не видел его настоящего лица.

— Что ж, у парня большие планы. Похоже, он жаждет славы, — прокомментировал Сэмпсон.

ХОЧУ БЫТЬ КЕМ-НИБУДЬ!

Глава 13

Мэгги Роуз Данн очнулась от самого кошмарного в своей жизни сна, наполненного жуткими видениями. Все вокруг плавно раскачивалось, горло пересохло от жажды, хотелось в туалет.

«Мамочка, я себя очень плохо чувствую, не могу вставать. Не поеду в школу. Пожалуйста, мам! Мне очень плохо, честное слово!»

Мэгги Роуз открыла глаза, во всяком случае, ей так показалось, но ничего не увидела. Кругом стояла тьма.

— Мама! Мама! Мамочка! — завопила Мэгги и уже не могла остановиться.

В течение часа или более после первого пробуждения девочка балансировала на грани сна и яви, оказавшейся ужаснее любых кошмаров. Она чувствовала страшную слабость, ее мотало и болтало из стороны в сторону, как щепочку в водопаде. Мама, мама, где ты? Знает ли мама, что ее дочка исчезла? Ищет ли? Ищет, конечно, ищет…

Девочке казалось, что у нее нет ни рук, ни ног, — она их просто не ощущала. Похоже, прошло уже много времени, с тех пор как…

Очень темно. Наверное, ее похоронили. Она уже умерла, а теперь разлагается, превращается в скелет. Поэтому и не чувствует рук и ног.

Неужели я теперь так и буду лежать — вечно?

Мэгги зарыдала при одной только мысли об этом. Она ничего не понимала — кругом стояла тьма, независимо от того, открывались глаза или нет. Но девочка чувствовала, что может управлять веками. Она попробовала чаще мигать глазами — тогда в темноте замелькали желто-красные полоски и точки.

У Мэгги возникла мысль, что она связана веревкой или обмотана пластырем. Наверное, так связывают покойника перед тем, как положить в гроб. Но зачем? Чтобы не смог выбраться? Чтобы и душа была погребена вместе с телом?

Мелькнуло воспоминание: мистер Сонеджи. Туман потихоньку начал рассеиваться. Мистер Сонеджи забрал ее из школы. Когда? Почему именно он? И где он сейчас?

А Майкл? Она помнит, что они ушли вместе с Майклом. Что с ним случилось? Девочка пошевелилась и вдруг осознала, что в состоянии повернуться. Так она и сделала — и тут же наткнулась на что-то мягкое. Раз она может ощущать свое тело, значит, оно у нее есть. Стало быть, она не скелет. Тут Мэгги пронзительно закричала — потому что рядом ощутила что-то живое. Кто-то был в темноте вместе с ней.

Майкл? Это должен быть он.

— Майкл? — пролепетала девочка почти шепотом. — Это ты, Майкл?

Она тщетно ждала ответа.

— Майкл? — чуть громче позвала Мэгги. — Ответь мне, Майкл!

Но лежавший рядом упорно молчал. Это было еще страшнее, чем остаться одной.

— Майкл, не бойся, это я… Майкл, пожалуйста, отзовись… Проснись, это я, Мэгги. Очнись, ну пожалуйста. Сморчок… Я тебя дразнила из-за дурацких ботинок… Если б я знала… Ну проснись, Сморчок, это я, Двибо Дидо.

Глава 14

Местные эстеты причисляли особняк Даннов к лучшим образцам архитектуры неоелизаветинского стиля. Ни мне, ни Сэмпсону в Саут-Исте подобные постройки не попадались. Внутри, как и во всяком богатом доме, уютно и безмятежно. Каких только драгоценных вещиц тут не было — декоративные тарелки на стенах, восточные ширмы, французские солнечные часы, турецкий ковер — все это вместе почему-то походило на японский или китайский алтарь. Я припомнил изречение Пикассо: «Дайте мне музей, а я уж найду, чем его заполнить».

Рядом с одной из гостиных находилась маленькая ванная, куда и затащил меня сразу же по прибытии шеф полиции Джордж Питтмен.

— Послушайте, Кросс, чем вы тут занимаетесь? Что намереваетесь делать?

Ванная была маловата для двух здоровенных мужиков и все-таки сильно отличалась от обычного сортира: пол застелен ковром работы Уильяма Морриса и даже стульчак украшен каким-то орнаментом.

— Намеревался выпить кофе, а далее — посетить утренний брифинг.

— Не делайте из меня идиота! — взорвался Питтмен. — Что вы себе позволяете!

Хоть бы здесь не устраивал сцен. Макнуть, что ли, головой в унитаз, чтобы угомонился?

— Сбавьте тон, иначе я уйду. — Я по обыкновению старался вести себя деликатно и благоразумно — один из моих недостатков.

— Кому это вы тут приказываете сбавить тон? Кто, черт возьми, позволил вам и Сэмпсону уйти домой прошлой ночью? По какому праву вы притащились на квартиру Сонеджи?

— Это все, что вы хотите узнать? Из-за этого мы торчим в сортире?

— Да, из-за этого! Имейте в виду — расследование веду я. Это означает, что, прежде чем завязать шнурки на ботинках, вы должны спросить меня.

Я не мог сдержать ухмылки:

— Интересно, почему вы так себя держите со мной? Разве об этом говорит Луи Госсет в «Офицере и джентльмене»?

— По-вашему, мы тут в игрушки играем, да, Кросс?

— По-моему, вам пора прекратить, иначе вы тут застрянете надолго, — отрезал я и вышел из сортира. Питтмен не решился последовать за мной. Довести меня несложно, но делать из себя идиота я не позволю.

В самом начале девятого в изысканной гостиной собралась группа по спасению заложников. Очень скоро я почуял неладное: что-то у них шло не так. Сначала выступила Джеззи Фланаган из Секретной службы — я ее запомнил с того утра в школе. Она стояла напротив потрескивающего камина, украшенного ветками остролиста, маленькими свечками и рождественскими открытками: на некоторых вместо традиционных снегов были изображены наряженные пальмы или сани Санта-Клауса, летящие по небу над Малибу. Данны не так давно обосновались в Вашингтоне: кажется, год назад Томас Данн получил назначение председателя общества Красного Креста.

Джеззи в пышной серой юбке и строгом черном свитере выглядела весьма официально, напоминая симпатичную преуспевающую женщину-адвоката.

— Сонеджи позвонил в полночь, потом еще раз, где-то около часа, — начала она. — Мы не ожидали, что он свяжется с нами так быстро. Первый звонок сделан из Арлингтона. Он сразу дал понять, что о детях ничего не скажет, кроме того, что они живы, и не позволит пообщаться с ними. Судя по всему, он уравновешен и прекрасно контролирует себя.

— Запись голоса проанализировали? — задал вопрос Питтмен. Если бы нас с Сэмпсоном и здесь выставили за дверь, он бы оказался в нашей компании — его тут ни в грош не ставили.

— Над этим работают, — кратко ответила Фланаган, не собираясь распространяться на эту тему. Она отлично владела собой.

— А сколько времени он был на связи? — поинтересовался судья Ричард Галлетта.

— Очень недолго, к сожалению. Тридцать четыре секунды, — четко и вежливо ответила Фланаган.

Вот умница! Я все больше ей симпатизировал: совершенно не робеет перед аудиторией. Кажется, несколько лет назад ей доверили руководство весьма серьезными операциями в Секретной службе, наделив почти неограниченными правами.

— Мы полагали, что он уже недосягаем, как вдруг раздался звонок из Арлингтона. На такую удачу никто не рассчитывал, — рассказывала Фланаган с печальной полуулыбкой, и мужчины невольно улыбались в ответ.

— Почему он решил позвонить еще раз, как вы думаете? — откуда-то из глубины гостиной всплыл судебный исполнитель, полный лысый человечек с трубкой во рту.

— Позвольте продолжить, — вздохнула Фланаган. — К сожалению, звонки — не единственная новость на сегодняшний день. Прошлой ночью Сонеджи убил агента ФБР Роджера Грэхема прямо на пороге его дома.

Группу бывалых, видавших виды копов трудно чем-нибудь поразить, но это известие нас просто ошеломило. У меня ноги так и обмякли. Мы с ним столько проработали бок о бок, и в минуту опасности я всегда знал, что он прикрывает меня с тыла. Я и раньше имел причины ловить Сонеджи, но теперь это стало просто делом чести.

А понимает ли Сонеджи, какую реакцию вызовет убийство агента? — подумалось мне. А что, если понимает? Меня как психолога убийство Грэхема напугало больше всего. Это означает, что преступник отлично подготовлен и чувствует в себе силы наслаждаться игрой. Он жаждет крови. Все это не очень вяжется с похищением детей ради выкупа.

— Он оставил довольно откровенное послание, отпечатанное на библиотечной карточке, — продолжала Фланаган. — Оно обращено ко всем нам: «Кретин Роджер мнил себя большой шишкой. Но он ошибался. Опасность грозит тому, кто возьмется за это дело!» И подпись: «Сын Линдберга».

Глава 15

Дело о похищении получило широкую огласку в прессе. На первой полосе утренних газет появились заголовки типа: «Охранники из Секретной службы отлучились попить кофейку». Об убийстве Грэхема пресса еще не пронюхала, так как мы всячески старались сохранить тайну.

Итак, в то утро газеты на все лады склоняли Чарльза Чакли и Майкла Дивайна, покинувших пост. Они действительно отправились перекусить, пока шел урок, — так поступали практически все охранники. Но этот маленький перерыв оказался роковым. Возможно, теперь им придется поплатиться работой и карьерой.

Нам с Сэмпсоном Питтмен пока что ничего не поручал. В течение двух дней мы были полностью предоставлены самим себе и попытались ухватиться за тоненькую ниточку, оставленную Сонеджи. Я решил облазить все театральные магазинчики, торговавшие масками, париками и гримом, а Сэмпсон навестил библиотеку в Джорджтауне, где, как выяснилось, никто в глаза не видел Сонеджи и не знал о пропаже книг.

Сонеджи как в воду канул. Похоже, что он вообще не существовал до того, как объявился в Вашингтонской частной школе. Ничего удивительного в том, что он пользовался поддельными документами и рекомендациями, не было: он действовал продуманно, не оставляя следов. С подобными умельцами мы встречались, занимаясь делами о мошенничестве.

Сонеджи не сомневался, что получит работу в школе. Предыдущий работодатель (разумеется, подставной) связался с директором и рассказал ему о некоем гениальном педагоге Сонеджи, который намеревался переехать в Вашингтон. Другие рекомендации пришли по факсу из университета в Пенсильвании — он якобы вел программу в старшей и средней школе. После двух впечатляющих собеседований директор решил, что им просто необходим увлеченный и обаятельный математик (тем более обнаружилось, что того хотят переманить в другие школы).

— И мы ни разу в этом не раскаялись — вплоть до похищения, — признался удрученный заместитель директора. — Он оказался даже лучше, чем можно было предполагать. Я буду просто поражен, если выяснится, что до этого он никогда не преподавал математику. Тогда мы имеем дело с первоклассным актером.

На третий день я получил распоряжение от Дона Маннинга, подчиненного Питтмена. Мне поручалось разобраться, что представляют собой Кэтрин Роуз Данн и ее супруг. Я уже делал попытку пообщаться с ними по собственному почину, но мне вежливо отказали.

Даннов я застал в саду позади дома. Стена из серого камня в десять футов ограждала их от внешнего мира. Вдоль нее росли огромные липы. Огромный сад состоял из нескольких территорий, отделенных друг от друга каменными стенами и извилистым руслом ручья. В садовниках состояла молодая пара из Потомака, которые, думаю, получали побольше меня.

Где-то я вычитал, что Кэтрин Роуз считается одной из красивейших женщин мира. После рождения Мэгги она снялась лишь в нескольких фильмах, но, на мой взгляд, осталась, как и прежде, прекрасной. Даже горе не изуродовало ее. Она познакомилась с Томасом Данном, когда тот уже был видным юристом Лос-Анджелеса, участвовавшим в работе таких организаций, как «Гринпис» и «Спасение Земли». Став председателем американского Красного Креста, он перевез семью в Вашингтон.

— Вам уже приходилось заниматься похищениями, детектив? — поинтересовался Томас Данн. Ему хотелось выяснить, на что я годен. Достаточно ли я важная персона, чтобы доверить мне спасение его девочки? Он вел себя не слишком учтиво, но нельзя осуждать его за это.

— Я участвовал в раскрытии двенадцати похищений. Расскажите мне о Мэгги. Чем больше мы узнаем, тем больше шансов ее разыскать.

— Конечно, детектив Кросс, — кивнула Кэтрин Роуз. — Мы старались так ее воспитывать, чтобы она стала нормальным человеком. Это была одна из причин нашего переезда на восток.

— Едва ли Вашингтон можно назвать подходящим местом для воспитания детей, — улыбнулся я.

Эта фраза немного растопила лед.

— По сравнению с Беверли-Хиллз — весьма нормальное, уж поверьте, — возразил Том Данн.

— Не знаю, что сейчас вкладывают в понятие «нормальный», — начала Кэтрин. Я заметил, что ее серо-голубые глаза проникают в самую душу, если подойти близко. — Мы с Томом — старомодные люди и понимаем это слово по-своему. Мэгги — неиспорченный ребенок. Она не из тех, кто постоянно говорит: «Сьюзи купили то, а у Кейси есть это». Она не считает себя особенной. Она просто маленькая девочка.

Пока Кэтрин с такой любовью говорила о дочке, я невольно задумался о собственных детях — особенно о Джанель. Джанни тоже нормальная девочка, неизбалованная, милая, гармоничная. Обнаружив такое сходство между нашими детьми, я еще глубже проникся рассказом Кэтрин.

— Она очень похожа на Кэтрин, — заметил Томас Данн, посчитав, что мне необходимо это знать. — Кэтрин — наименее эгоистичный человек из всех, кого я когда-либо знал. Поверьте, непросто быть такой, когда ты — голливудская звезда, на которую постоянно льются потоки то лести, то брани.

— А почему девочку назвали Мэгги Роуз?

— Моих рук дело, — признался Томас, переводя взгляд на жену — очевидно, он любил говорить для нее. — Это прозвище пришло мне в голову, как только я впервые увидел обеих в больничной палате.

— Том зовет нас «девочки-розочки» и «сестрички-розочки». Это место у нас называется «Сад роз», а если мы с Мэгги спорим, то это — «война Алой и Белой Розы», — оживилась Кэтрин.

В каждом слове чувствовалось, как они любят свою дочурку. Да, Сонеджи, или кто он там на самом деле, сделал абсолютно правильный выбор. Он мастерски разыграл свою партию. Выполнил задание на «отлично». Знаменитая кинозвезда и уважаемый юрист. Любящие родители. Деньги. Престиж. Возможно, он обожает фильмы с ее участием. Я постарался припомнить, не могла ли какая-нибудь роль Кэтрин Роуз спровоцировать его на преступление… Впрочем, ее фотографии в жилище Сонеджи не было.

— Вы сказали, что хотите знать, как поведет себя Мэгги в этой ситуации, — продолжала Кэтрин. — Почему, детектив Кросс?

— Из разговоров с учителями я понял, что она — послушный ребенок. Возможно, выбор пал на нее именно поэтому, — я был откровенным. — Что вы еще можете рассказать? Говорите все, что приходит в голову.

— Мэгги очень непоследовательна. То серьезная и правильная, то на нее что-нибудь находит, — начала Кэтрин. — А у вас есть дети?

От неожиданности я вздрогнул — я ведь не прекращал думать о Джанель и Деймоне.

— Двое. У Мэгги есть друзья в школе?

— Полно, — ответил отец. — Ей нравятся дети с богатым воображением и не слишком эгоистичные. Правда, Майкл всегда сосредоточен на себе, но он — исключение.

— Расскажите об обоих.

Впервые с начала нашей беседы Кэтрин Роуз улыбнулась — знаменитая улыбка, столько раз мелькавшая на экране. Теперь я видел ее наяву — и был очарован. Даже стало неловко за себя.

— Они подружились сразу, как только мы сюда переехали, — начала Кэтрин. — Странная, абсолютно неразлучная парочка. Мы прозвали их Феликс и Оскар.

— Как может повести себя в этой ситуации Майкл?

— Трудно сказать, — покачал головой Томас Данн. Он казался мне нетерпеливым человеком, который привык все желаемое получать немедленно. — Майкл из тех, у кого на все случаи жизни имеется план. Он вообще очень организованный.

— А как у него со здоровьем? — Я знал, что вследствие родовой травмы у мальчика барахлило сердце.

Кэтрин Роуз пожала плечами — она об этом не задумывалась:

— Иногда он быстро устает, и мелковат для своего возраста. Мэгги намного крупнее.

— У него прозвище «Сморчок», и его это устраивает — потому что выделяет из толпы, — добавил Томас Данн, — вообще это удивительный ребенок — во всех смыслах умник.

— Действительно, умник, — согласилась Кэтрин.

— А как он ведет себя, когда устает? — Я вернулся к вопросу, который мог нам очень помочь. — Не становится ли нервным, вспыльчивым?

— Пожалуй, просто рассеянным и сонливым, — подумав, пояснила Кэтрин. — Помню, они однажды вдвоем прикорнули на траве у бассейна — такая забавная пара — развалились и спят. Просто два беззащитных малыша…

Посмотрев на меня, она разрыдалась. Все это время она пыталась держать себя в руках, но теперь ее силы на исходе. Я почувствовал, как это жуткое дело врастает в меня, хотя вначале отчаянно не хотелось за него браться. Теперь я заодно с Даннами и Голдбергами, я провожу параллели между пропавшими ребятами и собственными детьми. Может быть, я больше, чем надо, проникся их проблемами. Ярость по отношению к убийце семьи Сандерсов перекинулась на похитителя двоих малышей… Мистер Сонеджи… Мистер Чипс…

Мне хотелось успокоить несчастных родителей и пообещать им, что все будет в порядке, а заодно убедить в этом самого себя. Но я сильно сомневался в успехе…

Глава 16

Мэгги Роуз все еще всерьез полагала, что похоронена заживо. Ей было не просто жутко или страшно — она пребывала в удручающем неописуемом кошмаре, во сто раз худшем, нежели любой ночной кошмар. В данной ситуации слишком живое воображение девочки сыграло отрицательную роль.

Что же сейчас — день или ночь?

— Майкл? — жалобно пролепетала она. В рот, казалось, набили вату, в горле пересохло, язык распух и будто застрял где-то в глотке. Наверное, никому никогда так не хотелось пить, даже в пустынях Ирака и Кувейта.

Мэгги Роуз то просыпалась, то погружалась в забытье, ее преследовали странные видения: вот кто-то рядом колотит в тяжелую деревянную дверь и зовет ее по имени.

— Мэгги Роуз… Мэгги Роуз, отзовись!

Мэгги уже не уверена, что это не сон, похоже, наверху кто-то есть. Неужели кто-то хочет вскрыть ее могилу? Может, мама с папой? Или полиция?

Девочку ослепил луч света откуда-то сверху. Теперь она уверена, что это свет. Как будто перед ней зажглась и потухла сотня маленьких ярких лампочек. Сердце забилось так сильно, что девочка поняла: она жива, но спрятана в каком-то страшном месте. Кто-то упрятал ее сюда!

— Кто это? Кто там? Кто там, наверху? — прошептала девочка, глядя вверх, откуда шел свет. — Я вижу лицо!

Свет был таким ярким, что на самом деле она ничего не видела. Вдруг чей-то силуэт заслонил источник света. Мэгги несколько раз зажмуривала и снова открывала глаза, но все равно ничего не смогла разглядеть. Оставалось надеяться, что человек там, наверху, заметит ее мигание и поймет, что она жива.

— Мистер Сонеджи? Помогите мне, пожалуйста, — попробовала позвать Мэгги, но голос из-за пересохшего горла прозвучал неузнаваемо хрипло и резко.

— Заткнись! Заткнись! — проскрежетал сверху старушечий голос.

Значит, там кто-то есть! Так пусть ее вытащат отсюда!

— Помогите! Помогите! — застонала девочка. Сверху взметнулась рука и со всей силы ударила ее по лицу. Мэгги закричала, не столько от боли (хотя удар был сильным), сколько от ужаса. До этого ее ни разу в жизни не били. В голове зашумело.

— Кончай реветь! — взвыл зловещий голос где-то совсем рядом. Кто-то наклонился к ней — она ощутила запах немытого тела и вонь изо рта. Мэгги как будто пригвоздили к земле — тело обмякло, она не могла пошевелиться.

— Не дерись со мной, маленькая сучка! Не смей! Что ты себе вообразила? — раздался вопль. И снова: — Не смей подымать на меня руку! Слышишь меня? Никогда!

Что происходит, Боже мой?

— Ишь ты, знаменитая Мэгги Роуз, избалованная богачка! Сейчас я открою тебе секрет. Один маленький секрет. Ты умрешь, маленькая богачка! Умрешь!

Глава 17

На следующий день наступил сочельник, но настроение было отнюдь не праздничным. В канун Рождества нас ожидали еще большие горести. Никого из членов Группы по спасению заложников не занимали обычные радостные хлопоты. Нервы были напряжены до предела — сейчас чудовищность случившегося ощущалась особенно остро. Если Сонеджи специально выбрал предпраздничные дни, чтобы деморализовать нас, то он этого добился. Рождество было безнадежно испорчено.

Около десяти утра я направлялся к дому Голдбергов по Соррелл-авеню, между тем как Сэмпсон втихаря ускользнул в Саут-Ист кое-что проделать по поводу убийства Сандерсов. В полдень мы намеревались встретиться для обмена мрачными впечатлениями.

Я беседовал с Голдбергами около часа. Выглядели они неважно, но на вопросы о сыне отвечали иногда даже с большей готовностью, чем Данны. Джеральд и Лаура Голдберг показались мне строгими, но бесконечно обожающими своего мальчика родителями. Одиннадцать лет назад врачи предрекли Лауре, что она не сможет иметь детей из-за загиба матки, и когда она забеременела, это показалось чудом. Знал ли об этом Сонеджи? Как он выбирал свои жертвы? Почему именно Мэгги Роуз и Майкл Голдберг?

Мне разрешили осмотреть комнату Майкла и побыть там одному. Закрыв дверь, я для начала просто тихо посидел, как накануне в комнате Мэгги. Мальчик превратил свою спальню в настоящее хранилище компьютерной техники — кругом продукция «Макинтош», «Нинтендо» и так далее. В лабораториях Американской телефонной и телеграфной компании оборудования и то меньше.

На стенах развешаны плакаты со сценами из фильмов с участием Кэтрин Роуз «Табу» и «Медовый месяц», над кроватью — портрет Себастьяна Баха, солиста группы «Скид Роу». В ванной красуется изображение Альберта Эйнштейна, остриженного под панка, с розовым гребнем волос, а еще — обложка журнала «Роллинг Стоун» с надписью: «Кто убил коротышку Германа?»

На столе — фотография Майкла и Мэгги в рамочке — дети держатся за руки, как неразлучные друзья. Может быть, их необычная дружба повлияла на решение Сонеджи?

Голдберги никогда не видели мистера Сонеджи, но много слышали о нем от Майкла: Сонеджи был единственным, кто постоянно побеждал мальчика в компьютерных играх «Нинтендо» типа «Ультима» и «Супер Марио». Видимо, в свое время он тоже был умником, вундеркиндом и не мог позволить победить себя даже девятилетнему мальчику. Он никому никогда не хотел проигрывать.

Я сидел с Голдбергами в библиотеке и смотрел в окно, как вдруг события приняли неожиданный оборот. От дома Даннов огромными шагами несся Сэмпсон. Я метнулся к входной двери и перехватил его уже на лужайке перед домом Голдбергов. Он рванул к финишу, как Джерри Райс в знаменитом забеге в Сан-Франциско.

— Что, он снова звонил?

— Нет, — запыхавшийся Сэмпсон мотнул головой. — Что-то стряслось, Алекс, но ФБР держит происшествие в тайне. Они что-то нашли! Бежим!

Полиция перекрыла часть Соррелл-авеню, выходившую на Плэйтли-Бридж-Лейн. Полдюжины деревянных заграждений не позволили представителям прессы пуститься вдогонку за кавалькадой полицейских машин, которые около двух часов дня отъехали от дома Даннов. Мы с Сэмпсоном сидели в третьей. Уже через час с небольшим три седана мчались по извилистой дороге среди холмов Солсбери в Мэриленде по направлению к индустриальному комплексу, затерянному в густых сосновых лесах.

Накануне Рождества там было пустынно. Гнетущая тишина реяла над белыми административными корпусами, расположившимися среди заиндевевших лужаек, где уже стояли местные полицейские машины и машина «Скорой помощи». За корпусами протекала небольшая речушка с грязной водой красно-бурого цвета, впадавшая в Чесапикский залив. Голубые вывески на корпусах гласили: «Дж. Кад Мэньюфэкчуринг», «Рейзер-Бектон Груп» и «Техносфера». Никто и словом не обмолвился о том, что здесь произошло.

Мы с Сэмпсоном присоединились к группе, спускавшейся к реке. С нами отправилась четверка встревоженных агентов ФБР. От корпусов к воде протянулась полоска оголенной земли с остатками пожухлой травы. Небо затянуло серыми тучами, предвещавшими снегопад. У самого берега помощники шерифа посыпали грунт специальной смесью, позволявшей обнаружить следы. Быть может, здесь побывал Гэри Сонеджи?

— Они хоть что-нибудь вам сказали? — спросил я Джеззи Фланаган, когда мы отошли чуть в сторону по непролазной грязи. Ее ботинки покрылись густым слоем речного ила, но она этого не замечала.

— Пока нет. Ничего.

Джеззи была так же удручена, как и мы с Сэмпсоном, несмотря на то, что Группа по спасению заложников впервые оказалась не у дел, а фэбээровцы, напротив, отличились. Для нас такое начало не предвещало ничего хорошего.

— Боже, только бы с детьми ничего не случилось, — пробормотала Джеззи, когда мы ступили на более или менее сухой участок. Неподалеку копошились сотрудники ФБР Рейли и Джерри Скорсе. Вдруг повалил снег, с реки задул пронизывающий ветер, принося с собой запах горящей пластмассы. Я с замиранием сердца вглядывался в берег, но ничего не мог разглядеть. Чтобы успокоить нас, агент Скорсе произнес краткую речь:

— Послушайте, от вас никто ничего не скрывает. Просто это дело получило широкую огласку в прессе, так что мы получили приказ молчать, пока не доберемся сюда и не увидим все собственными глазами.

— Что увидим? — рявкнул Сэмпсон. — Кончайте свой словесный понос! Что, к чертовой матери, произошло?

Скорсе отдал краткое распоряжение агенту Макгоу из округа Колумбия. Я видел, как он крутился возле дома Даннов. Судя по всему, его направили сюда вместо Роджера Грэхема. Макгоу, похожий на бывалого вояку накануне отставки, приземистый, с солидным брюшком, кивнул и выступил вперед:

— Час назад местная полиция выловила из реки ребенка. Но они не могут его опознать.

Затем Макгоу отвел нас ярдов на семьдесят вниз по реке. Здесь, за мшистым пригорком, лежало маленькое тельце, прикрытое серыми одеялами из машины «Скорой помощи» — одинокий горестный сверток. Никто из нас не произнес ни слова, лишь ветер свистел над водой.

Подошел местный коп и нетвердым хриплым голосом дал соответствующие разъяснения:

— Лейтенант Эдуард Махони, полиция Солсбери. Около часа назад здешний охранник обнаружил тело ребенка.

Мы подошли ближе к серому свертку, лежавшему на холме почти у кромки воды. Левее темнело заросшее болотце. Лейтенант Махони опустился на колени прямо в мутную жижу, снежинки садились на его щеки и волосы. Бережно, почти благоговейно он откинул край серого одеяла жестом любящего отца, который будит сына, чтобы позвать его с утра на рыбалку.

Всего несколько часов назад я изучал фотографии похищенных детей и первым нарушил молчание:

— Это Майкл Голдберг. Бедняга Майкл. Несчастный маленький Сморчок.

Глава 18

Только ранним рождественским утром Джеззи попала домой. Все ее думы были о похищенных детях. Ей было необходимо хоть на время отделаться от мучительных образов, приглушить мотор, чтобы машина не взлетела на воздух. Нужно временно забыть, что она — полицейский. Умение вовремя отключиться всегда давало ей преимущество перед другими.

Джеззи жила с матерью в маленькой квартирке в Арлингтоне близ станции метро «Кристал-Сити». Это жилище она называла «кельей самоубийц» и все время собиралась переехать, но после развода с Деннисом Келлехером прошел уже год, а она все не трогалась с места.

Деннис проживал в Джерси и все еще пытался сделать карьеру в «Нью-Йорк таймс». В глубине души Джеззи с самого начала знала, что у них ничего не получится. Единственное, что у него отлично получалось, — это изводить Джеззи и заставлять ее сомневаться в себе самой. В этой области он был непревзойденным мастером. И все-таки она не сдалась.

У нее слишком много работы и нет времени, чтобы съехать от матери, — так она оправдывалась перед собой. У нее также не оставалось времени на личную жизнь — она предпочитала беречь душевные силы в надежде на серьезную счастливую перемену. Не менее двух раз в неделю Джеззи подсчитывала свои капиталы: она была обладательницей двадцати четырех тысяч долларов. Привлекательная, почти красивая женщина тридцати двух лет. А Деннис — почти хороший писатель.

Она всегда считала, что у нее есть силы бороться. Просто иногда бывает нужна передышка. Вот как сейчас.

Джеззи отхлебнула пива и закусила кусочком чеддера. Отлично, именно это зелье обожал ее отец. Вторую бутылку прихватила с собой в душ. Перед глазами по-прежнему стояло синее личико Майкла Голдберга. Нет, она не позволит себе больше о нем думать. Не позволит чувству вины захлестнуть себя. Детей похитили во время ее отпуска. Вот с чего все началось. И все. И хватит об этом.

Айрин Фланаган закашляла во сне. Тридцать пять лет она проработала в телефонной компании. У нее есть квартирка. Она мастерски играет в бридж. В этом и состояла сейчас вся ее жизнь. Отец Джеззи двадцать семь лет прослужил в полиции округа Колумбия. Инфаркт настиг его на дежурстве — внезапно, посреди многолюдной улицы, в толпе, среди чужих людей, которым не было до него дела. Так об этом рассказывала сама Джеззи знакомым.

Уже в тысячный раз Джеззи подумала, что пора переезжать из материнской квартиры. Давай, девочка, измени жизнь, двигайся, не стой, не замирай на месте. Она не замечала, что стоит под душем с пустой бутылкой в руке.

— Пьянство окаянное, — пробормотала Джеззи. Ей явно не хватало третьей бутылки. А может, и еще чего-нибудь.

На какое-то мгновение удалось забыть о Майкле Голдберге. Но не до конца. Да разве сможет она когда-нибудь забыть об убитом ребенке? Последние годы Джеззи сознательно училась забывать — чтобы любой ценой избавляться от лишней душевной боли. Ведь глупо мучиться, если все равно не можешь помочь. Попутно она старалась избегать и близких душевных отношений, влюбленности, искренней дружбы и прочего, что приносит переживания. Весьма удобная позиция: ведь в жизни почти все — обычная сделка. Так что ей лучше обойтись без любви. Звучит ужасно, но это так.

А в некоторые моменты даже хорошо, что всегда и везде ощущаешь деловой подход. Так легче изживать день за днем и не поддаваться ночным кошмарам. При таких условиях она может держать себя в руках, во всяком случае, до привычной вечерней выпивки.

Джеззи — отличный коп, имеющий все навыки, чтобы уцелеть в схватке в преступниками. Конечно, она умела постоять за себя и в обыденной жизни. Агенты поговаривали, что она — настоящий мужик в юбке, что приходилось принимать как комплимент, тем более что офицерских погон женщины удостаивались крайне редко.[4]

В час ночи Джеззи поняла, что пора прокатиться на мотоцикле. Она задыхается в стенах крошечной арлингтонской квартирки, ей необходим глоток свежего воздуха.

Мать услыхала, что Джеззи открывает входную дверь:

— Джеззи, куда так поздно? Джеззи? Джеззи, это ты?

— Хочу прогуляться.

«Рождественская распродажа в парке Молл» — гласили рекламные щиты на стенах. Как цинично все это выглядит на фоне удручающих событий сегодняшнего дня. Поскорее бы прошло Рождество. Завтрашний день просто пугает.

Джеззи умчалась на своем мотоцикле в ночь — то ли убегая от своих наваждений, то ли пускаясь за ними вдогонку.

Наступило Рождество Христово, а Христос был распят во искупление грехов человеческих. В том числе во искупление грехов Джеззи Фланаган. Может быть, и Майкл умер во искупление грехов? Может, в этом все дело? — думала Джеззи. Она немного спятила от всех этих мыслей, но продолжала контролировать себя. Весь ужас в том, что она всегда себя контролировала.

Напевая «Зимнюю сказку», Джеззи неслась по шоссе со скоростью сто десять миль в час, подальше от Вашингтона. Ей было очень страшно — но не от быстрой езды…

Глава 19

Наутро полицейские обшарили каждый квартал Вашингтона и ближайшие пригороды в Мэриленде и Вирджинии. Заходили буквально в каждый дом. Сити наводнили полицейские машины, возвещавшие через громкоговоритель:

— Мы ищем Мэгги Роуз Данн, девять лет, блондинка, волосы длинные, рост четыре фута три дюйма, вес семьдесят два фунта. Каждому, кто имеет сведения о ней, гарантируется вознаграждение.

В доме Даннов работало с десяток фэбээровцев. Кэтрин Роуз и Том Данн, потрясенные смертью Майкла, постарели лет на десять. Все находились в напряженном ожидании очередного звонка от Сонеджи.

Мне пришло в голову, что он специально задумал позвонить именно в день Рождества. На минуту показалось, что я уже знаком с ним. Хоть бы он позвонил, хоть бы попытался что-то предпринять и совершил при этом грубую ошибку… Мне не терпелось схватить Сонеджи.

В одиннадцать утра Группа по спасению заложников собралась в гостиной Даннов. Нас было примерно двадцать человек, и всю информацию мы получали только от ФБР. В доме царила суматоха. Что же еще успел сотворить «сын Линдберга»?

Мы все еще пребывали в неведении. Просочились слухи, что Даннам пришла какая-то телеграмма, не похожая на предыдущие нелепые послания. Наверняка она от Сонеджи.

Последние пятнадцать минут фэбээровцы монополизировали все данновские телефоны. К половине двенадцатого подъехал специальный агент Скорсе, прервав празднование Рождества в семейном кругу, а еще через пять минут примчался шеф Питтмен. Вызвали комиссара полиции.

— Сидим как в потемках. Это начинает надоедать, — заявил Сэмпсон. Он стоял, облокотившись на каминную доску и сильно ссутулившись, что сразу укорачивало его до шести футов семи дюймов.

— Однако федеральщики нам не шибко доверяют. Да и мы им верим чуток поменьше, чем на старте.

— И тогда не особо верили, — напомнил я.

— Точно, — согласился Сэмпсон. Отражаясь в его очках, я казался совершенно миниатюрным и безобидным. Хорошо бы весь мир видеть таким.

— Так что, наш приятель прислал телеграмму с западного побережья? — спросил Сэмпсон.

— Так думают в ФБР. А может, это такой способ поздравлять с Рождеством? Может, он хочет с нами подружиться?

Сэмпсон воззрился на меня поверх своих очков:

— Вот спасибо, все разъяснили, доктор Фрейд.

К двери подошел агент Скорсе, по дороге прихватив под локоть Питтмена. Они обменялись рукопожатиями — образчик теплых взаимоотношений.

— Получено еще одно послание от Гэри Сонеджи, — громко объявил Скорсе. Когда он нервничал, то забавно вытягивал шею и туда-сюда дергал головой. За время выступления он проделал это раз десять. — Сейчас я его зачитаю. Значит, так, адресовано Даннам:

«Дорогие Кэтрин и Том… Как насчет десяти миллионов долларов? Два наличными, остальное — в ценных бумагах и бриллиантах. В МАЙАМИ-БИЧ. М.Р. в порядке. Верьте мне. ЗАВТРА великий день. С веселым… Сын Л.»

Через четверть часа после получения телеграммы стало известно, что ее отправили из почтового отделения на западном побережье, которое находилось на Коллинз-авеню в Майами-Бич. Фэбээровцы моментально связались с почтовыми служащими, но, как водится, толком ничего выяснить не удалось.

Оставалось одно — немедленно вылететь в Майами.

Глава 20

Итак, в первый день Рождества, в полпятого утра, Группа по спасению заложников прибыла в аэропорт Тамайами во Флориде. По распоряжению министра Джеральда Голдберга нам выделили специальный самолет, который вел экипаж ВВС США. От аэропорта до офиса ФБР на Коллинз-авеню, что неподалеку от «Фонтенбло» и других отелей Золотого Берега, нас сопровождал полицейский эскорт Майами. Сонеджи телеграфировал с почтамта, находившегося лишь в шести кварталах от офиса ФБР.

Знал ли он об этом? Уверен, что знал: это совершенно в духе его причудливых измышлений — риск и строгий расчет одновременно. Я постоянно заносил в блокнот свои соображения о нем и исписал уже двадцать страниц. Но для полного психологического портрета Сонеджи мне не хватало знаний о его прошлом. Заметки были переполнены разными эпитетами на его счет: организован, хладнокровен, методичен, жесток, возможно, страдает манией величия.

Интересно, не наблюдает ли он сейчас, как мы снуем взад-вперед по Майами? Наверняка он снова изменил внешность. Раскаивается ли он в смерти Майкла Голдберга? Или только-только вошел во вкус?

Между тем ФБР подключилось к секретным аварийным линиям связи. Мы тщетно гадали, каким способом Сонеджи теперь даст знать о себе. Группе дали подкрепление в виде нескольких местных полицейских и пары сотен агентов здешнего подразделения ФБР. Все пришло в движение, и началась страшная суета.

Интересно, была ли планом Сонеджи предусмотрена паника, в которую он вверг нас в преддверии развязки? Действительно ли с Мэгги Роуз ничего не случилось? Жива ли она? Перед тем, как совершить обмен, мы потребуем у него доказательства того, что она жива. «М.Р. в порядке. Верьте мне». Еще бы, Гэри.

Меж тем в Майами-Бич поступили печальные вести: в местное подразделение ФБР пришел факс о предварительных данных по поводу вскрытия тела Майкла Голдберга. Нашу Группу собрали в кабинете для экстренного совещания. Мы расселись у столов, расставленных полукругом, на каждом был монитор и словарный процессор. Воцарилась тишина. Никто не жаждал услышать подробности смерти ребенка.

Ознакомить нас с заключением поручили сотруднику Гарольду Фридмену, который внешне меньше всего походил на агента ФБР. Это был ортодоксальный иудей с внешностью и повадками курортного пижона. На собрание он пришел в разноцветной майке и кепарике.

— Есть все основания считать, что смерть сына Голдберга была случайной, — начал он отчетливым басом, — сначала ребенок потерял сознание от хлороформа — следы вещества найдены в носоглотке, потом, приблизительно через два часа, ему сделали инъекцию барбитала-натрия. Это сильнодействующий наркотик, обладающий свойством угнетать дыхание. Видимо, в этом причина случившегося: у мальчика нарушилось дыхание, затем последовала остановка сердца. Думаю, он не мучился и умер во сне. Помимо этого у мальчика сломано несколько костей, — продолжал Фридмен (несмотря на пестрый наряд, он выглядел удрученно и держался со скромным достоинством). — Мы считаем, что после смерти ребенка били кулаками и ногами. К тому же труп мальчика был изнасилован. У него поврежден задний проход. Этот Сонеджи — просто больной подонок.

Из первой части отчета патологоанатомов мы узнали о сексуальных проблемах Гэри Сонеджи. Видимо, обнаружив, что мальчик погиб, он впал в ярость, поскольку это нарушало совершенство его плана. Агенты и полицейские ерзали на стульях, а я размышлял: как повлиял всплеск ярости на психику Сонеджи? Успокоил или еще больше возбудил? Сейчас судьба Мэгги Роуз еще больше взволновала меня.

Нас поселили напротив офиса ФБР в отеле, не совсем соответствующем стандартам Майами-Бич, но зато с большим бассейном со стороны океана. Около одиннадцати почти все отправились спать. Стояла жара, восемьдесят градусов по Фаренгейту, небо было усыпано яркими звездами, меж ними с севера летел реактивный лайнер.

Мы с Сэмпсоном брели по Коллинз-авеню. Окружающие, должно быть, думали, что мы прибыли сюда из края Великих Озер, чтобы насладиться здешней жарой.

— Может, поесть? Или сразу надраться до потери сознания? — предложил Сэмпсон.

— Я и так без сознания. Давай искупаемся, коли уж мы в Майами.

— Жаль, сегодня не попользуешься знаменитым местным солнцем, — проворчал Сэмпсон сквозь зажатую в зубах незажженную сигарету.

— Тем лучше для ночного заплыва.

— А я поторчу в комнате отдыха, буду соблазнять красоток.

В вестибюле наши пути разошлись.

— Желаю удачи! Надеюсь, ты получишь рождественский презент.

Надев плавки, я отправился в бассейн. Физкультура, по моему глубокому убеждению, укрепляет здоровье, поэтому я тренируюсь ежедневно в любых условиях. Особенно люблю упражнения на растяжку — их можно выполнять всегда и везде.

Бассейн был уже закрыт, но это меня не остановило: известно, что все копы не там переходят улицу, не там ставят машину и вообще постоянно нарушают правила. Это наша единственная привилегия. Но на сей раз я был не единственным нарушителем: в воде кто-то плавал, причем так тихо, что я услышал плеск, лишь подойдя к шезлонгам на самом краю бассейна. В воде оказалась стройная длинноногая женщина в иссиня-черном купальнике — самое подходящее зрелище после кошмаров сегодняшнего дня. Поначалу складывалось впечатление, что она просто расслабленно лежит на поверхности, но на самом деле она совершала сильные ритмичные движения. Ей было так уютно в пустом бассейне, что мне не захотелось мешать.

Когда она повернула голову, я с удивлением узнал Джеззи Фланаган. Удивительно, образ плавающей красотки совершенно не вязался в моем воображении с обликом инспектора Секретной службы. Я тихонько спустился в воду с другого конца бассейна. Едва ли я буду представлять собой столь же совершенное зрелище, но цель моя — хорошая разминка. Легко одолев тридцать пять кругов, я ощутил, что впервые по-настоящему расслабился. Дышать стало свободнее. Отлично, еще двадцать — и можно выпить с Сэмпсоном пива по случаю Рождества.

Остановившись для краткой передышки, я обнаружил, что прямо передо мной на краю шезлонга примостилась Джеззи Фланаган, небрежно укутавшись в белое пушистое полотенце. В лунном свете она казалась прелестной: стройная блондинка с лучистыми голубыми глазами, устремленными прямо на меня.

— Пятьдесят кругов, детектив Кросс?

Улыбка настолько изменила ее, что я не признал коллегу, с которой последние дни часто виделся за работой, — настолько она стала мягче и женственнее.

— Всего тридцать пять, — признался я, — не потяну для вашей команды.

— Не сдавайтесь — вы в отличной форме, — произнесла она с улыбкой.

— Да уж, в великолепной, после часов, проведенных в микроскопическом, битком набитом кабинете с маленькими окошками, вдобавок наглухо задраенными.

— Если бы окна были большими, все бы только и думали о пляже. Неспроста во Флориде никто толком не работает, — пошутила она.

— А мы разве сделали хоть что-то за целый день?

Джеззи рассмеялась:

— Один мой друг полагал, что полицейский обязан делать все, что в его силах. Вот и я как раз из таких. А вы?

— Я тоже.

— Ну, слава Богу! — Она шутливо воздела руки к небесам. Получилось смешно, мне захотелось расхохотаться. Нам и вправду необходима разрядка.

— Я и делаю все, что в моих силах. Но по обстоятельствам, — добавил я.

— Хвала Господу! — с иронической торжественностью повторила Джеззи. Нам стало весело. А может, просто было уже слишком поздно или то и другое вместе…

— А вы не собираетесь перекусить? — Мне захотелось побеседовать с ней о деле. До сих пор возможности близко пообщаться не представилось.

— Не возражаю. Я сегодня не обедала и не ужинала.

Мы договорились встретиться наверху в ресторане. К моему изумлению, Джеззи собралась всего за каких-нибудь пять минут, нарядившись в футболку, свободные бурые штаны и черные китайские тапочки. Она не воспользовалась косметикой, а непросохшие белокурые волосы просто зачесала назад, что очень ее красило. Держалась она свободно и совсем не напоминала ту Джеззи, которую я встречал на работе.

— Пожалуй, скажу вам правду. — Она лукаво рассмеялась.

— Какую еще правду?

— Пловец вы неуклюжий, хотя и сильный. А плавки вам очень идут.

Мы развеселились, снимая накопившиеся за день усталость и напряжение. А пиво с закуской и вовсе развязали нам языки. Виной тому отчасти был стресс, в котором мы оба находились последние дни. К тому же откровенные разговоры — моя специальность, да и вообще я люблю поспорить. Постепенно выяснилось, например, что в возрасте восемнадцати лет Джеззи стала «Мисс Вашингтон, округ Колумбия», что состояла в женском клубе университета Вирджинии, но была исключена за «неподобающее поведение» — обожаю эту формулировку.

В какой-то момент я обнаружил, что и сам не в меру разоткровенничался. С ней было легко разговаривать. Джеззи расспрашивала о первых днях моей работы в Вашингтоне в качестве психолога.

— Я совершил огромную ошибку. Белые предпочитают не связываться с психологом-негром, а большинство черных не в состоянии оплачивать его услуги. На кушетке психолога нет места либерализму, — я не стал расписывать ей весь ужас положения негра-психолога, да и негра-копа.

По ее просьбе я даже рассказал немного о Марии. А она поведала, каково приходится женщине в мужском коллективе Секретной службы:

— Они постоянно испытывают меня и хотя бы раз в день устраивают какую-нибудь проверку. Частенько зовут меня «мужик».

Вдобавок она развлекла меня парочкой историй о Белом доме; она была знакома с Бушами и Рейганами. В общем, час наедине с ней пролетел как одно мгновение. На самом деле мы проболтали часа два. Джеззи первая заметила, что официантка уныло слоняется возле нас.

— Слушай, в ресторане не осталось никого, кроме нас.

Расплатившись, мы сели в лифт. Комната Джеззи находилась выше моей, наверное, оттуда открывался красивый вид на океан.

— Чудесный вечер и за все спасибо, — кажется, эта трескучая фраза из какой-то пьесы Ноэля Коварда. — С Рождеством!

— Счастливого Рождества, Алекс, — улыбнулась в ответ Джеззи. Я заметил, что она теребит белокурую прядь возле уха, когда волнуется.

— Было действительно чудесно. Боюсь, завтрашний день таким не будет.

Быстро чмокнув меня в щеку, она выскочила из лифта со словами:

— Надеюсь, что сегодня вы приснитесь мне в плавках.

Спустившись еще на четыре этажа, я принял холодный рождественский душ в своем одиночном номере. Меня одолели дурацкие фантазии — я грезил о Джеззи Фланаган. Ясно, что нам не быть вместе, но я ничего не мог с собой поделать. Ей ведь можно обо всем рассказать… Я немного почитал откровения Стайрона о депрессии и уснул.

Глава 21

Осторожнее, Гэри, малыш, будь начеку! Краем глаза, как ящерица за насекомым, Гэри Сонеджи наблюдал за полной, ничего не подозревающей негритянкой в полицейской форме, которая дежурила на придорожной заставе. Она равнодушно отсчитывала ему сдачу — огромная, безмятежная, черная как ночь. Сонеджи подумал, что так могла бы выглядеть Арета Франклин, если бы у нее не было голоса и ей пришлось как всем изо дня в день трудиться.

Толстуха в форме и не помышляла проверять тех, кто проезжал мимо в бесконечном в эти рождественские дни потоке, хотя наверняка ей и ее коллегам было поручено искать его. Вот вам и «усиленные полицейские кордоны» и «общенациональный розыск»! Все блеф, сплошное унижение и разочарование! Неужели они рассчитывают поймать его с такими никудышными ищейками? Они даже не пытаются держать его в напряжении!

Иногда, особенно в такие минуты, Гэри Сонеджи так и тянуло объявить во всеуслышанье:

ВНИМАНИЕ! Эй ты, грязная потаскуха, полицейская сука! Ты что, не знаешь меня? Не узнаешь под этим дурацким гримом? Я тот, о ком последние три дня говорят в каждом выпуске новостей! О ком ты и еще полмира слушают каждый час! Проснись, Арета, девочка!

ВНИМАНИЕ! Я мастерски спланировал и совершил преступление века! Я превзошел Джона Уэйна Гэйси, Джеффри Дамера, Хуана Корона. Все шло отлично, только этот богатенький дохляк подвел меня.

ВНИМАНИЕ! Всмотрись в меня! Лучше всматривайся! Хоть раз в жизни покажи, на что способна! Стоишь тут, как жирный черный нуль на Пути Любви. Ну, смотри же! Смотри!

— С Рождеством, сэр! — толстуха протягивала ему сдачу.

— И вам того же, — пожимая плечами, отозвался Сонеджи.

Отъезжая от блистающего огнями поста, он размышлял об этой толстой черной тетке с круглой, как воздушный шар, головой, которая с улыбкой поздравляла его. Все идет к тому, что эти надувные улыбчивые головы скоро наводнят всю страну. Это будет похлеще, чем в «Нашествии охотников за телами»! Такой наворот с ума сведет — лучше об этом не думать. Страна Веселых Надувных Голов! Он обожал Стивена Кинга, которого считал Великим Предсказателем, и сейчас возмечтал, чтобы Кинг написал обо всех улыбающихся дураках Америки. Он уже мысленно видел суперобложку очередного бестселлера под названием «Надувные Головы».

Через сорок минут Сонеджи свернул на своем испытанном «саабе» с 413-го маршрута в Крисфилд, штат Мэриленд. По грязной разбитой дороге он направлялся к заброшенной ферме. У него есть полное право веселиться — ведь все остались в дураках. Он всех обвел вокруг пальца.

Копы так и не поняли, куда кидаться. Похоже, Сонеджи уже превзошел сам себя в деле Линдбергов. Настало время выдернуть ковер из-под ног всех Надувных Голов!

Глава 22

И началось представление! Двадцать шестого декабря в десять тридцать утра в местное подразделение ФБР прибыл срочный курьер, вручивший новое послание от «Сына Линдберга».

Нас снова собрали в кабинете для экстренных заседаний на втором этаже. Похоже, пришли абсолютно все сотрудники ФБР. Наконец в кабинет влетел специальный агент Билл Томпсон, размахивая оранжево-голубым конвертом, который он принялся вскрывать на глазах у всей группы.

— Похоже, он не намерен нам его прочесть, просто покажет, — тихо проворчал Джеб Клепнер из Секретной службы.

Мы с Сэмпсоном стояли рядом с Клепнером и Джеззи Фланаган.

— Не волнуйтесь, едва ли он захочет насладиться этим в одиночку, — возразила Джеззи. Томпсон как раз приготовился к чтению:

— У меня в руках письмо от Гэри Сонеджи. Сначала стоит цифра «один», затем — «десять миллионов». На другой строке цифра «два» и слова: «Мир Диснея: Орландо — Волшебное Королевство». Далее — цифра «три» на строке. Потом: «Парк Плутон 24. Переправиться через Лагуну Семи морей на пароме, а не по монорельсовой дороге. 12.50 пополудни, сегодня. Закончить в час пятнадцать». Последняя строка: «Детектив Алекс Кросс передаст выкуп. Один». И подпись: «Сын Линдберга».

Подняв глаза, Билл Томпсон тут же оглядел комнату и без труда отыскал меня. Он был, конечно, удивлен, но мое потрясение граничило с шоком. В крови резко подскочил уровень адреналина. За каким чертом я сдался Сонеджи? Откуда он меня знает? Понимает ли, как я жажду схватить его за жабры?

— Он не намерен идти на переговоры, — раздраженно проворчал агент Скорсе. — Воображает, что мы помчимся вручать ему десять миллионов.

— И он абсолютно прав. В конце концов, родители девочки дали ему понять, что готовы заплатить выкуп, — отозвался я.

Действительно, Данны поручили нам заплатить безо всяких условий. Сонеджи, видимо, рассчитывал именно на это. Он неспроста выбрал Мэгги Роуз. Но вот почему он выбрал меня?

— Воистину, пути Господни неисповедимы, — бормотал, покачивая головой, стоявший рядышком Сэмпсон.

С задней стороны здания ФБР коптились на солнышке с полудюжины машин. Билл Томпсон, Джеззи Фланаган, Клепнер и мы с Сэмпсоном уместились в один седан вместе с деньгами и ценными бумагами. «Детектив Кросс передаст выкуп».

Деньги собрали еще вчера вечером. Провернуть это дело за такой короткий срок было непросто, но «Сити банк» и «Морган Стенли банк» работали сообща. Данны и Джеральд Голдберг — весьма влиятельные люди и всегда добиваются своего. Согласно требованию Сонеджи, мы везли два миллиона долларов наличными, а остальное — в бриллиантах и ценных бумагах. Все уместилось в обычном американском туристическом чемоданчике.

Дорога от центра Майами-Бич до западного аэропорта Опа-Лока заняла около двадцати пяти минут, еще сорок мы пробудем в воздухе, и попадем в Орландо примерно без четверти двенадцать. Времени в обрез.

— Можно нацепить на Кросса какой-нибудь датчик, — услыхал я разговор агента Скорсе с Томпсоном по радио, — например, портативный передатчик. В самолете такой есть.

— Джерри, мне это не слишком нравится, — отозвался Томпсон.

— И мне, — подхватил я с заднего сиденья, стараясь сдержаться.

— Подслушивающие устройства исключены.

Я все пытался понять, почему Сонеджи остановил выбор на мне. Должен же быть в этом какой-нибудь смысл? Может, он узнал про меня из новостей еще в Вашингтоне? Наверняка у него была веская причина — в этом можно не сомневаться.

— В парке полно народу, — ворчал Томпсон, пока мы поднимались на борт «Цессны-310», направляющейся в Орландо. — Ясно, почему он выбрал Диснейленд. В Волшебном Королевстве детей и родителей пруд пруди, он вполне может загримировать Мэгги Роуз.

— Диснейленд для него особое место, — возразил я. По одной из теорий, которые я заносил в свой блокнот, у Сонеджи было тяжелое детство. Если это и впрямь так, то Диснейленд вызывает у него зависть и гнев, поскольку там находятся благополучные дети с любящими родителями.

— Мы установили в парке приборы наземного и воздушного наблюдения, — сообщал между тем Скорсе. — Изображение передается на мониторы в вашингтонский Кабинет чрезвычайных происшествий. На всякий случай снимаем Эпкот и Остров Наслаждений — вдруг ему вздумается что-нибудь отколоть в последнюю минуту.

Я сразу вообразил себе Кабинет чрезвычайных происшествий в вашингтонском подразделении ФБР на 10-й улице. Небось туда набилось не менее двух десятков важных персон — и у каждого отдельный стол с телемонитором, на который передается изображение Диснейленда. А на общем большом экране каждую секунду мелькает информация о том, сколько агентов находится в данное время в данной точке. Контролируются все входы и выходы, шоссе, погодные условия, количество посетителей, охранников и так далее. Но нет никаких сведений о Гэри Сонеджи и Мэгги Роуз. И все об этом знают.

— Наконец-то побываю в Диснейленде! — пошутил один из агентов, и смех оборвал обычную скучную полицейскую беседу. В такой тяжелой ситуации редко удается снять напряжение.

Мысль о предстоящей встрече с опасным сумасшедшим и похищенной маленькой девочкой отнюдь не согревала душу, равно как и сознание того, что парк будет полон праздношатающейся публики. Согласно последнему сообщению, там уже набралось порядка семидесяти тысяч человек. А ведь это хороший и, возможно, единственный шанс схватить Сонеджи.

Мы примчались к Волшебному Королевству в специальном автофургоне с полицейским эскортом с мигалками и сиренами по свободному аварийному ряду, обходя поток машин, следующий из аэропорта. Пассажиры городского транспорта бурно реагировали на наш пробег, так как понятия не имели, кто мы и зачем несемся на всех парах в Диснейленд. Они вообразили, что какие-то важные шишки вздумали полюбоваться на Микки и Минни.

Через вход 26-А мы въехали на территорию парка и направились к внутренней автостоянке. Уже 12.15 пополудни — прибыли впритык, но Сонеджи не оставил времени на сборы. И все же — почему он выбрал Диснейленд? Может быть, все детство мечтал сюда попасть или здешние зрелища возбуждают его?

Для него не составит труда проникнуть в парк, но интересно, как он собирается выбраться оттуда? Вот это — вопрос.

Глава 23

Служащие поставили наши автомобили в двадцать четвертом ряду секции Плутона. До парома предстояло добраться в специальном вагончике.

— Как ты думаешь, Алекс, почему он позвал именно тебя? Есть соображения на этот счет? — поинтересовался Билл Томпсон, вылезая из машины.

— Может, услыхал обо мне в сводке новостей или прочел в статье, что я — психолог. Непременно спрошу, когда увижу.

— Ты с ним поспокойнее, — посоветовал Томпсон. — Для нас главное — вернуть девочку.

— Ясное дело. — Мы оба слегка лукавили. Естественно, мы жаждали заполучить Мэгги Роуз живой и невредимой, но захватить Сонеджи и сжечь его прямо здесь, в Диснейленде…

Томпсон положил мне руку на плечо, и меня приятно согрел этот неожиданный дружеский жест. Сэмпсон и Джеззи Фланаган пожелали удачи, их поддержали прочие агенты ФБР. Сэмпсон на минуту отвел меня в сторонку:

— Ну, как ты? Во всеоружии? Помни, что ты не обязан связываться с этим дерьмом.

— Все отлично, он ничего мне не сделает. Я все-таки слегка разбираюсь в психологии, забыл?

— Да ты, мужик, классный психолог!

Взяв чемоданчик с выкупом, я забрался в ярко-оранжевый вагончик и отчалил в Волшебное Королевство. Там я надеялся получить Мэгги Роуз в обмен на деньги. Было 12.44 — в запасе оставалось лишь шесть минут.

Никто не обращал на меня внимания, пока я продвигался вперед в плотной очереди к билетным кассам и турникетам Волшебного Королевства. Сонеджи выбрал самое что ни на есть людное место. Я крепче сжимал ручку чемодана. Мне казалось, что пока выкуп со мной, есть хоть какая-то гарантия заполучить назад Мэгги Роуз. Решится ли он привести девочку с собой? Здесь ли он или просто проверяет нас? Сейчас всякое возможно.

В парке сновала беспечная жизнерадостная толпа. Сюда приезжали целыми семьями отдохнуть и повеселиться. Из громкоговорителя лился приятный баритон: «Держите детей за руку, не оставляйте личные вещи. Желаем хорошо провести время в Волшебном Королевстве». Даже при самом сильном напряжении невозможно было не поддаться очарованию волшебной страны. Все кругом дышало покоем и свежестью, невольно погружая в атмосферу детства и защищенности, что мне было совершенно ни к чему.

У входа детей приветствовали Микки Маус, Глупыш и Белоснежка. Парк был тщательно прибран. Из спрятанных в кустах микрофонов доносился гимн «Янки Дудль». Я ощущал биение сердца под легкой футболкой — впервые я остался без прикрытия. Здесь, на территории Волшебного Королевства, мне придется полагаться только на самого себя.

Я вытер о брюки вспотевшие ладони. Рядом Микки Маус пожимал посетителям руки. Бред какой-то! Стоя в густой тени здания касс, я видел паром, напоминавший плавающие по Миссисипи суда. Вдруг рядом оказался мужчина в спортивной куртке и широкополой шляпе. Я не понял, Сонеджи это или нет. Чувство безопасности мгновенно покинуло меня.

— Планы изменились, Алекс. Я отвезу вас к Мэгги Роуз. До сих пор вы вели себя безупречно. Продолжайте в том же духе, и мы доберемся без приключений.

Мимо нас прошагала Золушка шести футов ростом. Дети и взрослые восторженно ахали, глядя на нее.

— Повернитесь кругом, Алекс. Мы возвращаемся той же самой дорогой, по которой вы прибыли сюда. Возможно, проведем сегодняшний день на пляже — все зависит исключительно от вас, друг мой.

Он держался абсолютно спокойно и хладнокровно, словно вокруг него витала аура неуязвимости. Он запросто называл меня Алексом. Именно такую линию поведения с самого начала избрал Сонеджи. Мы двинулись в обратном направлении против толпы. Впереди развевались золотые Золушкины кудри. Малышня замирала от восторга при виде ожившей героини любимых мультиков и кинофильмов.

— Сначала мне нужно увидеть Мэгги Роуз, — единственное, что я сказал человеку в широкополой шляпе. Может быть, это загримированный Сонеджи? Нужно внимательней присмотреться к нему.

— Хорошо. Но имейте в виду: если нас попытаются остановить, девочка умрет, — заявил он тоном, не допускающим возражений.

— Этого не произойдет, — заверил я. — Безопасность девочки — единственное, что нас волнует.

Я надеялся, что обе стороны настроены именно так. Не далее как утром я виделся с Даннами. Они мечтали только об одном: увидеть дочь в целости и сохранности.

Пот лил с меня градом. Ничего не поделаешь: температура выше восьмидесяти градусов плюс высокая влажность. Меня беспокоило, что какое-нибудь непредвиденное обстоятельство может все испортить. Мы не готовились производить операцию по захвату в центре парка, в гуще толпы отдыхающих. На всякий случай я предупредил его:

— Послушайте, если фэбээровцы увидят, что мы выходим, к нам могут подойти.

— Надеюсь, этого не произойдет, — покачал он головой. — Это грубейшее нарушение правил.

Кто бы он ни был, его хладнокровие просто поражало. Интересно, не случалось ли ему и раньше проворачивать подобные дела? Мы явно двигались по направлению к оранжевым вагончикам — один из них увезет нас обратно, за пределы парка. Именно в этом и состоит их план?

Мне казалось, что Сонеджи должен быть куда более хрупким, нежели мой спутник. Возможно, здесь играет роль грим и всевозможные накладки. Так он все-таки актер? Я молил Бога, чтобы человек рядом со мной не оказался самозванцем.

В делах с похищением такое нередко случалось: кто-то мог узнать, чем мы занимаемся во Флориде, связаться с нами под видом Сонеджи и явиться за выкупом.

— Федеральное бюро! Руки вверх! — раздался голос. У меня перехватило дыхание. Какого черта? О чем они думают?

— Федеральное бюро!

На стоянке машин нас окружили с полдюжины вооруженных агентов. Один, с винтовкой, держал на прицеле мужчину в шляпе и, соответственно, меня. Среди них я увидел Томпсона, а ведь он только что уверял меня, что согласен на все — лишь бы вернуть девочку.

— Уходите! Убирайтесь! — заорал я, теряя соображение. — Ко всем чертям! Вон отсюда!

Я еще раз всмотрелся в лицо мужчины в широкополой шляпе. Это не Гэри Сонеджи — теперь я был уверен. Впрочем, сейчас это уже не имело значения — даже если его сфотографировали в Орландо и опознают. Но почему он так спокоен?

— Если я буду арестован, девочка умрет, — заявил он агентам ледяным тоном, глядя на них ничего не выражающими глазами. — Ничто ее не спасет. Я ничего не смогу поделать. И вы тоже. Она умрет.

— А сейчас она жива? — Агент Томпсон сделал шаг по направлению к мужчине, еле сдерживая ярость. Он готов был убить его на месте, да и не только он.

— Жива. Два часа назад я ее видел. Она была бы свободна, если бы вы все не изгадили. Любите вы это дело… А ну, вон отсюда, убирайтесь, как вам детектив велел! Вон, к чертовой матери!

— Как вы докажете, что работаете именно на Сонеджи? — настаивал Томпсон.

— Во-первых, десять миллионов. Во-вторых, Диснейленд: Орландо — Волшебное Королевство. В-третьих: Парк Плутон 24.

Он слово в слово пересказал текст послания, но Томпсон стоял на своем:

— Давайте договоримся об освобождении девочки. Просто договоримся, и вы кое-что сделаете по-нашему.

— Что? И девочку убьют? — раздался возмущенный голос Джеззи Фланаган, неожиданно возникшей из-за спины Томпсона. — А ну, опустить пистолеты! Пусть детектив Кросс производит обмен. Если вы сделаете по-своему и девочка погибнет, я сообщу об этом прессе. Лично расскажу каждому журналисту страны! Клянусь, Томпсон, я это сделаю!

— И я, честное слово! — заверил я специального агента.

— Но это не Сонеджи! — с отвращением произнес Томпсон, взглянув на агента Скорсе в надежде на поддержку. — Ладно, отпустить его. Кросс везет выкуп к Сонеджи — остановимся на этом.

Мы продолжили свои путь. Меня трясло. Люди смотрели нам вслед, пока мы пробирались к оранжевым вагончикам.

— Козлы, чуть не изгадили все дело, — пробормотал мой спутник, когда мы уселись рядом.

Он впервые выражал свои эмоции.

В секции Утенка Дональда в шестом ряду нас поджидал новехонький темно-голубой спортивный «ниссан». Внутри было пусто. Усевшись за руль, он повел автомобиль к выходу 1–4. Помнится, он что-то говорил о пляже — интересно, что имелось в виду? Мы явно двигались к международному аэропорту Орландо. Все попытки разговорить мужчину потерпели крах. Возможно, невозмутимость была притворной, и его тоже вывела из равновесия выходка фэбээровцев, едва не сорвавших нам всю операцию… Впрочем, поразмышляв, я пришел к выводу, что с их стороны это был блеф с целью сделать последнюю попытку мирно договориться об освобождении Мэгги Роуз.

Уже через полчаса мы оказались в частном ангарчике в паре миль от аэропорта Орландо. Стало ясно, что обмен будет произведен не в Диснейленде.

— В послании было сказано, что все завершится в тринадцать пятнадцать, — заметил я, вылезая из машины. По взлетному полю гулял жаркий тропический ветерок, в воздухе витал тяжелый смрад дизельного топлива и плавящегося асфальта.

— А это было вранье, — невозмутимо сообщил мужчина. — Вот наш самолет. Теперь, когда мы одни, уж постарайтесь быть поумнее, чем эти ваши фиберы. Надеюсь, это не слишком сложно.

Глава 24

— Итак, откиньтесь на спинку кресла и расслабьтесь, наслаждайтесь полетом, — пошутил вымогатель, — вообразите, что пилот — ваш лучший друг. Ну, может, не самый лучший.

Он приковал меня наручниками к подлокотникам одного из четырех кресел. Вот и я стал заложником. Может, сумею выдернуть подлокотник? Не больно-то прочная конструкция из металла и пластика…

Наверняка посланец Сонеджи был профессиональным летчиком. «Цессна» плавно вырулила на взлетную полосу, разогналась и поднялась в воздух. Мы летели на юго-восток, миновали восточную часть Орландо и Санкт-Петербурга. На земле я знал, что мы под постоянным наблюдением, а сейчас все зависело от прихотей Сонеджи и его связника.

Сперва мы молчали: откинувшись на спинку кресла, я наблюдал за его работой, стараясь запомнить все детали полета. Он вел себя как профессионал: управлял машиной легко и умело, без всяких признаков волнения. Когда мы пролетали над Флоридой, меня осенило: ведь Голдбергам угрожали члены колумбийской наркомафии… Не совпадение ли? В них я уже не верил.

В работе копа, в моей работе, есть одна важная закономерность, о которой нельзя забывать ни на минуту: девяносто пять процентов преступлений удавалось раскрыть только потому, что преступник допускал ошибку. Сонеджи пока не допустил ни одной, не оставил нам ни единой зацепки. Но время ошибок близилось: обмен может стать для него роковым.

— Все отлично распланировано, — обратился я к пилоту. Мы уже летели над Атлантикой, все больше удаляясь от берега. Интересно, куда и зачем летим? Для обмена ли?

— Вы правы. Все продумано вплоть до мельчайших деталей.

— Девочка и вправду в порядке? — Я пытался завязать разговор.

— Я уже сказал вам утром. Ни единого волоска с головы не упало.

— Верится с трудом, — признался я. — Особенно после того, что сталось с Майклом Голдбергом.

— Хотите — верьте, хотите — нет, — пожал плечами пилот. Его это мало волновало.

— Мальчика изнасиловали. Как же я могу верить, что девочке ничто не грозит, — не отставал я.

По его косому взгляду я почувствовал, что он не знает о том, что стряслось с Майклом Голдбергом. У меня возникло чувство, что он вовсе не партнер Сонеджи, что у того вообще не может быть партнеров. Возможно, пилот — просто наемник, тогда у нас есть шанс спасти девчушку…

— Уже после смерти Майкл был зверски избит и изнасилован, — настаивал я. — Так что знайте, во что вы ввязались. И кто ваш партнер.

Он почему-то ухмыльнулся:

— Я понимаю вашу озабоченность, но хватит намеков и вопросов. Сидите спокойно. Девочку не избили и не изнасиловали. Слово джентльмена.

— Но вы не можете этого знать, — возразил я. — С утра вы ее не видели и понятия не имеете, что делает с ней этот маньяк, Сонеджи или как его там…

— Что поделаешь, всем нам приходится верить партнерам на слово. А теперь помолчите. В связи с тем, что наш экипаж не полностью укомплектован, мне не удастся обеспечить вас закуской и прохладительным во время полета.

Почему ж он так чертовски спокоен? Почему так уверен в себе? Участвовал ли раньше в похищениях? Не привлекался ли к ответственности? Не мешало бы проверить. И я это сделаю, если, конечно, вообще буду иметь такую возможность…

Я посмотрел в иллюминатор: «Цессна» плыла над океаном. С тех пор как мы покинули Орландо, прошло чуть более получаса. Море слегка штормило, несмотря на ясную погоду. Одинокое облачко отбросило тень на стальную гладь воды. Зыбкое отражение самолетика мелькало в волнах. Думаю, ФБР засекает наш путь с помощью радара, и пилот не может не знать об этом. Похоже, его ничто не волнует. Какая-то жуткая игра в кошки-мышки… Как он поведет себя дальше? Где Сонеджи и Мэгги Роуз? Куда мы направляемся?

— Где вы так научились управлять самолетом — во Вьетнаме? — вдруг сорвался вопрос, давно не дававший мне покоя. Возраст у него самый подходящий — под пятьдесят, хотя выглядит он изрядно потасканным. Я уже сталкивался с ветеранами Вьетнама, способными на что угодно: такие вполне могли заняться киднэппингом.

Вопрос явно задел его, но он предпочел промолчать. Странно: никаких признаков волнения или беспокойства — а ведь один из похищенных детей уже мертв. Почему же он так самоуверен?

Что известно ему такого, чего не знаю я? Кто такой Гэри Сонеджи? А сам он кто? Какая между ними связь?

Через полчаса «Цессна» пошла на снижение. Внизу зеленел островок, окаймленный песчаными пляжами.

— Ничего не понимаю. Где мы? Что это за остров?

— Малый Абако, — отозвался пилот. — Ну что, у нас кое-кто на хвосте? Фиберы? Небось засекли нас своими радарами? Вы, поди, утыканы разными передатчиками?

— На мне абсолютно ничего нет.

— Значит, они чем-то обработали денежки, — продолжал он, — может, флуоресцентным порошком?

Ему знакомы все хитрости нашей работы.

— Мне, во всяком случае, об этом неизвестно, — откровенно признался я. Действительно, от фэбээровцев можно ожидать всего, они не посвящали меня в свои планы.

— Надеюсь, вы не лжете. Трудно вам доверять после истории в Парке Диснея. Пригнать столько копов и фиберов — и это после нашего предупреждения. Да, в наше время никому нельзя верить.

Его, разумеется, не заботило, насколько мне не нравились эти шутки. Сейчас он производил впечатление человека, окончательно утратившего всякие надежды, которому представился последний шанс заработать. И ему плевать, что это будут самые грязные деньги в мире.

На берегу просматривалась узкая посадочная полоса — плотно утрамбованная дорожка, протянувшаяся на несколько сот ярдов. Самолет, ведомый опытной рукой, плавно приземлился и вырулил к ближайшим пальмам. Отличный план — все на месте, все срабатывает без сбоев.

Вокруг не намечалось никаких признаков жилья, лишь холмы, покрытые пышной тропической растительностью, высились невдалеке. Никто не появлялся — ни Сонеджи, ни Мэгги Роуз.

— А девочка здесь? — снова завел я.

— Хороший вопрос! Поживем — увидим. Отсюда все отлично просматривается.

Он выключил мотор, и началось долгое томительное ожидание. Никаких ответов на мои вопросы не последовало. Стояла изнуряющая жара. Оттого что я изо всех сил сдерживал желание выдрать подлокотник и врезать ему, у меня разболелась голова.

Взор пилота был устремлен в безоблачное небо. Сквозь лобовое стекло он преспокойно любовался расстилающимся пейзажем, в то время как я изнывал от духоты и исходил бешенством.

Здесь ли девочка? Жива ли Мэгги Роуз? О, черт бы тебя подрал!

На стекла иллюминаторов садились какие-то жуки, пару раз промелькнул пеликан. Больше ничего не происходило в этом глухом краю. Жара усиливалась, как это бывает, когда машина долго стоит на солнцепеке, но мужчина как будто ничего не замечал. Видимо, он привык к жаркому климату. Минуты ожидания превратились в час, потом в два… Я совершенно взмок и умирал от жажды, безуспешно стараясь отвлечься от своего состояния. Надеюсь, фэбээровский радар, установленный в Мексике, засек нас. Чем же все это закончится?

— Мэгги Роуз здесь?

Я несколько раз повторил свой вопрос, но ответа не получил. Мое беспокойство нарастало.

Он не отвечал на вопросы, будто вовсе не слышал меня. Он не смотрел на часы, не ерзал, не вертелся. Уж не впал ли он в транс? Что вообще происходит?

Я с вожделением глядел на подлокотник, к которому был прикован, впрочем понимая, что могу совершить ошибку, которую однажды уже совершили мои коллеги. Вполне можно было выдернуть его, такой он старый и расшатанный. Если до этого дойдет, я навлеку на себя опасность. Впрочем, другого выхода нет — стоит рискнуть…

Вдруг «Цессна» тронулась с места и покатилась в сторону взлетной полосы. Мы снова в пути.

Самолет летел низко, на высоте не более тысячи футов. Меня освежал свежий прохладный воздух, а рев пропеллеров просто-таки убаюкивал. В иллюминатор я наблюдал, как солнце плавно опускается за горизонт и потихоньку исчезает из виду. Прекрасное и одновременно зловещее зрелище, в полном соответствии с обстоятельствами. Я понял, чего он дожидался, — ночной тьмы. Он предпочитал работать ночью. Сонеджи обожал ночь.

Через полчаса после того, как стемнело, самолет плавно пошел на снижение. Внизу замелькали огоньки — похоже, это небольшой городок. Приближается решительный момент: здесь должен быть произведен обмен.

— Ни о чем не спрашивайте, я не отвечу, — предупредил пилот, не отрываясь от пульта управления.

— Неудивительно, — громко проворчал я, делая вид, что ворочаюсь в кресле, пытаясь устроиться поудобнее, а на самом деле с силой тянул подлокотники на себя, с радостью чувствуя, как он поддается. Оторвать его совсем я не рискнул.

Мелькнуло небольшое летное поле и посадочная полоса — хорошо, что они вообще были. Невдалеке я приметил еще два небольших самолета. Пилот ни разу не связался с наземной службой по радио. Мое сердце бешено колотилось.

На крыше здания аэропорта болтался старомодный летный знак «А». Мы остановились, но никто не вышел навстречу. Ни Гэри Сонеджи, ни Мэгги Роуз. Никого. Пока. Где же они, черт побери? Надеюсь, нас не потеряли из виду.

— Мы произведем обмен здесь? — громко поинтересовался я, незаметно раскачивая подлокотники.

Мужчина встал с кресла и прошагал мимо меня к выходу, держа в руке чемоданчик с десятью миллионами.

— Прощайте, детектив Кросс. Извините, мне пора бежать. Не трудитесь прочесывать окрестности — девочки здесь нет. Кстати, мы снова в Штатах. В Южной Каролине.

— Где девочка?! — взревел я, с силой дернув наручники, приковавшие меня к креслу. И где только носит фэбээровцев? Неужели они намного отстали?

Нужно было срочно что-то предпринимать, действовать. Я напрягся всем телом и рванул оба подлокотника — раз, другой. Сначала края отогнулись, затем хилая конструкция с треском сломалась пополам. Я их выдернул с корнем, как дантист больной зуб.

В два прыжка я оказался у выхода. Мужчина тем временем уже выбрался из самолета и намеревался удрать с чемоданчиком. Я прыгнул на него сверху. Во что бы то ни стало нужно его задержать до прибытия фэбээровцев. Наконец-то я врежу этому подонку, ну я ему устрою…

Я накинулся на него, как ястреб на полевую крысу. Мы боролись молча, тяжело дыша. У меня на руке болтался наручник с куском подлокотника, и металлический конец полоснул мужчину по лицу. Показалась кровь. Свободной рукой я схватил его за горло.

— Где Мэгги Роуз? Где она? — заорал я во всю мощь своих легких.

Откуда-то слева, где невозмутимо мерцала морская гладь, приближались огоньки. Ну наконец-то фэбээровцы настигают нас. Это их разведывательные самолеты спешат на помощь.

В следующую секунду я почувствовал крепкий удар по позвоночнику, и тело моментально налилось свинцом. Но я вырубился не сразу. Сонеджи? — безуспешно вопрошал мой внутренний голос. Второй удар по затылку добил меня — я так и не узнал, кто и чем его нанес.

Придя в сознание, я обнаружил, что маленький аэропорт в Южной Каролине весь сияет от полицейских мигалок. Фэбээровцы и местные копы развивали бурную деятельность. Кругом сновали люди, и стояло целое стадо машин «Скорой помощи» и пожарных машин. Тем не менее пилот вместе с десятью миллионами бесследно исчез, не оставив ни следов, ни отпечатков пальцев. Все прошло по плану, блестяще разработанному Сонеджи.

— А малютка? А Мэгги Роуз? — слабым голосом спросил я лысого эскулапа, который обрабатывал мне рану на голове.

— Не нашли, сэр, — ответил тот протяжным басом. — Малютка пропала. Нигде никаких следов Мэгги Роуз Данн.

Глава 25

Над Крисфилдом, что в Мэриленде, нависли тяжелые свинцовые тучи. По размокшей проселочной дороге под дождем, зарядившим с утра, неслась одинокая полицейская машина с включенной сиреной. Внутри восседали Арти Маршалл и Честер Дилс. Дилсу только-только стукнуло двадцать шесть, а Маршалл был ровно на двадцать лет старше. Как и всякий юный деревенский коп, Дилс лелеял мечту вырваться из провинции. Эти мечты согревали его еще в то суровое время, когда он был слушателем Высшей полицейской школы в Уайлд-Лейк.

Но время шло, мечты оставались мечтами, а Дилс все торчал в Крисфилде — втором Твин-Пиксе, как он подчас называл эту дыру с населением в три тысячи человек.

Дилс жаждал стать офицером полиции Мэриленда, но это была задачка не из простых, поскольку на экзаменах, особенно по математике, к будущему офицеру предъявлялись очень высокие требования. Зато, мечталось ему, став офицером, он сразу же рванет отсюда куда-нибудь подальше — может, даже в Солсбери или Честертаун.

Ни Дилс, ни мягкосердечный Арти Маршалл не знали, что стоят на пороге известности, что буквально за углом их ждет слава. Это случилось тридцатого декабря днем. В полицейское отделение на Олд-Херли-роуд позвонили. Местные охотники заметили кое-что подозрительное по пути к Танджер-Айленд, где обычно останавливались на ночлег. Они обнаружили брошенный голубой микроавтобус, на каких детей возили в школу. А в последнее время все, что вызывало хоть малейшее подозрение, немедленно связывалось с вашингтонским похищением детей. Дилсу и Маршаллу поручили все выяснить на месте.

Уже смеркалось, когда автомобиль с двумя копами свернул на роуд 413 по пути к заброшенной ферме. Им стало жутко, когда они проезжали по изрытой старой дороге.

— Что здесь — какая-то ферма? — нарушил молчание Дилс. Он сидел за рулем. По этим колдобинам приходилось ползти со скоростью пятнадцать миль в час.

— Ага, похоже, совершенно необитаемое местечко. Едва ли мы тут что-нибудь обнаружим, — ответствовал Арти Маршалл, втайне мечтая поскорее убраться оттуда.

— В этом вся прелесть нашей работы, — отозвался Честер Дилс. — Никогда в точности не знаешь, что тебя ждет. Всегда можно нарваться на крупное дело.

Он обожал все окружать ореолом таинственности и романтики, жить в предвкушении осуществления грандиозных планов. Флегматичный Арти Маршалл полагал, что это все молодой задор, которого хватит ненадолго.

Вот и полуразвалившийся сарай.

— Ну что, сделаем вылазку, — бодро предложил Маршалл, подыгрывая энтузиазму юного напарника.

Честер Дилс легко выпрыгнул из автомобиля, за ним неспешно выполз Маршалл. Именно в эту вросшую в землю развалюху с облупившейся красной краской забрели днем охотники, чтобы спрятаться от дождя. И немедленно вызвали полицию. Внутри было промозгло и мрачно, свет почти не проникал сквозь низкие окна, затянутые грязной марлей. Арти Маршалл зажег фонарик, пошутив:

— Не мешает пролить свет на это дело, — и вдруг воскликнул: — О Боже, черт побери!

Так вот оно — большая глубокая яма, вырытая в центре сарая. Рядом стоял голубой микроавтобус.

— Арти, мать твою!

Честер Дилс выхватил пистолет, но не тронулся с места. У него вдруг перехватило дыхание и совершенно исчезло желание подходить к этой темной яме, зиявшей в глубине сарая. По правде говоря, он вообще не мог заставить себя сдвинуться с места. Видно, рановато получать офицерские погоны…

— Есть здесь кто-нибудь? — громко и отчетливо вопросил Арти Маршалл. — Немедленно выходите! Полиция Крисфилда!

Молодчина Арти, классно держится, подумалось Дилсу. Человек раскрывается в чрезвычайных обстоятельствах. Эта мысль заставила Честера сдвинуться с места и подойти к краю ямы. Мысленно он молился, чтобы там не оказалось того, о чем он подумал.

— Посвети туда, — тихо попросил он напарника.

Оба оказались на краю ямы. Честер еле дышал, коленки дрожали.

— Арти, ты в порядке? — спросил он сдавленным голосом.

Маршалл спокойно шарил лучом по самому дну ямы, и вот он нащупал то, что так напугало охотников. На дне лежал небольшой ящик, похожий на гроб. Он был открыт настежь и пуст.

— Что за черт? — услышал Дилс собственный голос.

Арти Маршалл наклонился еще ниже, водя фонариком по яме, затем, повинуясь профессиональному инстинкту, обшарил все вокруг и снова посветил в яму. На дне в углу что-то розовело. Маршалл напрягся в раздумье: не туфелька ли? Спортивная тапочка? Точно, тапочка с ножки маленькой девочки. Неужели здесь Сонеджи держал Мэгги Роуз Данн…

— Здесь прятали детей! — обернулся он к молодому напарнику. — Чести, мы нашли это место!

Да, благодаря ярко-розовой спортивной обувке Мэгги Роуз они обнаружили тот самый подпол. Именно с помощью этих спортивных дешевеньких тапочек девочка надеялась сблизиться со сверстниками в Вашингтонской частной школе. Но странно было одно: розовый предметик лежал так нарочито, словно кто-то специально подбросил его.

Часть вторая

Сын Линдберга

Глава 26

Когда Гэри бывало грустно, он погружался в любимый мир детских грез и фантазий. А сейчас тоска просто одолевала его: ведь Гениальный План вышел из-под контроля. Ему даже не хотелось думать об этом. Он шепотом повторял с детства затверженные магические слова: «Вдалеке, на мрачном фоне густых еловых лесов Нью-Джерси, сияли окна роскошного загородного дома Чарльза Линдберга, издалека казавшегося сказочным замком… Нет-нет, сейчас — речь о похищении Мэгги Роуз, преступлении века! Вот так!»

В детстве он сочинил целую историю о похищении сына Чарльза Линдберга и затвердил ее наизусть. Это убийство Гэри совершил мысленно, но оно положило начало всему. Да, именно эта история, случившаяся за двадцать пять лет до его рождения, история, которую он постоянно пересказывал сам себе с мельчайшими подробностями, сон наяву, так часто спасавший его от безумия.

В подвале было темным-темно, но он давно привык к темноте и даже любил ее. Жить там можно, а порой даже очень классно.

Итак, шестое января, среда, восемнадцать пятнадцать, Уилмингтон, штат Делавэр.

Гэри дал волю своей фантазии. Вновь и вновь он перебирал многочисленные детали убийства младенца Счастливчика Линди и Энн Морроу. Когда-то он был просто одержим этим всемирно известным делом. С тех самых пор, когда в доме появилась мачеха со своей парой выродков. С тех самых пор, когда его впервые отправили в подвал: «Посиди и подумай о своем поведении».

О том жутком случае киднэппинга, случившемся в тридцатые годы, Гэри знал больше всех на свете. Впоследствии ребенка Линдберга вырыли из неглубокой могилы в четырех милях от особняка в Нью-Джерси. Но был ли это действительно сын Линдберга? В теле было тридцать три дюйма, в то время как рост маленького Линдберга равнялся всего лишь двадцати девяти. Сенсационное преступление так и осталось нераскрытым. Так должно случиться и с похищением Мэгги Роуз Данн и Майкла Голдберга! Никто никогда не раскроет его, уж это наверняка!

Никто не смог раскрыть его предыдущие убийства. Джона Уэйна Гэйси-младшего поймали лишь после тридцати убийств, совершенных в Читауне. Джеффри Дамер попался после семнадцати преступлений в Милуоки. Гэри убил больше, чем они оба, вместе взятые, но никто не знал, кто он, где он и что сделает в следующий раз.

Стояла кромешная тьма, но Гэри давно к ней привык. «Вы привили мне любовь к подвалу», — сказал он однажды мачехе, чтобы позлить ее. Тьма напоминает то, что станет с нашим сознанием после смерти, — а это, возможно, будет нечто изумительное. Особенно если речь идет о гении. А уж он-то точно гений.

Гэри обдумывал дальнейший план действий, опираясь на один простой вывод: пока никто ничего не видел. Они все проморгали.

Наверху, в доме, Мисси Мерфи лепила печенье для дочки Рони и всех окрестных ребятишек. Она изо всех сил старалась не сердиться на Гэри, ей очень хотелось быть понимающей и хоть как-то поддержать его. В который раз — понять и простить. Она заставляла себя не думать о нем. Обычно у плиты это удавалось, но только не сегодня. Нынче Гэри был просто невыносим. И в то же время иногда он бывает таким славным, симпатичным, обаятельным — сияет, как лампочка в тысячу ватт. Он сразу ей понравился.

Они познакомились на вечеринке в университете штата Делавэр. Он приехал из Принстона и жил в жутких трущобах. Она в жизни не встречала таких умников: даже педагоги ему в подметки не годились. В 1982-м, не в силах противиться его обаянию, она вышла за него замуж — вопреки советам друзей. Мишель Лоу, закадычная подружка, которая свято верила в карты Таро, реинкарнацию и всякие такие вещи, составила им гороскопы и заявила:

— Мисси, немедленно все отмени! Ты что, не видела его глаза?

Но у Мисси просто голова шла кругом от предсвадебных хлопот и восторгов, и она никого не слушала. Может быть, именно поэтому сейчас, когда все было так плохо и рвались связующие нити, когда уже невозможно было терпеть такое дальше, она все продолжала цепляться за него. Порой ей казалось, что она живет с двумя Гэри: просто Гэри и Гэри — героем невероятно чудовищных умственных игр.

«Надвигается что-то ужасное», — подумалось ей, покуда карамельная крошка сыпалась из пакетика в тесто. Он в любую секунду мог огорошить ее известием, что уволен с работы. С недавних пор их жизнь снова покатилась под откос по той старой, привычной, ужасающей схеме.

Гэри любил повторять, что на работе он самый умный (скорее всего, так оно и было). Он-де оставил всех далеко позади, и начальство от него в восторге (это тоже соответствовало действительности — но только в самом начале). Дальше подходил черед рассказов о том, что его назначили, например, главным менеджером компании (откровенная байка). Потом начинались неприятности: сперва находились завистники, приходилось слишком много вкалывать (вот это — чистая правда: он пропадал неделями, иногда даже в выходные). Все шло по одной и той же схеме: именно на этой работе, именно с этим боссом он никак не мог. Возникает вопрос — где бы он сумел удержаться надолго?

Мисси Мерфи точно знала, что однажды Гэри снова объявит об очередном увольнении. Карьера коммивояжера фирмы отопительных приборов «Атлантик» стремительно близилась к завершению. Ну где он теперь найдет работу? Ну кто отнесется к нему с большим пониманием, чем его нынешний босс — ее родной брат Марти?

Ну почему все так плохо?! Ну почему к ней вечно присасываются вот такие Гэри Мерфи?

Неужели сегодня — все снова-здорово? Неужели его снова выкинули? Что он ей скажет, вернувшись домой? Ну почему, почему — такой умный и такой неудачник? В тесто упала слезинка, а за ней последовал целый Ниагарский водопад. Она зарыдала.

Глава 27

Я всегда умел смеяться над собственными неудачами в качестве копа или психолога — но только не на этот раз. Дела обстояли хуже некуда: на юге — во Флориде и Каролине — Сонеджи разбил нас по всем статьям. Мы не освободили девочку и понятия не имели, жива она или нет.

После того, как меня в течение пяти часов били мордой об стол в Федеральном бюро, мы отчалили в Вашингтон, где мне предстояло держать ответ в своем родном отделе. В роли Великого инквизитора выступал шеф полиции Питтмен. Джиф явился в полночь, гладко выбритый и напомаженный по случаю нашей трогательной встречи.

— Видок у тебя хреновый, — были его первые слова.

— Я на ногах со вчерашнего утра и отлично знаю, как выгляжу. Поведайте мне о том, чего я еще не знаю.

Я понял, что делаю ошибку, когда только начал все это излагать. Грубить вышестоящим — не в моих правилах, но я так вымотался, что еле держался на ногах. Шеф подкатился ко мне на одном из этих металлических стульчиков из залов для совещаний и зарокотал, сверкая золотыми коронками:

— Я тебе обо всем поведаю. Кросс. Для начала — ты отстранен от дела о похищении. Не знаю, так это или нет, но пресса обвиняет во всем тебя — и нас. ФБР по обыкновению выходит сухим из воды. Томас Данн в ярости: выкуп пропал, а дочери нет. И он прав.

— Чушь собачья. Сонеджи намеревался вступить в контакт именно со мной, почему — пока неизвестно. Возможно, не следовало идти у него на поводу, но сделанного не вернешь. А вот наблюдение осуществляло ФБР, не я. Интересно, почему его убрали?

— Сейчас я тебе еще кое-что поведаю, — продолжал Питтмен. — Вы с Сэмпсоном возвращаетесь к убийству Тернера и Сандерсов, чего вы и добивались вначале. Но если вы под шумок продолжите заниматься и похищением, я не возражаю. Вот и все.

Высказавшись, шеф убрался восвояси. Прием окончен, приказ обсуждению не подлежит. Нас с Сэмпсоном водворили на свое место: Саут-Ист в Вашингтоне. Теперь все приоритеты ясны: мы вновь занимаемся убийством шестерых чернокожих.

Глава 28

Однажды утром, через пару дней после возвращения из Южной Каролины, меня разбудил шум толпы, собравшейся под окнами нашего дома. Зарывшись в подушку, я слышал гул голосов. В голове стучало: «Ох нет, только не сейчас». Я с трудом разлепил веки: на меня уставились глазенки Деймона и Джанель, которые удивлялись, что я могу спать в такое время.

— Что за шум, телевизор включен? Откуда такой гвалт?

— Нет, папочка, не телевизор, — серьезно проговорил Деймон.

— Нет, папочка, — слово в слово повторила Джанель, — еще лучше, чем телевизор.

Я приподнялся на локте, подперев щеку рукой:

— Уж не вы ли устроили праздник на лужайке? Признавайтесь! Не ваши ли друзья шумят на улице?

Но ребятишки серьезно замотали головами. Деймон сообразил, что это шутка, и заулыбался, но Джанель смотрела серьезно и испуганно.

— Папочка, мы не устраивали праздника, — наконец произнес Деймон.

— Ох, только не говорите мне, что это газетчики и телевизионщики. Прошлой ночью они уже здесь околачивались.

Деймон стоял положив ладошки на лоб — этот жест означал, что он возбужден или нервничает.

— Пап, это опять журналисты.

— Осточертели они мне, — пробормотал я.

— И мне осточертели, — подхватил Деймон. Он отчасти понимал, что творится.

Они явились расправиться со мной. Линчевать.

Борзописцы вонючие. Я перевернулся и уставился в потолок. Черт, снова нужно белить. Этому ремонту конца нет.

Средства массовой информации утверждали, что спасение Мэгги Роуз Данн провалилось по моей вине. Кто-то — ФБР или Питтмен — сделали из меня козла отпущения. К тому же кто-то распространял дезуху, что якобы действия в Майами основывались на моем профессиональном заключении о характере Сонеджи.

Один общенародный журнал вышел с интригующим заголовком: «Столичный коп теряет Мэгги Роуз!» Томас Данн в телеинтервью заявил, что ответственность за провал во Флориде целиком и полностью ложится на меня. Таким образом, я сделался героем ряда передовиц и репортажей, преимущественно ругательных и абсолютно далеких от истины. Нет, если бы я действительно был виноват, то согласился бы с критикой. Беда в том, что провал операции — не моя вина. И сейчас мне просто необходимо было знать, почему Гэри Сонеджи избрал именно меня, почему я стал частью его плана. Я не успокоюсь, пока не найду ответа на этот вопрос. И мне не важно, что подумает, или скажет, или сделает Джиф.

— Деймон, — позвал я сына, — подойди к двери и вели репортерам убираться. Скажи им: «Джек, поди прогуляйся!» Скажи, пусть сматываются. Понял?

— Ага, скажу: уматывайте! — обрадовался Деймон.

Я улыбнулся, чтобы дети поняли: отец не падает духом. Джанель тоже разулыбалась и повисла на руке брата. Я начал одеваться. Что-то надвигается — это чувствовалось.

Я пошел к двери с намерением поговорить с газетчиками. Я не удосужился обуться и надеть рубашку — в голове гудел боевой клич Тарзана — Айяааайяааайяаа!

— Здорово, ребята, славное выдалось утречко! — приветствовал я толпу, представ перед ними в одних пижамных штанах. — Кто-нибудь желает еще кофе или булочек?

— Детектив Кросс, Кэтрин Роуз и Томас Данн считают вас виновным в том, что произошло во Флориде. Вчера мистер Данн снова заявил об этом!

Мне бесплатно сообщали свежие утренние новости: на этой неделе я — основной мальчик для порки.

— Понимаю, что Данны разочарованы результатами операции во Флориде, — пояснил я ровным тоном. — Продолжайте кидать стаканчики от кофе прямо на газон, я потом уберу.

— Значит, вы согласны, что допустили ошибку? — настаивал кто-то.

— Передали деньги, даже не увидев предварительно Мэгги Роуз?

— Нет, не так. Во Флориде и Южной Каролине у меня не было выбора. Единственное, что я мог сделать, — это вообще отказаться от контакта. Когда на вас надеты наручники и направлено дуло пистолета, а подмога запаздывает, то преимущества, ясное дело, не на вашей стороне.

Но журналисты не услыхали ни слова из моей речи.

— Детектив, у нас имеется информация, что идея первоначально выплатить выкуп принадлежит вам! — прокричал один из них.

— Для чего вы пришли сюда и устроили пикник на моем газоне? — ответил я вопросом на всю эту чушь. — Зачем пугаете моих детей и беспокоите соседей? Мне плевать, что вы там насочиняете обо мне, но я вам вот что скажу: вы понятия не имеете о том, что происходит! Подобным поведением вы навлекаете опасность на девочку Даннов!

— А Мэгги Роуз Данн жива? — прокричал кто-то.

Я повернулся к ним спиной и вернулся в дом. Надеюсь, урок пошел им на пользу и до них дошло, что нельзя нарушать чужой покой.

— Эй, дядя Арахис! Как поживаешь?

В то же утро меня снова начали окликать из толпы — на сей раз это была разношерстная публика, стоящая в очереди в три ряда на 12-й улице напротив церкви Св. Антония. Это были голодные и замерзшие люди, их шеи не оттягивали дорогие «Лейки» или «Никоны».

— Дядь, а я тебя по телику видел! Ты что, кинозвезда у нас?

— Ну, еще бы! А ты как думал?

Последние годы мы с Сэмпсоном частенько наведывались в бесплатную столовую при церкви Св. Антония — не реже двух-трех раз в неделю. Началось это из-за Марии, которая много делала для прихожан. После ее смерти я продолжал их навещать с эгоистической целью: это помогало мне самоутверждаться. Сэмпсон приветствует людей у входа и забирает пронумерованные талоны, а еще сдерживает возможные беспорядки. Моя обязанность — поддерживать порядок внутри столовой, отсюда и прозвище — дядя Арахис. Шеф-повар Джимми Мур свято верует в питательные свойства арахисового масла, поэтому все желающие, помимо обеда, состоящего из рогаликов, овощей, мяса или рыбы и десерта впридачу, могут получить целую чашку божественного масла. Ежедневно.

— Эй, дяденька Арахис! Какое сегодня масло для нас? «Скиппи» или «Питер Пэн»?

Улыбаюсь знакомым лицам в толпе, вдыхая тяжелый аромат немытых тел и перегара:

— Что в меню — точно не знаю.

Завсегдатаи помнят нас с Сэмпсоном, большинство знает, что мы из полиции. Некоторым даже известно, что я вроде как духовник, поскольку я иногда консультирую возле кухни в вагончике с надписью: «На Бога надейся, а сам не плошай. Давай заходи».

У Джимми Мура милая симпатичная благотворительная столовая. По его мнению, в восточной части города она — самая большая, поскольку в день мы выдаем около одиннадцати тысяч обедов. Открывается в десять пятнадцать, закрывается в двенадцать тридцать, но если опоздаешь хоть на минуту — останешься голодным. В программе церкви Св. Антония большую роль играет дисциплина. Вход воспрещен для пьяных и находящихся под действием наркотиков. За столом нужно вести себя культурно и успеть поесть за десять минут: ведь на улице мерзнут такие же голодные. Обслуживающий персонал, состоящий в основном из добровольцев, хорошо вышколен: обращается с гостями любезно, без лишних вопросов, называет их «мисс» или «мистер». Среди новеньких, работающих на раздаче блюд, регулярно проводятся «проверки на улыбку».

В полдень с улицы раздался какой-то шум, крики, брань. Я услышал вопль Сэмпсона: «Алекс, сюда!»

Я выскочил — и немедленно все понял. Кулаки тут же сжались, превратившись в чугунные молоты. Чертовы журналисты опять нашли меня. Парочка проворных операторов снимала людей из очереди, не спрашивая их согласия. Тем, понятно, не нравилось — люди хотят сохранить самоуважение и не желают, чтобы их показывали по телевидению стоящими в очереди за тарелкой супа.

Джимми Мур, суровый грубоватый ирландец, когда-то работал с нами в полиции. Он уже выскочил на улицу и орал там громче всех.

— Сучьи дети, поганцы вонючие! — вдруг услышал я собственный вопль. — Катитесь к чертовой матери! Вас сюда никто не звал! Оставьте людей в покое, дайте им поесть по-человечески!

Фотографы прекратили щелкать и в изумлении уставились на меня. Остолбенели также Сэмпсон и Джимми Мур и вся очередь за бесплатным супом. И журналисты сломались — они отступили на противоположную сторону 12-й улицы, чтобы подстеречь, когда я буду уходить отсюда.

Мы кормим голодных, думал я, следя за репортерами и фотографами, разместившимися в скверике напротив, а на кого эта чертова пресса, спрашивается, работает? На представителей деловых кругов и богатых семейств, ясное дело. Между тем народ вокруг начал роптать:

— Мы голодны и замерзли, дайте поесть! Эй вы, мы же имеем право поесть! — заорал кто-то из очереди.

Я вернулся назад и принялся за работу. Я снова дядя Арахис.

Глава 29

В Уилмингтоне, штат Делавэр, Гэри расчищал снег с дорожек около своего домика в колониальном стиле на Центральной авеню. Была среда, шестое января. Он размышлял о том, как сохранить контроль над ситуацией, как быть дальше с этой богатенькой сучкой Мэгги Роуз Данн… Вдруг перед палисадником остановился сияющий синий «кадиллак». Гэри чертыхнулся.

Шестилетняя Рони, дочурка Гэри, лепила снежки и выкладывала их рядком на ледяную корку, покрывавшую снег. При виде своего дяди Марти, вылезающего из автомобиля, она завизжала от счастья.

— А это кто ко мне бежит — от горшка три вершка? — возопил дядя Марти, направляясь к племяннице. — Да это ж настоящая кинозвезда! Да это же малютка Рони!

— Дядя Марти! Дядя Марти! — в восторге верещала девчушка.

Всякий раз при виде Марти Казаджана Гэри вспоминал омерзительный фильм «Дядюшка Бак», в котором нелюбимый родственник Джон Кэнди всячески изводил одну зажиточную семью на Среднем Западе. На редкость противная кинокартина. Дядя Марти был богат, удачлив и не в меру шумлив — ну в точности как Джон Кэнди; и вот он опять приперся. Гэри за многое презирал старшего брата Мисси, но больше всего за то, что сам находился у него в подчинении.

На шум, произведенный Марти, выскочила на крыльцо Мисси с тарелкой и обернутым вокруг руки полотенцем. Так орать — да тут все соседи сбегутся, и не только с Центральной, но и с Северной авеню.

— Уй, кто к нам приехал! — пронзительно взвизгнула Мисси.

Мать и дочь напоминали сейчас Гэри двух визжащих поросят. «Уй, какой гад к нам приперся!» — захотелось ему выкрикнуть. Но он сдержался, как всегда сдерживался дома, рисуя в воображении, как на глазах у Рони и Мисси забивает дядю Марти до смерти лопатой для расчистки снега. Да, пора бы им показать, кто здесь хозяин.

— А вот и божественная мисс М.! — Казаджан тарахтел как мотор со скоростью миля в минуту. — А, вот и Гэр, старина! (Наконец-то снизошел!) Как делишки, старый черт? Ну что, четыре сбоку — ваших нет?

— Отлично, Марти. Шесть бубей — кой-чем бей![5]

Гэри швырнул алюминиевую лопату на снег и нехотя поплелся к обнимающимся Рони, Мисси и Марти. В дом вошли все вместе. Мисси сразу ринулась на кухню и притащила самый дорогой яичный ликер и нарезанный свежеиспеченный пирог с яблоками и изюмом. Сбоку на блюде лежали ломтики сыра. Естественно, самый большой кусок достался Марти. Выходит дело, он здесь главный?

Марти в открытую протянул Мисси конверт — регулярная подачка от старшего брата. Специально проделывает это на глазах у Гэри, умеет разбередить больное место.

— Лапонька, мамуля с папулей и дядей Марти должны тут поговорить, — обратился к Рони дядя Марти, прикончив свой кусок. — Кажись, я кое-что забыл — сбегай, пошарь на заднем сиденье.

— Только в куртке, а то простудишься, — предупредила Мисси.

Рони обняла дядю с визгливым хихиканьем и тут же умчалась.

— Что ты ей опять привез? — заговорщицким шепотом спросила Мисси. — Ну совсем избаловал ребенка!

Марти пожал плечами, будто и впрямь позабыл. Мисси со всеми умела быть самой собой, чем напоминала Гэри собственную мать. Она и внешне на нее походила. И только в присутствии братца Мисси мгновенно менялась: тут же подхватывала его премерзкие словечки и гаденькую интонацию.

— Значит, так, ребята. — Марти придвинулся поближе. — Есть тут одна маленькая проблемка. Щас навалимся и справимся — мы ж ее вовремя ухватили. Ну, давайте, как взрослые.

— Что такое, Марти? — насторожилась Мисси. — В чем дело?

Марти состроил озабоченную мину человека, не по своей воле попавшего в неловкое положение. Гэри сто раз видел, как он принимал виноватый вид, общаясь с клиентурой и подчиненными — особенно по поводу просрочек платежей или увольнения.

— Гэр? Ты, кажется, хочешь нам что-то рассказать? — Марти смотрел на него, будто прося о помощи.

Гэри пожал плечами, будто ведать не ведал, о чем речь. «А пошел ты в задницу, — думал он про себя. — Это только сейчас ты здесь главный».

Откуда-то изнутри вырастала зловещая радость, даже потянуло улыбнуться. Он совсем этого не хотел, но губы непроизвольно раздвинулись в усмешке. Мгновения, когда тебя выводят на чистую воду, имеют свои преимущества, приносят пользу: для начала получаешь урок.

— Извини, но я не вижу ничего смешного, — обиженно изрек Марти. — Честное слово, Гэри, не вижу.

— И я не вижу, — ответил Гэри странно тоненьким голоском, будто и не своим, а каким-то мальчишеским.

Мисси непонимающе воззрилась на него:

— Что здесь происходит? Может, вы мне все-таки объясните?

Гэри сурово посмотрел на жену — он сердился на нее по-настоящему. Отчасти она сама его подставила — и прекрасно это понимает.

— В этом квартале мои коммерческие успехи в «Атлантик» никудышные, — наконец признался Гэри тоном виноватого школьника. — Верно, Марти?

Марти нахмурился и уставился вниз, на свои новые кожаные ботинки:

— Не совсем так. Твои успехи не никудышные — их просто нет. И ладно бы так, но ведь ты взял тридцать три тысячи авансом. Гэри, ты на красном. Ты в минусе. Ну, все, больше ничего не скажу, потому что потом пожалею. Но я, честно, не знаю, что делать. Мне очень трудно. Мне так жаль, Мисси. Извини меня.

Мисси закрыла лицо руками и начала рыдать. Сначала — тихонько, как бы нехотя, потом все громче и громче. В глазах брата тоже стояли слезы.

— Прости, сестренка. Вот этого-то я и не хотел.

Он протянул руку, чтобы утешить ее, но Мисси отпрянула:

— Ничего, все в порядке.

Она уставилась на Гэри покрасневшими от слез глазами, которые казались маленькими и темными:

— Где же ты болтался все эти месяцы, Гэри? Чем занимался? Ох, Гэри, Гэри, иногда мне кажется, что я совсем тебя не знаю. Ну, объясни, в чем дело, Гэри. Скажи хоть что-нибудь!

Гэри долго молчал, продумывая свою реакцию и наконец с выражением произнес:

— Мисси, я так люблю тебя. Я люблю тебя и Рони больше жизни.

Гэри лгал, но это была нужная, подходящая, красивая ложь. Отлично сказано, отлично сыграно. А уж чего ему на самом деле хотелось — так это рассмеяться им в мерзкие рожи. Вот бы убить их всех — просто ударами кулака, как пробивают билетики в компостере. Бум! Бум! Бум! В Уилмингтоне настало время убийств! Гениальный План снова в действии!

Тут в гостиную вбежала Рони, сжимая в руке новую кассету для видео. На лице — дурацкая улыбка, ну точь-в-точь — Надувная Голова.

— Смотри, что мне привез дядя Марти!

Гэри обеими руками сжал голову — его мозг пронизал внутренний вопль: «ХОЧУ БЫТЬ КЕМ-НИБУДЬ!»

Глава 30

Между тем жизнь в Саут-Исте текла своим чередом. Мы с Сэмпсоном вернулись к расследованию убийств Тернера и Сандерсов. Естественно, за истекший период эти дела не сдвинулись с мертвой точки — они никого не волновали.

В воскресенье 10 января до меня наконец дошло, что пора отдохнуть денечек. Со времени похищения я впервые взял выходной. В итоге до десяти утра провалялся в постели, жалея себя и страдая от головной боли (результат вчерашней попойки с Сэмпсоном) и разных бесполезных мыслей.

Я мучительно тосковал по тем славным временам, когда мы с Марией залеживались по утрам допоздна. Еще я злился, что стал козлом отпущения из-за происшествий в Саут-Исте, а главное, чувствовал себя последним дерьмом из-за того, что не сумел помочь Мэгги Роуз. С самого начала она ассоциировалась у меня с собственными детьми, и когда я думал о том, что девочка, возможно, уже мертва, мой желудок непроизвольно сжимался — а это здорово неприятно, особенно с похмелья.

Я подумывал, не проваляться ли в постели эдак часиков до шести вечера. Отдохнуть на полную катушку — я это заслужил. Мне совсем не хотелось лицезреть бабулю Нана и выслушивать ее мнение по поводу вчерашнего загула. В то утро я даже детей своих не хотел видеть.

Мысли мои все время возвращались к Марии. В той, другой, счастливой жизни мы с ней и с детьми проводили воскресенья вместе. Мы валялись до полудня в постели, потом нарядно одевались и гордо выплывали куда-нибудь позавтракать. Мы с ней почти все делали вместе, старались как можно раньше вернуться с работы. Она помогла мне залечить душевные раны, когда рухнула моя карьера практикующего психолога. Она умудрилась привести меня в чувство после двух лет бесконечных попоек в компании Сэмпсона и нескольких холостяков, включая лихих ребят из баскетбольной команды.

Я очень ценил способность Марии восстанавливать мое душевное здоровье. Может, так продолжалось бы и дальше, а может, мы бы уже разошлись к этому времени — кто знает? У нас не было возможности проверить.

Она занималась благотворительностью. Однажды вечером не пришла домой. Наконец мне позвонили, и я помчался в больницу. В нее стреляли и она в тяжелом состоянии — вот и все, что я знал. Я прибыл в начале девятого. Знакомый патрульный усадил меня на стул и сказал, что ее привезли уже мертвой. Стреляли из проезжавшей мимо машины — непонятно кто и зачем. Мы даже не попрощались — вот так, без подготовки, без предупреждения, без объяснения…

Я физически ощущал боль от потери — как будто стальной прут пронзил меня от середины груди до самого лба. Я думал о Марии постоянно — ночью и днем. Лишь сейчас, три года спустя, я начал понемногу забывать, точнее, учился забывать.

Итак, я мирно и расслабленно возлежал под одеялом, как вдруг в комнате оказался Деймон:

— Эй, пап! Пап, ты спишь?

— Ну, что там стряслось? У нас что, привидение перед входной дверью? — Как я потом ругал себя за эти слова!

— К тебе пришли, пап! — возвестил Деймон, задыхаясь от волнения. — Тебя хотят видеть!

— И кто же? Граф из «Улицы Сезам»? Говори точнее! Не журналист? Если это очередной борзописец…

— Она говорит, что ее зовут Джезма. Настоящая леди, пап!

От изумления я сел на постели, но мне стало так плохо, что пришлось снова лечь.

— Скажи, сейчас приду.

Деймон убежал, а я призадумался, как мне удастся выполнить обещание.

Когда я осторожно начал спуск по лестнице, Джеззи Фланаган все еще стояла в прихожей вместе с Джанель и Деймоном. Джанель стеснялась, но все-таки уже сильно продвинулась в овладении новой обязанностью — отвечать на звонки в дверь. Раньше она испытывала болезненную робость по отношению ко всем незнакомым людям. Чтобы помочь ей справиться с собой, мы с бабулей обязали детей днем открывать приходящим дверь.

Видимо, случилось что-то серьезное, раз Джеззи Фланаган пришла ко мне домой. Я знал, что половина ее подчиненных занята поисками пилота, забравшего выкуп, пока безрезультатно. Все, что было до сих пор сделано в этом расследовании, сделано мной одним.

На Джеззи — ее повседневный наряд: свободные черные брюки, потрепанные теннисные туфли и простая белая блуза. Так же просто она одевалась в Майами, давая окружающим возможность забыть, какой важный пост она занимает в Секретной службе.

— Что-то стряслось, — констатировал я, морщась от звуков собственного голоса. Боль пронзила висок и потекла вниз.

— Нет, Алекс, о Мэгги Роуз мы с тех пор ничего не узнали. Всего лишь несколько «обнаружений». И это все.

«Обнаружениями» фэбээровцы называют показания очевидцев, якобы видевших девочку или Гэри Сонеджи. «Обнаружений» была масса — девочку встречали буквально повсюду: на пустыре в паре кварталов от частной школы, в Калифорнии, в детском отделении больницы Бельвью в Нью-Йорке, в Южной Африке и даже на месте приземления космического зонда близ Седоны, в Аризоне. Без «обнаружений» просто дня не проходило, и неудивительно: страна большая и чокнутых в ней полно.

— Я не хотела вам мешать, ребята, — с робкой улыбкой произнесла Джеззи, — просто я ужасно себя чувствую из-за того, что случилось. Алекс, все, что о тебе болтают, — вранье и чушь, и мне хотелось сказать тебе, как я к этому отношусь. Вот я и пришла.

— Ну что ж, спасибо на добром слове.

За прошедшую неделю это было первое приятное событие в моей жизни, и оно странно подействовало на меня.

— Во Флориде ты сделал все, что мог. И я это говорю не из желания сделать комплимент.

Я попытался сфокусировать взгляд, но перед глазами все расплывалось.

— Не могу похвалиться большими достижениями. С другой стороны, я, конечно, не заслужил, чтобы меня поливали грязью на первых страницах всех газет.

— Не заслужил. Кто-то использовал тебя. Кто-то отдал тебя на растерзание прессе. Вся их писанина — сплошная ахинея.

— Сплошная ахинея! — радостно подхватил Деймон. — Правда, папка?

— Это Джеззи, — я решил представить ее детям. — Мы с ней иногда вместе работаем.

Дети слегка стеснялись. Джанель скрылась за спиной брата, а Деймон вдруг насупился и сунул руки в карманы, в точности как иногда делаю я. Джеззи присела на корточки и, став одного с ними роста, поочередно пожала им руки. Инстинкт безошибочно подсказал ей самое разумное решение.

— Твой папа — лучший полицейский из всех, кого я знала, — поведала она Деймону, и тот милостиво ответил:

— Я знаю.

— Я — Джанель.

Меня удивило, что малышка сама представилась Джеззи. Я видел, что ей хочется, чтобы ее обняли. Джанель больше всего на свете обожала ласкаться, из-за чего и получила одно из своих многочисленных прозвищ — Обнимашка. И Джеззи почувствовала — она раскинула руки и обняла девочку. К ним не замедлил присоединиться Деймон. Вышла трогательная сценка — как будто давнишний друг вернулся с войны.

Через минуту улыбающаяся Джеззи встала на ноги. Я подумал, что она на редкость симпатичный человек, а во время расследований такие попадаются нечасто. Приехав сюда, она поступила продуманно, но в то же время довольно смело: Саут-Ист — не самое подходящее место для одинокой белой женщины, даже если она вооружена.

— Одним словом, я зашла, чтобы тут кое-кого обнять, — подмигнула она мне. — На самом деле у меня дело неподалеку. Ну вот, теперь я снова — трудоголик.

— А как насчет чашечки горячего кофе? — Я надеялся, что уж кофе-то смогу сварить. В крайнем случае на кухне у Нана найдется кофеек пяти-шестичасовой давности.

Она бросила на меня лукавый взгляд:

— О-о, чудесное утро, пара прелестных ребятишек и ты с ними, дома. Не такой уж ты крутой парень.

— Нет, я весьма крутой парень, — возразил я. — Просто я из тех крутых ребят, что по воскресеньям возвращаются домой.

— О’кей, Алекс, — она снова улыбнулась. — Не вздумай раскисать от этой газетной болтовни. Их никто всерьез не принимает, уж поверь. Ну, мне пора. А кофе — в другой раз, если позволишь.

Помахав ребятишкам, Джеззи Фланаган бросила мне, исчезая в дверях:

— Пока, папаня!

Глава 31

Завершив дела в Саут-Исте, Джеззи Фланаган отправилась на заброшенную ферму, где Гэри Сонеджи прятал детей. Она побывала там уже дважды, но разобралась далеко не во всем. Как бы то ни было, она не могла выкинуть из головы эту ферму. Не было человека, сильнее, чем она, желавшего поимки Сонеджи.

Не обращая внимания на специальный знак, предупреждавший, что здесь место преступления, она неслась по дорожным ухабам по направлению к ветхим сооружениям. Это мрачное место уже навек отпечаталось у нее в мозгу: неуклюжий жилой дом, гараж и заброшенный сарай, где ублюдок держал детей.

Почему именно это место? — вопрошала она себя. Ну почему здесь, Сонеджи? Ей все казалось, что ферма должна поведать, кем Сонеджи был в действительности.

С самого первого дня в Секретной службе Джеззи Фланаган проявила себя как гениальный следователь. Она явилась туда с дипломом факультета права университета Вирджинии, и ее сразу попытались переманить в ФБР, где половина сотрудников была с дипломами юристов. Но Джеззи, проанализировав ситуацию, быстро сообразила, что в Секретной службе юристы встречаются куда реже и ценятся выше. С первого дня и до настоящего времени она вкалывала по сто часов в неделю, но звездой Секретной службы стала не только по причине трудолюбия: она оказалась умнее, жестче и целеустремленней всех мужчин, с кем доводилось работать. Но с самого начала Джеззи поняла, что стоит лишь однажды оступиться, и звезда ее закатится. И вот этот момент наступил. Здесь был только один выход: Гэри Сонеджи должна схватить она. Именно она, без чьей-либо помощи.

Она пробродила по ферме до самой темноты, а напоследок обошла еще раз уже с фонариком, делая в блокноте какие-то записи. Она пыталась нащупать хоть какие-нибудь связи: может, есть что-то общее с полузабытым делом Линдберга, о котором в тридцатые годы говорили как о преступлении века…

Сын Линдберга?

Линдберги тоже имели загородный дом в Хоупвелле, Нью-Джерси. Их ребенка откопали неподалеку от здешних мест. Бруно Хауптманн, похититель, родом из Нью-Йорка. Может, преступник — его дальний родственник? Может, он — житель Хоупвелла? Или Принстона? Как могло случиться, что о Сонеджи до сих пор ничего не известно?

Прежде чем уехать, Джеззи немного посидела в машине с включенным отоплением, полностью погруженная в свои мысли. Где сейчас Гэри Сонеджи? Куда он мог деться? В наше время так просто не исчезают — это невозможно.

Она вспомнила о Мэгги Роуз и Сморчке Голдберге, и из глаз хлынули слезы. Она безудержно рыдала. Вот почему Джеззи отправилась на ферму: ей нужно было выплакаться.

Глава 32

Мэгги Роуз Данн была в кромешной темноте. Сколько времени прошло — она не знала, но это длилось очень-очень долго. Она не помнила, когда в последний раз ела или с кем-нибудь разговаривала, не слышала ничего, кроме голосов, звучавших в ее голове. А ей так хотелось, чтобы кто-нибудь пришел, все равно кто, лишь бы прямо сейчас. Она только об этом и мечтала.

Она согласна даже на ту старуху, что кричала на нее. Девочка пыталась понять, за что ее наказывают, что она не так сделала. Наверное, она была нехорошей девочкой, раз заслужила все это… Она уже внутренне согласилась с тем, что она очень плохая, раз с ней приключились такие жуткие вещи.

Плакать Мэгги больше не могла, даже если б и захотела. У нее не осталось слез.

Пришли мысли о том, что, наверное, она уже давно умерла — ведь она ничего не чувствует. Она стала щипать и кусать себя за палец. Ей удалось прокусить его до крови, и вкус ее показался чудесным. Вот так она и останется в темноте навсегда… В маленькой темной кладовке. Вот так…

Вдруг снаружи донеслись голоса. Девочка не могла разобрать, кто говорит, но это явно были живые голоса. Наверное, старуха. Мэгги хотелось позвать ее, но сдерживал страх перед угрозами и окриками, перед жутким скрипучим голосом, напоминавшим фильмы ужасов, просмотр которых мама всегда не одобряла. Она в сто раз страшнее Фредди Крюгера.

Голоса стихли — Мэгги не слышала ничего, даже когда прикладывала ухо к самой двери кладовой. Они ушли, оставили ее одну, во тьме, навсегда…

Она попыталась заплакать, но слез не было. Тогда Мэгги Роуз начала визжать. И вдруг дверь распахнулась, и ее ослепил яркий свет…

Глава 33

В ночь на 11 января Гэри Мерфи надежно обосновался у себя в подвале. Домашние не знали, что он внизу, но если любопытная Мисси вдруг сунется вниз, он просто включит свет над верстаком — якобы здесь кипит работа. Он тщательно все продумал и многократно взвесил для пущей верности.

Приятная мысль об убийстве Рони и Мисси постепенно овладевала им, но разум подсказывал повременить с этим. Это великолепная фантазия — хотя убийство собственной семьи и отдает чем-то примитивным: не тот размах. Но зато какой был бы эффект! Какой леденящий душу ужас пронзил бы этих тупых чопорных провинциалов, его соседей! Страх вынудил бы их запирать двери, окна — запереться самим в себе…

К полуночи он осознал, что маленькое семейство улеглось без него — даже позвать не удосужились. Им наплевать. В голове шумело, мучил какой-то тяжелый гул. Пришлось проглотить почти полдюжины таблеток, чтобы заглушить его на время.

А не поджечь ли этот домишко на Центральной авеню? Он такое уже проделывал, и не раз, — это неплохо успокаивало. Господи, голова просто разрывается, словно изнутри колотит чугунный молот. Что же такое с ним происходит? Не сходит ли он с ума?

Он попытался помечтать об Одиноком Орле — Чарльзе Линдберге. Не помогло. Он снова отправился в мысленное путешествие в Хоупвелл — тоже бесполезно. Все устаревает, увы. Господи Боже, теперь он и сам так же знаменит. Известен на весь мир! Все знают о нем! Он — звезда средств массовой информации, герой Планеты Смерть!

Он выбрался из подвала и вскоре покинул дом в Уилмингтоне. Было примерно полшестого утра, когда он шел по дорожке к машине, чувствуя ясность и легкость вырвавшегося на свободу зверя. Он возвращался в округ Колумбия — там имелись кой-какие делишки. Нельзя же разочаровывать публику, верно?

У него для каждого кое-что припасено! Не расслабляйтесь!

В среду около одиннадцати Гэри Мерфи позвонил в дверь ухоженного кирпичного домика на окраине Капитолийского холма. «Динь-динь» — нежно прозвучал звоночек внутри. Его пронизывало приятное ощущение опасности — это получше, чем торчать в подвале. Он снова живет, дышит, двигается.

Вивиан Ким не сняла дверной цепочки и дверь открыла только на фут. В глазок она увидела униформу работников коммунального хозяйства.

Еще в Вашингтонской частной школе Гэри отметил миловидность учительницы истории — черные косы, курносый носик. Она явно не узнавала бывшего коллегу: теперь он стал безусым блондином с исхудавшим лицом.

— Да-да? Что вам угодно? — вопрошала она мужчину, стоявшего на крыльце. Изнутри доносилась джазовая музыка.

— Тут позвонили относительно переплаты за электричество.

Нахмурившись, Вивиан помотала головой. У нее на шее висела миниатюрная карта Кореи.

— Понятия не имею. Я не звонила в вашу службу.

— Но, мисс, нам позвонили.

— Вероятно, вам придется прийти в другой раз, — ответила Вивиан. — Возможно, звонил мой друг. Извините. В другой раз.

Гэри пожал плечами. Это было восхитительно, не хотелось так быстро заканчивать.

— Я понимаю, вы можете вызвать нас еще раз. Проверьте снова счетчик. Ведь речь идет о переплате. С этим стоит разобраться.

— Хорошо, я поняла.

Вивиан Ким сняла цепочку и впустила Гэри внутрь. Войдя, он быстро извлек из-под куртки длинный охотничий нож и приставил его к лицу учительницы:

— Молчать, Вивиан. Молчать.

— Откуда вы знаете мое имя? — в ужасе прошептала она. — Кто вы?

— Потише, Вивиан. Не надо бояться. Я уже делал это раньше. Я — просто домашний воришка.

— Что вам надо? — Учительницу охватила дрожь.

Гэри на секунду задумался:

— Мне надо передать по телевидению одно послание. Я хочу славы, я ее заработал… Я хочу быть кошмаром Америки!!! Вот поэтому я в столице… Я Гэри. Ты что, не помнишь меня, Вив?

Глава 34

Мы с Сэмпсоном бежали к Капитолийскому холму. Руки и ноги плохо слушались меня, дыхание вырывалось со свистом. Машины «Скорой помощи» и полицейские машины полностью перекрыли движение, так что нам пришлось припарковаться в двух кварталах от места происшествия. Журналисты с Си-эн-эн и вашингтонской телерадиокомпании уже были там. Тревожно завывали сирены. Впереди маячила кучка репортеров. Они моментально засекли нас — это так же несложно, как заприметить в Токио поп-группу из Гарлема.

— Детектив Кросс! Доктор Кросс! — взывали репортеры, тщетно пытаясь нас задержать.

— Без комментариев. С дороги, к чертовой матери!

В квартире Вивиан Ким — все те же: криминалисты, медики, эксперты, патологоанатомы в прорезиненных костюмах…

— Больше не могу, — вдруг ослабел Сэмпсон, — все летит в тартарары… Это чересчур даже для меня.

— Мы с тобой на пару сгорим на работе, — пробормотал я, озираясь кругом.

Сэмпсон схватил меня за руку и не отпускал — только тогда я понял, что он и впрямь дошел до точки. Мы вошли в первую спальню, справа от холла. Успокоиться никак не получалось. Комната прелестно убрана — масса чудесных черно-белых семейных фотографий и портретов на стенах, среди них висит старинная скрипка. Совсем не хотелось видеть то, ради чего мы пришли. Но пришлось.

Вивиан Ким лежала на постели, пригвожденная к ней длинным охотничьим ножом, воткнутым прямо в живот. Обе груди отрезаны, волосы на лобке сбриты. Глаза закатились, будто перед смертью она увидела что-то у изголовья.

Я отвел глаза от изуродованного тела и машинально уставился на яркое пятно на полу. Но это же… У меня перехватило дыхание: никто нас не предупредил — значит, они не заметили. Это же главная улика — к счастью, ее не убрали.

— Смотри, вот сюда! — указал я Сэмпсону.

На полу спальни валялась вторая розовая спортивная тапочка с ножки Мэгги Роуз Данн. Убийца добавил «художественный штрих» — так это называется на языке патологов. Он передал нам послание, оставил свой автограф. Нагибаясь за тапочкой, я весь дрожал. Это — самый садистский вид юмора: детская розовая обувка рядом с жутко изуродованным телом.

Итак, здесь побывал Гэри Сонеджи — он же убийца из Саут-Иста. Это он, точнее, оно. Нелюдь. И оно снова здесь, в городе.

Глава 35

Итак, Гэри Сонеджи действительно в Вашингтоне, рассылает послания своим поклонникам… В его поведении появилось нечто новенькое: похоже, он приманивает нас. Джиф предоставил нам с Сэмпсоном свободу действий, поскольку похищение оказалось связанным с убийствами в Саут-Исте.

— Сегодня выходной, положено развлекаться, — сообщил мне Сэмпсон, пока мы брели по улицам нашего гетто. Тринадцатое января. Леденящий холод. На каждом углу бродяги греются у костров, разожженных в мусорных контейнерах. У одного на голом затылке вытатуировано общеизвестное краткое неприличное слово, очень точно выражающее мои чувства на текущий момент.

— Что-то мэр Монро не звонит и не пишет, — изрек я, любуясь клубами белого пара, вырывавшегося изо рта.

— Некогда ему, — пояснил Сэмпсон. — Он появится на сцене, когда мы поймаем этого нелюдя и придет пора раскланяться.

Так мы и брели, подшучивая друг над другом и над ситуацией. Сэмпсон напевал лирическую попсу — его любимое занятие. С утра у меня над ухом звучал популярный шлягер «Теперь, когда любовь нашлась». «Ах, тоненький мой прутик. Эх, желтенький мой лютик». Сэмпсон утверждает, что лирические песни повышают ему настроение.

Мы прочесывали район на краю Саут-Иста, где жила Вивиан Ким. Обход и опрос жителей — самое что ни на есть утомительное и отупляющее занятие в мире.

— Вы заметили вчера что-нибудь необычное? — задавали мы дежурный вопрос тем, кто по глупости впускал нас. — Чужие люди, незнакомые машины — все, что угодно, любые зацепки. Рассказывайте, а мы решим, что важно.

Как правило, никто ничего не видал и не слыхал. Да и желающих побеседовать находилось немного, особенно по мере продвижения в глубь негритянского гетто. В довершение погодка не баловала: слякоть, мокрый снег, пронизывающий ветер. Улицы и тротуары утопали в заносах. Пару раз мы присоединялись к бродягам — погреться у мусорных контейнеров.

— Вы, вонючие копы, вечно мерзнете, даже летом, — поделился наблюдением молодой бомж. В ответ мы с Сэмпсоном рассмеялись. Около шести мы вернулись к своей машине, измотанные до предела. Весь день колготились без толку. Гэри Сонеджи и след простыл. Создавалось впечатление, что мы снимаемся в фильме ужасов.

— Может, еще пару квартальчиков? — заискивающе попросил я Сэмпсона. Я находился на грани отчаяния и готов был пытать даже игровые автоматы в Атлантик-Сити. Да этот Сонеджи просто играет с нами! Может, даже выслеживает. Или он — человек-невидимка?

— Ну нет, Белоснежка. Сейчас я намерен пойти и вылакать ящик пива. Вот надерусь как следует, тогда и поговорим, — отказался Сэмпсон.

Он снял солнцезащитные очки, протер их особым, только ему свойственным движением, и снова напялил. Я знаком с ним с двенадцати лет и знаю каждый его жест. С самого детства в дождь, снег и слякоть он именно так протирает свои очки.

— Ну, парочку кварталов, — канючил я. — Ну, ради мисс Вивиан. Давай сделаем хоть эту малость.

— Так и знал, что ты это скажешь.

Минут двадцать седьмого мы зашли в квартиру миссис Квилли Мак-Брайд. Квилли со своей подружкой миссис Скотт восседали за кухонным столом, и миссис Скотт намеревалась нам кое о чем поведать. Мы приготовились слушать.

Если в воскресное утро отправиться на прогулку по вашингтонскому Саут-Исту, или по северной окраине Филадельфии, или по Гарлему в Нью-Йорке, непременно повстречаешь леди, точь-в-точь похожих на миссис Мак-Брайд или Уилли Мей Ренделл Скотт. Они наряжаются в антикварные шляпы и туфли на шнуровке, которая мучительно перетягивает толстые, как сардельки, ноги. Эти леди входят и выходят из разных церквей или подобно Уилли Мей, принадлежащей к Свидетелям Иеговы, распространяют религиозные журнальчики.

— Сдается мне, что я смогу вам помочь, — мягко и искренне понадеялась миссис Скотт. Ей уже под восемьдесят, но соображает она отлично.

— Мы были бы признательны.

Вчетвером мы сидим на кухне. Посреди стола по случаю гостей — тарелка с овсяным печеньем. Стену украшает триптих из фотографий: Мартин Лютер Кинг и оба убитых Кеннеди.

— Я слыхала об убийстве учительницы, — начинает миссис Скотт. — А перед убийством Тернеров здесь разъезжал какой-то мужчина. Белый. К счастью, у меня до сих пор хорошая память. Я ее постоянно тренирую, стараюсь сосредоточиться на том, что происходит перед глазами. Надеюсь, детективы, что и через десять лет сумею слово в слово пересказать, о чем мы тут беседуем.

Миссис Мак-Брайд подвинулась поближе к подруге и положила свою ладонь на ее полную руку:

— Это верно, она сумеет.

— Тот белый появился у нас за неделю до убийства Тернера, — продолжала миссис Скотт. — Он ходил по домам как коммивояжер.

Мы с Сэмпсоном переглянулись:

— А чем торговал?

Прежде чем ответить, миссис Скотт внимательно всмотрелась в Сэмпсона — видимо, старалась как следует запомнить его внешность.

— Он продавал отопительные приборы для зимы. Я подошла к его машине и заглянула в салон. Там лежал проспект с названием фирмы — «Атлантик» в Уилмингтоне, штат Делавэр.

И миссис Скотт по очереди вгляделась в наши лица — убедиться, что достаточно ясно выражается, и мы правильно ее понимаем.

— В то утро, когда была убита женщина, я снова приметила ту машину. Я еще тогда сказала подруге: «Вряд ли это совпадение». Ну вот, не знаю, его ли вы ищете, но думаю, с ним следует поговорить.

Сэмпсон взглянул на меня, и мы на пару расплылись в улыбке — мы очень редко себе такое позволяем. Обе дамы присоединились к нам. Наконец-то прорыв, первая зацепка за все расследование.

— Мы отправляемся к этому коммивояжеру, — сообщил я миссис Скотт и Квилли Мак-Брайд. — Мы немедленно едем в Уилмингтон, штат Делавэр.

Глава 36

Гэри Мерфи вернулся домой 14 января в самом начале шестого. До этого пришлось торчать в конторе под Уилмингтоном вместе с несколькими коллегами. Он намеревался проделать какую-то бесполезную бумажную работу, ведь следовало продержаться еще хоть некоторое время. Но отвлекли размышления о более серьезных вещах — о Гениальном Плане. Ну никак он не мог заставить себя воспринимать всерьез вороха счетов и накладных, беспорядочно сваленных на его рабочем столе. Он рассеянно вытаскивал бумажки из кучи, пробегал взглядом имена, адреса, суммы…

Ну кто, кто в здравом уме может всерьез об этом беспокоиться? Какая мелочь, глупость, ничтожество… Для него эта так называемая работа — лишь временное прикрытие.

В итоге он ничего не сделал, только потерял несколько часов, зато по дороге домой купил Рони подарок — розовый велосипед со съемными колесами и разными украшениями, а еще домик для Барби. В шесть часов к дочке придут гости.

На пороге его встретила Мисси с поцелуем и объятиями. Ее умению получать от всего положительные эмоции можно только позавидовать. Организация праздника занимала все ее помыслы, и она несколько дней не приставала к Гэри.

— Отличный день, дорогая, честное слово! На следующей неделе у меня три поездки. Посчитай сама — целых три! — Гэри умел быть очаровательным, когда это нужно. Вот так. Сценка: Мистер Чипс в Делавэре.

Он пошел вслед за Мисси в столовую, где та расставила пластиковые тарелки и бумажные стаканы для грандиозного празднества. На стену она прицепила плакат, вроде тех, которыми в студенческие годы болельщики поддерживали свои футбольные команды: «Давай, Рони: семь — и гуляем!»

— Гениально, лапонька. Ты одна так умеешь — соорудить из ничего конфетку. Все так классно! Фантастика! — восхищался Гэри.

На самом деле он ощущал некоторую подавленность от предпраздничной суеты. Его это не касалось, лишь утомляло… Сейчас бы вздремнуть… Когда он был маленьким, ему не устраивали праздников.

Ровно в шесть начали подтягиваться соседи. Это неплохо, значит, дети и вправду хотят прийти. Рони любят — это написано на их физиономиях. Надувные Головы.

На вечеринку остались и взрослые — несколько родительских пар, в основном их с Мисси друзья. Гэри исправно исполнял роль бармена, а Мисси организовывала детям разного рода игры: прятки, жмурки, колечко… Все развлекались кто как мог. Он взглянул на Рони: она вертелась волчком.

Гэри утешался одной фантазией: он воображал себе, что по очереди убивает всех присутствующих на дне рождения детей. Или еще лучше на Пасху, когда дети катают пасхальные яйца… Мечтая, он чувствовал себя лучше.

Глава 37

Оштукатуренный кирпичный двухэтажный домик на озелененном участке окружен машинами — джипы, фургоны и прочие виды семейных автомобилей, характерных для жителей предместий.

— Не может быть, чтобы это был его дом, — заявил Сэмпсон, когда мы припарковались. — Здесь живет какой-нибудь Джимми Стюарт. Нелюдь не может тут жить.

Мы вроде бы разыскали Гэри Сонеджи, и все же что-то не вязалось — не будет такой монстр жить в таком ухоженном пряничном домишке на самой уютной улице Уилмингтона. Менее чем сутки назад мы побеседовали с миссис Скотт, затем вышли на фирму отопительных приборов «Атлантика» в Уилмингтоне и сформировали новую Группу по спасению заложников.

Все окна в домике были ярко освещены, одновременно с нами подъехал грузовичок, развозящий по домам заказанную пиццу. Оттуда вылез долговязый блондинчик с четырьмя коробками на вытянутых руках и подскочил к двери. Получив деньги, он впорхнул обратно в кабину, и грузовичок исчез. Я занервничал из-за того, что домик оказался таким симпатичным и стоял в очаровательном месте. Я страшился последствий: ведь Сонеджи до сих пор удавалось опережать нас.

— Ну, ребята, вперед! — скомандовал я агенту Скорсе и остальным. — Вот они, врата ада.

Мы рванули вдевятером — Скорсе, Рейли, Крейг, еще пара фэбээровцев, мы с Сэмпсоном, Джеб Клепнер и Джеззи Фланаган. Вооруженные, в пуленепробиваемых жилетах, мы хотели покончить с ним здесь и сейчас.

Агент Скорсе и я прошли через кухню, позади — Сэмпсон, нисколько не похожий на соседского папашу, чуток запоздавшего на праздник.

— Кто вы такие? Что происходит? — завопила женщина, возившаяся у стола.

— Где Гэри Мерфи? — громко спросил я, одновременно демонстрируя удостоверение. — Детектив Алекс Кросс, полиция. Мы здесь в связи с делом о похищении Мэгги Роуз Данн.

— Гэри в столовой, — дрожащим голосом проговорила вторая женщина с миксером в руках. — Вон там.

Мы пробежали по коридору, стены которого были увешаны семейными фотографиями. В углу лежала груда нераспечатанных подарков. А у нас — наготове заряженные револьверы. Жуткий момент: перепуганные дети, остолбеневшие родители. Столько невинных людей, подумалось мне, в точности как в Парке Диснея и в Вашингтонской частной школе.

Гэри Сонеджи в столовой не было — там мы обнаружили лишь копов, ребятишек в бумажных колпаках, надетых по случаю дня рождения, собак и кошек, взятых с собой в гости, и родителей с раскрытыми от изумления ртами. Чей-то папаша наконец выговорил:

— Кажется, Гэри поднялся наверх… Но что происходит? Что, черт возьми, случилось?

Но Крейг и Рейли уже с грохотом спускались по лестнице.

— Наверху пусто! — проревел Рейли.

— А мистер Мерфи пошел в подвал! — вдруг пропищал один малыш. — А что он сделал?

Мы — Скорсе, Рейли и я — кинулись в кухню, откуда был выход в подвал, а Сэмпсон снова рванул наверх для повторной проверки. Разумеется, оба подвальных помещения оказались пусты, но там мы обнаружили дверь на улицу, запертую снаружи. Через пару минут сверху скатился Сэмпсон:

— Там его нет, я все проверил.

Гэри Сонеджи снова как сквозь землю провалился.

Глава 38

«Итак — очко в мою пользу. Произведем рокировку — сыграем в прятки». Так думал на бегу Гэри Сонеджи.

План бегства он разработал еще лет в пятнадцать, зная, что когда-нибудь эти так называемые власти придут за ним. Мысленно побег проделывался уже неоднократно. Неизвестно было лишь когда и за что — за какое именно преступление.

И вот они здесь — на Центральной авеню в Уилмингтоне. Конец охоты на человека? Или начало?

С той самой минуты, когда Гэри увидел полицию у своего дома, он действовал автоматически, как запрограммированная машина. Ему почти не верилось, что увлекательная игра воображения наконец стала явью. Да, сбываются мечты, если ты душою молод!

Он спокойно расплатился с пареньком, доставившим пиццу, и покинул дом через подвал, откуда пробрался в гараж через незаметную боковую дверцу, предусмотрительно заперев ее за собой. Еще одна дверка вела во двор Дуайеров — ею он и воспользовался. На крыльце валялись зимние ботинки Джимми Дуайера. Кругом — снег. Он прихватил их с собой. У дома Дуайеров он секунду помедлил: а не позволить ли им прямо сейчас схватить себя? Как Бруно Хауптманна в деле Линдберга? Идея понравилась. Но нет: рано. Не здесь, не сейчас.

Он промчался по узкой замусоренной тропке между домами, которой пользовались только дети, по сорнякам и жестянкам из-под содовой. Он чувствовал себя так, будто обладает туннельным зрением. Это из-за страха, ощущавшегося каждой клеточкой тела. Да, Гэри боялся: это следует признать. Выброс адреналина — уж такая это штука.

Пробираясь задними дворами, он миновал Центральную авеню и углубился в заросли парка, не встретив по пути ни души. Лишь раз, оглянувшись, он заметил копов, суетившихся возле его дома. Вон толкутся здоровенные кафры Кросс и Сэмпсон, и ФБР во все своем величии. Облава ведется по всем правилам.

Он помчался к станции метро, в четырех кварталах от дома. Это — лазейка во внешний мир, путь в Нью-Йорк, Вашингтон, куда угодно… Он добежит за десять минут — ведь он в отличной форме: сильные руки и ноги, плоский спортивный живот.

У станции всегда стоял наготове старенький «фольксваген» — надежный спутник юности, можно сказать, свидетель всех преступлений. Последнее время он ездил на нем лишь столько, сколько требовалось для зарядки аккумулятора. Настало время игр и развлечений: Сын Линдберга снова вышел на большую дорогу.

Глава 39

Близился двенадцатый час ночи, а мы все торчали в доме Мерфи. На улице, за ярко-желтыми веревками, которыми оцепили дом, топтались журналисты и пара сотен знакомых и соседей со всего Уилмингтона. В городке отродясь не бывало более тревожной ночи.

Мы организовали облаву вдоль всего восточного побережья и на западе, в Пенсильвании и Огайо. Казалось невероятным, чтобы Гэри Сонеджи-Мерфи удалось ускользнуть во второй раз. Не верилось, что он умудрился спланировать и этот побег так же, как в Вашингтоне.

Все дело в том, что один из малышей на празднике заметил полицейскую машину, проезжавшую мимо дома за минуту до нашего прибытия, и случайно обратил на нее внимание мистера Мерфи. И тот смылся — благодаря простому везению. Мы опоздали всего на несколько минут!

Мы с Сэмпсоном более часа допрашивали Мисси Мерфи, в надежде хоть что-то узнать о настоящем Сонеджи-Мерфи.

Мисси была такой же, как матери ребятишек в Вашингтонской частной школе: малость полновата, но симпатичная. Светлые волосы уложены в озорную прическу, в противовес строгому наряду — темно-синей юбке и белой блузке.

— Вижу, что вы не верите, но уж я-то хорошо знаю Гэри, знаю, что он из себя представляет, — убеждала она. — Он не похититель!

Разговаривая, она беспрерывно курила, только этим выдавая свою тревогу и боль. Мы сидели на чистой и опрятной, невзирая на празднество, кухне. Я заметил кулинарные книги Бетти Крокер, брошюры о вкусной и здоровой пище и томик «Медитация для слишком занятых женщин». На холодильнике — снимок Гэри Сонеджи-Мерфи в плавках: типичный американский папаша.

— Гэри — абсолютно не агрессивный человек, — поясняла Мисси Мерфи, — он даже не в состоянии наказать Рони.

Это заинтересовало меня: его модель поведения в точности совпадает с моделью социопатов. Некогда я занимался темой «Социопаты и их отношение к собственным детям». Дело в том, что таким людям обычно трудно наказывать собственных детей.

— Он объяснял вам, почему ему трудно наказывать дочку?

— У него было несчастливое детство, и для Рони он хотел лишь самого лучшего. Он понимает, что это — компенсация. У него светлая голова. Если б он хотел, давно имел бы степень по математике.

— А Гэри вырос здесь, в Уилмингтоне? — мягко поинтересовался Сэмпсон. Он умеет беседовать с женщинами любезно и просто.

— Нет, в Принстоне, Нью-Джерси. Он там жил до пятнадцати лет.

Быстро взглянув на меня, Сэмпсон сделал пометку в блокноте. Принстон совсем рядом с Хоупвеллом, где в тридцатые годы похитили маленького Линдберга. Мы до сих пор не поняли, почему Сонеджи подписывает свои послания «Сын Линдберга».

— А его семья все еще живет в Принстоне? Нельзя ли с ними связаться? — спросил я.

— Никого из семьи не осталось. У них случился пожар, и все — отец, мачеха и брат с сестрой — погибли. А Гэри в это время был в школе.

Здесь нужно тщательно разобраться. На секунду я задумался: что такое пожар в доме, где живет неуравновешенный юноша? Снова погибшая, истребленная семья — не это ли истинная цель Гэри Сонеджи-Мерфи? Хорошо, а Вивиан Ким? Ее он убил просто в качестве демонстрации своих возможностей?

— Вы знали кого-нибудь из членов семьи? — вновь задал я вопрос.

— Нет, они погибли еще до нашего знакомства. Мы встретились уже на последних курсах колледжа, в Делавэре.

— А что рассказывал муж о жизни в Принстоне?

— Да почти ничего, он очень скрытный. Знаю только, что Мерфи жили далеко, в нескольких милях от города, и ближайшие соседи были в двух-трех милях от них. До школы у Гэри даже не было друзей. Да и там его не всегда принимали в компанию, уж очень он робкий.

— Вы упомянули о брате и сестре…

— Это были сводные брат и сестра. Они составляли часть его проблем — Гэри не был с ними близок.

— А он никогда не говорил о похищении сына Линдберга? Не читал книг об этом деле? — гнул свою линию Сэмпсон.

— Нет, насколько мне известно, — мотнула головой Мисси Мерфи. — В подвале есть комната с его книгами — можете взглянуть.

— Обязательно! — отозвался Сэмпсон. Я почувствовал облегчение: наконец-то мы напали на материал, с которым можно работать. До этого не было ничего или почти ничего.

— А его настоящая мать жива? — спросил я.

— Не знаю, Гэри вообще не говорил о ней, просто обходил эту тему.

— А о мачехе?

— Он ее не любил. Видно, она слишком много внимания уделяла собственным детям. Он звал ее «Вавилонская блудница» — кажется, она из Западного Вавилона в Нью-Йорке, это где-то на Лонг-Айленде.

Много месяцев мы вообще не имели информации, а теперь я не успевал формулировать вопросы. Все услышанное требовало дальнейших расспросов. Напрашивалась мысль: а говорил ли вообще Сонеджи правду своей жене? Был ли он вообще способен говорить правду?

— Миссис Мерфи, у вас есть предположения, куда он мог направиться?

— Что-то напугало Гэри. Может быть, это связано с его работой или с моим братом — он ведь его босс. Не могу представить, чтобы он поехал домой в Нью-Джерси, но всякое возможно. Он такой импульсивный…

К нам в кухню заглянул Маркус Коннор, агент ФБР:

— Нельзя ли на минутку вас обоих? Извините, только одно мгновенье, — любезно обратился он к миссис Мерфи.

Он повел нас в подвал, где уже дожидались Джерри Скорсе, Рейли и Кайл Крейг. В руках у Скорсе была пара толстых носков «Фидо Дидо» — я узнал их по описанию родителей Мэгги и по визиту в комнату девочки, где подробно изучил все ее наряды и безделушки.

— Ну, Алекс, что ты об этом думаешь? — спросил Скорсе. Он всегда интересовался моим мнением, когда дело принимало странный оборот.

— То же, что и о розовой тапочке, найденной близ Вашингтона. Это оставлено для нас. Он ведет игру и хочет, чтобы мы поиграли с ним.

Глава 40

Старый отель «Дюпон» в Уилмингтоне — удобное пристанище для кратковременного отдыха, с тихим приятным баром, где мы с Сэмпсоном вознамерились немного выпить в тишине. Мы рассчитывали, что останемся в одиночестве, но обнаружили здесь же Джеззи Фланаган, Клепнера и других агентов, собиравшихся пропустить стаканчик на сон грядущий.

Упустив Сонеджи-Мерфи, мы все ощущали усталость и разочарование, посему за короткое время было выпито немало крепких напитков. Настроение восстановилось, возникли добрые чувства по отношению к партнерам: мы стали «командой». Мы пошумели, поиграли в покер и учинили в тихом местечке небольшой кавардак. Подобревший Сэмпсон пообщался с Джеззи Фланаган и пришел к выводу, что она — классный коп. Отведя душу, мы разбрелись по этажам в поисках своих комнат. Джеззи, я и Джеб Клепнер поднимались наверх по устланным толстым ковром ступеням. В четверть третьего утра в «Дюпоне» стояла тишина, как в склепе: движение по центральной магистрали Уилмингтона еще не началось.

На втором этаже Клепнер отстал от нас.

— Сейчас поищу по телику какую-нибудь порнуху — очень помогает уснуть, — поделился он ближайшими планами.

— Приятных сновидений, — попрощалась Джеззи. — До встречи в фойе в семь утра.

Зевая, Клепнер побрел по коридору, а мы с Джеззи поднялись на следующий этаж. Стояла такая тишина, что слышалось даже потрескивание реле светофора на улице, когда он переключался с зеленого на желтый.

— Я все еще напряжен, как пружина, — пожаловался я. — Все время передо мной стоит Сонеджи-Мерфи, един в двух лицах, как две фотографии.

— И я в напряжении… Так уж мы устроены. А что бы ты делал, если б был сейчас дома?

— Пошел бы на террасу побренчать на рояле. Перебудил бы блюзами соседей.

Джеззи расхохоталась:

— А давай вернемся в зал — я там заметила старенькое пианино. Наверное, играл кто-то из Дюпонов. Ты побренчишь, а я еще выпью.

— Бармен смылся через десять секунд после нас. Уже дрыхнет дома.

На третьем этаже коридор заворачивал. Мы остановились под вычурными цифрами и стрелками, указывавшими постояльцам нужное направление. Около некоторых дверей была выставлена обувь, чтобы ее вычистили к утру.

— Я в триста одиннадцатом. — Джеззи вытащила из кармана ключ.

— А я — в триста тридцать четвертом… Ну, пора спать. Утром все начнется сначала.

Джеззи улыбнулась и заглянула мне в глаза. Впервые вышло так, что мы обошлись без слов. Я обнял ее и легонько прижал к себе. Мы целовались, стоя в гостиничном коридоре. Давно я никого не целовал таким образом. Правда, я не помню, кто из нас первый начал.

— Ты прекрасна, — прошептал я, как только наши губы разомкнулись. Эти слова пришли сами собой. Не комплимент, а чистая правда.

Джеззи с улыбкой покачала головой:

— У меня губы слишком большие и пухлые, будто в детстве уронили вниз лицом. А ты симпатичный. Похож на Мохаммеда Али.

— Ага, вылитый. После того, как его долго били по морде.

— Ну, может, самую малость — чтоб характер проявился. Нужное количество тычков. И улыбка у тебя славная. Улыбнись мне, Алекс.

Я снова поцеловал эти пухлые губки: по-моему, как раз то, что надо.

Существует множество мифов о стремлении чернокожих мужчин овладеть белой женщиной и о некоторых белых женщинах, которые не отказались бы от подобного опыта. Но Джеззи Фланаган — просто умная, прекрасная, во всех смыслах желанная женщина. С ней хорошо общаться и просто быть рядом. И вот мы стоим, обнявшись, в три часа утра. Конечно, было выпито лишнее, но не много. И мифы тут ни при чем: просто два одиноких человека в чужом городе, в тяжелую для обоих ночь.

Именно тогда мне хотелось, чтобы кто-то поддержал, обнял меня. Думаю, то же испытывала Джеззи. Она смотрела на меня спокойно и нежно, лишь иногда в глубине зрачков просвечивал какой-то холодок. В уголках глаз краснела тонкая сеточка лопнувших сосудиков, свидетельствовавшая о сильном утомлении. Может быть, перед ней тоже все еще маячил Сонеджи-Мерфи… Он был почти у нас в руках, мы опоздали буквально на полшага…

Я никогда не надеялся так близко увидеть лицо Джеззи, провести пальцем по гладкой нежной коже щеки. У нее шелковистые на ощупь волосы, а духи напоминают запах полевых цветов. Но промелькнула мысль: не начинай того, что не сможешь довести до конца.

— Ну, Алекс, — Джеззи подняла одну бровь, — что, неразрешимая проблема?

— Только не для таких гениальных копов, как мы с тобой.

Мы повернули налево и двинулись к триста одиннадцатому номеру.

— А может, следует еще подумать? — на всякий случай предложил я.

— А может, я уже подумала, — шепнула в ответ Джеззи.

Глава 41

Гэри Сонеджи-Мерфи вышел из мотеля в Рестоне, штат Вирджиния, в полвторого ночи, ловя в стеклянной двери свое отражение. Оттуда на него глядел новый Гэри — сегодняшний: пышный черный парик, кудрявая борода, пыльный фермерский комбинезон. Уж он-то сумеет разыграть эту роль — подладиться под их дурацкий тягучий говорок. Сможет столько, сколько нужно, а это не так долго. Ну, не зевайте, ребята!

Гэри забрался в свой старенький «фольксваген», трепеща от напряжения. Эту часть плана он обожал больше жизни, впрочем, он уже не разделял фантазии и реальность. Да, наступает самое смелое приключение, воистину, высший пилотаж.

Что со мной такое, думалось ему, неужели я волнуюсь из-за того, что меня ловит эта свора копов и фиберов со всей Америки? Или из-за того, что я похитил этих двух богатых выродков и один откинул копыта? Или из-за Мэгги Роуз? Нет-нет, о ней и о том, что с ней случилось, лучше не думать…

Темнота постепенно сменилась серым бархатом рассвета. Он с трудом подавил желание со всей силы нажать на газ и не отпускать педаль. Когда он проезжал Джонстаун в Пенсильвании, замелькали первые оранжевые блики утра. Здесь он остановился у кафетерия размять ноги и полюбоваться своим отражением в боковом зеркальце «фольксвагена». Оттуда на него глядел совсем другой Гэри: грубый сельский увалень с походкой ковбоя, которого лягнула лошадь. Он все время сует руки в карманы или заправляет большие пальцы за ремень, расчесывает пятерней патлы и плюет куда попало.

Он хлебнул в кафетерии кофе, хотя, возможно, этого делать не стоило, и съел маковую булку с двойной порцией масла. Утренних газет пока не было.

Его обслуживала тупая идиотка, которой так и хотелось засветить в глаз. В течение пяти минут он фантазировал, как выволакивает ее на середину этой вонючей забегаловки. Сними-ка, дорогая, свою эту форменную белую блузку. Спусти до пояса. О’кей, придется убить тебя. А может, и нет. Ну-ка, поговори со мной по-хорошему, попроси. Тебе сколько — двадцать, двадцать один? Это твой главный аргумент. Скажи: я слишком молода, чтобы умереть в этой грязной дыре.

В конце концов, Гэри оставил ее в живых. Любопытно, что девчонка и не подозревала, что находилась на краю гибели.

— Счастливо, приходите еще! — приветливо попрощалась она.

— Лучше не надо.

Проезжая по Двадцать второму шоссе, Сонеджи-Мерфи позволил себе дойти до такой степени бешенства, до какой он давно не доходил. Хватит сентиментальничать! На него не обращают внимания, как он того заслуживает, — так вот вам! Эти болваны и бездельники воображают, что смогут остановить его? Поймать? И показать по телевизору? Ну, он им покажет, что такое настоящее величие! Пора, пора устроить то, чего никто от него не ждет.

Добравшись до Уилкинсбурга, Гэри остановился у первого же «Макдональдса». Ведь все детишки любят «Макдональдс» — обожают еду, веселье и толпежник. Все идет по расписанию — по действиям Плохого Мальчишки можно часы сверять.

Подошло время ленча, поэтому у дверей «Макдональдса» была обычная суета и столпотворение. Они погрязли в своей ежедневной рутине и дурацких развлечениях типа глотания мерзких бутербродов и жирной картошки. Как там, в той старой песне Хутеров — обо всех американских зомби? «Все они зомби. И ходят как зомби…» Что-то в этом роде — о миллионах зомби, живущих в Америке. Впрочем, цифра здорово преуменьшена.

Неужели только он один живет, согласуясь с собственными потребностями? — недоумевал Мерфи. Похоже, именно так оно и было. Только он один таков, по крайней мере, себе подобных он не встречал.

Гэри завернул в обеденный зал, где пожирались триллионы биг-маков, где сновали тупицы в униформах и слонялись табуны мамаш с отвислыми грудями. Пошлые наседки с прожорливыми выродками. Торчало там и шестифутовое изваяние Рональда Макдональда из черствого теста. Ну и денек — рандеву Рональда Макдональда с мистером Чипсом!

Заплатив за две чашки кофе, Гэри протиснулся сквозь толпу. Он ощущал сильнейший прилив крови к голове и шее, казалось, что голова вот-вот лопнет. Он вспотел, в горле пересохло.

— Вам плохо, сэр? — поинтересовалась девица за кассой.

У него и в мыслях не было удостоить ее ответом. Это вы мне? Роберту Де Ниро? Он, без сомнения, новый Де Ниро, только еще лучший актер. Его амплуа шире. Де Ниро, Хоффман, Пачино — никто из них не рисковал и не напрягался по-настоящему.

Эти мысли и ощущения набросились на него с какой-то разрушающей силой. Он как будто дрейфовал в океане отдельных частиц, фотонов и нейтронов… Если бы эти люди хоть на секундочку оказались на его месте, они были бы поражены…

Отходя от прилавка, он нарочно толкал публику.

— Ах, извините, — съехидничал он в очередной раз, пнув кого-то в бедро.

— Эй, мистер, поосторожнее! — предупредил обиженный.

— Сам будь поосторожнее, ты, козел! — заорал Сонеджи-Мерфи на ошарашенного лысого господина. — Что с тобой сделать, чтобы научить вести себя в обществе? Башку продырявить?

Он заглотнул обе чашки кофе, пока шел сквозь ресторан. Да, именно сквозь — сквозь толпу, сквозь столы, сквозь стены. Он все пройдет насквозь, если захочет по-настоящему. Неспешно Гэри Сонеджи-Мерфи достал из-под ветровки револьвер с коротким дулом. Вот оно: начало пробуждения Америки. Представление для мамаш с детками. Все уставились на него как завороженные. Оружие — вот это они понимают.

— Эй вы, недоумки гребаные! — заорал он на весь ресторан. — Просыпайтесь, подходите! Вот вам кофе горячий! Вот вам! А ну, нюхни!

— Смотрите, у него пистолет! — изумился один умник, держа в руке истекающий соком биг-мак. Странно, что он умудрился что-то разглядеть сквозь жирный столовский туман.

С поднятым пистолетом Гэри обратился к залу:

— Никому не выходить! Проснулись все? Врубились? Готовы теперь? — выкрикивал он. — Слушайте меня! Смотреть всем сюда!

Гэри выстрелил прямо в жующую физиономию одного из клиентов. Тот успел дотронуться до головы и тяжело скатился со стула. Наконец-то он привлек всеобщее внимание. Вот настоящая жизнь с настоящими пулями и пистолетом!

Какая-то негритянка с визгом кинулась бежать. Сонеджи уложил ее ударом рукоятки по голове. Отлично, хладнокровный жест! В стиле Стивена Сигала.

— Я — Гэри Сонеджи! Собственной персоной! Это не сон и не бред! Вы присутствуете при явлении величайшего в мире похитителя детей! Бесплатный спектакль! Торопитесь! Смотрите внимательно — авось научитесь чему-нибудь. Гэри многое видел и много знает, уж поверьте.

Он медленно допил остатки кофе, наблюдая поверх края чашки, как дрожат любители пообедать на скорую руку, затем внушительно объявил:

— Итак — налицо чрезвычайно опасная ситуация, захват заложников. Похищен Рональд Макдональд! Теперь, господа, вы сделались частью истории.

Глава 42

Местные патрульные Мик Фескоу и Бобби Хатфилд как раз намеревались войти в «Макдональдс», когда из зала донеслись выстрелы. Пальба? Днем? В «Макдональдсе»? Что за черт?

Фескоу — высокий увалень лет сорока четырех, Хатфилд моложе лет на двадцать и служит всего один год. Несмотря на разницу в возрасте, они быстро сблизились на почве черного юмора и даже стали закадычными друзьями.

— Боже милостивый, — прошептал Хатфилд, слушая треск выстрелов. Он быстро занял недавно освоенную позицию для стрельбы, которую пока еще не доводилось использовать вне тира.

— Послушай, Бобби, — обратился к нему Фескоу.

— Да?

— Иди к тому выходу, — он указал на дверь возле прилавков, — а я слева зайду. Без меня не начинай действовать: жди, пока не подойду к нему близко. Тогда стреляй, если он никем не прикроется. Не думай ни о чем, просто жми на курок, ладно, Бобби?

— Понял, — кивнул Хатфилд.

Они быстро разошлись. Обежав здание ресторана кругом, Мик Фескоу остановился отдышаться. С силой вжимаясь в кирпичную стену, он ругал себя, что снова не в форме. Давно пора худеть: чуть-чуть пробежался — и вот одышка с легким головокружением. Это сочетание совершенно ни к чему, когда ведешь игру вот с таким подонком. Он приник к стеклянной двери, слушая, что там выкрикивает психопат. Странно, этот шиз движется как заводной, такие резкие рассчитанные движения… И голос странно высокий — все время срывается на мальчишеский фальцет.

— Я — Гэри Сонеджи! Усекли? Я — ТОТ САМЫЙ! Вы, ребята, как говорится, нашли меня. Вы тут все — великие герои.

Возможно ли такое, мысленно изумился Фескоу, чтобы здесь, в Уилкинсбурге, и вдруг — Сонеджи? Кто бы он ни был — в руках у него оружие. Один уже убит — вон мужчина лежит без движения, раскинув руки.

Раздался еще один выстрел, и сразу вслед за ним — крики ужаса.

— Надо что-то делать! — крикнул ему мужчина в светло-зеленой парке.

— Это ты мне говоришь, — пробормотал Мик Фескоу. Люди очень смело распоряжаются жизнью копов. Сперва вы, командир, ну, валяйте. Ведь это вы рискуете жизнью за двадцать пять сотен в месяц.

Не без усилий справившись с дыханием, Мик помолился и устремился прямо в двери. Преступника он увидел сразу же: тот резко развернулся к нему, как будто только этого и ждал. Словно это было запланировано заранее.

— Бууум!!! — выкрикнул Гэри Сонеджи, нажимая на спуск.

Глава 43

Той ночью мы все проспали не более двух часов, а некоторые и того меньше. Алкогольные пары сразу же выветрились еще во время поездки по Двадцать второму шоссе. Гэри Сонеджи уже несколько раз «обнаруживали» южнее.

За короткий срок он стал пугалом для американцев и, насколько я понимаю, наслаждался этой ролью.

Мы, то есть Джеззи Фланаган, Джеб Клепнер, Сэмпсон и я, ехали в голубом микроавтобусе. Сэмпсон дремал, а я торчал за баранкой. Примерно в полдень, когда мы катили через Муррисвилль в Пенсильвании, по радио передали срочный вызов:

— Внимание всем подразделениям! Открыта беспорядочная стрельба! Человек, называющий себя Гэри Сонеджи, уже застрелил двоих в «Макдональдсе» Уилкинсбурга! Он захватил примерно шестьдесят заложников и держит их в ресторане!

Меньше чем через полчаса мы принеслись в Уилкинсбург. Сэмпсон с отвращением качал головой:

— Умеет же подонок всем кайф поломать…

— Может, он ищет способ самоубийства? Сейчас подходящее время дня? — добивалась Джеззи Фланаган.

— Все в его духе — посмотрите: кругом масса детей. То же, что было в Парке Диснея, в школе, — пояснил я, — теперь он выбрал «Макдональдс».

Крыши напротив «Макдональдса» заняли полицейские и военные снайперы, нацелив свои дальнобойные винтовки на позолоченные арки, украшающие фасад ресторана.

— Напоминает бойню в «Макдональдсе» — помните, несколько лет назад, в Южной Калифорнии, — обратился я к Сэмпсону и Джеззи.

— Не сравнивай, даже в шутку, — прошептала она.

Кругом торчали фургоны телекомпаний всевозможных каналов, снимая на пленку все, что двигалось и разговаривало. Плохо дело: намечалось явное сходство с бойней в Калифорнии, где некто по имени Джеймс Хьюберти в таком же «Макдональдсе» укокошил двадцать человек. Может, Сонеджи-Мерфи напоминает нам об этом?

Подбежал начальник подразделения ФБР Кайл Крейг, который был в уилмингтонском доме Мерфи:

— Мы не уверены, что это он! Этот тип одет как фермер, у него борода и темные волосы. Говорит, что он Сонеджи, но может, какой другой придурок…

— Дайте мне взглянуть. Там, во Флориде, он позвал именно меня. Ему известно, что я психолог. Может, удастся с ним договориться.

Не дождавшись ответа, я двинулся прямиком к ресторану. Протиснувшись между солдатами и местными копами, я продемонстрировал свой жетон и пояснил, что прибыл из Вашингтона. Из «Макдональдса» не доносилось ни звука. Нужно уговорить его взглянуть на ситуацию реалистически, чтобы обойтись без самоубийства и беспорядочной стрельбы.

— Он говорит разумно, речь связная? — обратился я к молодому патрульному. Глаза юноши блестели от слез.

— Он стрелял в моего напарника! Боже мой, он его убил! Боюсь, что убил.

— Мы войдем туда и окажем твоему напарнику помощь. Так он говорит осмысленно или нет? Есть логика в его речи?

— Он называет себя главным похитителем из округа Колумбия, гордится этим. Хвастается, кричит, что станет знаменитостью.

Внутри «Макдональдса» под контролем вооруженного преступника — шестьдесят или более человек. Там, внутри, тишина. Сонеджи ли это? Пока все сходится. Детишки и их мамы. Захват заложников. Я вспомнил портреты в ванной. Он хочет, чтобы страдающие от одиночества подростки повесили на стену его изображение…

— Сонеджи! — позвал я. — Вы — Гэри Сонеджи?

— Кто, черт возьми? Кто задал вопрос? — крикнули изнутри.

— Я — детектив Алекс Кросс из Вашингтона. Мне кажется, вы знакомы с последним указом о проведении операций по освобождению заложников. Мы не станем церемониться. Вам известно, что произойдет дальше.

— Мне известны все правила, детектив Кросс. Это ведь общедоступная информация! Но правила не везде применимы! — закричал Гэри Сонеджи. — Мне они не подходят! Я — исключение!

— Вполне подходят, — твердо ответил я. — Можете поспорить на свою жизнь!

— Вы имеете в виду — на жизнь всех этих людей, детектив? Я знаю другое правило: сначала — женщины и дети! Поняли меня? Женщины и дети будут у меня первыми!

Мне совсем не понравились ни речь, ни голос, которым он это сказал. Нужно дать понять, что ему не уйти ни при каких обстоятельствах. Переговоров не будет — если он откроет стрельбу, мы тут же его уложим. Я быстро припомнил похожие ситуации. Но Сонеджи — особо сложный случай: умен и, судя по голосу, ему нечего терять.

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал, включая вас, — четким сильным голосом выкрикнул я, чувствуя, как по телу ползет липкий холодный пот.

— Очень трогательно. Я страшно взволнован. Прямо-таки сердце замерло.

Разговор в спешке приобрел какой-то бытовой характер.

— Вы ведь понимаете, о чем речь, Гэри. — Я старался быть мягким, словно передо мной напуганный тревожный пациент.

— Ну конечно, Алекс.

— Здесь очень много вооруженных людей. Если их спровоцировать, они выйдут из-под контроля. Я ничем не смогу помочь, и вы тоже. Случится беда. Мы этого не хотим.

Внутри вновь воцарилась тишина. В голове стучала мысль, что если Сонеджи настроен на самоубийство, то проделает это прямо здесь. Устроит последний фейерверк своей славы. И мы так и не узнаем причин его поведения. И не узнаем, что случилось с Мэгги Роуз Данн.

— Алло, детектив Кросс!

Он стоял в дверях всего в полуметре от меня. Он шел прямо ко мне, но тут с крыши раздался выстрел. Сонеджи схватился за плечо: снайпер задел его. Я прыгнул и схватил его в охапку, со всей силы толкнув его плечом в грудь. Думаю, сам Лоуренс Тейлор не совершал таких прыжков, перехватывая мяч. Падая на бетон, мы оба ушиблись. Теперь я не допущу, чтобы его убили. Мне нужно узнать у него, где Мэгги Роуз.

Когда я прижал его к земле, он взглянул мне в лицо. Мы оба вымазались в его крови.

— Благодарю за спасение моей жизни, детектив Кросс. Когда-нибудь я вас за это прикончу, — пообещал он.

Часть третья

Последний джентльмен Юга

Глава 44

«Меня зовут Бобби» — так ее учили представляться. Всегда называть новое имя. И никогда — старое. Никогда — Мэгги Роуз. Ее заперли в темном фургоне, а может быть, в крытом грузовике, она точно не знала. Она не представляла, насколько далеко ее дом, и не могла понять, сколько времени прошло с тех пор, как ее забрали из школы. Впрочем, мысли потихоньку прояснялись. Кто-то принес ей одежду, а это означало, что ее не собираются убивать. Иначе зачем бы им было заботиться об одежде?

Помещение фургона было неимоверно грязным — совершенно голый пол и стойкий запах лука. Вероятно, в нем перевозили овощи. Где выращивают лук? Мэгги попыталась припомнить: кажется, в Нью-Джерси и в северной части штата Нью-Йорк. К запаху лука примешивался аромат картофеля, а может, репы или ямса. Сопоставив эти факты, Мэгги пришла к выводу, что она находится на юге одного из этих штатов.

Что еще ей известно и какие можно сделать выводы? Наркотики ей больше не дают, да и мистера Сонеджи, похоже, последнее время поблизости нет. Нет и противной старухи. Разговаривают с ней редко, обращаясь к ней «Бобби». Почему Бобби?

Она старается очень хорошо себя вести, но временами все равно приходится плакать — вот как сейчас. Она с трудом подавляет рыдания, боясь, что ее услышат. Лишь одна мысль придает ей силы — очень простая мысль: она жива! Жива! И больше всего на свете ей хочется жить.

Мэгги Роуз не заметила, что двигатель перестал работать и фургон замедлил движение. Чуть-чуть проехав по инерции, машина встала. Хлопнула дверца кабины водителя, послышался приглушенный разговор. Ей велели молчать, пригрозив в противном случае заткнуть рот кляпом.

Вдруг кто-то распахнул дверцу фургона. Девочку на краткий миг ослепил солнечный свет. Когда она наконец раскрыла зажмуренные глаза, то не сразу поверила в свою способность видеть.

— Здравствуйте, — тихо прошептала она, будто лишившись голоса, — меня зовут Бобби.

Глава 45

Еще один длинный день в Уилкинсбурге, штат Пенсильвания. Мы уже допросили всех заложников ресторана «Макдональдс», в то время как фэбээровцы охраняли Сонеджи-Мерфи. Пришлось задержаться на ночь. Джеззи Фланаган тоже осталась. Мы провели эту ночь вместе — большего я и желать не мог. Как только мы оказались в гостинице «Чешир», расположенной неподалеку от Миллвейла, Джеззи попросила:

— Обними меня хоть на минутку, Алекс. С виду я кажусь куда более крутой, чем это есть на самом деле.

Было так приятно ее обнимать и чувствовать, как тебя обнимают в ответ. Мне нравился ее запах, нравилось, как она тает в моих руках. Между нами проскочила искра. Меня приводила в восторг мысль о том, что мы вместе. В мире едва ли наберется два-три человека, с которыми я мог бы так раскрыться. К тому же после смерти Марии у меня не было женщин. А Джеззи, я чувствовал, могла бы отчасти заменить ее, могла бы стать мне такой же близкой. Я понял это лишь по зрелом размышлении.

— Ведь это судьба! — шепнула Джеззи. — Двое копов, идущих по горячему следу…

Она трепетала в моих объятиях, бессознательно поглаживая мой рукав. Я не принадлежу к типу любовников на одну ночь и никогда не смогу таким быть. В этом все мои проблемы и досужие вопросы, на которые я не в состоянии ответить.

— Еще минуточку, — шептала Джеззи с закрытыми глазами. — Знаешь, почему мне так хорошо? Потому, что ты понимаешь, чем я занимаюсь. Что такое Работа? Дело. Мой муж никогда этого не понимал.

— Я тоже не понимаю. С каждым днем понимаю все меньше и меньше, — отшутился я. Но она говорила правду.

Я продлил объятия еще на некоторое время, любуясь ее своеобразной, неувядающей красотой. Мне нравилось смотреть на нее.

— Как все это странно, Алекс. Приятно и странно. Уж не сплю ли я?

— Нет, не спишь. Ты знаешь, что мое второе имя — Исайя?

— Знаю, — кивнула Джеззи. — Видела в документах из ФБР. Александр Исайя Кросс.

— Ага, теперь я понял, почему ты так быстро сделала карьеру. Что тебе еще обо мне известно?

— Всему свое время. — И Джеззи приложила пальчик к моим губам.

«Чешир» — живописная деревенская гостиница милях в десяти к северу от Уилкинсбурга. Джеззи заранее заказала нам номер, поскольку нам ни к чему мозолить глаза коллегам.

Наш номер оказался в небольшой побеленной пристройке. В комнатенке — полно вещей под старину: стеганые одеяла, ручной ткацкий станок и прочее. Нашелся и старинный камин, в котором мы немедленно развели огонь. Джеззи заказала шампанское в номер и, положив трубку, заявила:

— Давай обо всем забудем и отметим нашу встречу. Не так уж мы с тобой плохи, чтобы не заслужить коротеньких каникул.

Сама гостиница и эта угловая комнатка были прелестны. Окно в эркере выходило на заснеженную поляну и озеро, покрытое льдом, а на том берегу высились горы.

Мы потягивали шампанское на полу перед потрескивающим камином. В Уилмингтоне меня донимали мысли о возможных последствиях нашей ночи, но сейчас все было в порядке. Мы прекрасно общались, да и молчание не тяготило нас.

Прибыл заказанный в номер поздний ужин. Пареньку из обслуги, накрывавшему нам столик перед камином, явно было не по себе. Он никак не мог открыть судки и чуть не выронил поднос с закусками. Видно, никогда не видел воочию того, что считается табу.

— Все в порядке, — шутливо успокоила его Джеззи. — Мы оба копы и все делаем в рамках закона, уж поверьте.

Еще часа полтора мы с ней проболтали — это напоминало детство, когда можно ночь напролет провести за разговорами с другом. Сперва мы сдерживались, но скоро наши речи стали напоминать откровенные исповеди. Исчезла неловкость, и она даже вызвала меня на разговор о Деймоне и Джанель.

На ужин был ростбиф и нечто, притворяющееся йоркширским пудингом, но нам было все равно. Проглотив последний кусочек, Джеззи расхохоталась — мы вообще в тот вечер много смеялись.

— Почему это я столько слопала? Обычно мне и хороший йоркширский пудинг не нравится. Ну вот, теперь самое время повеселиться.

— А чем займемся? — поинтересовался я. — В смысле веселья?

— Не знаю. А тебе чего бы хотелось? Держу пари, что в главном здании у них целый набор настольных игр. Ты знаешь, что я одна из тех немногих, кто умеет играть в «Парчези»?

Вытянув шею, она заглянула в окно:

— О-о, можно и к озеру прогуляться. И спеть «Зимнюю страну чудес».

— Ага, можно покататься на коньках. Обожаю коньки. Ты знаешь, что я — великий конькобежец? Читала в досье ФБР?

В порыве веселья Джеззи хлопнула себя по коленям:

— Ух, взглянуть бы, как ты катаешься, — ну все бы отдала за это зрелище!

— К сожалению, позабыл коньки дома…

— Что поделаешь… Ты знаешь, я тебя слишком уважаю, чтобы позволить тебе думать, будто меня интересует только твое тело.

— Если по-честному, то меня твое весьма привлекает.

Мы поцеловались, и я ощутил настоящее блаженство. Потрескивающий камин, ледяное шампанское — лед и пламень… Инь и Ян… Противоположности сходятся, притягиваются со скоростью пожара в прериях.

Мы не спали до утра — даже прогулялись к озеру, где при лунном свете катались по льду в ботинках. Джеззи прижималась ко мне и на самой середине озера вдруг поцеловала. С очень серьезным видом — совсем как взрослая.

— Ох, Алекс, — шепнула она, касаясь губами моей щеки, — это до добра не доведет.

Глава 46

Гэри Сонеджи-Мерфи поместили в федеральную тюрьму Лортон на севере Вирджинии. До нас дошли слухи, будто там с ним что-то приключилось, но никто из вашингтонского полицейского департамента не был туда допущен. Преступник поступил в распоряжение министерства юстиции и ФБР, а тамошние деятели не собирались упускать свой шанс.

Когда стало известно, что Сонеджи в Лортоне, люди начали устраивать пикеты у ворот тюрьмы. Нечто подобное происходило во Флориде, когда арестовали Теда Банди. На стоянке машин собирались мужчины, женщины и школьники, которые день и ночь маршировали с зажженными свечами и плакатами, скандируя: «Где Мэгги Роуз?!», «Мэгги Роуз — жизнь!», «Смерть ублюдку с восточного побережья!», «Зверя — на электрический стул!».

Я отправился навестить Сонеджи-Мерфи спустя полторы недели после его поимки. Лишь обзвонив все начальство Вашингтона, я добился разрешения на встречу. У обшитых металлом подъемников на шестом этаже, где находилась больница, меня встречал тюремный доктор Мэрион Кэмпбелл, хорошо сохранившийся жизнерадостный мужчина лет шестидесяти, с пышными темными волосами, отдаленно напоминавший Рейгана.

— Так вы и есть детектив Кросс? — заулыбался он, протягивая руку.

— Я еще судебный психолог.

Доктор Кэмпбелл искренне удивился — видимо, никто его не предупредил.

— Ну что ж, возможно, вы найдете к нему подход. Общаться с ним все труднее и труднее. Право на его посещение дано далеко не всем, сами понимаете…

— Я занимаюсь этим делом с того времени, когда он похитил двоих детей в Вашингтоне. Лично присутствовал при захвате.

— У меня нет уверенности, что мы говорим об одном и том же человеке, — засомневался Кэмпбелл, не объясняя подробно. — Так вы — доктор Кросс?

— Доктор Кросс, детектив Кросс, Алекс. Можете проверить.

— Пожалуйста, пройдемте, доктор Кросс. Вас это заинтересует.

Из-за огнестрельного ранения, полученного в «Макдональдсе», Сонеджи содержался в отдельной палате тюремной больницы. Доктор Кэмпбелл провел меня по широкому коридору. Все имеющиеся в наличии палаты были заняты; Лортон — популярная тюрьма, туда не попадешь без очереди. Большинство заключенных — негры в возрасте от девятнадцати до пятидесяти с небольшим. Они пытаются демонстрировать независимость и непокорство, но эти фокусы в федеральной тюряге не проходят.

— Приходится ограждать его от посетителей, — признался доктор Кэмпбелл. — Сами понимаете почему. Всем позарез нужно его увидеть — звонки со всего света. Писатель из Японии, доктор из Франкфурта, еще один из Лондона… Так-то вот.

— Доктор, вы чего-то не договариваете, — не выдержал я, — в чем дело?

— Хочу узнать ваше непредвзятое мнение, доктор Кросс. Он в той вон секции, дверь у поста охраны. Мне чрезвычайно интересно услышать ваше мнение.

Мы остановились у зарешеченной двери, ведущей в коридор тюремной больницы. Охранник впустил нас. Там было еще несколько специально охраняемых палат. В первой камере зажегся свет, но Сонеджи находился в той, что слева. Помещения для свиданий здесь не предусмотрено, ввиду слабой защищенности больницы. Просто два охранника с пистолетами у дверей.

— Агрессии с его стороны не было?

— Нет, ни разу. Я вас оставляю наедине. Но вам едва ли что-нибудь грозит. Сами увидите.

Лежа на койке, Гэри Сонеджи-Мерфи наблюдал за нами. За исключением забинтованной руки, он был таким же, каким я его видел в последний раз. Когда Кэмпбелл вышел, Сонеджи уставился на меня, но во взгляде его не было и намека на того человека, который в последнюю встречу грозился убить меня.

Первое профессиональное впечатление заключалось в том, что его пугает перспектива остаться со мной наедине. Он выглядел настороженным, испуганным, нисколько не похожим на того преступника, с которым я вступил в борьбу у ресторана «Макдональдс» в Уилкинсбурге.

— Кто вы? Что вам от меня надо? — спросил он слегка дрожащим голосом.

— Алекс Кросс. Мы уже встречались.

На его лице выразилось искреннее смущение. Он покачал головой и прикрыл глаза. Меня это поведение озадачило и слегка дезориентировало.

— Простите, я вас совсем не помню, — произнес он извиняющимся тоном. — В тот ужасный момент было столько народу вокруг… Я не всех запомнил. Здравствуйте, детектив Кросс. Возьмите стул, пожалуйста. Как вы догадываетесь, у меня много посетителей.

— Вы спрашивали обо мне во время допроса во Флориде. Я из вашингтонской полиции.

Он лишь слабо улыбнулся в ответ и отрицательно покачал головой. Мне было не до шуток, о чем я ему и сообщил.

— Но я никогда не был во Флориде. Ни разу, — пояснил он.

Гэри Сонеджи-Мерфи с трудом приподнялся с койки. Тюремная роба болталась на нем как на вешалке. Видно было, что рука причиняет ему боль. Он выглядел слабым и одиноким. Что-то здесь и впрямь было не так. Черт возьми, что происходит? Почему меня не предупредили заранее? Наверное, доктор Кэмпбелл хотел услышать непредвзятое мнение…

Тяжело усевшись на стул, Сонеджи-Мерфи мрачно уставился на меня. Он совершенно не походил ни на убийцу, ни на похитителя детей. Учитель? Мистер Чипс? Потерявшийся мальчик? Да все, что угодно, только не преступник…

— Я никогда с вами не разговаривал, — промолвил он печально, — и в жизни не слыхал об Алексе Кроссе. Никогда не похищал детей. Вы читали Кафку?

— Кое-что. А о чем речь?

— Да я вроде Грегора Замзы из «Превращения». Словно меня заманили в какой-то кошмар. Я не понимаю, что происходит. Я не похищал ничьих детей. Кто-то должен мне поверить! Должен! Я — Гэри Мерфи. Я никогда никому не причинил вреда.

Насколько я понял, внимательно слушая его, он действительно раздвоенная личность… истинный Гэри Сонеджи-Мерфи.

— Алекс, вы ему поверили? Господи Боже — вот вопрос на сто долларов!

Агенты ФБР Скорсе, Рейли и Крейг, а также Клепнер с Джеззи Фланаган и мы с Сэмпсоном сидели в конференц-зале главного управления ФБР. Тяжкая выдалась неделька для Группы по спасению заложников. Вопрос мне задал агент Скорсе — он упорно считал все высказывания Сонеджи-Мерфи игрой и не верил в раздвоение личности.

— А чего он реально может добиться, пичкая нас заведомой ахинеей? — обратился я к присутствующим. — Какая ему выгода уверять, что он никогда не похищал детей и никого не убивал в «Макдональдсе», что он — добропорядочный делавэрский гражданин по имени Гэри Мерфи? — Я по очереди вглядывался в лица сидящих.

— Надеется на оправдательный приговор, — предположил Рейли. — Тогда его ждет психушка нестрогого режима в Мэриленде или Вирджинии, из которой он вполне может выйти лет через семь-десять. Клянусь, ему это известно, Алекс! Он ведь умен и сумеет сыграть нужную роль!

— Что ж, я говорил с ним всего один раз, меньше часа… Одно могу утверждать: в качестве Гэри Мерфи он очень убедителен. Полагаю, юридически он — истинный НПП.

— Что еще за НПП, к чертовой матери? — заворчал Скорсе. — Не знаю никаких НПП. Вы просто дурака валяете.

— Это такой психологический термин, — пояснил я. — То, о чем мы регулярно беседуем, собираясь вместе. НПП — Натуральный Псевдопсих, Джерри.

Все заржали, кроме Скорсе. Сэмпсон неспроста прозвал его Похоронный Директор — Могильщик Скорсе. Агент — профессионал высокого класса, преданный делу, но чувства юмора лишен напрочь.

— Дурацкая Псевдошутка, — нехотя выдавил Скорсе. — ДПШ.

— Вы можете повидаться с ним еще? — спросила Джеззи. Вот тоже классный профессионал, но насколько же с ней приятнее находиться рядом…

— Могу, он и сам этого хочет. Черт, хорошо бы понять, почему он требовал меня во Флориде. Почему именно я присутствую в этом его кошмаре…

Глава 47

Два дня спустя я вытребовал себе еще одно свидание с Гэри Сонеджи-Мерфи. Накануне две ночи ушли на чтение литературы о случаях раздвоения личности. Наша гостиная превратилась в библиотечный филиал. Об этой проблеме написаны сотни томов, но каждый автор понимает ее по-своему. Более того, многие психиатры вообще ставят под сомнение само существование подобного феномена.

Когда я вошел, Гэри сидел на койке, уставившись в пространство. Бинты на руке отсутствовали. Мне было непросто начинать беседу с маньяком-убийцей и похитителем детей. Помнится, Спиноза сказал: «Я стараюсь не смеяться над людскими поступками, не оплакивать их, не ненавидеть, но понять». А я пока что ничего не понимал.

— Здравствуйте, Гэри, — мягко поприветствовал я убийцу, чтобы не спугнуть его. — Вы готовы к беседе?

Он обернулся — мне показалось, что он рад меня видеть. Пододвинул стул поближе к койке, чтобы усадить меня.

— Я боялся, что они не позволят вам приходить, — промолвил он. — Хорошо, что это не так.

— Почему вы этого боялись?

— Даже не знаю… Чувствовал, что могу разговаривать только с вами. Но дела мои складываются неважно, так что я подумал, что вам запретят визиты.

Его наивность настораживала. Он просто излучал обаяние — именно таким описывали его соседи в Уилмингтоне.

— О чем вы размышляли перед моим приходом? Минуту назад?

— И сам не знаю, — улыбнулся он. — О чем же? Ах да — вспоминал, что у меня день рождения в этом месяце. Я иногда мечтаю, что однажды вдруг очнусь от этого кошмара. Эта идея не оставляет меня…

— Давайте вернемся к нашему предыдущему разговору. — Я решил сменить тему. — Расскажите мне, как вас арестовали.

— Я пришел в себя и обнаружил, что нахожусь в полицейской машине, стоящей около «Макдональдса». На руки надеты наручники. Потом они мне и на ноги их надели.

То же самое говорилось два дня назад. Он стоял на своем.

— Так вы не помните, как попали в машину? — нажимал я. Хорош, однако, так спокойно и убедительно излагает…

— Совсем не помню. Не могу понять, как я очутился в «Макдональдсе» Уилкинсбурга. Это самый странный случай за всю мою жизнь.

— Нужно подумать, как такое могло произойти.

Одна идея пришла ко мне по пути из Вашингтона. Правда, требует серьезной проверки, но в принципе она поможет объяснить некоторые вещи, не поддающиеся осмыслению.

— А раньше так бывало? — спросил я. — Ну, такое же смутное, непонятное состояние?

— Да нет, никаких неприятностей, никаких арестов. Вы ведь можете это проверить? Ну, конечно, можете.

— Нет, я имею в виду — не случалось ли вам вдруг очнуться в незнакомом месте и не помнить, как там очутились?

Слегка дернув головой, Гэри испытующе уставился на меня:

— А почему вы об этом спрашиваете?

— Так бывало?

— Ну… да.

— Расскажите об этом. Обо всех случаях, когда вы вдруг приходили в себя в незнакомом месте.

У него была привычка теребить край рубашки между второй и третьей пуговицей. Он как бы непроизвольно пытался высвободить грудь. Меня интересовало, не случалось ли ему испытывать страх удушья? Возможно, в детстве переболел, или гипоксия при родах… Или его запирали в тесном помещении — как он запер Мэгги Роуз и Майкла Голдберга.

— Последний год или больше я страдаю бессонницей. Я жаловался одному из здешних докторов, — начал он.

Упоминаний о бессоннице в отчетах не было. Интересно, он действительно пожаловался или ему так казалось? К делу подшиты данные диаграмм по Векслеру, показавшие неуравновешенность и импульсивность. Коэффициент умственного развития чрезвычайно высок. А данные теста Роршаха свидетельствовали о сильнейшем эмоциональном стрессе. Получены также положительные данные по тесту на склонность к самоубийству. Но о бессоннице — ни слова.

— Расскажите мне подробнее. Это поможет многое прояснить.

Мы с ним уже обсудили тот факт, что я — психолог, а не просто полицейская ищейка. Видимо, его устраивали мои профессиональные данные. Пусть так оно и идет. Уж не поэтому ли он требовал меня во Флориде?

— Вы и вправду хотите помочь? — спросил он, заглядывая мне в глаза. — Не расставляете мне очередную ловушку?

Я объяснил, что хочу помочь. Понять. Что выслушаю и буду объективным. Он признался, что именно этого и хочет.

— Вообще, я давно плохо сплю. Уж и забыл, когда это началось. Иногда все перемешивается — сны, явь… Порой я с трудом отличаю одно от другого. Я очнулся в той полицейской машине, в Пенсильвании, и не мог понять, как попал туда. Вот так все и было. Вы верите мне? Ведь кто-то должен поверить!

— Гэри, я слушаю вас. Обещаю, что когда вы закончите, я честно скажу, что думаю об этом. Сейчас мне нужно узнать все, что вы запомнили.

Казалось, это его удовлетворило.

— Так вы спрашивали, случалось ли со мной подобное раньше. Это было несколько раз. Я вдруг приходил в себя в незнакомых местах, иногда в машине, прямо посреди дороги. Бывало, в местах, о которых я не знал, даже не слышал. В каких-то мотелях или просто на улицах — в Филадельфии, Нью-Йорке. А один раз — в Атлантик-Сити. В кармане оказались фишки из казино и штрафной талон за парковку в неположенном месте. Понятия не имею, как туда попал.

— А в Вашингтоне подобное случалось?

— Нет, там не было. Я вообще не был в Вашингтоне с детства. В общем, я обнаружил, что иногда могу как бы впасть в бессознательное состояние. Абсолютно бессознательное. Например, вдруг обнаруживаю, что сижу и ем за столиком в ресторане. Но не могу понять, как туда попал.

— Вы кому-нибудь говорили об этом? Пытались получить помощь? Обращались к врачу?

Он на секунду прикрыл свои светло-карие глаза — самая яркая черта его внешности, затем лицо озарилось кроткой улыбкой.

— У нас нет денег на психотерапевтов. Мы разорены. Поэтому и я был так подавлен. У нас долг в тридцать тысяч. Да. Долг в тридцать тысяч, а я здесь, в тюрьме…

Он замолчал и уставился на меня, пытаясь понять, какое произвел впечатление. Я отметил его редкостную коммуникабельность, сдержанность и ясность сознания. Было ясно, что любой человек, находящийся в контакте с ним, мог стать жертвой этого одаренного и умного манипулятора. Именно так он и морочил людей: в этой области ему нет равных.

— Я верю вам, — отозвался я наконец. — Все, что вы говорите, очень важно для меня, Гэри. Я помогу, если это будет в моих силах.

Неожиданно в его глазах заблестели слезы и градом покатились по щекам. Он протянул мне руку. И я взял руку Гэри Сонеджи-Мерфи в свою. Она была холодна как лед. Казалось, он смертельно напуган.

— Я невиновен, — тихо сказал он. — Знаю, что это звучит как бред, но я невиновен.

До дому я добрался лишь поздно вечером. Как только мой автомобиль свернул к подъезду, рядом оказался какой-то мотоцикл. Что за черт?

— Следуйте за мной, сэр, — звонким голосом приказал мотоциклист, копируя интонации дорожного патруля.

Это была Джеззи. Мы оба рассмеялись. Она вновь хочет вернуть мне радости обычной жизни, я не раз слышал от нее, что слишком много работаю над этим делом. Она напомнила, что дело, собственно говоря, сделано.

Около дома я вылез из своего «порше» и побежал туда, где Джеззи припарковала мотоцикл.

— Пора отдохнуть, Алекс, — весело сообщила она. — Ты, вообще, знаешь, как это делается? Разве годится возвращаться с работы в одиннадцать?

Я зашел в дом взглянуть на детей. Они сладко спали, так что у меня не было причин отказывать девушке. Я вернулся и влез на мотоцикл позади нее.

— За последнее время это мой самый худший или самый лучший поступок.

— Не переживай — самый лучший. Ты — в хороших руках, бояться абсолютно нечего, кроме разве что внезапной смерти.

За минуту мы оставили позади Девятую улицу, затем мимо пронеслись улица Независимости и оживленная Паркуэй с крутыми виражами поворотов, которая превратилась в отдельные фрагменты, выхватываемые мотоциклетным фонарем. Джеззи лихо обгоняла автомобили, казавшиеся неподвижными по сравнению с нами. Она профессионально управляла мотоциклом. Мелькали улочки, путаница проводов над головой да белая разделительная полоса слева от мотоцикла. Она гнала со скоростью не меньше сотни, но при этом я чувствовал себя совершенно спокойно.

Меня не интересовало, куда мы едем. Дети спали дома, с ними была Нана. Мою голову холодил прозрачный ночной воздух, омывая каждую пору, каждую впадину моего тела — удивительное, колдовское, ночное врачевание…

Северная улица, длинная, стиснутая с обеих сторон постройками столетней давности, казалась пустынной. Старинные островерхие крыши, усыпанные снегом, придавали ей особую прелесть. В портиках мелькали огни. Здесь Джеззи снова поддала газу — семьдесят, девяносто, сто… Казалось, что мы летим, дорога исчезала из-под колес. Дивное, неземное чувство — если только останемся в живых, чтобы поделиться острыми ощущениями…

Неожиданно Джеззи мягко притормозила. Она проделала это мастерски и совсем не рисуясь.

— Вот мы и дома. А ты молодец, — похвалила она. — Только на улице Вашингтона вскрикнул разок.

— Про это умолчим.

Возбужденные поездкой, мы вошли в дом. Я не таким представлял себе жилище Джеззи. Она пожаловалась, что не нашла времени для наведения порядка, но обстановка свидетельствовала об аккуратности и хорошем вкусе. От модерна здесь не веяло холодом. Стены украшали художественные фотографии, главным образом черно-белые. Джеззи похвалилась, что снимала сама. В гостиной и на кухне — живые цветы. Мое внимание привлекли книги с закладками — «Принц приливов», «Выжженные знаки», «Женщины у власти», «Дзен», «Руководство по техническому обслуживанию мотоцикла». В баре — благородные вина. На стенке — аккуратный крючок для мотоциклетного шлема…

— Да ты, оказывается, домоседка!

— Ужасная. Но никому не говори. Я — крутая дама из Секретной службы.

Я обнял Джеззи, и мы поцеловались. Наконец я обрел нежность, которой и не чаял найти, и эту редкостную чувственность, так удивившую меня. Я обнаружил клад, который давно искал…

— Джеззи, я счастлив очутиться у тебя. Я очень растроган, Джеззи.

— Несмотря на то, что тебя фактически похитили?

— О, ночной полет по улицам, а теперь милый, уютный дом. Отличные фотографии… Какие еще у тебя секреты?

Джеззи нежно провела пальчиком по моему подбородку:

— От тебя не будет секретов. Ладно?

Я сказал: «Да». Я тоже этого хотел. Настало время открыться кому-то. Видно, нам обоим необходимо забыть прошлое. Внешне это не проявлялось, но мы оба долгое время были замкнуты и копили в себе одиночество. А теперь поможем друг другу справиться с этим.

Утром мотоцикл подкатил к моему дому. Холодный ветер обжигал лица. Мы словно плыли сквозь тусклый серый предрассветный туман. Народу на улицах было мало, люди шли на работу, но все заглядывались на нас. Я бы тоже глазел на их месте на такую необычную пару.

Джеззи довезла меня точно до того места, где вчера подобрала. Я напоследок обнял ее, прижимая к разгоряченному вибрирующему мотоциклу. Я покрыл поцелуями ее щеки, шею, губы. Мне казалось, что так я могу провести все утро. Вот так, не таясь, на главной улице Саут-Иста. А хорошо бы так было всегда — промелькнула мысль.

— Пора идти, — выдавил я наконец.

— Я знаю. Иди домой, Алекс. Поцелуй за меня детей.

Когда я напоследок повернул голову, Джеззи казалась немного печальной.

Не начинай того, что не сможешь закончить, вдруг вспомнилось мне.

Глава 48

Весь тот день я был полон энергии. Я безрассудно тратил свои силы, что, впрочем, было мне полезно. Я готов был что угодно взвалить на свои плечи, лишь бы знать наперед, что справлюсь.

Покуда я добирался до Лортона, был мороз, но светило солнышко. Сияло ясное, ослепительно голубое небо, суля надежду своим великолепием. Высокие заблуждения еще живы в девяностые годы.

Всю дорогу я размышлял о Мэгги Роуз Данн. По моему мнению, ее уже не было в живых. Ее отец осыпал меня проклятиями через средства массовой информации, но я не винил его за это. Пару раз я беседовал по телефону с Кэтрин Роуз, которая продолжала надеяться и говорила, что дочурка еще жива — она сердцем чует. Тяжело было это слышать.

Я готовил себя ко встрече с Сонеджи-Мерфи, но сосредоточиться было сложно: перед глазами стояли образы прошедшей ночи. Приходилось напоминать себе, что я на работе и нахожусь за рулем в час пик. Именно в тот момент и мелькнула у меня блестящая идея, которая должна была прояснить все относительно Гэри Сонеджи-Мерфи. Это сразу же помогло мне собраться.

В тюрьме меня сразу же провели на шестой этаж. Сонеджи, казалось, ждал меня. Вид у него был такой, словно он ночь не спал. Сейчас мой черед кое-что предпринять. Я провел с ним час или чуть больше, работая на пределе своих возможностей. Я вложил в него больше, чем в кого-либо из моих пациентов.

— Гэри, вам не приходилось находить в карманах счета — из гостиниц, ресторанов, магазинов — и при этом не помнить, на что потратили деньги?

— Откуда вы знаете? — В ответ на мой вопрос взор его прояснился и на лице мелькнуло выражение облегчения. — Я сказал им, что хочу, чтобы вы лечили меня. Не желаю иметь дело с доктором Уолшем. Он умеет только одно: прописывать хлоралгидрат.

— Это не вариант. Я ведь не психиатр, как доктор Уолш, а психолог. Кроме того, я член бригады, которая арестовала вас.

— Знаю. — Он покачал головой. — Но вы единственный, кто выслушивает, прежде чем сделать выводы. Понимаю, как вы меня ненавидите, считая, что я похитил тех детей и совершил многое другое, но все-таки вы слушаете меня! А Уолш только делает вид.

— И тем не менее вам нужно с ним встречаться.

— Прекрасно. Здешняя политика мне ясна. Но умоляю вас: не оставляйте меня в этом аду одного!

— Не оставлю. Я пройду с вами до конца. Мы будем продолжать наши беседы.

И я попросил Сонеджи-Мерфи рассказать о детстве.

— Не так уж много я помню. Это очень странно? — Ему явно хотелось говорить, что весьма устраивало меня, поскольку я принял решение всякий раз четко различать в его рассказе правду и тщательно выверенную ложь.

— Для некоторых — нормально не помнить. Иногда, когда начинаешь говорить об этом, раскрепощаешься, события как бы возвращаются, ты вспоминаешь.

— Факты и даты я, конечно, помню. Родился двадцать четвертого февраля тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. Место рождения — Принстон, Нью-Джерси. Вот так. Порой мне кажется, что я повторяю заученный урок. Со мной часто происходит, что я не отличаю воображаемое от действительного. Я уже не уверен, что есть что. Правда, не уверен.

— Попытайтесь припомнить ваши первые детские впечатления.

— Веселья и развлечений крайне мало, — начал он. — Вечно бессонница — я не мог спать дольше двух часов подряд. Всегда чувствовал себя усталым и подавленным. Будто всю жизнь пытался вылезти из какой-то ямы. Не буду делать выводы за вас, но я не слишком высокого мнения о себе…

Все, что было известно о Гэри Сонеджи до этого, создавало образ чрезвычайно энергичного эгоцентрика с манией величия. Меж тем Гэри продолжал рисовать картину тяжелого детства: тут было и жестокое обращение со стороны мачехи, и сексуальные домогательства отца в старшем возрасте. Он описывал, как все больше и больше пытался отстраниться от конфликтов и неприятностей, наполнявших его жизнь. Мачеха с двумя собственными детьми появилась в 1961 году. Гэри было четыре, и он уже отличался капризным и угрюмым характером. С этого момента стало совсем плохо. Настолько, что он больше не пожелал рассказывать.

В ходе обследований доктора Уолша Сонеджи-Мерфи был подвергнут тесту по Векслеру, по Роршаху и тесту на развитие личности, разработанному в Миннесоте. Все они показали, что по части творческих способностей он выходил далеко за рамки обычного. Так, в тесте по завершению простых предложений он получил наивысшие баллы как по устным, так и по письменным ответам.

— Что было дальше, Гэри? Попытайтесь припомнить самые ранние впечатления. Я смогу помочь лишь при условии, что пойму вас.

— Такие «потерянные часы» у меня были всегда. То есть время, о котором я не помнил. — По мере рассказа его лицо все больше напрягалось, вены на шее набухли, на лбу выступила испарина.

— Меня наказывали за то, что я не помнил…

— Кто? Кто вас наказывал?

— В основном мачеха.

Вероятно, наибольший урон был нанесен его личности тогда, когда мачеха занималась наведением дисциплины.

— Темная комната, — продолжал он.

— Что за комната? Что там случилось?

— Она сажала меня туда, в подвал. Там у нас была кладовая. Она отправляла меня туда почти на весь день.

Он вдруг начал ртом хватать воздух. Такое состояние я часто наблюдал у жертв жестокого обращения родителей — для него эти воспоминания были особенно тяжелы. Он закрыл глаза, вспоминая прошлое, о котором предпочел бы забыть навсегда.

— Так что происходило в подвале?

— Да ничего… Ничего не происходило… Просто меня все время наказывали. Оставляли одного.

— Вас надолго там оставляли?

— Не знаю… Не могу же я помнить все!

Его глаза чуть приоткрылись — он наблюдал за мной. Не знаю, надолго ли его хватит. Следует проявить осторожность. Нужно докопаться до самых глубоких пластов его прошлого, но при этом сохранить его доверие, ощущение моей заботы о нем.

— Это могло продолжаться целый день? Или ночь?

— Нет, нет. Но очень долго. Чтобы я запомнил. Чтобы я стал хорошим мальчиком. И перестал быть Плохим Мальчишкой.

Он молча посмотрел на меня. Я почувствовал, что он ждет от меня реакции. Я похвалил его усилия:

— Гэри, вы просто молодец. Понимаю, как тягостно это было для вас.

Глядя на сидящего передо мной взрослого мужчину, я представил себе малыша, запертого в темной кладовой. И так каждый день — неделями, месяцами… Я подумал о Мэгги Роуз Данн. Возможно ли, что он где-то спрятал ее и девочка еще жива? Нужно добраться до самых темных его секретов, и сделать это намного быстрей, чем полагается при сеансах психотерапии. Чтобы Кэтрин Роуз и Томас Данн узнали наконец о судьбе дочери. «Гэри, что с Мэгги Роуз? Вы помните Мэгги Роуз?»

Это был самый рискованный момент нашего диалога — он может отказаться от дальнейших встреч, если почувствует во мне врага. Он может впасть в состояние душевного расстройства или полного безразличия к окружающему. Тогда — все потеряно. Нужно хвалить Гэри за его усилия, чтобы он предвкушал дальнейшие свидания со мной.

— Все, что вы рассказали, чрезвычайно полезно. Вы проделали огромную работу, и я просто восхищен теми усилиями, которые вы приложили, чтобы заставить себя вспомнить.

— Алекс, — тихо позвал он, когда я уже собрался уходить. — Клянусь Богом, я не совершал ничего ужасного и дурного. Умоляю, помогите мне.

В полдень того же дня его должны были проверять на детекторе лжи. Сама мысль об этом заставляла Гэри нервничать, но он клялся, что рад такому испытанию. Он предложил мне подождать результатов, если я хочу. Разумеется, я очень хотел.

Оператор детектора, присланный из диагностического центра, был прекрасным специалистом в своем деле. Было подготовлено восемнадцать вопросов, пятнадцать из них — контрольные, и три — для апробации детектора. Через сорок минут после того, как Сонеджи-Мерфи увели, ко мне пришел раскрасневшийся от возбуждения доктор Кэмпбелл. Произошло что-то серьезное.

— Он получил наивысшие баллы, — сообщил доктор. — Безупречно прошел испытание на детекторе. Понимаете, что это значит? Выходит, Гэри Мерфи говорит правду?!

Глава 49

Итак, Гэри Мерфи, возможно, говорит правду!

На следующий день в административном корпусе тюрьмы Лортон состоялось мое судьбоносное выступление. Аудитория состояла из доктора Кэмпбелла, представлявшего тюрьму, окружного прокурора Мэриленда Джеймса Дауда, еще парочки прокуроров из генерального офиса в Вашингтоне и доктора Джеймса Уолша, тюремного консультанта, — он представлял здравоохранение штата. Было непросто собрать их вместе, но мне это удалось, и теперь я не упущу свой шанс. Другого случая убедить их в необходимости того, что я собирался сделать, не будет.

Я чувствовал себя так, словно вновь держу экзамен в университете Джона Хопкинса. Как пляска на канате под куполом цирка, когда на карту поставлено все.

— Я хочу провести с ним сеанс регрессивного гипноза. Мы ничем не рискуем, а шансы на успех имеются, — заявил я присутствующим. — Я убежден, что Сонеджи-Мерфи вполне гипнабелен и мы получим полезную информацию: узнаем нечто новое о нем самом, а главное — есть надежда услышать о пропавшей девочке.

Разумеется, возник целый ряд юридических проблем. Один из законников сообщил, что это дело — просто подарок для экзаменов при вступлении в адвокатуру. Здесь пересеклись интересы нескольких штатов: дело о похищении детей и убийстве Майкла Голдберга подпадает под государственную юрисдикцию и будет рассматриваться в федеральном суде, а убийство в «Макдональдсе» — в суде Уэстморленда. Помимо прочего, Сонеджи-Мерфи будет привлечен к суду в Вашингтоне за убийства, совершенные в Саут-Исте.

— На что вы надеетесь в конечном счете? — снова задал вопрос Кэмпбелл. Он поддерживал меня с самого начала и негодовал, видя недовольство на лицах некоторых из присутствующих, в частности на физиономии Уолша. Я понимал, почему он так антипатичен Гэри: доктор производил впечатление мелочного, ограниченного и самодовольного типа.

— Многое из рассказанного им свидетельствует о тяжелой диссоциативной реакции. У него было трудное детство с физическими и, вероятно, сексуальными надругательствами. Полагаю, расщепление психики началось именно тогда, как попытка избежать боли и страха. Я не утверждаю, что он страдает раздвоением личности, но отнюдь не исключаю такую возможность. Его детство вполне могло спровоцировать подобный психоз.

Доктор Кэмпбелл подхватил эту мысль:

— Мы с доктором Кроссом обсуждали возможность наличия у Сонеджи-Мерфи «переходных состояний». Речь идет о психотических эпизодах, являющихся одновременно амнезией и истерией. В этом состоянии пациент может неожиданно очнуться в незнакомом месте, не понимая, как он там оказался и что делал столь продолжительное время. В некоторых случаях такие пациенты обладают как бы двумя личинами, зачастую антагонистическими. Так бывает при скоротечной дольной эпилепсии.

— Вы что, парни, в пятнашки играете? — возмутился со своего места Уолш. — Какая к черту дольная эпилепсия? Нет уж, Мэрион, позвольте мне! Чем дольше вы будете нас дурачить, тем больше у него шансов выйти из зала суда на свободу!

— Я вас не дурачу. Это не в моих правилах, — отозвался я.

Тут вмешался окружной прокурор Джеймс Дауд, суровый мужчина лет сорока. Если Дауд возьмется за дело Сонеджи, то вскоре прославится на всю Америку.

— Есть ли вероятность, что он имитирует все эти психотические состояния, просто играет? А на самом деле он — обычный психопат?

Собираясь с ответом, я оглядел сидящих за столом. Дауд искренне жаждет докопаться до правды, настроен скептически, но не предубежден. Представители вашингтонской прокуратуры сохраняют нейтралитет. Зато доктор Уолш сыт нами по горло.

— Да, такая возможность есть, — честно ответил я. — Именно поэтому я хочу попробовать регрессивный гипноз. Только так мы сможем проверить правдивость его историй.

— Только при условии, что он поддается гипнозу, — вмешался Уолш. — И если вы беретесь определить, загипнотизирован он или нет.

— Я нахожу, что он вполне гипнабелен, — быстро отреагировал я.

— А у меня на сей счет большие сомнения. Честно говоря, Кросс, они касаются и вас. Не важно, что он предпочитает беседовать именно с вами. Психиатрия и хорошие взаимоотношения врача и пациента — не одно и то же.

— Ему нравится, что я его выслушиваю. — Я в упор смотрел на Уолша, сдерживая желание наброситься на этого облеченного властью бездельника.

— Что еще говорит в пользу гипноза? — домогался окружной прокурор.

— Честно говоря, мы мало знаем о том, что он делал в период «переходных» состояний, — отозвался Кэмпбелл. — Сам он не помнит. Я опрашивал жену, но и она не в курсе.

— Неизвестно, сколько разных личин могло совместиться в нем одном, — добавил я. — Но основная причина для сеанса, — тут я сделал паузу, чтобы подчеркнуть особую значимость последующих слов, — я спрошу его о Мэгги Роуз Данн. Я выясню, что он с ней сделал.

— Благодарю вас, доктор Кросс, ваши аргументы ясны. — Прокурор Дауд поднялся из-за стола. — Спасибо за интересную встречу. Позже мы сообщим наше решение.

В тот вечер я решил взять дело в свои руки. Я позвонил знакомому репортеру из «Вашингтон пост» и попросил его о встрече в ресторанчике «У папаши» на краю Саут-Иста, единственном местечке, где нас не смогли бы засечь. Ради нашего спокойствия было необходимо, чтоб ни одна душа не знала об этой встрече.

Ли Ковел, моложавый седеющий яппи, отличался слегка подловатым характером, но мне нравился за открытость физиономии, на которой, были написаны все его эмоции: мелкая зависть, полное разочарование в журналистике, временами — отъявленный консерватизм и вместе с тем — способность к состраданию. Он умел адекватно оценивать происходящее.

Наряженный в серый пиджак и светло-голубые кроссовки, Ли плюхнулся рядом со мной на сиденье у стойки. «У папаши» собирались самые разные представители здешнего дна — негры, испанцы, корейцы, белые пролетарии, трудившиеся или жившие в Саут-Исте. Разумеется, второго такого Ли здесь не встретишь.

— Торчу тут как кукиш, — пожаловался он. — Похоже, я не так одет для этого заведения.

— Да кому ты здесь нужен? Боб Вудвард, что ли, попрет сюда? Или Эванс с Новаком?

— Очень смешно. Ну, что ты задумал? Почему не позвонил, когда эта история была еще горяченькой? Когда паразита еще не схватили?

— Будьте любезны, этому человеку — крепкий горячий кофе. Его нужно разбудить, — пояснил я бармену и обернулся к Ли: — Слушай: я буду гипнотизировать Сонеджи в тюрьме. Я буду искать Мэгги Роуз в его подсознании. Ты получишь эксклюзив. Но за это сделаешь кое-что для меня.

Ли захлебнулся от восторга:

— Ах, черт! Давай рассказывай, Алекс! Выкладывай до конца!

— Слушай: сейчас я пытаюсь получить разрешение на проведение сеанса гипноза, но сталкивается уж больно много политических интересов. А если ты протолкнешь эту историю в «Пост», у меня все сладится. Понял? Теория сбывающихся пророчеств! Тогда я получу разрешение, а ты — свой эксклюзив.

Прибыл кофе в старинной кремовой чашке с голубым ободком по краю. Ли в задумчивости заглотнул напиток. Видно, мои усилия найти лазейку в твердокаменной крепости нашей юстиции его зацепили. Сопереживать он умел.

— Так если ты что-то услышишь от Гэри Сонеджи, то я буду вторым человеком, кто об этом узнает, так, Алекс? Ты — первым, а я — вторым, да?

— Много просишь, но я согласен. Но чур — полная тайна. Давай — во имя благородного дела: ты сообщишь, что кое-что разузнал о Мэгги Роуз, но не можешь разгласить источник информации.

Я оставил Ковела допивать кофе и обдумывать статью. Она появилась в утреннем выпуске «Вашингтон пост».

Первой в нашем доме встает бабуля Нана. Она вообще просыпается первой в целом свете — так полагали мы с Сэмпсоном в возрасте десяти лет, когда она была заместителем директора средней школы Северного Гарфилда.

Во сколько бы я ни вставал — в шесть, семь, даже в пять утра — я неизменно заставал ее у плиты на кухне. Каждое утро Нана ела один и тот же завтрак: яйцо всмятку, одна оладья, чай со сливками и двойной порцией сахара. Поев, она принималась готовить для остальных членов семьи, всегда с учетом наших пристрастий. Она сооружала блинчики, яичницу с беконом или сосисками, манную или овсяную кашу, а то и хлопья с молоком. В зависимости от сезона подавала дыню или другие фрукты. Порой возникал омлет с виноградным джемом, который я не ел: во-первых, Нана пережаривала его, во-вторых, я не могу совмещать яйца и джем так же, как блинчики и кетчуп. Нана не разделяла моего мнения, хотя сама не брала омлет в рот: это блюдо обожали дети.

В то мартовское утро бабуля Нана, сидя за кухонным столом, просматривала «Вашингтон пост», которую нам доставлял один тип по имени Вашингтон. Мистер Вашингтон завтракал с бабулей каждый понедельник, но сегодня, слава Богу, среда — самый ответственный для меня день. На кухне все как обычно, и тем не менее внутри у меня все сжалось. Уже в который раз я ощутил, насколько глубоко это жуткое похищение затронуло меня и моих близких.

Газета открывалась заголовком «СОНЕДЖИ-МЕРФИ — СЕАНС ГИПНОЗА». Статья была проиллюстрирована фотографиями Сонеджи и моими. Накануне поздно вечером я прослушал сводку новостей, затем позвонил Ли Ковелу по поводу материала для эксклюзива согласно условиям сделки.

За утренней порцией чернослива я просмотрел статейку. Там сообщалось, что «некие лица, пожелавшие остаться неизвестными, подвергают сомнению компетентность психиатров, приставленных к преступнику». В связи с тем, что «выводы медиков непременно повлияют на исход дела, Сонеджи-Мерфи может быть признан невменяемым и получить по приговору не более трех лет в клинике для душевнобольных». Ли явно пообщался еще кое с кем после меня.

— Почему прямо не сказать, что думаешь? — пробормотала Нана, откусывая кусочек тоста. Я понял, что стилистические выверты Ли ускользают от ее понимания.

— А что они думают?

— Так все очевидно. Кое-кому не понравилось, что ты путаешь его простое и ясное как апельсин дело. Им нужно чистое, как выстиранное «Тайдом», правосудие. А правда не нужна. Никто о ней и слышать не хочет, вот так. Им главное, чтобы снова все стало по-прежнему. Лишь бы боль прошла. Вообще у людей в последнее время снизилась выносливость к боли. Особенно с той поры, когда детей начал воспитывать доктор Спок, а не их родители.

— Это ты за завтраком надумала? Классно — прямо как «Убийство, которое она описала».

Я плеснул себе чаю без сливок и сахару, затем взял блинчик и завернул в него пару сосисок.

— Ничего я не надумала, все ясно как Божий день.

Я отделался кивком. Наверное, бабуля Нана права, но не устраивать же в шесть утра диспут.

— А славно поесть в столь ранний час черносливу, — перевел я разговор на другую тему.

— На твоем месте я бы на него не налегала, — насупилась Нана. — Сдается мне, что тебе силенки понадобятся. Лучше б уж мне ничего этого не понимать…

— Спасибо за откровенность, Нана.

— На здоровье. Хочешь один совет? Так вот: поменьше доверяй белым.

— Очень вкусный завтрак.

— Как твоя новая подружка?

Без этого она не может.

Глава 50

Когда я вышел из машины около тюрьмы, воздух был наполнен высокочастотным гулом съемочной аппаратуры. Вокруг лортонской тюрьмы слонялись поджидавшие меня телерепортеры и газетчики. Дожидался меня и Сонеджи-Мерфи, переведенный из тюремной больницы в обычную камеру. Путь от стоянки до ворот я проделал в густом треске камер, вспышек и микрофонов. Сегодня я должен провести с Мерфи сеанс гипноза. Пресса знает об этом и сделает меня изюминкой теленовостей.

— Томас Данн уверяет, что вы намерены отправить Сонеджи в лечебницу, чтобы он через пару лет вышел на свободу. Ваши комментарии, доктор Кросс?

— Сейчас мне нечего сказать. — Я терпеть не мог разговоров с репортерами, что не прибавляло мне популярности. Я фактически пошел на сделку с федеральной прокуратурой, чтобы получить окончательное согласие на проведение сеанса.

Гипноз в наше время — достаточно обычное дело. Его часто используют в лечебных целях психологи и психиатры. Сеансы должны были помочь выяснить, что происходило с Гэри Сонеджи-Мерфи в его потерянные дни, когда он как бы покидал реальный мир. Я далеко не был уверен в успехе, во всяком случае, в немедленном.

Уже в камере все оказалось гораздо проще. По моей просьбе Гэри расслабился и закрыл глаза. Я попросил его медленно и ровно сделать вдох и выдох, постараться отбросить все посторонние мысли, затем медленно сосчитать до ста. Он прекрасно поддавался гипнозу: не сопротивлялся и быстро впал в состояние глубокого транса, насколько я мог судить. И все же я начал издалека, проверяя, действительно ли он под гипнозом, я бдительно искал признаки того, что он лишь имитирует состояние транса, но не находил их. Дыхание замедлилось, он выглядел сильно расслабившимся. В первые минуты мы поболтали о случайных предметах. Как только он, так сказать, «дошел до кондиции», я начал задавать вопросы:

— Помните, как вас арестовали в Уилкинсбурге у «Макдональдса»?

Последовала краткая пауза и ответ:

— Да, конечно, помню.

— Рад, что вы помните. Мне не совсем ясна последовательность событий. Вы помните, что именно ели в этом ресторане?

Глазные яблоки под закрытыми веками шевельнулись — Гэри задумался над ответом. Он был пристегнут к креслу ремнями, а левая нога ритмично покачивалась.

— Нет… Нет… Не помню… Я правда там ел? Не уверен. Не могу сказать…

Но факт нахождения внутри ресторана он не отрицал.

— Вы кого-нибудь видели в «Макдональдсе»? — терпеливо продолжал я. — Помните кого-нибудь из посетителей? Или официантку — может, вы с ней говорили?

— Гм… Там толпа была… Никого конкретно не вспоминаю. Я еще подумал тогда, что некоторые одеты до смешного плохо. Это в любом многолюдном месте бросается в глаза. Особенно в таких как «Хо-Джо» и «Макдональдс»…

Мысленно он был в «Макдональдсе» — так глубоко мы с ним забрались. Оставайся со мной, Гэри…

— Вы посещали туалет? — из протокола ареста было известно, что он ходил туда.

— Да, — ответил Гэри.

— А что-нибудь о тамошних напитках? Вы пили там что-нибудь? Возьмите меня с собой. Представьте, что мы снова там вместе…

На его губах появилась натянутая улыбка.

— Не нужно мне вашего снисхождения!

Он странно вскинул голову и залился каким-то особенно глубоким, не обычным для него смехом. Странным, но не истеричным. Смех становился более отрывистым, а нога раскачивалась все быстрее.

— Ты для этого недостаточно сообразителен, — вдруг заявил он.

Меня удивило то, что его голос стал таким высоким.

— Для чего, Гэри? Для чего именно? Поясните, я не понимаю.

— Для того, чтобы надуть его. Вот о чем я говорю. Ты умный, но не настолько.

— Кого надуть?

— Сонеджи, конечно. Он здесь, в «Макдональдсе». Он делает вид, что пьет кофе, но на самом деле он плевал на все! Он вот-вот взорвется! Ему необходимо внимание!

Я так и осел на стуле. Такого поворота никто не ожидал.

— Почему он так злится? Вы знаете, почему?

— Он плевал на них, потому что им всем повезло. Вот почему!

— Кому повезло?

— Этим тупицам, копам. Они разрушили его классный план, потому что им повезло!

— Хорошо бы с ним поговорить об этом, — сказал я, стараясь поддерживать игру. — Если Сонеджи здесь, может быть, мы сможем пообщаться….

— Нет! Нет! Куда тебе до него! Ты его не поймешь. У тебя нет к нему подхода.

— Он все еще зол? И сейчас зол? И здесь, в тюрьме? Что он думает об этой камере?

— Он говорит — пошел ты! ПОШЕЛ ТЫ!

Гэри вдруг рванулся вперед и вцепился в мою спортивную куртку и галстук. Он, без сомнения, обладал недюжинной физической силой, но и я не слабак. Мы вцепились друг в друга — это напоминало схватку двух медведей, даже стукнулись лбами. Я легко мог бы освободиться, но даже не пытался. Он не старался изувечить меня — это больше походило на угрозу, запугивание, создание дистанции между нами.

Из коридора вбежали Кэмпбелл и охрана. Сонеджи-Мерфи выпустил меня и стал кидаться на дверь камеры. Из уголка рта стекла струйка слюны. Он вдруг принялся вопить невероятно высоким голосом. Охранники повалили его на пол, но удерживали с трудом: он оказался сильнее, чем можно было судить по его худосочной фигуре. Я уже испытал на себе его хватку.

Вошла медсестра и ловко сделала укол ативана. Через пару минут он уже спал на полу камеры. Охранники быстро надели на него смирительную рубашку. Я дождался, пока они запрут камеру.

Кто же был в камере? Кто же напал на меня?

Гэри Сонеджи или Гэри Мерфи?

Или они оба?

Глава 51

Под вечер мне домой позвонил шеф полиции Питтмен, разумеется, не для того, чтобы поздравить с проделанной работой. Шеф велел мне с утра прибыть в его офис.

— А в чем дело? — полюбопытствовал я.

Он не стал объяснять по телефону, видно не желая испортить сюрприз.

С утра я тщательно побрился, напялил кожаную куртку, которую держу для особо торжественных случаев, и напоследок на счастье малость поиграл на пианино. Как это поется: «Жизнь — тьма и свет. Будь сам как свет и тьма…» Я сбацал «Человека, которого люблю», «За все, что мы знаем» и «Это и есть жизнь». После чего был готов предстать пред светлые очи Джифа.

В офисе Питтмена было чересчур оживленно для четверти восьмого утра. Даже его помощник выглядел весьма занятым. Старина Фред Кук, несостоявшийся детектив, теперь успешно подвизался на административном поприще. Он напоминал ветерана, которого извлекают на свет Божий для игры в старомодный бейсбол. Мелочный и ограниченный интриган, иметь с которым дело было равнозначно отношениям с восковой фигурой.

— Сейчас шеф примет тебя. — Фред состроил свою особенную тонкогубую улыбочку. Он всегда узнавал новости раньше других, а если не узнавал, то делал вид, что они ему известны.

— Фред, можешь сказать, в чем дело? — рубанул я напрямик.

Его глазенки заблестели от удовольствия.

— Почему бы тебе не зайти внутрь и не узнать из первых рук?

— Горжусь тобой, Фред. Тебе можно доверить секрет. Быть тебе членом Совета Национальной Безопасности.

С самыми дурными предчувствиями я вошел в кабинет шефа. Там, помимо Питтмена, были мэр Карл Монро, капитан полиции Кристофер Клаузер и мой Джон Сэмпсон, которого я меньше всего ожидал встретить. Оказалось, что в святая святых шефа полиции организован рабочий завтрак — весьма популярное явление в Вашингтоне.

— Не так уж все плохо, — шепнул Сэмпсон, напоминавший огромного дикого зверя, попавшегося в капкан. Похоже, что он с радостью отгрызет себе лапу, лишь бы выбраться на свободу.

— Совсем даже неплохо, — с радужной улыбкой подхватил Карл Монро, заметив застывшее выражение моего лица. — Вас ждут хорошие новости, отличные новости! Ну как, начнем?.. Думаю, пора! Итак, сегодня вы с Сэмпсоном получаете повышение! Прямо сейчас! Мои поздравления, мистер старший детектив и мистер начальник подразделения!

Все радостно зааплодировали, лишь мы с Сэмпсоном обменялись непонимающими взглядами. Что происходит, черт возьми?

Если б я знал — захватил бы Нана с ребятишками полюбоваться на эту комедию, вроде церемонии, когда президент вручает медали и посмертно награждает павших. Только на сей раз павшие явились за наградой лично: в глазах шефа Питтмена нас с Сэмпсоном просто не существовало.

— Может быть, вы все-таки объясните суть происходящего? — заговорщически шепнул я мэру. — Подоплеку, я имею в виду?

Карл Монро ответствовал неподражаемой улыбкой — одновременно теплой, интимной и величественной.

— Меня попросили прийти сюда, — он выдержал многозначительную паузу, — потому что вам и детективу Сэмпсону присуждаются новые звания. Вот так, Алекс. И я с радостью пришел, — он очаровательно скривился, — в четверть восьмого утра!

Прелестного Карла иногда просто нельзя не любить. Он прекрасно отдает себе отчет в том, кем является в большой политике. Он, как проститутка с 14-й улицы, всегда держит в запасе пару скабрезностей, с которыми удобно приставать к мужчинам.

— Еще надо тут кое-что обсудить, — завел было Питтмен, но тут же одумался и отбросил эту идею. — Впрочем, дела подождут. На повестке дня — кофе с пирожными!

— А я полагаю, что надо все обсудить сразу, — заявил я и обратился к мэру: — Вываливайте все начистоту, а потом подсластим пирожными.

— Вижу, вы не торопитесь получить повышение, — горестно покачал головой Монро.

— А я не гоняюсь за должностями и не занимаюсь политикой.

Мэр пожал плечами, не переставая улыбаться.

— Не знаю, что и сказать, Алекс. Понимаете, иногда, приобретая опыт, человек ко многому меняет отношение. Сразу начинает видеть, что годится, а что — нет. Конечно, приятно находиться в оппозиции к официозу, но это часто до добра не доводит…

— О чем это вы? Какое такое добро? Это что — тема рабочего завтрака? — осведомился Сэмпсон.

— Я сказал то, что думаю и во что верю, — подытожил Монро, впиваясь зубами в пирожное.

Шеф Питтмен налил кофе в драгоценную чашку китайского фарфора, слишком миниатюрную и хрупкую для его ручищ. Я обратил внимание на сандвичи с кресс-салатом: да, жратва не для бедных.

— В этом деле о похищении мы ущемили интересы ФБР, Секретных служб и правосудия, а это никому не на пользу. Так что мы решили отойти с дороги, то есть вновь отстранить вас от дела, — вымолвил наконец Питтмен.

Шах и мат! Вот так новость! Пелена спала с глаз — обнаружилась истинная причина церемонного рабочего завтрака. Вдруг все собравшиеся заговорили одновременно, причем двое — на повышенных тонах. Да, славная подобралась компания…

— Дерьмо собачье, — рычал Сэмпсон прямо в лицо мэру. — Полное дерьмо — и вы это знаете!

— Я только-только начал сеансы с Сонеджи-Мерфи, — громко втолковывал я Питтмену, Монро и Клаузеру. — Вчера был первый сеанс! Ради всего святого — одумайтесь! Только не сейчас!

— Мы отдаем должное вашей работе с Гэри Сонеджи, но мы были вынуждены принять решение, и вот оно принято…

— Правду хотите, Алекс? — внезапно взревел Монро. — Хотите услышать правду?

— Как всегда! — вскинулся я.

— Так вот, генеральный прокурор хорошенько нажал на кого следует в Вашингтоне! И через шесть недель начнется громкий процесс! Все, Алекс, поезд ушел! Вы тут уже ни при чем, и я ни при чем. Там вершат дела шишки покрупнее нас! Все — Сонеджи-Мерфи уже не наш. Прокурор и министерство юстиции приостановили ваши сеансы гипноза. К нему формально приставили других психиатров. Теперь он в их ведении. Дело пойдет без нас и в другом направлении. А в вас больше не нуждаются.

После услышанного мы с Сэмпсоном удалились для проведения собственного «рабочего завтрака». В наших услугах больше не нуждались.

Глава 52

Всю следующую неделю я возвращался домой в шесть-семь вечера. Я больше не вкалывал круглосуточно. Деймон и Джанель были бы счастливы, если б меня вообще уволили. Мы смотрели взятые напрокат диснеевские мультики и дурацких «Черепашек-ниндзя», прослушали альбом «Билли Холидей: наследие 1933–1958», вместе валялись на диване. Полный набор развлечений.

Как-то днем мы посетили могилу Марии. Джанель и Деймон так и не свыклись до конца с ее уходом. На обратном пути я остановился у могилки Мустафы Сандерса. До сих пор не могу забыть взгляд печальных мертвых глазенок, задающих вопрос: почему? У меня до сих пор нет ответа. Но я не сдаюсь.

В одну из суббот в конце лета мы с Сэмпсоном совершили поездку в Принстон, штат Нью-Джерси. Мэгги Роуз Данн так и не нашли, равно как и канувший бесследно выкуп в десять миллионов долларов. В свободное время мы перепроверяли свидетельские показания.

Переговорив с несколькими соседями Мерфи, мы выяснили, что его родители действительно погибли при пожаре, но никто и не думал подозревать Гэри. Все помнили его как примерного ученика. Местную среднюю школу он окончил одним из первых, хотя не особо усердствовал в занятиях и не старался выдвинуться. Никто из соседей не помнил, чтобы юноша был замешан в каких-либо неприятностях. Описание внешности полностью совпадало с тем Гэри Мерфи, который пребывал в тюрьме Лортона.

Все говорили примерно одно и то же, за исключением близкого приятеля Гэри, которого мы отыскали не без труда. Саймон Конклин, зеленщик на одном из местных продуктовых рынков, жил в одиночестве милях в пятнадцати от Принстона. О нем упоминала в беседе со мной Мисси Мерфи. Сотрудники ФБР уже расспрашивали его, но ничего ценного не выяснили.

Сперва Конклин отказался снова видеть копов, но после угрозы отправить его на допрос в Вашингтон потихоньку разговорился:

— Гэри всегда всех дурачил. Он утверждал, что великие мира сего обманывают остальных. Великие — с большой буквы! Такое он болтал.

Мы сидели в неубранной грязной гостиной маленького домика. Конклин, длинный, неряшливый тип в каких-то рваных обносках, на поверку оказался весьма неглуп. Как и Мерфи, он с отличием окончил школу.

— В каком смысле — «великие мира сего»? — допытывался я, в надежде заставить его выложить как можно больше, играя на самолюбии. Только так мы сумеем выудить необходимую информацию.

— Те, кого он называл «девяностодевятипроцентные», «сливки сливок». Лучшие из лучших. Те, кто правит миром, вот так, мужики, — доверительно сообщил Конклин.

— Лучшие — из кого? — попросил уточнить Сэмпсон. Едва ли он был в восторге от Конклина, судя по хмурой физиономии, но честно подыгрывал мне, изображая заинтересованного слушателя.

— Лучшие из истинных психов, — самодовольно заявил Конклин. — Те, кто всегда под рукой и всегда вне подозрений. Кто слишком умен, чтобы попасться! Они на всех взирают свысока, они не имеют ни сострадания, ни жалости. Они сами хозяева своей судьбы.

— И Гэри Мерфи был из таких? — поинтересовался я, чувствуя, что он хочет выговориться и готов все выложить не только о Гэри, но и о себе. Чувствовалось, что к «девяностодевятипроцентным» Конклин причисляет и себя.

— Нет, что вы, — он с улыбкой покачал головой, — Гэри поумнее «девяностодевятипроцентных». Он был глубоко уверен в своей неповторимости, оригинальности, называл себя «ошибкой природы».

Далее Конклин поведал нам, как они жили вдоль одной и той же сельской дороги в шести милях от города и ездили в школу на школьном автобусе. Эта же дорога вела к особняку Линдберга в Хоупвелле. Саймон Конклин считал, что Гэри отомстил семье, устроив пожар. Он все знал о мучениях, перенесенных Гэри в детстве. Доказательств, что пожар — дело рук Гэри, нет, но он уверен в этом.

— Я расскажу, как узнал о его плане: он мне сам рассказал, когда нам было лет по двенадцать. Он намеревался дождаться, пока ему стукнет двадцать один. Он собирался устроить все так, чтобы думали, будто он в школе. Он готов был ждать девять лет. Согласно плану, он должен был остаться вне подозрений. И он ведь сделал это! Исполнил свой девятилетний план!

В первый день мы проговорили с Саймоном три часа, на другой день — целых пять. Он поведал кучу печальных и жутких историй о том, как Гэри запирали в подвале на целые дни, а то и на недели. Рассказал о его навязчивых планах: на десять лет, на пятнадцать, наконец, на целую жизнь. О его тайной войне с мелкими животными, особенно птичками, жившими в саду мачехи. Однажды Гэри оторвал у малиновки лапку, затем крыло, затем вторую лапку и наблюдал, как она судорожно боролась за жизнь. О его мечтах войти в сонм «девяностодевятипроцентных», оказаться на самом верху. Наконец, о его способностях передразнивать, подражать, играть.

Я очень жалел, что не знал об этом, общаясь с Гэри в тюрьме. Теперь я построил бы свои сеансы гипноза на возвращении к детским навязчивым идеям, поговорил бы о старом друге Саймоне Конклине. К сожалению, мы все — я, Сэмпсон, Саймон — были выброшены из дела.

Показания, собранные в Принстоне, я передал в ФБР, написав о Конклине докладную на двенадцати страницах. Но в Бюро этому не придали значения. Тогда я написал вторую докладную, а копии разослал членам группы, ведущей расследование. Там цитировались слова Конклина о Гэри Мерфи: «Он всегда говорил, что намерен совершить нечто важное». Но за этим тоже ничего не последовало. Фэбээровцы даже не потрудились вновь допросить Конклина. Никто не пожелал принять во внимание новые сведения. Они хотели навсегда закрыть дело о похищении Мэгги Роуз Данн.

Глава 53

В конце сентября мы с Джеззи Фланаган отправились на Виргинские острова — решили сбежать от всех на уик-энд. Сия плодотворная идея принадлежала Джеззи. Нас обоих возбуждала мысль провести четыре дня наедине. А вдруг мы не сможем выносить друг друга так долго? Это предстояло выяснить.

На улицах острова Вирджин-Горда никто не оборачивался на нас. Это радовало: в округе Колумбия мы смотрелись как весьма экзотичная парочка и нас постоянно разглядывали.

Мы брали уроки подводного плавания с аквалангом у семнадцатилетней негритяночки, катались верхом вдоль побережья, растянувшегося почти на три мили, отправились на «ренджровере» в густые заросли, где проплутали полдня. Но самым незабываемым было посещение островка, который мы окрестили «Частный остров Джеззи и Алекса. Рай». Это местечко приискали для нас в отеле, отвезли туда на моторке и оставили одних.

— Это самый восхитительный уголок в моей жизни, — радовалась Джеззи. — Ты только взгляни на эту воду и песок, на эти рифы и нависшие скалы!

— Конечно, не Пятая стрит, но ничего, сойдет.

Я разбежался и сделал тройной прыжок у самой кромки воды. Наш островок представлял собой длинный шельф из белого песка, хрустевшего под ногами как сахар. Вдоль берега тянулась буйная зеленая поросль, там и сям виднелись белоснежные розы и бугенвиллеи. Весеннее сине-зеленое море сияло чистотой.

На гостиничной кухне для нас упаковали еду — отличные вина, экзотические сыры, омары, крабы и разные салаты. Поблизости не было ни души. Мы вели себя естественно: разделись догола, радуясь отсутствию всяческих запретов. Мы ведь в раю.

Я рассмеялся, ложась на песок рядом с Джеззи. Я делал то, в чем долгое время отказывал себе: радовался, чувствуя полную гармонию с окружающим миром. Я раскрылся миру и был несказанно благодарен судьбе за это. Кончились три с половиной года, посвященные скорби и добровольному заточению.

— Ты хоть представляешь, как ты прекрасна? — спрашивал я Джеззи, лежа рядом с ней.

— Не знаю, заметил ли ты, но у меня в сумочке всегда есть пудреница. С маленьким зеркальцем. — Она заглянула мне прямо в глаза, как будто видела там что-то, неведомое мне. — С тех пор как я поступила на работу в Секретную службу, я стараюсь не выглядеть привлекательной. В вашингтонском обществе, где властвуют мужчины, я вынуждена задавить в себе женщину. — Подмигнув, Джеззи продолжала: — Алекс, ты бываешь таким суровым, а на самом деле такой веселый, забавный! Думаю, твои дети знают об этом. И дразнят тебя! Ух, папаня, бука!

Она принялась щекотать меня.

— Нечего переводить разговор на меня, Джеззи. Мы говорили о тебе.

— Это ты говорил. Ну, ладно: иногда я хочу быть симпатичной, эдакой простушкой Джейн. Спать в бигуди и смотреть старые фильмы.

— Весь уик-энд ты будешь красавицей. Никаких бигуди. В волосах — только ленты и свежие цветы. Купальник — без бретелек. А лучше — без. В смысле — без купальника.

— Я сейчас хочу быть красивой. В Вашингтоне — совсем другое дело: там это создает проблемы. Представь, что ты идешь к боссу с важным докладом, над которым работал несколько месяцев. А он первым делом заявляет: «Малыш, тебя жутко уродует это платье». Так и тянет ответить: «А пошел ты в задницу!»

Мы обнялись, и я прошептал:

— Спасибо, что ты есть — и такая красивая!

— Это для тебя, — заулыбалась Джеззи, — мне многое нравится делать для тебя. И еще — когда ты что-то делаешь для меня…

И мы в который раз сделали друг другу приятное.

Мы с Джеззи не сумели друг другу наскучить, напротив, это райское местечко еще больше сблизило нас. Вечером, сидя в одном из уличных кафе и наблюдая за беззаботными обитателями и гостями острова, мы думали, почему бы нам не бросить все и не зажить такой же жизнью… Поедая мясо креветок и устриц, мы проболтали часа два, изливая друг другу душу.

— Алекс, я была абсолютно загнанной особой. И не только в этом деле о похищении, когда я посещала все инструктажи и участвовала в погоне. Я была такой с тех пор, как себя помню: вбив что-то в голову, уже не сворачивала с пути.

Я молчал, жаждая выслушать ее и узнать о ней все.

— Вот я сижу здесь с пивом. — Она подняла свою кружку. — А ведь мои родители были алкоголиками. Они стали тунеядцами задолго до того, как это вошло в моду. Но об этом знали только мы, дома. Только там они скандалили. Отец напивался до потери сознания и засыпал в «любимом папином кресле». Мать, наоборот, могла полночи проторчать за столом со своим «Джеймсоном». «Джеззи, крошка, принеси еще бутылочку „Джеймсона“». Я у них была официанткой. Так и отрабатывала свое содержание до одиннадцати лет.

Замолчав, Джеззи заглянула мне в глаза. Мне еще не приходилось видеть такой незащищенной и неуверенной в себе эту женщину, которая в Секретной службе слыла воплощением дисциплины и воли.

— Хочешь, чтобы я прекратила? Хочешь облегчить мне жизнь?

— Нет, Джеззи, я должен услышать все, чтобы досконально узнать тебя.

— Мы все еще на отдыхе?

— Да, и я правда хочу все услышать. Просто рассказывай, доверься мне. А если мне станет скучно, я просто уйду, а ты оплатишь счет.

Засмеявшись, она продолжала:

— Я любила своих родителей особой любовью. Наверное, и они по-своему любили свою «крошку Джеззи». Я как-то говорила тебе, что не хотела быть неудачницей, как мои родители.

— Может, ты чего-то не понимала, — улыбнулся я.

— Видимо. Во всяком случае, придя в службу, я вкалывала днями и ночами. Ставила перед собой труднодостижимые цели — например, стать старшим инспектором в двадцать восемь лет. И достигала этого. Из-за чего и рухнуло мое замужество: работа была для меня важнее семьи. Знаешь, почему я начала разъезжать на мотоцикле?

— Нет, и почему ты меня катаешь — тоже.

— Потому что я никак не могла перестать работать, не забывала о работе даже дома, по ночам. До покупки мотоцикла. Знаешь, когда несешься со скоростью сто двадцать миль, то думаешь только о дороге. А остальное улетучивается из головы. И работа тоже.

— Отчасти по той же причине я играю на пианино, — признался я. — Сочувствую тебе — в такой семье расти непросто.

— Я рада, что наконец рассказала о них. До тебя никто этого не знал. Всю мою историю знаешь ты один.

И мы снова обнялись прямо за столиком кафе. Никогда я еще не чувствовал себя таким близким ей. Милая, славная Джеззи. Мне не забыть этих дней, нашего визита в рай.

Каникулы кончились внезапно. Мы вдруг очнулись в салоне самолета «Американских авиалиний», пристегнутыми к креслам. Синоптики сулили дождливую пасмурную погоду. Итак, назад — к Работе.

Во время полета мы слегка отдалились друг от друга. Мы вдруг одновременно начинали говорить, потом синхронно замолкали, играя в игру «сначала — вы». Впервые за эти дни мы вспомнили о нашем общем деле: завязался служебный разговор.

— Алекс, ты и вправду веришь, что у него раздвоение личности и он знает, что случилось с Мэгги? Ну, пусть Сонеджи знает. А Мерфи?

— Тоже, в какой-то степени. Тогда, рассказывая о Сонеджи, он был очень напуган. Независимо от того, является ли Сонеджи отдельной личностью или его личиной, — он его боится. Сонеджи знает, что с Мэгги Роуз.

— Очень плохо, что мы теперь ничего не узнаем. Но похоже, это так.

— Да, потому что я уверен, что вытянул бы из него информацию. Просто для этого нужно время.

Аэропорт округа Колумбия — настоящее стихийное бедствие, которое одновременно терпят тысячи пассажиров. Еле ползущий транспорт, километровая очередь на такси да еще люди, промокшие до костей под дождем. Мы с Джеззи оказались без плащей и тоже вымокли до нитки. Жизнь вдруг обернулась угнетающей реальностью. Здесь, в Вашингтоне, ждет незавершенное расследование, близится суд, а на моем столе наверняка лежит послание от шефа Питтмена.

— Давай уедем отсюда, — вдруг промолвила Джеззи, потянув меня за руку к стеклянной двери авиакомпании «Дельта». От нее все еще исходил слабый аромат кокосового масла и алоэ. Проходящие мимо в упор разглядывали нас. Они смотрели осуждающе. Это было невыносимо.

— Уедем, — пробормотал я.

Глава 54

В Вашингтоне я был уже в одиннадцать, а в полтретьего пополудни позвонил Сэмпсон. Он потребовал встретиться дома у Сандерсов: по его мнению, найдено связующее звено между похищением и убийствами. Наконец-то тяжкий труд на ранних стадиях расследования хоть как-то оправдался.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как я посетил жилище Сандерсов в последний раз, но все выглядело до боли знакомым. Дом встретил нас темными окнами. Интересно, продадут его или снова пустят жильцов? Сидя в автомобиле, я просматривал отчет следственной группы. Там не содержалось ничего нового для меня. Я вновь уставился на дом: спущенные шторы не позволяли заглянуть вовнутрь. Где же Сэмпсон и что ему надобно?

Ровно в три заявился Сэмпсон и, выпорхнув из своего «ниссана», мгновенно уселся в мой «порше»:

— А ты подзагорел, стал похож на жженый сахар. Так и охота лизнуть.

— А ты все такой же большой урод. Без перемен. Так что?

— Полиция тут неплохо потрудилась, — объявил Сэмпсон, закуривая «Корону». — А знаешь, ты неплохо держишься после всего.

На улице завывал ветер и хлестал дождь: это бесчинствовал торнадо, налетевший откуда-то из Огайо или Кентукки. Такая погода простояла здесь весь уик-энд.

— Ну, расскажи, как ты там играл в теннис, щеголял в клубном пиджаке, плавал и катался на лодке? — вопрошал Сэмпсон.

— У нас на это не было времени. Мы укрепляли духовные узы — тебе не понять.

— Вот это да! — залепетал Сэмпсон, искусно подражая кокетливому говорку негритянских девчонок. — Обожаю болтать о чепухе, а ты?

— Мы войдем в дом или нет? — поинтересовался я.

Невольно перед глазами промелькнули сцены недавнего прошлого: личико четырнадцатилетней убитой девочки, печальные глазенки Мустафы… Какие были симпатичные ребятишки… И никого не заботила их гибель в Саут-Исте…

— Вообще-то мы приехали к их соседям, — сообщил Сэмпсон. — Ну, давай за работу. Здесь кое-что произошло, чего я никак не могу понять. Но, похоже, это важно. Нужны твои мозги.

Мы направились к Серизьерам, ближайшим соседям Сандерсов. Нина Серизьер была с самого детства лучшей подругой Сьюзетт Сандерс. Семьи дружили с 1979 года. Нина и ее родители все еще не оправились после убийства.

Миссис Серизьер пригласила нас войти и позвала Нину. Мы уселись за кухонный стол напротив картинки с улыбающимся проповедником Джонсоном. Пахло табачным дымом и беконом. Наконец вошла Нина, простенькая девчушка лет пятнадцати, с виду очень спокойная. Мне показалось, что ей совсем не хотелось идти сюда.

— На прошлой неделе, — пояснил Сэмпсон, — Нина набралась смелости и рассказала помощнику учителя, что, возможно, видела убийцу за пару дней до преступления. Но ей было страшно об этом говорить.

— Я понимаю.

Действительно, в любом негритянском районе округа Колумбия почти невозможно себе представить, чтобы свидетель преступления добровольно явился в полицию давать показания.

— Я видела, как его поймали, — неприязненно пробурчала Нина. На меня уставилась пара красивых светло-карих глаз, сиявших на простоватом личике. — Теперь я уже не так боюсь, но все равно страшно…

— Как ты его узнала?

— По телевизору увидела. Ведь это он детей похитил. Его все время показывают.

— Раз она узнала Гэри Мерфи, значит, видела его без маскировки под учителя, — обернулся я к Сэмпсону.

— А ты уверена, что это был тот же самый человек? — спросил Нину Сэмпсон.

— Да, он разглядывал дом Сьюзетт, и мне это было странно… Здесь так мало белых бывает.

— Это было днем или ночью?

— Ночью. Но я его узнала: над крыльцом Сандерсов очень яркая лампочка. Ведь миссис Сандерс всех боялась. Пугалась, даже если скажешь ей «бу». Так любила Сьюзетт приговаривать.

— Она застала его на месте преступления, — обернулся я к Сэмпсону.

Кивнув, Сэмпсон вновь обернулся к Нине, которая смотрела на нас, приоткрыв пухлые губки, будто хотела сказать «О», в задумчивости теребя туго заплетенные косы.

— Расскажи детективу Кроссу, что ты еще видела.

— С ним был другой белый, — сообщила Нина Серизьер. — Он сидел в машине и ждал, пока тот осмотрит дом Сандерсов. Он все время был там, в машине.

— Видишь, — развернулся ко мне Сэмпсон, — они торопятся с судом, но понятия не имеют о том, что происходило в действительности. Им нужно побыстрее закончить — и концы в воду. Может быть, мы узнаем ответ, а, Алекс?

— По крайней мере, мы попробуем. И будем единственными, кто это сделает.

От Серизьеров мы с Сэмпсоном направились в город, каждый на своей машине. Мысленно перебирая новые факты, я пытался обнаружить подходящие сценарии из тысячи возможных. Это и есть работа копа, причем времени всегда в обрез. Попутно я размышлял о Бруно Хауптманне и похищении сына Линдберга. Возможно, Бруно был обвинен в результате судебной ошибки.

Обо всем этом знал лишь Гэри Сонеджи-Мерфи. Было ли это частью его сложных планов? Десятилетний или двенадцатилетний план? Кем был тот, второй белый? Может, пилот из Флориды? Или кто-то вроде Саймона Конклина, принстонского закадычного дружка? Был ли у него с самого начала сообщник?

Вечером того дня я встретился с Джеззи, настоявшей, чтобы я ушел с работы пораньше. Больше месяца назад она приобрела билеты на баскетбольный матч с участием команды джорджтаунского университета, который я ужасно хотел посмотреть. По пути мы говорили о том, что в последнее время редко бывало темой наших бесед: мы полностью переключились на работу. Я подбросил ей последнюю новость: теорию сообщника.

— Непонятно, что ты в этом нашел завлекательного, — попыталась охладить мой пыл Джеззи, внимательно выслушав рассказ о наблюдениях Нины Серизьер. Как и я, она по-прежнему интересовалась делом о похищении, но была в большей степени взыскательна к фактам. Моя информация явно ее зацепила.

— Спроси хоть прорицателя… Меня лично все это завлекает.

— Эта девчушка дружила со Сьюзетт Сандерс, ведь так? Была очень близка к ним. И все-таки молчала! Почему? Да потому, что отношения с полицией — не из лучших! Не знаю, можно ли доверять этим фактам… Вдруг ни с того ни с сего — и заговорила!

— А я — принимаю и доверяю. Городская полиция для здешних жителей — как отрава для крыс. Но я живу здесь, они знают меня и доверяют мне.

— Но мне это странно, Алекс. Ведь девчонки жили рядом и были подружками…

— Это только кажется странным. Скорей арабы пойдут на переговоры с израильской армией, чем жители Саут-Иста — в полицию.

— Ну и что теперь, когда ты выслушал девчонку Серизьер и поверил ее рассказу? Что делать с этим сообщником?

— Не могу сказать, что это настоящий след, — признался я. — Но пока, в общем-то, все совпадает. Я могу утверждать, что Нина Серизьер видела нечто, но что именно — вот вопрос. А главное — кого?

— Знаешь, Алекс, все это сильно смахивает на ловлю диких гусей. Как бы тебе не стать вторым Джимом Гаррисоном с этим похищением.

К восьми мы подъехали к центру Лендоувера в Мэриленде. Команда университета Джорджтауна играла с командой университета Сент-Джонса из Нью-Йорка. Джеззи запаслась билетами на лучшие места: это доказывало, что она знала весь город, поскольку легче попасть на бал по случаю инаугурации, чем на матч за кубок восточного побережья.

Держась за руки, мы шли к сияющему огнями Центру. Я обожаю джорджтаунцев, особенно их тренера, негра по имени Джон Томпсон. Мы с Сэмпсоном всегда норовили сходить хоть на два-три их матча в сезон.

— Я прям тащусь от «Хищников востока», — подмигивая, изрекла Джеззи на молодежном жаргоне.

— А я от «Гойи».

— А это они и есть — нечего умничать, — и она с забавной гримасой выдула пузырь из своей жвачки.

— Ты — просто кладезь всяких дурацких сведений, — рассмеялся я. Действительно, трудно было отыскать что-нибудь такое, о чем бы она не знала из жизни или из книг. — А у сент-джонсцев какое прозвище?

— «Сент-джонские краснокожие». У них, кстати, играл Крис Муллин. Их еще называют «джонни». А Крис Муллин играет сейчас за команду «Голден стейт» — их прозвали «бойцы».

Мы на секунду остановились, я наклонился к ней, чтобы что-то сказать, но слова застряли в глотке…

— Эй, ниггер-любовник! — раздался крик с противоположной стороны стоянки. — Эй вы, соль и перец!

Джеззи крепко сжала мою руку.

— Спокойно, Алекс, не обращай внимания.

— Я совершенно спокоен.

— Пошли скорее в Центр. Это дерьмо не заслуживает ответа.

Я выпустил ее руку и направился к трем подвыпившим парням, стоявшим у тумбы. Нет, это не были студенты ни джорджтаунского университета, ни Сент-Джонса. Они были в парках и кепках со знаками какой-то команды или компании. Наглые белые парни, чуть старше двадцати лет, достаточно взрослые, чтобы понимать, что к чему.

— Кто из вас сказал «ниггер-любовник»? — сразу задал я вопрос, чувствуя, как мое тело деревенеет. — Кто это сказал? Это шутка? Может, кто-нибудь объяснит мне юмор?

Один из парней вышел вперед и, презрительно глядя из-под козырька, спросил:

— Чего надо, парень? Чего лезешь один против троих?

— Понимаю, что вам неудобно, но что поделаешь. Может, еще успеете приискать четвертого?

— Алекс, пожалуйста, не надо! Пойдем отсюда! — раздался за спиной голос Джеззи.

— Гребаный Алекс, вот тебе и дамочка на помощь подоспела, — гнусно усмехнулся один из них.

— Тебе нравится Алекс, дорогуша? Это твой любимый мужчина, да? Твой пугливый зайчик?

Раздался звук пощечины — очень звонкий и совсем рядом. Я нанес парню в кепке с козырьком первый удар, затем, развернувшись, заехал второму в висок. Первый тяжело осел на землю, кепка отлетела в сторону. Второй чуть постоял, пошатываясь, затем медленно опустился на одно колено. Бойцовский дух у них мгновенно улетучился.

— Мне надоели ваши дерьмовые выходки. Я от них устал. — Мой голос дрожал от бешенства.

— Простите, мистер, он выпил лишку. Мы все хватили как следует, — испуганно забормотал парень, который оставался на ногах. — Мы все малость перебрали… Слишком много навалилось в последние дни. Извините, мы же работаем с черными и дружим с ними. Что еще вам сказать? Мы очень сожалеем.

Я тоже сожалел. Гораздо больше, чем эти подонки. Я развернулся и пошел с Джеззи к машине. Руки и ноги будто налились свинцом. Сердце колотилось, поднимаясь и опускаясь, как поршень.

— Извини, — сказал я Джеззи, чувствуя себя совершенно разбитым. — Я не мог этого так оставить. Не мог пройти мимо.

— Я понимаю, — мягко ответила Джеззи. — Ты поступил так, как и должен был поступить.

Она была на моей стороне — во всем, что бы я ни сделал.

Мы посидели, обнявшись, в машине, затем поехали домой.

Глава 55

Первого октября состоялось мое свидание с Гэри Мерфи. Причиной тому послужили вновь найденные улики. К этому времени с Ниной Серизьер переговорило уже полстраны, так что теория сообщника зажила своей жизнью. Были опрошены все жители в радиусе километра вокруг дома Серизьеров. Мы перепробовали все технические новинки — от фоторобота и полицейской картотеки преступников до составления портрета по рассказу Нины. Но никого, хоть отдаленно напоминавшего сообщника, не нашли.

От Нины мы знали, что это мужчина, по всей вероятности белый, коренастый. ФБР вновь принялось за розыски пилота из Флориды. Я снова включился в игру.

Доктор Кэмпбелл провел меня в особо охраняемый отсек лортонской тюрьмы. Пока мы шли по коридору, заключенные глазели на нас. Я тоже наблюдал за ними — это я умею делать хорошо. Вот наконец блок, где содержался Гэри Мерфи. Сидя на койке в своей просторной, хорошо освещенной камере, он почему-то щурился, будто только что выглянул из темной пещеры. Ему понадобилось время, чтобы узнать меня, но вот наконец он улыбнулся. Передо мной сидел застенчивый, добропорядочный провинциал. Гэри Мерфи. Персонаж современного варианта фильма «Эта прекрасная жизнь». Я вспомнил рассказ Саймона Конклина о способности Гэри сыграть любую роль, какую захочет: это соответствовало его представлению о «девяностодевятипроцентных».

— Почему вы перестали навещать меня, Алекс? — спросил он, скорбно глядя мне в глаза. — Мне не с кем здесь разговаривать без вас. Эти врачи не слушают… совсем не слушают…

— Мне не разрешали некоторое время, — сообщил я бодро. — Но теперь стало можно, и вот я здесь.

Он обиженно оттопырил нижнюю губу и уставился на свои тюремные матерчатые туфли. Вдруг лицо его исказилось, и он расхохотался. Голос эхом отозвался в камере. Он резко придвинулся ко мне:

— Слушай, ты, бесхребетная тварь! Тебя надуть — проще простого! Ты такой же, как другие. Хитрый, да не слишком!

Я застыл в изумлении, слегка шокированный.

— Свет горит, но в доме пусто, — прокомментировал он выражение моего лица.

— Нет, я здесь. Просто я недооценивал вас. Моя ошибка, — возразил я.

— Мы столкнулись с реальностью, да? — Его лицо исказила жуткая ухмылка. — Так вы уверены, что усекли? А, врач-детектив?

Разумеется, я все понял: впервые я увидел настоящего Гэри Сонеджи. Гэри Мерфи представил нас друг другу. Это называется ускоренное перевоплощение. Передо мной сидел настоящий похититель: он злорадствовал, рисовался и наслаждался тем, что стал самим собой. Вот он — детоубийца, блестящий актер, «девяностодевятипроцентный», Сын Линдберга и кто он там еще…

— Ну, как вы, доктор? — спросил он, пародируя мое участливое выражение лица, обращенное к нему. — Все в порядке?

— Превосходно. Нет проблем.

— Серьезно? А мне так не кажется. Ведь что-то стряслось? Алекс? — Он изобразил глубокую обеспокоенность.

— Эй, слушай-ка! Стоп, Сонеджи! Как насчет проверки — прямо сейчас? — Я повысил голос.

— Минуточку! — Он помотал головой, и вдруг волчий оскал исчез. — А почему вы называете меня «Сонеджи»? Почему, доктор? Что происходит?

Глядя на него, я глазам своим не верил. Он вновь полностью изменился: раз — и Гэри Сонеджи исчез. Он мог менять личину по два-три раза в минуту.

— Гэри Мерфи? — для проверки спросил я.

— Ну да, — кивнул он. — Серьезно, доктор, что случилось? Что происходит? Вы на недели исчезли, затем вернулись…

— Это вы мне расскажите, что произошло минуту назад, — попросил я, пристально вглядываясь в него. — Скажите мне, что вы думаете об этом?

Он выглядел смущенным и сбитым с толку. Если все это было игрой — то блестящей, изумительной, убедительной, хотя и жуткой. Самое великолепное из всех виденных мной представлений.

— Я не совсем понимаю… Вы пришли ко мне в камеру. Выглядели слегка натянуто. Наверное, смущены тем, что долго не навещали меня. Потом назвали меня «Сонеджи». Ни с того ни с сего. Вы ведь не собирались шутить?

Говорил ли он серьезно? Или действительно не помнил, что произошло минуту назад? Или Гэри Сонеджи продолжал разыгрывать свою пьесу? Неужели он мог так легко, безо всякого перехода, менять личину? Такое бывает, но это величайшая редкость. В данном случае его умение грозило обернуться невероятной насмешкой над правосудием.

Суд мог освободить Сонеджи-Мерфи.

Уж не в этом ли заключался его план? Быть может, это с самого начала был хитрый способ избежать кары?

Глава 56

Работая вместе с другими на уборке овощей и фруктов у подножия горы, Мэгги Роуз постоянно вспоминала свой дом. Она мысленно зачитывала себе список, который открывался самым важным из того, что она утратила.

На первом месте были мама и папа. Она вспоминала о них каждую минуту. Дальше шли школьные друзья, на первом месте — Сморчок. Потом она вспоминала своего Дукадо, младшего котенка, и более старшего, Анджело. Дальше шли игры «Нинтендо» и шкафчик с нарядами. Потом — замечательно интересные праздники после школы. И купание в ванной на втором этаже, где окна выходили в сад.

Чем дольше Мэгги Роуз думала о доме, тем больше вспоминала, и список ее рос.

Она вспоминала, как вставала между папой и мамой, когда они обнимались и целовались. «Нас трое» — так называлась эта игра.

Она вспоминала, как была совсем маленькой, и папа изображал для нее любимых сказочных героев и придумывал про них истории. Это был громила Хэнк, который растягивал слова на манер южан: «Ктоооо гааваариииит с таабоооой?» Или Сюзи Вудермен, любимица Мэгги, которой она все время воображала самое себя в папиных историях.

Пополнил ее список и их любимый обычай кричать, когда они садились в машину в холодную погоду: «Юк чак-чак, чака, чака, юк чак-чак!!!»

А еще — мама сочиняла ей песни и пела, с тех самых пор, как она себя помнит. Мама пела:

«Я так люблю тебя, о Мэгги, на все готова для тебя. На все во всем огромном мире». А Мэгги отвечала: «Тогда поедем в Диснейленд». — «О да, поедем в Диснейленд». — «И поцелуешь в мордочку Дукадо», — пела Мэгги. «О да, конечно, поцелую. Всех поцелую для тебя».

А еще Мэгги вспоминала дни, проведенные в школе. Как они переходили из кабинета в кабинет. Как мисс Ким подмигивала — ей одной. А еще — как Анджело сворачивался в кресле клубком и издавал такой звук — вроде «вау».

«Я все сделаю для тебя потому, что ты все для меня», — Мэгги как будто слышала мамин голос.

«Найди меня и забери меня домой. Найди меня и забери домой, — мысленно пела Мэгги. — Пожалуйста, пожалуйста, скорее приезжай!»

Но в ответ никто не пел. Совсем никто. Никто больше не споет для Мэгги Роуз. Никто о ней не помнит. Так она думала. И сердце ее было разбито.

Глава 57

В последние две недели я встречался с Сонеджи-Мерфи раз пять, но он больше не шел на сближение со мной, хотя делал вид, что это не так. Что-то изменилось. Я упустил его. Я упустил обоих.

Пятнадцатого октября федеральный судья приостановил судопроизводство, временно отложив начало процесса. Это был финальный аккорд в серии попыток отложить суд в тактике Энтони Натана, адвоката Сонеджи-Мерфи. Но через неделю с удивительной для юридических маневров скоростью судья Линда Каплан отказала защите в просьбе. Отклонены были также просьбы о судебном запрете и ограничительных приказах, поданные в Верховный суд. Выступив по трем телевизионным каналам, Натан назвал Верховный суд «организованным сборищем линчевателей». Задавая тон будущему процессу, он заявил журналистам, что фейерверк только начинается.

Двадцать седьмого декабря начался суд по делу «Государство против Мерфи». В пять минут девятого утра мы с Сэмпсоном прибыли к зданию федерального суда, намереваясь пробраться через задний ход с Индиана-авеню. Лучшее, что мы могли сделать, — это прибыть инкогнито.

— Хочешь поставить пару монет? — предложил Сэмпсон, огибая угол на Индиана-авеню.

— Надеюсь, ты не о пари на исход процесса?

— Разумеется, мой милый. Ускорим бег времени!

— Какая ставка?

Сэмпсон закурил свою «Корону» и с победоносным видом выпустил клуб дыма:

— Ставлю… Ставлю на то, что он отправится в Сент-Элизабет, психушку для помешанных преступников. Вот моя ставка.

— Ты хочешь сказать, что наша судебная система совсем не работает?

— Я в это верю каждой клеточкой своего существа. Особенно сейчас.

— Ладно. А я ставлю, что он виновен. Раз — в двух похищениях, два — в одном убийстве.

— Может, прямо сейчас и заплатишь? — полюбопытствовал Сэмпсон, победоносно выпуская дым. — Ставка в пятьдесят баксов не разорит?

— Меня устроит. А ты сколько хочешь?

— Сочтемся. Мне нравится получать с тебя мелочь.

Перед главным входом в здание Верховного суда на Третьей улице толпилось не менее двух тысяч человек, при том, что сотни две, включая репортеров, выстроившихся в семь рядов, уже проникли внутрь. Обвинитель пытался наложить запрет на присутствие прессы, но получил отказ. Некоторые несли плакатики: «Мэгги Роуз жива!» Люди передавали в помещение суда розы. По Индиана-авеню взад-вперед дефилировали добровольцы, раздающие розы. Сновали торговцы памятными значками. Бойко шла торговля маленькими свечками, которые люди зажигали у себя на подоконниках в память о Мэгги Роуз.

У черного хода, предназначенного, помимо прочего, и для доставки скромняг юристов вроде нас, тоже толклась горстка репортеров. Там проходили также копы-ветераны, не любившие толпу. На меня и Сэмпсона тут же навели микрофоны и телекамеры. Впрочем, нас давно уже не обескураживали подобные изобретения прогрессивного человечества.

— Детектив Кросс, правда ли, что ФБР отстранило вас от расследования?

— У меня прекрасные отношения с ФБР.

— Вы по-прежнему бываете в Лортоне у Гэри Мерфи?

— Звучит, словно я хожу к нему на свиданку. До этого пока не дошло. Я работаю с ним в составе группы врачей.

— В деле существуют расовые аспекты? Вы ощущаете это на себе?

— Думаю, расовые аспекты существуют во множестве вещей. В данном случае не ощущаю ничего из ряда вон выходящего.

— А вы, детектив Сэмпсон? Вы согласны, сэр? — поинтересовался молодой пижон в радужном галстуке.

— Как видите, сэр, мы скромно идем через заднюю дверь. Мы из тех, кто не допускается в парадное. — Сэмпсон, так и не снявший темных очков, улыбнулся прямо в камеру.

Наконец мы добрались до служебного лифта, стараясь оказаться в кабине без репортеров, для чего потребовались некоторые телодвижения.

— Ходят слухи, будто Энтони Натан предъявит суду заявление о невменяемости подзащитного. Что вы скажете?

— Ничего. Спросите самого Энтони Натана.

— Детектив Кросс, вы будете делать заявление о том, что Гэри Мерфи не безумен?

Наконец-то дверцы старинного лифта закрылись, и кабина вознеслась на седьмой этаж, на судейском жаргоне — «Седьмое небо». Этот этаж никогда не отличался тишиной и контролируемостью — здесь царила вокзальная сутолока, толпились копы, юные преступники и их родные, закоренелые мошенники, адвокаты и судьи. Но сейчас вся эта толпа была сметена приказом очистить этаж для одного-единственного процесса. Процесс века. Не этого ли жаждал Гэри Сонеджи?

При отсутствии хаоса здание федерального суда казало свое истинное лицо — физиономию морщинистого старикашки при ярком свете утра. Утренние лучи солнца, просочившиеся сквозь окна на восточной стороне, высветили все складки и трещины на стенах.

Наше прибытие совпало с появлением обвинителя: в зал суда вошла Мэри Уорнер, государственный прокурор шестого округа, — миниатюрная женщина лет тридцати шести. По своим способностям она вполне соответствовала Энтони Натану: как и он, она не проиграла еще ни одного дела, во всяком случае, ни одного крупного. Она всегда тщательнейшим образом готовилась к процессу и умела безошибочно воздействовать на судей. Один из ее оппонентов как-то бросил: «Это как игра в теннис с партнером, который отбивает все мячи, даже крученый, любую сложную подачу. И рано или поздно обставляет тебя всухую».

Скорее всего, мисс Уорнер выбрал сам Джеральд Голдберг, а уж у него-то было из кого выбирать. Он предпочел ее Джеймсу Дауду и другим молодым фаворитам. Здесь же был мэр Монро, который просто не мог существовать отдельно от толпы. Увидев меня, он не подошел, но послал через весь зал патентованную улыбку. Только теперь до меня дошло, чем я был для него. Назначение начальником подразделения должно было стать моим последним продвижением по службе. Они бы сделали все, чтобы представить меня как наилучшего представителя Группы спасения заложников, дабы оправдать свое решение об отстранении меня от дела и заранее предотвратить все вопросы относительно моего поведения в Майами.

С приближением суда Вашингтон облетела новость о том, что министр Голдберг самолично разрабатывает формулировку обвинения и что адвокатом выступит Энтони Натан. В «Вашингтон пост» Натана охарактеризовали как «воина-ниндзя». С тех пор как Сонеджи-Мерфи выбрал его своим защитником, о нем регулярно публиковались материалы на первой полосе. Со мной Гэри не говорил о Натане, лишь однажды бросил мимоходом: «Мне нужен хороший адвокат, ведь так? Мистер Натан подходит мне, он убедил меня в этом и так же убедит присяжных. Он коварен, Алекс». Коварен?

Тогда я спросил Гэри, равен ли Натан ему по уму. Гэри ответил с мягкой улыбкой:

— Почему вы называете меня умным, хотя это совсем не так? Если бы я был умен, то разве сидел бы здесь?

За последние недели он ни разу не вошел в образ Сонеджи и наотрез отказался от гипноза.

Итак, я любовался этим суперадвокатом, который склонился над судейской кафедрой. Он, несомненно, был в своем деле маньяком и частенько доводил до бешенства свидетелей на перекрестном допросе. Гэри неспроста выбрал его… Что их объединяло?

В принципе этот союз смотрелся естественно: один сумасшедший защищает другого. Энтони Натан уже успел публично заявить: «Будет настоящий зоопарк — или судейское шоу в стиле Дикого Запада! Это я обещаю. Они могут продавать билеты по тысяче долларов за место».

Мой пульс участился, когда перед собравшимися предстал судебный пристав и призвал всех к порядку. По ту сторону зала я увидел Джеззи, одетую, как и подобает важной персоне из Секретной службы: темный, безукоризненно строгий костюм, высокие каблуки, блестящий черный «дипломат». Заметив меня, она выразительно закатила глаза.

С правой стороны зала сидели Кэтрин Роуз и Томас Данн. Их присутствие придавало собранию ауру нереальности. Я не мог перестать думать об Энн Морроу и Чарльзе Линдберге на громком процессе о похищении их сына, который прогремел шестьдесят лет назад.

Судья Линда Каплан был известна как красноречивая энергичная особа, не позволявшая адвокатам взять над собой верх. Она занимала эту должность чуть менее пяти лет, но уже провела несколько крупных процессов в Вашингтоне. Чтобы властно руководить ходом слушаний, она часто проводила заседания стоя.

Гэри Сонеджи-Мерфи тихо, почти незаметно для зала препроводили на скамью подсудимых. Он уже сидел с приличествующим скромным видом, как и подобает истинному Гэри Мерфи. В зале присутствовало несколько журналистов, из которых по меньшей мере двое писали книги об этом похищении.

Помощники адвоката демонстрировали всем своим видом подготовленность и уверенность в благоприятном исходе дела.

Судебное заседание началось с театральных эффектов. Мисси Мерфи, сидевшая в первом ряду, вдруг начала рыдать.

— Гэри мухи не обидит, — довольно громко произнесла она сквозь слезы.

Кто-то из присутствующих попросил ее:

— Леди, остановитесь, перестаньте!

Судья Каплан стукнула своим молоточком и скомандовала:

— Тишина в зале! Тише! Довольно этого!

Действительно, этого было довольно. Старт был взят. Начался процесс века — суд над Гэри Сонеджи-Мерфи.

Глава 58

В принципе, весь мир пребывает в непрерывном хаотическом движении, но особенно это касается моих отношений с расследованием и правосудием. В тот же день после заседания суда я занялся делом, имевшим для меня огромный смысл: я играл с детьми в настольный футбол. Деймон и Джанель были полны энергии, весь остаток дня проведя в соревновании за мое внимание. Они отвлекли меня от мыслей о неприятностях, неминуемо ожидавших меня в последующие недели.

Вечером после ужина мы с Нана засиделись за столом с чашками кофе из цикория. Я хотел послушать, что она обо всем этом думает, хотя и так догадывался. Пока мы ужинали, руки ее находились в постоянном движении, как у Сэтчел Пейдж, намеревающейся подать крученый мяч.

— Алекс, нам надо поговорить, — собралась наконец бабуля Нана. Когда она собиралась что-то сказать, то сперва замолкала, а затем разражалась монологом, который мог растянуться на часы. В соседней комнате дети смотрели по телику «Колесо фортуны». Доносившиеся оттуда вопли и болтовня создавали приятный домашний шумовой фон.

— Так о чем будем говорить? — поинтересовался я. — Кстати, ты слыхала, что сейчас каждый четвертый ребенок США живет в нищете? Думаю, скоро мы присоединимся к моральному большинству.

Нана молча собиралась с мыслями. Ее зрачки превратились в точечки величиной с булавочную головку.

— Алекс, — начала она наконец, — ты ведь знаешь, что я всегда на твоей стороне, особенно в важных делах.

— Знаю, с тех самых пор, когда я прибыл в Вашингтон со спортивной сумкой и состоянием в семьдесят пять центов.

До сих пор у меня перед глазами картины, как я еду «к бабушке на север». Словно вижу тот день, когда прибыл из Уинстон-Салема на вокзал Вашингтона. Моя мать только что умерла от рака легких, отец скончался за год до нее. В кафешке Моррисона Нана купила мне поесть: я впервые в жизни очутился в ресторане. Так, в возрасте девяти лет, Регина Хоуп взяла меня к себе. У нее было прозвище «Королева надежды». Она учительствовала здесь, в Вашингтоне; тогда ей уже было под пятьдесят. Одновременно со мной в Вашингтон прибыли три моих брата и жили у разных наших родственников до восемнадцати лет. А я все время оставался у бабули Нана.

Мне повезло. Иногда, впрочем, Нана становилась настоящей «королевой ведьм», потому что она «лучше меня знала, что мне нужно». Уж она повидала разных типов вроде меня на своем веку, например, моего папашу в разных видах. Она любила мою мать. Бабуля Нана была и остается классным психологом. Тогда, в возрасте десяти лет, я впервые назвал ее бабулей Нана. Она заменила мне одновременно и бабушку, и мать. Сейчас она сидела, скрестив руки на груди и демонстрируя железную волю.

— Алекс, у меня дурные предчувствия насчет тебя.

— Можешь объяснить почему?

— Могу. Прежде всего, Джеззи — белая женщина, а я им не доверяю. Хочу доверять, но не могу. Большинство из них нас не уважает. Лгут нам в лицо.

— Ты выражаешься как уличный оратор, революционерка Фаррахан или Сонни Карсон, — заявил я, убирая тарелки и столовое серебро в старую фарфоровую раковину.

— Мне нечем гордиться, но я ничего не могу с собой поделать.

Бабуля Нана следила за мной.

— Разве Джеззи виновата в том, что она белая?

Нана заерзала в кресле, поправляя очки, висевшие на цепочке у нее на шее:

— Она виновата в том, что гуляет с тобой. Похоже, она хочет заставить тебя бросить карьеру полицейского и все, чем ты занимаешься здесь, в Саут-Исте. Все, что тебе дорого в жизни. Деймона и Джанни.

— Что-то я не заметил, чтобы они выглядели несчастными и обиженными. — Я уже повысил голос, стоя со стопкой грязных тарелок.

Нана опустила руки на подлокотники:

— Черт возьми, Алекс, ты этого не видишь, потому что не хочешь. Ты для них — все. Деймон уже боится, что ты бросишь их.

— Дети думают так потому, что ты их настраиваешь! — Я верил в то, что говорил.

Бабуля Нана молча откинулась на спинку кресла, не произнеся ни звука. Она выдержала длительную паузу, показавшуюся мне утонченной пыткой.

— Ты абсолютно не прав. Я забочусь об этих ребятишках так же, как заботилась о тебе. Вся моя жизнь прошла в заботах о людях и уходе за ними. Я никогда никого не обижала.

— Ты сейчас обидела меня и знаешь это. Ты знаешь, что значат дети для меня.

В глазах у бабули Нана стояли слезы, но она стояла на своем. Она глядела мне прямо в глаза. Мы с ней связаны крепкими, неразрывными узами любви.

— Алекс, я не хочу, чтобы ты потом извинялся передо мной. Не важно, что когда-нибудь ты пожалеешь об этих словах. Важно то, что сейчас ты не прав. Ты жертвуешь всем ради отношений, которые не кончатся ничем хорошим.

На этом бабуля Нана резко встала и побрела наверх. Все — конец разговору. Так она решила.

Неужели я жертвовал всем, чтобы быть с Джеззи? Неужели наши отношения не имели будущего? Пока я не знал ответов на эти вопросы. Но должен был их найти.

Глава 59

На процессе Сонеджи-Мерфи начались показательные выступления медицинских экспертов. На трибуну для дачи свидетельских показаний один за другим выползали врачи. Некоторые были чересчур крикливо одеты для ученых. Предстали эксперты из Уолтер-Рид, из тюрьмы Лортона, из вооруженных сил и ФБР. Фотографии и схемы четыре на шесть футов вывешивались и объяснялись, посещались и подробно рассматривались на карте места преступлений. Всем этим мы развлекались первую неделю процесса.

Наконец свидетельские места заняли десять психиатров и психологов, дабы доказать, что Гэри Сонеджи-Мерфи является патологическим социопатом, то есть способен полностью контролировать свои действия и совершал преступления в здравом уме и твердой памяти. Его охарактеризовали как «криминального гения», лишенного совести и раскаяния, блистательного актера, чье дарование «достойно Голливуда», способного бесконечно долго дурачить людей и манипулировать ими.

Гэри Сонеджи-Мерфи сознательно и обдуманно похитил двоих детей, убил одного или обоих, при этом прикончил еще нескольких человек — пятерых, по меньшей мере. Монстр в человеческом обличье, чудовище из ночных кошмаров… Так говорили эксперты обвинения.

Главный психиатр из Уолтер-Рид давала показания почти весь день. Она раз десять беседовала с Гэри Мерфи. После долгой повести о тяжелом детстве в Принстоне и отрочестве в Нью-Джерси, отмеченном вспышками немотивированной жестокости по отношению к людям и животным, доктор Мария Руокко дала психиатрическую оценку личности Гэри Мерфи:

— Передо мной — особо опасный социопат. Я убеждена, что он полностью отдает себе отчет во всех своих действиях, и абсолютно не верю в раздвоение личности.

Все это продолжалось довольно долго, так как Мэри Уорнер каждый раз искусно откладывала слушание дела на другой день. Я восхищался ее дотошностью и пониманием психических процессов. Она подбрасывала судье и присяжным умопомрачительные головоломки. Несколько раз я с ней беседовал и находил ее очень симпатичной личностью.

Когда Мэри закончила, в голове у присяжных должна была сложиться яркая детализированная картина того, что происходило в сознании Гэри Сонеджи-Мерфи. Ежедневно она заставляла присяжных сконцентрироваться на новых и новых подробностях, которые досконально разъясняла, а затем выкладывала из них цельную картину. Она наглядно демонстрировала связь каждой детали с предыдущими. Раза два зал даже аплодировал ей за великолепное представление.

Мэри Уорнер блистательно делала свое дело, в то время как Энтони Натан шаг за шагом опротестовывал каждый пункт ее обвинительного заключения. Защита его была построена на одной простой идее, и он ни разу не отклонился от выбранного курса: Гэри Мерфи невиновен, потому что не совершал преступлений.

Преступления совершал Гэри Сонеджи. А это совершенно другой человек.

Энтони Натан с важным видом расхаживал перед судейской кафедрой, превосходно чувствуя себя в костюме, сшитом на заказ за полторы тысячи долларов. Костюм был великолепен, но Натан принимал столь немыслимые позы, что порой казалось, будто в роскошном пиджаке красуется детский спорткомплекс.

— Я человек недобрый, — сообщил Энтони Натан суду присяжных, состоящему из семи женщин и пяти мужчин. — Но только не в суде. Люди жалуются, что на моем лице постоянно присутствует презрительная гримаса. Я — напыщенный, невыносимый эгоист, и рядом со мной невозможно находиться рядом более минуты. Это действительно так, — разглагольствовал Натан перед своей подневольной аудиторией. — Это абсолютная правда. Вот почему я порой имею неприятности. Потому что я говорю правду. Всегда! Это моя навязчивая идея! Я не переношу полуправды. И никогда не берусь за дело, в котором не могу говорить ПРАВДУ! Моя защита будет простой — это наименее сложное и противоречивое дело из всех, что мне когда-либо приходилось представлять суду присяжных. Потому что оно построено на ПРАВДЕ. Леди и джентльмены, тут все ясно, как черное и белое. Итак, выслушайте меня. Мисс Уорнер и ее команда понимают, сколь сильна здесь защита, поэтому вам представили больше фактов, чем использовала комиссия Уоррена, чтобы доказать то же самое — то есть АБСОЛЮТНО НИЧЕГО! Если бы можно было подвергнуть мисс Уорнер перекрестному допросу и она была бы вынуждена отвечать честно, то это подтвердилось бы. И мы все спокойно разошлись бы по домам. Не правда ли, это было бы здорово? Ну конечно, здорово!

Публика захихикала, а некоторые члены суда присяжных подались вперед, внимательно слушая и наблюдая. Прохаживаясь перед кафедрой, Натан каждый раз на полшага приближался к ним.

— Кое-кто спрашивал меня, почему я взялся за это дело. Я дал тот же простой ответ — объяснил, почему это дело намного предпочтительнее для защиты. Главное для защиты — Правда. Я знаю, что сейчас вы не верите. Но поверите! Поверите! Есть один неоспоримый факт, который мисс Уорнер предпочла скрыть от присяжных. Министр финансов, ее босс, форсировал передачу дела в суд. Он оказывал давление, добиваясь, чтобы процесс окончился в рекордный срок. Никогда еще колеса Правосудия не вращались столь стремительно. Эти колеса никогда не будут вращаться с такой же скоростью для вас и ваших семей — учтите это! Вот — Правда. Но в данном случае из-за тяжких переживаний мистера Голдберга и его семьи колеса завертелись очень быстро. А также из-за страданий Кэтрин Роуз Даны и ее семьи, тоже известной, богатой и влиятельной. Они хотят положить конец своим страданиям! И кто осудит их за это? Конечно, не я! НО ТОЛЬКО НЕ ЗА СЧЕТ ЖИЗНИ НЕВИНОВНОГО ЧЕЛОВЕКА! Этот человек, Гэри Мерфи, не является виновником страданий, которые им пришлось пережить!

Натан подошел к месту, где сидел Гэри. Светло-русый, атлетически сложенный Гэри сейчас походил на повзрослевшего бойскаута.

— Этот человек — такой же порядочный, как и мы с вами. И я это докажу. Он — порядочный, запомните это! Есть для вас еще один факт: Гэри Мерфи — безумен. Должен вам сказать, что я и сам — слегка сумасшедший. Слегка. Вы уже это заметили. Мисс Уорнер обратила на это ваше внимание. Так вот, Гэри Сонеджи В ТЫСЯЧУ РАЗ БЕЗУМНЕЕ! Это самый ненормальный человек изо всех, с кем мне доводилось встречаться! Итак, я встречал Сонеджи. И вы тоже встретитесь с ним. Это я вам обещаю. И когда вы встретитесь с Сонеджи, вы уже не сможете осудить Гэри Мерфи. Вы полюбите Гэри Мерфи и будете переживать за него в его борьбе с Гэри Сонеджи. Гэри Мерфи не может быть осужден за убийства и похищения, совершенные Гэри Сонеджи!

Энтони Натан принялся вызывать свидетелей. К моему удивлению, среди них оказались преподаватели Вашингтонской частной школы, а также некоторые ученики. Были и соседи Мерфи из Делавэра. Со свидетелями Натан обращался ласково, четко формулировал вопросы. Он им нравился, и они ему доверяли.

— Пожалуйста, назовите присутствующим ваше имя.

— Доктор Нэнси Темпкин.

— Ваш род занятий?

— Я преподаю историю искусств в Вашингтонской частной школе.

— Вы знали Гэри Сонеджи?

— Да, знала.

— Был ли мистер Сонеджи хорошим учителем? Или давал поводы усомниться в своей пригодности к педагогической деятельности?

— Нет, ничего подобного я не замечала. Он был очень хороший учитель.

— Почему, доктор Темпкин?

— Он обожал как свой предмет, так и учеников. Это был самый любимый учитель в школе. Его прозвали «Чипс», как в фильме «Мистер Чипс».

— Как вы слышали, эксперты-медики считают его сумасшедшим, подозревают у него раздвоение личности. Как вы это восприняли?

— Честно говоря, только так я и могу объяснить происшедшее.

— Доктор Темпкин, позвольте задать непростой в данных обстоятельствах вопрос: был ли подсудимый вашим другом?

— Да, он был моим другом.

— Он все еще им остается?

— Да, я хотела бы видеть Гэри и помочь ему.

— И я тоже, — произнес Натан, — я тоже!

На второй неделе суда в пятницу вечером Энтони Натан нанес свой первый «бомбовый удар», сколь неожиданный, столь и драматичный. Все началось с совещания Натана с Мэри Уорнер и судьей Каплан, во время которого Мэри Уорнер впервые за все время повысила голос: «Я возражаю, ваша честь! Я должна опротестовать этот трюк! Трюк!»

В зале стоял шум, пресса в передних рядах была начеку. Судья Каплан приняла решение в пользу защиты. Мэри Уорнер вернулась на место, явно утратив частицу самообладания, и выкрикнула оттуда:

— Почему мы не были проинформированы заранее? Почему об этом не объявили перед судом?

Натан поднял руки кверху, призывая зал к тишине, и сообщил новость:

— В качестве свидетеля защиты вызывается доктор Алекс Кросс, враждебно настроенный и противодействующий свидетель, но при этом — свидетель защиты.

Трюком оказался я.

Часть четвертая

Вспомните Мэгги Роуз

Глава 60

— Пап, ну давай еще разок посмотрим, — умолял Деймон. — Ну пожалуйста!

— Нет уж, теперь посмотрим новости. Узнаем о жизни что-нибудь новое, помимо вашего Бэтмена и прочих.

— Ну смешной же фильм, — убеждал Деймон.

— Новости — тоже! — сообщил я сыну маленький секрет.

Я не говорил Деймону, что нахожусь в ужасном напряжении из-за того, что в понедельник мне предстоит выступать в суде.

В тот вечер по телевидению передали, что Томас Данн намерен выставить свою кандидатуру на выборах в сенат Калифорнии. Что́ это — попытка вновь вернуться к активной жизни? Возможно ли, чтобы он был сам замешан в похищении? Пока я не пришел ни к какому выводу. Я просто сходил с ума из-за того, что слишком уж много фактов имело отношение к похищению. Может быть, сообщение из Калифорнии содержало нечто большее, чем казалось на первый взгляд? Ведь я дважды обращался с просьбой разрешить провести расследование в Калифорнии, и оба раза просьбу отклонили. Джеззи имела связи в Калифорнии и пыталась помочь мне, но пока ничего не выходило.

Итак, сидя на полу в гостиной, мы смотрели новости. Джанель и Деймон прижались ко мне. Перед этим мы крутили кино «Полицейский в детском саду» — в десятый, если не в двадцатый раз. Дети считали, что вместо Арнольда Шварценеггера там должен был быть я, но, по-моему, как комический актер Арнольд гораздо лучше. Вообще-то мне он больше нравился в «Бенджи» или в «Леди и бродяге».

На кухне Нана играла в карты с тетушкой Тиа. Со своего места я видел телефон со снятой трубкой — чтобы избавиться от звонков репортеров и разных придурков. Все звонки сводились к одному: буду ли я гипнотизировать Сонеджи-Мерфи в переполненном зале суда? Сможет ли он тогда рассказать, что случилось с Мэгги Роуз Данн? Как я думаю — психопат или социопат Сонеджи? Но я не собирался отвечать на вопросы.

Звонок в дверь раздался в час ночи. Нана поднялась наверх задолго до этого. Деймона и Джанель я уложил около девяти, почитав им на ночь волшебные сказки Дэвида Маколея «Черное и белое».

Пройдя через темную гостиную, я отдернул занавеску. Там стояла Джеззи — точна, как всегда. Я вышел на веранду и обнял ее.

— Пошли, Алекс, — прошептала она.

У нее был план. Она утверждала, что ее план — «никаких планов», но такое редко бывало с Джеззи.

В ту ночь мотоцикл просто летел над дорогой. Мы неслись на такой скорости, что остальной транспорт казался застывшим в пространстве. Позади оставались темные дома, лужайки, скверы. Мотоцикл на третьей крейсерской скорости гудел под нами ровно и спокойно, свет фары плясал по мостовой. Джеззи на лету сворачивала в разные проулки, затем, когда с четвертой скорости мы перешли на пятую и понеслись по бульвару Джорджа Вашингтона, стрелка спидометра указывала сто двадцать миль в час, а на 95-й улице — сто тридцать. Как-то Джеззи обмолвилась, что никогда не ездит со скоростью меньше ста миль в час, и я ей верил.

Так, не останавливаясь, мы как будто пронеслись сквозь пространство и время и приземлились у бензоколонки в Ламбертоне, Северная Каролина. Было шесть утра. Должно быть, мы выглядели несколько странно: негр с белокожей блондинкой и мощный мотоцикл. Работник бензоколонки, казалось, был слегка не в духе. Это был паренек лет двадцати, с наколенниками для катания на скейте поверх голубых джинсов, коротко обритый с высоким гребешком. Таких парней полно на побережье Калифорнии, но никак не здесь. Интересно, как это мода столь быстро докатилась до Ламбертона в Северной Каролине? Наверное, идеи носятся в воздухе.

— С добрым утречком, Рори, — улыбнулась ему Джеззи.

Затем подмигнула мне, кивнув на насосы:

— Смена Рори — с одиннадцати до семи. На пятьдесят миль вокруг это единственная станция, которая работает в это время. — Она понизила голос: — Откровенно говоря, у Рори можно купить все, что может понадобиться ночью, — шмелей, черных красавиц, диазепам…

Она говорила низким голосом с подчеркнутой медлительностью, завораживая слух. Белокурые волосы красиво растрепались.

— Экстаз, метамфетамин гидрохлорид, — продолжала она перечисление.

Рори покачал головой, будто она спятила. Думаю, он был к ней неравнодушен. Откинув со лба воображаемые волосы, он выразительно воскликнул:

— Ох, люди, люди!

— Не волнуйся по поводу Алекса, — с улыбкой успокоила его Джеззи. — С ним все в порядке. Просто еще один коп из Вашингтона.

— О Господи! Чтоб тебя! Черт тебя возьми, Джеззи, и твоих дружков-копов! — Торчащие волосы делали Рори дюйма на три выше, а сейчас будто встали дыбом. Он крутанулся на каблуках, будто его ткнули горящим факелом. Работая в кабинете «скорой помощи» бензоколонки, он повидал массу чокнутых. Мы тоже были в его глазах психами. Рассказывай! Какие еще друзья-копы!

Меньше чем через четверть часа мы оказались в домике Джеззи на озере. Это был небольшой коттедж у самой воды, окруженный березами и елями. Погода стояла великолепная: бабье лето наступило намного позже обычного — следствие глобального потепления.

— А ты мне не говорила, что владеешь усадьбой, — заметил я, спускаясь к домику по живописной тропинке.

— Не совсем так. Мой дед оставил этот домик моей матери. Он был местным разбойником и вором. Из нашей семейки у него у единственного водились денежки. За преступления ведь платят.

— Похоже на то.

После езды на мотоцикле я с удовольствием разминал мышцы. Мы вошли в дом. Дверь оказалась незапертой, что заставило меня призадуматься.

Джеззи слазила в холодильник, который оказался битком набит, затем поставила кассету Брюса Спрингстина и вышла наружу. Я проследовал за ней к мерцающей темно-голубой воде. Там была построена новая пристань: узенький мосточек вел к широкой палубе со столом и стульями. Я наслаждался музыкой из альбома «Небраска».

Меж тем Джеззи стащила ботинки, а вслед за ними и полосатые гольфы. У нее были красивые спортивные ноги и длинные узкие ступни изумительной формы. Настоящая леди из университета Флориды, Майами, Южной Каролины или Вандербильта. Я не находил в ней ни одного изъяна.

— Хочешь — верь, хочешь — нет, но температура воды — не ниже семидесяти пяти, — приветливо улыбнулась она.

— А точнее?

— По-моему, так. На поверхности. Ну что, кто смел — тот и съел?

— А что скажут соседи? Честно говоря, у меня нет ни плавок, ничего…

— А это и был мой план: никаких планов! Представляешь, всю субботу провести безо всяких судов и интервью прессе. Без Даннов. Они достали меня за неделю. Эти жалобы на расследование накануне разбирательства… А тут — никаких похищений. Только мы вдвоем — в самой сердцевине… непонятно где…

— Отлично сказано — Непонятно Где. — Я посмотрел вдаль, туда, где ели встречались с линией горизонта.

— Так и назовем это место — Непонятно Где, Северная Каролина.

— Джез, я серьезно — как насчет соседей? Мы ведь в Тархил-Стейт? Не хотелось бы дегтя на подметках…

Она улыбнулась:

— Здесь никого в радиусе двух миль. Поверь, других домов нет. К тому же еще слишком рано, разве что на рыбаков наткнемся.

— С парой местных рыбаков тоже не хотелось бы встречаться — а то примут меня за большого черного окуня. Я ведь читал «Избавление» Джеймса Дики.[6]

— Здесь рыбачат только на южном побережье. Верь мне, Алекс! Дай помогу тебе раздеться.

— Ладно, давай разденем друг друга. — Я подчинился ей и наступавшему чудесному утру.

На берегу озера мы раздели друг друга. Утреннее солнце слегка припекало, я чувствовал, как мою кожу ласкает легкий ветерок с озера. Я поболтал ногой в воде — нет, Джеззи не преувеличила температуру.

— Видишь, я не соврала. Я никогда не вру! — сообщила она с милой улыбкой, затем изящно нырнула, почти не оставив брызг.

Я последовал за ней — туда, где на поверхности воды показались пузырьки воздуха. Уже под водой я представил себе нас: чернокожий мужчина и красивая белая женщина плавают вместе… В самом сердце Юга. В тысяча девятьсот девяносто третьем году. Какое безрассудство! Или мы оба сошли с ума? Неужели мы не правы? Так сказали бы многие или, по крайней мере, подумали бы… Но почему? Разве мы причиняем кому-нибудь зло тем, что мы вместе?

На поверхности вода была теплой, но внизу, на глубине пяти-шести футов, значительно холоднее. Она была сине-зеленой. Где-то на дне били ключи: нырнув, я чувствовал, как упругие струи омывают мое тело.

Насколько сильно мы влюблены друг в друга? Что я чувствую сейчас? — такая мысль вдруг пронзила меня, и я вынырнул на поверхность.

— А ты дотронулся до дна? Когда ныряешь в первый раз, нужно дотронуться до дна!

— А если нет, то что?

— То ты дохлый цыпленок, и утонешь или заблудишься в густом лесу, и будешь там плутать до конца своих дней. Правда-правда! Я такое наблюдала много раз, здесь, в Непонятно Где.

Мы резвились как дети. Накануне мы слишком много работали. Слишком много — в течение целого года. У пристани была кедровая лестница, чтобы легче выбираться из воды. Она была сколочена недавно — чувствовался запах свежего дерева. Но щепок не было. Интересно, не сама ли Джеззи сколотила ее — когда была в отпуске накануне похищения…

Мы держались за лестницу и друг за друга. Вдалеке забавно кричали утки. Поверхность воды подернулась легкой рябью. Маленькие волны разбивались о подбородок Джеззи.

— Мне нравится, когда ты такой… Такой уязвимый! — шептала она. — Ты сейчас раскрываешься по-настоящему…

— Все последние события кажутся мне нереальными, — делился я с Джеззи. — Похищение. Поиски Сонеджи. Расследование в Вашингтоне…

— В данный момент есть только одна реальность: мы вместе, и мне это нравится. Вот так. — И Джеззи положила голову мне на грудь.

— Тебе правда нравится?

— Правда. Видишь, как все просто? — Она указала на живописное озеро, окруженное островерхими елями. — Разве ты не замечаешь? Вот это — настоящее. Поэтому все так чудесно. Я обещаю, что никакие рыбаки нас не потревожат.

И Джеззи оказалась права. Впервые за последнее время я чувствовал, что все будет хорошо — все, что начнется с этого чарующего момента. Здесь все было так медлительно и просто, как только возможно. И никто из нас не желал конца выходных.

Глава 61

— Я детектив полиции Вашингтона, должность — начальник сыскного отдела. Мне поручаются задания по расследованию преступлений, где требуется знание психологии, — так я начал свое выступление в переполненном молчаливом зале суда в понедельник утром. Выходные на озере уже отошли в далекое прошлое. На моем лбу выступили капельки пота.

— Объясните нам, почему именно вам поручают подобные задания, — попросил Энтони Натан.

— Я психолог и имел частную практику, прежде чем прийти в полицию, — пояснил я. — До этого еще занимался сельским хозяйством. В течение года был фермером.

— А где вы получили докторскую степень? — настаивал на своем Натан, желая произвести впечатление на аудиторию.

— Как вам известно, мистер Натан, в университете Джона Хопкинса.

— Один из лучших университетов страны, в этой части страны, разумеется, — прокомментировал Натан.

— Возражаю. Это мнение мистера Натана, — внесла Мэри Уорнер справедливое уточнение. Судья Каплан приняла возражение.

— Вы также публиковали статьи в «Архивах психиатрии» и «Американском психиатрическом журнале», — продолжал Натан, полностью игнорируя замечание мисс Уорнер и судьи Каплан.

— Я действительно написал несколько статей, но не вижу в этом ничего примечательного. Многие психологи публикуются.

— Но не в «Журнале» и «Архивах», доктор Кросс. На какую тему были ваши статьи?

— Об умственных способностях преступников. Чтобы напечататься в так называемых научных журналах, большого ума не надо.

— Восхищаюсь вашей скромностью, доктор Кросс, честное слово. Будьте любезны, скажите мне следующее: вы наблюдали за мной в течение последних недель. Как бы вы охарактеризовали меня?

— Для этого необходимо провести несколько индивидуальных сеансов, мистер Натан. Я не уверен, что вы в состоянии их оплатить.

В зале раздался смех, даже судья Каплан, казалось, обрадовалась минутному оживлению.

— А что, можно рискнуть! — нашелся Натан. У него гениально изобретательный ум: он демонстрировал, что я не заранее припасенный эксперт, а независимый свидетель.

— Вы невротик, склонный к поиску окольных путей, — улыбнулся я.

Повернувшись лицом к присяжным, Натан воздел вверх обе руки:

— Вы видите — свидетель абсолютно честен! Сегодня утром мне устроили бесплатный сеанс.

Из ложи присяжных послышался смех. Мне подумалось, что кое-кто из них уже изменил мнение об Энтони Натане и, возможно, о его клиенте. Сначала адвоката откровенно не принимали. А сейчас особенно ярко проступило обаяние его личности. Он работал на своего клиента, демонстрируя блестящий профессионализм.

— Сколько сеансов вы провели с Гэри Мерфи? — Он пошел в атаку. Гэри Мерфи, а не Сонеджи.

— Пятнадцать сеансов за три с половиной месяца.

— Полагаю, этого достаточно, чтобы составить о нем мнение?

— Психиатрия не относится к точным наукам. Мои предварительные выводы нуждаются в подтверждении.

— И каковы же эти выводы?

— Возражаю! — возникла по-деловому суровая Мэри Уорнер. — Детектив Кросс только что заявил, что желал бы провести еще несколько сеансов, чтобы вынести окончательное медицинское заключение!

— Отклоняется! — возразила судья Каплан. — Доктор Кросс сказал, что имеет предварительное мнение. Хотелось бы его услышать.

— Доктор Кросс, — продолжал Натан, как будто его не перебивали. — Вы, в отличие от других психологов и психиатров, наблюдали Гэри Мерфи с самого начала как врач и офицер полиции.

— Ваша честь, мистер Натан намеревается задать вопрос? — вновь перебила обвинитель, явно теряя терпение.

— Это так, мистер Натан?

Энтони Натан, хрустнув пальцами, повернулся к Мэри Уорнер:

— Вопрос? Не беспокойтесь! — И вновь повернулся ко мне. — Как офицер полиции, с самого начала занятый в этом деле, и как опытный психолог, можете ли вы высказать свое мнение о Гэри Мерфи?

Я бросил взгляд на Сонеджи-Мерфи. Сейчас он был Гэри Мерфи. В данную минуту на скамье подсудимых сидел симпатичный добропорядочный провинциал, которого втянули в такой кошмар, что хуже некуда.

— Вот мои первые чисто человеческие впечатления, — начал я. — Меня потрясло похищение детей учителем. Это было абсолютное злоупотребление доверием, даже нечто худшее. Я видел своими глазами изуродованное тело Майкла Голдберга и никогда этого не забуду… Я беседовал с мистером и миссис Данн об их дочери, и у меня такое чувство, будто я знал Мэгги Роуз лично. Я также видел жертвы в домах Тернеров и Сандерсов.

— Возражаю! Возражаю! — вскочила на ноги Мэри Уорнер.

— Принимается. — Судья Каплан смерила меня ледяным взглядом. — Сотрите эту запись. Присяжные должны быть объективны, а у нас пока нет доказательств, что подзащитный имеет отношение к этим убийствам.

— Вы просили дать честный ответ, — обратился я к Натану, — вы хотели услышать, что я думаю. Вот об этом я и говорю.

Кивнув, Натан подошел к ложе присяжных и оттуда объявил:

— Да-да, вы искренни, вы абсолютны честны, доктор Кросс, нравится мне это или нет. Нравится это Гэри Мерфи или нет. Вы просто на редкость правдивы. И я не собирался прерывать вашу речь, покуда этого не сделает обвинитель. Будьте так добры, продолжайте.

— Я страстно жажду поймать похитителя. Этого желает вся Группа по спасению заложников. Для большинства из нас это близкое, личное дело.

— Итак, вы ненавидите похитителя. Стало быть, вы хотите, чтобы он получил максимальное по закону наказание?

— Хотел и хочу.

— Вы участвовали в задержании Гэри Мерфи. Он был обвинен в тяжких преступлениях. Затем неоднократно встречались с ним. Что вы сейчас думаете о Гэри Мерфи?

— Честно говоря, не знаю, что и думать.

Энтони Натан не упустил своего шанса:

— У вас возникли сомнения?

Мэри Уорнер немедленно внесла поправку:

— Это намек! Вы направляете свидетеля.

— Присяжные не придадут этому значения, — отреагировала судья Каплан.

— Опишите свои чувства по отношению к Гэри Мерфи на данный момент. Изложите ваше профессиональное мнение, доктор Кросс, — попросил Натан.

— Для меня все еще неясно, кто он — Гэри Мерфи или Гэри Сонеджи. Я не уверен полностью, но в принципе допускаю возможность того, что мы имеем дело со случаем раздвоения личности.

— А если это и есть раздвоение личности?

— В таком случае Гэри Мерфи может не ведать, что творит Сонеджи. И в то же время он может быть одареннейшим социопатом и обманывать всех нас, и вас в том числе.

— Хорошо. Я принимаю все ваши сомнения и допущения, и чем дальше, тем больше.

Натан сложил у груди руки так, будто зажал в них маленький мячик. Ему явно хотелось вытянуть из меня что-нибудь более определенное.

— Ваши сомнения представляются основательными, не так ли, доктор Кросс? Именно вы могли бы помочь присяжным принять верное решение. Я хочу, чтобы вы загипнотизировали Гэри Мерфи! — провозгласил Натан. — Да, прямо здесь, в зале суда. Мы дадим присяжным возможность решить все самим. Я абсолютно убежден, что когда эти люди увидят все своими глазами, они непременно найдут верное решение. Так вы согласны, доктор Кросс?

Глава 62

На следующее утро в зал суда были принесены два простых красных кожаных кресла для Гэри и для меня. Чтобы помочь ему расслабиться, убрали верхний свет. Перед нами обоими включили микрофоны. Судья Каплан не допустила особых послаблений.

Конечно, можно было бы представить суду видеокассету с записью сеанса, но Гэри сам хотел, чтобы его загипнотизировали прямо в зале суда. Того же хотел его адвокат.

Я решил вести сеанс так, будто Сонеджи-Мерфи находится в своей камере, чтобы наличие зрителей не отвлекало его внимания. Никакой уверенности, что это сработает, и исход будет удачным, не было. Чувствуя спазмы в желудке, я уселся в кресло и попытался отрешиться от публики. Я небольшой любитель выступать на сцене, особенно сейчас.

Раньше для гипноза я использовал простую вербальную технику и сейчас начал с того же. Гипноз — не такая уж сложная штука, как принято думать.

— Гэри, сядьте поудобнее и расслабьтесь, а там посмотрим, что у нас получится.

— Я постараюсь. — Ответ прозвучал трогательно и искренне. На нем был синий костюм, белая рубашка и полосатый галстук. Он походил на адвоката куда больше, чем настоящий адвокат.

— Я попытаюсь снова загипнотизировать вас, поскольку мистер Натан полагает, что это поможет делу. Вы говорили, что и сами верите в это. Я прав?

— Да, правы, — подтвердил Гэри. — Я очень хочу сказать вам правду… Я бы сам хотел ее узнать.

— Хорошо, тогда начинайте считать от сотни в обратном порядке. Как мы раньше делали… Вы почувствуете, что расслабляетесь. Начинайте.

Гэри начал считать.

— Глаза закрываются. Вы расслабляетесь… засыпаете… дыхание глубокое… — Мой голос становился все спокойнее и тише, все монотоннее. В зале стояла такая тишина, что слышалось равномерное гудение кондиционера.

Наконец Гэри перестал считать.

— Как самочувствие? Все в порядке?

Его карие глаза заблестели и увлажнились. Он чрезвычайно легко переходил в состояние транса, хотя невозможно было знать наверняка, не игра ли это.

— Все в порядке. Я чувствую себя хорошо.

— Если по какой-либо причине захотите прервать сеанс, то вам известно, как это сделать.

— Да, знаю. Хотя все хорошо, — отвечая, он слегка кивал головой. Казалось, он воспринимает мою речь лишь наполовину. Учитывая сложную ситуацию, в которой мы находились, почти невозможно было представить себе, чтобы он притворялся.

— В прошлый раз мы говорили о вашем пробуждении у «Макдональдса». Вы говорили, что очнулись, как будто после сна. Вспоминаете?

— Да, все так и было. Я очнулся в полицейской машине около «Макдональдса». Я пришел, а там полиция… Они арестовывают меня…

— Что вы чувствовали во время ареста?

— Что это невозможно, так не может быть. Кошмарный сон… Я объяснил, что я — коммивояжер, живу в Делавэре. Думал, они меня приняли за кого-то другого. Я не преступник. Я никогда не имел дел с полицией.

— Еще мы говорили о том, что произошло перед арестом. Когда вы вошли в ресторан.

— Не знаю… Не уверен, что помню… Разрешите подумать… постараться… — Казалось, в нем происходила какая-то борьба. Что это, игра? Или ему страшно вспоминать правду?

Во время сеанса в тюрьме я был несколько удивлен, когда обнаружилась личность Сонеджи. Интересно, может ли такое произойти сейчас, учитывая неординарные обстоятельства?

— Итак, вы зашли в «Макдональдс», чтобы посетить туалет. Еще решили выпить кофе, чтобы быть внимательнее за рулем.

— Да… Я вспоминаю… Вижу себя в «Макдональдсе». Уверен, что был там…

— Вспоминайте. У нас есть время.

— Очень много народу… Весь ресторан заполнен. Я подошел к туалету. Но не вошел туда. Не помню почему. Смешно, но не помню…

— Что вы чувствовали? Что чувствовали, когда остановились перед туалетом? Помните свои ощущения?

— Я возбужден. Мне все хуже и хуже… Я чувствую, как кровь в голове пульсирует. Я очень подавлен, не знаю почему.

Сонеджи-Мерфи смотрел прямо перед собой, влево от меня. Я слегка удивился себе: так быстро забыть, что находишься перед огромной аудиторией, наблюдающей за нами обоими.

— А Сонеджи был в ресторане?

Он слегка склонил голову странно трогательным движением:

— Да, Сонеджи здесь. Он в «Макдональдсе». — Гэри вдруг возбудился. — Требует кофе, но он зол… Он… по-моему, он действительно сумасшедший. Настоящий псих.

— Почему он сумасшедший? Откуда вы знаете? Что его разозлило?

— Думаю, потому… что все складывается плохо… Копам повезло… Его план провалился. Все погибло… Он чувствует себя, как Бруно Ричард Хауптманн. Он тоже проиграл.

Вот это новость! Раньше он не заговаривал о похищении. Теперь я абсолютно забыл о том, где нахожусь, и не отрывал взгляда от Гэри Сонеджи-Мерфи. Я старался говорить тихо и медленно, без тени угрозы и агрессии в голосе. Как на краю бездны: либо я ему помогу, либо свалимся оба.

— Что произошло с планом Сонеджи?

— Все пошло не так.

Он оставался Гэри Мерфи — я это видел. Он не стал Сонеджи: но Гэри Мерфи знал о действиях Сонеджи и мог под гипнозом проникнуть в его сознание.

В зале стояла мертвая тишина. Краешком глаза я видел, что аудитория сидела не шелохнувшись.

— Он осмотрел Голдберга, но мальчик был мертв. — Гэри излагал детали похищения. — Его лицо посинело. Слишком много барбитурата… Сонеджи не верил, что совершил ошибку. Он все делал так осторожно и тщательно… Консультировался с анестезиологами о дозах…

Я задал основной вопрос:

— Почему тело мальчика избито и изувечено? Что на самом деле случилось с Голдбергом?

— Сонеджи немножко спятил… Он не мог поверить в злой рок. Он бил по телу мальчика тяжелой лопатой…

То, как он говорил о Сонеджи, заслуживало доверия. Возможно, он и вправду жертва раздвоения личности — а это меняет ход судебного процесса. Тогда изменится и приговор.

— Что это была за лопата?

— Лопата, чтобы их откапывать. — Гэри говорил все быстрее и быстрее. — Они спрятаны в амбаре. У них запас воздуха на пару дней. Такое убежище… Система подачи кислорода работала отлично. Сонеджи сам все придумал. И сам сделал.

Мой пульс участился, и в горле пересохло.

— А что с девочкой? Что с Мэгги Роуз?

— С ней порядок. Сонеджи дал ей валиум, чтобы она опять заснула. Она испугана, кричала — потому что под землей темно. Там черно, как в могиле. Но не так уж там плохо. Сам Сонеджи видел и похуже… В подвале.

Здесь я должен проявить максимальную осторожность, чтобы не утратить с ним связь. Что за подвал? Я позже к этому вернусь.

— Где теперь Мэгги Роуз?

— Не знаю. — Он не колебался.

Не знаю, она мертва… Не знаю, она жива… НЕ 3НАЮ… Почему он не делится информацией? Знает, что именно это мне нужнее всего? Что все в зале хотят узнать о судьбе Мэгги Роуз Данн?

— Сонеджи вернулся за ней, — продолжал Гэри. — ФБР согласилось на десять миллионов. Обо всем условились. Но она исчезла! Когда Сонеджи вернулся, ее уже не было. ОНА ИСЧЕЗЛА! КТО-ТО ДРУГОЙ ЗАБРАЛ ЕЕ!

В зале суда началось волнение, но я сосредоточился на Гэри. Чтобы не стучать молоточком, судья Каплан встала и попыталась жестами призвать к порядку — но все оказалось бесполезно. КТО-ТО ДРУГОЙ ЗАБРАЛ ДЕВОЧКУ. ОНА У КОГО-ТО ДРУГОГО.

Я спешил задавать вопросы, покуда публика и с ней Сонеджи-Мерфи еще не окончательно вышли из-под контроля. Мой голос оставался на удивление спокойным и мягким.

— Это ТЫ откопал ее, Гэри? ТЫ спас маленькую девочку от Сонеджи? ТЫ знаешь, где теперь Мэгги Роуз?

Но он не ответил на эти вопросы. Казалось, он понимал меня с трудом, покрылся испариной, глаза засверкали.

— Нет, конечно нет. Я не имею с этим ничего общего. Это все Сонеджи… Я не могу контролировать его. Никто не может. Вы что, не понимаете?

Я наклонился вперед, ближе к нему:

— А Сонеджи сейчас здесь? Он тут, с нами? — При других обстоятельствах я бы не стал толкать его так далеко. — Могу я спросить Сонеджи, что случилось с Мэгги Роуз?

Голова Гэри Мерфи, как маятник, качалась из стороны в сторону. С ним что-то происходило, он знал что-то еще. Вдруг он сказал:

— Как жутко.

По его лицу стекал пот, волосы увлажнились.

— Все жутко. Для Сонеджи все очень плохо. Больше не могу говорить о нем! Не могу. Помогите, доктор Кросс! Пожалуйста, помогите!

— Все, Гэри, достаточно.

Я тотчас вывел Гэри из состояния гипноза — в данном случае это было единственное гуманное решение. Выбора у меня не было. И Гэри Мерфи внезапно оказался вместе со мной в переполненном зале суда. Его глаза доверчиво глядели прямо в мои — в них был только страх.

Между тем толпа окончательно вышла из-под контроля. Стоял невообразимый шум, репортеры рванулись к телефонам сообщить последние новости. Судья Каплан напрасно стучала своим молоточком.

МЭГГИ РОУЗ ОСВОБОДИЛ КТО-ТО ДРУГОЙ. Возможно ли это?

— Все в порядке, Гэри, — сказал я успокоительно. — Я понимаю, почему вы испуганы.

Он пристально посмотрел на меня, затем обвел глазами беснующуюся публику.

— Что это было? — спросил он тихо. — Что здесь сейчас произошло?

Глава 63

Я частенько вспоминаю Кафку — особенно начало «Процесса»: «Кто-то, по-видимому, оклеветал Йозефа К., потому что, не сделав ничего дурного, он попал под арест».[7] Именно в это Гэри Мерфи заставлял нас поверить: что он просто втянут силой в этот кошмар, а сам невинен, как Йозеф К.

Прежде чем я покинул зал суда, меня сфотографировали раз сто. Каждый борзописец нацелился со своим вопросом, но я не собирался отвечать ни на один. Не следует упускать возможность промолчать.

Жива ли Мэгги Роуз? — вот что желала знать пресса. Я не собирался произносить вслух то, что думал: по всей видимости, нет.

На выходе из здания суда я обнаружил Кэтрин и Томаса Даннов, направляющихся ко мне в окружении репортеров. Я бы не отказался поговорить с Кэтрин, но никак не с Томасом.

— Почему вы помогаете ему? — начал Томас Данн на повышенных тонах. — Вы что, не знаете, что он лжет? Что с вами сталось, Кросс?

Он явно был на пределе, лицо пошло красными пятнами, на лбу вспухли вены. Он не контролировал себя. Молчавшая Кэтрин выглядела жалкой и растерянной.

— Меня вызвали как свидетеля защиты, — пояснил я. — Я делаю свою работу, вот и все.

— Плохо же вы ее делаете! — заорал Томас Данн. — Мало того, что вы потеряли нашу дочь во Флориде, так теперь еще выгораживаете похитителя!

Я достаточно натерпелся от Томаса Данна. Ему мало травли, устроенной через прессу и телевидение. Я жаждал избавиться от его нападок так же сильно, как отыскать Мэгги Роуз.

— Да будь я проклят! — рявкнул я прямо в камеры, направленные на нас. — Всем известно, что у меня были связаны руки! Сначала я был отстранен от дела, затем, по чьей-то прихоти, возвращен. И я единственный, кто добился хоть каких-то результатов!

Я умчался от четы Даннов вниз по лестнице. Их боль понятна мне, но Данн просто добил меня. Он абсолютно не прав. Никто не желал понять элементарного факта: я был единственным, кто старался узнать правду о Мэгги Роуз. Единственным!

В конце лестницы меня нагнала Кэтрин Роуз. Она все время бежала следом. За ней неслись вездесущие репортеры, щелкая фотокамерами. Чертова пресса.

— Мне жаль, что так вышло, — сказала Кэтрин прежде, чем я успел вымолвить слово, — утрата Мэгги разрушает Тома, разрушает наш брак. Я знаю, что вы сделали все возможное. Извините нас, Алекс. Простите за все.

Странный был момент. Я взял Кэтрин Роуз за руку, поблагодарил ее и пообещал и впредь делать все от меня зависящее. Нас окружили фотографы. Тогда я ушел, категорически отказавшись объяснять, что произошло между Кэтрин Роуз и мной. Молчание — лучшая месть этим шакалам.

Я направлялся домой. Я продолжаю искать Мэгги Роуз, но теперь уже в памяти Сонеджи-Мерфи. Мог ли ее забрать кто-то другой? Почему Гэри Мерфи так сказал? На пути в Саут-Ист эти мысли не оставляли меня. Возможно ли, чтобы его поведение под гипнозом оказалось блестящей игрой? Жутковатый вариант, но со счетов не сбросишь. Может, это и было частью его ужасных планов?

На следующее утро я вновь попытался загипнотизировать Гэри Мерфи. Неподражаемый доктор Кросс снова на сцене! Примерно так это прозвучало в утренних новостях. Но на сей раз гипноз не сработал: Гэри был слишком напуган — так пояснил его адвокат. Собралось чересчур много шумных зрителей. Судья Каплан даже попросила очистить зал, но это не помогло.

В тот день я подвергся перекрестному допросу со стороны обвинения, но в принципе Мэри Уорнер больше была заинтересована в моем скорейшем удалении со сцены, нежели в установлении истины. Моя роль была сыграна, что, впрочем, вполне меня устраивало.

До конца недели мы с Сэмпсоном не появлялись в зале суда, где продолжались выступления свидетелей. А мы вернулись к работе — возникли новые дела. Попутно мы разрабатывали парочку новых версий, возникших в деле о похищении. Кое-что проанализировали вновь, проводя целые часы в конференц-зале, окруженные толстыми папками. Итак, если Мэгги Роуз была увезена из Мэриленда, возможно, она еще жива. Хотя шансы невелики.

Мы снова посетили Вашингтонскую частную школу для беседы кое с кем из учительского состава. Честно говоря, нам там не особенно обрадовались. Мы разрабатывали версию о соучастнике: ведь по идее Сонеджи с самого начала мог быть не один. Быть может, принстонский дружок Саймон Конклин? Если не он, то кто же? Но в школе никто не натолкнул нас на возможного сообщника Сонеджи.

Около полудня мы покинули школу и отправились перекусить в Джорджтаун. У Роя Роджерса цыплята лучше, чем у Полковника, и горячие крылышки делают превосходно. Лично мы заказали пять порций на двоих и две бутылки коки на тридцать две унции. Мы поели за крошечным столиком близ детской площадки. После ленча можно и на качельках покачаться.

Поев, мы вознамерились прокатиться в Потомак, Мэриленд. Оставшаяся часть дня прошла в обследовании Соррелл-авеню и прилегающих улиц. Мы заглянули примерно в двадцать домов, где нас встречали безо всякого восторга. Но холодный прием не охладил наш пыл.

Никто из опрошенных не замечал поблизости ни незнакомцев, ни чужих машин. Ни в день похищения, ни до, ни после. Никто не припомнил никакого необычного грузовика, да и обычного, который развозит цветы и продукты, — тоже. Уже после полудня я отправился в Крисфилд, туда, где Мэгги и Майкла держали под землей в первые дни после похищения. Тайник? Подвал? Под гипнозом Сонеджи-Мерфи говорил о каком-то подвале. В детстве его самого запирали в подвал.

На сей раз я хотел собственными глазами увидеть ту ферму. Меня чертовски беспокоили все «нестыковки» в этом деле. Отдельные детали метались в моем мозгу, и я не знал, к чему их приложить. Мог ли кто-то другой забрать Мэгги Роуз у Сонеджи-Мерфи? Тут у самого Эйнштейна волосы встали бы дыбом, расследуй он это дело.

Осматривая окрестности зловещей фермы, я вспоминал разные эпизоды дела. Я припомнил, что именно из загородного дома был похищен сын Линдберга.

Итак, первая нерешенная проблема — сообщник Сонеджи. Второй потерянный конец — Сонеджи у дома Сандерсов и человек в машине, замеченные Ниной Серизьер. Если ей верить.

Действительно ли здесь — раздвоение личности? Мнение психологов по этому поводу разнится. Раздвоение случается чрезвычайно редко в практике. А может, это часть хитроумной византийской мозаики, любовно сконструированной Сонеджи? Может, он искусно играет обе роли?

Наконец, что же с Мэгги? Я постоянно мысленно возвращался к ней. Что случилось с девочкой? На приборной доске моего «порше» все еще стояла одна из крохотных свечек в память Мэгги, которые раздавались возле здания суда в Вашингтоне. Я зажег ее и поехал домой при тусклом колеблющемся пламени в сгущающейся тьме. Помните Мэгги Роуз.

Глава 64

Вечером у меня было свидание с Джеззи, мысль о котором помогала прожить день. Мы заранее сняли номер в мотеле Арлингтона. Поскольку вся городская пресса была занята судом, мы старались быть особенно осторожны, чтобы нас не застали вместе.

Джеззи приехала вскоре после меня, очень соблазнительная и сексуальная в короткой черной тунике, черных чулках и туфлях на высоком каблуке. На полных губах — яркая помада, а на щеках — румяна. В волосах поблескивала серебристая заколка. О сердце, успокойся!

— Я с официального обеда, — пояснила она, сбрасывая туфли на высоких каблуках. — Подожди минутку, Алекс! — и скрылась в ванной.

Через пару минут Джеззи выглянула. Я валялся на кровати. Напряжение покинуло меня — жизнь снова казалась прекрасной.

— Давай вместе примем ванну! Смоем дорожную пыль!

— Я не пыльный. Я такой от природы.

Ванна оказалась квадратной и необычно большой. Вся она сверкала белым и голубым кафелем. Свои нарядные вещи Джеззи швырнула на пол.

— Торопишься? — спросил я.

— Угу.

Она наполнила ванну до самых краев. Вслед за паром к потолку поднялись мыльные пузырьки. Она добавила освежителя — и вода заблагоухала как розовый сад. Джеззи потрогала воду кончиками пальцев, затем обернулась ко мне. В волосах сверкала серебристая заколка.

— Что-то я нервничаю, — призналась она.

— Я думаю. Я кое-что понимаю в этом.

— Сейчас самое время для сеанса исцеления.

И мы начали сеанс. Руки Джеззи поиграли с пуговицей на моих брюках, затем с молнией. Наши губы слились в поцелуе. Неожиданно Джеззи потянула меня на себя, затем вдруг резко отстранила. Ее лицо, грудь и шея покраснели — на секунду мне даже подумалось, что что-то не так. От ванны шел пар.

Я был охвачен удивлением, радостью, наслаждением, то лаская ее, то быстро отстраняясь. Она была явно взбудоражена и охвачена страстью.

— Что с тобой происходит? — спросил я в какой-то момент.

— Сердечный приступ, — прошептала она. — Придется тебе сочинить историю для полиции. Ох, Алекс!

Она потянула меня в ванну. Вода была теплая, в самый раз. Как и все остальное. Я все еще был в белье, но мой старина Питер вовсю рвался оттуда. Я стянул трусы. Мы кружились в воде лицом друг к другу. Джеззи отклонилась назад, сплетя руки над головой. С детским любопытством она вглядывалась в мое лицо. Ее шея и грудь покраснели еще сильнее. Внезапно она обхватила меня своими длинными ногами и стала толчками продвигаться вперед. Тело ее напряглось. Мы оба застонали. Вода волнами выплескивалась на пол. Она обвилась вокруг меня руками и ногами. Вода доходила мне до носа.

Затем я ушел под воду, а она осталась наверху. Я уже готов был захлебнуться. Джеззи снова застонала. Я дошел до кульминационной точки, когда мне уже не хватало воздуха. Наконец я всплыл, вдохнул, заглотнул воды и закашлялся. Джеззи спасла меня — вытащила и взяла мое лицо в руки. Благословенное облегчение!

Мы оставались в ванне, держась друг за друга, усталые и выдохшиеся. На полу воды было больше, чем в ванне.

В этот момент я чувствовал, что люблю ее все сильнее и глубже. Остальная жизнь представлялась мне темным хаосом, лишь с ней я находил спасение. Она стала для меня всем.

В час ночи я должен был выехать, чтобы вернуться домой к пробуждению детей. Джеззи все понимала. Мы собирались расставить все по местам после процесса. Она хотела поближе узнать Деймона и Джанель, и это было правильно.

— И опять я тебя теряю, — грустно промолвила она, когда я уже оделся. — Черт возьми, останься! Нет, нет, знаю, что тебе пора…

Она вынула серебристую заколку из волос и вложила мне в руку. Я вышел в ночь. Ее голос все еще звучал у меня в ушах. Вокруг была тьма.

Внезапно передо мной выросли две фигуры. Рука автоматически потянулась к кобуре. Один ослепил меня светом, другой направил прямо в лицо камеру. Журналисты разыскали нас с Джеззи — вот дерьмо! Похищение приковало к себе всеобщее внимание, так что нездоровое любопытство прессы было направлено на всех, имевших к нему малейшее отношение.

Рядом с мужчинами возникла молодая длинноволосая брюнетка с явно искусственной завивкой. Втроем они походили на съемочную группу из Нью-Йорка или Лос-Анджелеса.

— Детектив Алекс Кросс? — поинтересовался один из них, в то время как второй снимал меня. Вспышки в темноте ярко освещали все вокруг. — Мы из «Нэшнл стар», хотели бы побеседовать с вами.

Я уловил британский акцент. «Нэшнл стар» — американское издание, базирующееся в Майами.

— И какое это имеет отношение к происходящему? — поинтересовался я, вертя в кармане заколку Джеззи. — Моя личная жизнь никого не касается и не имеет отношения к новостям.

— А уж это мы сами решим, — нагло заявил обладатель акцента. — Впрочем, не знаю, товарищ. Возможно, тут ведутся тайные переговоры между Секретной службой и полицией округа Колумбия, и всякое такое.

Между тем женщина стучала в дверь мотеля, вопя громким голосом:

— «Нэшнл стар»! Откройте!

— Не выходи! — крикнул я Джеззи. Но дверь распахнулась, и на пороге появилась полностью одетая Джеззи. Она окатила женщину с кудрями волной презрения:

— Да, для вас наступил великий момент. Приближаетесь к Пулитцер.

— Ха! — развеселилась брюнетка. — Я знакома с Роксаной Пулитцер. А теперь — и с вами обоими!..

Глава 65

Я наигрывал попурри из произведений Кейта Свита, Хаммера, Белла Бива Деву и группы «Враги народа» на пианино. Таким образом я развлекал Деймона и Джанель с восьми утра. Была среда — середина недели, начавшейся с того, что нас с Джеззи выследили в Арлингтоне.

На кухне Нана читала свежий номер «Нэшнл стар», купленный мной специально для нее. Я все ждал, что меня призовут к ответу, но не дождался и отправился к ней сам, повелев детям оставаться на месте:

— Стоять, не двигаться! И руки вверх!

Нана, как и всегда, пила чай. На столе были остатки яиц и гренок. Здесь же валялась газета. Читала она? Или нет? Ни по ее лицу, ни по состоянию газеты ничего сказать нельзя.

— Ты прочла?

— Ну, я достаточно прочла, чтобы уяснить суть. Полюбовалась твоей фотографией на первой странице, — сообщила она. — Но не думаю, что подобные газетенки читают многие. Вообще не понимаю тех, кто их покупает воскресным утром после службы в церкви.

Я уселся напротив. Меня захлестнула волна воспоминаний и чувств. Я припомнил наше с ней общее прошлое и массу разговоров вроде этого…

Нана взяла крохотный кусочек гренки и окунула его в джем. Если бы птицы были людьми, они бы ели, как бабуля Нана. Она — само изящество.

— Она — красивая и привлекательная белая женщина. А ты — красивый чернокожий мужчина, и вдобавок имеешь голову на плечах. Многим, конечно, все это не понравится, особенно фотография. Но ты ведь не удивлен?

— А что думаешь ты, Нана? Как ты к этому относишься?

Она еле слышно вздохнула и со звоном поставила на стол чашку.

— Ну что тебе сказать… Я не знаю медицинских терминов, но, по-моему, ты так и не оправился от потери матери. Я заметила это, когда ты был еще маленьким, и сейчас иногда вижу.

— Называется «синдром посттравматического стресса» — если тебя интересуют термины.

Мой медицинский жаргон заставил Нана улыбнуться. Она видела, что ее слова подействовали.

— Насколько я могу судить, с тех самых пор, как ты приехал в Вашингтон, тебя не оставляет тревога. Ты с детства был не такой, как все. Конечно, у тебя это не так резко, как бывает у детей: ты занимался спортом и подворовывал в магазинчиках со своим дружком Сэмпсоном, вы всегда выглядели крутыми. И в то же время ты помногу читал и отличался чувствительностью. Улавливаешь мою мысль? Я хочу сказать, что ты крутой только снаружи.

Далеко не всегда я соглашался с выводами Нана, но ее наблюдения отличались поразительной верностью. Я все еще не до конца приспособился к роли мальчишки из Саут-Иста округа Колумбия и все-таки кое-чего достиг. Как-никак детектив доктор Кросс.

— Я не хотел обидеть или разочаровать тебя. — Речь снова пошла об истории, пропечатанной в газете.

— Что ты, Алекс, — произнесла бабуля, — я ничуть не разочаровалась. Ты — моя гордость. Каждый день ты приносишь мне огромное счастье! Когда я вижу тебя с ребятишками, вижу, как ты работаешь, да еще знаю, что тебе не безразлично мнение старухи…

— Это, к сожалению, неотъемлемая часть полицейской рутины. В смысле — газетная история. Думаю, недельку или около того будет невыносимо, а потом все забудется.

— Нет, — мотнула головой Нана, и шапка белоснежных волос колыхнулась. — Люди этого не забудут. Некоторые из них будут напоминать тебе об этом до конца твоих дней. Как это говорится: «Не можешь изменить эпохи — не преступай ее закона».

— А в чем я преступил?

Нана ручкой ножа смахнула со стола крошки:

— Сам знаешь. Почему вы с Джеззи Фланаган что-то делаете тайком, если между вами все честно? Если ты ее любишь, то ты ее любишь. А ты ее любишь, Алекс?

Я не сразу ответил Нана. Конечно, я люблю Джеззи. Но насколько сильно? И к чему это приведет? И должно ли это куда-нибудь вести?

— Не знаю наверняка, во всяком случае, в том плане, в каком ты спросила… — пробормотал я наконец. — Мы сами пытаемся это понять. О возможных последствиях мы оба знаем.

— Алекс, если ты по-настоящему любишь ее, — заявила бабуля, — то я тоже люблю ее. Я люблю тебя, Алекс. Просто иногда ты берешься рисовать на слишком большом холсте. Иногда ты уж слишком ярок, чересчур своеобразен — во всяком случае, для мира белых.

— За это ты меня и любишь, — констатировал я.

— Это лишь одна из причин, мой милый.

В то утро мы с бабулей долго не вставали из-за стола. Мы сидели вдвоем: я — огромный и мускулистый, и моя хрупкая, изящная, но тоже очень сильная Нана. И все было как раньше, в том смысле, что ты никогда не повзрослеешь, покуда рядом мама и папа, или же бабушка с дедушкой, и уж конечно, если рядом бабуля Нана.

— Спасибо, старушка, — сказал я с нежностью.

— Гордись этим! — как всегда, последнее слово оставалось за ней.

В то утро я несколько раз пытался дозвониться до Джеззи, но ее не было дома или она не брала трубку. Автоответчик был отключен. Я все вспоминал нашу ночь в Арлингтоне. Как она была возбуждена, взволнована… До приезда «Нэшнл стар».

Я хотел поехать к ней домой, но передумал. Хватит с нас фотографий и статей в газетенках, покуда процесс не окончен.

На службе в тот день со мной почти никто не разговаривал. Если раньше я сомневался, то теперь сомнения рассеялись: я осознал, насколько все серьезно. Это был удар. Я направился к себе в кабинет и просидел там долгое время в четырех стенах с чашкой кофе, глядя на стены, покрытые записями моих соображений о похищении. Я испытывал одновременно чувство вины, возмущения и бешеной злобы. Хотелось бить стекла, что я и делал раза два после того, как убили Марию.

Сидя за своим казенным письменным столом спиной к двери, я вперил глаза в свое недельное расписание, но не видел перед собой ничего.

— А-а, наслаждаешься одиночеством, скотина, — послышался за спиной голос Сэмпсона. — Твой вид навевает тоску. Ах ты, чертов кусок жареного мяса.

— Уж не думаешь ли ты, что все понимаешь? — спросил я, не оборачиваясь.

— Я думал, ты поговоришь со мной, когда сочтешь нужным, — заявил деликатный Сэмпсон. — Ты знал, что я знал о вас двоих.

Мой взгляд был прикован к следам, оставленным кофейной чашечкой на планах. Эффект Браунинга? Да что, наконец, происходит? Или память и все остальное подводят меня в последнее время?

Я развернулся и уставился на Сэмпсона. Он вырядился в кожаные брюки, черную нейлоновую фуфайку и старомодную шляпу. Наряд эффектно дополняли солнцезащитные очки. Он явно старался быть очаровательным и отзывчивым.

— Как ты думаешь, что происходит? — спросил я. — Что они говорят?

— Никто не испытывает восторга от того, как продвигается это дерьмовое дело о похищении. Слишком мало народу полетело сверху. Думаю, они подыскивают агнцев для заклания. Наверняка ты будешь одним из них.

— А Джеззи? — Но я уже знал ответ.

— И она — за то, что якшается с ниггером. Похоже, не все новости до тебя дошли.

— Что там еще?

Коротко выдохнув, Сэмпсон поведал мне свежие новости:

— Она неожиданно исчезла, возможно, ушла из службы. Это произошло лишь час назад, Алекс. Никто не знает наверняка, сама прыгнула или подтолкнули.

Я тотчас набрал номер офиса Джеззи. Секретарша ответила, что сегодня ее не будет. Я позвонил домой. Ответа не было.

Тогда я поехал туда, пару раз превысив скорость по дороге. По радио вещал Дерек Мак-Гинти. Мне нравится его голос, особенно если не вслушиваться в слова.

Дома у Джеззи никого не было. Спасибо, хоть журналисты не бродили вокруг. Видимо, нужно ехать в ее домик на озере. Я позвонил в Северную Каролину с уличного телефона, и местная телефонистка ответила, что номер отключен.

— Когда это произошло? — изумился я. — Только ночью я по нему разговаривал!

— Сегодня утром, — был ответ. — Он был отключен только сегодня утром.

Джеззи исчезла.

Глава 66

Скоро должны были огласить приговор по делу Сонеджи-Мерфи. Одиннадцатого ноября присяжные удалились на совещание и вернулись лишь через три дня. Не прекращались слухи о том, что они никак не могли решить, виновен или невиновен подсудимый. Весь мир между тем пребывал в ожидании.

Утром Сэмпсон заехал за мной, и мы отправились в суд вместе. На улице вновь была теплынь, после краткого похолодания, предвещавшего наступление зимы. Я не переставал думать о Джеззи даже на подъезде к Индиана-авеню. Уже неделю я не видел ее и гадал, не приедет ли она в суд услышать приговор. Она сообщила мне, что находится в Северной Каролине. И это было все. Я вновь в одиночестве, от которого уже отвык.

Джеззи у здания суда я не обнаружил, зато узрел, как из серебристого «мерседеса» выбирается Энтони Натан собственной персоной. Настал его звездный час. Борзописцы буквально слетелись к нему, как голуби к помойке.

Журналисты и телевизионщики попытались также заполучить нас с Сэмпсоном, прежде чем мы укроемся в здании суда. Мы отнюдь не жаждали давать интервью.

— Доктор Кросс! Пожалуйста, доктор Кросс!

Я узнал этот визгливый голос: он принадлежал корреспондентке с местного телевидения. Пришлось остановиться — нас окружили сзади, спереди и с боков. Сэмпсон пропел: «Никуда, никуда не сбежать».

— Доктор Кросс, как вы думаете, ваши показания помогут Гэри Мерфи избежать петли? Вы намеренно помогали ему выйти сухим из воды?

У меня внутри словно что-то щелкнуло.

— Мы счастливы участвовать в суперигре! — Я скроил серьезную мину и уставился прямо в объективы камер. — Алекс Кросс намерен целиком сосредоточиться на ней. Остальные сами о себе позаботятся. Алекс Кросс благодарит Господа Всемогущего за возможность поиграть на таком уровне.

Я слегка поклонился журналисту, задавшему столь ценный вопрос:

— Вы поняли, о чем речь? Вам все ясно?

А Сэмпсон сообщил с широкой улыбкой:

— Что до меня, так я готов принять материальную помощь в виде теннисных туфель и безалкогольных напитков.

И мы продолжили путь в здание суда. В фойе стоял невообразимый шум, ударивший по барабанным перепонкам. Публика здесь двигалась и толкалась, но относительно цивилизованным способом — как ребята в черных смокингах, которые интеллигентно пихают вас в спину в Центре Кеннеди.

Дело Сонеджи-Мерфи было не первым случаем в судебной практике, когда защита выдвинула феномен раздвоения личности в качестве своего аргумента. Впрочем, пожалуй, это был наиболее знаменитый случай. Действительно, вопрос о степени виновности возникал на уровне эмоций, что создавало серьезные трудности при вынесении приговора. Если Гэри Мерфи невиновен, как можно обвинять его в похищении и убийстве? Адвокат приложил все усилия, чтобы этот вопрос засел в сознании у каждого.

Натана я увидел наверху. Он надеялся, что все в этом деле довел до конца.

— Ясно, что существуют две личности, борющиеся друг с другом в мозгу подсудимого, — заявил он присяжным в своем заключительном слове. — Один из них невинен, как и мы с вами. Нельзя обвинять Гэри Мерфи в похищении или убийстве. Он — порядочный человек, муж и отец. Гэри Мерфи невиновен!

Для юристов все это выглядело величайшей дилеммой. Быть может, Гэри Сонеджи-Мерфи — великолепный актер и опаснейший социопат? Быть может, он прекрасно контролирует себя и отвечает за свои действия? Был ли у него сообщник при похищении и убийстве ребенка? Или же он с самого начала действовал в одиночку?

Правды не знал никто, кроме самого Гэри. Ни эксперты-психологи, ни полиция, ни пресса. Ни даже я.

Как же решат присяжные его судьбу?

Первым крупным событием этого дня было появление Гэри в переполненном зале суда. Он выглядел как обычно: чисто выбрит и одет в простой синий костюм, словно провинциальный банковский служащий. У него по-мальчишески открытый взгляд, словно и не его обвиняют в похищении и убийстве ребенка.

Раздались хлопки аплодисментов. Даже похитители детей в наши дни могут вызывать восхищение. Процесс привлек внимание именно своей таинственностью и патологическими вывертами.

— Кто сказал, что в Америке нет своих героев? — прокомментировал Сэмпсон. — Свихнувшиеся ослы! Глянь, как горят их поросячьи глаза! Перед ними — новый, усовершенствованный Чарли Мэнсон! Вместо неистового хиппи — неистовый яппи!

— Сын Линдберга, — напомнил я Сэмпсону. — Интересно, может, такой оборот дела входил в его планы? Может, это часть его пути к всемирной славе?

В зал суда вошли присяжные, выглядевшие измученными и болезненно напряженными. Что же они решили — вчера, далеко за полночь? Один из присяжных по пути к месту за перегородкой из темно-красного дерева споткнулся и упал на одно колено. Процессия приостановилась. Этот краткий эпизод ясно обозначил уязвимость и человечность происходящего.

Бросив взгляд на Сонеджи-Мерфи, я уловил слабую улыбку, скользнувшую по его губам. Что это — маленький промах? Какие мысли бродят в его голове? Какого приговора он ожидает? Так или иначе, но Гэри Сонеджи, Плохой Мальчишка, не мог не оценить иронии происходящего. Ведь все состоялось: свершилась фантастическая постановка с ним в главной роли. Это его звездный час.

ХОЧУ БЫТЬ КЕМ-НИБУДЬ!

— Господа присяжные вынесли приговор? — поинтересовалась судья Каплан, когда измученные присяжные расселись по местам.

В ответ ей был передан маленький сложенный лист бумаги. Она прочла приговор с непроницаемым лицом, затем листок вновь вернулся к присяжным. Процесс есть процесс.

Глава присяжных начал речь слегка дрожащим, но твердым голосом. Это был почтовый служащий по имени Джеймс Хикин, лет пятидесяти пяти. У него было красное, почти малиновое лицо, что свидетельствовало о повышенном кровяном давлении либо о сильнейшем стрессе, который он в данный момент испытывал.

Джеймс Хикин провозгласил:

— Мы признаем подсудимого виновным в похищении двоих детей. МЫ признаем подсудимого виновным в убийстве Майкла Голдберга.

Имени Мерфи Джеймс Хикин не произнес: просто «подсудимый».

Зал суда пришел в состояние неописуемого волнения. Шум усиливало эхо, отдающееся от мраморных колонн. Журналисты рванули к телефонам. Мэри Уорнер принимала поздравления от ликующих членов своей команды. Энтони Натан с ассистентами быстро удалился, чтобы избежать вопросов.

Затем на выходе из зала суда разыгралась мучительная сцена. Когда охрана уводила Гэри, к нему подбежала жена, Мисси, и маленькая дочка Рони. Они все втроем обнялись и, не таясь, зарыдали. Раньше я не видел, чтобы Гэри плакал.

Если это и была сцена, то абсолютно безукоризненная, чрезвычайно правдиво сыгранная и в удачном месте — прямо перед зрителями зала. Я не мог отвести от них глаз. Наконец двое охранников буквально вырвали его из объятий жены и дочери и вывели вон.

В этой сцене не было ни одного фальшивого жеста. Гэри был абсолютно поглощен женой и дочкой и ни разу не обернулся к зрителям. Это было великолепно.

Может быть, он невиновен и напрасно обвинен в похищении и убийстве?

Глава 67

— «Напряжение, напряжение…», — Джеззи вслух мурлыкала мелодию, спускаясь по извилистой горной дороге без тени осторожности или страха. На каждом повороте она наклонялась вместе с мотоциклом почти вровень с землей, но продолжала ехать на четвертой скорости. Все вокруг — темные ели, валуны, телефонные провода над головой — сливалось в непрерывном движении. Все выглядело таким нереальным. Ей казалось, что она пребывает в состоянии свободного падения уже год, а может, и всю жизнь. Значит, скоро столкнется с землей.

И всем невдомек, каково это — быть так долго под таким давлением. Еще будучи ребенком, она страшно боялась совершить хоть малейшую оплошность — ведь если она не будет идеальной маленькой Джеззи, мамочка с папочкой не станут любить ее.

Крошка Джеззи — само совершенство.

«Лучшее — враг хорошего», «Хорошее — враг великого», — любил ежедневно повторять ее папаша. И она была примерной ученицей, всегда в потоке «А», она была Мисс Популярность, первой на любой скоростной трассе, которую только могла выискать. Несколько лет назад Билли Джоел записал свой хит «Напряжение». Именно так она и жила всю жизнь. Пора было с этим кончать, и, похоже, такая возможность наконец появилась.

Подъезжая к домику, Джеззи перешла на третью скорость. Внутри горел свет. Кругом — тишина и спокойствие. Темная озерная гладь на горизонте сливалась с горами. Но кто зажег электричество? Она не оставляла свет, это точно.

Джеззи быстро вошла в дом. Парадная дверь открыта, но в гостиной пусто.

— Кто здесь? — выкрикнула она. Тишина. Она проверила кухню и обе спальни. Нет ничьих следов. Лишь свет включен.

— Эй, кто здесь?

Задвижка на кухонной двери, ведущей к озеру, отодвинута. Джеззи вышла на пристань. Кругом пусто. Неожиданно слева раздался шум крыльев, хлопающих прямо по поверхности воды.

Стоя на краю пристани, Джеззи глубоко вздохнула. Песенка Билли Джоела все еще звучала в ушах, словно насмехаясь и передразнивая. «Напряжение, напряжение».

Внезапно кто-то обхватил ее сзади. Вокруг талии обвились сильные, как тиски, мужские руки. Она вскрикнула. Тут ей что-то сунули в рот. Сигарета: она узнала «Колумбийское золото». Классный допинг. Джеззи затянулась разок и тут же расслабилась. Успокоилась в держащих ее крепких руках.

— Я скучал по тебе, — раздался голос.

В голове все звучала песенка Билли Джоела.

— Что ты здесь делаешь? — наконец спросила она.

Часть пятая

Повторное расследование

Глава 68

Мэгги Роуз Данн снова во тьме.

Вокруг сновали какие-то тени. Но она знала, кто они, и где она, и почему. Порой в голову приходили мысли о побеге, но она гнала их прочь. Ей было сделано предупреждение. И она о нем помнила.

Если ты попытаешься убежать, Мэгги, тебя не убьют. Это было бы слишком просто. Тебя опять посадят под землю. Ты вернешься в ту могилу. Так что и не пытайся. Даже думать об этом не смей.

Она уже начала забывать многое. Например, порой не могла вспомнить, кто она. Все происходящее казалось ей жутким сном, сплошной чередой ночных кошмаров.

Она мечтала, что мама с папой по-прежнему ищут ее. Но зачем им искать? Ее похитили очень давно, и все думают, что она умерла. Мэгги осознавала это. Мистер Сонеджи увез ее из школы. Но больше она его не видела. Зато было предупреждение. Иногда ей казалось, что она — героиня самой же выдуманного страшного рассказа.

Глаза ее наполнились слезами. Тьма отступала. Проступало утро. Нет, она больше не сделает попытки убежать. Эта мысль ей ненавистна, но очень уж страшно вновь возвратиться под землю.

Мэгги знала, что за тени снуют вокруг. Это были дети. Все в одной комнате большого дома, откуда не было спасения…

Глава 69

Через неделю после окончания суда Джеззи вернулась в Вашингтон, и это показалось мне началом новых свершений. Боже Всемогущий, я вновь готов был жить дальше.

Мы немного поговорили по телефону о ее душевном состоянии. Она сообщила мне одну вещь: раньше все в ее жизни было направлено на карьеру, но теперь ее это совсем не волнует.

Я скучал по ней намного сильнее, чем мог себе представить. Я постоянно о ней думал, даже во время расследования жуткого убийства двух тринадцатилетних подростков из-за пары спортивных туфель. Мы с Сэмпсоном поймали убийцу — он из банды «Черная дыра». Ему пятнадцать. На той неделе мне предложили работу координатора между полицией и ФБР в Вашингтоне. Куда более престижный и высокооплачиваемый пост, нежели мой теперешний, но я решительно отказался. Это была подачка от мэра Карла Монро. Нет уж, спасибо.

Ночами я не мог уснуть, так как все мысли по-прежнему были заняты похищением, как и в первый день расследования. Я не мог взять и выкинуть из головы Мэгги Роуз Данн, не мог не думать о ней. Я не мог себе этого позволить. Я смотрел все новости по телевидению, иной раз даже в три-четыре утра. В старом пабе около церкви Св. Антония я изображал Алекса, умирающего от жажды. Мы с Сэмпсоном на пару выпивали несколько ящиков пива, а потом сгоняли лишний вес в гимнастическом зале. В промежутках мы вкалывали.

В день возвращения Джеззи я сразу поехал к ней домой, по пути слушая болтовню Дерека Мак-Гинти. Он стал мне как брат. Его мягкий голос успокаивал мои нервные боли в желудке. Однажды я даже позвонил ему во время ночной передачи. Изменив голос, я поведал о Марии и детях, слишком долго занимал линию связи…

Джеззи предстала передо мной в дверях, и я был ошеломлен ее видом. В отросших волосах играли солнечные блики, она загорела и выглядела здоровой, как калифорнийский спасатель в августе. При взгляде на нее казалось, что у нее все отлично.

— Ты выглядишь отдохнувшей и прочее, — промямлил я, чувствуя легкую обиду. Все-таки ее отъезд до окончания суда без прощания и объяснений был странным. Что я должен был думать?

Джеззи всегда держала форму, но сейчас она стала еще тоньше, исчезли темные круги под глазами, частенько появлявшиеся от неумеренной работы. На ней были хлопчатобумажные шорты и старая футболка с надписью: «Если не можешь сразить великолепием, ткни в дерьмо». Уж она-то могла сразить великолепием.

— Алекс, мне намного лучше, — мягко улыбнулась Джеззи, — я почти исцелилась.

Мы вышли на веранду, и она сразу упала в мои объятия. Тогда я тоже ощутил себя исцеленным. Прижимая ее к себе, я почувствовал, что слишком долго был одинок в этом странном мире. Я видел себя словно в лунном пейзаже, в полном беспросветном одиночестве. Пора кончать с этим, пора позволить себе вновь полюбить и быть с кем-то.

— Расскажи мне обо всем, что произошло. Каково это — взять и послать все к черту? — попросил я, вдыхая чистый и свежий запах ее волос. Все вокруг нее сияло жизнью и обновлением.

— Послать все к черту — просто замечательно. С шестнадцати лет мне не приходилось бездельничать. Первые несколько дней было слегка не по себе. А уж потом я привыкла. — Она спрятала голову у меня на груди и шепнула: — Но было кое-что, по чему я скучала. Я хотела, чтобы ты был со мной. Извини — звучит так банально.

Но именно это я и жаждал услышать.

— Так я бы приехал!

— Нет, я должна была сделать то, что сделала. Нужно было все обдумать самой. Я не позвала никого, ни единой души. Зато я многое узнала о себе самой, о том, кто такая Джеззи Фланаган.

Взяв ее за подбородок, я заглянул ей в глаза:

— Расскажи мне о ней!

И мы, рука в руке, вошли в дом.

Нет, Джеззи не стала распространяться о себе и о том, что она осознала в своем домике на озере. Мы просто вернулись к нашим старым привычкам, по которым, сознаюсь, я очень скучал. Мне нужно было выяснить, любит ли она меня по-прежнему, и насколько ей хотелось вернуться в округ Колумбия. Я ждал знака от нее.

Она расстегивала мою рубашку, и я не собирался ее останавливать.

— Я скучала по тебе, Алекс, — раздался шепот у самой моей груди. — А ты скучал?

Я улыбнулся: лучшим ответом на сей вопрос служило мое физическое состояние.

— Угадай сама!

В тот вечер мы слегка обезумели. Я не удержался от воспоминаний о ночи, когда за дверью нашей комнаты в мотеле нас подстерегли журналисты из «Нэшнл стар». Да, Джеззи стала еще стройнее и изящнее, еще совершеннее во всех смыслах.

— Кто из нас темнее? — усмехнулся я.

— Конечно, я. Как кофейное зерно — так говорят у нас на озере.

— Ты поражаешь великолепием!

— Угу. И долго мы будем смотреть и разговаривать, даже не касаясь друг друга? Может, расстегнешь на мне остальные пуговицы? Ну-ка, будь добр!

— А тебе точно этого хочется? — не без труда выговорил я.

— Угу. Почему бы тебе не снять рубашку?

— Ты намеревалась рассказать, кто ты такая и что узнала во время своего чудесного исцеления, — напомнил я. Исповедник и любовник в одном лице. Женская сексуальная мечта.

— Алекс, ты можешь поцеловать меня, если хочешь, конечно. Можешь сделать так, чтобы соприкасались только наши губы?

— Ммм… я в этом не уверен. Дай-ка, я перевернусь… Почему это ты все время затыкаешь мне рот?

— К чему мне это, доктор-детектив?

Глава 70

Я вновь с головой ушел в работу. Я дал себе обещание, что непременно доведу до конца дело о похищении. Черный Рыцарь не будет побежден.

Однажды промозглым, холодным, дождливым вечером я пустился в утомительный путь, чтобы еще раз встретиться с Ниной Серизьер. Все же девчушка — единственный человек, видевший сообщника Гэри Мерфи. К тому же мы все-таки жили по соседству.

Почему я бреду по Лэнгли-Террас поздно вечером под холодным накрапывающим дождиком? Потому что у меня до сих пор нет достаточной информации о похищении, случившемся восемнадцать месяцев назад. Потому что в последние тридцать лет своей жизни я привык доводить любое дело до конца. Потому что мне нет спасения от печального взгляда Мустафы Сандерса. Потому что я обязан узнать правду о Сонеджи-Мерфи. Такие слова я говорил сам себе.

Глори Серизьер не выказала никакой радости по поводу моего появления на пороге дома. Минут десять мне пришлось простоять перед входной дверью, прежде чем она соизволила ее открыть. Периодически я принимался стучать по алюминиевой обивке.

— Детектив Кросс, вам известно, который час? Почему вы не оставите нас в покое? — Она наконец распахнула дверь. — Нам и без того тяжело вспоминать о Сандерсах. Мы не нуждаемся в бесконечных напоминаниях!

— Мне это известно. — Я полностью соглашался с высокой решительной женщиной, которой явно было под пятьдесят. Она пристально разглядывала меня своими миндалевидными глазами. Изумительной красоты глаза на малосимпатичном лице.

— Речь идет об убийствах, миссис Серизьер, о зверских убийствах.

— Но убийца пойман и осужден, — напомнила она. — Вы слыхали об этом, детектив Кросс? Вы вообще читаете газеты?

Я почувствовал, что разговор зашел не в ту степь. Наверное, она подозревает, что я чокнутый. Сообразительная женщина.

— Ах, Боже мой. — Я покачал головой и громко расхохотался. — Знаете что, а ведь вы абсолютно правы. Я замотался до чертиков. Честное слово, прошу извинения.

Это ее обезоружило. Глори Серизьер улыбнулась в ответ доброй, кривоватой улыбкой.

— Так пригласите же бедного ниггера на чашечку кофе! Я, конечно, чокнутый, но по крайней мере знаю об этом. Впустите же меня, наконец!

— Ну, ладно, ладно. Заходите, детектив. Поговорим еще разок. Так уж и быть.

— Да, так уж и быть, — согласился я. Мне удалось войти к ней в доверие, лишь сказав правду.

В ее крошечной кухне мы пили плохой растворимый кофе. Обнаружилось, что она совсем не прочь посудачить. Мне было задано огромное количество вопросов о том, как проходил суд. Ее живо интересовало, как чувствуешь себя, когда даешь интервью для телевидения. Как и многие другие, она проявляла любопытство относительно актрисы Кэтрин Роуз. К тому же у Глори Серизьер была собственная теория о похищении.

— Этот тип тут ни при чем, Гэри Сонеджи или Мерфи, как его там. Кто-то выдал себя за него, понимаете? — Она рассмеялась, веселясь, что делится своими безумными идеями с чокнутым копом.

— Окажите мне еще раз услугу, — попросил я, подойдя окольными путями к нужной теме. — Напомните еще разок, что рассказывала Нина об увиденном ночью? Повторите все как можно подробнее.

— Да на что вам это сдалось? И почему именно сейчас, в десять вечера? — Глори потребовала разъяснений.

— И сам не знаю, — откровенно признался я, отхлебывая мерзкий напиток. — Возможно, из-за того, что нужно узнать, почему именно на меня пал выбор в Майами. Точно не знаю зачем, однако я здесь, перед вами.

— Вы прям свихнулись на этом похищении, так ведь?

— Да, точно, прям свихнулся. Расскажите еще разок, что видела Нина. О человеке, который сидел в машине с Сонеджи.

— Наша Нина с раннего детства любила сидеть у окна на лестничной клетке. Это ее любимое место. Свернется там калачиком и читает книжку или с кошками возится. А то и просто смотрит на улицу. Однажды она заметила этого Гэри Сонеджи, белого. Здесь ведь мало белых по соседству, все больше черные да латины. Она обратила на него внимание, и он казался ей все более подозрительным. Как она вам и говорила. Он наблюдал за домом Сандерсов. Как будто выслеживал кого. А другой, тот, что был в машине, как будто выслеживал его самого.

Вот оно! Мой уставший мозг сумел ухватить эту ключевую фразу. Глори Серизьер собралась продолжать, но я ее остановил:

— Вы только что сказали, что человек в машине выслеживал Гэри Сонеджи. Вы сказали, что он его выслеживал.

— Неужели я так сказала? Я уж и забыла. Нина говорила, что они вроде бы были вместе. Одна команда — что-то в этом роде. Но иногда она говорила, что вроде бы один выслеживал другого. Я помню, что она так говорила. Я в этом уверена. Сейчас позовем Нину, а то вы уже сбили меня с толку.

Вскоре мы сидели втроем. Миссис Серизьер помогла нам общаться, и Нина в конце концов разговорилась. Да, она убеждена, что человек в машине следил за Гэри Сонеджи. Они не были вместе. Нина точно помнит, что он именно выслеживал Гэри. Она совсем не помнит, белый он или чернокожий. Она не упоминала об этом, так как не считала важным, к тому же полиция тогда задала бы еще кучу вопросов. Как и все дети Саут-Иста, Нина боялась и ненавидела полицию.

Итак, человек в машине следил за Гэри Сонеджи.

Быть может, никакого напарника не было, а просто был некто, выслеживающий Гэри Сонеджи-Мерфи, в то время, как тот выискивал потенциальных жертв. Кто бы это мог быть?

Глава 71

Мне позволили посетить Сонеджи-Мерфи, но лишь в связи с расследованием дел Сандерсов и Тернера, преступлениям, по которым, скорее всего, никогда не начнется судебное разбирательство, однако не в связи с преступлением, имеющим все шансы остаться нераскрытым. Такова логика нашей бюрократии.

Сейчас Гэри находился в Фаллстоне, где у меня был приятель. Уоллеса Харта, главного психиатра Фаллстона, я знал еще с начала своей службы в полиции. Уоллес встретил меня в фойе.

— Приятно такое внимание к моей особе, — сказал я, пожимая ему руку. — Впервые с этим встречаюсь.

— Ну, ты ж теперь знаменитость, я тебя видел по ящику!

Уоллес — чернокожий маленького роста со внешностью ученого: вечные очки с круглыми стеклами и мешковатые синие костюмы. Нечто среднее между Джорджем Вашингтоном Карвером и Вуди Алленом. Он одновременно похож на негра и на еврея.

— Как твое впечатление о Гэри? — поинтересовался я в лифте. — Образцовый заключенный?

— Ну, у меня к психопатам особое отношение. Я чертовски их люблю. Вообрази себе жизнь без истинных мерзавцев: сплошная скука!

— Ты не допускаешь возможности раздвоения личности — так я тебя понял?

— В принципе допускаю, но весьма осторожно. Слишком силен в нем мерзавец. Я вообще удивляюсь, как он сунул свою задницу в вашу ловушку, как он вообще дал себя поймать.

— Хочешь услышать фантастическую теорию? Гэри Мерфи сам поймал Сонеджи. Он не смог с ним справиться и дал его схватить.

Маленькое личико Уоллеса озарила широченная ослепительная улыбка.

— Алекс, я в восторге от твоих сумасшедших идей, но неужто ты и впрямь в это веришь? Что одна сторона выдает другую?

— Да нет. Просто хотелось узнать, как ты это воспримешь. Он, конечно, психопат во всех смыслах, но нужно узнать, насколько далеко это зашло. Когда я его наблюдал в последний раз, признаки параноидального расстройства были очевидны.

— Вот тут я согласен. Он переутомлен, недоверчив, требователен, самонадеян. Впрочем, как я уже сказал, мне этот тип интересен.

Увидев наконец Гэри, я был слегка шокирован. Глаза его запали, веки покраснели, словно от конъюнктивита. Кожа на лице туго обтягивала череп. Он потерял в весе, на мой взгляд, фунтов тридцать, но выглядел по-прежнему опрятно.

— Я слегка подавлен. Здравствуйте, доктор, — сразу объявил он мне со своей койки. Это был Гэри Мерфи — так мне, по крайней мере, сейчас, казалось.

— Здравствуйте, Гэри. Я не мог не прийти.

— Так долго никто не приходил… Вам что-то от меня нужно? Попробую угадать: вы пишете обо мне книгу. Хотите стать как Энн Рул?

Я помотал головой:

— Мне давно уже хотелось повидать вас, но для этого нужно разрешение. Я пришел поговорить об убийствах Тернера и Сандерсов.

— Правда? — Он казался покорным, пассивным и ко всему равнодушным. Вид его мне не нравился: казалось, что личность его на грани полного распада.

— Мне разрешено говорить лишь об этих преступлениях. Если предпочитаете, можем побеседовать о Вивиан Ким.

— Если так, то говорить нам не о чем. Я ничего не знаю об этих убийствах — я ведь не читаю газет. Клянусь жизнью моей дочери! Может, наш друг Сонеджи знает. Но не я, Алекс, не я.

Казалось, ему нравится называть меня Алексом. Все-таки хоть где-то у него есть друг — должно быть, приятно это сознавать.

— Ваш адвокат должен был говорить с вами об этих убийствах. В этом году будет еще одно судебное разбирательство.

— Я больше не встречаюсь с адвокатами — это бессмысленно. К тому же такие дела едва ли пойдут в суд. Слишком дорогое удовольствие.

— Гэри, — я вновь говорил с ним как со своим пациентом, — я хочу снова загипнотизировать вас. Вы подпишете все необходимые бумаги? Мне очень важно поговорить с Сонеджи. Позвольте мне это сделать.

Гэри Мерфи улыбнулся, покачивая головой. Наконец он кивнул:

— Честно говоря, я и сам хотел бы побеседовать с ним. Если мне удастся, я убью его. Убью Сонеджи. Так, как он убивал тех, остальных.

В тот вечер я намеревался встретиться с бывшим агентом Секретной службы Майком Дивайном. Это был один из тех двух агентов, закрепленных за Голдбергом и его семьей. Меня интересовало его мнение о теории «сообщника». Майк Дивайн добровольно ушел в отставку примерно через месяц после похищения. Из-за того, что ему было уже сорок, я сделал вывод, что его просто попросили со службы. Мы с ним проговорили пару часов, сидя на его каменной террасе с видом на Потомак.

У Дивайна уютная, со вкусом обставленная квартира. Он великолепно выглядел: румянец и свежий загар — наилучшая реклама пользы ранней отставки. С виду он напоминал Тревиса Мак-Ги из романов Джона Макдональда: отлично сложен, выражение лица свидетельствует о сильном характере. «А он неплохо себя чувствует, уйдя со службы в полиции», — подумалось мне. И с виду — прямо-таки киногерой: копна вьющихся каштановых волос, открытая улыбка, изобилие баек.

— Нас с напарником просто вышвырнули, как вы догадываетесь, — признался Дивайн после пары кружек пива. — Босс и не подумал вступиться за нас.

— Что ж, это дело получило такую огласку, что просто должны были явиться герои и злодеи, — философствовал я, смакуя холодное пивко.

— Вероятно, оно и к лучшему, — заключил Майк Дивайн. — А вы не подумывали начать все сначала, пока еще есть силы и энергия? Пока Альцгеймер дремлет?

— Да, подумывал о частной практике. Я ведь психолог. Иногда провожу кое-какие исследования для себя.

— Но слишком сильно любите Работу, чтобы оставить ее? — усмехнулся Майк Дивайн и прищурился на солнечные блики, пляшущие по воде. Вокруг террасы летали морские серые птицы с белыми грудками. Как чудесно было вокруг!

— Послушайте, Майк, помогите мне восстановить пару дней, предшествовавших похищению.

— Да у вас просто навязчивая идея, Алекс. Я самолично обследовал каждый дюйм территории и, поверьте, ничего не нашел: это совершенно гнилое занятие. Я много чего пытался и остался ни с чем.

— Да, я вам верю. Но меня очень интересует та машина, последняя модель седана, что видели на Потомаке. Возможно, «додж», — это автомобиль, который Нина Серизьер приметила в Лэнгли-Террас. — Вы не замечали темно-синий или черный седан на Соррелл-авеню или где-нибудь в районе Вашингтонской частной школы?

— Да нет! Я тот день буквально воссоздал по крупицам. Вы можете свериться с записями в наших ежедневных отчетах. Никакой таинственной машины не было обнаружено.

Мы с Дивайном поболтали еще немного. Он не сообщил ничего нового. В конечном счете я заново выслушал его восхваления жизни на пляже, рыбной ловле, игре в мяч и прочему. Его новая жизнь только начиналась, и он не терзался по поводу дела о похищении детей Даннов и Голдбергов.

И все же смутное беспокойство не оставляло меня: мозг все сверлила мысль о сообщнике или наблюдателе. Помимо того, я нутром чувствовал, что с Дивайном и его напарником Чакли что-то связано. Поганое ощущение: интуиция подсказывала мне, что они знают больше, чем говорят, но чем это подтвердить?

В конце концов, разогревшись, как десятидолларовый пистолет, я решил в тот же вечер обратиться к бывшему партнеру Дивайна. После увольнения Чакли с семьей обосновался в Темпе, Аризона. У нас полночь, стало быть, в Аризоне часов десять вечера. Не так уж поздно, решил я, набирая телефонный номер.

— Чарльз Чакли? Это детектив Алекс Кросс из Вашингтона, — любезно представился я. На том конце провода — неуютное зловещее молчание. Мне показалось странным, что он враждебно настроен: это усилило подозрения по поводу бывших агентов.

— Что, к чертовой матери, вам нужно? — вдруг заорал Чакли. — Как вы смеете сюда мне звонить? Я уволился из Службы, пытаюсь забыть все, что со мной произошло. Оставьте меня в покое! Держитесь подальше от меня и моей семьи!

— Простите за беспокойство, но… — начал было я, однако собеседник немедля перебил:

— Отвяжитесь! Отвяжитесь — и все! Не лезьте в мою жизнь!

Ведя этот эмоциональный разговор, я вспоминал внешность Чарльза Чакли. Я видел его сразу после похищения. Ему лишь пятьдесят один, но выглядел он на все шестьдесят: жирное брюхо — от неумеренной любви к пиву, остатки жидких волос на голом черепе, полные печали глаза. Чакли — живой пример того, какой вред причиняет Работа, если ей это позволить.

— К несчастью, я еще занимаюсь парой убийств, — пояснил я в надежде на его понимание, — подозревают Гэри Сонеджи-Мерфи. Он тогда вернулся, чтобы убить учительницу, Вивиан Ким.

— Вы же обещали не беспокоить меня! Почему бы вам не сделать вид, что никогда не звонили? Тогда я сделаю вид, что не брал трубку! Долго еще мы будем ходить вокруг да около?

— Послушайте, я ведь могу вас вызвать повесткой. Вы отлично это знаете. И тогда мы продолжим нашу беседу в Вашингтоне. Или мне наведаться к вам в Темп? Ну что ж, ждите как-нибудь вечерком на барбекю…

— Эй, эй, Кросс! Вы что, рехнулись? Чертово дело закрыто. Оставьте его в покое, да и меня тоже.

Что-то странное звучало в его голосе. Казалось, он сдерживается из последних сил.

— Сегодня я разговаривал с вашим бывшим напарником Дивайном, — сообщил я. Это убедило его продолжить.

— Вот как? Вы разговаривали с Мики Дивайном? Я и сам иногда с ним болтаю.

— Рад за вас обоих. Через минуту оставлю вас в покое, но ответьте на два вопроса.

— Хватит с вас и одного, — грубо отрезал Чакли.

— Не припомните ли вы темного седана последней модели, припаркованного на Соррелл-авеню? Или где-то рядом с домами Голдбергов или Даннов? За неделю или около того перед похищением?

— Да нет же, о Господи, нет, черт возьми! Все записано в наших ежедневных отчетах. Дело о похищении закрыто! И все тут! До свидания, детектив Кросс!

И Чакли повесил трубку.

Весь этот разговор показался мне очень странным. Неизвестный наблюдатель завладел всеми моими помыслами. Это — потерянная нить, слишком важная, чтобы проигнорировать ее. Нужно поговорить с Джеззи о Майке Дивайне и Чарли Чакли, об их ежедневных отчетах. Тут дело нечисто: они явно что-то утаивают.

Глава 72

Весь день мы с Джеззи пробыли в ее домике на озере. Ей нужно было выговориться, поведать о том, как она переменилась, что узнала о самой себе в дни своего добровольного одиночества. И здесь, в Непонятно Где, произошли два очень странных события…

В пять утра мы выехали из Вашингтона и к половине девятого добрались до озера. Было уже третье декабря, но погода напоминала октябрьскую: воздух прогрелся до семидесяти градусов (по Фаренгейту), с гор поддувал освежающий ветерок. Над водой резвились десятки всевозможных птиц. Отпускники давно уехали, так что озеро было в нашем полном распоряжении. Около часа мы гоняли на моторной лодке, ее рев пробуждал ассоциации с автомобильными гонками. Нас было двое в лодке и на всем озере.

По обоюдному согласию мы не стали сразу же обсуждать серьезные проблемы, выкинув временно из головы Дивайна, Чакли и последние теории насчет похищения. Вторая половина дня была посвящена восхитительному путешествию по еловому лесу. Мы побрели вдоль кристально чистого ручья, терявшегося где-то в горах. Джеззи была прелестна без косметики и с развевающимися волосами. На ней были джинсовые шорты и спортивная толстовка с лейблом университета Вирджинии. Ее голубые глаза сочетались с небесной синевой.

— Я уже говорила, что узнала многое о себе, Алекс, — делилась Джеззи в то время, как мы все дальше углублялись в лес. Она говорила по-детски тихо и мягко.

Я внимательно вслушивался в каждое слово, желая узнать о Джеззи все.

— Я расскажу о себе. Именно сейчас, когда я готова к разговору, я скажу тебе, как и почему, и прочее.

Я кивнул.

— Мой отец… Он был неудачник. Он мог бы преуспеть, если б захотел, но он родился в лачуге, и это наложило на него неизгладимый отпечаток. Он постоянно во что-нибудь влипал из-за своего негативного отношения к окружающему его миру. При этом его не волновало, каково приходится мне или матери. Когда ему было уже за сорок, он стал заядлым пьяницей. Так и окончил свои дни — без единого друга и фактически без семьи. Мне кажется, именно поэтому он и наложил на себя руки. Он покончил самоубийством, Алекс! Он сделал это в своей машине. Никакого сердечного приступа не было — это ложь, сочиненная мной для колледжа.

Дальше мы побрели молча. До этого Джеззи лишь раз или два упоминала о своих родителях. Я знал, что они алкоголики, и никогда не подталкивал ее к этим разговорам, в основном потому, что ничем не мог помочь. Я полагал, что она заговорит о них сама, когда сочтет нужным.

— Я не хотела быть неудачницей, как мои родители. А они именно такими себя и видели. Они так и разговаривали. У них всякое самоуважение отсутствовало. Я не могла себе позволить быть такой.

— А кем ты их видела?

— Неудачниками, думаю. — По ее губам скользнула виноватая улыбка — болезненная и честная. — При этом оба были невероятно умны и эрудированны. Они знали все обо всем, прочитали все на свете книги. Умели поддержать разговор на любую тему. Вот ты бывал когда-нибудь в Ирландии?

— Я был однажды в Англии, по полицейским делам. Это единственный случай, когда я посетил Европу. Вообще, у меня нет средств на такие поездки.

— В некоторых ирландских деревнях люди умеют поразительно четко и грамотно выражать свои мысли, но при этом живут в дикой бедности. Это «белые гетто». Там каждый третий дом — кабак. В этой стране тоже полно образованных неудачников. Я не хотела стать такой. Я уже рассказывала об этом моем кошмаре. Поэтому я так училась в школе. Мне нужно было во всем быть первой, не важно, какой ценой. Затем — в министерстве финансов. Я быстро продвигалась и была довольна своей карьерой и жизнью в целом.

— Но после дела о похищении тебя сделали козлом отпущения и ты перестала быть «отличницей».

— Именно так — со мной покончено. Агенты принялись судачить за моей спиной… Итак, я бросила службу. Мне не оставили выбора. Конечно, все это дерьмо. Жуткая несправедливость. Вот я и приехала сюда — разобраться в себе. Мне нужно было это сделать самостоятельно.

И здесь, в самой чаще леса, Джеззи обняла меня. Раздалось тихое всхлипывание. Раньше я не видел ее плачущей. Я крепко обнял Джеззи. Мне еще не приходилось чувствовать себя таким близким ей. Она сказала горькую правду. Мне предстояло ответить ей тем же.

Мы тихонько разговаривали в абсолютно уединенном местечке, как вдруг явилось ощущение, что за нами наблюдают. Я скосил глаза вправо, не поворачивая головы. В лесу кто-то был. За нами следили.

Еще один наблюдатель!

— Джеззи, здесь кто-то есть. Справа, за тем холмом, — шепнул я. Она не повернула голову — в ней крепко засели повадки копа.

— Ты уверен, Алекс?

— Да. Можешь мне поверить. Давай разделимся. Если он или они вздумают убегать, мы их догоним.

Мы разделились и пошли с двух сторон к холмику, где я заметил наблюдателя. Кем бы он ни был, это его спугнет.

И точно — он убегал!

Это был мужчина в спортивных туфлях и темном спортивном костюме с капюшоном, который делал его незаметным среди листвы. О его весе и телосложении я не мог сказать ничего. Пока. Мы с Джеззи неслись за ним добрую четверть мили, но никак не могли сократить расстояние, поскольку оба были босиком. Мы даже отстали на несколько ярдов. Ветки хлестали по нашим рукам и лицам. Наконец, мы выбежали из сосновых зарослей на проселочную дорогу, как раз вовремя, чтобы услышать шум автомобильного двигателя. Машину увидеть не удалось — мы не добежали до поворота.

— Черт, как странно! — воскликнула Джеззи. Мы стояли у обочины, переводя дыхание, пот струился по лицам, сердце готово было выпрыгнуть из груди.

— Кому известно, что ты здесь? Хоть один человек это знает?

— Никто! Это и странно! Да кто ж там мог быть? Это уже пугает. Что ты думаешь, Алекс?

У меня было полно гипотез по поводу наблюдателя, которого видела Нина Серизьер, и самая простая была, как водится, самой вероятной: за Гэри Сонеджи следила полиция. Но кто именно? Из моего подразделения или из отдела Джеззи? Вот это действительно пугало.

Мы вернулись в домик еще до темноты. В воздухе ощущалась прохлада. Мы развели огонь и приготовили ужин, которым можно было насытить как минимум четверых. Тут была и сладкая кукуруза, и целая миска салата, и громадные порции бифштекса, и тонкие французские белые вина.

После ужина завязался разговор о Майке Дивайне, Чарльзе Чакли и наблюдателе. Но тут Джеззи ничем не смогла помочь. Она полагала, что я ищу не там. Чакли — просто раздражительный тип, способный озвереть из-за самого факта звонка к нему домой. Он всегда был слегка помешан на Работе, а теперь помешан на своей вынужденной отставке. По ее мнению, Майк Дивайн и Чарли Чакли были пусть не самыми лучшими агентами, но отнюдь не бездельниками. Если б у Голдбергов произошло что-то странное, это бы от них не ускользнуло. Они аккуратно составляли ежедневные отчеты, но ни один из них не был настолько умен, чтобы утаивать информацию. В этом Джеззи была убеждена.

Она не сомневалась в том, что Нина Серизьер видела припаркованную машину, стоявшую на улице в ночь перед убийством Сандерсов, но никак не могла поверить, что кто-то наблюдал за Сонеджи-Мерфи. Как, впрочем, и в то, что Сонеджи сам находился там.

— Больше я не занимаюсь этим делом, — наконец заявила Джеззи. — Я не представляю интересов министерства финансов или еще чего-нибудь. И вот мое мнение, Алекс: почему бы и тебе все это не бросить? Все кончено. Пусть так оно и останется.

— Не могу. Так не принято за Круглым Столом короля Артура. Я не брошу дела о похищении. Всякий раз, когда я пытаюсь это сделать, вдруг возникает что-то, заставляющее меня вернуться к нему.

Тем вечером мы необычно рано отправились в постель — было лишь четверть десятого. Роскошные вина сделали свое дело, пробудив в нас не только страсть, но еще теплоту и нежность. Мы ласкались и шутили, долго не засыпая. Джеззи обращалась ко мне «сэр Алекс, Черный Рыцарь Круглого Стола», а я к ней — «Леди Озера». Наконец перешептывания закончились и мы мирно уснули в объятиях друг друга.

Не помню, во сколько я проснулся. Я здорово замерз, лежа поверх одеяла. Слышался треск горящего дерева, по комнате гуляли отблески пламени. Я удивился, почему в комнате стоит такой холод, хотя камин все еще горит? Глаза мои видели одно, а тело чувствовало другое. Несколько секунд я обдумывал, как такое может быть. Натянув одеяло до подбородка, я вглядывался в отблески пламени на оконных стеклах. Они казались странными.

И все же как удивительно снова быть здесь, в самом сердце Непонятно Где с Джеззи. Я уже не мыслил себя без нее. Возникло желание разбудить ее, чтобы снова поговорить обо всем и ни о чем. Леди Озера и Черный Рыцарь. Звучит как у Джеффри Чосера — несколько старомодно для девяностых годов…

И тут меня осенило: ведь пламя, играющее бликами на стеклах, горит не в камине. Вскочив с постели, я подбежал к окну. Тут я стал свидетелем того, о чем много раз слышал, но никогда не предполагал увидеть.

На лужайке перед домиком Джеззи ярко горел крест.

Глава 73

Исчезнувшая девочка по имени Мэгги Роуз. Преднамеренные убийства. Леденящее душу убийство Вивиан Ким. Психопат Гэри Сонеджи-Мерфи. Сообщник. Таинственный наблюдатель. Горящий крест в Северной Каролине. Когда мне удастся собрать воедино все кусочки мозаики? И можно их вообще объединить в целостную картину? С того самого момента в домике Джеззи и до конца мое воображение заполняли самые невероятные образы. Я не мог оставить это дело, как предлагала Джеззи. События последующей недели лишь усилили мой параноидальный бред.

В понедельник я вернулся с работы поздно. Пока я шествовал от входной двери в кухню, Джанель и Деймон скакали вокруг, выкрикивая:

— Телефон! Телефон! Телефон!

В кухне Нана протянула мне трубку, пояснив, что это Уоллес Харт из тюрьмы Фаллстон.

— Прости, Алекс, что беспокою тебя дома, — извинился Уоллес, — но не мог ты бы сейчас подъехать? Это очень важно.

Разговаривая, я пытался снять пиджак и уже выпростал одну руку. Дети помогали мне — очень своеобразная помощь, скорее походящая на баловство.

— А что, собственно, стряслось, Уоллес? Сегодня я устал. — Я показал Деймону и Джанель язык. — Дома у меня два маленьких дела… Впрочем, ничего неотложного…

— Он зовет вас, хочет говорить только с вами. Уверяет, что это очень важно.

— А до завтра нельзя подождать? У меня был слишком длинный день. К тому же не представляю, что нового может мне сообщить Гэри Мерфи.

— Он — Сонеджи, — пояснил Уоллес Харт. — С тобой хочет говорить Сонеджи.

Я на секунду утратил дар речи. Затем выпалил:

— Уже еду.

Через час я был в Фаллстоне. Гэри держали на верхнем этаже здания — такой чести удостаивались лишь избранные, вроде Сквики Фромма и Джона Хинкли. Это было престижное местечко, именно то, чего Гэри добивался.

Когда я вошел, Гэри возлежал на своей узенькой койке поверх одеяла под бдительным присмотром дежурного. Он находился под специальным надзором.

— Хочу поместить его на ночь в одиночку, — сказал Уоллес Харт. — Подержать его там немного — пока не поймем, что с ним творится. Его куда-то заносит…

— Авось куда-нибудь да занесет.

Уоллес согласно кивнул.

Войдя в камеру Гэри, я уселся без приглашения. Мне надоело спрашивать разрешения у разных людей. Гэри лежал, уставясь в потолок. Казалось, он весь ушел в себя. Но я был уверен, что он знает о моем присутствии. Алекс здесь, тут!

— Добро пожаловать в психушку, доктор, — вдруг произнес он невыразительным монотонным голосом. — Знаете, что такое психушка?

Это был Сонеджи.

— Тюремные больницы в России. Для политических заключенных в Советском Союзе.

— Вот именно. Очень хорошо, — и он уставился на меня. — Хочу заключить с вами сделку. Дело чистое.

— Я не уполномочен заключать сделки.

— Мне надоело терять здесь время. Не могу больше изображать Мерфи. Неужели вам неохота узнать, что такое Сонеджи? Конечно, вы хотите! Вы станете знаменитостью! Сделаетесь важной персоной и сможете вершить большие дела, доктор Кросс.

Я не верил, что он находится в состоянии ухода от реальности. Складывалось впечатление, что он отлично контролирует ситуацию. Был ли он действительно на самом деле Гэри Сонеджи? Плохим Мальчишкой? С самой первой нашей встречи? Да, был — вот мой диагноз. Его и буду придерживаться.

— Так вы все еще со мной? — спросил он со своей кушетки, лениво вытягивая длинные ноги и поигрывая босыми пальцами.

— Так вы говорите, что все это время находились в полном сознании? Никакого раздвоения личности не было? Вы просто играли две роли. А сейчас устали изображать Гэри Мерфи?

Сонеджи внимательно и напряженно всматривался в меня. Пристальный этот взгляд был холодным и пронизывающим. Порой для тяжелых шизофреников выдуманная жизнь куда важнее реальной.

— Верно, Алекс. Ты совершенно прав. Ты куда сообразительнее остальных. Горжусь тобой. Только ты и интересуешь меня, уже давно приковываешь мое внимание.

— Но чего же ты хочешь, Гэри? — Я старался, чтобы он не отклонялся в сторону. — Что я могу сделать для тебя?

— Мне необходимо несколько маленьких вещей. Но главное, я просто хочу быть самим собой, так сказать. Хочу, чтобы о моих достижениях знали все.

— А что мы получим взамен?

Сонеджи улыбнулся мне:

— Я поведаю, что случилось на самом деле. С самого начала. Я помогу тебе разобраться в этом деле. Расскажу все.

Я ждал продолжения, вспоминая заявление в ванной Сонеджи: «Хочу быть кем-нибудь!»

— Я планировал убить обоих детей. Не мог больше ждать. Вы знаете, что я страдаю этой штукой — любовью-ненавистью к детям. Все эти отрезанные груди и побритые гениталии потому, что мои жертвы должны походить на детей. Так или иначе, убийство — всегда логичное завершение дела.

Сонеджи снова улыбнулся странной улыбкой, словно сознавался в невинной лжи.

— Так вас все еще интересует, почему я все-таки решился на похищение? Почему выбрал эту Мэгги-Розочку и Сморчка Голдберга?

Используя эти уменьшительные имена, он удачно изображал дерзость, откровенно наслаждался ролью Плохого Мальчишки, демонстрировал черный юмор, накопленный за месяцы.

— Продолжайте, Гэри, я внимательно слушаю. Меня интересует все, что вы скажете.

— Знаете, — признался он, — по моим подсчетам, я убил около двухсот человек. Среди них полно детей. Я всегда делал то, в чем испытывал потребность в данный момент.

На его губах вновь возникла мерзейшая улыбка. Гэри Мерфи, примерный муж и отец из Уилмингтона, штат Делавэр, исчез бесследно. С детства ли он был убийцей?

— Это все правда или вы хотите поразить меня?

— К чему мне это? — Он пожал плечами. — Будучи мальчиком, я проглатывал целые тома о деле Линдбергов. Затем обо всех известных преступлениях! Я скопировал себе все статьи, найденные в Принстонской библиотеке. Я уже кое-что говорил вам, да? Как я был очарован, околдован этой навязчивой идеей — похищать маленьких детей. Чтобы они полностью были в моей власти… Я хотел мучить их, как беззащитных маленьких птичек. Я занимался этим с одним дружком. Думаю, вы встречались с ним. Саймон Конклин. Но он не стоит вашего внимания. Так, легкие психические отклонения… не стоит тратить на него время, доктор. Он не сообщник. Мне особенно нравилась идея похищения, потому что это очень расстраивало родителей. Взрослых убивать — еще куда ни шло, а вот трогать детей Господь запрещает. Чудовищные преступления! Немыслимо! — так они кричат. Какая чушь! Притворство! Сами подумайте, доктор Кросс: миллионы темнокожих детишек умирают в Бангладеш. И никого это не волнует. Никто не кидается их спасать.

— Почему ты убивал семьи чернокожих? Какая тут связь?

— А кто вам сказал, что нужна связь? Вас так научили в Джоне Хопкинсе? Быть может, это мои добрые дела. С чего вы взяли, что у меня совсем отсутствует общественное сознание, а? Везде должно быть равновесие. Я в это верю! Подумайте только о жизни, уготованной моим жертвам! Кто они? Будущие потребители наркотиков. Девочка-подросток, уже ставшая проституткой. Мальчик, который уже обречен.

Я не знал, верить ему или нет. Его заносило.

— Так вы питаете к нам, черным, теплые чувства?

Но он не заметил иронии.

— Да, пожалуй. У меня был один друг, негритянка. Няня. Она заботилась обо мне, когда отец развелся с матерью. По имени Лаура Дуглас. Но она вернулась в Детройт, бросила меня! Большая, толстая тетка, я просто обожал ее смех… И вот она уехала, тут-то и распоясалась мачеха-злодейка, начала запирать меня в подвале, чтобы я не досаждал, чтобы было тихо… Перед вами — мальчик, которого в детстве держали под замком. А в это время мои сводные брат и сестра играли наверху, в доме моего отца! В мои игрушки! Они насмехались надо мной оттуда. Порой меня держали в подвале неделями. Я хорошо все запомнил. Ну что, доктор? У вас еще не заехали шарики за ролики, а? Представляете — замученный мальчик в подвале? И дети в погребе на ферме? Какое совпадение! Кусочки складываются в мозаику! Теперь наш мальчик Гэри говорит правду?

— Так вы говорите правду? — переспросил я. Впрочем, здесь сомнений не возникало.

— Еще бы… Слово скаута! Эти убийства в Саут-Исте… Меня греет мысль, что я — первый, кто совершал массовые убийства чернокожих. Этот дурень из Атланты не в счет, если, конечно, они поймали того, кто убивал. По сравнению со мной Уэйн Уильямс — жалкий дилетант!

— Так вы не убивали Майкла Голдберга? — Я пытался вернуться к сказанному ранее.

— Нет, тогда еще время не пришло. Я собирался — но всему свое время. Он был маленький избалованный гаденыш. Вроде моего так называемого братца Донни.

— Откуда взялись синяки на его теле? Расскажите, что произошло.

— Вы наслаждаетесь, не правда ли, доктор? К чему бы это? Ну так вот, когда я увидел, что он помер, то просто взбеленился. Впал в ярость. Я избивал эту мразь. Колотил куда попало лопатой, которой выкапывал яму. Не помню, что еще вытворял. Я был просто взбешен. Потом швырнул тело в реку.

— Но девочке вы ведь не причинили вреда? Вы ведь не тронули Мэгги Роуз Данн?

— Нет, я ей не причинил вреда, я ее не тронул.

Он ловко передразнил мою мимику и скопировал интонацию. Определенно, он отличный актер и в состоянии играть самые разные роли.

С ним страшно находиться в одном помещении, за ним страшно даже наблюдать. Мог ли он убить сотни людей? Думаю, да.

— Так перейдем к ней. Что случилось с Мэгги Роуз Данн на самом деле?

— Ладно, ладно, ладно. Итак, слушаем сказочку о Мэгги Роуз Данн. Внесите свечи, спойте гимн Христу-младенцу. После похищения девчонка очень ослабела. Это когда я первый раз ее проверил. Только приходила в себя после снотворного. Я стал играть, будто она — это я, а я — моя мерзкая мачеха. Я стал орать на нее, как мачеха орала на меня, стоя у входа в подвал: «Заткнись! Заткнись! Кончай реветь, сучка, мерзавка!» Она здорово испугалась, доложу вам. Я проверил тогда пульс у обоих, и он был нормальный. Полагаю, и у этих фиберов была уверенность в том, что дети живы…

— Что, у обоих был нормальный пульс?

— Да, Алекс, великолепный. К каждой груди я прикладывал ухо. Я сдерживал желание остановить их сердцебиение. Нужно было сохранить их живыми до поры до времени…

— Но к чему было устраивать именно такое похищение — с широкой оглаской и неминуемым общенациональным резонансом? Почему вы пошли на это?

— А я уже созрел. Я ведь давным-давно готовился. Но все не решался. Еще нужны были деньги. Я ведь вполне достоин быть миллионером — как и другие.

— Вы пришли их проведать на следующий день?

— Да, и с Мэгги Роуз было все в порядке. Но через день после того, как умер Майкл Голдберг, она исчезла! В амбаре, на месте закопанного мной саркофага, зияла пустая яма! Огромная! Совершенно пустая! Я не причинял девочке вреда. И я не получал выкупа во Флориде. Это сделал кто-то другой. И вы должны разобраться в этом, детектив. Думаю, что я уже разобрался. Я знаю один большой секрет.

Глава 74

В три утра я уже не спал. Меня тоже заносило. Поиграл на веранде Моцарта, Дебюсси и Билли Холидэя. Наверное, Джанкисы уже звонят в полицию и жалуются на шум.

Утром я снова навестил Сонеджи. Плохого Мальчишку. Мы сидели в душной комнатушке без окон. Внезапно ему снова захотелось говорить. Я уже понял, к чему он клонит, но ждал подтверждения догадок.

— Вам нужно понять то, что вам в принципе чуждо, — заявил он мне. — Я был в угаре, когда наказывал эту чертову девчонку и ее знаменитую мамашу-актрису. Ведь я на самом деле дешевый актер, наркоман и нуждался в дозе.

Слушая его ужасающие откровения, я не мог не думать о собственных детских переживаниях. Как дико внимать рассказу жертвы о его собственных многочисленных жертвах.

— Я все прекрасно понимаю, доктор. Мой гимн — песенка «Роллинг Стоунз» — «Сочувствие дьяволу». Я всегда старался принять меры предосторожности, не поломать расписание. Я разрабатывал пути отступления, узнавал все входы и выходы в окрестностях, где приходилось работать. Один из моих маршрутов пролегал через систему канализации, соединявшую негритянское гетто с Капитолийским холмом. Там у меня спрятана смена одежды и парик. Я обдумал все заранее. Меня не могли поймать. Я был уверен в своих способностях, в собственном всемогуществе.

— Вы и сейчас в этом уверены? — Я задал серьезный вопрос, не предполагая услышать правду, но любой ответ интересовал меня.

— То, что случилось, результат моей собственной ошибки. Я полностью уверовал в успех, в голове уже звучали аплодисменты миллионов восхищенных поклонников. Это и есть мой наркотик. Вам известно, что той же болезни подвержена и Кэтрин Роуз, как и многие знаменитости кинематографа, большого спорта и прочее. Ими восхищаются миллионы. Это убеждает в собственной необычности, избранности. Такова звездная болезнь — забываются все ограничения и годы напряженного труда, именно то, что и возвело их на пьедестал. И я обо всем этом забыл. Временно, конечно. Потому меня и схватили. Я был уверен, что всегда смогу сбежать из «Макдональдса». Как мне раньше удавалось. Мне захотелось устроить маленькое веселенькое убийство, а затем свалить. Хотелось самому перепробовать всевозможные виды преступлений, Алекс. Какие совершали Банди, Гири, Мэнсон, Уитмен, Гилмор…

— Вы и сейчас чувствуете себя всемогущим? Даже став взрослее и мудрее? — поинтересовался я. Сонеджи был настроен иронично. Что ж, допустим, я тоже.

— Сейчас — сильнее, чем когда-либо. Я на пути к пониманию главной идеи, разве не поняли?

И его губы раздвинулись в пустой улыбке убийцы. Я с трудом подавил желание стукнуть его. Если Гэри Мерфи был трагичен и вызывал симпатию, то Сонеджи омерзителен как воплощение абсолютного зла. Чудовище, монстр, нелюдь, сам дьявол в человеческом обличье…

— Когда вы выслеживали Даннов и Голдбергов, вы были на вершине своих возможностей? — «Ты считал себя всемогущим, сволочь?» — хотелось мне сказать.

— О нет, нет, нет. Я уже становился неаккуратен. Слишком увлекся статьями о своем идеальном убийстве в Кондон-Террас. «Никаких следов, никаких нитей. Идеальный убийца!» Это вскружило мне голову.

— А что произошло в Потомаке? — Я знал ответ, но нуждался в подтверждении.

Он пожал плечами:

— Меня выслеживали.

Вот оно. Наблюдатель.

— Вы этого не знали?

— Нет, конечно. — Он нахмурился. — Я догадался намного позже. А во время судебного разбирательства все окончательно понял.

— Как это случилось? Как вы догадались, что находитесь под наблюдением?

Глаза Сонеджи были устремлены прямо в мои, но казалось, что он смотрит сквозь меня. Он считал себя намного выше меня, я был всего лишь слушателем его излияний. И все же предпочитал меня другим. Не знаю, почему именно я удостоился этой сомнительной чести. Видно, он забавляется, пытаясь определить, чего я знаю, а чего — нет.

— Дайте подумать, — заявил он. — Для меня это весьма важно. Есть, есть у меня секретики, которыми я могу поделиться с вами. Разные — большие и маленькие. Такие грязные и сочные тайны. Одну открою прямо сейчас. Знаете почему?

— Элементарно, дорогой Гэри, — отозвался я. — Вы не любите, чтобы вас контролировали. Всегда хотите иметь преимущество.

— Славненько, славненько, доктор-детектив. У меня есть что предложить. Разные жуткие преступления, совершенные в возрасте двенадцати-тринадцати лет. Они по большей части остались нераскрытыми, уж поверьте. Так что коробушка полна, и я готов поделиться с вами.

— Понимаю. Жду не дождусь, когда вы о них расскажете.

— Да-да, уж вы-то всегда все понимаете. Все, что вам нужно сделать, — это убедить всех прочих зомби разгуливать со жвачкой во рту…

— Каких таких «прочих зомби»? — Я улыбнулся на его промах.

— Ах, ах, простите! Не хотел оскорбить ваши чувства! Вы можете убедить этих зомби? Ну да вы знаете, кого я имею в виду. Вы сами их уважаете еще поменьше моего.

Это верно — мне неоднократно приходилось воздействовать, например, на шефа полиции Питтмена.

— А вы мне чем поможете? Скажете наконец что-нибудь конкретное? Мне нужно знать, что с девочкой. Пусть ее родители наконец успокоятся.

— Ладно, я это сделаю, — объявил Сонеджи. Все оказалось так просто.

Так и бывает: ждешь, ждешь, задаешь тысячи и тысячи вопросов. Заполняешь папки ненужными бумагами. И снова вопросы. Затем бесконечные тупики. Наконец что-то проясняется — и всегда неожиданно. Так и сейчас. Награда за тысячи часов тяжкого труда. Плата за то, что я снова и снова приходил сюда, к Гэри.

— Тогда я еще не заметил слежки, — продолжал Гэри Сонеджи, — и ничего такого, о чем я намереваюсь вам поведать, около Сандерсов не происходило. Это произошло в Потомаке, на Соррелл-авеню. Прямо напротив дома Голдбергов.

Внезапно на меня навалилась дикая усталость от его скотских игрищ. Мне нужно немедленно узнать все, что знает он. Ну, рассказывай же, рассказывай, подонок.

— Продолжайте, — спокойно сказал я вслух. — Так что же произошло в Потомаке? Что вы заметили близ дома Голдбергов? Кого вы там увидели?

— Я приехал вечером накануне похищения. По дорожке прогуливался мужчина. Но я ничего не заподозрил. Покуда не увидел его на суде.

Сонеджи на секунду замолк. Неужели снова игра? Нет, не похоже. Он всматривался в меня, словно хотел заглянуть в самую душу. Словно знал меня лучше, чем я сам.

И что ему надо от меня? Может, я напоминал ему о чем-то приятном из его детства? Ну почему, почему именно я избран для этой жуткой работы?

— Так что это был за человек, которого вы узнали на суде?

— Да агент Секретной службы! Дивайн! Он да его кореш Чакли и видели меня близ Голдбергов и Даннов. Это они следили за мной. Они и похитили драгоценную Мэгги Роуз! И выкуп во Флориде получили они. Надо было вам все время держать на крючке этих копов. Это они убили девочку.

Глава 75

Итак, мои подозрения относительно Дивайна и Чакли оправдались. Сонеджи-Мерфи был единственным свидетелем. Он подтвердил это. Теперь нужно срочно действовать. Придется вновь открывать следствие по делу Даннов-Голдбергов и дополнять его сведениями, за которые меня едва ли погладят по головке в Вашингтоне.

Сперва следует переговорить с представителями ФБР… Двое копов убили Мэгги Роуз… Нужно начать расследование сначала. Дело о похищении оказалось с первого раза нераскрытым. Значит, вновь, с самого начала раскручивать клубок.

Я заглянул к старому приятелю Джерри Скорсе, агенту ФБР. Промариновав меня в приемной минут сорок, Скорсе принес кофе и любезно пригласил пройти:

— Давай, Алекс. Молодец, что подождал.

Внимательно и сосредоточенно он выслушал мой рассказ. Я поведал все, что удалось вытянуть из Сонеджи, в том числе насчет агентов Майка Дивайна и Чарльза Чакли. Слушая, он сделал множество пометок на желтых отрывных листках…

Когда я кончил, он сказал:

— Алекс, мне нужно позвонить. Посиди минутку.

Вернувшись, он пригласил меня пройти наверх. Комментариев не последовало, но я чувствовал, что рассказ произвел впечатление. Мы прошли наверх, к заместителю директора ФБР. Курт Витас был второй по значимости фигурой в Бюро. Мне сразу же дали понять, что это встреча чрезвычайной важности. Я дал понять, что понял.

Помещение, куда привел меня Скорсе, и само по себе впечатляло. Стены и большая часть мебели были спокойного темно-синего цвета. В целом комната напоминала салон роскошного автомобиля. Для нас лежали заготовленные желтые блокноты и карандаши. Витас с самого начала повел беседу сам:

— Мы с вами делали одно дело, детектив Кросс.

Он держался как преуспевающий адвокат с Капитолийского холма: специфическая манера вести разговор, ослепительно белая рубашка и фирменный галстук — все воздействовало на собеседника. Когда я вошел, он снял очки. Чувствовалось, что он в мрачном расположении духа.

— Хочу познакомить вас с информацией по поводу Дивайна и Чакли, которой мы располагаем. В свою очередь, мы просим вас сохранить ее в тайне. Что я еще хочу сказать… В общем, детектив, нам все известно о них. Мы с вами вели параллельное расследование.

— Рассчитывайте на мое сотрудничество, — ответил я, стараясь не выказать удивления. — Но я должен представить в своем ведомстве отчет…

— Мы уже беседовали по этому вопросу с вашим начальством, — уточнил Витас. Моя самоуверенность несколько ослабла. — Порой вы опережали нас в расследовании, но сейчас мы вырвались вперед.

— Так у вас штат побольше, — напомнил я. Далее инициативу перехватил Скорсе. Он с важностью повел рассказ, не забывая ни на минуту, что оказывает мне честь:

— Мы начали расследование по поводу Дивайна и Чакли сразу же после похищения. Возникли кое-какие подозрения, хотя поначалу незначительные. На них, конечно, оказывали давление, сами можете представить. Затем их отчеты, адресованные непосредственно министру финансов.

— Я их читал, — напомнил я фэбээровцам.

— Так вот, четвертого января Чарльз Чакли уволился, — кивнув, продолжал Скорсе. — Правда, он задолго до похищения утверждал, что намерен переехать. Он сказал, что не может больше выносить намеков и преследований со стороны средств массовой информации. Почти одновременно мы обнаружили в их отчетах маленькие неточности. Ничего серьезного, но мы проверяли все, имеющее касательство к делу.

— В этом деле прямо или косвенно было задействовано порядка девятисот наших агентов, — заметил заместитель директора.

— Вскоре обнаружились новые несоответствия, — продолжал агент Скорсе. — Наши эксперты подвергли их анализу и обнаружили, что ежедневные отчеты были переписаны. Мы пришли к выводу, что все изъятое имело отношение к учителю Гэри Сонеджи.

— Они заметили, что он наблюдает за домом Голдбергов в Потомаке, — отозвался я. — Если верить Сонеджи.

— Думаю, в этом смысле ему можно верить, и недавно мы получили этому подтверждение. Видимо, оба агента наблюдали за тем, как Сонеджи выслеживает Майкла Голдберга и Мэгги Роуз Данн. Нам кажется также, что один из них следовал за Сонеджи в его потайное место в Крисфилде.

— И вы следите за ними с тех самых пор? — обратился я к Джерри Скорсе. Он кивнул:

— Во всяком случае, последние два месяца. Думаю, они знают, что находятся под наблюдением. Через две недели после увольнения Чакли Дивайн тоже ушел со службы. Он мотивировал это тем, что семье трудно выносить моральный гнет. Но на самом деле Дивайн и его жена уже давно живут отдельно.

— Думаю, пока они не пытались тратить полученные деньги, — заметил я.

— Нет, насколько нам известно. Как я уже говорил, они знают, что находятся под подозрением. Они совсем не глупы. Отнюдь!

— Пока все сводится к деликатной тактической игре, — добавил Витас. — Пока у нас нет доказательств, но мы держим их в напряжении. Они не смогут ни цента истратить из выкупа.

— А пилот во Флориде? У меня не было никакой возможности провести там расследование. Вы выяснили, кто он такой?

Скорсе кивнул. Да, фэбээровцы успели намного больше меня, что неудивительно.

— Один наркоман по имени Жозеф Дено. Кое-кто из наших во Флориде знал его. Нам представляется, что Дивайн был знаком с ним и нанял его.

— И что случилось с этим Жозефом Дено?

— Если раньше у нас и были сомнения относительно Дивайна и Чакли, то теперь они отпали. Дено убит в Коста-Рике. Найден с перерезанным горлом. Предполагалось, что тело не найдут.

— А нельзя в связи с этим убийством привлечь Дивайна и Чакли?

— Нет доказательств, Алекс. Никаких. То, что вы узнали от Сонеджи, подтверждает наши предположения, но не будет иметь никакой силы в суде.

— А что с девочкой? С Мэгги Роуз Данн? — я обернулся к Витасу. Он лишь тяжело вздохнул. У меня возникло впечатление, что для него это был еще один очень длинный день очень долгого года.

— Мы не знаем, — отозвался Скорсе. — О ней по-прежнему ничего не известно. И это страшнее всего.

— Есть еще одна сложность, — обратился ко мне Витас. Вместе с агентом Скорсе они сидели на темном кожаном диване, склонившись над кофейным столиком. Сбоку стоял компьютер с принтером.

— Полагаю, их немало, — промолвил я. Оставим формальные сложности фэбээровцам. Они могли бы помочь мне в расследовании: если бы мы с самого начала работали вместе, то смогли бы найти Мэгги Роуз!

Витас взглянул на Скорсе, затем на меня:

— Сложность — это Джеззи Фланаган.

Я был ошеломлен. Как будто меня со всей силы ударили в солнечное сплетение. Сразу же перехватило дыхание. Конечно, я ощущал некую недоговоренность, но… Я сидел в оцепенении, ощущая лишь холод и пустоту внутри. Единственным моим желанием было не ощущать ничего.

— Мы уверены, что она тесно связана с этими людьми. Причем с самого начала. Джеззи Фланаган и Майк Дивайн уже много лет любовники.

Глава 76

В половине девятого вечера мы с Сэмпсоном брели вдоль Нью-Йорк-авеню. Это гетто — наши любимые, родные места. Наш дом. Джон лишь спросил, как я.

— Спасибо, не особенно. А ты?

Он все знал о Джеззи Фланаган. Я поделился с ним тем. Дело разрасталось и пухло. Я никогда не чувствовал себя хуже, чем в тот вечер. Скорсе и Витас тщательно проверили все касательно Джеззи. Да, она принимала в этом участие — сомнений не оставалось. Значит, ложь ко лжи. Солгав единожды, она солгала мне сто раз. И не дрогнула. Она делала это куда успешней, чем Гэри Сонеджи-Мерфи. Она действовала спокойно и уверенно.

— Мне помолчать? Или поговорим? — ласково спросил Сэмпсон. — Как тебе лучше?

На лице его по-прежнему не было никакого выражения. Быть может, из-за солнцезащитных очков, но вряд ли. Просто Сэмпсон всегда был таким, лет с десяти.

— Хочу поговорить, — заявил я Джону. — И я бы выпил коктейль. Поговорим о психопатических лжецах.

— Прикуплю-ка я выпивки, — предложил Сэмпсон.

Мы как раз поравнялись с баром, который частенько посещали с тех пор, как поступили на службу в полицию. Здешние завсегдатаи не возражали против присутствия копов. Некоторые даже откровенно признавали, что от нас больше пользы, чем вреда. Толпятся здесь в основном негры, но порой и белые заглядывают — из-за джаза. И поглядеть, как тут танцуют и одеваются.

— Так Джеззи с самого начала была с Дивайном и Чакли? — уточнил Сэмпсон, пока мы стояли, дожидаясь зеленого света. На нас глазела парочка местных панков со своего поста на давно облюбованном углу. В прошлом здесь тоже тусовались головорезы, только без кучи денег и пушек в карманах.

— Ого, братки, — подмигнул головорезам Сэмпсон. Он им откровенно хамил, но они не смели отвечать тем же.

— Так вот, все началось с того, что Дивайна и Чакли приставили охранять министра Голдберга и его семейство. Они работали под руководством Джеззи.

— И никто их ни в чем не заподозрил? — спросил Сэмпсон.

— Сперва — нет. Но потом фэбээровцы их раскрыли. Они всегда все раскрывают. Пропали ежедневные отчеты Дивайна и Чакли. Так возникли первые подозрения. Потом один тамошний следопыт обнаружил, что отчеты подделаны. У них ведь по двадцать сотрудников против нашего одного. Они сразу изъяли поддельные отчеты, чтобы никто из нас их не увидел.

— Значит, Дивайн и Чакли засекли, что Сонеджи выслеживает детей. С этого все и началось? Это двойное похищение? — Сэмпсон жаждал уловить основную идею.

— Они проследовали за Сонеджи на ферму в Мэриленде. Сразу смекнули, с кем имеют дело. Кое у кого возникла идея похитить ребенка уже после похищения.

— Ага, идейка на десять миллионов долларов, — просиял Сэмпсон. — А мисс Джеззи Фланаган с самого начала участвовала в этой затее?

— Не знаю. Полагаю, да. В свое время спрошу ее.

— Ага. Сейчас-то ты как, в глубокой жопе или не очень?

— Сам не знаю. Когда встречаешь человека, умеющего так великолепно лгать, твой взгляд на вещи коренным образом меняется. От этого не отойдешь так, сразу. Вот ты лгал мне когда-нибудь?

Сэмпсон обнажил зубы — нечто среднее между улыбкой и хищным оскалом.

— Ну ты и впрямь в глубокой жопе!

— Видимо, так оно и есть. Я знавал лучшие времена. Впрочем, бывало и похуже. Пойдем глотнем пивка.

Сэмпсон отдал честь панкам на углу, те заржали и тоже отсалютовали на свой манер. Полицейские и воры в дружбе великой и трогательной. Мы пересекли улицу и ввалились в бар. Он был битком набит. Так и будет до закрытия. Знакомые приветствовали нас. Здесь оказалась женщина, с которой я когда-то расстался. По-настоящему славная и милая. Она работала в благотворительном обществе вместе с Марией. Интересно, почему у нас с ней ничего не вышло? Характерами не сошлись? Не может такого быть.

— Видишь, вон там Асахе? — Сэмпсон махнул рукой.

— Я детектив и вижу все.

— А-а, иронизируешь. Жалеешь себя. Два пива! Нет, четыре! — велел он бармену.

— Переживу, не волнуйся. Вот увидишь. Просто я никогда не включал ее в число подозреваемых. Моя ошибка.

— Ну, ты крутой. Это играют гены твоей гнусной бабули. Ну да ничего, мы тебя скрутим. И ее тоже. В смысле, мисс Джеззи.

— Джон, она тебе нравилась? До всей этой истории?

— Ну конечно. Как она может не нравиться? А врет — заслушаешься! У нее прямо дар. Лучше, чем в кино, — сообщил Сэмпсон. — А я вот ни разу не соврал тебе, браток. Даже когда следовало бы.

Хуже всего мне стало, когда мы ушли из бара. От пива боль перестала быть жгучей, но зато сделалась постоянной, от какой уж не избавишься. Шок, испытанный мной от того, что Джеззи оказалась в этом замешана, так и не прошел. Я вспоминал, как она ловко отводила подозрения от Дивайна и Чакли, как выкачивала из меня все сведения, собранные полицией. Да, она была прекрасно осведомлена о каждом моем шаге. И всегда — такое ледяное спокойствие, такая уверенность в себе…

Когда я вернулся домой, Нана еще не ложилась. Я не говорил ей о Джеззи. Сейчас — самое время, хуже уже не будет. И пиво мне поможет.

Я выложил бабуле сразу все. Она слушала не перебивая, что свидетельствовало о ее отношении к свалившимся новостям.

Когда я закончил, мы просто молча посмотрели друг на друга. Я расположился на подушке, вытянув ноги во всю длину. Вокруг стояла звенящая тишина. Нана сидела на стуле, закутанная в старое лоскутное одеяло. Она слегка покачивала головой, закусив верхнюю губу. Обдумав услышанное, она нарушила молчание:

— Нужно с чего-нибудь начать. Я не буду упрекать и напоминать — «Вот я же говорила». Я не думала, что все может обернуться так плохо. Просто боялась за тебя, но боялась совсем не этого. Такого ужаса я и вообразить не могла. Обними меня, прежде чем я пойду и помолюсь. Я помолюсь сегодня за Джеззи Фланаган. Да, Алекс. Я помолюсь за нас за всех.

— Ты всегда знаешь, что сказать.

Это правда. Она всегда знала, когда казнить, когда миловать, а когда оказать поддержку.

Я крепко обнял Нана, и она поплелась наверх. А я остался внизу, размышляя о словах Сэмпсона. Мы должны скрутить Джеззи. Вовсе не из-за того, что произошло между нами. Нет, из-за Майкла Голдберга и Мэгги Роуз Данн, из-за Вивиан Ким, которая не должна была умирать. И из-за Мустафы Сандерса.

Так или иначе, но мы ее скрутим.

Глава 77

Роберт Фишенауэр служил надзирателем в тюрьме Фаллстон. Сегодня самое время — так он рассуждал. Ему верилось, что он узнает, где спрятаны десять миллионов долларов выкупа. Или большая часть, на худой конец. Такие славные мыслишки по поводу Сонеджи-Мерфи бродили у него в голове. Да, час настал. Теперь надо идти ва-банк.

Следуя на своем «понтиаке» в Мэриленд, Фишенауэр обдумывал всевозможные ходы. Взаправду ли истинный похититель — Сонеджи-Мерфи? Действительно ли он знает, где выкуп? А может, Сонеджи просто — мешок с дерьмом? Мало ли психов в Фаллстоне…

Впрочем, Фишенауэр намеревался в скором времени все узнать наверняка. Да, еще несколько миль — и он будет знать больше, чем кто бы то ни было, за исключением разве что самого Сонеджи-Мерфи. Дорогой к старой ферме пользовались чрезвычайно редко, так что она совсем заросла. Фишенауэр сразу же это подметил. На обочинах — густые заросли бурьяна вперемешку с подсолнухами, в непролазной грязи нет даже намека на колею. Однако растительность примята. Видно, в последние месяцы кто-то сюда наведывался. ФБР или местные копы? Да они уже сто раз тут разнюхивали. Но до конца ли они тут обшарили? Именно это Роберту Фишенауэру и предстояло выяснить. Вопросец — на десять миллионов долларов.

В половине шестого пополудни Фишенауэр подкатил на своем запыленном красном «понтиаке» к тому самому гаражу. Уровень адреналина в крови повышался прямо на глазах — ничто так не возбуждает, как поиски сокровищ.

Последнее время Гэри бредил. Из его горячечных речей Фишенауэр вынес вполне связную информацию о том, что Бруно Хауптманн спрятал часть выкупа Линдберга в своем нью-йоркском гараже. Он подвизался когда-то в качестве плотника и соорудил в стене гаража тайник. И Гэри проболтался, что смастерил нечто подобное на заброшенной ферме в Мэриленде. Он клялся, что это чистая правда и ФБР никогда не разыщет тайника.

Фишенауэр выключил двигатель — и сразу повисла зловещая тишина. От одного вида зловещей развалины бросало в дрожь. Он припомнил старую кинокартину «Ночь живых мертвецов» и почувствовал себя исполнителем главной роли. Все кругом тонуло в поросли могучих сорняков, умудрившихся поселиться даже на крыше гаража. По осклизлым стенам сочилась вода. «Ну, приятель Гэри, поглядим, что ты есть такое. Будем надеяться, что не мешок с дерьмом».

Роберт Фишенауэр с глубоким вздохом покинул уютный салон своего автомобиля. На случай, если его здесь застукают, наготове отличная отговорка: мол, Гэри проговорился, где похоронил Мэгги Роуз. Правда, сам он не слишком поверил, счел болтовней психа, но на всякий случай приехал посмотреть…

В глубине души эта мысль грызла его.

Вот он в Крипсвилле, в Мэриленде. Честно говоря, от страха поджилки трясутся. Он чувствует себя омерзительно, к страху примешивается чувство вины. Но нет, надо все проверить, раз уж приехал. Это ему самому необходимо. Это его лотерейный билет на десять миллионов. Возможно, и маленькую Мэгги Роуз удастся найти. Но — Господи Боже мой! — он так надеялся, что этого не случится. Он просто хочет найти сокровища, обещанные Гэри. Девочка его не интересует.

Они с Гэри помногу болтали, порой целыми часами. Гэри с удовольствием распространялся о своих «подвигах». Похищение он так и называл — «мое детище». Его лучшее дело. Вот ведь! Все делал великолепно, а сам сидит в тюряге для умалишенных.

И вот Роберт Фишенауэр стоит перед дверью гаража. Как говорится, на месте преступления. Железная защелка на двери сильно проржавела. Он надел старые перчатки для гольфа. Это будет трудно объяснить тем, кто может застать его здесь. Не без труда отодвинул задвижку. Отворил плохо поддававшуюся дверь. Пришло время зажечь фонарь.

Ага, Гэри говорил, что деньги в стене справа. В самом дальнем правом углу. Кругом валялись обломки старых сельскохозяйственных машин. За лицо и шею цеплялась паутина. В нос шибал гнилостный запах.

Посередине гаража Фишенауэр приостановился и вслушался, глядя на раскрытую дверь. Где-то в отдалении пролетел самолет. Будем надеяться, что поблизости никого нет. Сколько времени после похищения может ФБР наблюдать за заброшенной фермой? Ну не два же года спустя!

Убедившись, что он в одиночестве, Фишенауэр продолжил свой путь в глубь гаража. Вот оно, заветное место. Работа закипела: для начала он отодвинул в сторону верстак (Гэри предупредил о нем). Вообще Гэри на удивление подробно описал это гнусное местечко, ни одной детали не упустил. В точности отметил, что где лежит, расписал положение каждой доски и каждой поломанной детали.

Взобравшись на верстак, Фишенауэр принялся вытаскивать старые доски из того места, где стена упиралась в потолок. Именно там и было пустое пространство — так описывал Гэри. Он направил луч фонаря на дыру в потолке. Точно — вот они, денежки, часть выкупа! Того выкупа, который Гэри, по их мнению, не получил! Фишенауэр не мог поверить своим глазам: вот деньги, груда денег! Прямо здесь, в гараже!

Глава 78

В начале четвертого утра Гэри Сонеджи-Мерфи прижался лбом к холодным металлическим прутьям, отделявшим его камеру от коридора. Ему предстояло сыграть новую роль. Черт возьми!

Согласно плану, его вдруг начало рвать на идеально вымытый линолеум. Он внезапно заболел. В перерывах между спазмами он звал на помощь.

Тут же принеслись двое ночных дежурных. За Гэри с первого же дня пребывания установили неусыпное наблюдение из-за возможности самоубийства. Лоренс Вольпи и Филипп Холиярд прослужили в федеральной тюрьме много лет, однако плохо представляли, что делать в такой ситуации, особенно в полчетвертого утра.

— Что стряслось, черт побери? — испуганно завопил Вольпи, глядя на растекающееся по полу буро-зеленое пятно. — Да что с тобой, скотина?

— Наверное, меня отравили, — прохрипел Сонеджи-Мерфи, с величайшим трудом произнося каждое слово. — Меня отравили! Я умираю! Боже мой, я умираю!

— Отличная новость, — сказал с ухмылкой Филипп Холиярд. — Жаль, не я додумался. Давно пора отравить ублюдка.

Меж тем Вольпи извлек переговорное устройство и вызвал ночного надзирателя. Пусть-ка начальство поднимет свою задницу. И без того с ним хлопот не оберешься. Такое происходит — да еще в смену Вольпи.

— Опять плохо! — простонал Сонеджи-Мерфи, наваливаясь всем телом на прутья решетки. Его снова сильно стошнило.

Через несколько мгновений прибежал надзиратель. Лоренс Вольпи кратко отчитался перед боссом в своей обычной лаконичной манере:

— Он тут блюет, Бобби. Говорит — траванулся. А хрен его знает — с этих ублюдков станется.

— Я сам сейчас отправлю его в госпиталь, вниз, — заявил Роберт Фишенауэр.

Отлично — в любом случае вся ответственность ложится на Фишенауэра. Именно на это и рассчитывал Вольпи.

— Думаю, ему там сделают промывание желудка. Если еще осталось, чего промывать. Наденьте-ка наручники — на руки и на ноги. Надеюсь, он не в том состоянии, чтобы буянить.

Через несколько мгновений Гэри Сонеджи-Мерфи оказался на полпути к свободе. Тюремный лифт был обит изнутри тяжелыми матерчатыми матами, он полз невероятно медленно в силу своей древности. Сердце Гэри стучало как барабан. Для полноценной жизни ему необходимо немного побыть в напряжении — чтобы в крови повысился адреналин.

— Ты в порядке? — спросил Фишенауэр, покуда лифт с трудом преодолевал пядь за пядью. Их освещала единственная тусклая лампочка, торчавшая из щели между матами.

— В порядке ли я? В каком смысле? Я сам себя делаю больным или здоровым. Сейчас я болен, — пояснил Сонеджи-Мерфи. — Почему эта чертова штука ползет как черепаха?

— Ты что, опять хочешь сблевануть?

— Вполне возможно. Но это очень маленькая плата за все, — со слабой улыбкой сообщил Сонеджи-Мерфи. — Очень маленькая, Бобби.

— Да ладно, — хрюкнул Фишенауэр. — Смотри, держись только подальше от меня, если намерен сблевать.

Лифт перевалил через один этаж, затем еще через один и, не останавливаясь, проследовал в подвальное помещение, где с глухим стуком остановился.

— Если кого встретим — то мы на рентген, он здесь, в подвале, — быстро проговорил Фишенауэр, прежде чем двери лифта успели открыться.

— Я в курсе. Ведь это мой план, — вымолвил Сонеджи-Мерфи.

Было лишь начало четвертого, так что они никого не встретили. Посередине длинного тоннеля, шедшего через весь подвал тюремного здания, находилась низенькая боковая дверца. Фишенауэр быстро отпер ее своим ключом. Еще один краткий отрезок пустого гулкого коридора. Вот и дверь охраны. У Фишенауэра не было от нее ключа. Здесь работенка для профессионала: пусть-ка Фишенауэр убедится, что Сонеджи-Мерфи честно заслужил свою репутацию.

— Давай сюда свою пушку, Бобби. Начинай думать о десяти миллионах долларов. Дальше идет моя часть работы, а ты беспокойся только о денежках.

Вот так: у Сонеджи это прозвучало чрезвычайно просто. Сделай то, сделай это и получи свою долю от десяти лимонов. Фишенауэр неохотно расстался с револьвером. Ему не хотелось думать о том, что он делает. Это единственный шанс покинуть Фаллстон. Последний шанс. Иначе он обречен торчать здесь до конца своих дней.

— Давай, Бобби, здесь нет ничего странного. Ты играешь для Кесслера. Давай, сделай вид, что ты напуган.

— Я и так напуган до смерти.

— Еще бы, Бобби. Ведь у меня в руках твоя пушка.

По ту сторону двери находились два тюремных охранника. Через окошко из толстого плексигласа им представилась неправдоподобная картина: там был Сонеджи-Мерфи и с ним надзиратель Боб Фишенауэр. Сонеджи был скован наручниками, но в руках он держал револьвер, приставленный к левому виску надзирателя. Охранники повскакивали с мест и направили свои револьверы на плексигласовое окошечко, но сделать ничего не могли.

— Вы сдохнете сию же минуту, — вдруг истерически завопил Гэри, — если сейчас же не откроете эту поганую дверь!!! Ну!

— Пожалуйста! — прокричал Фишенауэр своим коллегам. Он перетрусил — Сонеджи вдавил дуло револьвера ему в висок. — Он убил Вольпи наверху!

Старший охранник Стивен Кесслер принял решение меньше чем за пять секунд. Он быстро повернул дверной ключ. Кесслер дружил с Фишенауэром — на это и рассчитывал Сонеджи. Тут все было продумано: он знал, что Роберт Фишенауэр обречен работать в тюряге до конца жизни — словно заключенный. Он здесь как в ловушке. Сонеджи был осведомлен о злобе и разочарованиях Фишенауэра и делал на это ставку. Он был наихитрейшим из всех жуликов, каких приходилось встречать Фишенауэру в своей жизни. Он пообещал жалкому тюремному поденщику сделать его миллионером.

Вдвоем они рванули к машине Фишенауэра, стоявшей близ ворот. Дверца нарочно была оставлена незапертой.

— А неплохая тачка, Бобби, — ласково похвалил Сонеджи-Мерфи. — Ничего, скоро прикупишь себе «ламборгини». Два или три, ежели пожелаешь.

Сонеджи улегся на заднем сиденье под старым одеялом, на котором обычно спала колли Фишенауэра. Тряпка провоняла псиной.

— Давай, выбирайся из этой мышеловки, — скомандовал он оттуда.

«Понтиак» рванул с места. Менее чем в миле от территории тюрьмы они сменили машину: в нужном месте ждал «бронко». Они впрыгнули вовнутрь и через несколько минут уже мчались по шоссе. Транспорта в это время немного, но достаточно, чтобы затеряться.

Менее чем через полтора часа «бронко» свернул на заросшую дорогу, которая вела к старой ферме в Мэриленде. В течение поездки Сонеджи-Мерфи позволил себе посмаковать свой славненький изысканный планчик. Он наслаждался мыслью, что пару лет назад сообразил оставить в гараже немного наличности. Разумеется, не выкуп. Это были деньги на всякий случай. Очень дальновидно с его стороны.

— Мы уже на месте? — раздался из-под одеяла голос Сонеджи.

Фишенауэр сразу не ответил, но Сонеджи уже все понял по колдобинам на дороге и вольготно развалился на заднем сиденье. Теперь он на свободе. Он непобедим!

— Пришло времечко разбогатеть, — рассмеялся он в голос. — Ты вообще намерен когда-нибудь снять с меня наручники?

Но Роберт Фишенауэр не потрудился оглянуться. Он пребывал в убеждении, что они все еще находятся в отношениях пленника и охранника.

— Как только получу свою часть выкупа, — процедил он сквозь зубы, — тогда ты и будешь свободен.

Сонеджи-Мерфи вновь обратился к затылку Фишенауэра:

— А ты уверен, что не забыл ключи, а, Бобби?

— Не беспокойся. А ты уверен, что не забыл, где остальная часть выкупа?

— Уж я-то уверен.

Еще Сонеджи-Мерфи был уверен в том, что Фишенауэр держит ключи при себе. Вообще, Гэри страдал клаустрофобией и последние полтора часа чувствовал себя неуютно. Потому и старался отвлечься на разные приятные мысли — например, на удавшийся мастерский план. Всю дорогу перед ним маячили жуткие образы мачехиного подвала. Он вновь видел ее как живую и с ней двух ее гадких выродков. Он снова был маленьким, снова был Плохим Мальчишкой, испытывавшим чудесные приключения. Фантазии на время целиком захватили его.

«Бронко» медленно переваливался из колдобины в колдобину по когда-то существовавшей колее. Гэри Сонеджи-Мерфи вдруг закинул обе руки за шею Фишенауэра и сжал его горло, вдавив металлические наручники прямо в адамово яблоко.

— Ничего не поделаешь, Бобби, — я ведь всего-навсего лжец-психопат.

Фишенауэр извивался, пытаясь сопротивляться. Он задыхался, как будто тонул, упираясь коленями в приборную доску. В ночи раздавалось глухое животное урчание обоих мужчин.

Надзирателю удалось высвободить ноги. Он уперся башмаками в потолок автомобиля; туловище и конечности вертелись во все стороны как на шарнирах. Из горла вырывались странные звуки, словно трещал раскаленный металл. Но вот сопротивление стало слабеть и, наконец, прекратилось совсем, лишь конечности слегка подрагивали.

Гэри снова свободен. Он знал, что так и будет. Гэри Сонеджи-Мерфи — опять вольная птица!

Глава 79

Джеззи Фланаган проследовала по коридору отеля «Марбур» в Джорджтауне к номеру 427. Она все делала через силу. Она чувствовала себя крайне истощенной. Ее абсолютно не радовало это тайное свидание по неизвестному поводу. В глубине души Джеззи знала причину, но надеялась ошибиться. Увы — она ошибалась чрезвычайно редко…

Быстро оглянувшись, Джеззи легонько постучала в дверь костяшками пальцев. Нет, она не страдала манией преследования, просто точно знала, что одна половина жителей Вашингтона следит за другой.

— Заходи. Открыто, — раздался голос. Джеззи отворила дверь и увидела его лежащим на кушетке в новом костюме. Дурной знак — ему явно охота начать тратить деньги.

— Костюмчик для моей крошки, — улыбнулся ей Майк Дивайн, отрываясь от телевизора. Там показывали что-то про индейцев. Как всегда, хладнокровен. В этом и во многом другом он напоминал Джеззи ее отца. Быть может, потому она и связалась с ним — из-за этой откровенной порочности.

— Майкл, это очень опасно, именно сейчас! — Она быстро вошла и закрыла дверь. Заперла. Голосок ее звучал озабоченно — нет, она не сердится на него. Милая, сладкая Джеззи…

— Опасно или нет, но нам пора поговорить. Твой дружок намедни навестил меня. А сегодня утром он опять припарковался у моего дома.

— Он не мой дружок. Ты отлично знаешь, что я выкачивала из него необходимую информацию.

Майк Дивайн улыбнулся:

— Ну да, ты из него, он из тебя. Все счастливы. Кроме меня.

Джеззи присела на кушетку рядом с Диванном. Он такой сексуальный и ловко этим пользуется. Немного похож на Пола Ньюмена, только без этих невероятно голубых глаз. И тоже очень любит женщин.

— Майкл, я не останусь здесь. Мы не должны быть вместе. — Джеззи положила голову на его плечо, нежно поцеловала щеку, нос… Ей ничего сейчас не хотелось, даже прижиматься к нему. Но если надо, она готова. Чего бы это ни стоило.

— Джеззи, ты должна быть со мной. Что толку в деньгах, если нельзя их тратить и мы не можем быть вместе?

— Ты, кажется, забыл — недавно несколько дней на озере? Или мне померещилось?

— К чертям украденные мгновенья! Поехали со мной во Флориду!

Джеззи поцеловала его в шею. Как всегда, идеально выбрит и от него хорошо пахнет. Она расстегнула его рубашку и запустила внутрь руку. Пальцы другой руки легонько скользнули по выпуклости на брюках. Все это она проделывала на автопилоте. Чего бы это ни стоило.

— Нам нужно избавиться от Алекса Кросса, — прошептал он. — Я серьезно. Ты слышишь, Джеззи?

Она понимала, что он проверяет ее, хочет увидеть ее реакцию.

— Это серьезный вопрос. Нужно серьезно обдумать. Я должна выяснить, что он еще знает. Потерпи немного.

— Вы с ним трахаетесь! Поэтому ты терпишь!

— Я — нет.

Она расстегнула ремень, немножко неловко орудуя левой рукой. Ей придется еще некоторое время руководить им, заставлять его делать то, что следует.

— Откуда мне знать — может, ты втрескалась в этого Алекса Кросса! — настаивал он.

— Я влюблена в тебя, Майкл. — Она еще сильнее прижалась к нему. Его легко одурачить. Все они таковы. А дальше останется только выждать — не заподозрит ли ФБР, и они свободны. Преступление века свершилось.

Глава 80

В четыре утра меня разбудил телефонный звонок. На проводе был измученный Уоллес Харт, он звонил из Фаллстона, где произошло событие чрезвычайной важности. Через час я уже был в тюрьме, оказавшись в числе четырех пришлых, удостоенных чести побывать в жарко натопленном офисе Уоллеса.

Пресса еще не пронюхала о сенсационном побеге. Ничего, скоро они навострятся: ведь до сих пор ничего подобного еще не происходило. У них будет полноценный рабочий день, наполненный одной великой новостью: Гэри Сонеджи-Мерфи вновь на свободе.

Уоллес Харт тяжело оперся о рабочий стол, скрючившись в три погибели, будто ему прострелили внутренности. Кроме него, в офисе было два надзирателя и тюремный прокурор.

— Что известно об исчезнувшем надзирателе? — при первой же возможности спросил я.

— Звать Фишенауэр, тридцать шесть лет. Работает в тюрьме одиннадцать лет, хороший послужной список, — ответил Харт. — Трудился нормально вплоть до сегодняшнего дня.

— Каковы ваши предположения? Этот надзиратель — последний заложник Гэри? — озадачил я Уоллеса.

— Боюсь, что нет. Подозреваю, что чертов сукин сын помог Сонеджи бежать.

С того утра ФБР установило круглосуточное наблюдение за Майком Дивайном и Чарли Чакли. Мы предполагали, что Сонеджи Мерфи непременно их посетит. Он знал, кто именно испортил его Гениальный План.

Тело надзирателя Фишенауэра было обнаружено в гараже заброшенной фермы в Крисфилде, штат Мэриленд. В рот ему была засунута двадцатидолларовая купюра — но не из выкупа, полученного во Флориде.

Весь следующий день ходили разные слухи о Сонеджи-Мерфи, но ни один не подтвердился. Он разгуливал на свободе, был где-то рядом и смеялся над нами. Может, отсиживался в каком-нибудь темном подполе. Его имя снова гуляло по первым страницам всех газет страны — именно так ему и мечталось. Самый Плохой Мальчишка всех времен и народов.

В шесть вечера я отправился на квартиру к Джеззи. Мне не хотелось туда. Меня подташнивало, голова совершенно не работала. Но придется предупредить ее, что она значится в списке Сонеджи, если он додумался связать ее с Дивайном и Чакли. Я обязан это сделать, не раскрывая своих карт.

Поднимаясь по таким знакомым ступеням из красного кирпича, я услышал музыку, от которой дрожали стены. Это был альбом Бонни Райта. «Я подарил любви моей свечу!!!» — орал во всю глотку Бонни. Эту кассету мы с Джеззи без конца крутили в ее домике на озере. Быть может, сегодня она вспоминала обо мне. Что до меня, то я не переставал о ней думать последние несколько дней.

Я нажал звонок, и Джеззи отворила дверь. На ней, как обычно, были шорты и футболка. Она заулыбалась, явно обрадовавшись мне. Такая спокойная, собранная, хладнокровная. Внутри у меня все сжалось, но внешне я оставался спокойным. Я знал, что́ буду делать: так, по крайней мере, мне казалось.

— И вот еще что, — я как будто продолжал разговор, начатый минуту назад.

Рассмеявшись, Джеззи распахнула дверь еще шире, но я оставался стоять на крыльце. Откуда-то по соседству доносилось позвякивание дверной цепочки. Я вглядывался в нее, надеясь заприметить хоть один фальшивый жест или неверное движение, чтобы убедиться в небезупречности ее роли. Но я ничего не заметил.

— Как насчет загородной прогулки? И угощение за мой счет.

— Мне подходит! Сейчас, только штаны натяну!

Через пару минут мы уже оседлали мотоцикл и удалялись от дома Джеззи. Я все еще машинально напевал «Я подарил любви моей свечу!», размышляя о случившемся в последнее время. «План составив однажды, проверяй его дважды. Кто плох, кто хорош, проверяй не однажды».

— Мы можем одновременно ехать и болтать! — прокричала Джеззи мне в ухо. Я прижался к ней крепче, и мне стало еще тошнотворнее. Я сказал прямо в ее волосы:

— Сонеджи на свободе! Я боюсь за тебя!

Это была чистая правда — я вовсе не желал найти Джеззи убитой. С отрезанной грудью. Она чуть повернула голову:

— Что-что? Почему ты боишься? У меня дома лежит «смит-и-вессон».

«Потому, что ты помогла расстроить его Гениальный План, и он это знает, — хотелось мне сказать. — Потому что это ты забрала девочку с заброшенной фермы, Джеззи. Ты увезла Мэгги Роуз Данн, а потом пришлось убить ее, так ведь?»

— Он узнал о нас из газет, — прокричал я Джеззи. — Он способен прийти к любому, связанному с этим делом! Особенно к тем, кто, по его мнению, поломал ему Планы!

— Ты уверен, что он думает именно в этом направлении? Хотя если кто-то и знает о нем, так это ты! Ты на этом собаку съел!

— Он жаждет всему миру продемонстрировать свое превосходство! Он хочет, чтобы его дело прогремело, как в свое время дело о похищении сына Линдберга! Он на этом зациклился. Но ему нужно устроить нечто серьезнее и сложнее. И он еще не закончил. Возможно, по его мнению, все только начинается!

— А кто будет играть Бруно Хауптманна? И вообще — на какую роль претендует в этой истории Сонеджи? — сквозь ветер прокричала Джеззи.

Неужели она пытается подсунуть мне свое алиби? Может ли быть, что она каким-то боком связана с Сонеджи? Нет, это было бы пределом всего… Но как? И почему?

— Бруно Хауптманн — это Гэри Мерфи, — прокричал я в ответ, потому что ответ был мне известен. — Он — тот, кого Гэри Сонеджи ловко подставил. Его бросили за решетку, а он невиновен.

Все это мы обсудили в первые четверть часа поездки. Следующие мили пролетели в молчании. Каждый из нас погрузился в собственные думы. Я вдруг обнаружил, что все еще крепко прижимаюсь к ее спине. Я вспоминал, каково нам бывало вдвоем, и мне становилось все омерзительнее. Вот бы ничего не чувствовать… Теперь я знал, что она такая же психопатка, как и Гэри. Полное отсутствие совести. Я понимал, что таких людей кругом полным-полно: в бизнесе, в правительстве, на Уолл-стрит. Они никогда не сожалеют о своих поступках. А когда их поймают, льют крокодиловы слезы.

— А что, если нам снова уехать? — спросил я наконец, когда смог. — Снова слетать на Виргинские острова? Мне это необходимо.

Я не был уверен, что Джеззи расслышала. Но она вдруг ответила:

— Хорошо! Позагораем немного! Острова так острова!

Я слегка отодвинулся от нее, что было непросто на такой скорости. Дело сделано. Мы пролетали мимо пригородных красот, но все, что попадало сейчас в поле моего зрения, вызывало лишь головную боль, которую нельзя было ничем успокоить.

Глава 81

Больше всего на свете Мэгги Роуз хотела жить. Теперь она это поняла. Она мечтала, чтобы жизнь стала такой, как прежде, надеялась увидеть папу и маму, друзей из Вашингтона и Лос-Анджелеса, но больше всего — Майкла. Что же случилось со Сморчком Голдбергом? Они его отпустили? Неужели за него дали выкуп, а за нее — нет?

Каждый день Мэгги работала на уборке овощей. Работа была тяжелой, но главное — страшно однообразной. В течение долгих дней под палящим солнцем ей просто необходимо было мысленно отвлекаться от реальности.

Примерно через полтора года после похищения Мэгги Роуз сбежала из того места, куда ее упрятали.

Она приучила себя каждое утро вставать очень рано — раньше всех. Она проделывала это в течение долгих недель, прежде чем на что-то решилась. На улице было темно, но она знала, что светать начнет через час, и сразу станет безумно жарко. Она босиком прошла в кухню, держа рабочую обувь в руках. Если ее остановят, она скажет, что просто шла в туалет. Мочевой пузырь ее был полон — для пущей верности.

Ей внушали, что она никогда не сможет удрать, даже если выберется из деревни. До города не меньше пятидесяти миль в любом направлении. Так они говорили. А в горах полно змей и диких котов. Она слышала по ночам их завывание. Она никогда не доберется до города. Так они утверждали.

А если ее поймают, то снова поместят под землю по меньшей мере на год. Помнит ли она, как ее заживо похоронили? Каково это — вообще не видеть дневного света?

Дверь кухни была заперта, но она знала, что ключ хранится в ящике для инструментов вместе с другими ржавыми железяками. Она отыскала ключ и заодно прихватила маленький молоточек для самозащиты, который засунула за резинку своих шортиков.

Ключ легко повернулся в кухонном замке — девочка оказалась снаружи. Впервые за долгое время она — на свободе! Ее сердце воспарило как на крыльях, она почувствовала себя одним из тех соколов, которые иногда проплывали в высоком небе над полем.

Идти было легко, и с каждым шагом она чувствовала себя все лучше. Она шла низиной, не поднимаясь в горы, — один из детей поклялся, что город находится поблизости. В начале пути она подкрепилась парой зачерствевших булочек, обнаруженных на кухне. Солнце встало, становилось все жарче и жарче. На дорогу девочка не выходила, но держалась поблизости. Она шла весь долгий жаркий день, удивляясь, как у нее хватает на это сил. Видно, тяжелая работа в поле закалила ее, она стала сильнее и выносливее, у нее везде появились мускулы.

Ближе к вечеру Мэгги заметила вдалеке городок, довольно большой и современный по сравнению с тем селением, где ее держали последнее время. Мэгги Роуз пустилась бежать вниз с последнего холмика. Земляная колея сменилась бетонкой — настоящей дорогой. Через некоторое время девочка обнаружила заправочную станцию. Обычная бензоколонка с надписью «Шелл». Мэгги показалось, что она в жизни своей не видала ничего более прекрасного.

Она подняла глаза и увидела перед собой мужчину.

Он спросил, как она. Он всегда называл ее Бобби, и она знала, что он немного заботится о ней. Она ответила, что все в порядке. Сердце ее упало.

Мэгги Роуз не могла ему сказать, что снова и снова сочиняет чудесные фантазии, чтобы уйти в мир грез от своих страданий.

Глава 82

Без сомнения, у Гэри Сонеджи-Мерфи был Гениальный План. Теперь план был и у меня. Вопрос лишь в том, насколько безупречно я смогу его воплотить в жизнь. Сколь велико мое желание добиться успеха, не важно какой ценой? Как далеко я готов зайти? Сколь долго я смогу ходить по краю?

Наше путешествие в Вирджин-Горда началось в Вашингтоне холодным пасмурным утром в пятницу. Было прохладно. При обычных обстоятельствах я не смог бы выбраться достаточно быстро. В залитом солнцем Пуэрто-Рико мы пересели на легкий самолетик с тремя двигателями. Уже в половине четвертого он плавно пошел на посадку по направлению к белому песчаному берегу, окаймленному высокими пальмами, которые слегка покачивал морской бриз.

— Вот оно, — восторженно произнесла Джеззи, — наше место под солнцем. Я бы осталась здесь на месяц.

— Да, это то, что доктор прописал, — согласился я. Скоро мы в этом убедимся. Скоро поймем, насколько сильно нам хочется оставаться вдвоем.

— Усталый путник поскорее хочет залезть в воду, а не любоваться ею, — заявила Джеззи. — Сидеть на рыбе и фруктах и плавать до упаду.

— Для этого мы сюда и приехали. Развлекаться на солнышке и забыть обо всех мерзавцах.

— Все отлично, Алекс. Все должно быть отлично — нам только нужно чуток постараться.

Она всегда говорила так искренне, что безумно хотелось ей верить.

Как только открылась дверца самолета, в салон ворвались запахи Карибского моря. Теплый воздух обласкал девятерых пассажиров самолета. На всех уже были темные очки и яркие майки, на лицах блуждали довольные улыбки. Я тоже выдавил подобие улыбки.

Джеззи взяла меня за руку. Она казалась совсем рядом — а на самом деле была так далеко. Происходящее казалось дурным сном. Такого не должно быть на самом деле…

Чернокожие мужчины и женщины с британским акцентом пропустили нас через мини-таможню. Наши с Джеззи вещи не досматривались — об этом заранее позаботился госдепартамент США. На дне моего чемоданчика лежал заряженный револьвер.

— Как мне нравится здесь, Алекс, — умиленно пролепетала Джеззи, когда мы подошли к стоянке такси. Здесь же рядом с машинами стояли скутеры, велосипеды, мотороллеры… Интересно, будем ли мы с Джеззи еще когда-нибудь кататься вместе на мотоцикле?

— Давай останемся здесь навсегда, — продолжала она умиленно лепетать. — Как будто уезжать не надо. Как будто нет ни часов, ни радио, ни новостей…

— Хорошая идея, — подыграл я. — Сыграем в «сделай вид».

— Давай, прямо начинаем. — Она захлопала в ладоши как маленькая девочка.

Со времени нашего последнего посещения островок совсем не изменился. Вероятно, именно по этой причине семья Рокфеллеров начала скупать острова еще в пятидесятых. Катера и лодки безмятежно покачивались на искрящейся поверхности воды. Мы миновали скопление ресторанчиков и лавок для туристов. Надо всеми ярко раскрашенными домишками высились телевизионные антенны. Наше место под солнцем. Рай земной.

У нас нашлась минутка поплавать в бассейне отеля. Мы размялись, совершив пару заплывов туда и обратно вдоль бортика. Я вспомнил наше первое совместное купание — в бассейне отеля в Майами. Самое начало ее спектакля.

Растянувшись на песке, мы наблюдали, как солнце медленно опускается, затем заходит за горизонт и пропадает из виду.

— Дежа вю![8] Алекс, — улыбнулась Джеззи. — Все как раньше. Или мне это снится?

— Нет, все не так, — мрачно ответил я, но тут же поправился. — Раньше мы не знали друг друга так близко.

О чем она на самом деле думает? Наверняка у нее тоже имеется план. По моим расчетам, она знает, что я побывал у Дивайна и Чакли. Значит, будет выяснять, что я намерен с ними сделать.

К нам подошел чернокожий служащий отеля. Что ж, сделаем вид, что наслаждаемся…

— Медовый месяц? — спросил он доброжелательно и раскованно.

— Это наш второй медовый месяц, — сообщила Джеззи.

— Желаю насладиться вдвойне, — широко улыбнулся пляжный служащий.

Нами овладело медленное течение островной жизни. Мы снова обедали в ресторане отеля. И вправду — какая-то сверхъестественная жуть, действительно дежа вю. В окружении изумительных карибских красот я болезненно ощущал собственное и ее двуличие и мучился от нереальности происходящего.

Официанты приносили и уносили экзотические блюда из черепахи и даров моря. Звучала джазовая музыка. И я не переставал думать о том, что прекрасная женщина рядом со мной позволила маленькому Майклу Голдбергу умереть. Я был почти уверен, что она убила Мэгги Роуз или, по крайней мере, была сообщницей убийцы. И никаких намеков на угрызения совести. Где-то в Штатах была спрятана ее доля десятимиллионного выкупа. Но она умна: позволила мне разделить с ней расходы на поездку. «Пополам, Алекс, хорошо?» Вот она с аппетитом ест омара и закуску из акульего мяса. Выпила за обедом две кружки пива. Так разумна и так спокойна. В некотором смысле она куда опаснее Гэри Сонеджи-Мерфи.

О чем можно говорить после превосходного обеда и коктейлей с убийцей, с женщиной, в которую вы были влюблены? Мне нужно многое узнать у нее, но ни один из тех вопросов, что роились в моей голове, я не отважился задать. Вместо этого мы болтали о своих «каникулах» и строили планы на ближайшие часы.

Глядя на Джеззи, сидевшую напротив меня, я подумал, что никогда еще она не казалась мне такой желанной. Она снова теребила белокурую прядь волос возле уха — такой родной, знакомый, нервический жест. Почему нервничает, о чем переживает? Что ей известно?

Наконец она не выдержала:

— Ну, Алекс, ты не хочешь поведать мне, для чего мы прилетели в Вирджин-Горда? Что у нас на повестке дня?

Несмотря на то, что я старательно готовился к этому вопросу, он застал меня врасплох. Ее выстрел попал в цель. Я приготовился лгать. Да, я мог всему дать разумное объяснение, но не мог научиться нормально себя при этом чувствовать.

— Мне хотелось наконец по-настоящему поговорить с тобой. Впервые объясниться, Джеззи.

На ее глазах выступили слезы и медленно потекли по щекам, сверкая в неверном свете свечей.

— Я люблю тебя, Алекс, — прошептала она, — это так тяжело для нас обоих, и всегда было тяжело.

— Ты имеешь в виду, что мир не готов принять нас? Или мы не готовы принять его?

— Не знаю, что тут правильно. Какая разница, если все это так сложно?

После обеда мы пошли прогуляться вдоль берега в сторону затонувшего галеона. Живописные обломки были расположены на расстоянии четверти мили от ресторана. Пляж был абсолютно пуст. Сияла луна, но когда мы дошли до корабля, стемнело. По небу проносились обрывки облаков. Рядом со мной брел темный силуэт Джеззи. Мне стало неуютно — оружие я оставил в номере.

— Алекс! — Она вдруг приостановилась. Я подумал, что ей что-то послышалось, и оглянулся через плечо. Но я знал, что Сонеджи-Мерфи здесь быть не может. Неужели я мог ошибиться?

— Я все думаю о расследовании, — продолжала она, — и не могу остановиться. Хотя и не хочу думать об этом здесь.

— Что тебя беспокоит?

— Ты перестал рассказывать мне все. Что ты выяснил насчет Дивайна и Чакли?

— Ну, раз уж ты сама поднимаешь этот вопрос, то я, так и быть, отвечу. Ты была права в отношении них. Это очередной тупик. Давай наконец отдыхать. Мы оба это заслужили.

Глава 83

Гэри Сонеджи-Мерфи наблюдал, в то время как мозг его был погружен в сладостную игру фантазии. Он снова возвращался к убийству маленького Линдберга, рисуя в своем воображении Счастливчика Линди, очаровательную Энн Морроу Линдберг, Чарльза Линдберга-младшего в колыбельке… Вот детская комнатка на втором этаже особняка в Хоупвелле, штат Нью-Джерси… Вот уж были денечки, друзья мои! Да, о таких деньках можно только мечтать.

За кем же он так банально наблюдает — здесь и теперь?

Во-первых, за парой козлов из ФБР в черном «бьюике». Один из них — женского пола, если уж быть точным. Они на дежурстве. Впрочем, они абсолютно безобидны. Здесь нет проблем. Не с кем поразвлечься.

Во-вторых, он следит за входом в современное высотное здание под названием «Готорн». Очевидно, в честь Натаниэля, мрачного страдальца. На крыше — бассейн и солярий, внизу — гаражи, в вестибюле — консьерж. Нехилая берлога для бывшего агента. Эти тупицы из ФБР так тщательно бдят за небоскребом, словно он вот-вот улетит.

В начале одиннадцатого утра в здание «Готорн» вошел посыльный из «Федерального Экспресса».

Спустя несколько мгновений Гэри Сонеджи-Мерфи, одетый в униформу посыльного с двумя свертками в руках, позвонил в квартиру номер семнадцать. Когда Майк Дивайн открыл дверь, Сонеджи выпустил ему в лицо большую дозу хлороформа, как уже проделывал с Майклом Голдбергом и Мэгги Роуз Данн. В точности, как и дети, Дивайн рухнул на коврик в прихожей как подкошенный. У него в гостиной играла музыка — неподражаемый Бонни Райт. «Дай им о чем-нибудь поговорить…»

Через несколько минут бывший агент очнулся. Он ощущал резкую слабость во всем теле, в глазах двоилось. Абсолютно голый и полностью сбитый с толку, он обнаружил, что лежит в ванне по пояс в холодной воде, привязанный за лодыжки к крану.

— Что такое? — пробормотал он невнятно и жалобно. Он чувствовал себя так, словно вылакал дюжину порций виски с содовой.

— Перед вами — чрезвычайно острый нож, — склонился над ним Гэри Сонеджи-Мерфи. — Итак, показываю. Попытайтесь сфокусировать свои порочные голубенькие глазенки. Ну, Майкл, дружок, сосредоточимся!

И Сонеджи-Мерфи чиркнул своим жутким оружием по обнаженной руке бывшего агента. Дивайн дико закричал. Из длинной трехдюймовой раны в воду хлынули потоки крови.

— Чур, не пищать, — предупредил Сонеджи, размахивая ножом у самого лица несчастного агента. — Это вам не безопасная бритва «Жилетт» — лучше для мужчины нет. Можно малость поцарапаться — и до крови. Осторожнее, мой мальчик.

— Кто вы? — попытался спросить побледневший, как холст, Дивайн, но вместо этого получилось «Ттоооыы?»

— «Мне представиться позвольте — я богат, с хорошим вкусом и изысканная личность», — наслаждался Сонеджи. У него аж голова кружилась от собственных успехов. Будущее рисовалось в самых радужных красках.

Дивайн выглядел совершенно потерянным.

— Это из «Любви к дьяволу» — не узнали? Я — Гэри Сонеджи-Мерфи, за форму посыльного приношу извинения. Грубый камуфляж. Но я, видите ли, слегка торопился. Жаль, а то я ведь месяцами грезил о нашей встрече. О свидании с тобой, с тобой, прохвост!

— Что тебе от меня нужно? — несмотря на обстоятельства, Дивайн попытался хорохориться.

— Да зарезать, милок, зарезать. Вообще-то я тороплюсь. Так что у тебя есть выбор. Первый вариант: я здесь и сейчас отрезаю твой член и запихиваю его тебе в рот. Затем я тебя малость попытаю: буду чиркать по тебе ножичком. Начну с лица и буду резать до тех пор, пока не скажешь то, что я хочу знать. Ясно? Нет ли каких вопросов? Итак — болезненные пытки, которые приведут к сильной потери крови.

Голова Дивайна невольно дернулась в сторону от этого психа. Зрение его прояснилось — к несчастью. Он широко распахнул глаза. Гэри Сонеджи-Мерфи? В его квартире? С охотничьим ножом?

— Второй вариант, — продолжал сумасшедший. — Ты мне говоришь правду прямо сейчас. А я тут же отправлюсь за своими денежками — туда, где они спрятаны. Потом вернусь и прикончу тебя, но просто, без всяких вывертов. Кто знает, может, тебе и удастся спастись, пока меня не будет. Сомнительно, конечно, но надеждой жив человек! Скажу, Майкл, по секрету, что лично мне второй вариант по душе.

Сознание Дивайна уже достаточно прояснилось, чтобы он смог сделать правильный выбор. Он рассказал Сонеджи-Мерфи, где находится его часть выкупа. Она была здесь же, в Вашингтоне. Сонеджи поверил ему, но, что называется, доверяй, но проверяй. В конце концов, он все-таки имел дело с бывшим офицером полиции. Гэри на минуту помедлил у входа в квартиру, чтобы зычно рявкнуть своим лучшим голосом, в точности похожим на голос Арнольда Шварценеггера в роли Терминатора:

— Я вернусь!

Он чувствовал, что сегодня дела складываются неплохо. Он наконец-то разрешит все проблемы, связанные с этим чертовым похищением. Он здорово умеет изображать копа — это пригодится. Итак, Гениальный План снова работает.

Неслабо!

Глава 84

Я провел ночь почти без сна, так как каждый час просыпался. Здесь не было ни пианино на веранде, ни Деймона и Джанель, которые будили бы меня. Рядышком мирно посапывала она — убийца.

И план, который я обязан осуществить. Когда наконец взошло солнце, служащий отеля упаковал нам восхитительный ленч: в плетеной корзине лежали роскошные вина, французская вода в бутылках и дорогие блюда для гурманов. Были там также маски для подводного плавания, пушистые полотенца и бело-желтый полосатый пляжный зонтик.

Когда в восемь утра мы пришли на причал, все это уже было сложено в моторную лодку. Через тридцать минут мы причалили к нашему острову. Мы вернулись в то самое уединенное местечко — в наш рай. Мы снова пробудем целый день одни на острове, коралловом рифе, покрытом нежным белым песком. Прочие пары из отеля отправились на другие — свои — острова.

Абсолютно прозрачная морская вода цвета бутылочного стекла, через которую просвечивает дно. Заглядывая туда, я видел даже фактуру песка внизу. Я мог бы, если б захотел, сосчитать песчинки. Под ногами мелькали как спокойные, так и воинственные цветные рыбешки. Парочка барракуд длиной каждая футов по пять сопровождала нашу моторку почти до самого берега, но затем утратила к нам интерес.

— Когда за вами вернуться? — спросил лодочник. — Выбирайте любое время.

Это был мускулистый рыбак или моряк лет сорока. Такой беззаботный, жизнерадостный тип. Всю дорогу он потчевал нас островными байками преимущественно о поимке гигантских рыб.

Похоже, его мало волновало, что у нас с Джеззи разный цвет кожи.

— Часа в два-три? — я обернулся к Джеззи за советом. — Когда мистеру Ричардсу забрать нас отсюда?

Она уже занялась расстиланием пляжных полотенец и раскладыванием нашего экзотического снаряжения.

— В три — отлично, мистер Ричардс.

— Ну, хорошо. — Он широко улыбнулся. — Желаю приятно провести время. Вижу, в моих услугах здесь больше не нуждаются.

Махнув на прощанье рукой, он прыгнул в лодку, завел мотор и вскоре пропал из виду. Мы остались совершенно одни на своем острове. Ну что же, постараемся провести время с пользой.

Было так странно и жутко лежать на песке на одном полотенце рядом с убийцей и похитительницей детей. Мне приходилось снова все переоценивать, пересматривать мои чувства, планы и поступки, которые предстояло совершить, контролировать смятение и гнев. Я все еще продолжал любить эту женщину, в одночасье ставшую такой чужой и далекой. Я заставил себя закрыть глаза и расслабиться на солнышке. Если не отдохну, то ничего не сумею.

Как ты могла убить маленькую девочку, Джеззи? Как ты могла? Как ты могла столько времени всем лгать?

И вдруг откуда-то явился Гэри Сонеджи — неожиданно, без всякого предупреждения. Он держал свое излюбленное орудие убийства — длинный охотничий нож. Он занес его прямо над моей головой, накрыв меня своей тенью.

Но ведь он никак не мог попасть на остров. Никак!

— Алекс, Алекс, ты уснул, — раздался нежный голосок Джеззи. Она положила прохладную ладонь мне на плечо и ласково дотронулась до моей щеки кончиками пальцев.

Долгая бессонная ночь… Солнце и ветерок усыпили меня прямо на пляже. Это Джеззи нависла надо мной, это ее тень накрыла меня, а не силуэт Сонеджи… Сердце громко стучало, я покрылся потом. Сны влияют на нервную систему не слабее реальных событий.

— Я долго проспал?

— Лишь пару минут, детка. Позволь мне обнять тебя, Алекс.

Она придвинулась ко мне, коснувшись моего тела обнаженными сосками. Пока я спал, она сняла верхнюю часть купальника и покрыла кожу кремом для загара. На верхней губке блестели крохотные капельки пота. Ей не нужно было стараться выглядеть привлекательно. Но я сел и отодвинулся от нее. Затем показал на заросли бугенвиллей, растущих у самой кромки воды.

— Пойдем пройдемся немного. Хочу обсудить с тобой некоторые вещи.

— Какие? — Джеззи разочаровал мой отказ — она собралась заняться любовью прямо здесь, на пляже. А я — нет.

— Пошли. Побродим, потолкуем. Солнышко так славно припекает.

Я приподнял Джеззи, и она последовала за мной с явной неохотой, даже не потрудившись одеться.

Мы побрели по полосе прибоя, не прикасаясь друг к другу, но на расстоянии лишь нескольких дюймов. Прозрачная вода приятно холодила босые ноги. Какая чудовищная дикость… Это был один из самых гадких моментов в моей жизни. Наверное, самый гадкий.

— Алекс, ты такой серьезный… А ведь мы собирались развлекаться, помнишь? Или это мы так развлекаемся?

— Джеззи, я знаю обо всех твоих деяниях. Мне потребовалось время, но в конце концов все стало на свои места. Я знаю, что это ты увезла Мэгги Роуз от Сонеджи. Я знаю, что это ты убила ее.

Глава 85

— Вот об этом и потолкуем. Как видишь, магнитофонного провода на мне нет.

Она криво улыбнулась уголком рта:

— Вижу, что нет.

Прирожденная актриса. Мое сердце готово было выскочить из груди.

— Объясни, что произошло, Джеззи. Хотя бы скажи — почему. Я потратил два года, чтобы обнаружить то, о чем ты знала все время. Дай свое объяснение всему этому.

Безупречная прекрасная улыбка Джеззи наконец сползла с ее лица. Она медленно заговорила:

— Ладно, Алекс. Я расскажу тебе кое-что, иначе ты не оставишь меня в покое.

Мы побрели дальше, и Джеззи сказала мне правду.

— Как произошло, спрашиваешь? Вначале мы просто делали свою работу. Клянусь, это правда. Мы нянчились с семейкой министра. Джеральд Голдберг не привык к угрозам. Его запугали колумбийцы. Он повел себя как и должно штатскому: потребовал у Секретной службы охраны для себя и своего семейства. Дурацкие, никому не нужные наблюдения. С этого все и началось.

— И ты приставила к Голдбергам двух легкомысленных агентов.

— Двух приятелей. И далеко не легкомысленных. Просто мы думали, что все это ерунда. Потом Майк Дивайн заприметил, что учитель математики по имени Гэри Сонеджи прогуливается перед домом Голдбергов. Сперва мы решили, что он интересуется мальчишкой. Дивайн и Чакли полагали, что он педераст и ничего больше. На всякий случай навели о нем справки. Это прозвучало в отчетах моих агентов.

— Один из них следил за Сонеджи?

— Да, было пару раз. В паре местечек. Нас это не особенно занимало. Однажды ночью Чарли Чакли проследовал за ним в Саут-Ист. В тот момент мы никак не связывали его с убийствами, тем более что газетной шумихи по этому поводу не было. Сам знаешь, в городе одним убийством больше, одним меньше.

— Знаю. Когда вы заподозрили Гэри Сонеджи?

— Мы не догадывались, что он планирует похищение, пока он его не осуществил. Но за два дня до этого Чарли Чакли проследовал за ним на ферму в Мэриленде. Чарли и не думал о киднэппинге — на это не было причин. Но он узнал, где расположена ферма. Когда все произошло, Майк Дивайн позвонил мне из школы. И тут мне пришло в голову, что мы можем взять выкуп сами. Наверняка я не знала. Возможно, я и раньше думала об этом. Так просто, Алекс. Три-четыре дня — и все было бы кончено. И никто бы не пострадал. Дети ведь уже были похищены. Мы бы просто взяли выкуп. Миллионы.

Меня убивало то, как спокойно и деловито рассуждала Джеззи о похищении. Сама она не участвовала, но идея принадлежала ей. Не Дивайну, не Чакли, а ей, Джеззи. Она — вдохновитель и автор плана.

— А дети? — спросил я. — А Мэгги Роуз и Майкл?

— Но их уже похитили. Мы не могли предотвратить того, что уже произошло. Мы знали о ферме в Мэриленде и были уверены, что с детьми ничего не случится. Все-таки он учитель математики. Мы не считали его способным причинить им зло. Мы думали, что он дилетант, а мы держим ситуацию под контролем.

— Но он похоронил их в ящике, Джеззи. И Майкл Голдберг умер.

Глядя на море, Джеззи механически кивала.

— Да, мальчик умер. Это все изменило. Навсегда. Не знаю, возможно ли было это предотвратить. Вот тогда мы поехали и забрали Мэгги Роуз. И составили свои требования от имени похитителя. Весь план поменялся.

Мы с ней так и брели по кромке воды. Наверное, со стороны казалось, что любовники нежно выясняют отношения. Впрочем, последнее соответствовало истине. Наконец Джеззи заглянула мне в глаза:

— Я хочу сказать о том, что было между нами, Алекс. Это совсем не то, что ты думаешь.

Я не нашел ответа. У меня было такое чувство, будто я стою на темной стороне Луны и вот-вот не выдержу и взорвусь. Душа изнывала от невыносимой боли. Я автоматически продолжал слушать Джеззи. Остальное уже не имело значения.

— Когда все это началось во Флориде, мне необходимо было выяснить, что известно тебе. Нужны были каналы внутри полиции округа Колумбия. А ты — отличный коп, ты всегда сам по себе.

— И ты использовала меня, чтобы вытягивать информацию. Ты выбрала меня для передачи выкупа. ФБР ты не доверяла. Всегда демонстрируешь высокий профессионализм, Джеззи.

— Я знала, что ты не предпримешь ничего, что могло бы повредить девочке. Я знала, что ты передашь выкуп. Сложности начались по возвращении из Майами. Даже точно не знаю когда. Клянусь, это правда!

Я находился в каком-то ступоре, ощущая щемящую пустоту внутри. Тело покрылось потом, и совсем не палящее солнце было тому виной… Я задавал себе один вопрос: привезла ли Джеззи с собой оружие? И сам же ответил: да, она всегда действует как профессионал.

— Как бы то ни было, я влюбилась в тебя, Алекс. Я нашла в тебе то, что давно уже перестала искать в людях: порядочность и душевную щедрость, любовь и понимание. Деймон и Джанель так растрогали меня. Когда я с тобой, то чувствую свою цельность…

Я ощутил тошноту и легкое головокружение. В таком состоянии я был весь первый год после смерти Марии.

— Как бы то ни было, я тоже влюбился в тебя, Джеззи. Я очень старался, но по-другому не вышло. Я даже не мог вообразить, что кто-нибудь сумеет лгать так долго, как это делала ты. До сих пор не могу до конца осознать эту ложь и обман. Ну, а что Майк Дивайн?

Джеззи в ответ лишь пожала плечами.

— Ты совершила идеальное преступление, — похвалил я. — Просто шедевр. Ты осуществила мечту Гэри Сонеджи.

Она уставилась мне в глаза, словно пытаясь что-то рассмотреть сквозь меня. Оставалась еще одна деталь мозаики — самое последнее, что я хотел выяснить:

— Так что же на самом деле случилось с маленькой девочкой? Что именно ты, или Дивайн, или Чакли сделали с Мэгги Роуз?

Но Джеззи лишь мотнула головой:

— Нет, Алекс. Этого я не скажу. Ты знаешь, что не могу.

Начав говорить правду, она скрестила руки на груди. Они так и остались скрещенными, крепко сцепленными.

— Как ты смогла убить девочку? Как ты смогла, Джеззи? Как могла ты убить Мэгги Роуз Данн?

Джеззи шарахнулась от меня — даже для нее это было слишком. Она рванулась к пляжному зонтику и полотенцам. Но я успел схватить ее за локоть.

— Убери свои руки! — взвизгнула она с искаженным лицом.

— А может, продашь мне информацию о Мэгги Роуз! — крикнул я. — Может, заключим сделку, а, Джеззи?

Она повернулась ко мне лицом:

— Никто не позволит тебе снова открыть это дело. И не надейся, Алекс. На меня у них ничего нет. И у тебя нет. Я не собираюсь продавать тебе информацию.

— Да, да, конечно, Джеззи, — с крика мой голос понизился до шепота. — Да, Джеззи, да… А ведь ты могла бы продать информацию. Определенно могла бы.

Я указал на заросли пальм и бугенвиллей, сгущавшихся по мере удаления от песчаного пляжа. Из своего укрытия в густом кустарнике вдруг поднялся Сэмпсон, размахивая чем-то вроде серебряного жезла. Это был высокочувствительный микрофон. Рядом встали два агента ФБР и тоже помахали нам руками. Все они сидели в кустарнике с семи утра. Агенты покраснели как вареные раки. Даже Сэмпсон впервые в жизни загорел, несмотря на природную черноту.

— Это мой друг Сэмпсон. Он записал все, о чем мы говорили с начала прогулки.

На несколько секунд Джеззи зажмурилась. Она не ожидала, что я способен зайти так далеко.

— А теперь ты нам скажешь, как убила Мэгги Роуз.

Она распахнула глаза, которые вдруг стали маленькими и черными.

— Этого ты не найдешь никогда. Никогда не найдешь…

— Чего я не найду? Ты говоришь, я не найду чего-то.

— Ты все продолжаешь искать в людях добро, но его в них нет! Все твое дело потерпит крах! В конце концов, ты окажешься в дураках, в круглых дураках! Навсегда! Гнусный дурак!

— Может, ты и права, но зато у меня есть этот момент.

Джеззи размахнулась, чтобы ударить меня, но я ухватил ее за запястье. Она дернулась и упала. Такой толчок был наименьшим из всего, что она заслуживала. На лице ее застыло удивление.

— Недурное начало, Алекс. Ты быстро становишься настоящим ублюдком. Мои поздравления.

— Ха, я чувствую себя прекрасно. Со мной все отлично.

Далее Сэмпсон и фэбээровцы произвели формальный арест Джеззи Фланаган. Я вернулся в отель на ялике, упаковал вещи и через час был на пути в Вашингтон.

Глава 86

Через два дня после возвращения мы с Сэмпсоном снова были в дороге — на сей раз наш путь лежал в Уюни, в Боливию. Были основания надеяться и верить, что там мы найдем Мэгги Роуз Данн.

Джеззи говорила и говорила. Она продавала информацию. Отказавшись наотрез говорить с агентами ФБР, она выкладывала все мне.

Уюни находится в Андах, на расстоянии ста девяносто одной мили от Оруро. Туда добираются на маленьком самолетике до Рио-Мулато, а оттуда на джипе до Уюни.

В «форде», который вез нас к конечной цели нелегкого путешествия, сидело восемь человек. Рядом со мной — Сэмпсон, а еще тут были двое спецагентов, посол США в Боливии, водитель, а также Томас Данн и Кэтрин Роуз.

В последние самые изнурительные тридцать шесть часов Джеззи и Чарли Чакли наперебой выкладывали информацию о Мэгги Роуз. Изуродованное тело Майка Дивайна нашли в его вашингтонской квартире, после чего поиски Сонеджи активизировались. Но все было тщетно. Без сомнения, Гэри смотрел по телевидению историю нашего путешествия в Боливию и радовался своим деяниям.

Истории Чакли и Джеззи о похищении во всем совпадали. Была возможность получить десять миллионов долларов выкупа и уехать с деньгами. Поэтому они не могли вернуть девочку. Им нужно было уверить нас, что похитителем был Сонеджи-Мерфи. Но Мэгги могла это оспорить. Хотя убить девочку они собирались в самом крайнем случае — так они показали на допросах.

Преодолевая последние мили по горной дороге в Андах, мы с Сэмпсоном, да и все остальные, молчали. На подъезде к Уюни я краем глаза наблюдал за Даннами. Они молча сидели рядом, чуть отодвинувшись друг от друга. Кэтрин давно говорила, что потеря дочки почти разрушила их брак. Я припоминал, как восхищался ими в самом начале. Но Кэтрин Роуз я и сейчас симпатизировал. Во время поездки мы немного поговорили. Я не забуду, как тепло она благодарила меня.

Я надеялся, что девочка благополучно дождется конца этого долгого и ужасного испытания… Я все время думал о Мэгги Роуз Данн, малышке, с которой предстояло познакомиться. Вспоминались молитвы, плакаты на здании суда, зажженные свечи.

На въезде в деревню Сэмпсон подтолкнул меня под локоть.

— Глянь-ка на холм, Алекс. Не хочу делать преждевременных выводов, но, кажется, мы приближаемся к развязке.

Наш фургон вползал на холм в деревушке Уюни. По обеим сторонам дороги росли густые кусты. Над парочкой хижин вился дымок. Узкая колея уходила, казалось, прямо в Анды. На дороге стояла Мэгги Роуз. Да, одиннадцатилетняя девчушка стояла перед одной из хижин вместе с другими ребятишками семьи Патино, с которыми прожила около двух лет. В семье была дюжина ребятишек — вместе с ней. С расстояния в сотню ярдов мы разглядели ее. Как и прочие маленькие Патино, она была одета в рубашку и шорты, но выделялась среди них белокурыми волосами. Она загорела и выглядела здоровой, очень похожей на свою красавицу мать.

В семействе Патино понятия не имели, кто она такая. В Уюни никто не слыхал о Мэгги Роуз Данн, равно как в Пулакайо или в Убине, находившимися по ту сторону Анд. Об этом мы узнали от боливийской полиции.

Патино получали плату за то, что девочка жила у них. Они должны были содержать ее в целости и сохранности, но чтобы она не покидала пределы деревни. Майк Дивайн сказал ей, что бежать здесь некуда, а если она попытается, то ее поймают и будут пытать. Снова посадят под землю на долгий, долгий срок.

Я не мог отвести от нее глаз: девочка так много значила для меня и для многих людей. Я припоминал бесчисленные плакаты и рисунки и никак не мог поверить, что вот она стоит здесь, живая и здоровая после всего случившегося.

Видя, как с холма спускается микроавтобус посольства США, Мэгги Роуз никак не прореагировала. Она не выразила радости по поводу того, что за ней наконец приехали, что ее спасли. Она выглядела растерянной и озадаченной. На ее личике читалось смущение и испуг. Она шагнула вперед, затем снова отступила назад, посмотрев на свою «семью».

Я задавал себе вопрос, понимает ли Мэгги, что происходит. Она была сильно травмирована. Не утратила ли она вообще способность чувствовать? Хорошо, что я здесь и смогу помочь.

При воспоминании о Джеззи меня захлестнула волна ярости. Как можно причинить такое горе маленькой девочке? За пару миллионов долларов? Да хоть за все деньги мира!

Первой из автомобиля вышла Кэтрин Роуз. И тут Мэгги Роуз протянула к ней руки, закричав:

— Мамочка!

Поколебавшись одну секунду, она кинулась к ней. Они бежали друг к другу, раскинув руки для объятий.

Дальнейшее я увидеть не смог, так как мои глаза застилали слезы. Я взглянул на Сэмпсона и увидел слезу, выкатившуюся из-под его темных очков.

— Два крутых детектива, — прокомментировал он, улыбнувшись с волчьим оскалом. Эту его ухмылку я особенно любил.

— Ну, теперь в Вашингтон, округ Колумбия.

Мэгги Роуз возвращалась домой. Ее имя звучало в моей голове как заклинание: Мэгги Роуз, Мэгги Роуз. Ради этого момента стоило все пережить.

— Конец! — подытожил Сэмпсон.

Часть шестая

Дом Кросса

Глава 87

Дом Кросса стоял напротив, через улицу, во всей своей скромной красе.

Плохой Мальчишка зачарованно любовался бликами света, играющими на стеклах окон. Он всматривался то в одно, то в другое окошко. Пару раз по первому этажу прошаркала чернокожая старуха — бабуся Кросса, без сомнения.

Он знал, что ее зовут бабуля Нана, что Алекс так называл ее с детства. За последние несколько недель он выяснил о семействе Кросса все, что можно. И вот созрел недурной план: изящная маленькая фантазия.

Мальчишке нравилось бояться — вот как сейчас. Он боялся сам себя, людей в этом доме… Он наслаждался этим чувством, которое мог контролировать, вызывать или подавлять усилием воли. Наконец он покинул свое убежище и заставил себя подобраться ближе к дому Кросса. Чтобы самому стать Страхом…

Когда его страх был с ним, все чувства обострялись. Он умел сосредоточиться и сфокусировать эти ощущения на длительное время. Когда он перешел Пятую улицу, сознание очистилось от всего, не имевшего отношения к этому дому и его обитателям.

Мальчишка скрылся в заросшем палисаднике у фасада. Сердце колотилось, дыхание участилось и стало поверхностным. Тогда он вдохнул глубоко и медленно выдохнул через рот. Останови мгновение, наслаждайся, думалось ему.

Он развернулся спиной к дому, чтобы ощутить исходящее от стен тепло, и принялся сквозь просветы растительности наблюдать за происходившим на улице. В Саут-Исте всегда сумрачно, потому что уличные фонари никогда не светят.

Он был чрезвычайно осторожен: обозревал улицу минут десять, но все было спокойно. Никто не видел его. На сей раз никто не следил за ним.

Нанести последний штрих — и он направит свои усилия на лучшее и большее.

То ли он так подумал, то ли сказал вслух — он не всегда отличал одно от другого. Множество вещей происходило одновременно: мысли, слова, действия, фантазии.

Каждая деталь по поводу предстоящей ночи была уже сотни раз продумана. Когда они все наконец заснут, где-то между двумя и тремя часами утра, он захватит детей — Деймона и Джанель. Он усыпит их наркотиком прямо там, в спаленке на втором этаже. А доктор-детектив Алекс Кросс все это время сладко проспит. Ему придется проспать. Ведь знаменитый доктор Кросс нуждается в своей дозе страданий. Он станет частью нового расследования. Именно так все и произойдет. Это — наилучший из его планов, и он победит.

Кроссу понадобятся дополнительные мотивы, и он их найдет. Сначала Мальчишка убьет старуху бабушку. Затем направится в спальню детей. И никто никогда ничего не раскроет. Дети Кросса не будут найдены. Никто не потребует выкупа за них. И вот тогда он приступит к другим деяниям.

Он позабудет детектива Кросса. Но Алекс Кросс никогда, никогда не забудет его и своих исчезнувших малышей.

И Гэри Сонеджи-Мерфи повернулся к дому.

Глава 88

— Алекс, в доме кто-то есть! Кто-то пробрался в дом, Алекс! — шептала мне на ухо бабуля Нана.

Прежде чем она проговорила, я выпрыгнул из кровати. Годы, проведенные на улицах Вашингтона, научили меня двигаться быстро и бесшумно. Действительно, я услышал мягкий хлопок. Да, наша старинная отопительная система шумит по-другому. В доме определенно кто-то был.

— Оставайся здесь, Нана. Не выходи, пока я не позову, — шепнул я бабуле. — Я тебе крикну, как только наведу порядок.

— Алекс, я звоню в полицию!

— Оставайся здесь. Я сам полиция. Сиди тут.

— Алекс, дети!

— Сейчас приведу. Сиди здесь. Я их принесу сюда. Пожалуйста, один раз послушайся меня, слышишь? Слушайся меня!

В темном холле второго этажа было пусто. Я, по крайней мере, никого не видел. С бьющимся сердцем я вошел в детскую, стараясь уловить хоть какие-нибудь звуки. Но было тихо. Слишком тихо. Я вспомнил о жутких изнасилованиях… И чудовище здесь, в моем доме… Я выбросил эти мысли из головы.

Нужно сосредоточиться на нем. Я точно знал, кто это. Я был настороже все время после того, как мы с Сэмпсоном вернули Мэгги Роуз. Наконец я немножко утратил бдительность. И вот он здесь.

Я поспешил в детскую. Взбежал по ступенькам и открыл скрипучую дверь. Деймон и Джанель мирно спали в своих кроватках. Сейчас я их быстренько разбужу и отведу к бабуле Нана. Из-за детей я не держал оружия наверху. Мой револьвер внизу, в кабинете.

Я щелкнул выключателем возле кровати. Ничего! Света нет. Я помнил детали убийства Сандерсов и Тернера. Сонеджи обожал тьму. Темнота — его визитная карточка, его автограф. Он всегда первым делом отключал электричество. Да, это он. Нелюдь.

Внезапно мне был нанесен ужасающей силы удар. Что-то налетело на меня, словно грузовик. Это он, Сонеджи. Он прыгнул откуда-то из тьмы. Я чуть не отключился с первого же удара.

Он был поразительно силен. Всю свою жизнь он тренировал мускулы, с того самого момента, когда впервые был заперт в подвале отцовского дома. Тридцать лет он вынашивал планы, как рассчитаться со всем миром. Тридцать лет он ткал свою паутину. Он строил планы, как добиться славы, которой он, по его мнению, заслуживал.

Я ХОЧУ БЫТЬ КЕМ-НИБУДЬ!

Вдруг он бросился на меня, и мы с грохотом повалились на пол. У меня перехватило дыхание. Я крепко стукнулся головой о край детского письменного стола, в ушах зазвенело, перед глазами заплясали во тьме бесчисленные мелкие искорки.

— Доктор Кросс! Да вы ли это? Вы позабыли, что это мое шоу?

Я с трудом различал физиономию Гэри Сонеджи, выкрикивавшего мое имя. Он просто оглушал меня своим воплем на высокой ноте:

— Не сметь трогать меня! Не сметь! Дошло или нет, доктор? Ты понял! Я, я герой! А не ты!

С его ладоней стекала кровь, кругом все покраснело от крови. Только теперь я это заметил. Кого он успел ранить? Что натворил в нашем доме?

В темноте я едва различал очертания предметов в детской. Вот он одной рукой заносит надо мной нож, вереща:

— Я, я звезда! Я — Сонеджи! Мерфи! Кем бы я ни пожелал стать!

Теперь я понял, чьей кровью он перемазался: моей. Он успел ранить меня, когда ударил в первый раз. Он снова занес нож, рыча по-звериному. Дети проснулись, Деймон в ужасе закричал «Папа!!!», а Джанель зарыдала.

— Дети, бегом отсюда! — крикнул я, но они от испуга не могли даже вылезти из постелей.

Сонеджи сделал обманный маневр ножом, и вновь заструилась кровь. Я непроизвольно дернулся, и нож рассек мне плечо. На этот раз я ощутил боль и понял, что случилось. Тогда я громко заорал на Сонеджи. Дети тоже вопили. Мне захотелось прямо сейчас, на месте, убить его. Я впал в ярость, и во мне не осталось ничего, кроме ненависти к этому монстру, пришедшему в мой дом.

Сонеджи-Мерфи снова занес свой нож. Смертоносное лезвие было таким тонким и острым, что именно поэтому я в первый раз не почувствовал боли.

Но тут раздался яростный крик, заставивший Сонеджи застыть на долю секунды. Он крутанулся с глухим рычанием. Крик издавала фигурка у дверей — это бабуля Нана пришла отвлечь его.

— Это наш дом! — гневно кричала она. — Вон из нашего дома!

Меж тем я приметил металлический отблеск на письменном столе. Протянув руку, я схватил ножницы, которыми Джанель вырезала бумажных кукол. Большие ножницы бабули Нана.

Сонеджи-Мерфи снова подступал ко мне с ножом. Тот ли это нож, которым он предпочитал пользоваться всегда? Которым он убил Вивиан Ким?

Я бросился на него с ножницами, которые тут же вонзились в мягкую плоть. Я рассек ему щеку. Вопль эхом отозвался в комнате:

— Ублюдок!

— Напомни-ка мне, кто из вас ранен? Сонеджи или Мерфи? — подразнил я монстра.

Он что-то проорал, я не разобрал смысла, и снова прыгнул на меня. Ножницы вонзились ему куда-то в шею. Он отскочил, протянув руку, чтобы вырвать их у меня.

— Давай, давай, скотина! — выкрикнул я. Вдруг он зашатался и внезапно выбежал из детской. Он не пытался напасть на бабулю Нана.

Может, он серьезно ранен? Он закрыл обеими руками лицо, дикий вопль звучал на высокой звенящей ноте… Или он впал в какое-то другое состояние? Может быть, заплутал в своих фантазиях?

Я стоял, опустившись на одно колено. Последний крик отдавался в голове глухими ударами. Наконец удалось подняться. Все кругом было заляпано кровью: рубашка, штаны, голые ноги. Моей и его кровью.

Выброс адреналина позволил мне справиться. Натянув что-то на себя, я пустился вдогонку за Сонеджи. На сей раз он не сбежит — я этого не допущу.

Глава 89

Заскочив в кабинет, я схватил револьвер. Ясно, что у него имеется план на случай побега и каждый шаг сотни раз обдуман. Он ведь жилец своих фантазий, а не реального мира. Я полагал, что он уже покинул наш дом, ретировался, чтобы снова дать бой. Похоже, я уже рассуждаю как он. Вот ужас!

Входная дверь осталась широко распахнутой. Я бежал по следу. На ковре внизу была тоненькая дорожка крови. Он специально оставил мне след?

Куда мог направиться Гэри Сонеджи-Мерфи, потерпев поражение в нашем доме? У него всегда имелся запасной план. Где его убежище? Можно ли его вычислить? Кровь, текущая из ран на боку и на левом плече, мешала четкости моей мысли.

Пошатываясь, я вышел в темень и прохладу раннего утра. Улица безмолвна, как и всегда в этот час — а было четыре утра. Одна лишь мысль мучила меня: как узнать, где он скрывается? Ожидает ли он погони? Может, где-то затаился и поджидает меня? Может, Сонеджи-Мерфи где-нибудь буквально в двух прыжках? Как всегда, опережает на два шага? Но я просто обязан обогнать его один-единственный раз — сегодня.

Станция метро находилась в одном квартале от нашего дома на Пятой улице. Туннель был пока недостроен, но соседские ребятишки частенько спускались туда, чтобы пробежать под землей четыре квартала до Капитолия. Вот именно — метро!

Я побежал туда, точнее, заковылял, не обращая внимания на боль. Он был в моем доме! Он охотился за моими детьми!

Я спустился в туннель, держа наготове револьвер, который извлек из кобуры, надетой прямо поверх пижамной рубахи. Каждый шаг отзывался резкой болью в боку. Изнывая от боли, я бесшумно двигался по черному туннелю, припадая к земле. Быть может, он следит за мной, зная, что я поплетусь сюда? Невзирая на возможную ловушку, я продвигался вперед. Здесь полно мест, где легко укрыться.

Весь путь я прошел до конца, нигде не обнаружив и следа крови. Сонеджи-Мерфи в туннеле не было. Он скрылся в другом направлении — он вновь ускользнул. Адреналин в крови снижался, и я заметно слабел, с трудом преодолевая каменные ступени на выходе из туннеля. Ночная публика входила и выходила из работающих круглосуточно писчебумажного магазинчика и ресторанчика в метро. Я представлял собой жалкое зрелище: окровавленный, еле держащийся на ногах субъект. Но никто — ни один человек — не остановился. В столице нашей родины по ночам и не такое увидишь.

В конце концов, я доковылял до водителя грузовика, который перед магазинчиком сгружал пачки «Вашингтон пост», и объявил, что я — офицер полиции. Голова слегка кружилась от потери крови.

— Я ничего плохого не сделал, — отозвался он, не поворачивая головы.

— Ты не стрелял в меня, гад?

— Нет, сэр. Что у вас, крыша едет? Вы и взаправду коп?

В конце концов ему пришлось отвезти меня домой на своем грузовичке. Всю поездку он клялся, что привлечет меня к ответственности.

— Мэра Монро привлеки, — посоветовал я. — Привлеки эту грязную задницу.

— Так вы коп? Да никакой вы не коп, — не хотел он верить.

— Я самый настоящий коп!

Около моего дома уже столпились полицейские машины и машины «Скорой помощи». Подобный кошмар я видел в своих самых страшных снах: до этого ни один полицейский и ни один медик не переступали порога моего дома.

Не обошлось без Сэмпсона, который вырядился в черную кожаную куртку поверх старого свитера и кепку. Он посмотрел на меня как на сумасшедшего. За его спиной мигали красные и синие огни санитарной машины.

— Как дела? Что-то выглядишь неважно. У тебя все в порядке?

— Дважды полоснули охотничьим ножом. По сравнению с тем, когда нас подстрелили в Гарфилде, не так уж плохо.

— Угу. А с виду хуже. Может, приляжешь на лужайке? Давай-ка, ложись, Алекс.

Но я лишь мотнул головой и пошел прочь. Надо наконец закончить дело. Когда-то оно должно быть закончено. Санитары попытались уложить меня на лужайку — на нашу крошечную лужайку или на носилки. Но я не дался: у меня появилась одна идея. Он оставил входную дверь широко распахнутой. Оставил открытой. Почему?

— Через минуту поступлю в ваше распоряжение, — сообщил я санитарам, проходя мимо. — Зарезервируйте носилки.

Они что-то закричали, но я прорвался к своей цели. Молча и целеустремленно я прошел через гостиную в кухню, отворил дверь, ведущую в подвал, и поспешил вниз. Но там было пусто. Никакого движения, ничего необычного. Подвал был моей последней надеждой. Я прошествовал мимо огромной корзины для грязного белья в самый дальний от ступеней угол подвала. Но и там не оказалось Гэри Сонеджи-Мерфи.

Ко мне вниз по ступенькам скатился Сэмпсон:

— Здесь его нет! Но его засекли в деловой части города! В районе Дюпон-Секл.

— Еще один спектакль хочет устроить, ах, сукин сын, Сын Линдберга! — забормотал я.

Сэмпсон даже не предпринял попытки уговорить меня остаться — он видел, что это невозможно. Мы помчались к автомобилю. Я считал, что со мной порядок — если б это было не так, я бы давно свалился. Один юный панк, живший по соседству, заметив кровь на моей рубашке, прокомментировал:

— Подыхаешь, Кросс? Это хорошо.

Такой панегирик в мою честь.

Через десять минут мы уже были в Дюпон-Секл. Повсюду припаркованы полицейские машины с красно-синими мигалками, вспыхивающими в пасмурном свете раннего утра. Для копов продолжалась трудовая ночь: кому нужно, чтобы вооруженный сумасшедший разгуливал по деловой части Вашингтона днем?

Еще один спектакль. Хочу быть кем-нибудь.

Ровно ничего не произошло в течение следующего часа — за исключением разве что взошедшего солнца. Появились первые пешеходы, движение становилось все более интенсивным. Утренняя жизнь Вашингтона шла своим чередом. Первые прохожие проявляли любознательность, расспрашивая полицейских. Им отвечали: «Проходите, не останавливайтесь. Здесь не на что смотреть».

Врач из «Скорой помощи» обработал мои раны. Опасности не было, просто я потерял много крови. Он требовал, чтобы я немедленно отправился в больницу, но это вполне могло подождать.

Новый спектакль! Дюпон-Секл! Деловая часть Вашингтона, округ Колумбия! Гэри Сонеджи-Мерфи любит выступать в столице!

Я попросил доктора «Скорой помощи» отвалить, что он и сделал. Он успел обманом ввести мне снотворное, но я застукал его.

Сэмпсон стоял рядом, посасывая сигарету.

— А ты сейчас грохнешься в обморок, — прокомментировал он. — Представляешь — сердечный приступ у африканского слона.

— Никакой не сердечный приступ, — возразил я сквозь гудение в голове, — просто африканского слона пару раз пырнули ножичком. К тому же речь не о слоне, а об африканской антилопе. Грациозной, сильной, выносливой.

И я направился к машине Сэмпсона.

— Что, Алекс, есть идея? — крикнул он на ходу.

— Угу. Поехали, хватит тут стоять. Он дожидается часа пик.

— Ты уверен, Алекс?

— Уверен.

До восьми мы кружили по деловой части Вашингтона. Я был близок к полной безнадеге. Я засыпал в машине, со лба градом катил пот. Африканская антилопа на грани обморока. Я пытался рассуждать как Гэри Сонеджи-Мерфи. Здесь ли он или уже удрал из Вашингтона?

Без двух минут восемь по радио пришло сообщение: «Подозреваемый замечен на Пенсильвания-авеню близ Парк-Лафайетт. У него автомат. Он движется в направлении Белого дома. Всем машинам срочно на выезд!»

Итак — новое представление. Все же мне удалось немного просчитать его действия. Они обнаружили его меньше чем в двух кварталах от Пенсильвания-авеню. В двух кварталах от Белого дома.

ХОЧУ БЫТЬ КЕМ-НИБУДЬ!

Его зажали между обувной мастерской и бурым зданием, где располагались юридические конторы. Он использовал как прикрытие стоящий там «джип». Еще одна проблема: у него заложники — двое ребятишек лет одиннадцати-двенадцати. Возраст Гэри, когда мачеха запирала его в подвале. Снова мальчик и девочка. Они, ничего не подозревая, шли утром в школу. Напоминание о Майкле Голдберге и Мэгги Роуз.

— Начальник сыскного отдела Кросс, — представлялся я, проходя через полицейские кордоны, расставленные на протяжении всей Пенсильвания-авеню.

Отсюда ясно просматривается Белый дом. Интересно, президент тоже наблюдает за происходящим по телевизору? Я уже приметил по крайней мере один автомобиль новостей Си-эн-эн. Над головой кружилась парочка вертолетов, принадлежащих телевидению. Впрочем, ближе им не подойти, поскольку летать над Белым домом запрещено. Говорят, мэр Монро уже на пути сюда. Думаю, Гэри рассчитывал на большее. Он требовал встречи с президентом — а в противном случае грозился убить детей. На Пенсильвания-авеню и прилегающих улицах было прекращено движение. Водители и пассажиры бросили автомобили прямо на улице. Толпы зевак собрались полюбоваться зрелищем. Миллионы зрителей сейчас прильнули к экранам телевизоров.

— Думаешь, он идет на Белый дом? — спросил Сэмпсон.

— По идее, именно это его и волнует… Я поговорил с начальником группы оцепления, сообщив ему, что, на мой взгляд, Гэри Сонеджи-Мерфи готов вспыхнуть, и предложил поднести зажженную спичку. Уже прибыл человек, которому поручено вести переговоры. Он с большим удовольствием уступил мне эту честь.

Я должен был вступить в переговоры с Сонеджи-Мерфи. Но Сэмпсон сгреб меня в охапку и прошептал на ухо:

— Алекс, у нас есть шанс! Мы его хлопнем!

— Это ты ему скажи, — посоветовал я. — Давайте, если у вас есть шанс. Пробуйте. Вперед.

Уже в который раз я отер рукавом пот. Я просто истекал потом, вдобавок подташнивало и кружилась голова. В руке у меня оказался громкоговоритель, и я включил его на полную мощность.

Сила была на моей стороне. Теперь и я хотел БЫТЬ КЕМ-НИБУДЬ. Неужели к этому и шло? Неужели это и есть правда?

— Это Алекс Кросс! — рявкнул я. Несколько умников из толпы начали было издавать одобрительные возгласы, но вдруг все стихло. Тишина нависла над деловой частью округа Колумбия.

И вдруг метнулся ослепительный шквал огня. Из автомобилей, припаркованных на Пенсильвания-авеню, мгновенно повылетали стекла. За несколько секунд был нанесен огромный материальный урон, но из людей, насколько я понял, никто не пострадал, и дети оставались невредимы. Давай назад, кончай, Гэри!

И вот прорезался голос — кричал Гэри. Он хотел что-то сказать мне — нас было двое. Чего он хотел? Его звезда взошла над столицей. Этому всячески способствовало национальное телевидение.

— Покажитесь-ка мне, доктор Кросс! Покажите нам свою прелестную мордашку!

— Для чего? — спросил я в громкоговоритель.

— Даже и не думай! — громким шепотом приказал Сэмпсон.

И вновь — шквал огня, еще более долгий, чем первый. Как будто мы вдруг чудом переместились в Бейрут. Вокруг жужжали камеры и щелкали фотоаппараты.

Неожиданно даже для самого себя я встал и вышел из-за полицейского седана, служившего укрытием. Я подошел к нему не слишком близко, но вполне достаточно, чтобы меня убить. Кретины из толпы зевак издавали приветственные вопли.

— Эй, Гэри! — крикнул я. — Здесь телевидение! Они снимают меня — как я стою тут! Я стану звездой! Я не слишком быстро начинал, но блистательно закончу!

Сонеджи-Мерфи принялся хохотать. Мрачный хохот длился довольно долго. У него мания? Или он в депрессии?

— Думаешь, просчитал меня наконец? — вдруг заорал он. — Да неужели? Воображаешь, что знаешь, кто я сейчас? И чего хочу?

— Сомневаюсь. Но я знаю, что ты ранен. Ты думаешь, что умираешь. Иначе, — я позволил себе длинную театральную паузу, — ты бы не позволил поймать тебя снова.

На глазах у всей Пенсильвания-авеню Сонеджи-Мерфи вдруг поднялся из-за ярко-красного «джипа». Ребятишки лежали на земле позади него, кажется, целы и невредимы.

Гэри театрально раскланялся со мной. Сейчас он походил на обычного американского паренька, как и в суде. Я пошел прямо на него. Все ближе и ближе.

— Отличный прием, — заметил он, — прекрасно сказано! Но все равно звезда — я!

Внезапно он навел на меня автомат. Но тут из-за моей спины прогремел выстрел. Сонеджи-Мерфи ринулся к обувной мастерской. Он упал на тротуар, перевернулся. Маленькие заложники завизжали, затем вскочили и побежали прочь. Я помчался со всех ног через Пенсильвания-авеню с воплем:

— Не стрелять! Прекратить огонь!

Оглянувшись, я увидел Сэмпсона, чей револьвер был нацелен прямо на Гэри Мерфи. Он медленно направил дуло в небо, глядя на меня. Для нас обоих все закончилось. Гэри, скорчившись, лежал на тротуаре. Изо рта медленно вытекала алая струйка крови. Он по-прежнему сжимал в руке автомат. Подойдя, я быстро забрал у него оружие. Сзади щелкали камеры. Дотронувшись до его плеча, я тихо позвал: «Гэри?» Затем осторожно перевернул тело лицом вверх. Он был неподвижен и не подавал признаков жизни. Передо мной снова был милый провинциальный паренек. Он опять стал самим собой, Гэри Мерфи.

Внезапно глаза его раскрылись. Он сосредоточил взгляд на мне и медленно разомкнул губы.

— Помогите, — раздался мягкий тихий шепот. — Помогите, доктор Кросс. Помогите мне, пожалуйста.

Я опустился рядом на колени и задал вопрос:

— Кто вы?

— Гэри… Я — Гэри Мерфи…

Мат!

Эпилог

Высшая справедливость

(1994)

В преддверии рокового дня я совершенно лишился сна. Даже на пару часиков не удавалось отключиться. Не мог терзать пианино. Не желал видеть никого, кто жаждал обсудить то, что должно было вскоре случиться. В последнюю ночь накануне казни я выскользнул из дому в два часа ночи, поцеловав напоследок спящих Деймона и Джанель.

В три я уже был в федеральной тюрьме Лортона. Там при лунном свете расхаживала толпа с самодельными плакатами, распевая песни протеста шестидесятых годов. Многие молились. Среди них были монахини и священнослужители. Преобладали женщины.

Помещение для казней в Лортоне — обычная камера с тремя окошками: для прессы, для официальных лиц штата и для друзей и семьи. Сейчас все три были занавешены тяжелыми темно-синими шторами. Их отдернули в половине четвертого утра. Осужденный был прикован к больничной койке. На левой руке была специальная широкая панель.

Джеззи лежала спокойно, уставившись в потолок, но встревожилась и напряглась, когда к койке подошли два исполнителя. Один держал на подносе иглу. Укол в вену был единственной физической болью, которую должен испытать осужденный, если, конечно, казнь осуществляется правильно.

Предыдущие несколько месяцев я регулярно навещал в Лортоне Джеззи и Гэри. Полицейский департамент округа Колумбия предоставил мне продолжительный отпуск, и у меня была масса времени для визитов, хотя одновременно я писал эту книгу.

Гэри почти все время «отсутствовал» — так значилось в отчетах о нем. Большую часть времени он проводил в мире своих сложнейших фантазий. Возвращать его к реальности становилось все труднее и труднее. Во всяком случае, такое складывалось впечатление. Именно это и спасло его от судебного разбирательства и в конечном счете от казни. Я был убежден, что он снова играет в свои игры, разрабатывает очередной Гениальный План, но никто не слушал меня.

Джеззи согласилась говорить со мной. Мы всегда готовы были к беседе. Ее не удивил смертный приговор, вынесенный ей и Чарльзу Чакли. В конце концов, именно она отвечала за жизнь сына министра финансов. Она и агенты Секретной службы похитили Мэгги Роуз Данн. Они отвечали за смерть Майкла Голдберга, а также за смерть Вивиан Ким. Джеззи и Дивайн также убили пилота, который вел самолет во Флориде, Жозефа Дено.

Джеззи призналась, что с самого начала мучилась угрызениями совести:

— Но это не остановило меня. Видно, что-то в моей душе безнадежно испорчено. Возможно, я и сейчас пошла бы тем же путем. За десять миллионов долларов я готова на все что угодно. И не думай, что я — исключение. Сейчас век алчности, Алекс. Но ты — не такой.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю. Ты — Черный Рыцарь.

Она просила меня не жалеть о ее кончине. Ее сердили марши протеста у тюрьмы: «Если бы их ребенка убили, они бы вели себя по-другому».

Мне было очень плохо. Я не знаю, насколько доверял словам Джеззи, но чувствовал себя просто ужасающе. Мне не хотелось присутствовать при казни, но Джеззи просила прийти.

У окна для друзей я был единственным. Мать Джеззи умерла вскоре после ее ареста. Шесть недель назад казнили бывшего агента Чарльза Чакли. Такая же судьба ждала и Джеззи.

Ей поставили капельницы с длинными пластиковыми трубочками. Сначала в вену вводили обезболивающее, затем начинало капать снотворное, и осужденный засыпал. Потом поступала большая доза павулона, и через десять минут наступала смерть. Чтобы ускорить процесс, вводилась также доза хлористого калия. В итоге сердце переставало биться, и человек умирал за десять секунд.

Отыскав мое лицо в окошке для друзей, Джеззи слабо махнула кончиками пальцев, даже сделав попытку улыбнуться. Волосы ее были аккуратно причесаны, несмотря на короткую тюремную стрижку. Она и сейчас оставалась красивой. Я подумал о Марии, с которой перед смертью даже не попрощался. Может, тогда мне было бы еще хуже. Страшно хотелось убежать из тюрьмы, но я обещал Джеззи остаться. А я всегда сдерживаю обещания.

По сути, ничего особо жуткого не было. Глаза Джеззи закрылись. Я надеялся, что смертельное лекарство не причинило ей страданий, но проверить не мог. Она глубоко вздохнула, затем открыла рот, и я увидел, что ее язык запал глубоко назад. Такова современная казнь человеческих существ. Так окончила свои дни Джеззи Фланаган.

Выйдя из тюрьмы, я поспешил к своей машине, убеждая себя, что просто обязан это вынести, как психолог и детектив. Потому что я могу вынести все. Я выносливее, чем кто бы то ни было. Я крутой.

Пальцы что-то до боли крепко сжали в кармане куртки. В правой руке я держал серебристую заколку, которую Джеззи мне когда-то дала.

Подойдя к машине, я обнаружил, что за «дворник» засунут простой белый конверт. Бросив его в карман куртки, я уселся за руль и открыл лишь в Вашингтоне. Я догадывался, от кого послание, и был прав. Письмо прислал нелюдь. Очень личное, как плевок в лицо:

«Алекс, она рыдала, скулила, умоляла о прощении, прежде чем ее укололи? А ты уронил слезинку?

Привет твоей семейке! Хочу, чтоб меня помнили.

Всегда — Сын Л.»

Он по-прежнему играл в свои зловещие выдуманные игры, и всегда будет играть. Я растолковывал это всем, кто слушал меня. Я писал об этом в научные журналы. Мой диагноз: Гэри Сонеджи-Мерфи отвечает за свои действия. Он должен понести наказания за убийства в Саут-Исте. Семьи его чернокожих жертв взывают к справедливости и возмездию. Если кто и заслуживал смертной казни, так это Сонеджи-Мерфи.

Судя по записке, он ухитрился найти подход к кому-то из охранников. Кто-то в Лортоне сочувствует ему. И, конечно, у него есть план. Плод диких умственных игр. Десятилетний или двадцатилетний.

Проезжая по Вашингтону, я думал: кто же более искусный манипулятор — Гэри или Джеззи? Оба — психопаты. В нашей стране таких больше, чем в каком-либо другом месте планеты. Но психопатия принимает различные формы и проявления, ее представители принадлежат к обеим полам, к разным расам и вероисповеданиям. И это самое жуткое.

В то утро я сыграл на веранде «Голубую рапсодию», потом Бонни Райта «Пусть будет им о чем поговорить». Деймон и Джанель околачивались поблизости, внимая игре любимого пианиста. Когда подошла очередь Рея Чарльза, они уселись рядышком около пианино. Втроем мы упивались музыкой, прижимаясь друг к другу.

А потом я отправился в столовую для неимущих при церкви Св. Антония. Нужно было помочь с обедом. Дядя Арахис еще существует.

Примечания

1

Чарльз Линдберг (1902–1974) — американский летчик, совершивший в 1927 г. первый беспосадочный перелет через Атлантический океан. В 1932 г. у него был похищен малолетний сын. После этого случая в США была введена смертная казнь за киднэппинг.

2

Игра слов. Название фирмы «Фидо Дидо» переделано в «Двибо Дидо».

3

Cross — крест (англ.).

4

В оригинале — игра со словом «cojones», которое переводится как «яички» и «отвага, мужество». Офицерские знаки отличия называются brass cojones.

5

В оригинале — жаргон, принятый при игре в шары. Заменен присказками картежников.

6

Имеется в виду бестселлер американского автора Джеймса Дики — роман «Избавление» — о выживании в глуши.

7

Цитируется по роману Ф. Кафки «Процесс» в перев. Р. Райт-Ковалевой.

8

Раньше виденное (фр.).

Content

Джеймс Паттерсон
Явился паук

Пролог «Сыграем понарошку» (1932)

Часть первая Мэгги Роуз и Сморчок Голдберг (1992)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть вторая Сын Линдберга

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Часть третья Последний джентльмен Юга

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Часть четвертая Вспомните Мэгги Роуз

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Часть пятая Повторное расследование

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Часть шестая Дом Кросса

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Эпилог Высшая справедливость (1994)

Примечания