Изяслав

Из «Энциклопедического словаря»

Изд. Брокгауза и Ефрона,

т. XIX, СПб., 1900

зяслав (Димитрий) Ярославич, великий князь киевский — старший сын Ярослава I, великий князь киевский; род. в 1024 г. При жизни отца княжил в Турове. По завещанию Ярослава ему достался киевский стол и старшинство между князьями. По-видимому, И. не был любим киевлянами. В 1068 г. половцы стали грабить Южную Русь; киевляне обратились к И. с просьбой выдать им оружие. И., вероятно, не доверяя киевлянам, отказал им. Тогда они возмутились, освободили из темницы пленного полоцкого князя Всеслава и провозгласили его своим князем. И. бежал в Польшу и через семь месяцев с польским войском, под предводительством Болеслава, вернулся. Всеслав вышел против него с киевским ополчением, но с дороги тайно от войска бежал в Полоцк. Тогда киевляне обратились к братьям И., Святославу и Всеволоду, с просьбой помирить их с князем. И., хотя и послушался братьев, но послал в Киев сына Мстислава, который виновников изгнания И. перебил, частью ослепил. Неудивительно, что когда И. поссорился с братом Святославом Черниговским, и последний вместе с Всеволодом пошёл на него, киевляне не оказали поддержки вёл. князю. И. должен был вторично бежать. На этот раз ему пришлось искать пристанища в Германии у имп. Генриха IV, но император не мог оказать ему поддержки, не помог и папа Григорий VII, к которому И. посылал сына. Только в 1076 г., когда умер княживший в Киеве Святослав, и его место занял Всеволод, И. с польскими войсками пошёл на Киев. Всеволод добровольно вступил с ним в соглашение, отдал ему Киев, а себе взял Чернигов. И. погиб в борьбе с изгоями. Сын Святослава, Олег, и сын Вячеслава смоленского, Борис, не получившие от дядей уделов, бежали в Тмуторокань, а в 1078 г. привели половцев и выгнали из Чернигова Всеволода. Тот обратился за помощью к И. Недалеко от Чернигова на Нежатиной Ниве встретились войска И. и Всеволода с войсками изгоев. Произошла битва, в которой и был убит И. (3 окт. 1078 г.). Тело его погребено в церкви пресвятой Богородицы.

Росоховатский Игорь

Изгнание Изяслава

"...Людье кыевскии прибегоша

Кыеву, и створиша вече на

торговищи, и решл, пославшеся ко

князю: "Се половци росулися по

земли; дай, княже, оружье и кони,

и ещё вьёмся с ними." Изяслав же

сего не послуша..."

"Повесть временных лет" под 6576 годом (1068 год)

а полном скаку всадник вылетел на гребень холма и резко натянул поводья. Конь вздыбился.

Всадник смотрел из-под ладони на лежащий в долине город, на расписные терема, на крыши домов, на отвоёванные у степи зелёные полоски полей. Вся эта жизнь была не понятна ему, кочевнику и воину. Зачем людям строить города? Зачем целыми днями гнуть спины под палящим солнцем, заботясь о пропитании? Сын степей, он любил простор и пустоши, где много дарового корма для коня, где можно промчаться разрушительным ураганом, убить чужака, схватить добычу и спустя мгновение растаять в бескрайности.

Раскосые рысьи глаза воина жадно ощупывали раскрывшуюся перед ним картину. Он знал: там, за каменными стенами, много сытной пищи, блестящих звякающих вещиц, женщин и выносливых мужчин, которых можно сделать рабами. Они будут пасти табуны, исполнять всю работу. И люди его племени смогут отдыхать и веселиться, их пальцы не будут успевать очищаться от жира.

Пьянящ кумыс великих надежд, и горька полынь разочарования. Воин помнит, как умеют сражаться непонятные русичи. Они подобны трудолюбивым муравьям, когда спокойны. Они напоминают бушующую реку, когда разгневаны.

Но старые и мудрые воины говорят, что иногда в их князей вселяются боги безумия и раздоров. Тогда воины-русичи уничтожают друг друга, оставляя свои дома и своих женщин без защиты. И степь надвигается на города и селения, копыта коней вытаптывают полоски полей, ковыль прорастает на развалинах храмов.

Степь ждёт этого часа...

ПУСТЬ НЕ ДОЖДЁТСЯ!

Глава I

ДРУЖИННИК КНЯЗЯ

1

Шесть человек продирались сквозь густые приднепровские заросли. Двое передних прокладывали дорогу, один из них держал наготове копьё для метания - сулицу. Его мягкая поступь напоминала поступь крадущегося барса. То и дело он подавал знак ватажникам - замрите! - опускался на землю, прижимался к ней ухом, слушал... Мошкара садилась на его лицо, и он досадливо отмахивался.

Здесь, у Днепра, от самого Подолия раскинулось киевское перевесище[1]. Между деревьями развешаны сети-перевесы для ловли птиц - тонкие, но прочные, сплетённые из конского волоса. На них ловчие разложили веточки с вкусными ягодами, насыпали зерно на листья.

Ветер не мог пробиться сквозь зелёные стены. Здесь было душно, тепло, сыро, над прелью трав и прошлогодней листвы стлался туман. Тонкие лучи света были подобны стрелам, застрявшим в зарослях.

Деревья стояли недвижно, и недвижно висели сети: скоро ли добыча?

Старый ворон на ветке склонил набок голову и с любопытством наблюдал за людьми. Кого поразит копьё? Жертва невидима, и некого предупредить об опасности хриплым карканьем.

Ещё шевелились ветви на том месте, где скрылись ватажники, а из-за столетнего дуба показался парень в лаптях-лыченицах. Был он сухощав, ростом невысок. Глаза зеленоваты, любопытны, длинный нос слегка свернут набок. В руке парень держал сыромятный ремень с гирькой на конце.

Он уже давно наблюдал за ватажниками и спрашивал себя: кто такие? Может быть, тайно охотятся в княжьих владениях? Но на дереве мелькнул рыжий хвост белки, в кусты шмыгнула лиса, а они не обращали на дичь никакого внимания. И оружие у них - не только луки и копья, но дубины и мечи. С таким не охотятся ни на зайца, ни на вепря.

Так они двигались ещё с полверсты: впереди - шесть незнакомцев, за ними - парень. Заросли кончились, началось редколесье. Внезапно головной ватажник подал знак, и все шестеро укрылись в кустах. Впереди послышался шум. Между деревьями замелькали зелёные шапочки ловчих, а затем показался и сам киевский князь в сопровождении бояр. На Изяславе, сыне Ярослава Мудрого[2], был простой зелёный плащ, застёгнутый на правом плече серебряной фибулой[3] в виде розы. Ближайший к князю боярин нёс колчан с костяными накладками, из которого выглядывали стрелы: острые - на вепря и волка, тупые - чтобы не попортить пушистого меха - на белку и бобра.

- Княже, здесь головники[4]! - послышался крик, и парень в два прыжка очутился рядом с князем. Он успел толкнуть Ярославича в сторону. И стрела, выпущенная вожаком ватаги, хищно просвистела в воздухе, но не нашла добычи.

Тут только бояре и ловчие опомнились, одни бросились к князю, другие - преследовать нападавших. Но ватажники успели скрыться в лесу.

Князь опустил свою руку на плечо спасителю.

- Кто ты? - спросил Ярославич.

Парень весь напрягся под княжьей рукой, молвил несмело:

- Называют Пустодвором, княже-господине. В уноках[5] я у кожемяки Славяты.

- Чего хочешь? Проси.

У парня дыхание перехватило от неожиданной радости, в памяти, как сполохи, возникли видения. Неужели свершится давняя детская мечта и оденут его в яркие, украшенные серебряными застёжками одежды, а сам великий киевский князь одарит его милостью? Значит, и вправду настал чудесный день! Он едва справился с волнением и проговорил:

- Дозволь, господине, называться не Пустодвором, а тёзкой твоим, Изяславом. Будут враги грозить твоей жизни - отдам взамен свою.

Растрогала князя восторженная любовь, которую он почувствовал в словах Пустодвора. "Видать, правду монахи молвят. Любит меня люд, простая чадь". Радостно стало Изяславу, привлёк он парня к себе:

- Будет так, как просишь. Пойдёшь на мой двор? Воином станешь, отроком[6].

Парень опустился на колени, схватил руку Ярославича, положил её себе на голову:

- Володей моей жизнью, господине!

Он так смотрел на князя, что Ярославичу подумалось: "А ведь скажи ему: на смерть пойди! - и пойдёт не раздумывая. Молодой, горячий. И я таким же был..."

И вспомнилось невесть что, как однажды играл с братьями во дворе, а к ним с лаем помчался огромный лохматый волкодав, которого боялись и взрослые.

Тогда он, Изяслав, схватил палку и бросился братьев защищать. Они стояли ни живы ни мертвы: на лицах - ни кровиночки, - да и он сам, верно, выглядел не лучше. Оттого и подбежавшая мать озабоченно спросила:

- Не сильно убоялся, сыночка?

Он только головой помотал.

Подошёл отец, улыбнулся скупой улыбкой:

- Он ведь сын мой старший - и, видать, не только по годам...

Это было наивысшей похвалой.

Тогда Изяслав не помышлял ни о какой выгоде для себя, даже о том, чтобы храбрым выглядеть. Он бросился братьев прикрывать, ведь они меньшенькие были. Но отец вспомнил случай с волкодавом, когда княжество завещал; когда думал, кому киевский стол[7] отдать.

2

Невесёлые думы мучают князя Изяслава. Мечется он по светлице, дивно изукрашенной. Тут, во дворце, немало потрудились искусные мастера. Мозаики из смальты[8], цветной мрамор и резные плиты из красного шифера с орнаментами, серебряные, бронзовые подсвечники, восточные ковры... На одной из стен изображены подвиги Ярослава Мудрого. Краски так подобраны и положены, что как живые глядят очи могучего князя. Словно спрашивают, что сделал, сын? Чем возвеличил Русскую землю и род Ярославичей?

И ещё тяжелее становится на сердце Изяслава. Подходит он к сделанной по его указу карте земли русичей - всё на ней как бы настоящее: и горы, и долы, и реки, и море, но во сто крат меньше. Есть там и Киев, и Днепр-Славутич... И на границах земли русичей застыли глиняные фигурки воинов наподобие шахмат. Их князь передвигает в воображаемых битвах. Так он готовится к настоящим сражениям, придумывает, где полки расположить, откуда нанести упреждающий удар, где устроить засаду. На этой "земле" все битвы он выигрывает. А на земле большой? Ведь там врагов во много раз больше, и нельзя их передвигать, как пожелает. Они сами передвигаются, совершают неожиданные набеги.

Уже на второй год[9] княжения Изяслава Ярославича кочевники, населявшие бескрайние южные степи, стали нападать на переяславльскую землю, на удел брата Всеволода. Дальше они пока не прорывались - храбрый Всеволод их бил, отгонял. Но становилось их не меньше, а больше, и лютовали они пуще прежнего. Сосчитать их никто не мог - всё равно что считать травинки в степи.

Знает князь Изяслав: те враги опасны для всей Русской земли. Имя им половцы...

Оттого на всех южных границах неспокойно стало. Греки в Таврии строили козни, натравливали горцев на горожан. Только на короткий срок там утихли свары, когда пришёл в Тмутаракань племянник Изяслава, Ростислав Владимирович.

Когда-то много, ох как много тревог принёс Ростислав своему дяде, великому князю киевскому. После смерти отца он остался без удела, собирал ватаги воинов и мореходов в Новгороде. Но больше всего любил он тонконогого коня, да свистящий ветер в чистом поле, да честное ратоборство. Любил князь поиграть со смертью. При всём том умел и сдержать себя, охладить силой воли яростную душу, спокойно поразмыслить и принять дельное решение. Ростислав Владимирович был прирождённым полководцем.

К нему тянулись молодые сердца. И он к ним тянулся. А больше всего к тому, что пьянит сильнее вина и обнимает крепче женщины, - к славе.

И Вышата, Остромиров сын, на что уж зрелый и рассудительный, а попал к нему в товарищи. Они сговорились тайно о ратном деле, собрали ватагу и двинулись на Тмутаракань, где правил немудрящий сын Святослава Ярославича, Глеб. Ростислав выгнал Глеба и сам стал князем тмутараканским. И сразу же сказался его приход - горцы покорились неустрашимому, греки в Тавриде затрепетали.

Вначале Изяслав разгневался на племянника, но, узнав, что касоги[10] признали себя данниками Руси, подумал: "Такая десница надобна для Тмутаракани".

Но не так думал его брат, черниговский князь Святослав. Он собрал полки да поспешил водворить обратно обиженного сына. Услышав о походе грозного князя и уважая дядю Святослава, Ростислав со своими друзьями покинул город без боя. А Святославу написал: "Не хочу проливать родной крови. Мой меч - против врага, а для тебя, княже, душа раскрыта".

На том и кончилась малая распря. Святослав угомонился, заверив, что зла против племянника больше не имеет.

А у киевского князя прибавилось забот. Как удержать касогов в узде, чтобы не нападали они на русские города-крепости?

Изяслав Ярославич вспоминает брата Святослава с укором: "Лишь я один должен о родимой земле думать. А для тебя родное дитятко, пусть и немудрящее, дороже всего. Был бы Ростислав в Тмутаракани - сохранялось бы спокойствие по всей южной границе. А с Глебом кто считаться будет? Сегодня он говорит одно, завтра - другое. Довести до дела свой замысел не может, во всём на ближних полагается. Твёрдой воли не имеет, оттого и решение его - ещё не решение, и слово его - не княжеское слово. Гнётся и клонится он между ближними, выжидая, что нашепчут, в какую сторону потянут. Разве сам ты, Святославе, не видишь того? Разве не ведаешь, что сын твой для Тмутаракани не годится? Да ещё в такую тяжкую годину..."

Меряет князь тяжёлыми шагами светлицу, то подходит к карте, то отходит, обозревая её издали, думает...

- Дозволь к тебе, княже, - слышится из-за двери.

- Входи, воеводо, - отвечает Ярославич, задёргивает карту пологом, набрасывает на плечи плащ-корзно из греческого пурпура, обшитый золотым галуном и кружевом, и садится в удобное кресло с подлокотниками и подушками.

В светлицу поспешно вошёл грузный воевода Коснячко. За ним трусцой вбежал купец и плюхнулся в ноги князю.

- Заступись, господине, за своих слуг, - запричитал он. - Разор терпим от Всеслава. Его воины нападают на лодьи[11] и убивают людей. Заступись, господине. Прикрой своей милостью!

На кротком продолговатом лице князя гневно сдвинулись густые брови.

- Купецкий сын правду сказывает, - поспешил вступиться Коснячко.

- Полоцкие воины дорогу к Новгороду пресекли, - продолжал плакаться купец.

Изяслав вскочил, выпрямился во весь немалый рост, так что полы плаща взлетели красными крыльями. Сверкнули тёмно-серые глаза. Полные губы то сжимались, то приоткрывались, будто он не решался высказать княжью волю. А решение было не из лёгких. Не однажды вставал скорый на брань Всеслав, правнук Рогнеды, на великом водном пути "из варяг в греки" и нападал на суда. Он считал свой род обиженным. Ведь его дед, а не Ярослав Мудрый был старшим сыном князя Владимира и по закону должен был наследовать престол в Киеве. Доносили Изяславу Ярославичу о происках Всеслава, предостерегали. Да и то сказать: особливо опасен Всеслав, "в кровавой сорочке рождённый", в смутное время. Так и ждёт, чтобы ослаб киевский князь или отвлёкся. Не уговорить его, не образумить по-доброму. Остаётся - на меч взять. Но Изяслав помнил завет отца, Ярослава, не начинать распри. Выход пока один: сдерживать гордость и гнев, не дать им расплескаться. А это очень тяжко, если сила есть, если полки ждут твоего слова, чтобы расправиться с безумцем, если жалобы на него идут со всех сторон.

Но киевский князь должен помнить и о других, более грозных врагах, должен подавить свою гордость. А не то - ослабнет его земля, станут топтать её половецкие кони...

- Ступай! - указал купцу на дверь.

Купец, кланяясь, покинул светлицу. Князь снова опустился в кресло, исподлобья глянул на воеводу, и тот поспешно заговорил:

- Доколе молчать будем? Терпение кончается.

- А что делать? - тихо спросил князь.

- Идти на Всеслава, - твёрдо ответил Коснячко.

- Нет! Всеслав - мой племянник. Разве не ведаешь: война - что искра в угольях. Плесни водой - погаснет, брось ветвь - вспыхнет, и не потушишь.

- А где взять воды? Или отдашь свой стол в Киеве?

Изяслав ничего не отвечал. Да и что он мог сказать?

Его дед, Владимир Святой[12], Владимир Красное Солнышко, раздвинул пределы княжества, размахнулся широко... Союзничал и соперничал с Византией, перенимал её веру, дал отпор её царям. Он сбросил разных и многих идолов на Руси и провозгласил единого Господа. И как един Бог на небе, так и Владимир стал наимогутнейшим князем на Руси. Неумолимой рукой он посадил в уделы вместо строптивых князьков своих сыновей и бояр.

Отец Изяслава, Ярослав Мудрый, ещё больше расширил и укрепил державу, дал ей единый закон - "Русскую правду".

Под защитой его меча расцветали города, шла бойкая торговля на великих голубых дорогах-реках.

Но пока города были слабы, они нуждались в защите, в помощи Киева, и покорно платили ему дань. Когда же выросли, захотели самостоятельности...

А у границ Руси затаилась огромная, как море, степь. И в ней появились новые враги - неисчислимые половцы. Степь непонятная, с иным укладом, иными законами, в вечном непостоянстве своих кочевий. Труднопобедимая из-за множества диких воинов, могучая неуловимой быстротой передвижения, выносливостью всадников и коней.

Эта степь изготовилась для прыжка. Единственное спасение от неё хранить единство.

Воевода уловил настроение князя. Поспешил сказать:

- А и то да будет тебе известно, княже. Убийцы подосланы Всеславом. Ему нужна твоя голова.

- Нет... - почти простонал Ярославич.

- Дознано доподлинно. Тайно он посылает своих слуг в Киев. Головники, что убить тебя хотели на охоте, - его люди...

И привиделось Изяславу горе лютое. Нет его. Осиротел народ. Смерды бродят неприкаянными, церкви пусты. Святослав и Всеволод идут отомстить за брата. Война.

А здесь, в Ярославовом терему, в этом вот золочёном кресле сидит Всеслав Брячиславич, и властвует, и роскошествует, и ублажает телеса свои.

Это видение было самым горьким для князя. Он подошёл к Коснячко, выкрикнул:

- Что умыслил, воеводо?

А воевода глаза отвёл, молвил уклончиво:

- С Всеславом бороться - силу иметь надо, войско наготове держать. А где взять полки? На усмирение касогов придётся немалую дружину посылать. Святослав своих воинов не даёт, говорит - Глеб и сам управится. Глебу в Тмутаракани не удержаться. Гляди, ещё данники наши лютыми врагами станут, опустошителями. А если с Византией в тайный союз вступят, и вовсе худо будет...

И снова вспомнил князь Ростислава - такой, только такой правитель нужен на границе.

Коснячко словно бы подслушал эти мысли. Проговорил:

- Ростислав убоялся не Святослава, а твоего гнева. Если бы ты, великий, послал своё благословение отважному, он бы вернулся в Тмутаракань.

Изяслав ударил десницей по подлокотнику:

- Куда толкаешь меня, воеводо?

Коснячко не испугался. Уже давно перестал он бояться княжеского гнева. С той поры, как разуверился в княжеской твёрдости. Больше всего сейчас не хотел он посылать в Тмутаракань дружины, которые могли пригодиться против Всеслава. Ведь если придёт полоцкий князь, уж кому-кому, а Коснячко несдобровать.

- Я ведь и не говорил, чтобы ты, княже, понукал Ростислава. Лишь благословение твоё ему надобно. И тогда Таврида не страшна, горцы данниками останутся...

- Святослав не простил бы мне этого, - сказал князь, с недоумением глядя на Коснячко: неужели не понимает?

- А Святослав и знать не будет ничего. Благословение пошлёшь тайно. Ростислав же не проговорится. Знаешь его. Всё на себя возьмёт.

- Хочешь, чтобы я сам помогал возгореться распре?

- О чём молвишь? Какая распря? - зашептал воевода. - Попугать - не голову снимать. Ростислав возьмёт Тмутаракань без боя. А Глебу позволит увезти всё богатство. Да ещё с касогов дань взимет и Глебу же отдаст. Тот и гневаться не станет - сам понимает, что не усидеть ему во граде. И родителя уговорит простить Ростислава. Увидишь, княже, всё будет ладно. А главное - родной земле на пользу великую.

"А и в самом деле - что важнее, - думал князь, - польза всей земле или потакание родительской любви? Польза явная и немедленная или верность слову своему - гордыня, что честью прикидывается? Разве не бывало так, что честность властителя приводила его к поражению? Разве не важнее для князя из всякого дела пользу извлекать для себя и земли родной - пользу видимую и весомую? И Ростислав уже давно заслужил тмутараканский стол".

Вспомнил, как когда-то совсем юный Ростислав восторженно глядел на него, своего любимого дядю, и говорил: "Вырасту - таким, как ты, буду". И уже готовы были сорваться с княжьих губ те слова, которых ждал Коснячко, но вовремя подумал о брате Святославе. И вслух повторил слова родителя своего:

- Самое страшное для Руси - распря. Не будет добра, коли меж своими вражда.

Коснячко даже руками развёл, глаза опустил, будто бы смирился:

- Что ж, княже, тогда придётся полки воев[13] собирать...

- А где гривны взять для того? - крикнул Ярославич.

- Тогда из твоей дружины часть выделим. Да только боюсь: Всеслав узнает об этом - не замедлит воспользоваться. Возрадуется: "Уж теперь-то возьму себе стол киевский. По третьему разу всегда высечешь огонь". И с дружиной своей в Киев нагрянет. А дружина у него не маленькая, сам знаешь...

Словно и не смотрит Коснячко на князя, а сам все движения на его лице видит, знает, какую струнку задеть.

Молчит князь. Да и что сказать, если загнали его в ловушку? Умел он с юных лет лихо вскочить на коня и поскакать впереди дружины, умел на мечах биться и стрелы в цель направлять. Мудрейшие из монахов научили Изяслава Ярославича грамоте и языкам других народов, немало книг он прочёл, знал историю разных стран. Но сейчас этих знаний мало, примера не сыскать. Где-то происходило что-то подобное, да маленькая разница имеется, она-то и меняет всё дело. Твердил ему летописец, сколь трудно монахам писать летописи, судить деяния князей и воевод, дружин и народов.

"Трудно летописцу, - думает князь, - а каково мне? Ведь не другого судить через десятки лет, а самому принять решение - и неотложно, сей миг... А решение такое подобно кольцу от цепи: потяни за одно - можешь вытащить всю её, разомкни одно - вся цепь распадётся... Как узнать, к чему приведёт решение, что будет потом?"

3

Уже больше двух месяцев живёт Изяслав-отрок в просторной гриднице князя. Теперь он носит синий плащ, подаренный Ярославичем. Застёжка-бляха на плаще с эмалевыми вставками работы киевских мастеров. На серебряном хитросплетении сверкают краски: белые, как снег, изумрудные, как весенние клейкие листочки, красные, синие... На ногах Изяслава уже не лапти, а сапоги. У него есть и конь, белый, без единой крапинки, тонконогий красавец Сиверко. Держак кнута у отрока дубовый, окрученный медными проволочками, со стальным стержнем внутри для крепости, годится и для боевой плети.

Сердце вчерашнего кожемякина ученика до краёв полно благодарности к господину, как чаша вином, Изяславу Ярославичу. "Воистину великий он, доброты неописуемой, - думает отрок. - Знай же, господине, нет вернее у тебя ратника, чем отрок Изяслав".

Он сидел за столом, пощипывая свою реденькую "первую мужскую честь" белёсую бородку, и возносился мечтами. К его плечу притронулась чья-то рука. Изяслав оглянулся. Княжий тиун[14] Маврикий стоял сзади него.

- Отроче, кличет князь, - сказал тиун.

Отрок вскочил из-за стола и быстро пошёл узким теремным коридором к княжьей светёлке. Ярославич сидел в кресле с высокой резной спинкой, в котором сиживал ещё его родитель. Рядом стоял воевода Коснячко.

Отрок поклонился.

После минутного молчания князь проговорил, будто про себя.

- Надо сыновцу[15] в Новгород подарок переслать с верным человеком. Да чтобы никто чужой не узнал. Вот и размышлял я, на чью верность положиться...

Отрок встрепенулся, ступил шаг вперёд. Остановился под испытующим взглядом Коснячко. Ступил ещё, отважился:

- Я пойду, господине! Живота для тебя не жалко. Положись на меня!

Князь тотчас поднялся с кресла, обнял отрока за плечи:

- То дело не только для меня - для земли Русской!

Коснячко сказал деловито:

- Есть ещё одно дело. В Новгород пойдёшь с малой дружиной. Она оберегает лодьи купцов. Поведёт дружину бывалый воин, боярин. Только стар он стал, забывчив. Может и не упомнить всего, что увидит и услышит. А нам надо знать всё, любую малость. У тебя же память молода, крепка. Вот и не будь тороплив, будь памятлив...

Отрок с готовностью кивнул головой. Ярославич заглянул ему в глаза, подумал: "А он ещё не научился хитрить и скрывать..." Вздохнул и добавил поспешно:

- Забыл тебе воевода сказать, что боярин обидчив. Не должен знать о нашем разговоре...

Князь подал знак Коснячко, тот вышел из светлицы и через несколько минут принёс четыре меча. Ярославич выбрал один из них, с простой рукоятью, на которой было выбито "Изяслав". Князь протянул меч отроку:

- Носи его вместо своего. В Новгороде отдашь Ростиславу Владимировичу. А на словах передашь: князь наказывал мечом этим охранять границы от врагов наших! Запомнил?

Отрок повторил:

- Мечом этим охранять границы от врагов наших.

- А теперь иди, с матерью прощайся. Кто там у тебя дома? Со всеми прощайся. Да уста на замке держи.

Изяслав поклонился князю, воеводе. Ярославич опустил руку ему на голову, снова вздохнул.

- Бог в помощь. А мы молиться будем, - проговорил он и тяжко задумался о чём-то своём. Глубокая морщина пересекла его лоб. Нет, не уверен, ох, не уверен он был в правильности умысла своего.

Отрок в нерешительности переминался с ноги на ногу. Коснячко легонько подтолкнул его к двери, сказал;

- Лодьи уплывут на рассвете.

Изяслав-отрок вышел из терема, оседлал быстрого Сиверка и поехал по дороге на Подолие. Вот и Оружейники. Здесь в добротных домах жили кузнецы-оружейники, знаемые и в дальних землях. Умели они ковать из витых стальных и железных чередующихся полос харалужные[16] мечи, многократно закаляли их, опускали в наговорённую воду. А потом садился унок кузнеца на коня, поднимал пламенеющий меч, будто факел, над головой и скакал во весь опор, чтобы ветер, обтекая лезвие, не только охлаждал его, но и довершал закалку. Такой меч не щербился и не гнулся, им в лютой сече можно было перерубить вражеский меч.

От Оружейников дорога, плотно укатанная возами, шла в яру, извиваясь между холмами, петляя среди ручейков. Конь вынес отрока к подножию горы Вздыхальницы, где жили кожемяки. Жили дружно, были заодно и в трудной работе, и в яростном кулачном побоище.

Вот и жилище Славяты. Его дом больше других, стены изукрашены петухами и цветами, резные наличники. Глядит Славята на княжьего отрока из-под ладони, лоб морщит: будто знакомы, а где встречались - не припомнить.

Изяслав-отрок подъехал к самому плетню, не спеша слез с коня, поправил бахромчатый подседельник и небрежно кинул поводья в руки десятилетнего Кожемякина сына.

- Узнал? - спросил он Славяту не без самодовольства. Отрок ожидал, что здоровенный кожемяка всполошится, что он и остальные жители Кожемяк попросят отрока быть их заступником перед всемогущим князем. Тогда бывший унок милостиво улыбнётся и ответит: "Быть так. Согласен".

- А-а... Захребетник? Слыхали мы тут о твоей удаче да о княжьей милости, - полунасмешливо, полувопросительно сказал Славята. Он спокойно рассматривал отрока, затем протянул руку к кожаному Изяславову поясу, отогнул его. Грозные лохматые брови кожемяки поползли вверх.

- Наказывал тебе: мездри[17] лучше. Хо-хо-хо! Вот он, твой пояс, на тебе. Или у князя поясков ладных нет? Да оно и правильно: сделал непутёво, непутёвый и носи. По работе и мастера знать...

Он хохотал. Хохотали соседи-кожемяки, подошедшие посмотреть на Пустодвора - Изяслава. Отрок закусил губу, побледнел от обиды. На поясе, в том месте, где его отогнул Славята, стояло клеймо. Это был первый пояс, сделанный когда-то Пустодвором. Кожа была хороша, да не смог он как следует очистить её от мездры. На память о первой самостоятельной работе велел кожемяка своему захребетнику рядом с клеймом вырезать ещё и знак. А затем сумел сбыть поясок в числе других княжьему тиуну Маврикию.

Встреча с бывшим учителем произошла совсем не так, как её представлял княжий отрок. Он тешил себя мыслью, что смеются они от зависти. Но удивления и преклонения перед его удачей - это он хорошо видел - у кожемяки не было. Лишь детишки из-за плетней восхищённо разглядывали его бляхи и меч. Изяслав круто повернулся, бросился к коню. Праздничного настроения как не бывало.

И позже ни ласка матери, ни восторг брата Луки не могли смягчить впечатления от встречи с кожемяками. Только резче кидалась в глаза убогость сырого жилища с земляным полом. Окно затянуто бычьим пузырём, сквозь который почти не пробивается дневной свет. И ещё как-то особенно щемяще прозвучали напутственные слова матери, запомнилась она - машущая рукой, худенькая, сгорбленная, долго маячившая у подворья.

В град возвращался Изяслав не по той дороге, по которой ехал на Подолие. Подался он тропками да огородами в обход Вздыхальницы, через Гончарный конец. Отрок вспоминал своё детство в нужде - вечный запах овчин и рассола. Только мечты позволяли хоть на время перенестись в иное жилище, одеться в иные одежды. То воображал он себя знатным воином, то купцом, объездившим все земли. А однажды он увидел боярский выезд - коней с бубенцами и всадников в железных рубахах-кольчугах и плащах, застёгнутых на правом плече. Он променял свой кожемякский скребок на застёжку от плаща боярского слуги и был жестоко наказан отцом.

Неужели мечты детства сейчас начинают сбываться?

Вскоре он въехал на княжье подворье, расседлал Сиверка, самолично поставил его в стойло, подсыпал овса. Потрепал коня по вздрагивающей потной холке, сказал несколько ласковых слов, чтобы не обижался за дальнюю дорогу. А потом поспешил в гридницу и, свалившись на жёсткую постель, забылся в тяжёлом сне. То виделись ему чудища, подстерегающие путника в дороге, то хохочущий Славята с разлапистыми пшеничными бровями...

На рассвете его разбудил высокий ладный отрок. Звали молодого богатыря Турволод. По его широкой белозубой улыбке было видно, что нрава он доброго и весёлого. Турволод подождал, пока княжий тёзка соберётся, и повёл его по спящему граду к широкой реке Почайне, притоку Днепра, где находилась киевская пристань. Вдруг из-за плетня навстречу им вынырнул сгорбленный человек в чёрном плаще с капюшоном. Тяжело передвигая ноги, он нёс в руке дивной формы кошель. Длинные волосы встречного выбивались из-под капюшона, их подхватывал ветер.

Изяслав вздрогнул и остановился. Он узнал человека в плаще. Это был лекарь Мак, странник и колдун, самый страшный из людей. Монах Кукша рассказывал, что Мака, сына травника Белодеда, в детстве похитили разбойники и продали в рабство. Там он и научился колдовать. Монах уверял, что Мак знаком с самим дьяволом и раз в месяц отправляется к нему в гости. Оттуда он приносит чудодейственные травы и коробочки мака, из которых готовит зелье. Встречая лекаря, нужно было отвернуться и плюнуть через левое плечо, чтобы отогнать нечистую силу. Изяслав помнил, как он с другими ребятишками, укрывшись в густой траве, швырял в Мака комья земли, стараясь попасть в остроконечную шапку.

Встреча с таким человеком перед дальней опасной дорогой была плохим предзнаменованием. Воины пришли в бешенство и накинулись на лекаря. Богатырь Турволод вытряхнул из его кошеля травы и цветы, втоптал их в землю. Лепестки мака алели, будто кровь. Изяслав же вытащил меч и, глядя в смуглое лицо, крикнул:

- Крестись!

Лекарь торопливо перекрестился. Отроки пошли дальше, оглядываясь на Мака: не творит ли дьявольских знаков, призывая на их головы кару?

А лекарь Мак стоял, пошатываясь. Его тонкие губы шептали:

- Быть тебе мудрым и одиноким...

Вскоре отроки вышли к реке. Здесь едва покачивались на мелкой волне, подняв высокие изукрашенные носы, несколько византийских и варяжских суден. Приткнулись к самому берегу ляшские[18] лодьи. Перекликалась стража.

Поодаль, на берегу, было заметно движение. Турволод повёл туда Изяслава. Когда подошли ближе, стали видны привязанные к столбам две лёгкие четырёхвёсельные лодьи - однодревки и два струга - плоты рыбовидной формы с низкими бортами. Караван был готов к отплытию. Купцы в кольчугах, с мечами у поясов и воины-гребцы рассаживались по местам.

Отроков встретил совсем уже немолодой боярин, которого, однако, и стариком не назовёшь, такой он кряжистый и крепкий. Лицо у боярина улыбчивое, ласковое.

Изяслав даже попятился от неожиданности. Этого боярина-резоимца[19] Жарислава он знал хорошо. Мать когда-то работала на подворье Жарислава. Потом встретила Микулу, полюбила. Микула стал договариваться с Жариславом, хотел её из челядинок выкупить. А резоимец ни в какую. Понравилась ему Лаленка, хотел держать при себе. Тогда помог Микуле Ульф-выряжин. Выкрали Лаленку, увезли. И сам Гаральд, викинг варяжский, зять Ярослава, живший одно время в Киеве, заступился за своего дружинника Ульфа. Сказал Жариславу: "Гривны бери. Девку не получишь".

Боярину пришлось покориться. Варяги не любили шутить. Могли выжечь целое поселение смердов, могли прибить и боярина. Тем более давно невзлюбили Жарислава - деньги заняли. А какому же резоимцу не ведомо, что нет у него большего врага, чем должники. Вот и варяги - чтоб не платить, рады мечом рассчитаться.

Никто не знал о чувствах и замыслах Жарислава. Он говорил, что зла на семью Микулы не держит, что прощает ближних, как Бог велел. Притворился смиренным, всепрощающим. Даже деньги занял Микуле. А тот вскоре умер. С тех пор за семьёй остался долг, о котором боярин пока не напоминал...

А Жарислав словно бы и не узнал отрока. Улыбнулся, кивнул обоим: дескать, занимайте свои места. И странное дело - улыбка совершенно преобразила его дотоле ласковое лицо. Ножевым прищуром блеснули глаза, растянулись тонкие губы, стали неразличимы, приоткрылся огромный рот. А зубы в нём - острые, щучьи.

Отроки взялись за весла в набойной лодье.

Боярин Жарислав трижды перекрестился и подал команду. Разом поднялись весла...

Поплыли назад столбы на пристани, сады и огороды Подолия... Взгляд Жарислава задержался на горе, где был княжеский дворец. Злоба полыхнула в его сердце. Не унизительно ли ему, боярину Жариславу, сопровождать купеческий караван? Или не мог найти князь для него более достойного дела, если уж захотел на время убрать из Киева? Ну, ничего, он запомнит... Счёт увеличился...

Потянулись зелёные дебри, подпиравшие пламенеющее небо. Лодьи повернули с Почайны на широкие воды Днепра-Славутича. Плыть нужно было против течения, в этих местах особенно сильного, и гребцы налегли на весла.

Изяслав то и дело оборачивался в сторону Киева. Там оставались мать, брат, благодетель князь. Защемило сердце. Вернётся ли? Останется ли жив? Изяслав-отрок оторвал взгляд от лесистой вершины Вздыхальницы. Хватит думать о прошлом. Он отправился выполнять поручение князя. Он плывёт, как все, навстречу доле...

Глава II

НАВСТРЕЧУ ДОЛЕ

1

Равномерные удары весел разбивают волны Днепра, и кажется, что не брызги воды, а маленькие серебряные рыбки отскакивают в разные стороны. По берегам тянутся бесконечные леса - густые, труднопроходимые. Чем дальше на север, тем больше сосен, елей.

Сторожевой поглядывает по сторонам. По правому берегу - земли Святослава Ярославича, князя черниговского. Он в своей вотчине строгий уклад держит, татям разгула нет. Слева всё ещё тянутся земли полян: выжженные участки леса, поля, поселения...

У треугольной косы, вдающейся далеко в реку, караван догнал двадцативесельный варяжский бус[20], имевший парус. Увидев русские лодьи, варяги закричали по-своему и налегли на весла. Огромный бус, сидящий глубоко в воде, начал ускорять ход.

Но и боярин Жарислав мигнул своим: перегоним варягов. Быстрые лодьи и лёгкие струги, как рысаки на конных ристаньях[21], рванулись наперегонки. Запенилась вода. На бусе, увидев, что русичи их обгоняют, развернули парус. Ветер ударил в него и унёс варяжское судно вперёд. Варяги насмешничали, протягивая весло: подержитесь, мол.

Их торжество продолжалось недолго. Начались отмели. Парус мешал лавировать. Но горячка состязания настолько захватила варягов, что они, отличные, хладнокровные водоходы, забыли об опасности. Оставляя за собой широкий пенный след, неповоротливый бус понёсся между отмелями. Стоящий на носу купец вовремя заметил песчаное полукольцо. Он скомандовал гребцам. Судно повернулось и пошло, почти прижимаясь к берегу.

Но в одном месте, где густая тень упала на воду, варяги не заметили предательской отмели. Бус налетел на неё и, накренившись правым бортом, заскрипел и остановился. Гребцы спрыгнули в воду, налегли плечами. Судно не трогалось с места. А лёгкие русские лодьи и плоскодонные струги прошли рядом. Изредка их днища касались песка, и тогда воины отталкивались баграми.

Наконец варягам удалось столкнуть бус с отмели. Да переменился ветер. Парус обвис. Усталые гребцы не могли с прежней силой работать вёслами. Теперь уже русские с гоготом протянули варягам весло. Особенно усердствовал в насмешках сам боярин Жарислав, но приказал не сбавлять ход: варяги со зла могли взяться за луки. Бус ещё долго мелькал сзади, всё уменьшаясь. Затем совсем исчез за поворотом...

На шестой день караван миновал устье Припяти. Слева лежали земли древлян. Лодьи приближались к смоленским владениям. Строптивы древляне, непокорны. В большинстве своём - язычники. Убивают монахов, насаждающих Христову веру, громят княжьи дружины, взимающие дань. Оттого мерзостны и князю, и митрополиту. Тут приходилось всё время держаться на середине реки - язычники могли напасть на княжьих людей, забрать товары. А добыча была бы немалая: двадцать и семь штук царьградских паволок[22], переливающихся всеми цветами радуги, словно хвост павлина. Одна паволока, пурпурная, изукрашена кругами и грифами - чудовищами с головами орлов и туловищами львов, на другой, кручёного шелка, тёмно-зелёными и золотыми нитями вытканы травы, цветы, звёзды. А мечи с серебряными рукоятями, золотые чаши и киевские колты - серьги с тремя кубиками?.. В каждом кубике, покрытом эмалью, слезилась крупная жемчужина, а по краям вились узоры из золотой проволоки. Но самая большая ценность - Евангелие, везомое новгородскому посаднику Остромиру. Переплёт его покрыт причудливой вязью из золота, буквы на листах выведены мудрейшими переписчиками Софии Киевской. Два года работали они. Пуще ока наказывал князь беречь эту книгу.

И ещё одно чудо везли купцы с царьградского торжища в подарок Остромирову сыну Вышате. Было то чудо тоненькое станом, с длинными волосами, огромными глазищами метало чёрные стрелы. В кого попадёт стрела, теряет сон и покой. Звали чудо - Селия. Завёрнутая с головы до ног в покрывало, рабыня Селия целыми днями сидела неподвижно и глядела на воду. А то вдруг заводила песню, печальную, заунывную.

Не один из воинов заглядывался на Селию, но купцы зорко следили за девицей, умели остановить ретивых. "Подарок" должен быть доставлен в целости. Это сулило купцам посадничьи милости.

Наступал вечер. Длинные лучи солнца уже не так немилосердно жгли измаявшихся гребцов. Изяслав-отрок присел на носу. Он забыл об опасности и любовался берегами, вслушивался в шелест воды за бортом. Ему никогда не надоедало смотреть на волны. Куда они бегут? Куда торопятся? Так же неустанно текут и люди, торопятся туда, откуда никто не возвращается...

В музыку волн вплёлся тонкий голос, почти неслышный, мягкий и печальный. Пела-плакала Селия о своей загубленной жизни в чужом краю среди чужих людей. Сердце Изяслава сжалось от непонятной жалости к самому себе. Много ли радостей знал он в жизни? Но зато сколько было горестей, обид! Так устроено все: дары судьбы обманчивы, получаешь совсем не то, чего ждёшь; за самую малую радость платишь большую цену, иногда непосильную, иногда горестную. Почему нельзя просто так сидеть в лодье, глядеть на волны, на небо, слушать этот волнующий голос? Почему надо бояться за свою жизнь, тревожиться за князя, подвергаться опасности?

Он искоса глянул на поющую. Она тихо раскачивалась в лад мелодии. В это время один из воинов, по имени Палин, мощный, приземистый, похожий на пень огромного дуба, волосатой лапой зажал рот рабыне.

- Молчи! - гаркнул он, и вторая его лапища полезла под покрывало.

Изяслав рванулся к нему:

- Не смей!

Тот удивлённо расширил наглые выпученные глаза и ещё крепче сжал девушку.

- Отпусти её! - в ярости и страхе перед могучим воином завопил отрок и поднял плеть.

Один из гребцов хотел было вмешаться, чтобы не дать разгореться драке, но боярин Жарислав движением руки приказал ему оставаться на месте.

Палин отшвырнул девушку и шагнул к Изяславу. Но навстречу ему встал Турволод, занёс весло. С Турволодом Палину не хотелось тягаться. Он переступил через девушку и сел на своё место. Но злобу затаил. И никто не заметил, с каким сожалением вздохнул Жарислав.

Селия с трудом поднялась. Её покрывало приоткрылось. Чёрные глаза с благодарностью глянули на Изяслава. Он почувствовал, как перехватило дыхание, повернулся и пошёл на своё место.

Боярин распорядился пристать к берегу. Решено было ночевать в лесу. Лодьи и струги оставили на воде, привязав длинными верёвками к деревьям. Выставили четырёх дозорных и улеглись - кто просто на траве, а кто подстелил плащ или наломал веток.

Изяслав долго ворочался с боку на бок, потом встал и подошёл к Турволоду, назначенному в дозорные.

- Ложись, спи. Я за тебя постерегу, - предложил он.

Турволода уговаривать не пришлось. Через минуту и его густое сопение присоединилось к общему храпу.

Изяслав уселся невдалеке от тлеющего костра, прислонился спиной к подножию толстенного граба. Скоро глаза устали вглядываться во тьму, и он полузакрыл их. Отроку виделись грядущие дни: подвиги и слава... Вот он скачет впереди дружины, вот князь награждает его, возносит и над отроками, и над боярами...

Вдруг он вздрогнул, повернул голову. Тихий шелест послышался где-то близко...

Из-за дерева в чёрном покрывале вышла Селия. Её лицо в свете луны кажется загадочным, губы шевелятся, будто шепчут молитву. Рабыня идёт прямо к отроку, зовёт:

- Заслявь, Ызаслявь...

И не чует отрок, как очутился возле неё совсем близко, так, что стал слышен горьковатый запах благовоний, которыми натирали смуглое тело Селии. Глядит она на него, своего заступника, с немым почитанием. Сказать ничего не может - не знает ни слова, понятного ему. Берёт его ладонь, прижимается к ней щекою и снизу вверх глядит отроку в глаза, словно молится на него. И он понимает: "Ты мой купец, ты мой господин-владетель, и всё небо - ты. И ты - моя земля. Мой хлеб, и моя розовая сладкая вода, и моя красная кровь - всё ты". А он проводит рукой по её волосам, и она понимает: "Ты - моя нежность".

...И было утро следующего дня. Опять плескались о борта волны Днепра-Славутича. Селия, завернувшись в покрывало, молча глядела в воду. Там она видела отражение любимого.

Навстречу каравану попадались лодьи и другие караваны гостей-купцов. Днепр был широким торговым путём. Из немцев везли оружие и панцири, из варягов - рыбий клей и "рыбий зуб", моржовые клыки. Русь вывозила круги воска для свечей, бочки мёда, связки мехов соболей, горностаев, хорьков, куниц, лисиц, бобров, зайцев, выделанную кожемяками конскую кожу - юфть, украшения, кольчуги и мечи...

Встречаясь, купцы перекликались, привечали знакомцев. Случалось, дело доходило и до ругани, и до стрел.

Чем ближе к истокам, тем мельче становился Днепр. Труднее было управляться с судами. Вблизи Смоленска караван свернул в устье мелкой речушки Катынки и вскоре пристал к берегу. Начинались поселения волочан выносливых умелых работников, перетаскивающих суда волоком от Катынки в реку Лелекву.

Тут и заночевали. Разбрелись по землянкам местных жителей. И никто не видел, как две тени выскользнули из землянок и подались в лес. А на рассвете у Изяслава глаза стали прозрачнее, и под ними лежали синие тени. Селия прятала лицо в покрывало.

Едва порозовели верхушки елей, купцы вслед за проводником пошли потаённой тропкой к требищу[23]. В жертву несли козлёнка и корчагу мёда.

Не дойдя до требища настолько, чтобы деревянные идолы не могли их заприметить, купцы остановились и начали истово креститься. Потом, согнувшись, чтобы и другая сторона - Иисус Христос не увидел, сняли с себя нательные кресты и отдали на сохранение проводнику. Быстро, почти бегом направились к требищу - пусть идолы приметят, как жаждут купцы их милости.

На круглой площадке, окружённой забором, стояло несколько высоких деревянных столбов. Они оканчивались грубо вырезанными человечьими головами. Старый волхв ежечасно подкладывал в небольшой костёр ветки, обкуривал богов. Купцы дали волхву две монеты. Он указал им на Волоса, покровителя торговли, благодетельного бога скота и богатства, и Стрибога повелителя стихий, властелина ветров. Старший из купцов протянул козлёнка, показывая, что это - дар. Волхв зарезал его каменным ножом и, разделив мясо на равные доли, положил перед Волосом и Стрибогом. Остальным идолам вымазал кровью губы, чтоб и они отведали требы и не рассердились на гостей.

Волхв начал молиться, постукивать деревянными тарелками. Купцы ушли успокоенные - им обеспечена поддержка. Отойдя немного от требища, взяли у волочанина свои кресты. Перед тем как надеть их, ещё несколько раз поклонились в сторону требища - ибо всё же Волос и Стрибог страшнее Христа. Божий сын милосерден и всепрощающ, а они гневны и злопамятны. Исполнив обычай, купцы бросились бежать к лодьям.

На берегу Катынки началась работа. Из лодей и стругов вытащили колы катки и колеса. Часть катков принесли с собой волочане. Старший купец дал волоцкому тиуну рукавицы, чтобы легче было перетаскивать струги и не случилось бы задержки. Тиун подал знак своим, те навалились на ручку ворота. Ворот заскрипел, стал наматывать длинную верёвку, привязанную к носу большой лодьи. Когда судно почти упёрлось в берег, три волочанина нырнули один за другим в воду и положили под нос лодьи катки. Это были лучшие умельцы в поселении. Миг промедления в таком деле грозил увечьем и смертью - не отдёрни вовремя руку от катка, и по ней пройдёт вся тяжесть гружёного корабля.

Из воды медленно выползла на берег лодья, как речное чудовище. Под неё подложили новые катки и отвели подальше от реки. Когда все лодьи и струги стояли на катках, волочане разделились на три ватаги. Одни расчищали дорогу в лесу, другие подкладывали катки, третьи тянули суда за верёвки.

Недалеко от озера Озерища на одном из привалов боярин Жарислав взял с собой несколько воинов, среди которых был и Изяслав-отрок, и повёл их в дебри по ведомой лишь ему тропке. Вскоре их встретили воины с копьями и луками. На некоторых копьях наконечники были костяные, на иных - железные. Воины привели русичей в стойбище племени чудь, к большой юрте, покрытой звериными шкурами. Эта юрта принадлежала старейшине племени. И сам он, сыто улыбаясь, вышел встречать гостей, позвал боярина Жарислава в свою юрту. А воинов окружили охотники-чудины, повели угощать.

Трое дружинников остались в дозоре, среди них - Изяслав. Помня наказ князя, он словно бы зазевался у юрты, обошёл её несколько раз, отыскал удобное место и слегка раздвинул шкуры. Что делалось внутри, он не видел, но зато до него отчётливо долетали голоса: густой, тягучий - боярина Жарислава, скрипучий - старейшины. Изяслав не всё понимал. Но старался запоминать и непонятное.

У отрока затекли ноги, заболела спина, урчало от голода в животе, а между тем старейшина и боярин что-то ели, пили. Дозорные менялись, а Изяслав нёс свой голодный дозор бессменно. Зато он услышал то, что показалось ему важным. Старейшина внезапно охрипшим от волнения голосом проговорил:

- Мой нечто знает. Мой сказал твой, твой сказал Остромиру. Полота пойдёт на Волхов[24]. Остромир оберегайся. Послан раз, два, три, четыре. - Он загнул пальцы. - И ещё один воин в Новгород. Один носит на груди змея. Есть Остромир. Нет Остромир. Будешь в Новгороде, поклонись боярину Чудину[25]. Родич мой. Теперь ступай. Мой не говорил - твой не слышал.

Жарислав понимающе кивнул. А сам подумал: "Правду молвишь - не слышал я, не слышал ничего, никаких слов для Остромира. А что слышал - забыл. Князю известно - память у меня слаба. Тоже нашли дурака - Остромира предупреждать. Посадника, что меня от князя оттеснил. Чем меньше таких, как он, тем нужнее князю я. Господи, прости мои прегрешения. Не о себе ведь забочусь, а о чадах ближних. Лучшего пастыря, чем я, для них не найти... Князь у нас, сам знаешь, нетвёрд и замыслом, и волей, бояре предатели, отроки хотят боярами стать, растут змеёнышами... А уж ближние князя - всего хуже. Воевода Коснячко сети господину своему расставляет, княжич Святополк сам во властители метит, могилу отцу роет денно и нощно. Простая чадь лишь о брюхе своём печётся, для неё - что бояре, что князь, что свой, что чужие - ничто, вроде ветра в поле: пролетит - и исчезнет..."

Недруги говорили о Жариславе многое. Одни - будто тайно служит он Всеславу, другие обвиняли его в сговоре с византийцами, третьи утверждали, что связан он с самим сатаной. И все они ошибались. Ибо с кем бы ни сговаривался боярин-резоимец, от кого бы ни принимал деньги, он прежде всего служил одному хозяину - самому себе.

...И вот перед воинами открылся славный Новгород. Бело-розовый, кое-где подсинённый тенями, с расписными крышами теремов, со строгими и чёткими линиями многочисленных церквей и церквушек, с большой вечевой площадью на холме у реки. И с узкими улицами ремесленников, и с нищими домишками простой чади. Город купцов, водоходов и ремесленников, стоящий на великом водном пути "из варяг в греки". Не зря говорилось: Киев - мать, Новгород - отец. У его пристани причалены и варяжские корабли - дреки - с изображениями драконов на носу и на парусе, и длинные, на тридцать пять пар весел, боевые корабли викингов - лангскиры, и набойные лодьи смоленских купцов, и немецкие - шнеки - узкие, быстроходные.

Купцы сошли на пристань, воины поспешили вслед за боярином Жариславом на Ярославово дворище в теремной дворец посадника Остромира. Изяслав шёл вместе со всеми по деревянным мостовым среди многолюдия и разноязычного гула. Время от времени он оглядывался на Селию, хотел сказать ей взглядом: не бойся, вызволю, будешь моей...

Стража пропустила их, как только боярин объявил своё имя и показал охранную грамоту князя. Мечник проводил их к посаднику. Изяслав ступал по коврам, которыми были сплошь устланы дворцовые переходы, снова вспоминал собственное убогое жилище...

Посадник Остромир, сын новгородского посадника Константина, внук новгородского посадника Добрыни, о котором сложены былины, праправнук знаменитого воеводы Свенельда, оказался высоким стариком с благообразной седой бородой. У его кресла стояли светловолосый мужчина в богатом одеянии и мальчик с коротким мечом на кожаной перевязи. Лицом оба были похожи на Остромира. Изяслав догадался, что это - сын и внук посадника: Вышата Остромиров и Ян Вышатич.

Боярин Жарислав выступил вперёд, слегка согнулся в поклоне, подал грамоту, молвил:

- Господин наш, великий князь Изяслав Ярославич, передаёт тебе благословение своё и дары.

У Изяслава задрожали колени: значит, этому старику предназначена и Селия?

Остромир взял княжью грамоту, неторопливо, с достоинством развернул, прочёл. На его лице не дрогнул ни один мускул, и нельзя было понять, какие вести содержались в грамоте, что они ему сулят. Задумчиво пропустил в кулаке бороду, затем вдруг встрепенулся и обратился к дружинникам:

- Мой внук Ян Вышатич проводит вас, угостит.

Изяслав вместе со всеми пошёл за Яном. Тот указал киевским воинам светлицы, где они на время разместятся. Изяслав удивлялся сообразительности и умению повелевать, точности и краткости приказаний Яна. Отрок постарался задержаться в одном из переходов. Когда Ян увёл последних троих воинов в светлицу, Изяслав устремился в обратный путь, к светлице Остромира. Он был уже у цели, когда навстречу попался челядин. Изяслав юркнул в боковой узкий переход, но при этом задел локтем заморскую амфору, стоящую на высокой подставке. За его спиной послышался негромкий удар и огорчённый возглас челядина.

У Остромировой светлицы Изяслав огляделся - никого. До него доносились голоса посадника и боярина. Иногда раздавался ещё один голос Вышаты. Он был погромче, позвончее. Вот снова заговорил Вышата, спросил боярина:

- Родич Чудина ничего не передавал?

- Ничего, - ответил Жарислав.

"Правду сказывал воевода - забывчив боярин, - подумал Изяслав. Вестимо, память намозолил, всё перезабыл. А весть важная, может стоить Остромиру головы..."

И вдруг на него нашло озарение: вот как он заполучит Селию!

Отрок так обрадовался, так отдался своему воображению, уже видя желанное, что не расслышал шагов. Он повернул голову, почувствовав чей-то пристальный взгляд.

Посадник Остромир, выйдя из светлицы, удивлённо смотрел на него.

Изяслав оцепенел, не мог сдвинуться с места. Он ожидал, что сейчас Остромир позовёт слуг. Но посадник тихо сказал:

- Иди за мной.

Остромир привёл отрока в небольшую овальную комнату, заглянул в глаза, спросил:

- Кто ты?

- Зовут меня Изяславом. Князь одарил именем.

- За что?

- На ловах живот[26] ему сберёг.

Посадник понимающе посмотрел на отрока:

- Князь послал тебя сюда соглядатаем?

- Не соглядатаем. Боярин Жарислав стар, забывчив.

Взгляд посадника стал насмешливым, это обидело отрока. Он сказал запальчиво:

- И тебе забыл он передать важную весть из чудского племени.

Лицо посадника не изменило выражения, только искорки в глазах потухли.

- Говори.

Изяслав передал посаднику слова старейшины. Остромир, казалось, не придал этому значения. С невозмутимым видом достал из-за пояса мешочек с деньгами, подал отроку. Изяслав понял: плата за весть, которой посадник якобы не придал значения.

И тогда он решился. Не принимая денег, опустился на колени, проговорил:

- Не надо монет. Отдай мне рабыню Селию. Слюбились мы. Двух рабов верных будешь иметь...

Посадник оторопел, отступил на шаг. Но вот смысл просьбы дошёл до него, он насупился:

- Та девка заморская сыну моему Вышате отдана. У него и проси. Вот уж где сатана не сможет, туда девку пошлёт.

Мешочек, звякнув, упал на пол...

Остромир строго спросил:

- Больше никаких дел ко мне не имеешь?

- Нет, - поднимаясь с колен, сказал Изяслав. - Дело у меня к князю Ростиславу Владимировичу.

Остромир прищурился, впился взглядом в отрока. Но тут же притушил взгляд, вскользь заметил:

- Ростислав Владимирович в этом терему живёт. Могу передать ему княжьи слова.

От посадника не укрылось замешательство отрока.

- У меня дело до него. Хочу в его дружину проситься...

Посадник заглянул в глаза отроку, проговорил:

- Скажешь, зачем послали тебя к Ростиславу, вдвое больше монет отсыплю.

Отрок молчал.

- А то и рабыню отдам...

Изяслав закусил губу, отрицательно покачал головой.

- Ладно, - улыбнулся посадник. - Испытывал тебя. Хороший воин у князя. Молодец. Мой челядин проводит тебя.

2

Ростислав Владимирович сидел спиной к вошедшему. Не оглянулся. Дописал что-то, свернул лист в трубку и только тогда встал из-за стола и повернулся.

Был он высок, широк в плечах и тонок в поясе. Одет просто и удобно в косоворотку из тончайшего льна с затейливой тмутараканской вышивкой на груди и рукавах, в длинные штаны с напуском на мягкий касожский сапог с мягкой же выворотной подошвой - удобнее не сыщешь для верховой езды. Из-под шёлковой наголовной повязки спадали на высокий лоб светлые кудри.

- Здравствуй, воин, - протянул отроку руку.

Изяслав замешкался. Впервые князь - хоть и безнадельный - протягивал ему руку, как равному. Даже во рту пересохло и голос охрип:

- Челом тебе бью от великого князя киевского Изяслава Ярославича!

Рыжие усы князя шевельнулись, глаза залучились радостью:

- От самого?

Изяслав поспешно отстегнул меч, протянул Ростиславу так, чтобы тот увидел имя на рукояти. Проговорил торжественно, подражая Ярославичу:

- Князь наказывал: мечом этим охраняй границы от врагов наших!

- Границы? - На мгновение Ростислав задумался. Но был он быстр мыслью и молниеносно понял тайный смысл княжьего послания.

- Ну, спасибо же стрыю[27] моему, великому князю! Чем отблагодарить тебя, отроче? Проси. Моего в этом тереме не много. Но что моё - отдам. Что смогу - сделаю.

Казалось бы, сама судьба второй раз за короткое время испытывает Изяслава. И он вторично высказал заветное.

Засмеялся Ростислав:

- Твоему горю легко помочь. Если боярин не продаст рабыню, выкрадем её! Одним грехом меньше, одним больше - мне всё равно. Баба да бес - один у них вес. А какому боярину её привезли?

- Вышате Остромирову, - сказал отрок и увидел, как сник молодой князь. Ростислав с сожалением вздохнул:

- Говорил он мне про эту девку. По сердцу пришлась. Попробую попросить для тебя. Да навряд ли отдаст. А выкрасть не могу. Вышата - друг мой...

И развёл руками.

Такое искреннее сожаление звучало в голосе Ростислава Владимировича, что Изяславу стало немножко легче от его сочувствия.

- Прости, княже, - сказал он. - Спасибо на добром слове.

И ответил на безмолвный вопрос Ростислава:

- А ничего иного мне не нужно.

- Ты погоди горевать. Поговорить всё же попробую, - молвил Ростислав.

- Сегодня наша дружина обратно в Киев отплывает с новгородскими купцами, - напомнил отрок.

- Скажу посаднику, чтобы тебя оставили в Новгороде.

- И Турволода, друга моего... - попросил Изяслав.

- Ладно, - кивнул Ростислав. - Через две недели другая ватага купцов в Киев собирается. С ней и пойдёте.

3

- Ну что ж, оставайся в Новгороде, - сказал боярин Жарислав и внимательно поглядел на отрока. - А уж матери твоей я привет передам, не волнуйся.

И так он это сказал, что недоброе предчувствие сжало сердце отрока. Понял он, что боярин давно узнал его. А почему виду не подал - неизвестно. Может, задумал недоброе?

Он волновался бы ещё больше, если бы знал, что один только вид сына бывшей челядинки приводил боярина в ярость. Она возрастала в той мере, в какой боярин должен был её сдерживать. Ведь молодых Жариславичей князь сроду не осыпал милостями. Как и его родитель Ярослав, презирал за его ремесло - не подобает-де низкое занятие боярину. В голове Жарислава созревал новый замысел...

Изяслав-отрок, как было положено, проводил боярина до пристани, помахал на прощанье рукой. А когда шёл обратно, тяжко вздыхал.

...На второй день Ростислав Владимирович сам разыскал отрока, проговорил угрюмо:

- Виделся я с Вышатой. Не отдаст он тебе рабыню. А на меня обиду не держи. Великому князю передай: наказ его буду выполнять свято, живот за него положу без страха.

В этом отрок не сомневался. Радовало его, что такого сыновца имеет князь, и что любит его, и что именно ему, Изяславу-отроку, выпал случай отвезти подарок Ростиславу.

- Счастливого тебе пути, отроче, - сказал Ростислав. - Услышишь обо мне. Захочешь - приезжай. Ближним боярином будешь, разделишь со мной и радость и горе.

- Пусть удача сопутствует тебе, - ответил Изяслав.

Молодой князь ушёл, а отрок ещё долго думал о нём, радовался, что есть на свете такие люди, как Изяслав Ярославич и племянник его Ростислав.

Минуло два дня. Изяслав никак не мог смириться с мыслью, что Селия для него потеряна навсегда. Однажды, проходя по огромному теремному двору, он услышал песню. Нежный голос выводил на незнакомом языке печальную мелодию. Воин остановился. Это голос Селии! Изяслав вглядывался в окна терема с разноцветными стёклами и слюдой. Там тоскует Селия. Если бы можно было вбежать к ней, обнять! Но стены и люди отделяют их друг от друга. Легче разломать стены, чем уговорить людей.

А Селия сидела на подушках в пышно убранной светёлке. На ковре около неё лежало ненавистное зеркало, над головой висела золочёная клетка с попугаем. И сама Селия значила тут не больше заморской диковинной птицы, привезённой для забавы русоволосого холодного Вышаты. Рабыня покачивалась в лад мелодии и рассыпала, словно бисер, восточные слова:

Подобна ласточке моя печаль тревожная,

Подобна беркуту моя печаль тревожная,

Терзает душу мне печаль могучим беркутом,

Трепещет, прячется моя печаль, как ласточка...

Вспоминала Селия благоуханные дворцы Хорезм-шаха. Вспоминала, как тёмной ночью из степи нагрянули разбойники и похитили её. Как стояла она на царьградском торжище, а жадные глаза и цепкие руки ощупывали её. И когда нашёлся человек, вступившийся за неё, красным цветком расцвела любовь в сердце Селии, всю нежность она отдала ему. А теперь в этом чужом дворце её ждёт смерть. Тут не найдётся никого, кто бы вступился за неё перед ревнивицей, женой Вышаты - Марфутой. Селия прячет лицо в подушку. Ей стыдно признаться себе: Вышата ей нравится. Правда, он чужой, он холодный, он может легко и помиловать её и казнить. Но он сильный господин, сильнее Изяслава.

Изяслав стоит у терема. Песня кончилась. Но в ушах словно ещё звучит дорогой голос.

Здесь отрока и застал Турволод, почти силой потащил за собой. Слышались тяжёлые удары городского била[28]. Призывные звуки распластали над толпой медные крылья, взбудоражили её, завертели.

- На вече! - раздавались крики, и многосотенная толпа хлынула к вечевому месту - широкой площади. Она закружила Изяслава, как щепку, понесла с собой. Все лица были повёрнуты к дубовому помосту, на котором стояли посадник Остромир, Вышата, архиепископ, бояре с посохами и несколько купцов в расшитых кафтанах.

Остромир выступил вперёд, поднял руку:

- Жалуются гости богатые, купцы немецкие! - крикнул он. - Плачутся: воины-де полоцкие побивают. Что будем делать?

Он отступил в сторону. Бояре пропустили вперёд немецкого купца с изуродованным лицом. Купец запричитал о разорении, причиняемом полоцкими воинами.

Толпа загудела, закричала вся разом - кто кого перекричит, загремела гневно.

Ударило било - чтоб утихли. Стал говорить архиепископ. Он напомнил о том, сколько горя принесли распри, молвил о послушании и каре небесной. После него говорили выборные златокузнецов и шерстобитов. Один предложил отряжать при караванах усиленные дружины, второй - ходить на Днепр, минуя полоцкие заставы, через озеро Селигер, Волгу, Вазузу, Гжать.

Изяслава потрясло увиденное и услышанное. Посадник спрашивает простых людей: "Что делать?" Выходит, в Новгороде советчики не только бояре, но и гончары, и градоделы, и даже, может быть, смерды. Дивен город и дивен ряд - закон его. Дивен, а верен. Вон сколько советов измыслили новгородцы. Один посадник столькими мудростями не начинен.

Изяслав не знал, что на вече говорят лишь о том, что предлагают посадник и бояре. Он не замечал, что в толпе стоят десятки дружинников, тиунов и подкупленные боярами и посадниками ремесленники и громче всех кричат как раз то, что нужно их господину. Он слышал только, что посадник спрашивает совета у простого люда, и был потрясён этим...

Глава III

РЕЗОИМЕЦ ЖАРИСЛАВ

1

Семилетний мальчик стоял у церкви Софии и жалобно всхлипывал. В двух шагах от него остановился боярин с необычайно мягкими движениями и длинными жилистыми руками. Он спросил у мальчика певучим голосом:

- Отчего печалишься, муже храбрый? Или рать проиграна, или рожь не скошена?

Мальчик невольно улыбнулся сквозь слёзы. Он поведал доброму прохожему, как резоимец грек Константин отнял у них подворье, как отец пошёл в холопы, а мать умерла в печали, как его, сирого, отдали родственникам и как плохо ему там жилось.

Боярин порылся в кошеле, вытащил оттуда витой сладкий хлеб. Отломил кусок, протянул мальчику:

- Откушай, муже. Вкусно?

- Вкусно, - еле-еле ответил мальчонка, давясь большим куском, который сразу же сунул в рот и теперь никак не мог разжевать.

- Ешь, ешь, - проговорил боярин и внезапно спросил: - Пойдёшь ко мне жить? Работа лёгкая, козочек пасти. А с Константином-кровопивцем мы ещё расплатимся. Худо ему будет!

Лицо боярина, покрытое сетью морщин, светилось лаской и заботой. У него самого было шестеро сыновей, он очень любил детей. На его подворье всегда находился десяток ребятишек. Боярин ставил их на лёгкие работы. В свободное время ребята ходили в гости к соседям и всем рассказывали об обидчиках их семей, о резоимцах Константине и Павле, Вартане, о черномазом Гаварии и патлатом Урсе. И всюду дети - ангельские души - расхваливали господина и хозяина, боярина Жарислава.

Услышав обещание отомстить Константину, мальчик доверился неожиданному покровителю. Он подскочил к нему, вложил в сухую сильную ладонь свою грязную ручонку, крикнул:

- Хочу к тебе!

Боярин погладил мальчонку по голове и улыбнулся. В тот же миг его лицо преобразилось от оскала острых щучьих зубов.

2

Мать Изяслава-отрока, Микулиха, как её называли все на Копыревом конце, доила корову. Подумать только - корова... С тех пор как надорвался на княжьей работе Микула, муж, да вскорости и умер, не только коровы, и козы на подворье не было. А теперь - корова! И к тому же куплена на те деньги, что принёс сын с княжьей службы. Тот самый, что держался за материн подол, боясь отойти на шаг, тот самый, что обнимал её за шею, прижимался мягким тельцем и путался пальцами в её волосах. И вот сын заработал деньги и отдал ей. Может ли быть у матери большее счастье?!

Глядит не наглядится Микулиха, как упругими струйками бьёт тёплое молоко из тяжёлого коровьего вымени в глиняный корчажек, любуется не налюбуется.

- Ну и радость у тебя, Микулиха, ну и радость! - слышится от ворот певучий голос.

Корчажек падает из рук Микулихи. Молоко течёт на землю - белое мешается с чёрным. Женщина узнала этот голос. Она медленно оборачивается. Перед ней - улыбающееся лицо боярина Жарислава. Боярин разевает широкую пасть и ласково говорит:

- Бог в помощь, Лаленка. (И ведь не родные, не близкие, а боярин помнит, как её называли в молодости.) Услышал про твоё благоденствие, про удачу сыночка. Твоё чадушко у князя - знатный муж. Гривнами князь пожаловал, обогатил. Я и подумал: дай проведаю. За мужем твоим, Микулой, должок запомнился. Шесть лет дожидался терпеливо, знал - в нестатке вы. Нынче ж година подошла. При деньгах ты. У меня и знак Микулы есть на бересте.

Сзади Жарислава стоят сыновья Склир и Мечислав. Высокий, костистый Склир протянул отцу кусок бересты, на котором под двумя рядами букв нацарапан крест.

- Гляди, Лаленка, голубка, - продолжает Жарислав, - две гривны да двадцать ногат взял Микула. Лета текли - резы[29] текли. За шесть лет натекло... - Боярин поднял глаза к небу. - Натекло, Лаленка, три гривны и девятнадцать ногат. А долг платежом красен.

Закон "Русской правды" гласил, что сумма процентов - рез - не должна превышать более чем вдвое первоначальный долг. Тут и Жарислав ничего поделать не мог.

Женщина оцепенела. Таких денег отроду в доме не водилось. Если продать всё, что она имеет, и то столько не выручить. И на что брал Микула две гривны? Она знает лишь о долге в двадцать ногат. С отчаянием смотрит Микулиха на берестяную грамоту, на грубый крестик. Всё, всё перечёркнуто этим знаком. Крест поставлен на всех её надеждах. Теперь боярин может забрать её в полные челядинки, владеть её жизнью и смертью. Она вспомнила давнее.

А Жариславу и вспоминать не нужно. Никогда не забывал. И деньги Микуле занял нарочно. После его смерти хотел наложить лапы на его жену, да девятнадцать лет прошло. Присмотрелся к Лаленке - стара стала, негожа.

А встреча с Изяславом-отроком разбередила старую рану. Жарислав очень искусно подправил берестяную грамоту. Двадцать ногат переделал в две гривны и двадцать ногат. С тем и пришёл.

- Ведаю, Лаленка, долг отдать можешь, - говорит Жарислав. - И тебе лучше. Деньги отдашь - на душе полегчает. После они по ветру разлетятся. И ни мне, ни тебе. На твоё же благо пришёл. Ибо глаголет Господь наш Исус Христос: "Возлюби ближнего, яко самого себя".

Микулиха стояла без кровинки в лице. Из-за спины Жарислава его сыновья, Склир и Мечислав, выткнулись, знаки подают отцу: хватит речи вести, пора дело делать. А из-за плетня глядят соседи, любопытствуют, сочувствуют.

Микулиха не знает, что делать. Платить нечем. И долг признать нельзя. Микула не брал таких денег. И сказать нельзя. Ещё больше разгневается резоимец. Потащит на княжий суд, приведёт свидетелей.

Не выдержала женщина, заплакала. Жарислав ласково утешает, советует:

- Слёзоньки - сор. Выкинь их - полегчает, на душе чище станет. А коровушку продай. И огород продай, и рало[30]. Верни долг, голубушка. О душе твоей забочусь. Освободи её, облегчи. Долги у изголовья стоят, спать не дают.

Сквозь слёзы, как сквозь туман, видит Микулиха: Склир Жариславич подходит к корове, отвязывает. Бросилась к нему, голосит: "Не отдам!" Отмахнулся Склир так, что старая упала.

Но тут разнёсся, прогремел мощный басовитый голос Славяты:

- Не к добру, боярин, разгулялся!

Кожемякский староста Славята и с ним ещё несколько кожемяк вошли во двор. Славята поднял Микулиху, поставил на ноги рядом с собой, повернулся к Жариславу;

- Зачем пришёл?

Услышав ответ боярина, разгневался:

- Вылгать гривны хочешь? Взял лычко, а отдай ремешок? Микула брал только двадцать ногат. Я - видок[31].

Затрясся, зашипел Жарислав, да делать нечего:

- Писец попутал грамоту. Я не разобрался. По-божески: "Не умыслю зла на ближнего". Двадцать ногат и резы - будет гривна и четырнадцать ногат.

Славята кивнул одному из кожемяк. Тот подался с подворья и спустя немного времени возвратился с деньгами: кожемяки сложились - Микулиху выручать из беды.

В пояс женщина поклонилась Славяте. А он улыбается:

- И вы же кожемяки. Твой сын был у меня в захребетниках. А не осадить Жарислава - сегодня к тебе, завтра - ко мне. Дай волю щуке - житья рыбице не будет.

Он простился и пошёл со двора - жилистый, плечистый.

3

Неподалёку от хаты Микулихи кожемякам повстречались смерды[32] из близлежащих сел. Они везли на нескольких возах-колымагах необработанные шкуры быков и коней - на продажу. Кожемяки остановили смердов, приценились к товару. Намётанный глаз Славяты сразу же определил, какие шкуры лучше, но раньше старосты к возу подскочил Михаил Молот и ударил по рукам со смердом:

- Моё. Беру!

Остальные кожемяки с любопытством смотрели на Славяту. Они заметили, что и он устремился к этой колымаге, и знали: староста не привык ни отступать, ни уступать.

Славята разозлился. Неужели же он не заслуживает уступки? Он, не раз выводивший кожемяк из беды, отстаивавший их права в тяжбах с боярами и купцами, помогавший заключать выгодные сделки? Староста уже сбил шапку на затылок, готовясь гаркнуть: "Моё!" Его пальцы задержались за ухом, и вдруг Славята как-то обмяк... Пересилил себя, заулыбался и сказал Михаилу Молоту:

- Ладные шкуры. Молодец купец, сразу приметил.

Напряжённость прошла. Кожемяки зашумели, стали торговаться, перешучиваться. Славята купил шкуры у другого смерда и пошёл к своему дому впереди воза, показывая дорогу. Он несколько раз почесал за ухом. В том месте был шрам.

Шрам напоминал ему о юности, о её порывах и ошибках. Славята рос смекалистым и остромыслым, да к тому же сильным и выносливым парнем. Это делало его прирождённым вожаком. Ещё в ранней молодости за ним всюду следовала орава кожемякских сынов, боготворивших своего главаря. Постепенно Славята научился понимать людей, их желания, разгадывать их замыслы, подчинять себе. Но вместе с тем он привык решать за других, не спрашивая их согласия. Ему стало казаться, что он рождён повелевать, а другие - подчиняться. Он особенно остро возненавидел бояр. Ведь многие из них были значительно глупее и слабее его, а власть имели большую.

Однажды, в пору сватовства Славяты, кожемяки сообща выжгли и выкорчевали большой участок леса под огороды. Славяту подговорили родители невесты, чтобы он захватил себе наилучший кусок. Другие кожемяки не согласились с этим.

Славята запёрся в своём доме. Он был взбешён. Ах, они так?! Хорошо же! Он не будет больше вмешиваться в их дела!

И когда вспыхнул кулачный бой между гончарами, шерстобитами и кожемяками, Славята не вышел из дому. Он злорадно прислушивался к крикам и шуму. Раньше он всегда был среди дерущихся, прокладывал тяжёлыми кулаками дорогу, вёл за собою кожемяк. Теперь же пусть обходятся без него!

Он ожидал, что кожемяки не выдержат натиска шерстобитов и гончаров и можно будет вдоволь посмеяться над своими товарищами. Но кожемяки справились и без него.

Услышав, что шум драки удаляется, пристыженный Славята выскочил из дому и бросился к своим. Кожемяки встретили его хмурыми взглядами.

- Раньше в углу дрожал? На готовое пришёл? - спросил Михаил Молот.

Славята не успел ответить. Кто-то сзади накинул ему на голову полушубок. Его сбили с ног. На плечи, на голову посыпались удары. Славята попробовал сопротивляться. Это ещё больше разозлило кожемяк.

Славяту без сознания оставили на дороге. Мать еле втащила его в дом. Лишь через несколько дней Славята очнулся. И по мере того, как он выздоравливал и набирался сил, в нём крепло желание узнать имена тех, кто бил его, и отомстить. Первым пострадал бы сосед Михаил Молот, если бы нежданно-негаданно он сам не заглянул в гости. Михаил принёс мясо белок.

Славята отодвинул от себя подарок, приподнялся с постели, спросил:

- Кто бил?

Сосед выдержал взгляд, на вопрос ответил вопросом:

- А за что били?

- Кто бил?! - зарычал Славята.

- Все били. И я бил. За дело. Правый суд не разлад. Будешь мстить всем кожемякам?

Смелость ответа обескуражила Славяту. Он опустился на лавку, молча указал соседу на дверь. Михаил вышел, а избитый долго думал над его словами.

Спустя несколько дней Славята вышел на улицу и первый, как ни в чём ни бывало, поздоровался с соседями. Он вёл себя по-прежнему, участвовал в советах, был в гуще кулачных боев. От минувшего осталась лишь памятка шрам за ухом. Кожемяки оценили разум Славяты и выбрали его старостой. И когда кто-то возразил, что он, дескать, битый, Михаил Молот первый откликнулся:

- За одного битого двух небитых дают.

С тех пор всегда, если старосту подмывало вознестись над товарищами, забрать себе лучшее из общей добычи, он притрагивался пальцем к заушному шраму...

4

Стоголовое, сторукое чудище гуляет по Подолию. То замашет оно лапами и выпустит когти, то плюнет камнем и проломит крышу дома, то полыхнёт пожарами. И рёв у чудища ни с чем не сравнимый: неумолчный, как рокот днепровских порогов, грозный, как рычание раненого вепря, дикий и заунывный, как вой голодных волков, яростно-весёлый, как гром в летнюю грозу. И нет для чудища ни закона звериного, ни преграды. Это - люди. Их около сотни. Не видно среди них ни гончаров, ни ложкарей, ни кузнецов, ни прочих подольских ремесленников. Всё больше прокутившиеся, задолжавшие купцы да холопы Жарислава.

Впереди толпы хромает, будто приплясывает, иссохший человечек с ясными голубыми глазами. Но в руке он сжимает узловатую дубину. Он не вожак толпы. Он просто передний баран, на шею которого хозяин повесил колокольчик. И называют человечка весело и незлобиво - Кочеток. Он смеётся и поджигает плетень, ограждающий двор резоимца Константина. Несколько людей из толпы устремляются во двор, а остальных Кочеток увлекает за собой дальше. Ему нужно добраться до дома Абделя. До дома того, кто лишил его жены, детей, убогой хаты, кто сделал его калекой и продал в холопы боярину Жариславу. У Кочетка очень смирный нрав. Он и мухи не обидит. Но теперь пламя обиды охватило его душу. Он впервые почувствовал себя вольным и сильным, сильнее Жарислава, сильнее князя.

А недалеко отсюда, за Подольскими воротами, в островерхом тереме, боярин Жарислав мелкими шажками бегает по светлице и потирает руки. Дело сделано. Это он изо дня в день подогревал злобу Кочетка, науськивая его на иноплеменника Абделя, это он повесил колокольчик на шею головному барану. Толпа погромит чужеплеменных резоимцев, как метла, пройдёт по Подолию и очистит его от соперников Жарислава.

С гордостью думает боярин о своей силе. Ибо могущество не в княжьей власти, не в блестящих мечах отроков, золочёных шеломах, червлёных щитах. Нет. Настоящая, неподдельная сила и власть - в золотых, серебряных кружочках, что он спрятал в подпол. Золотые динары и милиарисии, серебряные дирхемы, куны, резаны - вот его всемогущие воины. И сейчас толпа добывает ему новые дружины этих богатырей.

Боярин становится на колени перед образом Спаса и с горячим умилением молится:

- Господи, пошли удачу рабу твоему Жариславу!

А толпе нет дела до боярина Жарислава. Она мстит за свои обиды, за своё горе. Но внезапно гул стихает. Головные словно в преграду уткнулись, остановились. Задние толкают передних, вытягивают шеи в жгучем нетерпении: что там?

Откуда-то вырывается на тонконогих конях десяток княжьих дружинников. Их ведёт сам тысяцкий Гарлав. Они врезаются в толпу, давят её конями, крушат мечами. Сверкание мечей, подобное молниям, поражает бегущих. "Без милости!" Таков приказ Коснячко.

...Кочеток не чует под собой ног. Два отрока на быстрых конях скачут по его следам. Кочеток знает здесь все тропинки. До сих пор это спасало его. Он петляет по огородам и садам, тут конным трудно за ним угнаться. Но всё же они настигают его.

Беглец прыгает в сторону, проваливается, как в гнездо, в густую траву. Дружинники промчались мимо. Кочеток встаёт и бежит по другой тропинке в гору, к воротам. Он знает: отроки не найдут его и вернутся. И в самом деле, оглядываясь, он видит, как, всё увеличиваясь, мелькают две фигурки по его следу.

Кочеток останавливается - впереди ворота. Надо, чтобы стража ничего не заметила: ни окровавленного плеча, ни тяжёлого дыхания. Он проходит в ворота и дрожит каждой жилкой: а что, если со сторожевой башни заметят преследующих?

Вот наконец и высокий забор, ограждающий подворье Жарислава. Ворота заперты. Кочеток обоими кулаками стучит в них.

- Чего надобно? - слышится такой знакомый и сейчас особенно родной голос челядина Парутка.

- Я это, Кочеток, скорей пусти. Княжьи отроки идут по пятам, - шепчет несчастный беглец, оглядываясь.

Голос за воротами звучит невозмутимо:

- Господин приказал не впускать никого. Спрошу у него.

На крыльцо терема выходит боярин Жарислав. Услышав мольбу Кочетка, кричит:

- Уходи, откуда пришёл. Мне убивец не надобен!

У Кочетка слабеют ноги. Но отчаяние придаёт смелости. Он вопит в ответ:

- До князя дойду, скажу: Жарислав меня подбивал на злодейство! В свидетели пойду!

С радостным удивлением он слышит, как заскрипели ворота, и вбегает во двор. Бросается к боярину, припадает к его ногам:

- Исполнил, как ты велел, боярине-господине.

Жарислав подаёт знак - встать! Ведёт Кочетка за собой на огород, за клети. Тут почему-то стоит Склир с мечом в руке и молча смотрит на челядина. Кочеток опять бросается в ноги Жариславу, молит. Тот успокаивает:

- Креста на мне нет? Не бойся! Пойди к Склиру, он спрячет от гридней[33].

Боярин поднимает челядина на ноги, толкает к сыну. Тот всё так же молча заносит меч, стремительным навесным ударом опускает на голову Кочетка...

Хоть челядин по "Русской правде" и не может быть свидетелем, а всё же такой больше не нужен боярину...

И тотчас же слышится сильный стук в ворота. Два отрока влетают на подворье. Немного погодя сюда поспевает и тысяцкий Гарлав. Он слезает с коня, понимающе щурит глаза на убитого:

- Вира[34]. А был бы жив, не сносить головы тебе, боярин.

Поворачивается спиной, бросает:

- Иди за мной. Князь кличет.

5

Никогда не видели бояре своего князя таким разгневанным. Тиун Николай, попавший под горячую руку, был строго наказан за незначительную провинность, совершённую в прошлое лето. Быстро прошёл князь мимо притихших отроков в свою светлицу, чтобы они не слышали разговора с боярином.

Едва ступил Жарислав на порог, как Ярославич подскочил к нему и выдохнул:

- Ты что?!

Боярин остановился на пороге, вмиг позабыв все оправдательные речи, придуманные по дороге. Гарлав, шедший позади, ударил его в затылок кулаком, и Жарислав распластался перед князем.

- Зачем учинил татьбу над чужинцами? - спросил князь. - Зачем челядинов своих натравил? Зачем смутил людей? Думал, не узнаю? А? Говори, дохлый пёс!

Боярин стал всё отрицать: его перед князем оговорили, оклеветали. Да разве он может, разве рука поднимется на такое?

- Ведаешь, княже-господине, по-божески живу, твою землю украшаю, тебе помогаю, детишек сирых приютил. Ибо возлюбил ближнего, яко самого себя.

Князь, взбешённый льстивой речью, прервал его:

- Ангельские словеса речёшь, а нож за спиной держишь! Гляди, боярин, жизнь твоя на волоске!

Откуда-то из угла, из-за спины князя, появился невысокий худой человек, одетый в чёрную рясу. Огромные серые глаза смотрели задумчиво. Он держался просто, но с достоинством. Человек словно глядел сквозь боярина, словно не замечал Жарислава. Он сказал, обращаясь к самому себе:

- Бес ничто противу злого человека. И бес того не замыслит, что зол человек замыслит.

- Верно слово твоё, Феодосий, - повернулся к нему князь. - А то и не человек. Скот неразумный.

И опять к Жариславу:

- Моих людей в чужой земле как встречают? В Царьграде дают купцам-русичам улицы: живите, радейте. В Париже мой брат король Филипп ссужает и дружиной для охраны, чехи встречают меня с почтением. А ты со всеми поссорить меня надумал? Безголовый. А и взаправду таким станешь!

Жарислав молчал: оправдательные слова только распалят князя. Резоимец был уверен: гроза минет. Князь не убьёт его. Суда боярин не боится доказательства нет, ведь донос - ещё не доказательство. Даже скудной княжьей милости не лишится. Как только Ярославич немного успокоится, начнут действовать тиун Николай и воевода Коснячко, заступятся за него перед князем. Не задаром. Немало денег дал им Жарислав. И ещё неизвестно, кому больше служат тиун и воевода - князю или ему?

А самый крепкий заступник за боярина - княжий сын, сребролюбец Святополк. Уж он-то замолвит слово перед отцом. Одумается Изяслав, сменит гнев на милость.

Боярин перевёл взгляд на чёрного человека. Князь назвал его Феодосием. Наверное, это монах Феодосий, игумен тех затворников, что живут в печерах за Крещатицким ручьём, в берестяных дебрях. Говорят, праведной жизни человек. А если говорят - праведник, значит, в силу входит. Стало быть, неплохо его милость заслужить. Боярин протягивает руки к Феодосию:

- О столп премудрости, труба небесная, отец братии святой! Распознай - невинен я.

И прося заступничества у праведного мужа, Жарислав уже отсчитывает в уме, сколько надо будет дать гривен на святую братию - затворников.

Глава IV

ВОЗВРАЩЕНИЕ

1

Гребцы ещё несколько раз взмахнули широкими вёслами-лопатами, лодья вынеслась из-за обрывистого берега на быстрину, и взгляду Изяслава-отрока открылся Киев, сказочный - в лёгком мареве, опоясанный синим поясом и ограждённый деревянной стеной. На безоблачном небе выделялись тринадцать куполов храма Святой Софии, взметнувшие ввысь свои кресты.

Но вот взгляд отрока скользнул по домам Подолия. Вспомнились речи подольских кожемяк и дерзкие слова, слышанные в Новгороде. В нужде живут на Подолии и гончары, и кожемяки, и древосечцы... А хитрые и гордые бояре жиреют в праздности. Праздность же, известно, мать пороков. Разве боярин смог бы прокормить семью, если бы жил лишь на то, что добудет на войне? На него работают челядины. И он к тому же волен в их жизни и смерти. Разве это по правде?

Изяслав испугался таких мыслей, отмахнулся от них, как от наваждения.

...Лодьи подошли к пристани. Бояре - послы новгородские отправились на гору, в княжий дворец. Турволод и Верникрай остались на подворье, а Изяслав прошёл длинным коридором к княжьей палате. Но не один он добивался в этот день к князю. Неожиданно отрок лицом к лицу столкнулся с сыном боярина Жарислава, Склиром, своим давним обидчиком. Не раз в детстве, поймав Изяслава, Склир заставлял его быть "конём" - садился на плечи и больно пришпоривал каблуками. И позже, встретив сына бывшей отцовой холопки, понукал им, как слугой. Изяслав не осмеливался ослушаться. Он лишь старался избегать встреч со Склиром.

И вот теперь они оба ожидали вызова к князю как равные. Жариславич не подал и виду, что знаком с дружинником, лишь недобрая ухмылка мелькнула.

Изяслав же обрадовался случаю досадить обидчику. И когда сам воевода Коснячко выглянул из светёлки и обратился к нему со словами "князь кличет", он прошёл совсем близко от Склира, задев его краем плаща.

Если бы можно было убить взглядом, Изяслав был бы мёртв.

2

Изяслав-отрок решил навестить своих. Ему было неловко: уже восемь дней он в Киеве, а только теперь выбрался на Подолие. Правда, необязательно сообщать матери и брату день своего приезда. Но совестно перед самим собой.

Отроку кружила голову милость князя. Ярославич собственноручно надел серебряный крестик на шею отроку и назначил челядина Верникрая ему в услужение. Отрок купался, как в мёду, в льстивых улыбках тиунов и дружинников, узнавших о княжьей милости. Наконец-то он проник в этот манивший мир, как равный, как боярский сын. Пусть теперь Славята попробует посмеяться над ним!

Чем ближе Изяслав подъезжал к Кожемякам, тем явственней вспоминал насмешливое лицо Славяты, хохот его товарищей.

И ещё острее почувствовал своё возвышение, повидавшись с матерью и братом Лукой. Лука вбежал в дом с огорода как был - в грубой одежде, перепачканный землёй. Его молодое лицо уже поблекло от непосильной работы.

Отрок обнял мать, прижал к груди.

- Мамо моя, теперь вам лучше будет!

- А нам и так стало лучше - спасибо тебе, сыне. - Она просияла от его ласки. - Ты воротился здоровым. Чего же ещё просить у Господа?

Отрок не устоял перед соблазном похвастаться собственным слугой и взял Верникрая с собой на Подолие. Теперь он послал новгородца подсыпать корм коню и достать из перемётной сумы гостинцы.

- Верникрай останется на семь дней у вас, поможет по хозяйству, сказал отрок, гордый тем, что и он волен кем-то распорядиться.

Лука подсел ближе, сказал внезапно:

- Резоимец Жарислав прибегал. Хотел взять нас в холопы.

- Хорошо, что Славята оберег, а то бы пропали, - добавила мать.

Изяслав повернулся к ней:

- Кожемяка Славята?

Она подтвердила: Славята внёс за них деньги.

"Как же это выходит?" - думал отрок. Славята, который позавидовал его счастью и так жестоко посмеялся над бывшим учеником? Тот самый Славята теперь спас его семью? Почему он это сделал? Потому ли, что Изяслав стал большим человеком, княжьим огнищанином[35] и может ему пригодиться? Но отчего же кожемяка не побоялся посмеяться над ним тогда?

Изяслав порывисто вскочил.

- Куда ты, сыне?

Он должен немедленно поехать к кожемяке поблагодарить. Мать улыбнулась и закивала головой. Да. Пусть едет. Её сын всегда такой скорый на решения, честный и добрый.

Изяслав вместе с Лукой и Верникраем вошли во двор кожемяки. Тут стояла большая кадка из колотых плах. В ней лежали коровьи и конские шкуры, засыпанные известью. Сначала они очищались от шерсти. Затем их заливали щами, очищали от мездры, мяли руками. Это была самая тяжёлая работа. Потом кожи дубили корой и вывешивали сушиться на распялках.

Славята вышел навстречу гостям. Увидев Изяслава, насмешливо прищурил глаза и взглянул на его пояс. Кровь бросилась в лицо дружиннику, но он сдержался. Непонятный человек этот Славята. То насмехается, то выручает в беде. Отрок протянул кожемяке деньги. Тот молча взял их, отдал жене. Наступило неловкое молчание. Наконец Славята пригласил гостей в свой дом.

Хозяева и гости уселись на лавках и принялись за угощение.

Славята почти не разговаривал с отроком. Неприязнь к Пустодвору возникла давно, ещё в тот день, когда староста заметил, с каким восхищением смотрел юноша на проехавшего боярина и как потом, сравнивая, взглянул на одежду кожемяки, а проходя мимо бочек с рассолом, задержал дыхание.

Пустодвор был неважным работником. Иногда опускал скребок и долго сидел неподвижно, мечтая, пока окрик старосты не возвращал его к делу. И оживлялся ученик всякий раз, если речь заходила о боярах и князьях, об их богатствах.

"С червоточиной парень, - думал Славята. - Из таких получаются боярские блюдолизы, настоящие рабы..."

А рабов староста ненавидел. Не тех, кто силой был обращён в рабство, но не смирился, а таких, кто по нраву своему был рабом.

"Говорят, яблоко от яблони недалеко падает, а поди ж ты, куда это вот яблочко закатилось, - с обидой думал староста. - Сын Микулы, да не в отца и не в мать пошёл..."

Узнав, что Верникрай - житель Новгорода, Славята расспрашивал его о тамошнем законе-ряде. Слушая рассказ о вече, на котором новгородцы изрядно напугали бояр, он ласково глядел на Верникрая и приговаривал:

- Вот это по-нашему! Молодцы! Червь древо тлит, а боярин - людей.

Староста искоса взглянул на Изяслава и сказал:

- А вреднее бояр псы боярские. Нет ничего хуже для человека, чем псу уподобиться.

- Верно, - кивнул Верникрай. - Сколько псу не хватать, а сытым не бывать.

- Оттого и люты, - продолжал Славята. - За чужим погонишься - своё потеряешь. А у нас своя гордость должна быть. Махать мечом, на коне красоваться да корзно носить всяк сможет, а ты кожу выделай или дом построй! Тогда и увидим, чего стоишь. Тать на коне - слуга сатане, а добрый работник - Богу угодник.

Он увлёкся и говорил уже не для того, чтобы укорить Изяслава, а высказывал затаённое, выношенное в тяжкой работе, в нужде, в стычках с княжескими тиунами и боярскими прихвостнями. Под конец сказал Верникраю так, будто, кроме них двоих, никого здесь и не было:

- А ты полюбился мне. Заходи в гости почаще. Не дорога гостьба, дорога дружба. У нас, кожемяк, говорится: вяжись лычко с лычком, а ремешок с ремешком...

3

Немало дней проводил в церкви Святой Софии Изяслав-отрок. Не уставал он восхищаться собором с огромным двенадцатиоконным головным куполом и двенадцатью малыми куполами. Две западные софиевские башни были построены наподобие крепостных веж[36] с шатровыми позолоченными верхами. Они обозначали державность и величие Русской земли. Внутри башен вились пологие лестницы, по которым князь с семейством поднимался на хоры, оттуда хорошо было видно и слышно всё богослужение. А попадал на лестницы князь прямо из дворца. Вели туда длинные крытые переходы, на них у дверей стояли воины-стражники.

Только в Византии имелись церкви, подобные киевской Софии, но и те были поменьше и убранством победнее.

Облицованные полированным мрамором порталы, холодный разноцветный ковёр пола, составленный из резных плит серого, чёрного, розового, зелёного оттенков... Кусочки мозаичной смальцы образовывали диковинные цветы. Блестящий камень обрамлял нижнюю часть стен и столбов, загадочно мерцал в перекрещивающихся солнечных лучах, в трепетных бликах свечей.

Невысокая мраморная плита почти не закрывала от молящихся алтарь, далее виднелись изгибающиеся вдоль стен скамьи - для клира - и пышный трон митрополита в центре. Над ним возвышались мозаичные фигуры отцов Церкви, картины причащения Христом апостолов, фигура молящейся богоматери.

А над головами, в центральном куполе, созданный из той же мозаичной смальцы, словно бы парил Исус Христос, испрашивая у Бога Отца прощения для людей.

Многократно бывал Изяслав-отрок в Софии и здесь подружился с монахом-списчиком Иннокентием. Полюбился ему хлипкий монашек любопытным, дерзким умом. Он рассказал отроку о прежней жизни в дремучих лесах, о языческих храмах, где грешники по-прежнему творят блудодейства. Рассказал, как однажды пришёл к ним киевский монах Кукша и впервые поведал о Христе. Как он, Иннокентий, тогда называемый смердом Варгой, по наущению волхва решил удавить монаха, как петля выпала из его рук перед словом черноризца. Когда Иннокентий вспоминал монаха Кукшу, слёзы благодарности появлялись на глазах, а когда припоминал себя, молодого и горячего, погрязшего в грехе, но сильного телом, из его груди вырывались тяжкие вздохи. Изяслав не мог понять, чего же больше в речах Иннокентия: благодарности монаху Кукше, выведшему его на путь познания, или сожаления о молодых днях?

Больше всего нравились отроку книги, которых в Софии было немало. Их тут списывали с греческих, еврейских, латинских, арабских и многих других изборников и фолиантов. Возьмёшь книгу - и, если научен грамоте, будто мир откроется перед тобой. Прочитаешь о всемирном потопе, о Ное и детях его, об Авеле, убитом братом Каином. Прочитаешь о распрях в земле палестинской[37], а подумаешь о Русской земле, о её могуществе и слабости, о раздорах князей. А то окунёшься в глубины Аристотелевой и Пифагоровой мудрости[38], в тайны слов и чисел. Если бы научиться грамоте!

Изяслав приставал к Иннокентию с нескончаемыми вопросами. Тот терпеливо объяснял ему таинственные, затейливо изогнутые знаки, разрешал стоять за спиной и следить, как они появляются на пергаменте. Изяслав удивлялся терпению переписчика, с уважением и сочувствием наблюдал, как жёлтая рука с длинными пальцами осторожно рисует букву, как от напряжения на лбу монаха появляются капли пота и медленно стекают вниз, застилая глаза. Отрок и сам пробовал писать кисточкой на камне и вскоре знал буквы: птицеподобную "ижицу" и лукавую "фиту", близнецов "ера" и "еря", умел различать "юс малый" и "юс большой".

И как-то через несколько месяцев Иннокентий предложил отроку написать на камне своё имя. Изяслав окунул кисточку в киноварь. Его рука дрожала, капли краски падали на камень. Неужели сейчас свершится великое чародейство? Непонятная робость овладела им. Раньше он имел дерзость выводить буквы, но складывать их в слова - это совсем иное...

- Мечом махать легче, отроче? - Послышалось где-то за спиной.

Изяслав вздрогнул, оглянулся. Увидел высокого тощего монаха, лицо у которого - будто из морёного дуба. Глубокие складки и морщины избороздили его. Из-под лохматых бровей блестели тёмные истовые глаза.

- Благослови, святой отче! - Бросился ему в ноги Иннокентий.

Монах поднял списателя, обнял.

- Это спаситель души моей, отец Кукша, говорил тебе о нём, - пояснил Иннокентий Изяславу-отроку и снова обратился к монаху: - Надолго ли в Киев к нам, святой отче?

- Нет. Завтра ухожу в земли вятичей, в дебри. Немало ещё душ заблудших там обитает. Да и ты, Иннокентий, долг свой Господу понемногу отдаёшь, молодых грамоте учишь. - Он кивнул на Изяслава-отрока. - Кто добро творит, того Бог благословит.

Иннокентий был польщён, но старался не подать виду. Насупился озабоченно:

- Да вот никак не решается он даже имя своё, князем пожалованное, написать...

Монах повернулся к Изяславу.

- Не бойся, отроче, дело то богоугодное, благословляю. Божьей волей свет стоит, наукой люди живут, - торжественно молвил Кукша и тем словно подтолкнул отрока.

Дрожа всем телом, прикусив губу от чрезмерного старания, отрок сотворил чудо. На камне горело его имя. Отрок онемел от восторга. Пройдут годы, а его имя останется здесь. Новые незнакомые люди назовут его. У Изяслава было такое чувство, словно бы вот сейчас он сотворил самого себя и оставил в мире навечно.

Глава V

СМЕРТЬ МОНАХА КУКШИ

1

По бездорожью с узловатым посохом в руках, подпоясанный верёвкой, брёл посол игумена Феодосия монах Печерской обители Кукша[39]. Он пробирался тайными лесными тропками, взбирался на холмы, размеренно шагал по лугам, время от времени затягивая громким басовитым голосом псалмы.

Кукша имел от роду пятьдесят один год, был высок, жилист. Суровость и воздержание наложили отпечаток на правильные черты его лица, огонь веры сверкал в чёрных исступлённых глазах. Игумен Феодосий знал, кого послать в загадочную и страшную землю вятичей насаждать Христову веру. Кукша считался в монастыре наибольшим праведником. Он и в скитаниях не снимал вериг. Но иногда и этого оказывалось недостаточно, чтобы заглушить могучий голос плоти. Тогда Кукша шёл к игумену, жаловался: "Бесы одолевают". Игумен зачинал душеспасительные беседы, налагал епитимью[40] - тяжкую работу и строгий пост: в сутки чашку воды и две ложки овсяной похлёбки. Ни разу не уступил Кукша голосу плоти. Ни для радости, ни перед страхом смерти.

Черноризец перебрался через ров, где когда-то протекал ручей. Кажется, нет конца и края дремучим лесам, под ногами сплелись травы и цветы, а над головой - ветки деревьев. Огромна земля вятичей. Огромна и непокорна. Строптивы и вспыльчивы здешние язычники, чуть что - и дубина поднимается над головой незваного пришельца.

Много раз угрожала Кукше смерть, но такая была сила убеждённости в этом человеке, такая уверенность в святости своего дела, что невольно нечестивые начинали прислушиваться к его словам. А что это были за слова? Огненные, призывные, мягкие и звенящие, как металл, чарующие и мелодичные. Этими словами, словно благовониями простые глиняные кувшины, игумен Феодосий наполнял души странствующих монахов, чтобы они изливали благодать на заблудших братьев.

Есть у Кукши чем порадовать игумена. Два больших селения перешли в христианскую веру, потопили в Оке погрудное изображение идола без усов и бороды. Тридцать и семь нечестивых бортников[41] монах наставил на истинный путь. Может быть, из их числа выйдут такие, как монах-списатель Иннокентий, ревнитель веры, помощник самого иерея Никона.

Но не только сладостные мысли копошились в мозгу благочестивого черноризца. Вставали перед ним и иные видения - избиение язычников. Он указывал путь княжьим дружинам, и они силой насаждали Христово учение, а заодно и облагали язычников данью. Кукша бестрепетно благословлял мечи воинов, изгонявшие скверну и тем самым спасавшие души грешников. Ибо важнее всего душа. Кукша был уверен в своей правоте, и его не смущали ни муки, ни кровь. И родной матери он не пожалел бы ради прославления Господа. Но иногда во сне к нему подкатывался выбитый из орбиты глаз язычника и пристально с укоризной глядел на него. А то вставал перед ним кудесник, отысканный Кукшей в потаённой роще и выданный воинам. Черноризец видел опять, как волхв разрывает одежду и распарывает длинными ногтями собственный живот.

Бывало ещё, что к монаху приходили по ночам бесы и начинали искушать наслаждениями. То превращались они в прекрасных языческих дев, то в чудовищных сов с человеческими руками вместо крыльев. И тело Кукши, хоть и приученное строгими постами и веригами к молчанию, загоралось несносным сладостным зудом. Тогда заводил черноризец молитвы и читал их все подряд, пока бесы не отходили. И ни разу ничто не могло его заставить отступить от пути праведника.

А теперь Кукша пробирался всё дальше и дальше в леса. Где-то тут находилось требище Житней Бабы[42]. Влияние здешних кудесников было так велико, что ни один смерд из поселений, окружавших требище, не пришёл к Кукше на поклон. Что ж, монах смиренен, он сам идёт к нечестивым, ведь его душа болит за них. Черноризец знал: если заметят его кудесники вблизи своих сборищ идольских, своих капищ, кумирен[43], предадут лютой казни, но смерть и муки не страшили его. Судьба монаха в деснице Божьей, и если Господу угодно, Кукша с радостью отдаст свою жизнь за святое дело.

...Наступал вечер. Всё темнее становилось в лесу, причудливее ложились тени, глуше журчали ручейки.

Под ногами захлюпала вода. Кукша перебрался через небольшое болотце, поросшее жёлтыми цветами, и опять углубился в лес.

Повеяло прохладой. "Очевидно, недалеко река или озеро, - подумал монах. - Там, на берегу, и отдохну". Он прибавил шагу.

Деревья расступились, и в правильной округлости открылось лесное озеро и небольшой остров посреди него. Свет луны проложил серебряные мостики через воду к островку, обрисовал причудливое строение на нём.

Кукша вскарабкался на высокое дерево. Отсюда ему было лучше видно, что делалось на островке за двумя земляными валами. На гребне второго внутреннего вала высился деревянный тын, и на его кольях висело что-то причудливое. Черноризец догадался: это черепа быков и коней. Значит, там требище. Из-за тына выглядывала кровля храма, к небу поднимался дым жертвенного огня. Может быть, сейчас приносят требу?

Ненависть пьянящей волной разлилась по телу монаха, захлестнула все мысли и чувства. Но вот он взглянул на лес и изумился. Там и сям между деревьями сверкали, переливались огоньки, сходились и расходились, соединялись в круги. Эти огни двигались к озеру. "Нечестивые с факелами, определил Кукша. - У них праздник". Он решил спрятаться в зарослях и оттуда понаблюдать за бесовскими игрищами, а потом решить, когда и с чего начинать свой богоугодный труд.

Монах осторожно спустился с дерева. В несколько прыжков он достиг полосы приозёрных кустов и опустился на землю. Совсем недалеко, на лужайке, нечестивые водили хоровод, и казалось, что пляшут не люди, а факелы. Посредине круга плясал волхв, всё ускоряя и ускоряя движения, изгибался, прыгал на одной ноге. Дикие своеобразные звуки обрядовой песни разносились далеко вокруг, пугая зверье, выгоняя его из нор.

Кукша глядел на бесовские позорища и про себя молился: "Господи, испепели их, Господи, покарай тела и прости их души. Ибо они не ведают, что творят".

А хоровод между тем кружился так быстро, что то и дело кто-либо из смердов падал на землю в полном изнеможении. Постепенно хоровод перемещался ближе к кустам, за которыми скрывался черноризец. Теперь Кукша, протянув руку, мог бы притронуться к кому-нибудь из пляшущих. Он видел размалёванное лицо кудесника. На глаза волхва была надвинута повязка. Когда пляска достигла наибольшего напряжения, он сдвинул повязку, и его запавшие глаза недобро заблестели в свете факелов. Кукше показалось, что кудесник смотрит в его сторону, что он видит его сквозь густые ветки. Монаху вспомнились рассказы о том, будто бы кудесники знают все и видят сквозь каменную стену. Кукша хотел отползти назад и случайно оперся локтем о сухую ветку.

Кудесник услышал треск. Не сводя глаз с того места, где прятался Кукша, он выхватил у одного из смердов дротик[44] и метнул в кусты. Черноризец вынужден был уклониться и приподнять голову. Его заметил молодой смерд. Он громко крикнул, указывая рукой на монаха.

Несколько пар жилистых рук в одно мгновение вытащили черноризца из кустов. Тогда Кукша рванул нательный крест и высоко поднял его над головой.

- С нами крестная сила! - крикнул он.

Опешив, смерды отскочили, но тут же опять сомкнули кольцо. К ним подбегали всё новые и новые.

Вокруг Кукши быстро собралась толпа. Смерды о чём-то говорили между собой, но так быстро и горячо, что в шуме ничего нельзя было разобрать. Внезапно стало тихо, как между двумя порывами бури. Вперёд выступил волхв. Его неподвижный взгляд был устремлён куда-то вдаль. Но вот старец упёрся взглядом в глаза черноризца и тихим голосом проговорил:

- Зачем пожаловал к нам, странник?

Кукша, чувствуя, как в нём закипает ярость, вызванная спокойствием язычника, с трудом сдержал себя и ответил:

- Затем, чтобы даровать вам свет истинной веры, чтобы они, - он указал на толпу, - изгнали тебя и побили камнями.

На лице старца не дрогнул ни один мускул. Он молвил:

- Ведомо ли тебе, что ты осквернил святое место?

Теперь Кукша уже не мог сдержаться. "Святое место! Дьявольское требище - святое место?!" Он ударил посохом о землю и воскликнул:

- Ты, язычник, смрадный пёс! Смерти моей жаждешь, ибо веры истинной боишься! Боишься, что слово Божье дойдёт до этих заблудших и они поймут, кто ты еси? Порождение ада, отброс зловонный! Во что веруешь, нечестивец? Святое место твоё - мерзость, пакость, багно![45] Тьфу! Ну, убей меня, пусть все увидят, как боишься ты моей веры! Ибо Бог не в силе, а в правде!

Он кричал, и брызги слюны летели в лицо старца.

Толпа надвинулась на монаха. Раздались угрожающие возгласы, рокот, похожий на рычание стоголового зверя. Сладостное чувство охватило Кукшу. Сейчас он вступит в борьбу с бесами, вложит и свою долю в святое дело. Пусть разорвут его на части и душа приобщится к райскому блаженству, о котором не раз рассказывал игумен Феодосий. Там, только там успокоится мятущаяся душа.

Медленным движением руки кудесник остановил толпу.

- Не я пришёл к тебе, а ты к нам. Пошто хулу возводишь на наших богов? - сурово спросил он. - Ведаешь ли ты, что человек сотворён не одним богом, а многими? Диаволы сотворили его тело, гниющее в подземелье, а боги - душу, парящую в поднебесье. Тело человека создано из земли, кости - от камня, кровь - от моря, мысль - от облака, дух - от ветра, тепло - от огня. Сильны боги, но силён и антихрист, сидящий в бездне. Мы веруем в его могущество. И я не боюсь твоей веры. Сам видишь - я даю тебе говорить.

Радостно стало на душе у монаха. Вот она, битва, к которой он готовился всю жизнь. Он обратился не к кудеснику, а к смердам. Он стал излагать основы Христовой веры, рассказывать о сотворении мира и всемирном потопе, о детях Ноя и столпотворении вавилонском...

- Прошло после потопа много времени, и число людей умножилось. Однажды они замыслили строить большой город и в нём столб-башню высотою до небес, чтобы прославиться... - говорил Кукша. - Рассеянные по разным землям люди стали забывать Бога и сделались нечестивыми. Вместо истинного Бога начали почитать солнце, луну, звёзды и разных тварей, делать кумиров, идолов, поклоняться им...

Толпа, притихнув, слушала речь Кукши, как интересную сказку. Но когда черноризец стал опять поносить идолов, смерды зароптали, и старцу стоило усилий навести лад. Казалось, он сам хочет послушать сказку, но монах знал: волхв что-то замышляет. Он ловил его взгляды на своём теле, на руках, ногах, животе.

Кукша уже охрип, а старец хранил всё то же загадочное молчание. Наконец, воспользовавшись перерывом в речи монаха, он сказал:

- Ты сам молвил: кумиры были до Христа. Выходит, если бы они захотели, Христос бы и не родился. Так же, как и у нас. Если бы я захотел, ты бы не говорил.

Самоуверенность кудесника рассмешила Кукшу:

- Разве ты, смердящий пёс, управляешь моей судьбой? Разве мой живот не в деснице Божьей? Ты можешь меня убить, но слово моё из их ушей уже не изгонишь, Божьей воли не переможёшь.

Кудесник ступил ближе к монаху, ещё раз осмотрел его и кивнул головой:

- Ладно. Я испытаю тебя в твоей вере. Узнаю - силён ли твой Бог, чтобы удержать твою душу. Ты останешься около священного озера, которое опоганил своим дыханием. Там ты пребудешь до рассвета. И если не поколеблешься в вере, отпустим живого. Все они свидетелями будут!

Кукшу привязали к дереву. Напротив, за озером, чернел частокол, над ним поднималась крыша храма. Сквозь отверстие в ней вился белый дым, словно клок бороды огромного кудесника. Смерды оставили черноризца одного. Их факелы растворились в полутьме летней ночи.

Вдруг откуда-то послышалась музыка, будто играли на гуслях и дудках. Сначала звуки едва слышно кружили в воздухе, как лёгкие паутинки, потом зажурчали, как лесные ручейки. Тревога охватила Кукшу. Росло сомнение, зароненное в его душу кудесником. Прелесть летней ночи зачаровывала монаха, таинственная мелодия будила воспоминания. Почему-то привиделись изображения жаворонков из хлеба, которыми величали нечестивые прилёт птиц, вспомнились песни русальной недели в честь Лады и Леля, покровителей любви. Взметнулись языками костра купальные игрища. Молодые уходили в рощи, и оттуда слышался смех, похожий на воркование горлиц, тревожные прерывистые вздохи. Монаху подумалось: может, и эта мелодия состоит из смеха и вздохов?

Чтобы отогнать бесов, Кукша начал молиться:

- Верую во единого Бога Отца, вседержителя, творца неба и земли, видимым же всим и невидимым...

Музыка приближалась. Уже были слышны слова бесовской песни-молитвы:

- Я - Земля. Я - мать всего сущего...

Черноризец громче бормотал молитву. Ему казалось, где-то совсем близко смеются бесы. Он на минуту закрыл глаза, боясь увидеть что-то страшное, а когда раскрыл их, его опасения оправдались. В полосе лунного света появилась танцующая женщина. Она приближалась к монаху. Откуда она появилась? Кукша не знал. Может, вышла из озера?

Всё громче звучала бесовская музыка. Всё явственнее слышались слова: "Я - Земля, мать всего сущего, начало всех начал..." И вот черноризец увидел её - таинственную богиню Землю, Берегиню, Житнюю Бабу, Рожаницу. Она явилась из серебристого тумана, загадочно улыбаясь, несла на узких ладонях турий рог. И постепенно сливалась с танцовщицей.

- Изыди, сатана! - выкрикнул Кукша, но танцующая женщина приближалась неотвратимо. Вот она подняла руки, и первый покров соскользнул с её плеч, атласно заблестевших под луной. Извиваясь, чародейка подходила ближе. В лад её движениям нарастала, ускорялась мелодия, сотрясала лихорадкой тело бедного монаха.

Он шептал пересохшими губами: "Верую... и во Сына Его...", но уже не слышал своих слов. Заглушая их, содрогая землю и небо, раздавался нечестивый напев:

- Я - Земля, мать всего сущего, начало всех начал, конец всех концов. Я единая душой и телом, а славят меня во стольких обличиях, сколь есть на свете существ земных.

Странные воспоминания окружили Кукшу. Он вспомнил детство, своих сверстников, весёлые игры. Вспомнил, как разуверился в жизни, как хотел утопиться. Спас его игумен Феодосий, рассказав о Божьем сыне, принявшем смертные муки за людей. Поведал Феодосий о Божьих заповедях и словно светом озарил дальние дороги и показал, ради чего стоит жить, мучиться, терпеть. А ещё вспомнил Кукша, как впервые препоясал свои чресла веригами, как впились в его живот железные шипы, и ему почему-то стало жаль своего бренного тела. А в ушах, как блики огня, из музыки рождались слова: "Всё в жизни бессмысленно, кроме радостей, которые ты можешь получить". Он призвал на помощь Бога, но помощь не приходила. Видно, и Всемогущий отступился от своего грешного раба. А может быть, Кукша уверял других слишком много и поэтому разуверился сам? Музыка взвивалась огненными вихрями и будила жгучие едкие мысли.

И опять возвращался к тому же: всё бессмысленно, кроме радости, которую ты мог получить в жизни. А много ли радостей изведал он? И ведь за гробом уже ничего этого не будет. Уже ничего нельзя наверстать. Ногти впились в ладони с такой силой, что один обломился. Много ли радостей было у него в жизни? Он мог бы любить женщину и детей - плоть от плоти своей. Он отрёкся от этого. Он мог бы бродить по просторным лугам и пить вино, душистое, как нектар. Он мог бы есть, медленно пережёвывая куски, сочащиеся ароматным жиром пироги и куличи, нежное мясо селезня, налитые румянобокие плоды. Он мог бы скакать по степи на потном бешеном жеребце, и солнце, бешеное, как конь, мчалось бы за ним следом. Он мог бы окровавленный, обессиленный, торжествующий - наступить на грудь поверженного врага, вспомнить трудную битву и зарычать от нахлынувшего восторга победы, как рыкает дикий зверь. Он сам отрёкся от этого.

Во имя чего?

Кукша почувствовал, как его тело становится могучим и смелым, как наливаются мускулы. Он вспомнил нечестивца, замученного до смерти воинами. Умирая, обезумевший волхв ударил себя в живот ногтями, брызнул кровью на своих врагов и страшно закричал: "Пейте, окаянные! Тела наши от диавола, и радость наша от него. Имя его славьте, гниющие!"

Монах понял: кровь волхва была заколдованной. И капелька попала на его одежду. Вот она и прожгла её, вошла в сердце. Он собрал всю свою волю, вспомнил поучения старшей братии. Окрепшим голосом завёл снова:

- Верую во единого Бога-Отца, Вседержителя...

И уже показалось ему, что в небе между облаками появилось всевидящее око. Иногда облака закрывали его, проплывая, и оно словно бы подмигивало ободряюще, как умел это делать отец Феодосий: крепись, сыне, бес качает горами, не только нами, но Бог не выдаст, а молитва спасёт.

Но танцовщица повела плечом, и ещё один покров затрепетал и упал к её ногам. Кукша увидел её колышущиеся груди, упругие, тяжёлые, с розовыми сосками, нацеленными в его грудь.

Сердце монаха заколотилось... "От радости кудри вьются, в печали секутся". А во имя чего он, Кукша, отрёкся от радости? Только для того, чтобы своими жёсткими руками направлять на истинный путь нечестивых, выводить их из погани и болота? Чтобы влачиться по дорогам со странниками, несчастными, убогими от рождения, юродивыми? А может быть, ради спасения душ бывших богатеев, таких, как Исаакий, томящийся в козлиной шкуре? Что ж, Исаакию лучше, чем ему. Он познал сладость дьявола, опоганил тело, а теперь лечит душу. Ибо, не согрешив, не покаешься...

Монах испугался страшных мыслей. "Свят, свят, изыди", - зашептал он, но язык не слушался его.

- Я - Земля, я мать всего сущего...

Женщина на серебряной дорожке горделиво ступала, развевающиеся складки лёгкой повязки вокруг пояса обнажали тело. В её левой руке дрожал рог, расплёскивая зелёное зелье. Стопудовыми молотами бил в уши монаха напев.

- Что же это? Господи, услышь грешника, помилуй мя. Помилосердствуй, возьми мою душу. Господи... - шептал монах, или, может, ему только казалось, что шепчет. Перед расширенными зрачками Кукши пронеслось видение: дико всхрапывающие кони с приплясывающими всадниками, сверкающие мечи в голубом небе, чьи-то руки поднимают бронзовые кубки с пенящимся зельем. И хмельнее, огненнее этого зелья возникает из пены волн белое тело женщины, прекраснее и величественнее, чем купол храма божественной мудрости.

Близко, совсем близко танцующая кудесница. Кукша видит, как злорадно блестят её глаза. Он отшатывается. Но женщина призывным жестом сбрасывает последний покров - повязку и пояс, сжимающий бедра, - и дурманящий угар окутывает монаха. Он тянется к ней, к её волшебному телу, к кубку с приворотным зельем в её левой руке и не замечает, что правая рука танцовщицы заносит короткий каменный нож...

2

Тайной тропой, растянувшись в цепочку, шла малая дружина князя Изяслава. Её вёл боярин Склир, сын резоимца Жарислава. Сам Склир шёл вторым в цепочке. Время от времени он взмахом руки останавливал воинов и то прикладывал ухо к земле, то сторожко оглядывался вокруг и приказывал кому-нибудь из мечников влезть на дерево, поглядеть сверху - не видно ли поселения? Потом боярин опять махал рукой, и дружина продолжала путь. Склир ничем не выдавал своей тревоги, и его спокойствие благотворно действовало на воинов. А тревожиться было из-за чего. Где-то тут находились главные требища нечестивых. Их будут защищать язычники, не щадя жизни. Но Склир Жариславич должен во что бы то ни стало добыть победу, должен разметать их храмы и заставить смердов платить дань.

В чёрном теле держал Жариславичей князь Изяслав, не давал им должностей, не брал к огнищу. Склир долго мытарился простым воином. Лишь недавно сделал его князь сотским, но услал подальше от Киева.

"Ничего, - думает Склир. - Всему своё время. Ещё князю понадоблюсь, позовёт ещё ко двору". Он был умён, проницателен, как все Жариславичи, имел ценное качество - умел ждать. В бою сражался хладнокровно и храбро. При виде чужинцев, пришедших за данью, недобрым огнём зажигалось его сердце. Склир ни с кем не собирался делить свою мошну. Поэтому и прослыл у непрозорливых заступником за Русскую землю. Кроме того, он сам хотел дани, ему всегда её было мало.

Вот и сейчас он вёл дружину в страшные места; он умел не показывать своих опасений. Его лицо с хищным носом и большим тонкогубым ртом было своеобразно красивым. Но стоило Склиру, как и всем Жариславичам, раскрыть рот для разговора или же в улыбке, и весь облик мгновенно менялся.

Склир остановил дружину и велел воину Перенегу залезть на высокую сосну. Через несколько минут Перенег соскользнул со ствола и сообщил, что вдали виднеется поселение.

Боярин подал сигнал. Воины, рассыпавшись полукольцом, стали пробираться между деревьями. Вот уже видны крыши землянок, отверстия двух пещер. Но в селенье пусто. Только у крайней землянки сидит на траве старый-престарый дед и что-то бормочет. Склир, оставив дружинников на опушке леса, подошёл к старцу и спросил, куда ушли люди. Дед, видно, выжил из ума. Он не взглянул на спрашивающего и продолжал монотонно бормотать что-то себе под нос, покачивая седой как лунь головой. Зажимая рукой нос, так как от старца исходило нестерпимое зловоние, Склир толкнул его. Но и это не помогло.

Тогда боярин приказал дружине обойти поселение. Сам же внимательно обследовал землю вокруг жилищ, определяя по протоптанным тропинкам и свежим следам, куда ушли смерды. Несколько раз он опускался на колени и нюхал следы ног и землю вокруг них. Разило чем-то кислым, терпким. "Пьют, скоты, праздник", - решил Склир. Все свежие следы вели в одну сторону. Туда же пошёл с воинами и Склир.

Вскоре дружинники заметили большую толпу смердов, окруживших волхва. Тот плясал перед деревом, к стволу которого был привязан человек в чёрной рясе. Так обычно одевались странствующие монахи. Голова черноризца бессильно свисала набок.

Склир первым выскочил на поляну. За ним, держась полукольцом, выбежали воины. Мечники выставили блестящие широкие лезвия, лучники натягивали тетивы. Язычники подались назад, закрывая волхва. Но тот, раздвинув руками толпу, выступил вперёд. Он спросил у боярина, что они за люди, а услышав ответ, стал громко поносить православную веру.

- Славим тебя, Чернобог! - вопил он, подскакивал, плевался и дул во все стороны. - Фу, тьфу, фу-фу! Велик наш Чернобог, а ваш - убог! Все видели!

Язычники были настроены воинственно. Один из них, богатырского роста, с приветливым открытым лицом, которое даже ненависть не могла исказить, подался вперёд и обратился к Склиру:

- Ты пришёл только за богами? Сначала возьмёшь богов, после - охоту нашу, птиц, и зверя, и борти. - Он повёл могучими плечами, и прядь волос упала ему на лоб, придав лицу угрюмое выражение. - Животы положим, а в рабы не пойдём. И дани не дадим!

Толпа придвинулась ближе к реденькой цепочке воинов. У многих язычников были в руках дротики и дубины. Ещё минута, и они сметут дружинников.

А кудесник всё подскакивал и славил антихриста:

- Дай силу, дай пророчество! - просил он и, поворачиваясь к смердам, кричал: - Вижу, далеко вижу, всё вижу. Чернобог грядёт!

Склир понимал, что настал решительный миг. Если сейчас ничего не содеять, толпа растерзает их всех. Он подошёл вплотную к чародею и спросил: предвидит ли тот, что будет с ним сегодня?

Старец захлопал руками, как петух крыльями, и пропел:

- Телеса, телеса, сроблю сам чудеса!

- Не! - крикнул Склир. - Худо твоё пророчество. Чудес тебе не сробить!

Перед ошарашенной толпой сверкнул его меч, и голова кудесника с треском развалилась пополам.

Язычники, ещё мгновение тому назад готовые к нападению, увидев гибель всемогущего волхва, пустились бежать. Тут и нашлась кровавая работа воинам. Одни из нечестивых повалились наземь, пронзённые стрелами, других достали мечи.

Только несколько язычников не отступили. Особенно стойко держался молодой богатырь, дерзко отвечавший Склиру. Два дружинника, подскочившие к нему одновременно, почти одновременно же покатились по траве. Их головы были расплющены и вбиты в плечи огромной дубиной.

- Не, не дадимся! Быть князю без дани! - кричал он.

К Жариславичу подбежал Перенег. Он поднял свой меч и показал на богатыря-смерда:

- Дозволь сойтись!

- Когда станешь ненадобен, дозволю, - ответил Склир и мигнул лучникам.

Первый лучник прицелился, запела тетива. Смерд схватился за грудь. Но тут же, превозмогая боль, снова взмахнул дубиной, и ещё один воин отошёл в праведный мир.

Вторая стрела впилась смерду в плечо, третья ударила в шею. Он ещё держался на ногах, но поднять дубину был не в силах. Тогда один из дружинников, опасаясь подойти слишком близко, ткнул его в грудь копьём.

Через несколько минут Склир подал сигнал. Два челнока, найденные в лесу, были спущены на воду. Жариславич с двумя воинами сел в первый, три мечника - во второй.

Язычники на острове были перебиты, дружинники пробрались за валы. Внутри находилась обмазанная белой глиной прямоугольная площадка, посредине её на высоких столбах поднималась изукрашенная резьбой кровля. У столбов стояли глиняные корчаги. Под навесом находилось само требище. Оно было сложено из песчаника, скреплённого глиняным раствором; на север, юг, запад, восток отходили небольшие выступы. Неподалёку стоял двухметровый каменный идол - женская фигура с рогом, изображающая Землю, Житнюю Бабу, богиню плодородия. Язычники верили, что из её рога извергается изобилие плодов на землю.

Воины не смели подойти к идолу. Тогда Склир обнажил в усмешке щучьи зубы, быстро шагнул к Житней Бабе. Дружинники увидели, как он протянул руку и вдруг с воплем отскочил. Каменный идол взмахнул тонкой рукой и коротким ножом ударил в грудь Жариславича. От смерти его спасла кольчуга. В ужасе отроки побежали к челнам. Но их остановил властный голос Склира. Он опомнился первым, разглядев скрывавшуюся за каменным идолом обыкновенную живую женщину. Боярин вывернул ей руку, и каменный нож упал на землю.

Склир был поражён дикой красотой язычницы. Под полукружиями бровей горели огромные глаза. Тёмный пушок на верхней губе оттенял маленький ярко-алый рот. На гладкой смуглой шее блестела оберега[46], а груди, едва скрытые накидкой, дрожали от учащённого дыхания.

Склир похотливо засмеялся.

- Моя! - молвил он и приказал отрокам тащить язычницу в чёлн.

Сверкая вёслами, челны отошли от острова.

Тем временем воины, оставшиеся на берегу озера, успели выкопать яму и сбить деревянный грубый крест. Тело монаха засыпали землёй. Воины хранили печальное молчание, а Склир думал, что отныне новые поселения смердов будут платить дань князю и часть её может прилипнуть к его рукам...

На острове пылала, рушилась кровля храма. Пламя отражалось на глади озера, и казалось, что горит вода.

Склир переводил взгляд с пылающего требища на связанную язычницу и щерил в улыбке острые щучьи зубы.

Глава VI

ПИР

Дубовые длинные столы расставлены в три ряда в огромной гриднице Ярославича. Они застланы вышитыми скатертями. В красном углу под образами - отдельный стол, вокруг него кресла. Некоторые из них отделаны золотом, другие - слоновой костью, третьи - бархатом, а одно - простое, дубовое. За этим столом восседают Ярославичи: Изяслав, великий князь киевский и новгородский, князь черниговский Святослав и владетель Переяславля Всеволод. Лишь Игоря, князя смоленского, нет на пиру - захворал. Рядом с Изяславом Ярославичем сидит полоцкий князь Всеслав. Его пригласил сюда Изяслав на совет, не скрыл, что хочет предложить вместе с другими князьями выступить против кочевников, нападающих на Русскую землю.

В трудном положении оказался Всеслав. Пойти вместе с Изяславом против степи - значит, помогать обидчику, занявшему киевский стол не по праву.

Но и отказаться от участия в походе нельзя. Это значило бы открыто признать, что для полоцкого князя самый опасный враг не кочевники, а свои родственники-князья, подтвердить молву, что он-де разжигает семейную распрю.

Всеслав посоветовался с ближним своим боярином Стефаном.

- Не верь Изяславу, - сказал Стефан. - Сейчас ему твоя дружина нужна - он тебе в дружбе клянётся. А станешь не нужен - киевский князь по-иному заговорит. Не верь Ярославичу, не верь обидчику. Не делай врагу добра, не увидишь от него лиха.

У Всеслава даже дыхание перехватило от обиды и гнева. "Боже, до чего я дошёл, если боярин осмеливается говорить такое? Злая, злая доля мне судилась. Свои стали опаснее степняков. А ведь он правду молвит. Ибо коварен киевский властитель, и причин ненавидеть и опасаться меня у него больше, чем у степняков. Что может быть дороже киевского стола? Лишись его - и чего стоить будешь? Жальче жалкого смерда князь без земли. Однако негоже боярину говорить мне такое. Нельзя позволить ему подобную дерзость, ибо как же потом остановить его?"

- Опомнись, боярине! - угрожающе осадил его Всеслав. - На что толкаешь? Он на думу зовёт, обещает выгоды предоставить...

- Прости меня, не могу забыть, как обидели твой род Ярослав и его сыновья. Что ж, поезжай. Но пусть Изяслав на деле докажет свою любовь и доверие к тебе. Ещё его родитель обещал твоему отцу отдать ему Псков, да обещание обещанным и осталось. Испытай Ярославича. Да исполнит обещание отца, не побоится усилить твой надел...

Хорошо знает боярин, когда и как на незажившую рану соль сыпать. А какая же рана для властителя больнее, чем потеря власти? Но и Всеслав знает своего боярина. И если Стефану удаются его замыслы, то не потому, что верит ему князь, а оттого, что иначе поступить не может. Если отступит хоть раз перед Изяславом - придётся отступать и дальше. Все надежды свои и притязания заглушить. А над этим Всеслав не властен.

- Испытай Ярославича, - повторил боярин. - Если не побоится усилить тебя, значит, зла тебе более не желает и с чистым сердцем готов замириться.

- Испытаю, - сказал Всеслав, не глядя на боярина, чтобы не увидеть, как радостно вспыхнут его глаза. Ведь Стефан уверен, что ненавистный ему Ярославич не согласится отдать Псков. Но на этот раз Стефан ошибается. Година такая, что Изяслав может пойти на жертву. А Псков с его умельцами-оружейниками - лакомый кусок...

И вот полоцкий князь сидит вместе со своими дядьями за одним столом. Притворяется, будто не замечает насмешливых, гневных, радостных, удивлённых взглядов киевских бояр. Лоб полоцкого властителя закрывает расшитая золотом луда[47], скрывающая таинственную язву. Всеслав приветливо улыбается своему дяде князю Изяславу, а сам краем глаза ловит взгляды, устремлённые на его повязку. Без счету небылиц сложено о язве Всеслава. В них много вымысла, а много истинного. Вопреки легендам, язва не даёт ему сил, а горестей прибавляет. Каких только лекарей не приглашал он - ничего не помогло. Иногда язва покрывалась струпьями, и тогда Всеслав надеялся на исцеление. Но струпья отпадали, и опять сочился гной.

Язва делала просвещённого полоцкого князя нелюдимым, злым, раздражительным, быстрым на ссору и кровопролитие. А поскольку был он не простым мужем, а властелином, от которого зависели судьбы многих людей, то ссора неминуемо становилась сражением.

Немало городов слышали топот его конников и замирали в ужасе, когда во главе дружины и всегда неожиданно объявлялся полоцкий князь под их стенами. Знал он досконально военные хитрости - и вычитанные в древних книгах, и придуманные им самим, - умел применять их, подновить, измыслить новые ходы и повороты. В бою забывал и он, и его бояре о язве, об уродстве. Но бой когда-нибудь кончался, а прежняя мука возвращалась. И Всеслав уже догадывался, что не отпустит она его до самой смерти. И пуще смерти боялся позора.

Когда он говорил с кем-нибудь, то перехватывал, как ему казалось, исполненный омерзения взгляд собеседника. Тогда повязка железным обручем сжимала лоб.

"За что мне эта кара, Господи? - не раз мысленно обращался к Богу Всеслав. - Ведаешь ведь, всеведущий, что нет кары тяжелей уродства. Урод может быть добрым и честным, он может возвыситься духом, изучить языки и историю других племён и земель, наполнить кладезь своей памяти мудростью древних пророков, великих праведников и великих грешников - а в глазах людей он всё равно останется несчастным калекой. Ибо сам Ты, Господи, так устроил жизнь человека, так распределил в ней радость и горе, что достаточно одной лишней капли горечи, чтобы сделать жизнь и вовсе нестерпимой..."

Изяслав Ярославич слегка обнимает своего племянника за плечи, говорит с ним о Полоцке, восхищается многокупольной полоцкой Софией, соперницей киевского храма. Беседуя, вглядывается в серое, злое, умное лицо племянника с тонкими губами и утиным носом. Если бы можно было прочесть думы Всеслава! Отказался ли он от покушений на жизнь дяди, от притязаний на киевский стол? Что за страшный человек приехал с его охраной? Кутается всё время в плащ, а глаза зоркие, как у рыси. Его лицо знакомо князю. Но он не может припомнить, где и когда его видел. Странный боярин у Всеслава! "Дай, Господи, земле Русской мир и во князех благоволение! - мысленно шепчет Изяслав. - Умиротвори завистливых, Господи!"

А сам в это время прикидывает, кого бы приставить соглядатаем к Всеславову боярину. Разве что Склира Жариславича, только что вернувшегося из похода в землю вятичей. Да и привёзшего недобрую весть о смерти монаха Кукши... Или же - Изяслава-отрока? Но Изяслав, хоть и предан беспредельно, молод, неопытен, а чтобы приглядывать за таким боярином, сноровка нужна. Зато отрок менее заметен... Кого же выбрать?

Гордо глядит на пирующих гостей черниговский князь, умный и храбрый Святослав. Свой престол он сумел обезопасить. Враг не посмеет польститься на его угодья. А если полезет, то он, князь Святослав, соберёт испытанное войско и обрушится на врага как Божья кара. Понадобится - получит помощь от братьев, а мало будет - придут на подмогу хладнокровные, неустрашимые в битвах варяги, черноволосые храбрые сербы и скалоподобные хорваты, или стойкие и честные булгары, или быстроумные византийцы, или далёкие огнистые франки. Многие из этих народов враждуют между собой, но со всеми ними дружен черниговский князь. Потому и спокоен он за границы своего княжества и теперь заботится о том, как сделать свой черниговский удел обширнее, клети полнее. А военная добыча сделает верных дружинников ещё преданней.

Но и забота старшего брата - его, Святослава, забота. Ведь степняки опасны для всей Русской земли, силе их нет конца. Разобьёшь одно племя его место займёт другое, третье... И начинается всё сызнова. Набеги и разбой - уклад жизни степняков. Терять им нечего: городов и полей у них нет. Землю у них не отнимешь, ибо она - вся бескрайняя степь. Одно спасение от них - быть сильным, крепить единение с братьями, возводить единый щит. Это умеет он, Святослав!

Вот только сынок подводит. Добрый, ласковый, но слабый волей и духом Глебушко - незаживающая рана черниговского князя. Поговаривают, что и умом Глебушко скуден, но Святославу горько признать это. "От зависти болтают, думает он. - На мне сорвать зависть не могут - на сына зло переносят. Воистину, у каждого своя язва. Не от Бога, так от людей..."

Беспечен храбрый Всеволод, любимый сын Ярослава. Он склонил на руку свою красивую буйную голову, рассыпались вьющиеся волосы. В ясных серых глазах мерцают зелёные огоньки. Над полными яркими губами под точёным носом - густые усы. Задорно торчит чёрная как смоль, подстриженная борода. До этого времени у Всеволода была главная забота - степняки. Он сдерживал их, бил. И они били его. Он отгонял степь от Русской земли, а она опять надвигалась. Он не уставал воевать и, если уступал брату Святославу в расчётливости и выдержке, то не уступал в храбрости. И грамоту разумел не хуже Святослава. Знал гордый язык римлян, свободно разговаривал на греческом, тем более что был женат на греческой царевне из рода Мономахов. Дружина любила его не за куны, а за незлобивый, весёлый нрав.

Знал Всеволод, как и где расселить покорённых торков на границах земли Русской, умел тонко приметить или создать повод для раздора между степными племенами, да и стравить врагов: пусть дерутся, пусть забудут на время о своей вражде с русичами, пусть ослабеют. А с теми, кто победит, истекая кровью, залижет раны и сызнова устремит жадный взор на Русскую землю, - совладать будет легче: лишь бы среди своих разброда не было.

Но и разброд между своими боярами умел Всеволод вовремя притушить, да так, чтобы никого из них смертельно не обидеть.

А теперь заботы спали с плеч переяславльского князя. Старший брат Изяслав решил совместно со Святославом и Всеславом прийти ему на помощь ударить на торские племена, которые ещё оставались вольными кочевниками, покорить их, присоединить к уже усмирённым их собратьям - чёрным клобукам, поселить на границах, дать вкусить оседлой жизни и тем самым сделать союзниками против степи - сделать толще и надёжней щит Русской земли.

Всеволод предложил: к чему братьям и сыновцу утруждать себя и подвергать жизнь опасности? Пусть дадут ему дружину побольше, и он посчитается со степью, а добычу разделит поровну. Он не утаит ни серебра, ни золота, ни коней. Разве что припрячет корчажек зелена вина да раскрасавицу полоняночку.

Всеволод с удовольствием глядит на расторопных слуг, которые разносят на блюдах дичь, фрукты, на рабынь-плясуний.

Вот входит вереница челядинов в светлых одеждах. Между столами, подняв изогнутые шеи, важно плывут снежно-белые лебеди на золотых блюдах. Слуги подносят в первую очередь князьям и тем, кто сидит рядом с ними, архиепископу, новгородским гостям: посаднику Иосифу, мирским именем Остромиру, боярину Чудину.

Среди отроков, занимающих третий стол, - сын Микулы, Изяслав, и Турволод. Бывший кожемякин захребетник не притронулся ни к яствам, ни к вину. Взглянул на новгородского посадника и вспомнил Селию, смуглое, упругое, горячее, покорное тело её, мерцающие глаза под полуопущенными ресницами...

Звон и гул стоит над столами. Покрывая шум, раздаётся зычный голос князя Всеволода:

- Да затрепещет степь!

Ему откликаются из-за столов бояре и отроки:

- Да затрепещут поганцы!

Булатные мечи сверкают под потолком гридницы[48]. Сверкает золотой крест в руке архиепископа Георгия:

- Воистину так. С именем Божьим!

Внезапно между столами появляется сгорбленный худой человек в чёрной рясе, подпоясанный верёвкой. Сияющие огромные глаза оглядывают бояр, и шум стихает. Завидев монаха, навстречу поднимаются князья. Кто-то предупредительно подсовывает золочёное кресло. Но человек в рясе отодвигает это кресло, подходит к простому, дубовому и тихо молвит:

- Не подобает слуге Божьему на злато воссести. Христос на злате не восседал и нам не велел.

Он глядит на сидящих за княжьим столом, на гусляров, танцующих девок, указывает на них пальцем и обращается к Святославу:

- Будет ли так и на том свете?

Святослав уважает этого иссохшего человека. Чтобы успокоить его, он подаёт знак прекратить игрища. Только тогда монах садится.

Изяслав-дружинник толкает Турволода локтем. Ему интересно узнать, кто этот монах в простой чёрной рясе, которого слушаются князья. Он слышит в ответ:

- Феодосий, игумен печерский...

Глава VII

ФЕОДОСИЙ, ИГУМЕН ПЕЧЕРСКИЙ

1

Странная процессия подошла к Лядским воротам. Впереди приплясывал кривобокий толстый человек, наряженный скоморохом, с полупустым мешком через плечо. Всю его одежду составляли рубаха из конского волоса власяница - и вывернутая козлиная шкура, на которой ещё не успели засохнуть клочки мяса и кровь. За кривобоким человеком бежала женщина, ломая руки и причитая над ним, как над покойником. А сзади шествовал монах, возводя глаза к небу. Когда причитания женщины поднимались до самой высокой ноты, человек в козлиной шкуре отмахивался от неё мешком и хриплым голосом каялся:

- И ел сусло нечистое, и сотворил себе златого кумира, и давал против друга своего свидетельства ложны, и желал жены искреннего моего друга, и сёла его, и раба его, и рабыни его, и вола его, и всякого скота его, и всего, что есть у ближнего моего. Прости мя, Всеблагий!

Он изо всех сил молотил себя в грудь кулаком, а старая женщина, бежавшая за ним, хватала его за руки, за края шкуры, и умоляла о чём-то, и грозила.

Несколько ребятишек следовало за этой процессией. Они весело переговаривались, показывали пальцами на кривобокого вихляющегося человека.

Когда процессия прошла Лядские ворота и направилась по узкой гати в лес, из сторожевой башни по лесенке спустился на землю дружинник. Он поманил к себе мальцов и стал расспрашивать о человеке в козлиной шкуре. К ним подошло несколько смердов, кузнец и гончар. Вокруг ребятишек образовалась толпа.

Один из мальчиков, преисполненный важности от того, что столько взрослых его слушает, рассказывал:

- То сын богатого купца и сам купец. Кличут его Ложкой, из ложкарей они. Три дня тому вернулся из греков да как заговорит: "Иду к Антонию в печеры, в монахи". Ну его отец, Сосна, показал ему монаха! - Щёки мальчика разгорелись от восторга при упоминании о том, как бил отец Сосна сына Ложку. - Ох и показал! Не верите? Взял хлуд[49] да как свистанет! Ложка упал, матинка давай его отливать. А вчера старый Сосна уехал в Белгород. Тут Ложка как схватит нож да как бросится в заклетье! Поймал козла, зарезал. Шкуру ободрал и на себя напялил. Говорит: "Пусть присохнет на мне". Ей-Богу, дяденька, правда!

Остальные ребятишки, нестерпимо завидуя рассказчику, не могли удержаться от соблазна вставить несколько слов.

Дружинник, хохоча во всю глотку, опять полез на сторожевую башню, смерды, ахая и удивляясь, пошли своей дорогой, а кузнец и гончар перекинулись несколькими словами:

- Много добра, утвари и скота нахватал, вот из него и прёт. Пила бы пиявка ещё, да залубенело брюшко.

- А может быть, и впрямь его осенила благодать?

- Может, и так. Да только повелось: вначале согрешит, потом уж замаливает.

Между тем Ложка углублялся всё дальше в дебри. Он достиг тех мест, где начинались печеры. Тут невдалеке монахи и присланные князем градоделы строили церковь. Ложка присмотрелся к строителям, стараясь определить, к кому из них обратиться с расспросами. Он выбрал низенького тихонького человека со впалой грудью, работавшего, однако, с прилежанием, и тронул его за рукав:

- Брате, игумен мне надобен, Феодосий.

Монах отряхнул руки, повернулся. Кроткие серые глаза словно бы заглянули в душу Ложке, и, осенённый внезапной догадкой, бывший купец упал на колени и воскликнул:

- Прости мя, ока слепого и нога хромого! Не признал тебя, Феодосий. Из тьмы пришёл к тебе за светом.

Он протянул игумену мешок с гривнами:

- Даю на монастырь. Не прогони раба.

Феодосий ласково посмотрел на Ложку, велел коленопреклонённому встать. Он сказал, что Господь завещал принимать всякого идущего к нему. Расспросил о прежних мирских утехах Ложки, о совращавших его бесах, тяжело вздохнул.

Игумен спросил, какое имя дали Ложке при крещении, знаком ли с уставом черноризцев, какой подвиг желает совершить во славу Господа. Услышав ответ, молвил:

- Нет больше купца Ложки. Есть брат Афанасий.

И монахи подхватили:

- Живи с нами, брате Афанасий!

Брат Афанасий, бывший купец Ложка, со слезами умиления расцеловался со всей братией и последовал за игуменом в печеры. Проходя мимо одной из них, Феодосий поклонился в её сторону, проговорил:

- Мир тебе, брате!

- Кто там? - спросил Афанасий, указывая на печеру.

- Святой старец Антоний, принёсший в Киев благословение с Афонской горы.

Они вошли в длинное подземелье. Феодосий беспрестанно кланялся то в одну сторону, то в другую. Тут находились в затворах черноризцы-подвижники. Молитвой, постом, бдением они боролись с мирскими соблазнами. Изнуряли плоть.

Был тут и старец Демьян, такой постник, что, кроме хлеба и воды, не вкушал ничего уже долгие годы, и Иеремия, помнивший крещение Русской земли, "предсказатель грядущего". Находились и такие, что просили закопать себя по пояс в землю и так проводили в молитве дни свои, заживо съедаемые червями. Были тут исступлённые и тёмные люди, но иногда и мудрые переписчики, и летописцы, поведавшие потомкам историю Русской земли. Тут стонали немощные, сумасшедшие, но отсюда выходили и философы.

К одному из затворников Феодосий привёл Ложку. Облобызались. Игумен хотел было дать затворнику свечу, но тот отказался: он будет подвижничать в темноте. Богу везде светло. Ложка вошёл в печеру и с помощью игумена завалил вход камнями, оставив узкое отверстие, сквозь которое можно было бы брать воду и пищу. Ибо даже всесильный Господь не может напитать одним духом святым своего раба. Когда каменная стена закрыла затворника в печере, игумен Феодосий вытер мозолистые ладони, перекрестился и пошёл, шепча: "Нет конца силе твоей, Господи!" Он сладостно думал о том, что власть Господа и его верных слуг, печерских черноризцев, признали все - и бояре, и простые люди. Вот два дня тому назад прискакал сын боярина Иоанна, Варлаам. Он сорвал с себя нашейную золотую гривну, плащ, протянул монахам поводья своего коня и сказал:

- Отдаю на монастырь. Ведаю слово Божье: "Легче верблюду сквозь игольное ушко пройти, нежели богатому в царство небесное войти".

Разгневанный отец Варлаама, боярин Иоанн, побежал к князю. Богобоязненный Изяслав на этот раз залютовал. Он хотел назначить Варлаама сотским. Князь пригрозил раскопать печеры и заточить монахов в поруб[50]. Особенно разозлился Ярославич на летописца Никона, посланного Феодосием увещевать его. Княгиня едва утихомирила мужа: "Они о твоём же благе пекутся".

"Всё кончилось миром, - думает игумен. - А сегодня случилось иное чудо - не стало купца Ложки, блудодея и пьяницы, и родился подвижник брат Афанасий. Воистину нет конца силе Твоей, Господи!"

2

Чьи-то дюжие руки схватили Феодосия за ворот рясы, затрясли, замотали из стороны в сторону. Голова игумена едва не оторвалась от шеи. А над самым ухом грохотал яростный бас:

- Игуменский сан на тебе, а обычаем похабен! Ангельский на себе имеешь образ, а лисий нрав!

Феодосий закрыл затуманившиеся глаза и раскрыл их лишь тогда, когда его перестали трясти. Он увидел перед собой налитое кровью багровое лицо Иоанна.

- Я тебе сто раз поклонюсь, колымагу добра привезу! - орал боярин. Но в мои дела не лезь, не тронь сына!

За Иоанном стояло несколько воинов. Среди них был и Изяслав. Он замирал от ужаса, видя, как боярин трясёт святого отца. Он ожидал, что сейчас расколются небеса, извергнут молнию. Но небо было по-прежнему ясным.

Иоанн требовал выдачи сына. Феодосий даже под угрозой смерти держался твёрдо: он обязан принимать всякого, кто пришёл служить Господу.

Разъярённый боярин кивнул дружинникам и, с силой оттолкнув Феодосия, бросился на монахов. Он бил их плетью по головам и спинам, молотил тяжёлыми кулаками. Он горланил, что перебьёт всё святое стадо, если ему не выдадут Варлаама. Убедившись, что монахи не покорятся, боярин с воинами ворвались в подземелье.

Изяслав-отрок не мог ослушаться боярина. Он готовился к смерти, уверенный, что Бог защитит свою обитель. Лоб отрока покрылся холодным потом, когда Изяслав увидел, как Иоанн вломился в одну из печер, а воины разбросали стену. Варлаам упирался, плакал, проклинал. Боярин содрал с него чёрную рясу, приказал воинам одеть сына в светлые златотканые одежды. Варлаам сбросил расшитый плащ и снова завернулся в рясу. Иоанн сбил сына с ног, отроки скрутили Варлааму руки и вновь переодели его. Молодого боярина волокли из печеры, а он вопил:

- Господи, порази их, яко поганых. Господи, порази их!..

У Изяслава задрожали колени. Теперь-то грянет гром. Вот-вот разверзнутся небеса. Но проходили мгновения... минуты... а святотатцы живы. Неужели Господь не защитит свой дом?

Игумен Феодосий, почёсывая огромную шишку на лбу, с горечью и гневом смотрел вослед боярину, увозящему сына. Нет, бояре не признают никакой другой власти, кроме своей. Они погрязли в высокомерии и не хотят служить Господу. Они желают, чтобы Господь служил им.

Феодосий не роптал вслух. Князь - глава, поставленная Господом над боярами. Бояре и прочие знатные мужи - господа простым людям. Князь разгневается - отберёт у монастыря землю и печеры. Бояре разгневаются побьют монахов. Для них черноризцы - слуги.

"Но простые люди чтут Бога и Его рабов - монахов, - с умилением думал Феодосий. - Простая чадь - стадо наше. Ибо то - земля, и в неё упали зерна смирения".

3

Феодосий родился в городе Василёве. Отец его был знатным мужем, На принадлежащих ему землях трудились два десятка холопов. Феодосий рос тихим, болезненным, мечтательным. Сверстники шумно играли на улице в "дружинников и поганых". Здоровье не позволяло ему участвовать в их быстрых играх. Он завидовал сверстникам. А они со временем заподозрили Феодосия в нежелании водиться с ними, стали относиться к нему неприязненно. Постепенно он научился платить им тем же. Всё больше и больше овладевала Феодосием грусть. Для мечтаний и раздумий у него было слишком много времени. Мир виделся ему в серых и чёрных красках. Он стал размышлять.

Яркие краски и блеск мальчик встретил в церкви, куда часто ходил с родителями. Вначале церковная служба поразила его внешним великолепием. Сколько золота! Как сладко поют деместники[51]! Какие одежды у служителей! Ему бы такие!

Он пристрастился к церкви. Это было единственное место, где Феодосий чувствовал себя спокойно, где его никто не укорял, не бил. Тут не смеялись над его болезненностью и всем нравилась его тихость.

Однажды он увидел у церкви огромную толпу. Сколько ни приподнимался Феодосий на цыпочки, за головами ничего не мог разглядеть. Но вот люди почтительно расступились, пропустив в церковь бедно одетого человека в лаптях-каликах. Это был странствующий монах, произведённый людской молвой в святые. Феодосий удивился: такого почитает столько людей? Он начал мечтать о том, как бы поразились его сверстники, если бы он пришёл к ним, одетый в рубище, и стал распевать псалмы, как покорились бы ему и прислушивались к каждому его слову. И ведь для того, чтобы стать Божьим слугой, не обязательно крепкое здоровье. Сей жребий доступен и калеке. У Бога для праведных места много.

Мальчик подрастал, становился юношей. Отец умер. Всем хозяйством заправляла мать, высокая мужеподобная женщина с потрескавшимися красными руками. Тот, кто слышал из-за дверей её басовитый голос, мог подумать, что говорит грубый и сильный мужчина. Она учила сына палкой, и Феодосий не питал к ней сыновней привязанности. Ничто не удерживало его в этом городе: ни мать, ни товарищи, ни соблазнительные девы. Женщинам не нравился болезненный и слишком смирный юноша.

Феодосий всё больше и больше увлекался церковными проповедями и службами, изучал Библию. Мудрость древних пророков открылась ему: "Нищий, убогий, довольный своей судьбой и славящий Бога, во сто крат счастливее богатого завистника".

Он начал поиски своего счастья, смысла жизни...

Мать посылала Феодосия на поле присматривать за холопами. Он снимал "светлую одежду" и вместе с ними принимался за тяжкий труд. Окружающие удивлялись: хозяйский сын исполняет холопское дело? В их удивлении было и почтение. Феодосий это чувствовал. Но ещё больше было презрения. И Феодосий ушёл в Киев, к старцу Антонию, о котором много слышал.

Антоний с радостью принял брата Феодосия, поручил великому летописцу Никону постричь его в монахи. Феодосий затворился в печере и стал молиться. Он строго соблюдал жестокий пост, и слух о новом святом человеке уже подхватила крылатая молва. Вскоре по совету Антония монахи выбрали его игуменом.

Исполнилась мечта. Феодосий стал пастырем. Он ввёл на Руси забытый византийцами устав студийских черноризцев. Устав запрещал монахам владеть какой бы то ни было собственностью. Всё должно быть общим. Един хлеб едина и забота, а лишние мешки - лишние грешки.

Устав был беспощаден. Феодосий понимал, что недавних язычников, соблюдавших иногда старые обычаи, могут удержать в повиновении лишь суровые священнослужители и суровые законы. Ещё и ста лет не прошло с тех пор, как русичи поклонялись языческим идолам, а каждый идол имел своего избранника - вождя среди людей. Новая вера - вера в единого Бога - помогла взять власть единому князю, объединить обширную Русскую землю. Объединения требовали расцветавшие ремесла и торговля. Объединения требовали разоряемые степняками поселения. Лишь собравшись воедино, русичи могли противостоять степи.

4

Вечером игумен Феодосий принимал дорогого гостя, князя Изяслава, который и раньше частенько наведывался к нему. Князь приехал с семнадцатью отроками, привёз с собой на двух телегах припасы. Увидев это, возрадовался келарь[52] Феодор, толстенький монашек с длинными руками и кривыми пальцами.

По встревоженному лицу Ярославича игумен понял: предстоит важная беседа. Когда они остались одни, князь заговорил:

- Приехал совет держать с тобой, святой отче. Просвети и научи. Из Рима прибыли ко мне послы папы Григория. Привезли его собственноручное послание.

Князь достал из-под плаща свиток пергамента. Развернул. Феодосий вцепился взглядом в скоропись латинских букв:

"Епископ, слуга слуг Божьих, Дмитрию[53], князю россиян, и княгине, супруге его, желает здравия и посылает апостольское благословение".

Феодосий читал дальше, и на его лбу резче обозначились морщины:

"Желаем, чтобы святой Пётр сохранил Ваше здравие, княжение и благое достояние до кончины живота и сделал Вас некогда сопричастниками славы вечной. Желая также изъявить готовность к дальнейшей переписке, доверяем сим послам изустно переговорить с Вами обо всём, что есть и чего нет в письме. Примите их с любовью, как послов святого Петра".

Далее в послании говорилось о том, что папа согласен оказать близкой его сердцу Русской земле величайшую милость - принять в лоно Католической церкви. Взамен этого сын Ярослава должен повиноваться папе и по его совету войти в союз с христолюбивыми государями.

"...Всемогущий Бог да озарит сердца Ваши и да переведёт Вас от благ временных к славе вечной".

Феодосий поднял взгляд на князя:

- Что же брат Дмитрий ответил папским легатам[54]?

- Сказал, поразмыслю. Знаешь сам: с папой надо речи вести мягко, изъявить на словах покорность.

- Нет! Твёрдость нужна! - воскликнул Феодосий. - Ибо сказано: "Хищники не вниидут в царствие небесное, ежели не возвратят похищенного". Папа и есть наибольший хищник, лютый, аки тигр. С ним нельзя мягко. Слово из крицы[55], надо отковать!

- Папа обещает помощь против степи, - возразил князь. - А врагов, опаснее половцев, у нас нет...

Феодосий был уверен, что князь ошибается, что сейчас он смотрит лишь себе под ноги. А властитель должен уметь окинуть единым взглядом сегодняшнее и прошлое, чтобы проникнуть мыслью в будущее. Князь должен знать, что есть враги сильные, но сила их быстро иссякает; есть и такие, чья сила в будущем пополнится, да злость убудет, - значит, с ними союзничать можно. И зачастую опаснее не тот враг, что хочет твой дом поджечь или разграбить: злость пройдёт - и намерение изменится, а тот, кто желает хозяином стать над твоей душой. Тогда твой дом в любое время станет его домом. И ты сам, и всё, что имеешь, и вся сила твоя, и все помыслы твои - в его распоряжении. Для земли Русской папа сейчас опаснее степняков. Кто хочет в земле своей сам править, не должен принимать от него помощь. Неужели князь не понимает этого?

- Половцы надвигаются силой неисчислимой, - продолжал Изяслав. - Их ханы ищут союзников среди соседей наших. Да и не только соседей. Боюсь, найдётся и у нас князь, что захочет с помощью половцев стол у меня отнять. Разве не случалось подобное, разве сие не записано в летописях? А папе можно уступить в малом, а зато себе оставить большее...

- Сунь палец - враз руку отхватит, - сурово проговорил Феодосий. Ему бы лишь уцепиться за что-то, а там он себя покажет.

- Может, и прав ты, святой отче, но тогда следует хотя бы начать переговоры и вести их, пока главная опасность не минует.

Феодосий вскочил, воздел руки, словно внезапно вырос, стал высоким, могучим.

- Папа опасней половцев, княже. Половцы придут и уйдут, аки огонь. А папа придёт и останется навеки.

Они беседовали долго. Настойчиво и неутомимо игумен наставлял князя, уговаривал и скрывал угрозу за ласковыми словами.

Они договорились, что завтра, когда состоится второй разговор с римскими послами, Феодосий посетит князя и окажет ему духовную поддержку.

Беседа закончилась. Но дождь не дал Ярославичу отбыть. Пришлось остаться в монастыре на ужин.

Игумен усадил Ярославича рядом с собой за длинный дубовый стол, здесь же уселись монахи и дружинники. Перед воинами поставили дымящуюся дичь, перед монахами - лишь сырые овощи, хлеб и воду. Феодосий же и до овощей не дотронулся - запивал тоненькие просвиры ключевой водой.

Для князя и воинов он приказал подать мёд. Келарь ответил, что мёда нет.

Игумен неодобрительно поглядел на толстого келаря, известного упрямца. И вдруг у него появилась мысль - проучить брата Феодора. Он что-то прошептал на ухо князю, а тот - сидящему около него Изяславу-отроку. Воин незаметно выскользнул из-за стола и прокрался в клеть, где стояли пустые корчаги из-под мёда и полные, привезённые князем.

Монахи не подавали виду, что следят за перепалкой игумена и келаря. Но их быстрые косые взгляды были достаточно красноречивы. Феодосий насупился и сказал келарю:

- Неверящий Фома - что скот без ума. Ступай в клеть и найдёшь мёд в корчаге.

Келарь по обыкновению заупрямился. Феодосию пришлось потратить немало сил, прежде чем келарь пожал плечами - ничего не могу поделать, иду, но не верю - и пошёл в клеть. Он наклонился над корчагой, которую ещё полчаса тому назад видел пустой, и остолбенел. Сосуд был наполнен до краёв янтарным мёдом.

С возгласом удивления и восхищения перед чудом келарь упал в ноги игумену. Феодосий возрадовался, увидев такое раскаянье. Он поднял келаря с земли и усадил по другую сторону от себя. Монахи с благоговейным трепетом взирали на своего игумена, а он думал: "Господи, владыко всесильный! Отчего сам не заботишься о славе своей? От чего я, червь ничтожный, должен творить за тебя чудо?"

Вслух же молвил:

- Не по нашему хотенью, а по Божьему изволенью. Воистину, десница Господня - чудотворна!

Изяслав-дружинник посмотрел на свою правую руку, липкую от мёда: "Так это и есть десница Господня?"

5

Как-то на рассвете возвращался Феодосий от князя. Он изрядно устал от душеспасительных бесед и дремал в одноместном княжеском возке. Возок плавно покачивался, убаюкивал. Игумен вновь переживал сегодняшнее пиршество, приём папских послов. Какие злобные искры засверкали во взорах легатов, когда увидели рядом с князем Феодосия... Поняли, зачем он здесь. Но ещё страшнее был их ответ на отказ князя. Они не вздрогнули, не закричали. Наоборот - смиренно притенили глаза ресницами и произнесли в один голос:

- На всё воля Господня.

Феодосий хорошо понимал, что означает "воля Господня". Папа присвоил себе сан, равный апостольскому. Он направляет длинные руки своих слуг. А в тех руках - бич коварства, яд клеветы, нож измены. Игумен советовал князю поостеречься. Ярославич испуганно глянул на черноризца. На лбу князя сошлись морщины раздумья. Если послушаться папу, он поможет вступить в союз с иноземными властителями-католиками. Вместе с ними легче будет отражать несметные полчища степняков. Но и Феодосий прав: папа ничего не делает даром. На каких же весах взвесить, кто опаснее для Русской земли и власти Ярославичей - папа или половцы?..

Игумен печерский ехал в тревожном настроении. Делу, в которое он вкладывал всю свою жизнь, грозила опасность. Он нуждался в утешении и словно снова увидел лики икон, созданные в печерах лучшими художниками, свитки пергамента, десятки книг, списанных монахами, широкие листы летописи, составляемой великим Никоном.

В разные концы Русской земли разошлись послы Феодосия, странствующие монахи. Среди них был и любимейший брат Кукша, немало потрудившийся для обращения язычников в православие. Труды Кукши увенчались щедрыми плодами. Сотни язычников пришли в лоно Христианской церкви. "И хотя теперь его нет среди нас, - думает игумен, - хотя он вкушает блаженство в райских кущах, крестники продолжают его дело. И вместе с ними он опять живёт среди нас..."

У Феодосия от долгого сидения затекла нога. Он уселся поудобнее. Теперь игумену видно возницу, сидящего верхом на коне. Он что-то напевает себе под нос, чтобы не уснуть. Это - слуга княжьего дружинника Изяслава, бывший новгородский челядин Верникрай. "Говорят, будто он превосходный древосечец, - думает игумен. - Надо поручить ему сделать дверь для церкви".

Время от времени Верникрай оборачивается. Игумену кажется, что возница с любопытством и почтением глядит сквозь полуоткрытый верх возка на черноризца. "Верникрай не знает, кого везёт, - мыслит игумен. - Но и простой монах вызывает в нём чувство уважения. Он готов свой живот положить за меня. Простая чадь - верное стадо наше".

От этих мыслей игумену становится спокойно, дремотно. Он опять закрывает глаза и откидывается на подушки.

Внезапно возок останавливается. Возница слезает с коня и заглядывает к игумену[56]. Их взгляды встречаются. Феодосий ласково улыбается - очевидно, древосечец хочет спросить, удобно ли ехать святому отцу. Игумен слышит:

- Черноризче, ты вечно нероба, а я всегда в трудах. И сейчас не могу сидеть на коне. Я отдохну в возке, а ты сядь на коня. Так будет по правде.

Глава VIII

НА ТОРКОВ!

1

Всадник в кольчуге и островерхом шлеме скачет по Подолию. Он поднимает на длинном копье, чтобы все видели, вить - горящий обруч, свитый из луба, лубяную гривну. Завидя её, женщины с плачем прижимают к себе ребятишек, кого-то проклинают, о чём-то молятся. Мужчины угрюмо глядят вслед всаднику и направляются по своим дворам. Там одни седлают коней, другие достают боевые топоры на длинных держаках, дубины. Остальные спешат за оружием на гору, в княжий двор. Всадник, несущийся с витью по Подолию, - витский, вестник войны.

Увидел витского и Славята, сплюнул с досады через правое плечо и начал собирать в дорогу одного из своих захребетников - Грома. "На черта собралась дружина, - думал Славята, - все эти бояре и отроки, если они сами не могут управиться с врагом, без помощи воев? Их кормят за охорону, а они? Жрут, пьют, гуляют, а как дело делать - так подавай других! Дармоеды!"

Знал Славята, что многие бояре, которые должны были бы сейчас идти на торков, осели в своих наделах маленькими князьками. Расползается княжья дружина, а воюет простой люд. Расплачивается за боярские забавы не только потом, но и кровью.

"Говорилось раньше, что дружина боярская - щит против врага, - думал староста. - А теперь к щиту тому столько золота прилипло, что для битвы он не годен. Каждый из бояр лишь за своё богатство трясётся, только и помышляет, как бы нахватать побольше - всё равно у кого. Вот и выходит, что "боярский меч - голова с плеч", да чья голова?"

Жмурясь и ворча, Славята протянул Грому хлуд, буркнул:

- Держи пока. Смелым Бог владеет, пьяным черт качает, а князь обвооружит...

Захребетник Гром, прозванный так за высокий рост и трубный голос, троекратно облобызался с хозяином, хозяйкой, их детьми, двумя другими захребетниками, вскинул хлуд на плечо и пошёл к воротам. Там его ожидало ещё несколько воинов. Всего кожемяки должны были представить в войско десять человек.

Они зашагали в гору к теремному дворцу князя. Сюда же со всех концов Подолия сходились реденькими цепочками ложкари, градоделы, каменосечцы, гончары, шерстобиты...

На огромной площади, простирающейся от княжьего двора до Десятинной церкви, собралось около восьми тысяч воинов. На угорских быстроногих конях разъезжали бояре в расшитых плащах, в шеломах с золотыми насечками, вооружённые дамасскими и киевскими мечами, щитами с умбонами[57], надёжно прикрывающими от копий и стрел. Тут были и лучники, наконечники стрел у которых оканчивались двумя зубцами, разрывающими тело и увеличивающими рану. Отдельно стояли полки новгородцев с боевыми топорами и булавами. Перед ними гарцевал боярин Вышата.

Словно стая опытных хищных зверей, держалась особняком семья Жариславичей под водительством самого боярина Жарислава. Старик как влитой сидел в седле. Под ним плясала тонконогая кобыла, кося на уздечку чёрным злым глазом. Боярин оглядывал шумное пёстрое воинство, останавливал глаз на золочёных шеломах и затейливо изукрашенных плащах прочих бояр, на их великолепных конях. Он восторгался этой пышностью и богатством. "На рати покрасуюсь", - вспомнились слова песни. Взгляд Жарислава, поражённый нестерпимым сиянием, метнулся и замер. Один боярин показывал другому меч, недавно сделанный киевским оружейником Матвеем. Рукоять меча блистала изумрудами и яхонтами, а клинок был подобен чистому ручью, в котором отразилась радуга. Кузнец Матвей ковал этот харалужный клинок из нескольких скрученных полос, переплетения горели узорами в клинке.

Всё новые и новые воины прибывали на площадь. Вот из ворот княжьего дворца, окружённый отроками и боярами, выехал воевода Коснячко. Он объехал полки, поставил над воинами-подолянами сотских и десятских. Около кожемяк задержался, оглядел Грома, успевшего разжиться топором и сулицей. Воевода расчесал пятерней длинную узкую бороду, задумался: кого над этими поставить? Он оглянулся на свою свиту, его взгляд упал на Изяслава. Вспомнил: князь приказал поставить его десятским. Воевода с самого начала презирал этого выскочку, и теперь ему в голову пришла неплохая мысль. Он подозвал Изяслава и, указывая на кожемяк, спросил:

- Ты был кожемякой?

Изяслав вспыхнул от обиды. Зачем Коснячко понадобилось вспоминать о его прошлом, да ещё перед боярами, ждущими случая посмеяться над ним? Кожемяки заметили это и переглянулись.

- Ты из кожемяк? - повторил воевода.

Изяслав кивнул.

- Они тебе ведомы. Ставлю тебя над ними десятским.

И Коснячко отъехал.

Изяслав растерялся. Он молча сидел на коне перед пешими кожемяками, бросавшими на него неприязненные взгляды. Некоторые из них, в том числе Гром, помнили историю с поясом и смеялись тогда над ним.

Но нельзя же было бесконечно молчать. Изяслав приосанился и, поглядывая на кожемяк с высоты лошадиного крупа, спросил:

- Кто умеет стрелить?

Миг молчания - и в ответ наглый голос Грома:

- А ты умеешь?

Кожемяки расхохотались. Услышав смех, подъехал сотский, боярин Жарислав, в сотню которого входил и десяток кожемяк. И он не упустил случая посмеяться над выскочкой.

- Али властвовать не обвык? Ах, ах, я же слыхивал, - с притворным сочувствием закудахтал он, - из кожемяк ты. Князь возвысил тебя над ними, яко царь латинский вознёс раба своего над землекопцами галльскими.

Кожемяки насторожились. А Жарислав, не замечая этого, продолжал:

- Господь всеблаг и всеправ в своих помыслах. Одних Он родит в стаде, других поставил стеречь стадо. Овца не может быть пастухом. Ты можешь шкуру мять, да не повелевать.

Громом овладела ярость. Опять старая песня: кожемяки не люди. В нём проснулось сочувствие к Изяславу - ведь его обижают за то, что он из кожемяк. И когда Жарислав, уверенный в нужном ему ответе, спросил: "Желаете его десятским над вами?", он услышал неожиданное:

- Желаем!

До Изяслава не сразу дошёл смысл ответа. Он смотрел на Грома, на других воев, словно видел их впервые. Что же случилось? Признали его вожаком, отмеченным Божьим перстом? Почему же раньше не признавали? Или дело совсем в ином, чему он не знает названия? В том, из-за чего он с полуслова понимает Грома так, как никогда не поймёт боярина?

...На площади загудели трубы, забили бубны. Воины повернули головы к помосту, куда взошёл князь Изяслав с сыновьями - Мстиславом, Святополком и Ярополком. Из ворот теремного дворца показалась церковная процессия во главе с митрополитом Георгием. Воинство прочитало молитву. Началось освящение оружия и крестное целование. Первым умилённо приложился к кресту Изяслав, за ним быстро преклонил колено и едва притронулся губами к злату Мстислав. Дольше всех у креста задержался низенький, толстый, с мягкими кошачьими движениями Святополк. Его глаза радовало сияние золота, он мог бы часами, не отрываясь, касаться его губами. Золото! Холодное и лучистое, за обладание им отдают жизнь. Вот умрёт отец, и он, Святополк, унаследует киевский престол и всё это богатство. А братья? Ох эти братья! Неужели придётся делиться с ними? Если бы милосердный Бог призвал их к себе!

Войско построилось по десяткам и сотням и, сверкая, гремя оружием, блистая доспехами, двинулось из города. Часть его под водительством князя должна была спуститься к Переяславлю по Днепру на судах. Другая часть, возглавляемая Коснячко, направлялась туда же сушей.

Изяслав Ярославич обозревал полки с чувством удовлетворённой гордости. Не он ли приумножил своё воинство? Вот едут бояре Гремиславичи, которым "Русская правда" Ярослава угрожала смертью от рук злобных и родовитых Волковых[58], местью за нечаянное убийство на охоте старшего сына Волка. Но сын Ярослава, Изяслав, по смерти отца собрал братьев, а также Мыкыфора-киянина, мудрого боярина Чудина и дописал отцову "Правду". Что ж, новые времена - новая и правда. Изяслав запретил родовую месть, а за убийство боярина ввёл высокий денежный штраф - виру - и спас многие, нужные ему и княжеству боярские головы. Могут ли после этого многочисленные Гремиславичи и им подобные быть ему неверны? Вон скачут воины-новгородцы. Не он ли ублажал их и потакал вольномыслию? Потакал, конечно, не оттого, что сочувствовал, а рассудил: даже отец не мог на новгородцев тугую узду накинуть. Так не лучше ли ещё раз даровать им то, что они всё равно добыли, чем без надежды на успех пытаться отнять самое для них дорогое? Надёжность узды не в крепости, а в незаметности.

Размашисто шагают подольские умельцы. И о них он подумал в "Русской правде" Ярославичей. Приравнял кузнецов-оружейников к боярским детям, предоставил выгоды купцам. Он послал к ним своих монахов и своих воинов, чтобы заботились о покорности душ и тел. Изяслав опять - в который раз вспомнил заветы отца:

"Надейся на бояр - то плечи твои, а и на отроков - то руки твои. Пекися о них наипервейше и непрестанно. А и о смердах заботься - то земля, на ней стоишь. Зерном, хлебом заботься - дабы плодились и землю возделывали. Крестом и мечом заботься - дабы покорны были!"

Суда под звуки труб отчалили от почайновской пристани. Течение было сильным, и гребцы не очень утруждали себя. У Витичева суда остановились. Здесь было место сбора купцов, плывущих к Чёрному морю, в греки. Князь Изяслав решил ожидать брата Святослава и племянника Всеслава. Черниговцы и полочане не замедлили прибыть.

Караван, растянувшись на расстояние, равное почти половине пути от Киева до Василева, двинулся вниз по Днепру.

Недалеко от Переяславля княжье войско встретили дружинники Всеволода Ярославича с радостным известием - услышав о приближении тьмы русичей, торки затрепетали: одни, оседлые, присмирели в своих поселениях, опять исправно платят дань; другие, кочевники, убегают обратно в степь.

- Твоё имя, пресветлый, навело ужас на ворога, - сказал один из бояр.

Знал князь Изяслав, что дело не в его имени, а в отцовом; помнили, нехристи, о грозном Ярославе. Да и не столько имени испугались степняки, сколько объединённого войска. И всё же горделивое чувство распирало грудь киевского князя.

"Правду молвят, что хула врага менее опасна для властителя, чем льстивые речи подданных", - подумал Ярославич, но не удержался от того, чтобы спросить себя: "А может, торские ханы узнали о том, как крепкой рукой покорял я голядов[59]?"

И как бы там ни было, но мешочек с монетами, который вложил он в подставленные руки посыльного, был вдвое тяжелее, чем полагалось за доброе известие.

Многие воины, особенно из простого люда, были довольны тем, что сраженья не будет. Что они могли выиграть на войне? С какой добычей вернуться? Остался живым - считай, в сорочке родился. А некоторые бояре хмурились. Среди них - боярин Жарислав, его сыновья. Ушли враги - ушла добыча. К чему же весь этот поход? Издавна бояре добывали богатство на войне. Так добыл его и первый боярин из рода Жариславичей. А его потомки приумножали богатство кто чем мог - и ратными подвигами, и просто разбоем, и резоимством. Но трусов среди Жариславичей не водилось. Никто из них не упустил бы случая поживиться, даже если приходилось рисковать собственной головой.

Жарислав узнал от одного из Всеволодовых дружинников, что отряд вольных торков под водительством опытного степного коршуна хана Горчана недавно обложил город Родню и, очевидно, не успел уйти далеко. Подбивал Горчан на разбой и своих оседлых собратьев, посылал гонцов в поселения чёрных клобуков. Но старейшины оседлых торков ответили: "Мы испытали волю и неволю, кочевья и поселения. Раньше мы ели, что найдём, теперь - что вырастим. Мы испытали одно и другое. Ты - только одно. Как можешь выбирать за нас?"

Гонцы Горчана и просили, и грозились. Но желающих примкнуть к Горчану оказалось не много. Да и те после неудачной осады Родни вернулись в свои поселения. А Горчан уходил в степь...

Боярин Жарислав через посредство Коснячко и Святополка испросил у князя разрешения перенять вражеский отряд. Ярославич колебался не долго: нужна была военная добыча, а пуще всего - пленные. Ещё Владимир Святой поселил пленных врагов на границах. Обращал в христианство. Создавал из степняков же щит от степи. Бывшие неприятели зажили оседло, в домах, укрывавших их от ветра и стужи, за деревянными стенами, преграждающими путь диким зверям. Раньше, в голодные годы, особенно весной и зимой, когда не было корма для людей и коней, они вымирали тысячами. Теперь же с лета запасали пищу и голодный год не так страшил. Поэтому они были вынуждены защищать свои поселения от воинственных прожорливых соплеменников кочевников и поневоле охранять Русскую землю.

...Жариславу даны были в подмогу ещё две сотни воинов.

Четыре дня и четыре ночи вёл он свой отряд по степи. Склир, пристально из-под ладони вглядывающийся вдаль, первым заметил торков. Он указал отцу на синеющую далеко впереди Сулу и на чёрные движущиеся точки по её берегам. Жарислав оглядел сотских и десятских, остановился взглядом на Склире:

- Возьми кожемяк да ещё два десятка воев. Переправься, перейми торков. Пусть думают, что с тобою много воинов. Пусть остановятся. А мы ударим с другой стороны. Ни один поганец не уйдёт.

Склир взмахнул плетью, помчался впереди отряда. Когда подобрались совсем близко к Суле, Склир Жариславич приказал стреножить коней, оставил при них сторожевых. На несколько перестрелов вправо переправлялись торки.

Жариславич подозвал к себе Турволода, велел срезать несколько охапок камыша. Воины неслышно опустились в неглубокую здесь реку и пошли по дну, согнувшись, не поднимая голов над водой, дыша через соломинки. Так незримыми умели переправляться через реки прадеды русичей. Склир усвоил военные хитрости предков. Они ему не раз помогали.

Изяслав-отрок одним из первых вылез на противоположный берег Сулы, прополз несколько локтей[60] и нырнул в густую высокую траву. За ним ползли кожемяки. Изяслав добрался до холма - места сбора отряда. Отсюда торки были хорошо видны. Они переправляли через реку свои колымаги. Колымаги стояли на огромных мешках, сшитых из лошадиных шкур и набитых сеном. Такие же мешки, но только поменьше, были привязаны к хвостам плывущих лошадей.

Склир разделил свой отряд - три десятка - на три группы. Изяславу-отроку с кожемяками он приказал тотчас ударить на торков справа, другому десятку - гончарам велел зайти слева. Сам он пошёл вместе с третьим десятком - княжьих дружинников.

С гиком и свирепыми криками кожемяки ударили по врагу. Торки не ожидали неприятеля с этой стороны. В панике они бросились к реке. Тогда-то с другой стороны на них ударили гончары, а в спину - дружинники. Торки пытались ускользнуть, некоторые бросались с конями в реку. Но вот среди бегущих появился всадник на приземистой лошади. Его островерхий клобук блистал золотыми нитями. Это был прославленный воин Горчан. Он собрал вокруг себя два десятка наиболее стойких воинов и ринулся на русских с криком:

- Тягри![61]

За считанные минуты от десятка гончаров осталось три человека. Кожемяки и отроки отступили, осыпая врагов стрелами. Воины Горчана составили свои колымаги так, что образовался круг. Они укрылись внутри его, собирая разбежавшихся соплеменников. Вскоре торки ответили на стрельбу русичей тучей стрел. Затем раздвинулись колымаги, из узкого прохода вылетело три-четыре десятка всадников, размахивая кривыми саблями. Княжьи дружинники стреляли метко, и торки, потеряв несколько конников, возвратились под прикрытие. Оттуда они ответили стрелами. Склир понимал: ещё немного, и придётся отступить или лечь костьми. Он послал Турволода к Жариславу - поторопить главные силы.

Вскоре сотни Жарислава появились на берегу Сулы.

Боярин Жарислав подозвал своего младшего сына Ярволода и тихо сказал ему:

- Переправишься с двумя воинами и поедешь посредником к Горчану. Скажешь ему: если отдаст без боя добычу и людей, сам с двумя телохранителями может уходить в степь. Не тронем. Но скажешь так, чтобы слышал лишь он. Иначе воины...

- Я понял, отче, - ответил Ярволод, подмигнув многозначительно. - Не то мы потеряем воинов, а хан вдобавок голову.

"Моя кость и моя смекалка!" - с гордостью подумал Жарислав, глядя на широкоплечего и узкобёдрого, сухощавого и жилистого сына, отдававшего приказы воинам.

Ярволод в сопровождении двух отроков, один из которых поднимал на копье белый флаг, переправился на плоскодонке через Сулу. Навстречу уже скакало несколько торских всадников. Вскоре более половины из них вернулись в свой стан, а вместо них появились хан и его телохранитель.

Ярволод на виду у степняков отдал меч отроку, принял стремя у хана, оказывая ему честь, да при этом шепнул:

- Слово тебе молвить должен с глазу на глаз. Не опасайся.

Горчан двинул плечами, презрительно глянул на Ярволода и дал знак своим воинам не приближаться.

- Говори! - сказал он, и в его желтоватых глазах мелькнула усмешка. Пусть речь твоя будет короткой. Предки заждались меня в Долине Вечного Молчания... и многих из вас тоже... Я не нарушал закон предков при жизни, и мне нечего бояться их гнева после смерти.

- А ещё пожить хочешь? - спросил Ярволод.

- А ты не хочешь? - ответил хан, раздвинув в улыбке твёрдые коричневые губы.

- Мой отец, воевода над сей дружиной, повелел передать тебе: сдайтесь и отдайте добычу - и он отпустит тебя с двумя верными воинами на волю.

Не повышая голоса, хан спросил:

- Мне, хану, ты смеешь предлагать позор? - Его рука легко легла на рукоять ножа.

Ярволод, однако, нисколько не испугался. Как говаривал его отец, был он из молодых да ранних и сразу смекнул, что хан не повышает голоса не случайно.

- А что просишь ты? - спросил он.

- Оставьте мне половину добычи, - так же тихо сказал Горчан.

Ярволод отрицательно покачал головой.

- Треть...

- Только то, что увезёте в перемётных сумах, - твёрдо молвил Ярволод.

Хан гордо вскинул голову, но младший Жариславич не отвёл взгляда. Так продолжался немой поединок, пока хан окончательно не взвесил всё. Его губы шевельнулись:

- Сделаю, как просите.

Теперь во весь рот осклабился Ярволод и похлопал хана по плечу:

- Спасибо, что уважил... друже...

Хан с телохранителями вернулся в свой стан. Тотчас вокруг него собрались воины. Стояли молча. Десятки глаз требовательно и выжидающе смотрели на него. Телохранитель, мусульманин Юсуф, остававшийся в лагере, протолкался поближе, стал так, чтобы на всякий случай заслонить хана. Горчан растроганно подумал: "Жаль, что взять можно только двоих. Бедный Юсуф". Приосанился, выпятил грудь, улыбнулся - и лица воинов в ответ слегка просветлели, появилась надежда.

- Успех сопутствует мне! - громко сказал Горчан. - Русичей привёл мой старый друг. Правда, он не может сразу отпустить всех нас. Ведь там есть и другие русские вожаки, преданные киевскому хану. Мы договорились так. Пока он отпустит только троих - меня и двух моих людей, кого я выберу.

Горчан обвёл улыбчивым взглядом воинов, задерживая его почти на каждом, иногда заговорщицки подмигивая, будто говоря: ты и есть тот, кто поедет со мной на волю. Он продолжал:

- Остальные сдадутся в плен русичам.

Послышался тихий, но грозный ропот.

- Плен будет недолгим, - поспешно проговорил хан. - Мой друг, русский воевода, оставит для охраны десяток воинов, а сам с отрядом уйдёт в другом направлении. Когда я вернусь с подмогой, ваш плен закончится.

Тягостное, напряжённое молчание было ответом.

Верный Юсуф воскликнул:

- Тысячу лет нашему премудрому Горчану!

Его крик подхватили лишь те, кто рассчитывал попасть в число двух. Недоверчиво и злобно смотрели остальные воины на своего предводителя. А он всё так же улыбчиво положил какой-то свёрток в перемётную суму, бросил несколько слов двум воинам, с которыми был на переговорах.

И вдруг резко вскочил на коня, крикнул: "Ждите!" - и, сбив с ног Юсуфа, поскакал во весь опор к выходу из стана. За ним едва поспевали двое всадников.

Юсуф растерянно поднялся на ноги, часто моргая от пыли и отряхиваясь. Он глянул вслед хану и наконец-то осознал, что его ожидания не оправдались.

- Горчан предал нас! Убейте собаку! - закричал он и бросился к своему коню, на бегу вытаскивая саблю.

Свистнув, стрела вошла в его горло...

Через несколько минут хан Горчан был уже далеко. Русичи провожали его улюлюканьем.

2

Два воина подвели к князю Изяславу худого человека в чёрной рясе с капюшоном. Его захватили среди пленных торков. Жарислав распорядился доставить монаха, плохо говорившего по-русски, к князю. Монах оказался католическим проповедником, посланцем папы. Он нёс нечестивым Христово слово. На вопрос князя о причине его пребывания в отряде Горчана у русских границ монах ответил, что его долг - следовать за заблудшими братьями, подобно человеческой тени.

- Слово апостола Петра подобно звону меча! - крикнул Всеволод Ярославич, князь переяславльский. - Папа на нас натравляет нечестивых!

Монах перевёл взгляд с князя Изяслава на его братьев, посмотрел на Коснячко, на Всеслава Полоцкого, потом опять остановился на побагровевшем лице Всеволода и спокойно ответил, как бы извиняя горячность князя:

- Ira impotents sui est[62].

Князь Изяслав заинтересовался монахом. Такие, как этот посланец папы, составляли главную заботу Феодосия и митрополита Георгия. Они боролись против византийцев и русичей за души нечестивых степняков и в этой борьбе не гнушались никакими средствами.

Монах продолжал отвечать на вопросы, задаваемые Всеволодом, Святославом и воеводой Коснячко. Иногда он отвечал откровенно. Тогда его речь становилась громогласной. Иногда он юлил, хитрил, заливал словесным мёдом гнев слушающих. На вопрос князя черниговского о том, почему папа завоёвывает души не только словом, но и мечом, почему стремится захватить всю землю и действует не только убеждением, но и силой, монах гордо выпрямился и ответил поговоркой:

- Ferrum ferro acuitur[63].

- Папа забыл другую поговорку, - грозно сказал Святослав, и его рука легла на рукоять меча: - Ex nimia potentia principium oritur interitus principium[64].

Изяслав Ярославич поспешно взмахнул рукой, показывая, что допрос окончен и монаха можно увести. Он спросил у Коснячко совета - как поступить с пленником? Держать у себя - папа узнает, разгневается. И отпустить нельзя - монах, несомненно, лазутчик. Воевода в ответ сделал недвусмысленный жест: ребром ладони провёл по горлу. Князь испуганно замотал головой, но не сказал ни слова.

В тот же день два хмурых воина увели монаха в степь. Один из них уже занёс меч, как вдруг пошатнулся и упал. Стрела вонзилась ему в спину. Другая стрела настигла его товарища. Из-за холма показалось трое людей. Передний разрезал ремни, стягивающие руки монаха. Недавний пленник поправил рясу и прошептал на ухо своему спасителю:

- За торками идут куманы[65].

3

Узнав о бегстве пленника и гибели его стражей, воевода Коснячко, не теряя времени, доложил об этом князю и высказал свои догадки. Князь же вызвал Изяслава-отрока и приказал следить за полоцким боярином Стефаном, не спускать с него глаз, да так, чтобы боярин ничего не замечал.

- Друга своего, Турволода, в помощь возьми, - сказал Коснячко. - Дабы и ночью сторожили...

Князь добавил:

- Надеюсь на тебя, отроче.

И отрок старался. Он уподобился тени и не отставал от Стефана. А тот вскоре заметил соглядатая, но виду не подал. Наблюдая, как отрок пытается остаться незамеченным, недобро усмехался про себя, думал: "Ладно, потешься, княжий выкормыш. Ты ещё сослужишь службу, да не князю, а мне..."

Однажды поздним вечером к Стефану подошёл какой-то боярин.

Настороженно оглядываясь, они зашли за плетень.

У Изяслава сильно забилось сердце. "Увидят - убьют", - подумал отрок, но поспешил за ними. Окажись сейчас Турволод рядом, всё было бы проще. Но умаявшийся после целого дня слежки Турволод спал в тереме.

Двор был большой и пустынный. Тёмные тени протянулись через него, между ними оставались светлые пятна. Одно из них было особенно большим, а обмануть его отрок не мог.

"О Боже, защити мя, засти им глаза туманом!" - взмолился он. Ему показалось, что мольба помогла. Ни Стефан, ни второй боярин не оглянулись до тех пор, пока он не спрятался в густой тени. Оказалось, что рисковать стоило, предчувствие не обмануло отрока. Он услышал то, что, по его мнению, было очень важным для князя. Стефан сказал:

- Передай (кому передать, отрок не расслышал): Всеслав хочет вначале получить от Ярославича Псков. Ибо пока киевская дружина сильнее нашей. А присоединим к своему войску псковичей - можно будет начинать...

Кожа отрока покрылась пупырышками, стала шершавой, будто его окунули в ледяную воду. "Как же это? Ведь он князь, да к тому же сыновец, подумал он о Всеславе. - Как он может быть таким подлым, чтобы добротой нашего князя воспользоваться да за добро злом отплатить? Да на такое не то что простая чадь, а даже нехристь не пойдёт..."

4

Десять дней праздновал Киев победу над торками. Десять дней в княжеском дворце лились рекой хиосские вина[66] и раздавались песни гусляров. На одиннадцатый день начали разъезжаться гости и союзники.

Всеслав Брячиславич напомнил своему стрыю, киевскому князю, о его обещании.

- Велю приготовить тебе грамоту на владение Псковом, - ответил Изяслав.

Радостная улыбка слегка оживила серое унылое лицо полоцкого князя. Из его уст вырвался вздох облегчения, и он обнял своего дядю, прижался к нему. Его порыв был искренним, теперь он поверил, что князь не лгал. Старая обида на какое-то время отлегла от сердца. Однако Всеслав знал, что она всё равно вернётся, ибо обласкан он в меньшем, а обижен в большем, обижен давно и надолго. К обиде деда присоединялась обида отца - эти обиды он с рождения получил в наследство, таил в себе, присоединял к ним свои собственные, нехотя копил, как дьявольское богатство, от которого был не в силах избавиться. Может, передал бы его дальше - своим потомкам, ничем не выдал бы себя перед Ярославичами до самой смерти, но время созрело раньше, чем кто-либо ожидал.

"Видимо, посеянное семя должно прорасти, - с какой-то тоскливой обречённостью думал он. - Сумеет ли князь Изяслав своим благодеянием заглушить росток ещё до того, как он заколосится, или того, что определила судьба, никому не изменить?.." Он понимал, что свара их на руку лишь врагам русичей, он готов был после получения Пскова стараться угомонить своих бояр и себя самого, но знал, что всё это продлится недолго. Ибо ближние - те, на кого он опирался, - раздували искры обиды, а пойти против ближних он не мог: князь без соратников - посмешище. И всё же после того, как он вступит во владение Псковом, появится надежда, ибо сможет сказать он: от Ярославича получил не одни обиды, но и радость. Ибо не побоялся киевский властитель усилить его, а значит, не замышляет худого против Полоцка.

Князь Изяслав ушёл к писцам. Постоял немного, глядя, как они рисуют замысловатой вязью на выделанных кожах, как под их руками рождаются слова, которые останутся жить и после них, и после его смерти, чтобы рассказать потомкам о детях Ярослава Мудрого. Они напомнили Изяславу о том, как много значат его решения, его дела и для сегодняшней и для завтрашней Руси. Задумчивый, отрешённый от суетных дел, от вина и прекрасных плясуний, ушёл он в свою светлицу. Вскоре ему принесли лист пергамента, на котором киноварью был написан указ о даровании Пскова со всеми его землями на вечные времена полоцкому князю. Изяслав должен был ещё раз взвесить своё решение, обдумать его последствия.

Отдать Псков - значит не только умиротворить полоцкого князя, но и усилить его. А что окажется весомее - умиротворение или усиление? Умиротворение действует час, день, год, а усиление приносит плоды на десятилетия. Но с другой стороны, иногда очень важно выиграть час или год мира. Если показать пример доброты и доверия, не дать сейчас возгореться распре - глядишь, и потухнет она вовсе назло врагам Руси...

Так-то оно так, да что, если дорогим подарком он лишь разожжёт алчность племянника, подбросит ему силы для осуществления его замыслов? Как бы там ни было, на человеческие чувства властителю полагаться нельзя. Когда Полоцк зависел от Киева, всё было проще. Знал тамошний князь: из Киева приходят суда и книги, щиты с умбонами, панцири; из Киева приезжают носители истинной веры, первые помощники властителей - монахи; лучшие на Руси древосечцы, воеводы... Поссоришься с Киевом - потеряешь всё это в одночасье. А теперь попробуй - удержи Полоцк в узде, когда там своя двенадцатикупольная София, свои списчики и купцы, свои судостроители, златокузнецы, градоделы. Любое оружие, кроме тонких кольчуг и харалужных мечей, делают полоцкие оружейники. А как раз тонкие кольчуги, которые не затрудняют движений воина и надёжно защищают его от меча, научились делать псковичи. Древосечцы же там такие, что могут сравниться и с новгородцами. Оттого так и зарится Всеслав на Псков.

Но если повременить с подарком, ещё пуще обидится Брячиславич, станет лютовать на дорогах, может силой взять тот же Псков.

Выходит, надо отдавать...

С тяжёлым вздохом взял киевский князь грамоту и направился из светёлки. А навстречу ему - Коснячко. Взглянул на свиток в руках князя, всё понял. Лицо стало испуганным, забыл даже испросить разрешение слово молвить.

- Неужто, преподобный властитель, собрался ты Псков отдавать? Хочешь усилить своего врага? - прямо начал Коснячко.

- Хочу врага превратить в друга, - недовольный дерзостью воеводы, ответил князь.

- Когда же это было видано, чтобы врага добром покоряли? - Коснячко всплеснул руками. - С медведем дружись, а за топор держись. У его деда и отца обида на Киев была свежее, а сидели тихо, как мыши в подполье, оттого что силы не было. А как только Всеслав силу почуял, стал против тебя, пресветлый, выступать. Что ж, добавь ему силы, вложи в руку ещё один меч, одень его ещё в одну кольчугу! И погляди, скажет ли он тебе спасибо за подарок!

Воевода попытался было засмеяться, но поперхнулся и закашлялся.

Лицо князя побагровело от гнева. Коснячко, смахнув выступивший пот, поспешно проговорил:

- Выслушай, что отрок скажет, тёзка твой. Он подслушал тайный разговор Стефана с каким-то боярином. Ему поверишь...

Боярин Стефан видел, как Изяслав-отрок вслед за воеводой Коснячко прошёл к киевскому князю, и радовался. Он перехитрил всех. Чем больше будет обижаться и лютовать Всеслав на своего дядю, тем больше нужен ему будет боярин Стефан. А когда станет Всеслав киевским князем, кто же будет первым после князя на всей Руси?

5

Длинен путь от Киева до Полоцка. И за всю дорогу полоцкий князь ни разу не улыбнулся. Его лицо посерело ещё больше, глаза запали. "Не хочешь уступить ни куска - подавишься!" - думал он о своём дяде и вынашивал планы мести. Сейчас обида была сильней всего, и, покорный ей, он готов был немедленно двинуть своё войско на Новгород, а взяв его, ринуться на Киев, но сдерживала мысль о молве, которая словно ветер пройдёт по всей Руси, и нечем будет оправдать свои деяния. Казалось бы: что такое молва и что такое ветер? Отшумели - и нет их. Но остромыслый князь, прослывший ведуном[67], знал, что ветер разносит семена молвы и, когда они прорастут, неминуемо придёт пора жатвы. Его, Всеслава, объявят зачинателем распри, и, значит, все князья объединятся против него. Его осудит весь люд, даже смерды, и не на кого будет опереться. Даже папа, обещающий поддержку, вынужден будет, хотя бы для виду, отвернуться от него...

Уже у самого Полоцка Всеслава догнал боярин Стефан, задержавшийся в Киеве. Перегнулся с высокого поджарого коня, заглянул в окно княжьего возка, отыскал взглядом Всеслава. Загадочно улыбаясь, сказал:

- Важное известие, княже.

Всеслав вылез из возка, вскочил на коня, подал знак свите ехать вперёд. Оставшись наедине со Стефаном, дал волю нетерпению:

- Говори!

- Ростислав Владимирович Тмутаракань взял. Глеба прогнал. Потом ограбил касогов и часть добычи ему отдал, откупился, стало быть, чужим добром.

- Ростислав - любимый сыновец князя Изяслава. Не мог он такое учинить, - недоверчиво, боясь поверить неожиданной вести, промолвил Всеслав. - Нет, не мог он стать бесом раздора между стрыями своими...

Стефан искоса бросил быстрый взгляд на властителя:

- От боярина одного узнал, что киевский князь ведал про то наперёд и не препятствовал сыновцу. Он сам подлил масла а огонь, разжёг семейную распрю!

- Двуликий он! - с торжеством прошептал Всеслав и спросил: - И про то знают?

- Не знают, так узнают. И князь Святослав, и люд... Добрая слава за печкой спит, а худая по свету бежит...

- А меня распрей корил, - в ответ на свои мысли бормотнул Всеслав.

Вдруг он пронзительно глянул на боярина и решительно произнёс:

- Семейная распря уже возгорелась. И зажёг её сам киевский князь, обидчик мой!..

Глава IX

ПЕВЕЦ И ПОСОЛ

1

Когда-то Елак думал, что степь не имеет конца. Но с тех пор, как родители, бедные пастухи, продали его кмету[68] Сатмозу, он многого наслушался от бывалых людей и узнал о сёлах, полях и городах, где люди, подобно сусликам, роются в земле, заготовляют еду. Елаку хотелось хоть одним глазом взглянуть на чудесные города, окружённые какими-то стенами, на большие, словно горы, деревянные юрты, сверкающие разноцветными кусочками солнца. Как увидеть это?

Кмет Сатмоз говорил, что желания человека осуществляются на войне. Вот пойдут половцы на диковинную землю Рус, и каждый воин вернётся, отягощённый добычей. В самой бедной веже[69] настанет день обильной еды, и кату - хозяйка самого бедного пастуха - заплетёт в волосы серебряные монеты и оденется в золочёные одежды.

Елак представил себе, как тогда будет выглядеть его племя, и запел:

Кошма степи лежит спокойно и бесконечно,

на ней пасутся табуны, быстры йилки[70]

и я, Елак, скачу на тонконогом йилки,

потому что я пастух - кутонци.

Я никогда не наедаюсь досыта

и никогда не высыпаюсь настолько,

чтобы не дремать на коне,

моя судьба темнее чёрного колпака,

огонь сердца моего потушен голодом.

Я, Елак, только тень Сатмоза, моего господина,

но и тень хочет сладко и досыта есть,

потому она и бежит за человеком

и хватает оброненную им кость...

Я, Елак, знаю, что степь не бесконечна,

я, Елак, надеюсь, что увижу её конец,

пусть приблизится кровавый день яге[71],

и я полечу, как стрела, выпущенная из лука...

- Елак! - позвал его хриплый голос старшего кутонци.

Юноша повернул коня и подъехал к пастуху. Омгар заулыбался и спросил:

- Кто это научил тебя так петь?

Елак почуял в словах старшего кутонци похвалу и загордился.

- Дедушка Аазам. Теперь я сам умею слагать песни. Тебе нравится?

Кутонци Омгар кивнул головой:

- Твоя песня наполняет душу ожиданием блага. Однако знаешь ли ты, что не все ушедшие дорогой яге возвращаются живыми?

- Знаю, слабые погибают в битве. Но сильным бог - тягри - дарует победу. А тем, кто погиб в бою, тягри дарует блаженство на небе.

Омгар задумчиво покачивался в седле. Он потерял в бою с печенегами два ребра и один глаз. А всю добычу забрал себе кмет Сатмоз. У кмета достаточно табунов, золотых и серебряных кружочков, чтобы заплатить шаману за небесное блаженство. Он-то уже наверное будет нежиться в объятиях дев неба и пить кумыс от небесных кобыл. А Омгар, у которого нечем заплатить шаманам, будет и там пасти для него табуны.

Пастух причмокнул языком и, отпуская Елака, пожелал ему:

- Да придёт к тебе благоразумие прежде, чем ты потеряешь здоровье!

Елак задумался над словами кутонци. Омгар был на войне, но почему-то стал не богатым, а одноглазым. Очевидно, он мало молился богам, не жертвовал им жеребят и молодых барашков. И Елак поклялся, что будет прилежно работать, заслужит от кмета в дар нежного барашка и отнесёт его шаману. Пусть тягри пошлёт Елаку успех на войне. Юноша опять запел обо всём, что его волновало:

Дорога яге не для слабых

и не для тех, кто плохо служит тяги.

Они погибают, подобно сусликам,

и не находят ничего, кроме несчастий.

Кто не хочет пожертвовать тягри жеребёнка,

у того тягри отнимет жизнь.

Я, Елак, сложил эту песню,

я добуду еду, украшения и женщин на войне.

Ой-я, эй-я! Приблизься, великий день яге!

2

В табуне, который пасёт Елак, больше сотни коней. Когда они бегут косяком пригнув короткие гривастые шеи, перед глазами мелькает пегая однообразная масса. Елак знает, что каждая лошадь имеет свой облик, свой нрав, свои привычки. В зависимости от повадки коня ему дают имя. Так же, как у людей: дедушку называют Аазам - мудрый человек, богатыря с толстой шеей, лохматыми волосами и пустой твёрдолобой головой - Гозхар - баран, а девушку с множеством мелких косичек, стыдливой улыбкой и тоненьким жалобным голоском - Оголех - козочка.

Подобно людям, именуются и лошади. Гордый жеребец с раздувающимися ноздрями и нервными ногами носит имя Ветер, злую зубастую кобылу, такую норовистую, что невозможно угадать, собирается ли она спокойно подпустить к себе пастуха или укусит его, лягнёт, - называют Яге - война, а чёрного смирного йилки, постоянно подвергающегося притеснениям со стороны своих собратьев, - Ярли, что значит - бедняк, нищий. Есть в табуне Елака и Луна, и Злодей, и Стрела, и даже Колдун, наделённый волшебной силой. И так же, как у людей, нет двух лошадей, которые были бы во всём схожи.

Елак уже давно начал внимательно прислушиваться к лошадиному ржанию. Он мечтает изучить язык йилки и узнать тайны, скрытые от людей. Ого! Йилки могут рассказать и о тайне вечной ночи, и о кладах! Йилки могут поведать ему, кем они были в предыдущей жизни. Вот, например, жеребец Ярли. Скитался ли он и в той, человеческой, жизни бедняком среди людей или, наоборот, был знатным ханом и тягри за грехи обрёк его на обиды? А где зарыл он свои богатства?

Елак подходит к любимице, белой кобыле Луне, гладит её по вздрагивающей шее и спрашивает:

- Что надо сделать мне, чтоб в лошадиной жизни быть Ветром, а не Бедняком?

При этом Елак трясётся от страха - допустит ли тягри безнаказанно переступить границу знания?

Луна прядает ушами, удивлённо таращится на пастуха. Елак решает, что она не понимает человечьего языка. Он оглядывается по сторонам и, сложив ладони черпаком, в самое ухо кобылы ржёт по-лошадиному, с перекатами, с переливами:

- И-и-и! Е-и-е-и!

Точно так ржал при виде суслика жеребец Ветер. А о чём мог спрашивать конь какого-то жалкого суслика, как не о том, кем был он в прежней жизни?

Елак подражает Ветру, а Луна беспокойно косится на него и отходит в сторону. Почему она не отвечает? Почему пугается? Может, он кричит не так, как Ветер? Или жеребец говорит суслику совсем не то, что думает Елак?

Елак устремляется к Магомету и повторяет своё ржание в самое ухо коня. Магомет мотает головой, словно говорит: нет, не скажу. Елак свирепеет. Он взмахивает плетью и опускает её на круп лошади:

- Не скажешь? Не скажешь?

Магомет поворачивается и с силой вскидывает задними ногами.

- Ах, ты драться? Ты поднимаешь ноги на своего господина?!

Плеть ходит по бокам Магомета до тех пор, пока жеребец не удирает подальше от обидчика. А Елак с гневом думает, что, пожалуй, от коня с мусульманским именем ничего хорошего нельзя добиться. Все они такие. "Мусульмане - вонючие шакалы", - говорят шаманы. И это правда Богатырь Гозхар поклонился пришлому мулле и принял мусульманскую веру. Он всегда был глупым, а после этого стал ещё и злым. У Елака на спине сохранился шрам от его плети с костяными зубцами.

Юноша не замечает, как его злость с жеребца Магомета переходит на мусульман, а потом опять изливается на лошадь. Кутонци укоризненно смотрит на Луну. Внезапно он взмахивает плетью и во всё горло кричит:

- Э-эй!

Этот окрик относится к Магомету, который отбился от табуна и свернул в сторону. Жеребец оглядывается на пастуха, мотает головой, словно хочет сказать: да отстаньте от меня с вашими человеческими глупостями!

Елак вскакивает на коня. Придётся оставить табун под присмотром собак и скакать вдогонку непокорному жеребцу. Его собственный конь, прозванный за преданность Ит - собака, уступает в быстроте Магомету. А Магомет бежит к холмику. Он глядит в одну точку, словно заворожённый. Там прыгает на задних лапах, уподобившись человеку, коричневый зверь.

Елак тоже заметил зверя и заторопил своего коня. Магомету угрожает смертельная опасность. Коричневый зверь на холме - пляшущий шакал.

Елак, как и каждый пастух, знаком с повадками шакалов. Он часто с ужасом думал об этих зверях, собирающихся в огромные стаи по нескольку сот голов. Они не уступали в хитрости человеку. Вот и сейчас шакалы выслали приманку - плясуна. Они не отваживаются напасть на табун. Боятся конских копыт. Но коричневые звери знают: йилки любопытны. Поэтому стая выставляет приманку - пляшущего сородича. Он заманивает коня всё дальше от табуна. И там на него нападает вся стая.

Шакал поднимался на задние лапы, прыгал. Потом отбегал немного и опять исполнял тот же танец. А Магомет всё бежал, и бежал, и бежал за ним. Инстинкты коня, опыт предков уже не могли удержать молодого жеребца. Он был одержим любопытством. Он не понимал - чего бояться? Никогда в жизни Магомет не встречал опасности со стороны такого смешного пляшущего зверька.

Елак пустил Ита во весь опор. Если жеребец окажется в шакальей стае, пастух не сможет его спасти. Самому кутонци тогда грозит опасность. При виде добычи шакалы могут осмелеть и напасть на человека.

Юноша достал из-за спины лук, наложил стрелу. Он бил без промаха. Шакал подпрыгнул в последний раз. Магомет укоризненно глянул на подъезжающего пастуха и, видно, вспомнив о плети, зарысил.

Ещё один перестрел - и он вбежит в расположение стаи.

Елак пронзительно свистнул. От табуна отделился серый комок и, лая, помчался к пастуху. Елак надеялся, что лай сторожевого пса отпугнёт шакалов. Он поскакал наперерез Магомету, громко крича и улюлюкая.

Но шакалы были голодны и потому бесстрашны. Первым выскочил из-за холма вожак, приземистый зверь с широкой грудью. Он тявкнул и, пристроившись позади коня, погнал перепуганного Магомета ещё быстрее. Справа и слева от жеребца замелькали такие же сопровождающие. Они гнали жертву всё дальше и дальше от пастуха.

Охваченный азартом погони, Елак и не заметил, как углубился в степь. Он опомнился лишь тогда, когда Ит тревожно заржал и вздыбился. Несколько шакалов выскочили навстречу пастуху из ложбинки. Пёс схватился с одним из них, и они покатились по земле, оставляя клочья шерсти. Со всех сторон подбегали шакалы. Звери отощали, их ребра выпирали под облезшими шкурами.

Теперь всё решали мгновения. Елак наметил шакала покрупнее и пустил стрелу. Он стрелял наверняка, так как зверь находился всего лишь в нескольких шагах. Как только шакал упал, на него набросились голодные собратья.

Елак подскакал к куче чавкающих зверей. Перегнувшись с седла, он несколько раз взмахнул кривой саблей. Затем, зажав саблю в зубах, юноша спрыгнул на землю, схватил убитых шакалов и расшвырял их в разные стороны. Через минуту вся стая разрывала ещё тёплые тела своих собратьев, а Елак гнал Магомета обратно к табуну...

Хитрость пастуха победила стаю. И, придя в себя после побоища, юноша запел:

Хитры лающие звери и смелы лающие звери,

их нельзя сосчитать, их больше, чем травинок в степи,

но кутонци Елак победил их мечом своей мудрости,

слава Елаку-лучшему из пастухов!

Восторгаясь собой, юноша не заметил, что Магомет слегка прихрамывает. Но зато кмет Сатмоз, неизвестно откуда появившийся в степи со своими телохранителями, сразу заметил это. Он подскакал к Елаку, слегка пригнувшись в седле, и уставился на него неподвижным взглядом. Сатмозу исполнилось уже сорок два года. Он участвовал во многих сражениях и был известен своей храбростью. Его лицо с хищным горбатым носом ещё сохранило суровые черты степного орла. Но щёки уже начали оплывать от обильной еды, под глазами появились мешки, фигура утратила гибкость. Это был ещё орёл, но орёл отяжелевший, обрюзгший, притупивший свои когти в праздности. Указывая плетью на Магомета, Сатмоз спокойно спросил у Елака:

- Хромает?

Юноша присмотрелся к коню и ответил:

- Хромает.

Сатмоз приподнялся в седле, с размаху полоснул плетью Елака по плечу и снова спокойно спросил:

- Почему?

Дрожа от обиды и боли, Елак начал рассказывать о битве с шакалами. Даже в эти минуты он привычно пересыпал свою речь цветистыми сравнениями. Кмет довольно заметил:

- Мой оглян[72], ты расстилаешь узоры слов по воздуху.

Когда Елак закончил рассказ, Сатмоз сказал поощрительно:

- Ты показал себя мужчиной. Я возьму тебя в телохранители, и ты будешь моим ирци[73]. Но сначала ты получишь десять ударов плетью по спине за то, что по твоему недосмотру Магомет отбился от табуна. Затем ты получишь ещё десять плетей за то, что оставил табун без присмотра.

И Елак получил десять и ещё десять ударов от телохранителей кмета. Затем табун поручили другому пастуху, а Елаку на ободранную, окровавленную спину накинули расшитый золотыми нитями лёгкий и тёплый чекмень и вокруг его живота обернули несколько раз сверкающий пояс - аиль. Так пастух стал ирци - певцом кмета Сатмоза и получил новую работу. Ободранная спина горела, ныла. Одежда липла к ней и увеличивала боль. А Елак, повинуясь желанию кмета, пел о его мудрости и храбрости.

Много в степи богатырей и удалых людей,

э-эй, много! Э-эй, много!

Они встают, как встают холмы на равнине,

э-эй, они видны далеко! Э-эй, они видны далеко!

Но есть среди всех холмов один холм,

э-эй, один холм! Э-эй, один холм!

Он выше всех, он ближе всех к небу,

э-эй, он стоит нерушимо! Э-эй, он стоит нерушимо!

Имя его, как звук трубы, громогласное - Сатмоз!

Э-эй, Сатмоз! Э-эй, Сатмоз!

Он холм среди холмов, он стрела среди стрел,

э-эй, холм среди холмов! Э-эй, холм среди холмов!

3

Суровое лицо хана Кемельнеша было повёрнуто к собеседнику. Губы раскрывались и закрывались, пропуская слова, и больше ни один мускул не дрогнул на его лице цвета обожжённой глины.

- Ты пойдёшь в землю Рус моим послом. Ты скажешь кагану[74] Изяславу: "Если дашь всё, что просим, племя гуун не будет топтать твою землю ни в это лето, ни после..."

- Я скажу: "ни в это лето, ни после..." - как эхо повторил Сатмоз. Он понимал: "Сказать можно всё, что угодно. От этого у меня не уменьшится богатств, а у русского хана не прибавится спокойствия".

- Я посылаю тебя потому, что ты хитёр и жаден, Сатмоз, - продолжал Кемельнеш. - Десятая доля всего, что выпросишь для племени, пойдёт в твою юрту.

- Ты посылаешь меня потому, что я, как собака, верен тебе, о солнцеликий хан! - воскликнул кмет. - Щедрой рукой ты отсыпаешь мне дары своего расположения.

Он смотрел на хана с выражением восторженной преданности, он ежеминутно прикладывал руки к сердцу. Если бы своевременно удалось зарезать Кемельнеша, он - Сатмоз - был бы сейчас ханом и повелителем. Но судьба полюбила бывшего бедняка Кемельнеша. Судьба глупа. Следует иногда своей рукой исправлять её ошибки. Ханом может быть лишь тот, кто не подвластен таким глупостям, как честь и благородство.

Не обращая внимания на улыбки Сатмоза, хан Кемельнеш говорил:

- Если властитель русов потребует клятвы, клянись Христом, Магометом и всеми другими богами. Однако избегай, клянясь, прикасаться губами к оружию. Оружие да будет священно!

- Ради племени я готов нарушить и эту клятву! - поклонился Сатмоз.

- Даже ради своей жадности не делай этого, - промолвил хан, и Сатмоз невольно подумал, что с Кемельнешем трудно разговаривать - он слишком хорошо знает своего кмета.

- В это лето наши пастбища обильны травой. У нас вдоволь мяса и кумыса, и мы можем не беспокоить землю Рус. Но если на следующее лето наши земли оскудеют и нам достаточно будет четверти пояса, чтобы обернуть свой живот, мы нарушим клятву. А сейчас готовься в путь. Следом за тобой поедут воины Огуса. Они совершат последний набег, пока ты ещё не поклялся. Иди!

Кмет Сатмоз во главе небольшого отряда выехал в пограничное селение русичей. Посла от половецкого хана встретили с почётом. Женщины отёрли пыль с его сапог. На их затылках золотился нежный пушок. Он напоминал певцу Елаку, которого кмет вёз с собой для увеселения, пух диких утят. Сатмоз рассыпал улыбки и пышные исковерканные русские слова. Он говорил, что никогда больше половецкие воины не совершат набегов на Переяславльскую землю. Пусть русы мирно засевают поля и куют серебряные бляшки. Пусть спят спокойно.

Русичи слушали и помалкивали: если бы так... Если бы ночью не надо было вешать меч у изголовья...

Кмета провожали за околицу почти все жители селения. Монах читал молитву. Мужчины смотрели вслед послу.

Когда выехали на высокий холм, тонкий слух Елака уловил где-то сзади дикий крик. Ирци оглянулся. Селение лежало в долине, как на ладони. По узким улицам метались мужчины, пытаясь добраться до оружия. Их настигали косматые всадники на низких конях. Сверкали кривые сабли степняков. Визг женщин сверлил гудящий воздух. Просмолённые арканы захлёстывали их шеи, на которых золотился пушок. Елак отвернулся и подстегнул коня. Он знал: это напали воины богатыря Огуса.

Сатмоз тоже смотрел на селение, и его ноздри раздувались. А душу, как суслик, грызло сожаление. Ведь это последний набег перед клятвой. "Волк нападает на коня лишь тогда, когда голоден", - говорит Кемельнеш. Что ж, хан - настоящий волк. Но Сатмоз не таков. Он нападает всегда.

4

Половецкому послу отвели в Киеве лучший боярский терем, однако допускать к князю не спешили. Пусть степняк подождёт, помается, пусть почувствует, что Русская земля видывала и не таких послов. Очень часто мимо терема проезжали отряды княжьей дружины - все как на подбор: рослые, статные, крепкие, в блестящих кольчугах, покрытых пластинами. И кони один в один - чёрные лебеди. Пусть шире раскрывает степняк свои узкие ленивые глаза, пусть запоминает!

И Сатмоз запоминал. Прикидывал: как победить русов? Сильные они. Много их. Землю свою любят. Но старики рассказывали, как духи братоубийства вселяются в их князей. Тогда брат идёт на брата. Сталкиваются в чёрном смерче лебеди-кони, топоры разрубают кольчуги. Надо выждать, надо молить духов братоубийства. Надо помогать им.

Наконец настал день, когда посла повели к князю. Кмет Сатмоз в расшитых серебром и золотом кожаных одеждах важно шествовал за отроками, выпятив живот. Пусть видит русский хан, что он - не какой-нибудь нищий воин, а хозяин обильной еды.

Он ступал по ковру мягкими разноцветными сапогами с загнутыми носками. Таких ковров Сатмозу не приходилось ранее видеть. Сапоги утопали в ворсе, как в мягкой траве. Краски узора то ярко пламенели, то чуть переливались. А какие сосуды стояли на подставках! Самой разнообразной формы, с ручками из драгоценных камней. А какое оружие развешано на стенах! Да за один меч с рукоятью, отделанной рубинами и сапфирами, можно купить табун лошадей.

Русский князь сидел в золотом кресле с высокой спинкой. На Изяславе был плащ из греческого пурпура, сверкающий самоцветами, золотыми галунами и кружевом. На правом плече - застёжка в виде щита с огромным рубином посредине. На голове - шлем с золотой пластинкой, а на ней преискусно изображён лик святого Пантелеймона. Высокие зелёные сапоги также были обшиты золотом.

Сатмоз опустился на колени перед князем, поцеловал полу плаща, не удержавшись, чтобы одновременно не пощупать её - ох, и дорогой же пурпур!

Изяслав Ярославич милостиво поднял его.

Большой разговор начался.

Кмет говорил и говорил, расхваливал князя, витиевато превозносил его добродетели, не забывая вставить словечко о силе своего племени. Этих словечек становилось всё больше и больше, они связывались в цепочку, которая должна была напомнить князю о набегах и битвах и убедить, что лучше откупиться. Затем снова лились потоки лести:

- О, солнце земли! О, луна небес! О, князь, равных которому не рождала земля! - восклицал кмет.

Изяслав не верил в его слова, но они приятно щекотали самолюбие. Этот льстивый половецкий боярин, быть может, взаправду ошеломлён всем, что увидел здесь. А если так, то скажет своему хану: сильны и многочисленны русичи, сильны и богаты. Лучше торговать с ними, чем воевать!

Сатмоз тоже знал: слова ничего не стоят. Он бы с удовольствием обменял их на золотые и серебряные вещицы, расставленные в палате на видных местах. Особенно на такие ковры. Кмет отвесил низкий поклон - это означало, что сейчас он скажет нечто важное:

- Великий хан Кемельнеш говорит: "Я не пойду на твою землю ни в это лето, ни в последующее". Знатные воины передали через меня: "Мы не поднимем против тебя меч ни сейчас, ни после".

Кмет пристально посмотрел на князя своими жёлтыми улыбчивыми глазами. Понял ли русский хан, что знатные воины передают свои слова через Сатмоза, что они стоят за него, а не за Кемельнеша?

Изяслав понял. Возрадовался. Но виду не подал. Его лицо оставалось спокойным и доброжелательным. Хорошо, что половцы враждуют между собой, дерутся за власть. То на благо русичам. Но вмешиваться в их распри сейчас киевский князь не собирается. Ведь ему доподлинно неизвестно о том, сколь тяжка и глубока распря, можно ли её расширить и углубить. Не знает он и кто из враждующих сильней - Сатмоз или Кемельнеш? На чью сторону следует становиться, кого поддерживать? А значит, пока надо поддерживать обоих.

- Да будет лёгок твой путь, - ответил Ярославич, обнимая посла.

Пока продолжался большой разговор, певец Елак томился у дворца. Сатмоз приказал ожидать - возможно, понадобятся песни. Ирци не решался присесть - он не знал чужих обычаев. Ноги ныли. Елак переминался, и блестящие украшения на его поясе всё время звенели. Он вспоминал родное становье, дедушку Аазама, бескрайнюю степь и табуны, остро пахнущие конским потом. Ему чудился поющий под ветром ковыль. Вспоминались плети, которыми щедро угощал кмет.

Изяслав-отрок узнал от проезжего купца важную новость: Ростислав Владимирович стал во второй раз князем тмутараканским. Отрок обрадовался и за Ростислава, и за князя Изяслава Ярославича. Он поспешил поделиться радостью с Турволодом, да по дороге заметил молодого половчанина. Его поразили многочисленные бляшки, украшавшие грудь и пояс певца, его задумчивое лицо. Он чем-то отличался от остальных воинов из дружины посла. Может быть, смутно осознавая, что половчанин похож на него, Изяслав остановился. Елак посмотрел на него и неожиданно улыбнулся. Ему тоже понравился русский воин, внимательно рассматривавший его. Так они стояли друг против друга - оба в красивых одеждах, с грустными задумчивыми лицами. Изяслав первый протянул руку. Елак не знал, что следует делать, но на всякий случай тоже протянул свою. Изяслав пожал её, и они снова обменялись улыбками.

- Пить хочешь? - спросил Изяслав, видя, что капли пота стекают по лицу половчанина. - Пить? - Он показал, как пьют.

Елак обрадованно кивнул головой.

Отрок принёс жбан с кислым квасом. Елаку пришёлся по вкусу напиток. Он напомнил ему травяную воду, которую приготовлял дедушка. Когда половчанин пил, Изяслав заметил у него на шее рубец.

- В битве? - спросил он, притрагиваясь к рубцу. Он насупил брови и взмахнул рукой, словно рубя мечом.

Елак отрицательно покачал головой и показал на дворец:

- Кмет Сатмоз.

Он тоже решил проявить внимание к своему новому другу и, притронувшись к рубцу у его локтя, жестами спросил - откуда?

Это был след воеводской плети, и Изяслав кивнул на дворец. Они оба засмеялись. Они смеялись каждый над своей бедой и радовались, что встретились, не понимая, почему их тянет друг к другу.

Все те несколько дней, пока посол был в Киеве, новые друзья провели вместе. Изяслав водил Елака на гору, с которой внезапно открывался широкий Днепр. Отрок учил половчанина плавать, а Елак показывал отроку, как в степи объезжают коней.

Когда настал день отъезда, Изяслав проводил посольство за городские стены. На прощание протянул Елаку свой лёгкий меч.

Елак отстегнул свой. Он был тяжёлый и длинный, когда-то добытый в бою Сатмозом и за ненадобностью отданный певцу.

Изяслав прикоснулся губами к железу. Глядя на него, ирци сделал то же.

Высокое прозрачное небо голубело над ними, и в нём отвесно, как камень, падал коршун.

- Прощай, Елак, - молвил отрок.

- Буду помнить тебя, - откликнулся певец.

- Может, ещё увидимся, - сказал Изяслав.

Он долго смотрел вслед половцам и, когда Елак оборачивался, махал ему рукой. Было грустно. Так всегда в его жизни. Если кто-то понравится, судьба сразу же разлучит. Увидятся ли ещё раз? Встретятся ли в этой жизни, где они - не птицы, а жёлтые листья, уносимые ветром?..

Глава X

ПОСОБНИК ДЬЯВОЛА

1

Захребетник Гром очнулся от холода и сырости. В первые минуты он не мог разобрать, где он и что с ним стряслось. Голова гудела, как сосуд с варевом на огне. Гром видел над собой небо, усеянное звёздами. Он лежал в высокой траве. Наконец сознание его несколько прояснилось, и он вспомнил поминки по богатой тётке.

"Выходит, я около могилы", - подумал Гром. Ему стало не по себе. Ночь сразу же наполнилась таинственными звуками. Где-то хлопала крыльями птица. Что-то посвистывало. Что-то пищало в траве. Гром торопливо перекрестился и прочитал молитву: "Господи, пронеси нечистую силу. С войны воротился целым, не дай загинуть в чёрном месте..."

Грому повезло на войне. Правда, он не привёз никакой добычи. Но где ж это видано, чтобы простая чадь добывала себе богатство на рати? На то есть мужи знатные, бояре, отроки. Золото к золоту липнет, добыча к добыче. Хорошо и то, что вернулся жив и невредим. А другой захребетник, Плужник, да гончары Червяк и Сусло отправились на тот свет. А у кого руку отрубили, тем ещё хуже: кому нужны? Грома же Господь помиловал. Поэтому Гром и благодарит Господа и просит выручить во второй раз.

Захребетник стал на четвереньки и, не поднимая головы из травы, начал пятиться подальше от страшного места. Чтобы придать себе храбрости, он вспоминал поучения Славяты, который говорил, что дьявол не так уж часто охотится за человеческими душами. Ведь души бедных людей - ремесленников и смердов - ему не нужны, а души бояр он купил уже давно. Но страх не проходил.

Захребетнику чудился шорох, шаги, позвякивание железа. Он вертел головой во все стороны. Вдруг Гром застыл на месте, глаза вылезли из орбит, волосы на голове зашевелились. Он увидел, как к одному из могильных холмов подошла странная фигура. У неё не было ни шеи, ни рук. Привидение вошло в полосу лунного света. Это был человек. Его лоб закрывал капюшон плаща, из-под широкой полы высовывался держак лопаты.

Он всадил лопату в могильный холм и принялся его раскапывать. Землю он аккуратно сбрасывал в одну кучу. Когда лопата стукнула о домовину[75], человек спустился в яму, и вскоре оттуда показались ноги. Гром узнал башмаки - сафьяновые, с алыми и синими вставками. Тётка ими очень гордилась и наказывала, чтобы её похоронили в любимых башмаках. Захребетник хотел перекреститься, но рука задеревенела, не поднималась.

Человек вылез из ямы, достал из-под плаща мешок и засунул в него труп. Неторопливо засыпал могилу. Затем взвалил мешок на плечи и, согнувшись под его тяжестью, направился в ту сторону, где сидел Гром. Захребетник от ужаса не мог сдвинуться с места. Человек в плаще прошёл в двух шагах от него. В лунном свете мелькнуло смуглое длинное лицо.

"Выходит, правду про него говорили, - подумал Гром. - С дьяволом знается". От того, что он узнал человека, страх стал меньше. Гром собрался с силами и побежал на княжье подворье.

2

Воевода Коснячко, Гром, Изяслав-отрок, Турволод, Верникрай и с ними ещё восемь дружинников приблизились к землянке, одиноко стоящей на отшибе. Воевода послал Верникрая к окошку. Сквозь жёлтую пелену бычьего пузыря ничего нельзя было разглядеть. Верникрай поддел пузырь ножом и заглянул в образовавшуюся щель. Изяслав-отрок, стоявший сзади него, отодвинул рукой своего слугу и сам приник к щели. Приник и - от необычайности увиденного не мог оторваться. Перед ним на столе лежало сине-жёлтое женское тело. Над трупом наклонился, что-то пришёптывая и поводя носом, колдун Мак. В его руках поблескивала узкая острая полоска железа. На столе лежали какие-то диковинные ножницы, щипцы, стояло несколько сосудов. Время от времени Мак подходил к разостланному на лавке куску пергамента и что-то рисовал. Воевода Коснячко оттолкнул отрока от окна и сам прилип к щели.

Наконец он подал знак Турволоду, стоящему наготове у двери: "Начинай!" Богатырь перекрестился, просунул меч выше засова, рванул - и дверь отскочила. Воины ворвались в землянку.

Увидев незваных гостей, истово крестящихся и шепчущих молитвы, и узнав воеводу, Мак невольно попытался заслонить собой стол. Лекарь понял: пришёл смертный час. Что ж, он встретит его с достоинством. В конце концов, как сказал Плавт[76]: "После смерти в смерти нет ничего плохого".

Турволод схватил лекаря за волосы и повалил наземь. Воины с ужасом разглядывали колдуна и с почтением - Турволода, осмелившегося поднять руку на пособника дьявола.

Коснячко приказал зажечь факел. Процессия двинулась к княжьему дворцу. Мак шёл молча, опустив седую голову, потирая рукой левый бок.

...На другой день испуганные стражи ввели его в гридницу. Мак увидел за длинным столом своего господина и покровителя князя Изяслава, митрополита Георгия, воеводу, княжича Святополка, боярина Иоанна. Справа от митрополита сидел печерский игумен Феодосий. Вдоль стен толпились бояре и отроки.

Из-за стола поднялся митрополит. Прозвучал его сдержанный и гневный голос:

- Ведома ли тебе, раб Мак, тяжесть зла, тобою сотворённого?

Мак подумал о том, что ни в одной стране учёный не может спокойно заниматься своим делом. Ведь и в Бухаре, и в Гургендже, а тем более в Риме и Париже, обнаружив, что лекарь режет мёртвое тело, его бы объявили колдуном и немедля предали ужасной казни. Здесь, на родине, о которой он мечтал в рабстве на чужбине, которую видел в оплаканных снах, с казнью не так торопятся. Но удастся ли её избежать и на этот раз?

Лекарь спокойно ответил на вопрос митрополита:

- Я не творю зла. Я борюсь со злом.

Дрогнули тонкие нервные пальцы Феодосия. Он крикнул:

- Бороться со злом можно, только имея Бога в душе. Только Бог и его верные слуги могут искоренить зло!

Мак повернул лицо к Феодосию. Он не повысил голоса, лишь взгляд стал насмешливым:

- Я отвечу тебе словами грека Эпикура[77]: "Бог или хочет удалить зло из мира и не может, или может и не хочет, или, наконец, может и хочет. Если он хочет и не может, то он не всемогущ, что противно природе Бога. Если может и не хочет, то это свидетельство злой воли, что противно природе Бога. Если он может и хочет, то почему же на земле существует зло?"

Игумен даже заскрипел зубами от злости. Грешник пытается взывать к ложной мудрости там, где надобна лишь вера. Лишь вера, как светильник во мраке, указывает путь человеку. Усомнишься в ней - и что останется? Сплошной мрак и отчаяние. А этот раб поднимает руку, чтобы погасить светильник. Он опьянён гордыней сатанинской!

Некоторые монахи-списатели и бояре смотрели на Мака с жалостью. Они тоже читали книги греческих и римских мудрецов. Но лекарь осмелился резать мёртвое тело, надругался над священным прахом. Он осмелился открыто поносить Бога!

Изяслав-отрок был поражён. Вот кто такой этот Мак! Идёт против самого Господа! Святотатец. Но в память отрока уже врезались слова, произнесённые Маком. Они пробудили воспоминание о печерском "чуде", и он не мог от него избавиться. Против воли отрок снова и снова мысленно повторял: "Если он может и хочет, то почему же на земле существует зло?"

Митрополит взмахнул широкими рукавами.

- Ты безбожник!

- Безбожник! Безбожник! Слуга дьявола! - на разные голоса повторяли отроки и бояре.

В вихре злобных выкриков лишь один Мак оставался спокойным. Он выждал, пока шум утихнет, и ответил:

- Мой учитель, князь философов и князь врачей, сказал: "Сильнее моего безбожия не было веры на свете". Я не верю в вашего Бога-господина, но у меня есть свой Бог!

Грозно поднялся Феодосий:

- Твой Бог позволил надругаться над прахом?

Мак молчал. "Люди часто убивают тех, кто несёт им благо, - думал он. - Даже здесь, хотя православие намного терпимее, чем мусульманство и католичество..."

Князь Изяслав, боясь, чтобы кто-нибудь из воинов не пластанул лекаря мечом, подал знак Изяславу и Турволоду. Они схватили Мака и поволокли на подворье к порубу - сырой, закрывающейся массивной дверью яме, в которую сажали опасных злодеев. Лекаря бросили в темницу. Ещё долго он слышал над собой шум толпы.

Только вчера он был придворным врачом, заходил в княжьи палаты, и ему кланялись знатные мужи и просили об излечении. А сегодня он - всеми отвергнутый преступник, из часов его жизни вытекает последний песок. Он повторяет судьбу своего учителя Ибн Сины.

Внезапно Мак увидел его как живого: прекрасное смуглое лицо, чалма, борода... Когда он говорил, нижняя губа слегка оттопыривалась, как бы указывая на то, что он сам знает, сколь мало постиг и изведал. На смертном одре учитель прочёл стихи:

Мы умираем и с собой уносим лишь одно:

сознание, что мы ничего не узнали...

Сегодня - сын сборщика податей, учёнейший из учёных, а завтра странник, сегодня - в расшитом золотом халате, а завтра - в рубище дервиша[78], сегодня облечённый властью визиря, а завтра заточенный в крепость - такова судьба Ибн Сины.

Мак вспомнил первую встречу с молодым учёным. Это было в Хамадане. Тогда Маку исполнилось двадцать лет. Восемь из них он прожил в рабстве. Отец Мака, русский лекарь-травник, учил сына своему искусству. Мальчик обладал необычайной памятью, знал около восьмисот названий трав и умел составлять из них снадобья. Он точно соблюдал доли, помнил, сколько нужно кипятить, в каком порядке бросать в котёл травы. Окружающие только диву давались. Ему прочили славное будущее. Но когда одарённому отроку исполнилось двенадцать лет, его украли половцы и продали бухарским купцам. Те в свою очередь продали его за большую цену лекарю, а последний, убедившись в редком даровании раба, за ещё большие деньги уступил его учёному и лекарю Абу-ль-Мансуру Камари... Иногда, пребывая в хорошем настроении, старый учёный рассказывал отроку о своём знаменитом ученике Ибн Сине. И Мак, увлёкшись рассказом о необычной судьбе бухарского юноши, мечтал увидеться с ним.

Однажды пьяному воину чем-то не понравилось лицо Мака, и он жестоко избил отрока. Защищаясь, Мак ударил воина, и тот упал головой на острый камень. Через несколько дней воин умер. Маку пришлось бежать. Он вспомнил об Ибн Сине и пошёл по его следам - из Гургенджа в Хамадан. Ибн Сина в то время был там визирем. Мак три дня бродил вокруг его дома. Ибн Сина-визирь не принимал. Но ежедневно принимал больных Ибн Сина - знаменитый врач. Сказавшись больным, Мак проник к нему.

- Что болит? - спросил Ибн Сина.

И Мак ответил:

- Разум болит - учиться хочет, сердце болит - на родину рвётся. Да от второй болезни ты меня не излечишь...

- Кто ты? - спросил Ибн Сина.

И Мак молвил:

- Я - Мак, сын русского лекаря-травника.

- Что означает твоё странное и очень короткое имя?

- Мак - лечебное растение. У него красные, как кровь, цветы и тьма мелкого семени в коробочках. Говорят, что маков цвет и маково семя первые лекарственные помощники.

- Какой же ветер занёс тебя, Мак, к нам?

- Меня взяли в плен половцы и продали в Бухару. Меня купил твой бывший учитель Абу-ль-Мансур Камари. Однажды, защищаясь, я толкнул арабского воина, и он упал головой на острый камень. Я был вынужден бежать из города. Хотелось увидеть тебя. Но ты уже уехал из Гургенджа. Я узнал, что ты отказался подчиниться султану Махмуду Газневи[79] и отбыть к его двору. Мне запомнился твой ответ султану: "Когда я стал великим, то ни один город, ни одна страна не оказались в состоянии дать мне пристанище, когда безмерно возросла моя цена, то не нашлось для меня покупателя". У нас говорят: всяк терем тесен для мудрости...

Увидев, как гордо откинул голову при этих словах Ибн Сина, Мак подумал: "Неужели гордыня опьяняет и мудрейших, как вино - безусых юнцов?"

А великий учёный спросил его:

- Что изучал ты, Мак, раб моего учителя?

И Мак ответил:

- Мой отец, лекарь в земле русичей, научил меня по виду, запаху и вкусу распознавать травы. Прежде всего следует соблюдать подобие. Так, при болезнях сердца надо применять растения с сердцевидными листьями, сладкие, с сильным запахом; при коликах - колючий будяк; при желтянице - жёлтый сок чистотела. Особое значение при лечении многих заболеваний имеют чеснок и мёд, мак, чьим именем я назван, а также сорные травы - репей, лопух, молочай, девясил, ведь болезни - тоже сорные травы в нашей жизни. Лечебными свойствами обладают все растения, надо лишь знать, в каких долях, когда и в каком виде их употреблять.

- Верно, - кивнул Ибн Сина. - Знаю, что лечебными травами русичи умеют хорошо пользоваться. В моих книгах я рассказывал о русских лекарствах. Ты читал?

- Да, я знаю наизусть все твои труды по медицине. Но ты не ведал, что у нас на Руси есть не только травники, но и резальники. Они вскрывают нарывы, если надобно, могут вскрыть даже череп, чтобы добраться до гнойника.

- Этого я не знал, - согласился Ибн Сина. - А чему научился ты у нас?

- В Бухаре я помогал моему господину и учителю Абу-ль-Мансуру Камари во время операций и научился владеть инструментами. Вместе с господином мы принимали больных утром, днём и вечером, бесплатно и за плату, десятками и сотнями. А ночами я, недостойный раб, изучал Гиппократа, и Галена, и Цельса, и Сорана Эфесского, и Эврифона Книдского, и зятя Гиппократа, скромного Полиба, и Камари. Я читал в тридцати книгах "Вместилище медицины" Рази и знаю на память трактакт Фараби "Теоретическая и практическая медицина"...

Тогда Ибн Сина спросил:

- Ведома ли тебе главная сила науки - польза сомнения?

И Мак ответил:

- Да.

- Читал ли ты Аристотеля?

И Мак ответил:

- Нет, не читал.

Ибн Сина сказал:

- Чтобы стать хорошим врачевателем, недостаточно знать травы и уметь пользоваться ножом. Нельзя помочь человеку, ничего не зная о его душе. Тот, кто хочет лечить людей, должен постигнуть и то, что их окружает. Пусть он изучит алхимию, науки о животных, географию, математику, науку о небесных телах, законоведение, занимается толкованием Корана. Он обязан отточить свою мысль логикой и упражнять её в искусстве спора...

Ибн Сина помедлил, а затем проговорил:

- Но ты нравишься мне. Ты необычный раб. Жажда знания блестит в твоих странных глазах, похожих на чужое небо. Мне нужны рабы и ученики, и я возьму тебя. Ты будешь прислуживать мне и учиться. Ты усвоить все эти науки и премудрости. Когда твой ум закалится в огне спора, когда твоя мысль станет острой и гибкой, как сталь кинжала, а познание - наполненным озером, ты станешь моим помощником.

И Мак прислуживал Ибн Сине и его ученикам четыре года и сам учился, чтобы хоть немного узнать все те науки, которые постиг учитель, "князь философов и князь врачей"[80].

Мак вздыхает: да, всё это Ибн Сина познал, как никто иной. И всё же, завершая свой путь, он сказал:

"Мы умираем и с собой уносим лишь одно: сознание, что мы ничего не узнали..."

...В воспоминаниях и размышлениях прошло два дня. Каждый час Мак встречал, как последний. Лекарь ожидал, что его поведут на казнь. Он готовился спокойно встретить смерть. Но за ним никто не приходил. Лишь три раза наверху появлялся четырёхугольный кусок неба, и воин подавал Маку сосуд с похлёбкой.

И вот однажды сверху послышался голос:

- Обвяжись!

Мак послушно поймал конец верёвки. Лекарю помогли подняться наверх. Он опять увидел князя.

Изяслав Ярославич казался озабоченным, угрюмым. Он укоризненно покачал головой и тихо спросил:

- Зачем надобно было тебе сотворять лиходейство? Зачем?

У Мака появилась слабая надежда на спасение. Он отвечал медленно, стараясь, чтобы каждое слово дошло до князя:

- Мой учитель-травник учил: узнай больного - узнаешь и болезнь. Учитель мой сказал: "Медицина - наука, познающая состояние тела человека... для того, чтобы сохранить здоровье и вернуть его, если оно утрачено". Рассуди же сам, господин, как можно узнать состояние тела, если не знаешь его строения? Как узнать дом, не побывав в нём? Для этого мне и понадобилось мёртвое тело.

Изяслав Ярославич хотел что-то возразить, но только рукой махнул:

- Чадо моё, сын Мстиславушко, нездоров. На коня всести не может... Помоги.

Лекарь молча пошёл следом за князем в светёлку. Тут на постели, обложенный подушками, полулежал, полусидел княжич. Его глаза ввалились, углы губ были устало опущены, и весь он, смелый жестокий воин, походил на слабого ребёнка. То, чего не сделал бы с ним враг, сделала болезнь. Мак подумал о главном враге всех племён, о котором люди забывают из-за своих распрей, - болезнях.

Лекарь прислушался к хриплому, захлебывающемуся кашлю больного, поднял рубашку на его содрогающейся груди и припал ухом к телу княжича, потом долго прощупывал и выстукивал его спину. Он спросил у князя, у мамушек и слуги, хлопотавших у постели больного, давно ли приключилась беда.

Одна из мамушек начала словоохотливо объяснять, но вперёд выступил старый слуга. Он сказал:

- Тому три дня занемог княжич. Тряска его начала бить легонько, а потом взыграла... Горячий он, говорит без памяти...

Мак поднял руку больного, нащупал пульс. Тихо спросил у Мстислава, нажимая пальцем в подреберье:

- Болит?

Княжич кивнул.

Мак притронулся к его правому боку:

- И тут?

Мстислав застонал.

Лекарь всмотрелся в желчную окраску его лица. Очевидно, рыбья желтяница. Болезнь, которую Гиппократ называл "френитом", предупреждая: "От неё мало остаётся в живых", а Ибн Сипа говорил: "Для борьбы с ней необходима могучая натура и умелый лекарь".

Мак попросил у князя разрешения пойти к себе домой за чемерицей, горицветом и другими лекарственными растениями. Ему был нужен также нож и щётки для массажа.

Изяслав Ярославич отрядил с лекарем двух слуг. Он приказал поселить Мака на время болезни княжича в соседней светёлке.

Мак ехал в крытом, изнутри устланном коврами и подушками княжеском возке и думал о том, что и в этом случае его судьба похожа на судьбу Ибн Сина. Болезнь княжича спасла ему жизнь. А не помогали ли болезни правителей великому учителю? Когда Ибн Сина вылечил правителя Бухары эмира Нух Ибн Мансура, то получил в награду право пользоваться великолепной библиотекой. Недуг правителя Хамадана[81] спас "князя философов" от расправы разъярённых воинов. Жизнь учёных и судьбы открытий часто зависели от случайностей и прихотей властителей.

...Второй день жил Мак во дворце князя. Вторую ночь не спал, борясь за жизнь Мстислава. Его лечебные действия основывались на учении о четырёх соках человеческого организма.

Древнегреческие мудрецы учили, что человек и мир родственны, что человеческий организм и мир устроены по одному принципу. Четырём элементам - воздуху, воде, земле и огню - в мире соответствуют четыре первичных свойства: сухость, влажность, холод и тепло. И в человеческом организме четыре сока: кровь, флегма, жёлтая и чёрная желчь вызывают эти же свойства. И так же, как в мире при неуравновешенности элементов происходят землетрясения и наводнения, так и человеческое тело потрясают лихорадки и кровоизлияния, так же, как в мире происходят горообразования, так и у человека появляются морщины.

У Мака было своё дополнение к этому учению. Он, как и русский монах и лекарь Агапит[82], считал, что организмом, а также борьбой организма с болезнями, движением соков руководит мозг. И лишь в том случае, если в него проникли избыточные или испорченные соки, человек заболевает. Значит, при любом недуге в первую очередь надо очистить мозг.

3

Силы Мстислава слабели с каждым часом. Однажды он открыл усталые молящие глаза, скользнул взглядом по лекарю и прошептал:

- Пир и рать - суета сует...

- Что ты сказал? - Мак наклонился к больному.

- Жил шумно, а ненужно... Пир да рать, рать да пир, а зачем? Теперь гляжу - суета сует...

Лекаря охватила такая жалость к больному, словно то был его собственный сын. Слова княжича задели самые тонкие струны его души. Нет, не в радости и довольстве собой родится раздумье, но в муках, в боли и смятении. А раздумье родит истину. И вот она - в словах молодого княжича.

А Мстислав ещё тише спросил:

- Кончусь скоро?

- Будешь жить! - крикнул Мак и повторил тише, торжественно, словно клялся: - Будешь жить.

Он действительно клялся себе самому отстоять юношу и отогнать смерть. Он видел на лице больного её зловещую тень. Он слышал в его хрипе её дыхание. Он чувствовал её прикосновение в пульсе княжича и собирал все свои силы для решающей схватки. Всякий раз, вступая в единоборство со смертью, он за сотнями лиц и тел различал её одну и превращался из слабого сморщенного старика в Пересвета-оружейника, героя и победителя. Так он достигал того, чего не могли достигнуть другие ученики Ибн Сины, в этом был его секрет, поражавший самого князя врачей.

...Мак крепко зажал вену больного, смазал место пореза кровоостанавливающей мазью и опустился в кресло. Шло время. Он сидел у постели княжича и наблюдал отсутствующим взглядом, как стекают капли пота с жёлтого чела, как под глазами тают чёрные тени и постепенно кровь приливает к впалым щекам. Рвотное и кровопускание сделали своё дело. Смерть отступала медленно. Словно она всё ещё надеялась улучить мгновение, когда лекарь отвернётся, чтобы сжать жертву в своих костлявых объятиях. Мак с нежностью глядел на спасённого, вспоминал слова княжича: "Рать и пир - суета сует..."

Больной открыл глаза. Узнал Мака, улыбнулся:

- Есть... Кисленького...

Лекарь дёрнул шнурок колокольчика. Вошёл слуга с подносом. Мак взял чару мёда, поднёс к губам Мстислава. Княжич попытался рукой отвести её:

- Не... Кисленького...

- Сначала мёд! В нём - твоё спасение, - строго сказал Мак. - Отец мой из мёда готовил более тридцати целебных взваров. Мёд - питье наших предков.

Мстислав покорно глотнул из чары.

Княжич ел долго и опорожнил все посудины на подносе. Он попросил ещё еды. Мак не разрешил. Слуга удалился. Мак тоже хотел уйти, но Мстислав запротестовал:

- Посиди со мной!

Он слабыми руками взял руку лекаря и поднёс к губам. Мак отдёрнул руку:

- Я лекарь, не более. А руку у князя целуют.

- Ты - головной. Ты важней князя... Ты ратник супротиву смерти!

Сердечная благодарность слышалась в словах княжича, и Мак растрогался. Вот и награда за его труды, признание его великого дела.

- Поспи... - сказал он Мстиславу. - Откроешь очи, увидишь меня. Я скоро приду.

Он оправил постель больного и тихо ушёл в отведённую ему светёлку. Там лёг на устланную ковром широкую лежанку и попытался уснуть. Но мысли теснились в его голове, рождая и подталкивая одна другую. Снова выплыл старый, давно тревожащий вопрос: "А из чего же сами мысли? Из чего они появляются? Наши силы - от пищи, наши мышцы - от работы. От чего же мысли? Может быть, они родятся от молнии? Или от грома? А во что они превращаются? Тело человека умирает и превращается в прах. А мысли? Не они ли, мысли давно умерших, навещают живых во снах? И тогда нам видится неизведанное, то, что изведали умершие".

Но во что бы ни превращались мысли. Мак верил: они не умирают вместе с человеком, а во что-то превращаются. И остаются рядом с живыми, среди нас. И как-то влияют на живых людей. Хорошие мысли плодят добро, плохие зло. "Добрая мысль - что доброе семя", - говорил отец. Мак помнит его слова, но всё же спрашивает себя: "А может быть, наоборот: плохие мысли плодят добро, а благие - зло? Так же, как согревающий огонь плодит пожар, а угрюмые тучи - благодатный дождь?"

Ибн Сина научил Мака никогда не говорить "знаю", а употреблять слово "думаю". Ведь то, во что верили сегодня, он отбрасывал завтра, если видел его несостоятельность. Ибн Сина учил его быть смелым с утверждениями других и с собственными утверждениями. И Мак говорил себе: "Прометей пожелал сделать людей людьми и дал им искру огня. А какой-то другой бог, оставшийся в неизвестности, пожелал сделать людей богами. Он дал им искру сомнения".

Две силы слились в Маке - от отца и от Ибн Сины, учителя...

4

Мака разбудил княжий тиун Маврикий:

- Господин кличет!

Лекарь поспешно прошёл к князю. Изяслав Ярославич был один. Он сидел в своём кресле и глядел на Мака как-то виновато. Маку пришлось долго ждать княжьего слова. Изяслав, отводя глаза, сказал:

- О твоей вине говорил с митрополитом и игуменом Феодосием. Люты они на тебя. Тяжко мне довелось. Уговорил... - Он поднял глаза и посмотрел на Мака. - Памятовал твоё усердие сына моего ради. - Князь опустил глаза и повторил: - Уговорил... Должен ты снова присягнуть в вере православной и принять новое имя. Тогда злодейство твоё на старом имени - на Маке останется. А ты получишь иное имя... Новое имя - новый муж... Чистый от грехов... И к тому богохульнику непричастный...

Он говорил ещё, но Мак больше ничего не слышал. Казалось бы, всё решается просто. Почему же не присягнуть и не принять новое имя? Но тут иное - тут затронута не только его гордость и честь. Он должен признать, что поступал богопротивно, изучая мёртвое тело. Нет, лучше он умрёт!

"Но ведь я погибну не как жертва науки. Враги сделают меня жертвой веры. Мусульманин или язычник не захотел принять христианства - и всё. Мусульмане, узнав о моей смерти, припишут меня к мученикам. Это ещё страшнее. Русич, ученик Ибн Сины, - мученик за мусульманство! Иногда люди продолжают борьбу и после своей смерти. Их гибель раздувает огонь их учения. Но со мной случится другое. Я погибну как раб недоразумения. Я перестану бороться".

Его мысль металась, как зверь, загнанный в ловушку. Что делать? Совершить этот обряд, спрятать свою совесть, подавить своё достоинство, а потом продолжать бороться? Но кто поверит потом в его идеи, если он не сумел отдать за них жизнь? Умереть? Но за что он отдаёт жизнь? Его смерть будет бесполезной. Ему вспомнились слова Ибн Сины: "Если хочешь узнать, стоит ли приниматься за дело, думай о том, кому оно полезно - врагу или другу? Живя, думай о том, кому полезна твоя жизнь; умирая, думай о том, кому выгодна твоя смерть. И раз уж приходится жить и всё равно придётся умереть, поступай так, чтобы и твоя жизнь, и твоя смерть были полезны твоим идеям и твоим друзьям". Мак решился: он присягнёт и примет новое имя. И тут же спросил себя и поймал себя в ловушку: "Все твои мысли оправдание твоему поступку. Ты боишься умереть, ты хочешь жить любой ценой - вот и все".

"Нет, мне было бы легче не присягнуть и умереть, чем присягнуть и бороться. Я устал от борьбы, а смерть мне не страшна, ибо она - покой".

"...Но ведь можно ещё попытаться избежать унижения. Можно прибегнуть к заступничеству княжича Мстислава".

Мак попросил князя дать ему время подумать. Он направился к Мстиславу. Завидя лекаря, княжич оперся на локоть и приподнялся на постели. Он уже не выглядел таким беспомощным, как раньше.

- Хорошо, что ты пришёл, Мак, - сказал он. - Я хотел узнать - скоро ли мне можно будет сесть на коня? Десница скучает по мечу, горло - по вину, ноги - по стременам!

Мак снисходительно улыбнулся, вспомнив: "Рать и пир - суета сует..." Когда человек болен и ему не хочется двигаться, он начинает каяться в земных прегрешениях. Говорит его бессилие. Когда человек молод и здоров и его крепкое тело наполнено весенними силами, он забывает о раскаянии и снова мечтает о подвигах и развлечениях. Говорят его силы. Он успокоил княжича - силы скоро возвратятся в избытке - и рассказал о своём унижении. Мстислав воспринял это совсем не так, как ожидал лекарь. Его брови вопросительно изогнулись:

- Присягнуть в правой вере и принять новое имя от князя? Это великая честь!

Мак отшатнулся:

- Это бесчестие!

У рта Мстислава пролегла жестокая морщинка. Он спросил голосом, не предвещающим ничего хорошего:

- Принять новое имя от князя почитаешь за позор? Премного вознёсся, раб!

Слово "раб" стегнуло Мака. Он согнулся и молча вышел.

Да, княжич Мстислав несомненно выздоровел!

Глава XI

СВЕТОЗАРА - БОЯРСКАЯ ДОЧЬ

1

Изяслав-отрок и Верникрай верхом въехали на княжеское подворье. Здесь спешились, привязали коней и уже собирались идти к терему, как услышали из-за клетей пронзительный крик, проклятия и стоны. Они поспешили туда.

У ног тиуна Маврикия на снегу лежал полуголый человек. Его спина и плечи были иссечены ремённой плетью. Кожа свисала клочьями. Тиун пинал ногами избитого, отталкивая от себя, и заносил плеть.

Губы отрока болезненно искривились. Он тронул тиуна за рукав. Тот обернул к нему раздражённое лицо.

- За что? - спросил Изяслав. Воину было больно, словно плеть увечила его тело. Но он не решался выказать своих чувств, боясь испортить добрые отношения с Маврикием.

- Княжий урок испоганил! - закричал тиун. Он подбежал к груде каменных плит, указал на них. - Этот скот - каменосечец. Князю украшения делал. А погляди, как сделал! То не украса, а срам!

Плеть опять заходила по спине каменосечца. Но тут к тиуну подступил Верникрай:

- Убьёшь каменосечца без пользы. Ты покажи ему умение, научи делу.

Маврикий ухмыльнулся:

- Шалый ты. Разве ж я сему обучен? То не моё дело. Я должен блюсти закон да княжью выгоду. А ты ступай на место!

И он, не обращая внимания на мольбы своей жертвы, снова поднял плеть. Но Верникрай подошёл ближе и угрожающе произнёс:

- Молю за него, не усердствуй.

Тиун исподлобья бросил взгляд на стиснутые кулаки Верникрая. Об этом новгородском древосечце ходила дурная слава. Дерзок премного. Ему и боярин, и тиун нипочём. Обозлится, встретит один на один без свидетелей в тёмном углу - и отойдёт душенька к Богу. С кожемяками знается, с самим кожемякским верховодой - выборным Славятой в дружбе. Лучше не задирать. Но и отступить надо с почётом.

Маврикий рассёк плетью воздух.

- Ладно плетённая, да длань устала. - Он деланно приосанился, протянул плеть Верникраю и проверещал: - Слышишь - длань устала. Похлещи его сам, да приложи усердие. А не то - с тебя шкуру спущу!

Тиун отдал плеть Верникраю и, не оглядываясь, ушёл. Верникрай помог избитому подняться. Изяслав позволил ему довезти каменосечца домой. Сам же решил прогуляться, развеять неприятное чувство...

Он прошёл мимо Бабиного торжка. В этот час людей здесь было не много, но пронзительные голоса торговцев, расхваливающих свой товар, разносились далеко вокруг. Отрок ненадолго задержался перед Десятинной церковью у бронзовых богатырей, привезённых ещё князем Владимиром из Корсуня.

Мимо отрока проскрипело несколько возков. Их сопровождали воины. Изяслав успел заметить прикрытые дерюгой связки куньих и собольих шкурок. Ему захотелось узнать, куда это везут столько. Он пошёл за возками и вскоре впереди увидел сверкающий купол церкви Благовещения над Золотыми воротами. Отрок перекрестился на икону Благовещения Богоматери, висящую на воротах, и стал наблюдать, как сгружают куны в коморы, находящиеся в стенах у самых ворот под неусыпным наблюдением стражников. Воины размещались и внизу, у деревянных столбов, и вверху, на помостах, укреплённых под самыми арками ворот. Оттуда в час осады они могли лить кипящую смолу, метать стрелы, факелы, а то и большущие камни на головы нападающих.

Отрок долго стоял у Золотых ворот. Отсюда далеко была видна широкая главная улица. По её сторонам возвышались храмы монастырей Ирины и Георгия, а за ними гордо вздымала свои главы соборная церковь Софии. Сквозь деревья просматривались стены митрополичьего замка.

С главной улицы отрок свернул на другую, поуже. На неё выходили ворота нескольких боярских теремов.

Изяслав как раз проходил мимо дворища боярина Пестослава, которого навещал когда-то по поручению князя. В это время ворота отворились, и навстречу выпорхнула девушка годков шестнадцати, беленькая, лёгкая и хрупкая, как снежинка. Проходя мимо отрока, она посмотрела ему в глаза своими наивными, широко открытыми очами и сморщила гладкий лобик, словно что-то припоминая. А у Изяслава сладко и тревожно заныло сердце. Уж очень милой и чистой, не тронутой злом и коварством показалась девушка. И привиделось счастье: такая лада может скрасить жизнь, отвлечь от мрачных раздумий, утешить в печали. Он долго глядел ей вслед. Когда она оглянулась, снова встретился с ней глазами. Ему показалось, что она улыбнулась...

В ожидании радости возвращался Изяслав-отрок в княжеский дворец. Хотелось поскорее рассказать о нечаянной встрече Турволоду. И, проходя мимо места у клети, где недавно избивали каменосечца, отрок не заметил на снегу крови...

2

Целыми днями слонялся теперь Изяслав-отрок вокруг дворца боярина Пестослава. Когда никого вокруг не было, припадал жадным оком к щёлке в высоком деревянном заборе. Несколько раз он мельком видел боярышню. Она легко поднималась по ступенькам крыльца и скрывалась в тереме или же, наоборот, выбегала из низких дверей во двор. Простучат башмачки - и её уже нет.

Изяслав понимал, что его мечты безнадёжны. Хоть дочь Пестослава уже давно на выданье, уже скоро станут её дразнить перестаркой, хоть женихи стаями за ней не бегают, а всё же надменный боярин никогда не отдаст свою дочь Светозару бывшему кожемякину захребетнику. Но сколько отрок ни убеждал себя в этом, на другой день ноги сами несли его к забору. То, что не нравилось другим в Светозаре - её бледность и хрупкость, - нравилось ему. Теперь часто ему виделось во снах, будто она - его лада. Встречая его с охоты или из похода, выпорхнет навстречу, закинет тонкие белые руки на плечи и замрёт, глядя ему в глаза. А вокруг шепчутся бояре и дети боярские, указывая на него: "Родович[83] Пестославов, княжий поплечник"[84]. И никто не вспомнит о его кожемякском прошлом...

У отрока от долгого пребывания на морозе зашлись ноги. Он топтался на месте, стараясь согреться. Успел познакомиться со всеми псами, которых было немало на подворье Пестослава, и они, почуяв отрока, уже не лаяли, а лишь слегка повизгивали.

Вот он расслышал лёгкие шаги за забором и прильнул к щели. Но тут же отпрянул в сторону.

Заскрипели ворота. Светозара вышла на улицу. За ней едва поспевала кормилица. Боярышня была в тёплой шубке из серебристого лисьего меха. На ногах - башмачки, отороченные сверху таким же мехом. Вдруг девушка споткнулась, взмахнула руками и... упала бы в снег, если бы не Изяслав. Он подхватил её. На какой-то миг ему почудилось, будто он слышит, как под его рукой бьётся сердечко боярышни.

Светозара взглянула ему в лицо, улыбнулась уголком рта. Она давно заприметила этого непрошеного сторожа у её терема и успела разузнать о нём. Ей нравилась его необычная судьба, его тихость и покорность. Ни разу не посмел он пробраться на подворье, поговорить с ней. Она незаметно мигнула кормилице, и та обратилась к отроку:

- Молви нам, отроче, своё имя. Дабы знали, кому благодарствовать.

Изяслав, не отрывая взгляда от Светозары, произнёс:

- Изяславом кличут, сыном... - он запнулся. Сказать сыном Микулы значит выдать свой позор, обречь себя на презрение боярской дочери. И он, словно завязнув зубами в куске мяса, выговорил: - Кличут меня сыном Стемировым...

А Стемир, известно, имя боярское.

...На следующий день он увидел её снова. Она выбежала за ворота одна, без нянюшки. Он шагнул к ней. Светозара потупила глаза. Но в её голосе не чувствовалось смущения, в нём был полувопрос и полупоощрение, когда она произнесла:

- Али сызнова подхватить меня устремляешься? Да я ж не падаю...

Он пошевелил сухими губами, согнулся в поясном поклоне:

- Челом тебе, Светозаро Пестославно!

- Будь здоров, отроче! - откликнулась девушка. Он всё больше и больше ей нравился. Таких она ещё не встречала. Глаза зеленоватые, дерзкие, а движения скованные.

Он ковырял снег загнутым носком сапога и молчал. Она тихо засмеялась, повернулась и убежала в терем. Прикрывая лицо платком, прошла в свою светёлку, схватила неразлучницу - тряпичную куклу Каринку и, прижав к своей едва наметившейся груди, поведала ей о воине Изяславе:

- Слушай, слушай, Каринка. У него очи зелёные, как травица весенняя, и посверкивают они, и посвечивают. А брови густые, а уста алые трепетнокровные. А ладони его нежные... Видишь его, Каринка?

Кукла молчала.

- Слушай, Каринка. Он воин молодой, а храбрый. Он до Новгорода-града добирался, земли перехаживал, озера переплывал, яры перемахивал да горы перелётывал. Славнее его нет у князя-богатыря. Верно, Каринка?

Кукла молчала.

- Да слушай же, слушай же, Каринка! Он мягкий и податливый. Захочу соколом воспарит надо мною, пожелаю - у ножек моих котёночком свернётся. Он и тебя будет холить да беречь. Паволоки новой купит. Я тебе одеяние сошью. Люб он тебе, Каринка?

Кукла молчала.

Светозара говорила о нём ещё и ещё. В её воображении он вырастал в богатыря Илью Муромца. А себя она видела его женой, лелеемой и почитаемой, как святыня, исподволь управляющей воином, подобно скомороху-медвежатнику, что на торжище заставляет плясать огромного зверя. Женщина и ребёнок, хитрость и наивность, красота и коварство переплелись в ней столь тесно, что наивность стала хитрой, а коварство унаследовало от красоты привлекательность. Светозара прижимала к себе тряпичную куклу и уговаривала её:

- Ничего, что он из кожемяк. Больше ценить станет меня, коли отец одарит его богатством. Слушаться станет, покорствовать. Он хороший, у него очи зелёные. Он милый, и брови густые. Нос кривоватый, да на него смотреть не надо. Зато он храбрый, он остромыслый. Только вот... что тятя-отец молвит на то? Добро молвит. Князь любит отрока, милостью своей одарит. А что иные бояре молвят?

Кукла молчала...

3

Изяслав-отрок продолжал украдкой видеться со Светозарой. Она часто снилась ему, и он шептал слова, не понятные иным гридням, которые спали вместе с ним в гриднице и прислушивались к его бреду. Отрок старался не размышлять о том, чиста ли его любовь к боярышне, нет ли в ней притязания на богатство и родовитость её отца. На такой вопрос он не мог бы себе ответить, ибо мечта пробиться поближе к властителям была слишком сильной, владела им с детства. Вот только пришло ли время ей исполниться? Или поманит и посмеётся, как это не раз бывало в его жизни. Поэтому лучше не обольщаться, не поддаваться сладкой мечте, чтобы отрезвление не было слишком уж горьким... Он убеждал себя, что его сватанье к Светозаре безнадёжно, но ничего не мог с собой поделать. Снова шёл к её дворищу...

В конце концов его заметили слуги боярина и донесли Пестославу. Боярин разлютовался. Жених дочери - кожемякский захребетник! Он приказал спустить на отрока собак. Но Изяслав недаром скармливал им хлеб и приносил кости - псы, подбежав к нему, заглядывали в лицо, виляли хвостами. Слуги и сам боярин науськивали их, но ничего не помогало - очевидно, кости с княжьего стола были вкуснее костей со стола боярского. Собаки не трогали Изяслава.

Рассвирепевший Пестослав поколотил дочь. Она с опухшим от слёз лицом гладила тряпичную куклу и говорила:

- Тятя дерётся, а милый не выручит. Не ведает он о моей муке. Али оборонить не может? А целуется сладко...

Когда отец уходил из дому, она сызнова под разными предлогами выбегала из терема и, утерев слёзы, виделась с Изяславом.

Боярин решил подкараулить их. И однажды, когда они встретились в дальнем конце дворища, на занесённых снегом огородах, он нагрянул с челядью, как ловец с гончими на пугливую добычу. Боярин огрел дружинника крепкой сучковатой палицей по спине и закричал:

- Али ровня она тебе? Али вонь кожемякская из тебя уже повыветрилась? Не по смердьему плечу соболья шуба. Мыслишь - коли князь в отроки произвёл, то и боярином сделает?

Изяслав был напуган. Но при Светозаре он не мог показать, что боится. Он был оскорблён. Но и этого нельзя показать - иначе боярышня подумает, что слова отца - правда. Отрок сжимал рукоять своей плети: полоснуть бы по рылу боярина, развеять свой страх и стыд! А что князь скажет?

Слуги смеялись.

Их смех был для него как горячие угли на голое тело. Но он сдержался. Подавил в себе оскорбление и, не глядя на Светозару, отмолвил боярину:

- Не ведал, что сочтёшь моё сватанье позором. Прости, господине...

Говоря это, он чувствовал, что отныне на всю жизнь возненавидит того, перед кем унижается. Не будет у Пестослава врага жесточе и коварнее, чем он, бывший кожемякский захребетник.

А боярина ответ дружинника рассмешил и размягчил. Ему приятно было видеть покорность. Пестослав схватил Изяслава за плечи, повернул и ударил по спине палкой - на этот раз легче, чем в первый.

- Уходи и дорогу сюда забудь!

Изяслав побрёл, склонив голову, не смея оглянуться на Светозару. В мечтах он упивался отмщением. Что он сделает с Пестославом, когда тот попадёт ему в руки? Изобьёт плетью, а то - привяжет голого к дереву - на съедение гнуси. А челядь его просто порубит мечом!..

Светозара глядела вослед Изяславу удивлённо и негодующе. И она любила этого жалкого захребетника, не сумевшего постоять за себя? А боярин-отец раззадоривал её, да так громко, чтобы отрок слышал:

- Видала милого ладу? В бояре пнется! Али боярское дите уплелось бы, аки побитый скот? Не постоял за свою честь - кто ж ты есть? Нет, уж коли народился в грязи, грязью тебе и оставаться!

4

Четыре дня спустя Изяслав, подобно сторожевому псу, опять стоял у терема, где жила Светозара. Он уговаривал себя, что больше не любит боярышню. Увидит её в последний раз и равнодушно пройдёт мимо. Любопытно поглядеть, как она себя будет вести - и только.

Светозара заметила его из окошка. Выйти или не выйти? Ей хотелось услышать его голос у самого уха, почувствовать прикосновение рук. Она убеждала себя, что хочет лишь поглядеть - изменился он или всё такой же? Ей интересно, выдержит ли этот отрок в одежде воина, но с пресмыкающейся душой раба её презрительный взгляд? Светозара вспоминала, как бил его отец, что отвечал Изяслав, его дрожащий приглушённый голос... "А целуется сладко... Нет, ни за что не выйду!"

И вышла.

"Коли встречусь с ним, миную его!"

Она не прошла мимо.

Затянувшийся поцелуй прервал всадник, направлявшийся в сторону Пестославова дворища. Он громко кашлянул. Боярышня и дружинник, словно обжёгшись, отскочили друг от друга. Всадник увидел раскрасневшееся лицо девушки, рдеющие губы.

"Эге, да она - красна девица, а я доселе не замечал её красоты", подумал всадник и перегнулся с седла:

- Молви, как проехати к Пестославу-боярину?

- Провожу тебя, - застыдившись, отвечала Светозара и, кивнув отроку дескать, встретимся позже, - пошла к своему двору.

Всадник тронул шпорой коня и, ухмыляясь, оглянулся. Изяслав сжимал плеть. Он сразу признал во всаднике Склира, резоимца и сына резоимца.

...Вернувшись в княжью гридницу, Изяслав не мог больше скрытничать перед Турволодом. Выслушав историю его любви, богатырь хлопнул себя ладонью по колену:

- Уломаем боярина! Молвлю слово княжичу Мстиславу. Он для нас всё сделает!

Склир вошёл в родной терем с торжественным видом. Не отвечая на расспросы братьев, он прошёл к отцу и без предисловий выложил:

- Задумал жениться на дочке Пестослава.

Жарислав был поражён дерзким тоном сына: даже не советуется с отцом, а просто сообщает о решённом. Но резоимец и радовался: ладно придумано. У Пестослава злата куры не клюют. Да, как на грех, вспомнил боярин меч, утащенный сыном почти из-под носа, и вслух высказал:

- Худа больно дщерь Пестославова. Словно из воску белого слеплена да кое-где краской тронута. Господыни из неё не выйдет!

- Выйдет! За её худосочие Пестослав приданого набавит.

И ещё одна мысль ворошилась в голове Склира: "Тот вонючий кожемяка лопнет от злобы!"

5

Дверь в княжью палату отворилась рывком. Изяслав Ярославич не повернул головы, он знал: так входит лишь сын Мстислав. Послышался голос княжича:

- Прости. Пришёл за твоего отрока слово замолвить.

Ярославич взглянул на сына. Мстислав такой же, как всегда, - молодой рысак, что рвётся на привязи.

- Как кличут отрока?

- Ты его именем одарил, отец. Тёзка твой.

Князь оживился. Он верил в преданность бывшего кожемяки, вытащенного из бедности и вознесённого до сыновей боярских. Ярославич поманил сына, потянулся, чтобы обнять его за плечи. Мстислав уселся на подлокотник кресла и прижался щекой к голове отца. Так они сиживали давно, когда княжич был маленьким и когда Изяслав Ярославич видел в нём только чадо родное Мстиславушко, а не должен был опасаться в нём наследника Мстислава Изяславича. Князь растрепал кудри сына и растроганно молвил:

- Тебя ради помогу отроку... Расскажи, сыне, что у него стряслось?

- Ожениться замыслил, - весело проговорил княжич. - Восхотел дочь Пестослава взять. А тот его палкой!..

Отхохотавшись, Мстислав попросил:

- Скажи веское слово боярину. Тебе не откажет.

Князь задумался. Пестослав - боярин гордый, своенравный. Приказать ему - значит восстановить против себя. Но можно приманить его, увещевать, посулить милости ему и будущему зятю. Изяслав же - верный человек. Будет такой в семье Пестослава - вся семья за князя постоит.

Он ласково подтолкнул сына к двери:

- Пусть Пестослав придёт.

Боярин вошёл в палату, отвесил низкий поклон:

- Звал меня, господине?

Изяслав указал на кресло рядом со своим. Пестослав степенно сел и выжидающе уставился на князя.

- Позвал тебя, боярине, думу думати. Захотел отрока в бояре вывести, сельцо ему дать, угодья. Отрок тот, мыслю, достойным мужем ратоборствующим станет. Да и не только храбрым, ибо сам ведаешь: смелого скоро добудешь, а умного - поискать. Отрок умудрён деяниями. Но чтобы отроку боярином стать, села и угодий мало. Жениться надобно. Думаю - кого ему посватать?.. Князь опустил голову и наморщил лоб, словно и впрямь задумался. Пестославу хотелось спросить, кто же тот отрок. Кого князь собирается наделить милостями? Но, боясь уронить боярское достоинство, молчал, ожидал, пока князь сам назовёт имя. Князь не спешил. Он заговорил о другом:

- Дочь боярскую ему высватаю. А уж тогда, ведомо, и отца её надобно оделить знатностью да богатством. Сам ведь сватать буду.

Боярин ещё с первых слов князя начал о чём-то догадываться. Но только губы поджал, чтобы неосторожное слово не вылетело лёгкой и невозвратимой пташкой. Когда же князь замолчал и молчание стало тягостным, Пестослав наконец решился намекнуть:

- Какому ж отцу не в радость за любезного тебе отрока дочь отдать?

Князь взглянул на Пестослава:

- Мудро золотое твоё слово, боярине. А и отрок тот пригож. Знаешь его? Тёзка мой, Изяславом кличут, живот мне на ловах спас.

Боярин словно хотел что-то сказать, да поперхнулся под пристальным взглядом князя. Изяслав Ярославич поднялся, тем самым давая понять, что разговор окончен.

- Подумай, боярине. Полагаюсь на тебя. Надумаешь - приходи.

Думал боярин Пестослав, крепко думал. Так крепко, что по ночам испуганная жена расталкивала его.

- Кричишь дюже. Али снится страшное?

Не мог боярин ни на что решиться, такую загадку загадал ему Изяслав. Не люб ему отрок, духом кожемякским прошибленный. А как ослушаться князя? Ярославич его сватает. Видать, близкий человек князю. Ярославич одарит воина богато, в бояре к себе возьмёт. А за Светозарой женихи валом не валят. Правда, приезжавший на днях сын Жарислава, Склир, лакомо поглядывал на неё, да он известный прелюбодейник. Позабавится, а сватать не станет...

На что ж решиться?

Скрипит снег под сапогами. Воробьи, затеявшие драку из-за разбросанных зёрен овса, разлетаются в разные стороны. Ползёт, стелется синяя тень человека. А снег под сапогами скрипит...

Но те двое не слышат. Приникли друг к другу и ничего не замечают, словно бы угол забора отгородил их от всего мира. И крадущемуся видно, как трепещет напряжённое белое горло девицы.

Но вот размыкаются руки. Целующиеся услышали шаги, заметили боярина. Тот идёт - глаза в сторону, будто что-то разглядывает, будто не видит свою дочь Светозару с тем, кого недавно позорно прогнал.

Удирать поздно - близко боярин.

Изяслав с каждым шагом Пестослава холодеет. Кажется, сделает боярин ещё несколько шагов, и воин замёрзнет вовсе от холодного ужаса. Пестослав подходит вплотную к воину. Тот дрожит каждой жилкой от невыносимого напряжения. Что сделает боярин? Только побьёт или же выдернет меч да пластанет с размаху? А может, сначала поглумится?

Пестослав, глядя воину в переносицу, слегка нагибает надменную голову:

- Будь здоров, Изяславе!

- Челом тебе, боярине-господине, - заученно отвечает Изяслав, ничего не понимая.

- Зачем на холоде мёрзнешь, коли в гости пришёл? Веди его, дочка, в терем. Гость в дом - Бог в дом. А мне надобно до кума дойти, до боярина Иоанна.

Изяслав и Светозара недоумённо переглядываются. Что это - ловушка? Но крылатая надежда вселяется в воина. Он вспоминает обещание Турволода переговорить о деле с княжичем. Значит, не так уж безнадёжны мечты бывшего кожемякина захребетника. Светозара станет его ладой! Разве приглашение боярина зайти в терем не звучит как дозволение на женитьбу? И вот уже приходят умилённые мысли о боярине Пестославе. Вмиг забывает воин о всех унижениях. Боярин для него теперь - смелый, добрый, великодушный. Ибо он отец любимой.

Всё плывёт перед Изяславом, словно в тумане. Вот они поднимаются по ступенькам крыльца, входят в палату. Воин знакомится с боярыней, матерью Светозары, садится с родовичем Пестослава за стол, пьёт мёд из серебряной чары.

А Светозара, приподняв полог на двери, глядит из соседней светёлки на возбуждённое лицо милого, и ей отчего-то становится скучно...

Глава XII

КЛЯТВА

1

Гонец едва стоял на ногах от горя и усталости. А князь Изяслав Ярославич не мог взглянуть ему в глаза, злился сам на себя: "Будто виноват перед ним или перед покойником... Разве я знал, что так случится? Разве хотел?"

Он вспоминал, как обрадовался когда-то, услышав, что Ростислав вторично взял Тмутаракань. И позже его радость не могли омрачить тревожные слухи о кознях тавридских греков. Очень уж надеялся на твёрдую руку и зоркий ум Ростислава.

"Нет на мне вины, нет на мне твоей крови", - словно заклинание твердит про себя киевский князь. Видится ему Ростислав - горбоносый и лихой, с открытым взглядом. Таким, верно, был он и на пиру, где встретился с челобитчиком от тавридских греков. Гонец рассказал, что грек вкрался в доверие к князю. Он поднял чашу за здоровье Ростислава, надпил до половины и передал допить князю. Да как бы нечаянно погрузил в вино палец и сказал:

- Хочу побрататься с тобой, храбрый муж, славный Ростислав. Многие лета тебе!

Вернувшись к своим, челобитчик объявил, что нарушитель мира и благоденствия, тмутараканский завоеватель скоро умрёт.

И вот исполнилось злое пророчество. Да и какое ж пророчество это было, когда под ногтем у челобитчика имелся смертельный медленно действующий яд. В страшных муках погиб Ростислав.

- У тебя, светлый княже, хотел он просить перед смертью прощения за то, что оставил град в ненастную годину осиротевшим. Да у брата твоего Святослава - за огорчения, - сказал гонец и опустил голову. - Мало таких на свете, каким был наш Ростислав.

Видно было, что и этот гонец, как все воины Ростислава, был по-настоящему предан ему. Изяслав невольно позавидовал и подумал: "Есть ли у меня такие же верные? Разве что один - тёзка и должник мой... А ведь одариваю их больше. Чем же привораживал воинов сыновец? Неужто водится меж людьми и вовсе бескорыстная преданность? Что-то не встречал такого".

Изяслава не обрадовало известие, что за злодейство херсонцы отомстили греческому посланнику - камнями забили до смерти. Никакой местью покойника уже не воротишь, содеянного не отменишь. Он знал: сейчас Святослав радуется, собирает Глеба в дорогу. Невезение киевского князя сулит удачу князю черниговскому. Хоть и братья родные, хоть и вместе выросли и одним отцом в уделы рассажены, хоть и враг главный у них один - степняки поганые, а вот ведь становит их судьба друг супротив друга и сталкивает. Пока ещё не в открытую, не в бою... А что потом?

Почему всё выходит вопреки тому, как он, Изяслав, замыслит? Злые силы, что ли, смеются над киевским князем? Хотел Ростиславу добро сделать - лишился его, отважного воина, который в трудную годину мог стать верным воеводой и опорой киевского князя. Хотел греков и горцев присмирить - не вышло, они ещё непокорнее стали. Хотел южные границы заслонить - опять там будет Глеб, его слабой рукой границу не заслонишь. Да с одной бедой не больно хитро сладить, одну беду, как известно, можно усыпить, а то и с хлебом съесть. Но одна беда в одиночестве не живёт никогда, за ней новая беда в гости жалует.

Исполнилось самое худшее опасение Изяслава. Не зря предостерегал родитель, что одна распря тянет за собой другую. Боялся киевский князь ослабить свою дружину перед лицом Всеслава, боялся его усилить и Псков отдать, а тот посмотрел не на силу дружины, а на живой пример. Страшно начать первую распрю, а там уже всё идёт само собой.

Ранее воины полоцкие изредка нападали на караваны. А нынче сам Всеслав Брячиславич встал во главе их, заградил путь "из варяг в греки", обижает купцов, обирает караваны, исправно взимает дань со всех. Да при этом своевольно отвечает всякому, что-де князь киевский Изяслав ему не указчик.

И снова закручинился Ярославич - что учинить? Оставить ли безнаказанно правнуку Рогнеды его хулу и прегрешения или?.. Если не наказать Всеслава, подорвётся к нему, Изяславу, уважение бояр. Станут поговаривать: "Князь у нас хил да слаб". А пойти на отступника - значит раздуть огонь семейной распри, начать междоусобную войну на Русской земле.

Тогда-то уж степняки поднимутся, разгуляются. Могут и великокняжеский стол растрясти. Не усидеть Изяславу.

А пустыми словами Всеслава не улестить. Сила нужна. Такая, как раньше, когда не мог Полоцк обойтись без Киева, без ратной подмоги, без изделий подольских умельцев-оружейников. Вспомнил Изяслав, как однажды, когда в Полоцке бояре зароптали, князь Ярослав задержал обозы с изделиями киевских оружейников. И тотчас Полоцк угомонился, утихомирился, выю под ярмо склонил - ибо без мечей да кольчуг куда денешься? Нынче же Полоцк вырос, стал многолюдным, есть в нём и свои мастера, и немалая дружина - он больше не зависит от Киева. Поэтому ведун Всеслав так разошёлся. И не уймётся до тех пор, пока Ярослав не отдаст ему обещанный кус земли. А отдаст - не подавится Всеслав, наоборот - обнаглеет, станет требовать нового. Чем больше усилится, тем большего требовать станет.

Взбудоражатся гордые киевские бояре: "Нашего князя полоцкий злодей настращал".

Тень родителя, Ярослава, встанет и громогласно спросит: "Зачем раздаёшь землю, отцами и дедами собранную? Разве не ведаешь: дороже любого богатства, что есть на земле, сама земля. Отдашь хоть кусок её - неминуемо ослабнешь. А слабому властителю покоя не будет!"

Голова трещит от тревожных дум. Каким всё казалось ясным и простым когда-то в молодости! Думалось: сильной рукой вздыбит свою страну над тёмной степью, будет править ещё лучше отца, и слава о нём пройдёт по всем землям. Будут говорить и писать о его уме и смелости, о благородстве и честности. А в жизни всё по-иному обернулось. Одной смелостью ничего не сделаешь, поступаешь честно с одним - получается подло по отношению к другим, а благородным будешь - и вовсе княжеского стола лишишься.

Казалось, ума-то уж Изяславу не занимать-стать, а все хитрости заводят в ловушку.

Сердце болит, ноет рана, нанесённая смертью Ростислава, любимого сыновца, верного воина, который всегда был готов жизнь отдать за дядю.

"Невзлюбил меня Господь. А за что? Жертвы приносил ему исправно, думает князь. - Блага ближним хотел. Землю свою возвеличивал. С язычниками боролся. Нехристей бил. За что караешь меня, Господи милостивец? Отчего играешь мною, как букашкой ничтожной, и замыслы мои против меня оборачиваешь?.."

Ответа нет. Не хочет Господь ничего объяснять властителю. Молчит. Будто нет Ему никакого дела до того, кто, как уверяли монахи, им же выбран и поставлен пастухом над простой чадью. Не подскажет, что учинить, не научит...

Одна беда другую тащит, будто связаны они судьбой. Окружают кольцом киевского князя, а он то кольцо разрубить не может.

За дверью княжьей палаты слышится осторожный стук, будто кошка скребётся.

Мягко ступая на носки сапог, потупив взгляд, входит княжич Святополк. Он приближается к отцу и целует его руку, изображая на своём лице удовольствие.

Изяслав с давних пор недолюбливал это своё детище. Слишком рано Святополк научился лгать, наушничать, выпрашивать милости. Рано оценил силу золота и подружился, запанибратствовал с резоимцами. Он был труслив, жаден, настырен. Если на что нацелится, спрячет коготки и подкрадывается тихохонько к добыче. Ударь его, сбей с ног - опять поднимется. Поставь перед ним преграду - обойдёт.

Братья Мстислав с Ярополком - те частенько бивали его. Мстислав грозился и вовсе забить. Но братья быстро отходили и жалели о случившемся. А Святополк, пользуясь их добротой, выпрашивал у них разные выгоды и поблажки.

За всё это не любил его отец и боялся. Никогда не спрашивал у сына совета, знал: тот даст такой совет, который ему выгоден. А сегодня впервые решил посоветоваться с сыном. Конечно, Святополк останется верен себе. Но ведь Всеслав угрожает наследству, которое достанется сыновьям. Значит, то, что выгодно Святополку, выгодно и его отцу.

Князь усадил сына рядом с собой и поведал о своих огорчениях. Святополк задумался: что посоветовать? А что думает делать отец? Надо бы посоветовать то, что наиболее приятно отцу, а выгодно ему, Святополку. Наиболее ж приятно князю то, что сам задумал. Но на пользу ли замысел родителя ему, сыну?

Святополк тихо проговорил:

- Христос учил: "Блажени жаждующие правды". Молвлю без утайки, отче. Для борьбы с Всеславом тебе опора нужна. А где твои верные? Погляди вокруг. Нет их. Волки, о себе мнящие и себя ублажающие, - твои соратники. Верные слуги тебе надобны, истинные сподвижники.

Князь Изяслав кивнул.

- А верные - они вблизи обитают, да ты их не приметил. Они и верные, они и сильные.

- Жариславичи?

- Они, они, пресветлый властитель, - радостно подтвердил Святополк, будто и не расслышав неудовольствия в словах отца. - Они, терпельники кроткие, - твоя опора и мощь. В их руках - злато и меч. Да без твоего благоволения тяжко им. Без тебя они токмо оратаи[85], с тобой - ещё и ратники. Поставь их над другими боярами - неодолимы станут твои полки. А уж они тогда за тебя в огонь да в воду. Ибо все обижали их и травили, напраслину возводили, будто злато премного любят. А хоть бы и так - в том греха большого нет. Зато всем ведомо - Жариславичи в бою спины врагам не кажут. А омилостивишь их - будут за тебя, княже, стоять до конца. Вот и случай есть... Хочет Склир Жариславич свататься к дочери боярина Пестослава. Да Мстиславушко похвалялся, будто ты её за отрока своего сватаешь. Так ведь отрок тот - из кожемяк. Сам ведаешь: волк завсегда в лес смотрит, как его ни корми. А Склир Жариславич век тебе благодарен будет.

Слова Святополка вначале озлобили князя. Изяслав, как и отец, по достоинству оценил резоимцев. Они блюдут только свои интересы. Князя продадут за серебреник. И таких "верных" сын советует приблизить?

Однако, поразмыслив, Ярославич признал, что в словах сына есть истина. Если сочетать браком дочь Пестослава со Склиром Жариславичем, выгода будет и резоимцу, и князю. Ведь, усилившись за счёт Пестослава, резоимцы запомнят, что это стало возможным лишь при одном властителе. Стало быть, он для них и самый выгодный. Ведь мало найдётся властителей, которые бы не побоялись и не побрезговали приблизить Жариславичей. Но как пойти на такое дело, когда при одной мысли о сих боярах князя охватывает озноб? Это всё равно что приблизить волчью стаю - берегись днём и ночью, чтоб не сожрали. Да и пообещал он Мстиславу... Однако Мстислав уже, верно, забыл, за кого просил. Мстислав такой... А хоть бы и не забыл! Здесь судьба Киева решается - что там значит какой-то отрок. Как лучше для дела великого, так и решать надобно. А отроку и поделом - не лезь в чужую клеть, не заглядывайся, куда не положено. И так достаточно обласкан!

Торопятся вразброд мысли князя, с одного на другое перескакивают. А Святополк ждёт, в глаза заглядывает.

Князь нахмурился:

- О женитьбе Склира Жариславича подумаем, сыне, может, ты и прав. Но почему не отмолвил, как быть со Всеславом?

Святополк тут же привёл слова евангельской заповеди:

- "Блажени миротворцы: яко тии сынове Божии нарекутся".

Князь подмечал в сыне всё больше сходства с резоимцем Жариславом. И тот любит евангельские словеса вязать, ими прикрывает замыслы свои. Изяслав сам к месту употребляет Божье слово. Но произносит его со священным трепетом. Не прячет за светлым словом чёрных мыслей!

- Так советуешь умиротвориться? - спросил князь. Княжич исподлобья взглянул на отца:

- Кто поднимет руку на сына Божия, лишения живота достоин. А Всеслав поднял!

- Иди, сыне, - сказал он со вздохом. - Совет твой у сердца держать буду.

Он устало опустил голову. Думай не думай: придётся на что-то решаться...

Короткий сильный стук в дверь палаты - и воевода Коснячко с перекошенным ртом стоит перед князем. Задыхается, торопится сказать что-то страшное. Изяслав поднимается с кресла...

- Княже, Всеслав взял на щит Новгород! Остромир, боярин Чудин, а с ними другие знатные мужи брошены в поруб! Собирается отступник на Киев идти! Упредить его надо. Выступать без промедления!

2

Гудит подольское торжище. Сюда привезли и вынесли свои товары кузнецы и гончары, серебряники, лучники, седельники, опонники[86], кожемяки, усмошвецы[87] и многие другие ремесленники, которыми славно Подолие. Тут можно купить и рукомойники в виде чудищ и дев, и блюда красной меди, и мутовки для взбивания масла, и каменные пряслица, и разные украшения: стеклянные браслеты, бронзовые зеркала, нашейные серебряные гривны, подвески ушные - лунницы, обереги, предохраняющие от любого несчастья и злодейства, серьги киевские с тремя камнями, колты, увитые серебряной проволокой. Эти украшения зачаровывали узорными извивами золотых паутинок, тонкой резьбой, а больше всего - сверканием эмали. Во всех землях славится киевская эмаль и чернь. Словно вросла она в предмет, ею же изукрашенный. А уж её блеска - то искристо-задорного, то солнечно-светлого, то будто наитончайшей пеленой подернутого, мягкого и ласкового, не затмят века. Будь то гордовитая угорка, или ляшка, или жена франкского ярла-графа, или сама царьградская императрица - ни одна не откажется раскрыть мошну да уплатить полновесной монетой за покрытый эмалью браслет, на котором поставил своё имя-печать киевский златокузнец Максим. А затем станут хвастать перед подругами тем браслетом да тем именем, ибо всюду известно, что мало найдётся на свете мастеров, равностоящих в эмалевом деле Максиму.

На торжище съехались и смерды из близлежащих сел, продают пшеницу-полбу, жито, овёс, просо, чечевицу, горох, лен, воск, мак, а покупают заступы - деревянные лопаты с железными оковами, корчаги, наральники для плуга, косы, ножницы для стрижки овец и множество других вещей, необходимых в хозяйстве.

Вот боярский сын тряхнул отцовыми деньгами да купил приглянувшийся ему кожаный кафтан, усеянный серебряными бляшками. А вот тяжко вздыхает чужеземный купец, да делать нечего - вынимает из напоясного мешочка золотые динары и медленно, словно всё ещё раздумывая, держит их в своей хваткой руке. А другой рукой не отпускает, мнёт пальцами пушистый соболий мех, отливающий на солнце рыжим подцветом.

Купец морщит лоб: платить или не платить? Поводит по сторонам сквозь узкие щёлки хитрыми глазами. Вот заметил такого же дальнего гостя, как сам, - ой, как бы не перехватил товар! - со стоном сунул русичу динары и развернул пошире соболью шкурку, и сверкнул улыбкой навстречу подходящему сопернику. А тот будто бы и не видит, следует дальше, туда, где белеют меха горностаев.

И молодой воин Изяслав тоже вышел на подольское торжище. Словно присматривается к товарам, но нигде не останавливается, гуляет - только в одну сторону метит, да всё искоса поглядывает на кожемякский удел. Рассказал ли уже его бывшим товарищам брат Лука о том, что скоро станет Изяслав-отрок зятем самого боярина Пестослава? Поспешит ли кто-нибудь из бывших поплечников поздравить или хотя бы почтительно поздороваться?

Вдруг увидел отрок того, о ком подумал, - боярина Пестослава, будущего тестя своего. Торгует боярин у заезжего купца седло, ощупывает бахромчатый подседельник, гладит высокую луку. Изяслав обрадовался, стал пробиваться к боярину. Вот отошёл Пестослав от купца - не сторговались, видно, а отрок к нему с поклоном:

- День добрый!

Пестослав глянул на него и насупился:

- Ходи здоров.

Изяслав так и согнулся, будто от удара. Непосильная ноша навалилась на плечи. Чуял ведь недоброе - сон плохой приснился. А всё же и сейчас поверить до конца в своё невезение не решается, спрашивает робко:

- Как поживает Светозара Пестославна?

- Хорошо поживает, к свадьбе готовится, - всё так же хмуро отвечает боярин и внезапно улыбается весело. И отрок тут же улыбается в ответ, снова надежда вспыхивает: а может, напраслина почудилась?..

Весело боярин говорит:

- Да, замуж собирается дщерь! Да не за тебя, а за достойника - сына боярского!

У Изяслава в глазах потемнело. Как же это? Значит, не помогло заступничество Турволода. Значит, опять обманула подлая надежда! Вот почему Светозара вчера не вышла к нему, больной сказалась...

Множество людей ходит вокруг, толкает его, и он движется в толпе безвольно, словно щенка в водовороте. Куда толкнут, туда и подвинется. И снова оказался он у кожемякского ряда. Невольно вспомнилось, как раньше выходил на торжище с ватагой захребетников, как приценивались и перешучивались, мечтали о том, что в руки не давалось, - а мечта-то давалась, - и на сердце было радостно. Теперь он здесь сам по себе - ни боярин, ни простая чадь, ни купец, ни захребетник, княжьим именем лишь меченный, а своего лишённый по собственному недомыслию, княжьей лаской возвеличенный, да не обласканный. Нельзя всю жизнь быть отроком, а в бояре как выйти? Как за мечтой угнаться? Как сделать, чтобы надежда не обманывала, чтоб судьба не насмешничала?

Кто же он на самом деле? Куда ему идти, с кем быть?

Внезапно среди людей на торжище началось смятение. Откуда-то доносился невнятный гомон, нарастал. И прежде чем Изяслав-отрок расслышал, о чём кричат люди, он увидел высоко поднятую вить - знак войны...

3

Покачивается в седле великий князь Изяслав Ярославич, думает невесёлую думу... Вот и пришлось ему ввязаться в распрю, пойти против своих, русичей. Плохо это. А что делать? Отступник осуществил свою угрозу, Брячиславич выступил против Ярославича. "Видит Бог, я всеми силами пытался избежать распри, - убеждал себя князь. - Никогда не делал я того, что могло бы разжечь её. Прощал ограбления караванов, разбой, даже покушения на свой живот. Но, видно, ближняя собака скорее кусает. Всеслав никак не угомонится. Киевский стол ему спать не даёт. Нет, этого злодею не видать! Всеслав посмел протянуть хищную руку к Киеву, посмел замахнуться на власть старшего - пусть же он погибнет!"

Изяслав снова и снова вспоминает оскорбления, стрелу головника на охоте. Не толкни тогда отрок - и мог бы погибнуть. Злоба наполняет грудь князя. Пусть сгинет Брячиславич, начавший самое страшное злодейство для земли Русской - распрю.

"Не за себя мщу, а за родную землю, - думает князь. - Самая страшная месть справедлива, самая лютая казнь для Всеслава и его ближних - по заслугам. Ибо хотели землю нашу ослабить. Нет, не удастся злодейство твоё, Брячиславич!"

Рядом - конь в конь - едут трое Ярославичей, трое братьев-князей. Нет преграды, которую бы они не смогли одолеть, пока действуют воедино.

Позвякивают серебряные украшения, подвешенные к сбруе, горят смарагды[88] и бирюза на рукоятях мечей, тускло переливаются меха и шелка на княжьих шубах.

А спереди и сзади, сколько охватит око, блестят боевые секиры и окованные дубины, колышется море высоких меховых шапок-клобуков, месят снег тысячи сапог. Когда проходят дружины, вместо пушистого белого снега остаётся синеватый, скользкий, твёрдый шлях.

Святослав, князь черниговский, в меховой шапке-треухе и синем плаще на меху любуется войском. Сколько тут бесстрашных воинов! О таких мечтает и царьградский властелин. Если бы все эти дружины соединить под сильной рукой его, Святослава, если бы он, а не Изяслав правил Киевом и Новгородом! Уж у него-то не посмел бы отнять города какой-то Брячиславич!

Никогда раньше не думал он так о старшем брате. Но обида за сына, как червь, точила его сердце. Ведь полоцкие бояре не солгали. Не пошёл бы Ростислав вторично на Тмутаракань без благословения киевского князя.

"Заботился Изяслав о своём спокойствии, да прогадал. Завет отца нарушил, посеял семена распри. И что же получилось? Коварство ему боком вышло. Глеб опять в Тмутаракани, а Ростислава нет на белом свете, - думает Святослав. - Прав был родитель: мудрец должен знать, что было и что есть, пророк - что будет, а мудрый властитель - что было, что есть и что будет. Токмо тогда его решения и деяния благу послужат, власть его укрепят. А тут и вперёд глядеть не приходилось. Надо было лишь помнить завет отцовский: "Нет горше горя для земли и властителя, чем распря. Зажечь её легко потушить трудно". И ещё не раз говорил нам отец и завещал: "Если будете в любви между собой, Бог будет с вами, и покорите вы ворога, и будете мирно жить. Если же будете ненавидеть друг друга, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, собранную трудом великим". Отшибло память у брата. А может, хотел меня ослабить? Как молвил Стефан, боярин из Полоцка: "Ведает брат твой, кто был бы самым могучим володарем Киева, знает силу твою и мудрость, Святославе, оттого и опасается тебя и сына твоего..." Не поверил я тогда боярину, а гляди ж ты - слова его сами на ум идут".

Черниговский князь и виду не кажет, что обиду на брата держит, хотел бы он заглушить её, да не может, не властен в этом над собой...

И отрок Изяслав тоже глядит на господина своего, киевского князя, а в голове - десятки вопросов. Турволод сказал, что князь обещал слово замолвить Пестославу. И похоже было, что обещание он сдержал. Отчего же сызнова переменился боярин? Спросить князя нельзя, у него сейчас своих забот хватает. Видно, проклятый Жарислав всё сумел переиначить. С Жариславом бороться в одиночку бесполезно. Да и Светозара хороша. Не захотела свидеться: боярский сын ей милей. Что ж, она ещё пожалеет, поймёт, что счастье упустила. И Турволод так говорит. Вот он едет рядом, добрый и отважный богатырь, сзади - дерзкий умелец Верникрай. Сколько подобных им в этом воинстве! Сколько под высокими шапками разумных голов да под кольчугами - честных сердец. И ведь зацветут сады и заколосятся поля, когда сотни и тысячи этих удальцов полягут на поле битвы. Сгрудят их в кучи - древосечцев и кузнецов, градоделов и шерстобитов - и зароют в мать-сыру землю. И всё это из-за полоцкого князя, который во что бы то ни стало хочет отнять стол у милосердного Ярославича. Изяслав-отрок не сомневается, что и князь сейчас горюет о тех, кто погибнет в бою. Десятки и сотни лет должны будут прошуметь, прежде чем вырастет им замена. Великий урон Русской земле...

Войско Ярославичей вступило в полоцкие земли, перешло по льду реки и озера и обложило город Минск. Минчане ожидали нападения. Много часов тому назад начали гудеть замурованные в крепостные стены пустые кувшины. Усиливая далёкий топот многочисленной рати, они возвещали о приближении противника. Предупреждённые об опасности, минчане успели расширить ров, находящийся перед городом. Его дно было остроугольным, выложенным камнями и деревом. Защитники города обильно полили стенки рва водой. Нападающий мог легко съехать по льду в ров, но не так-то просто было выбраться оттуда.

За рвом находился вал, сооружённый из камней и песка - первое оборонительное кольцо. На гребне вала возвышались деревянные прикрытия для лучников. Вслед за валом начинался второй ров, с перекидными мостами, которые можно было убрать в любую минуту. Затем на пути штурмующих вставала главная преграда - городская стена, составленная из дубовых клетей, многоярусных, заполненных необожжённым кирпичом, и тристенных срубов, засыпанных землёй и глиной. На городской стене была пристроена другая, деревянная стена - заборало. В ней проделаны бойницы.

На въездах в Минск возвышались деревянные вежи. С них открывались окрестности. Стража ведала, кто подходит к городу. Вежи были расположены чуть поодаль от стены, оставляя с двух сторон проходы до трёх локтей в ширину - достаточные, чтобы могла проехать колымага.

Перед боем Ярославичи созвали думу. Кутаясь в меховые охабни[89], похлопывая руками о бока, дуя в ладони, бояре сошлись в огромный шатёр, подаренный князю Изяславу польским королём.

Киевский князь обратился к собравшимся:

- Подумаем вместе, за одно сердце, братья мои и бояре мои. Во град сей вступить тяжко и многокровно. Как мыслите - где и в чём слабость врага и наша сила?

Бояре молчали. Каждый боялся попасть со своим советом впросак, показаться смешным, каждый хотел вначале послушать, что скажут воеводы и князья, а уж потом решать, кому из них поддакнуть. Видя, что бояре не решаются говорить, Изяслав сказал:

- Не дашь ли своего совета, хитроумный и прославленный воеводо?

- Исполать тебе, господине, за сладкие слова! - откликнулся Коснячко. Он был многоопытен, участвовал во многих больших и малых сражениях. Главной чертой старшего воеводы была осторожность, а поэтому хоть громких побед он и не стяжал, но и в особом проигрыше не был. Коснячко проговорил:

- Мыслю так учинить. Нужно узнать о тайных лазах. Они в укреплениях имеются во множестве. Через те лазы можно в город проникнуть с малыми потерями. А до той поры, покуда откроем лазы, пресечём нашим врагам путь к реке. Не пропустим в город ни воду, ни еду. Возьмём их измором.

Святослав Ярославич возразил Коснячко:

- Пошёл по масло, а в печи погасло. Сколько придётся ожидать? Минчане будут в тепле сидеть, мы - на морозе. Воины возропщут. Часом опоздал, годом не наверстаешь.

Быстрый на решение, безжалостный и к вражьим воинам и к своим, княжич Мстислав предложил ударить со стороны главного въезда, разметать стену между башнями и прорваться к крепости - детинцу.

- Зря воинов погубим, - ответил варяг Симон, боярин Всеволода. - Если ж разметаем вал, то гражане стрелять будут в нас со всех сторон. Сбоку стены, позади - вежи.

Симон вздохнул, опустил голову, наморщил лоб.

Тогда снова возвысил голос черниговский князь Святослав:

- В двух местах на крылах[90] надо пройти лесом к первому рву, перебраться через вал и по второму рву окружить град. Отрежем обороняющихся, что стоят на первом валу. А когда будем во втором рву, приметим выходы из тайных лазов. Через них ворвёмся во град. Чтобы нас со стен не постреляли, сплетём из лозы большие щиты и накроем ров. А пойдём на взятие града - щиты нам сгодятся вместо лестниц. Смелый приступ половина победы.

Возгласами одобрения встретили бояре это предложение.

На том и окончилась дума...

Бояре расходились переговариваясь. Резоимец Жарислав собрал сыновей на свою, малую думу, Жариславичи решали, кому из них где находиться в бою.

Щиты были сделаны быстро - подгонял мороз. Через два дня после думы начался штурм. Одновременно справа и слева к первому рву бросились нападающие. Защитники встретили их стрелами. На снегу остались сотни неподвижных разноцветных пятен. Но князья не печалились, знали: то полегли не дружинники, не бояре и отроки, а всего-навсего вои-ополченцы, которых кинули первыми под стрелы минчан. Ополченцы, как живые щиты, прикрывали следовавших за ними дружинников, и те, прорвав оборону первого вала, дохлынули до второго рва.

Склир Жариславич, начальствующий над сотней воинов, в одном из самых глубоких мест рва заметил ровную площадку. Ему достаточно было одного взгляда, чтобы понять - площадка предназначена для незаметного накапливания войска во рву. Значит, где-то здесь и должны быть выходы из тайных лазов. Он постарался лично доложить о замеченном князю Изяславу, чтобы снискать его расположение. Воевода Коснячко пошёл со Склиром к площадке. Внимательно осмотрели стены. В одном месте камни слегка шатались. Воины налегли сильнее, сдвинули их. Открылось узкое отверстие. Воевода приказал воинам бесшумно проходить через лаз в город и ждать сигнала.

Одним из первых в подземный ход нырнул Склир. Теперь идти первым было выгодно - меньше опасность, ведь враг вначале растеряется, а надежда захватить добычу - большая, если побеспокоиться об этом как следует.

Впереди Жариславича маячила в темноте какая-то знакомая фигура. Но кто это, резоимец никак не мог определить. Лишь выйдя за городскую стену на полукруглую площадь, он узнал Изяслава-отрока.

Изяслав-отрок был подавлен и молчалив. Он никак не мог опомниться от известия о страшной смерти Ростислава, от чёрных слухов. Говорили бояре, что князь Изяслав Ярославич виноват в смерти племянника. Снова и снова вспоминал отрок, как передал Ростиславу княжий меч со словами Ярославича: "Мечом этим охраняй границы от врагов наших". Может быть, бояре правы? Не князь ли толкнул сыновца на распрю?

"Но князь не хотел смерти сыновца, - думает отрок. - Злая судьба поглумилась над обоими, а злые языки сплели молву... И ведь в том чёрном деле есть и моя вина. Это ведь я передал меч, хоть и сам был только мечом в чужой руке. А в чьей? Князя? Коснячко? Может, и они - оружие в чьих-то руках. Так и каждый человек, как говорил Иннокентий, лишь соринка, лишь стрела, а иногда меч - в деснице господней или сатанинской. Но как узнать, что угодно Богу, а что - дьяволу, как разобраться в том хитросплетении, когда достаточно сделать шаг вправо или влево от праведной тропы, а дальше над судьбой своей ты уже не властен. Несёт тебя неведомая сила, не позволяет вернуться, изменить путь. Не зря говорено предками: семь раз отмерь, один отрежь. Не семь, а семью семь раз примериться надлежит, если воля наша короче верёвки, на которой бычка ведут на убой..."

Его раздумья прервал неистовый рёв. Это затрубили рога. Неожиданно для защитников города им в спину ударили киевляне и черниговцы.

Многие минчане побежали и были перебиты переяславльцами, притаившимися во рву. Часть защитников города затворилась в крепости.

Перекрывая шум боя, прогремел голос Турволода:

- Великий князь Изяслав повелевает сложить оружие! Кто сложит - воля! Кто ратиться будет - смерть!

И уже прислушались многие из защитников города. Замерли на взлёте их руки с мечами и топорами. Глаза заволоклись раздумьем.

Тогда поднялся на стене в полный рост безвестный и бесшабашный минский удалец, к тому же наученный боярином Стефаном, и крикнул так громко, что услышали все: и свои, и нападающие, и сам князь Изяслав:

- Слабосильный и худоумный киевский князь! Не чтим его! Пусть убирается отсель, покуда голову на плечах носит! Великий князь! - он захохотал. - Что у наших смердов в... то у вашего князя в голове!

Изяслав Ярославич слышал дерзкие слова. Гнев ударил в голову, как хмельное вино, затмил разум. Князь поднёс к губам маленький рог на серебряной цепочке и затрубил. Тотчас же откликнулись десятки рогов и труб. Киевляне снова ринулись на приступ. А князь, издали глядя на побоище, пришёптывал:

- Так... Так... Да сгинете вы, Всеславовы челядины... - В этот миг в каждом минчанине он видел ненавистного Всеслава: - Пусть сгинут мужи, а жён да чад мои воины заберут...

Битва полыхала всё жарче.

Не дремли, Изяслав-отрок! Разгневанные минчане отрезали тебя от своих, окружают. А издали настороженным глазом следит за тобой Жариславич.

Но Изяслав уже во вражьем кольце. Сухопарый минчанин занёс над ним зазубренный меч. Сейчас погасит свет в глазах отрока.

Верный друг Турволод приметил опасность. Закружился в смертельной пляске боевой топор, прихваченный паворузом[91] к его руке, и пошёл крушить шлемы, а заодно и головы.

Склир встревожился: ненавистный Изяслав сейчас будет спасён. Резоимец нагнулся, выхватил из руки убитого топор и метнул в отрока. Но на этот раз промахнулся Жариславич. Топор попал в Турволода. Зарычав от боли, богатырь упал.

Изяслав оглянулся по сторонам, он искал убийцу взглядом. Склир уже скрылся. Глаза Изяслава стали безумными, злобными. Он забыл о своём решении не поднимать руку на братьев. Он был опьянён ненавистью. О, он покажет этим проклятым Всеславовым прихвостням, убившим его друга! Изяслав сжал в руке меч я бросился в битву...

На узких улочках города со звоном сшибалось оружие, взлетали и падали дубины, кружились боевые цепи, стонали раненые, рычали живые.

- За Полоцк! За святую Софию Полоцкую! - орали минчане.

- За Киев! За святую Софию Киевскую! - хрипло горланили киевляне.

С обеих сторон слышался громогласный крик:

- За отечество!

- За отечество! - твердит сквозь бойницу крепости минский воевода.

- За отечество! - откликается минчанин, вонзая копьё в живот киевлянина.

Бьются русичи, уничтожают друг друга. И над всем этим кровавым, гудящим, горестным городом реет крик:

- За князя!

4

Битва окончилась. К Изяславу Ярославичу подбежал Коснячко и сообщил, что детинец взят. Он спросил, как поступить с пленными. Боярин Пестослав подступил к князю и, желая выпросить жизнь пленным, сказал:

- Много лиха познали они, несчастные. Уразумели, сколь пагубен путь, начатый Всеславом. Слышно - минчане сами проклинают князя-отступника. Замахнись, пресветлый, да не ударь. Не всё ж хлыстом, ведь можно и свистом.

Те слова - бальзам на сердце Ярославича. Его лицо уже стало расплываться в доброжелательной улыбке, но вдруг дёрнулось и застыло. Изяслав вспомнил слова бесшабашного воина: "Слабосильный и худоумный киевский князь..."

В этот миг, как молодой ястреб, выскочил княжич Мстислав:

- Князь уже изъявил волю. Мужи города должны быть перебиты, жёны и чада отданы воинам. Так будет! Кто злым попускает, сам зло творит!

Князь Изяслав не мог ни на что решиться. В пылу гнева изъявил он волю, на которую ссылается Мстислав. Тяжко виновата Всеславова челядь перед киевским князем, но всё же кара слишком велика... А если помиловать, молодцы Мстиславовы скажут: князь у нас слишком мягок. Ему в лицо плюют, а он лишь утирается. "Княжья власть держится на страхе подданных, - думает Изяслав. - А где нет страха - нет и власти. Что же делать?"

Мстислав помнил слова минчанина крепче, чем отец. Они оскорбили и его. Если отец не может отомстить за себя, отомстит сын. Он уверен, что прощать нельзя. Сегодня так говорят об отце - завтра так скажут обо всех Ярославичах. Мстислав встретился взглядом с глазами отца. Ему показалось, он видит в них поощрение. Не ожидая подтверждения своему домыслу, он вскочил в седло.

Изяслав Ярославич всё ещё раздумывал...

5

Из-за домов появляются двое: Верникрай и Гром. Они спешат к кучке воинов, жгущих чей-то дом. Отрок Изяслав машет им рукой, зовёт, торопит. В его зелёных глазах - искры гнева и мести. Он мстит за своего друга Турволода. За доброго и бесстрашного - другого такого не будет. Кто посмеет обвинить его в неправоте?

Но Верникрай хватает отрока за плечи, крепко встряхивает и в самое ухо своему хозяину кричит:

- Что делаешь?!

Он снова и снова встряхивает отрока. Голова Изяслава мотается из стороны в сторону, в глазах гаснут огоньки безумия. Он трезвеет. Отрок закрывает голову руками и бросается прочь, подальше от этого места, где только что собирался совершить ещё одно злодейство. Ох, хоть бы забыть всё, что было в этом городе! Он ведь не хотел ни убивать, ни жечь. Как это всё случилось? Если бы только они не убили Турволода...

А Верникрай и Гром уже врезались в толпу. Они расшвыривают воинов. Гром молча молотит длинными руками направо и налево. Верникрай кричит:

- Скоты! То ж братья ваши! Над своими надругаетесь! Ироды! Тати!

И люди: одни - от слов, другие - от ударов, приходят в себя. Понимают, что натворили. Ужасаются самих себя, останавливают других своих товарищей, что в разных концах города творят то же самое.

Лишь к ночи стих в городе крик. Усталые от бесчинств, воины заснули где попало. Многие не проснулись, замёрзли. Снег валил всю ночь и заносил раненых, умирающих и замерзших.

Утро наступило морозное, ясное. Блестел под солнцем снег, синел вдали лес. Город был молчалив и суров.

Воины не глядели в глаза друг другу. Бывалые дружинники, поседевшие в битвах и зачерствевшие сердцами, и те бродили с опущенными головами. И князь, проезжая по улицам Минска, не слышал приветственных возгласов. Воины провожали его угрюмыми, полными укоризны взглядами: он толкнул нас на лиходейство. А кто чужих не помиловал, не помилует и своих.

И ученик Славяты Гром сказал Верникраю так зычно, чтобы все вокруг слышали:

- Не ищи врага в бору - ищи в своём дому. Земля нынче принимает муку не от чужинца, а от своего князя!

6

Сразу же после взятия Минска дружина черниговского князя и несколько сот киевлян под водительством Святослава отправились отвоёвывать Новгород. Остановились в одном перестреле от города, в лесу. Черниговский князь созвал малую думу. Он сказал:

- В Новгороде много полоцких воинов. Они заставят и новгородцев биться с нами. Как войдём во град?

Первым откликнулся княжич Мстислав:

- Они нас не ожидают. Дай две сотни конных, я выберу миг, проскочу с ними в ворота. А там и вы все нагрянете.

- Река крови прольётся напрасно, - возразил ему старый воевода Гарлов. - Надо по-иному деять. Подадим новгородцам знак, что мы подошли, пусть сами на полочан поднимутся, освободят из поруба посадников и ближних его. А мы поможем.

- Разумно! - похвалил его Святослав. - Зверя бьют - поры ждут. Вначале надобно из поруба посадника выпустить. А там уж он со своими боярами люд поднимет, ворота нам откроет. Лазутчиков пошлём во град... Допроси бояр и гридней, воеводо, кто из них был в Новгороде, кто знает град. Умелый лазутчик - успеху попутчик.

И вот уже Изяслав-отрок с двумя десятками дружинников собрался в опасный путь. Переодетые в купцов, они должны были проникнуть в город, перебить стражу у поруба и выпустить оттуда Остромира, Вышату, боярина Чудина и других знатных мужей, а затем под их началом поднимать люд.

Стража у ворот ничего подозрительного не заметила, не услышала бряцания кольчуг и мечей под плащами новоявленных купцов, пристроившихся к немецкому обозу. Дождавшись темноты, Изяслав повёл воинов к порубу, находившемуся у посадничьего дворца. Они неслышно убрали сторожей, выпустили из поруба пленников. Остромир узнал отрока. Даже он, рассудительный, хладнокровный, слегка расчувствовался:

- Яко сын мне будешь, заместо брата Вышате.

И русоволосый Вышата обнял отрока:

- Здрав будь, брате!

Вновь уголёк давней, покрывшейся пеплом надежды вспыхнул в сердце отрока. Он вспомнил печальные глаза и покорное нежное тело Селии. Теперь-то Вышата не откажет ему, отдаст рабыню. Хорошо тому добро делать, кто помнит...

Той же ночью Святославовы посланцы постучали в дома, указанные Остромиром. А на рассвете, как только войско черниговского князя показалось у городских стен, несколько сот новгородцев изрубили полоцких дозорцев и открыли ворота. Конники Мстислава беспрепятственно проскакали ко дворцу, пленили нового посадника и его ближних.

Князь Святослав торжественно въехал в город под восторженно приветственные крики новгородцев, вышедших его встречать. Умельцы звонари показывали своё умение: громом бухали и гудели била, рассыпали малиновый звон колокола.

Радость вызванивала в сердце Изяслава-отрока. Он узнал, что Селия при новом посаднике была плясуньей и по сей день живёт во дворце. Отрок вошёл в покои терема, разыскал Вышату. Тот обрадовался, увидев его:

- Сегодня у нас пир, брате. Красное место - для князя и для тебя.

- У меня есть просьба к тебе, брате, - поклонившись, молвил отрок.

- Говори. Всё сделаю, - ответил Вышата. - Кто мне резан, тому я гривну.

- Отдай мне рабыню твою, Селию...

Отрок увидел, как вспыхнуло, налилось румянцем лицо боярина. Вышата быстро наклонил голову, его голос дрогнул:

- Проси всё, что хочешь, но иное. Селию сейчас отдать не могу. Измаялся я без неё, истосковался... Оторвать её от себя - всё одно, что свою десницу отрезать или око выколоть. Не могу...

Изяслав резко повернулся, не слушая дальнейших слов Вышаты, побежал из светлицы. Значит, вот чего стоят уверения в братской любви, благодарность за спасение из поруба! Ну, ладно... Просьбами ничего не добьёшься, надо действовать иначе. Всё равно Селия будет с ним!

Гнев и отчаяние совсем опьянили отрока. Слишком велика была его. надежда, слишком горьким явилось разочарование. Неудачи следовали одна за другой, сколько же можно? Не много ли для одного? Он слышал за спиной шаги Вышаты, его голос, но не оборачивался.

Внезапно Изяслав остановился, оперся о стену. Навстречу ему по узкому коридору шла Селия. Он уже издали узнал её. Такая же, как когда-то, робкая и быстрая, словно вспугнутая птица.

Отрок медлил недолго. Бросился к ней, схватил за руку:

- Селия!

Она не прильнула к нему, а наоборот - слегка отстранилась.

- Это я, Изяслав! Не помнишь?

Она кивнула головой: помню, её взгляд на миг коснулся его глаз и вильнул в сторону, туда, откуда спешил к ним Вышата. Отрок тоже услышал его шаги.

- Не бойся, - сказал он, и его рука легла на рукоять меча. - Пойдём отсюда!

Наконец он услышал её голос - милый голос, который так часто звучал в его памяти, не давая уснуть. А когда отрок засыпал, голос звучал опять, произносил самые заветные слова, которые говорят любимым.

- Нет, - сказала Селия. - Не пойду с тобой. Вот идёт мой господин. С ним останусь.

Она указала на Вышату.

Отрок оцепенел. Смотрел то на неё, то на боярина. Он не понимал, что случилось. Неужели она так боится Вышаты? Или полюбила боярина? А его, Изяслава, разлюбила? Значит, он напрасно так стремился к ней, так тосковал. Всё напрасно...

И никто, даже Селия, не мог бы ему рассказать, что с ней случилось. Ибо и она сама не понимала, почему предпочитает боярина Вышату отроку Изяславу. Нет, она не любила боярина. Просто он стал её господином. Сильным господином. А она, дочь Хорезм-шаха, успела за это время стать настоящей рабыней, и в её душе покорность и преклонение заняли место любви. Она преклонялась перед тем, кто богаче и сильнее, - это и была любовь рабыни...

Отрок отпустил её руку, отстранил Селию и пошёл к выходу. Ему казалось, что потолок дворца навис совсем низко, и он нагнул голову, чтобы не ушибиться.

Через три дня Святослав повёл своё войско к берегам Немана на соединение с головными силами. На правом крыле дружины скакал Изяслав-отрок. Он ни разу не оглянулся на Новгород, думал свою горькую думу. Вот и ещё один человек ушёл вслед за Турволодом из его жизни. Ему казалось, что Селия умерла, исчезла навсегда, и, конечно, он не мог знать, что им ещё суждено встретиться.

7

На берегах Немана зажглись костры, заржали кони, забряцало оружие. На холмах раскинулись шатры. На одном берегу - три шатра Ярославичей, на противоположном - один, Всеславов. Ещё совсем недавно все четыре шатра стояли рядом в битвах, и торки, только услышав о приближении соединённого русского воинства, бежали. А нынче степнякам нечего бояться - русичи заняты распрей, сражаются между собой.

Невесёлые мысли иссушают Всеслава. Битва будет тяжкой. У него сил вдвое меньше, чем у Ярославичей. И отступить нельзя - некуда. Расплата ожидает полоцкого князя. Думая о ней, он вбирает голову в плечи.

Если бы победил он, Всеслав, тогда вся вина за распрю пала бы на голову Ярославича. Люд бы вспомнил, как князь Изяслав тайно благословил сыновца на взятие Тмутаракани, как обещал присоединить к Полоцку Псков, да обманул князя Всеслава, как жёг Минск. А если победят Ярославичи, люди вспомнят, как он, Всеслав, грабил караваны, как взял на щит Новгород.

И ведь так удачно полоцкий князь начал поход. Оповестил о коварстве Изяслава Ярославича всех, кого только мог. Через своих лазутчиков и приспешников распустил слух, что хочет править вместе с боярами, что как только сядет на киевский престол, каждый боярин получит такие права, о которых и не мечтал при Ярославиче. Тайно откликнулись на этот призыв многие киевские бояре, затаили в душе измену.

Всё так удачно складывалось. Казалось, уже близок великокняжеский стол, незаконно отнятый у его деда, старшего сына Владимира Красно Солнышко. Сядет Всеслав в киевском теремном дворце, начнёт править, и все убедятся, что он - мудрый правитель, и забудут о злодеяниях. Быть может, забудут и о страшней язве на его челе, и о легенде, связанной с этим уродством. Может быть, сияние власти прикроет язву лучше и надёжнее, чем неснимаемая повязка?

Всеславу казалось, что характеры людей во многом зависят от состояния их тела, от их здоровья и недугов. И сами люди не властны ни над своей злобностью, ни над своей добротой. Может быть, он, Всеслав, был бы добрей и доверчивей, если бы не эта язва.

Он изучил труды греческих и арабских историков и мудрецов. Он знает шесть языков. Он мудро управлял Полоцком, сумеет так же управлять и Киевом. Но для этого нужно в первую очередь победить Ярославичей. Да и слишком далеко зашёл полоцкий князь, чтобы теперь остановиться.

Исполненный мрачной и отчаянной решимости, Всеслав зовёт воеводу:

- Зачинай рать!

...А лучше бы не начинать Брячиславичу битвы. Легли полочане на лёд, в снег, окрашивая белое алым. По их телам проскакали кони Ярославичей.

Только чудом удалось спастись самому Всеславу. Уже окружили его киевские дружинники, уже воевода Коснячко указал на него пальцем верным воинам своим, как примчался с десятком всадников боярин Стефан на вороном коне, разомкнул мечом смертельное кольцо и увёл Всеслава.

Новгородец Верникрай, преградивший дорогу всаднику, упал на снег с разрубленным шеломом.

8

Войско полоцкого князя было разбито. Но сам Всеслав Брячиславич ещё представлял угрозу для киевского князя. Приходилось опасаться, что он отсидится в Полоцке, соберёт новые дружины и двинет их на Киев. Изяслав узнал также о шептании нескольких недовольных киевских бояр: князь Всеслав обещал-де нам милости, когда овладеет столом.

Важно было обезвредить Всеслава.

Князь Изяслав собрал боярскую думу. Мужи думающие высказывались по-разному. Одни предлагали идти на Полоцк, другие - снарядить к Всеславу послов, теперь-то он согласится на любые условия, не надо и битвы начинать.

Брат Святослав советовал киевскому князю пригласить отступника к себе, пожалеть, отдать обещанный Псков. Тогда Всеслав, убедившись на горьком опыте в силе Ярославичей, смирится навсегда и станет верным союзником киевского князя. Не всё ж таской, иной раз и лаской. А господин гневу своему - господин всему.

Изяслав уловил во взгляде брата насмешку, а в его словах заподозрил тайный умысел. Отчего это черниговский князь усердствует ради злодея, что замышляет? Изяслав обычно держался с братом смиренно, а тут, задетый за живое, вспылил. Отдать Псков? Усилить Всеслава и ослабить своё княжество? Как бы не так! Да ведь Брячиславичу это и нужно. Он крикнул Святославу:

- Отчего ты не отдашь ему кус своей земли?

Черниговский князь обиделся, пожал плечами, вышел из шатра. А за ним - и Всеволод...

Изяслав Ярославич остался один. Неужели придётся вступить в переговоры с Всеславом? Изяслав догадывается, чем это кончилось бы. Те бояре, которые предлагают идти на Полоцк, стали бы насмехаться над киевским князем: побоялся, дескать. Святослав был бы доволен: раз Всеслав остался полоцким князем, Изяславу придётся его опасаться, теснее дружить с братьями и быть по отношению к ним более уступчивым.

Но пойти на Полоцк - значит затянуть междоусобицу надолго. Полоцк хорошо укреплён, его в одночасье не возьмёшь... А степняки только и ждут удобного времени...

В эти иссушающие ум часы раздумий кто же придёт на помощь киевскому князю, как не родной сын? Святополк появился в шатре как обычно - тихо, кошачьей походкой, смиренно потупя глаза. Изяслав обрадовался приходу сына. Ведь дело идёт о наследстве, что достанется сыновьям после смерти князя, о киевском столе. Большим будет наследство - большой будет и доля каждого из сыновей. Тут задеты кровные интересы Святополка. Он должен дать дельный совет.

Княжич долго не отвечал на слова отца. Потом придвинулся ближе и произнёс полушёпотом:

- Господь говорит: "И беру его к себе, и оставлю ему грехи и прегрешения". Хорошо, если бы Господь прибрал Всеслава. А лучше всего, чтобы Брячиславич добровольно отдался в твои руки. Тогда надо его посадить в поруб. "И лев станет котом, и враг твой станет забавой в доме твоём..."

Князь удивлённо посмотрел на сына. Что он говорит? Это же всё несбыточно!

А Святополк, догадываясь о мыслях отца, продолжал:

- Святослав и Всеволод говорят: "Зови Всеслава". Ты и зови. Требуют: "Клянись". Ты поклянись - не подниму руку на Брячиславича, если сам придёт. "Да не ослушаешься братьев своих". А Всеслава тихонько да ласково посади в тёмный поруб. И пусть там сгинет!

Ярославич даже приподнялся в кресле. Сын предлагает преступить клятву. Это ужасно! Он, Изяслав, всегда предпочитал благо, честность и христианское прощение. И если он выступил, чтобы покарать злодея, то заботится не только о себе, но обо всём люде, которому несёт благоденствие. Изяславу вспомнилась его молодость, благородные мечты, благие порывы. Немало кровавого пота он утёр за Русскую землю. И не он ли дописал отцову "Правду" "Правдой Ярославичей"? Он заботился о народе, о том, чтоб не отнимали напрасно жизнь у боярина и челядина. Чем-то пьянящим, как аромат весенних цветов, пахнуло из прошедшей юности на Ярославича, что-то светлое встало в памяти, но его заслонила тень полоцкого князя, грозящего отобрать власть.

Слова сына вызвали у князя возмущение. Не кроется ли в них предательство, на которое Святополк горазд?

Княжич глядел на отца широко раскрытыми ясными глазами и мысленно молился: "Преступи клятву, преступи клятву. Тогда Всеслав, враг твой и мой, сядет в поруб. А вина за клятвопреступление падёт только на тебя. Бояре, монахи, да и весь люд ополчатся на князя. И прогонят. А Всеслава уже нет. И кто же взамен тебя в князи киевские? Я, грешный". А вслух:

- Клятва глупому страшна, умному - смешна.

Глядя в чистые глаза сына, Изяслав смягчился. Что ни говори, а слова его разумные. Ведь он предлагает действовать на пользу родимой земле одержать полную победу малой кровью. Если сначала люди и осудят князя, то затем всё же поймут, что он прав, вспомнят, что Всеслав первый нарушил своё слово. Только как это осуществить? Где взять верных людей для выполнения такого поручения? Князь обратился к сыну:

- Какие же воины полонят Всеслава после моей клятвы? Кто осмелится?

Святополк приободрился. Ответил отцу уверенно:

- Есть такие воины. Прикажешь - сделают. А и ты после не забудешь их.

Ярославич понимал: сын имеет в виду Жариславичей. Но он не возразил Святополку. Ибо кто возьмёт на себя такое чёрное дело, как не Жариславичи? Кто поддержит князя-клятвопреступника, как не они?

Князь опять нахмурился и спросил:

- Знаешь ли, как тяжко осудят меня люди?

Святополк глянул на отца ясными глазами:

- Мудрые говорят: "Победителя не судят!"

9

Изяслав-отрок возвращался вместе с дружиной из полоцкой земли. Он ехал рядом с колымагой, на которой метался в бреду раненый Верникрай. Коснячко хотел оставить новгородского древосечца умирать на поле, но Изяслав выпросил разрешение везти Верникрая в Киев.

Как не помочь в беде, которая и тебя может ожидать за первым поворотом дороги?

Отрок огляделся. Леса на окоёме[92]... Снега... Воины с обветренными лицами. Верникрай мечется на колымаге.

10

Всеслав Брячиславич с небольшой дружиной переправлялся через Днепр вблизи Смоленска. Он сидел на корме лодьи и глядел затуманенными глазами на воду. Кто знает, доведётся ли вернуться живым от дяди? Он вспомнил, как по спине прошёл холодок, когда посол сказал: "Великий князь киевский Изяслав Ярославич кличе в гости сыновца, князя полоцкого Всеслава Брячиславича, призывае на думу родовичей, на яденье весёлое, на пир. Великий князь киевский отпустил тебе все обиды и поношения и с тобой мира желает. И просит, дабы и ты оставил обиды свои и злые умыслы. С раскрытой душой к нему, княже, прииди".

Всеслав ничего не ответил послам Ярославича, созвал думу из немногих верных своих. На думе говорилось разное. Спор решил боярин Стефан:

- Истребуй с Ярославича крестное целование и клятву на мече, что не причинит тебе зла, - говорил Стефан. - А там и поезжай.

Если бы знал Всеслав, что, говоря это, Стефан думал: "Хорошо бы князю Изяславу сломать клятву. Тогда даже печерские монахи отвернутся от него, и папа сможет сказать: потому и не принял он католичества, что погряз в безбожии, клятвопреступник! А Всеслав, обезглавленный или заключённый в поруб, стал бы мучеником. Его имя освятилось бы. И взяв это священное имя на хоругвь, по костям павших папа пришёл бы на Русь".

Но Всеслав не разгадал замысла Стефана, хоть и настораживал его этот боярин. Стефан явился в Полоцк из земли ляхов, но Брячиславич мог присягнуть, что боярин не поляк. Стефан говорил, что служил лишь франкскому и польскому королям, но Всеслав подозревал, что у боярина совсем другой повелитель. Стефан утверждал, что связан с Римом лишь как ревностный католик, но всё говорило о том, что он выполняет важные поручения папы. Это последнее обстоятельство и заставляло Всеслава относиться к боярину с особым уважением, чутко прислушиваться к его словам и всегда быть настороже.

Не поостерёгся на этот раз. Лодья несёт Всеслава всё ближе к человеку, который его боится и ненавидит.

Бояре Ярославича встретили полоцкого князя с почётом. Прямо под его ноги на берег бросили и вмиг разостлали длинный ковёр. По нему навстречу гостю пошёл Ярославич. Они обнялись на виду у бояр и троекратно облобызались. Бояре грянули: "Слава!" Звенели гусли, пели свирели.

А Изяслав-отрок, глядя на целующихся князей, думал, что не увидят этого целования воины, сложившие головы под Минском и на берегах Немана...

Облобызавшись, князья направились к шатру. У самого входа Всеслав остановился в нерешительности. Увидя это, Ярославич выхватил меч и осенил им себя, словно крестом:

- Да оборотит Господь сей меч против меня, если содею тебе лихо! сказал он.

Произнося эти слова, Ярославич дрожал от страха. Что он говорит? Что делает? Вот решающий миг, черта, которую надо преступить! Сейчас он для всех окружающих - правдивый, богобоязненный, а перешагнёт черту - станет клятвопреступником.

Муки нерешительности были нестерпимыми. Чтобы они поскорее закончились, князь Изяслав, опережая своего дружинника, сам отдёрнул золочёный полог, закрывавший вход в шатёр. И как только Всеслав туда вошёл, чьи-то руки сдавили ему шею, закрыли рот. Его глаза налились кровью. Он отыскивал взглядом Ярославича. Но тот, не в силах вынести зрелища, выбежал из шатра, сел на коня и ускакал.

Связав князя по рукам и ногам, Жариславичи отошли от него и о чём-то заговорили между собой.

Всеслав попытался двинуть руками, но верёвки крепко держали его, врезаясь в тело. К полоцкому князю подошёл младший из Жариславичей, Ярволод, ослабил путы, заговорщицки подмигнул. Всеслав ответил ему благодарным взглядом.

Жариславичи ликовали. Теперь-то князь Изяслав будет вынужден приблизить их к себе. Но на всякий случай надо ладить и с побеждённым. Неизвестно, что будет завтра. Но что бы ни было, кто бы ни победил, Жариславичи разделят с победителями добычу и останутся в выигрыше.

11

Красный праздничный звон плывёт над Киевом. Огромными ступенями возносится к небу гранитно-мраморная церковь Пречистой Богородицы, прозванная Десятинной. Слышится нежное протяжное пение. Христиане празднуют победу князя Изяслава над полоцким злодеем.

Церковь набита битком. Каждому хочется посмотреть богослужение, совершаемое самим архиереем. Архиерей одет в раззолоченный саккос[93] с короткими рукавами. Поверх саккоса через плечо перекинут длинный широкий плат, украшенный крестами, сложенными из крупных яхонтов. На груди, пониже креста, висит золотая панагия - круглый образок Божьей матери. Главное украшение архиерея - митра. Она сверкает драгоценными камнями, и мирянам кажется, будто служителя окружает ореол святости.

Роскошное облачение гармонирует с великолепием церкви. Пол сложен из разноцветного мрамора и муравленых[94] плит. Стены украшены мозаикой, фресками. А стены алтаря испещрены мусией - мозаикой из четырёхугольных разноцветных стеклянных камешков. Искуснейшие мастера выкладывали мусию четыре года.

Посредине церкви стоят мраморные гробы Владимира Святого и его супруги Анны, а вокруг них навалены сосуды, одежды, шкатулки, чаши, свезённые из разных концов земли.

Недалеко от Десятинной церкви, в храме Софии, также полно людей. И здесь истово крестятся, бьются лбами об пол, жарко шепчут молитвы. И здесь молятся за здоровье Ярославича, благодарят Бога за дарованную победу. И здесь блестит золото и драгоценные камни.

Нет великолепия лишь в тесной деревянной недостроенной церквушке печерских монахов, Феодосий смиренно стоит вместе с другими монахами в такой же, как у них, простой чёрной рясе и молится.

Блестят его огромные глаза на иссушенном жёлтом лице, шевелятся бледные тонкие губы. Феодосий опьянён радостью: зачинатель распри разбит! Это послужит уроком другим князьям. Да будет Русская земля великой и единой, недоступной диким ордам кочевников, несокрушимой! И на той великой Руси да будет единый князь Изяслав Ярославич и единый духовный пастырь!

В это время в церквушку вошёл монах в изорванной рясе, с клюкой в руке. Он протиснулся к Феодосию.

- Новые вести, брате, - заговорил он. - Всеслава полонили.

На худых щеках игумена появился слабый румянец. То, что сообщил странствующий черноризец, - великое благо и для земли, и для веры православной. Теперь Феодосий сможет сказать верующим: Бог внял нашим молитвам и покарал начинателя распри.

Игумен приосанился и громко сказал:

- С Божьей помощью полонили князя.

- Не с Божьей, а дьявольским умыслом, - возразил странник.

Феодосий отступил от него:

- Неподобное глаголешь!

- Услышь недостойного, труба Господня, - быстро и подобострастно проговорил монах. - Преславный князь Изяслав Ярославич вначале поклялся Божьим именем на мече не тронуть и волоса с главы Брячиславича, звал его в гости. Всеслав доверился и приехал. А князь Изяслав Ярославич свою клятву преступил.

- Поклялся именем Божьим? - переспросил грозным голосом игумен.

Странник подтвердил свои слова.

Феодосий словно стал меньше ростом. Его худые плечи ещё больше ссутулились. И раньше не верил он властолюбцам. Много разных клятв они давали, но преступали их неизменно, когда это было им выгодно. И лишь одна-единственная клятва - на мече - была пока нерушимой. В ней соединялись святость имени сына Божьего и сила оружия. Не хлеб - его можно забрать у пахаря, не Бог - вместо него можно позвать на помощь дьявола были главной святыней. Но что стоит князь без оружия?

А теперь и этот предел перейдён. Не осталось больше клятвы, на которую можно положиться.

"Господи, всесильный и всеблагий, зачем сие допускаешь? - спрашивал Феодосий мысленно. - Если князь преступил клятву, освящённую Твоим именем, кто же соблюдёт клятву отныне и кто будет почитать Тебя? Кому верить? Кто будет славословить имя Твоё и веру? Кто не усомнится в силе и святости Бога и Божьих слуг?"

12

Князь Изяслав въезжал в Киев под колокольный звон. Но был угрюм. Во взглядах бояр, обращённых на него, он читал осуждение и страх. Князь знал: кого боятся, того и ненавидят. Чтобы заглушить укоры совести, он раздувал в себе обиду, думал: "Разве для себя совершил я лиходейство? Неужели лучше было бы затянуть войну, а тем временем степняки с другой стороны ударили бы? Нет, пусть уж лучше я прослыву клятвопреступником, но землю свою не отдам на поругание!"

И уже видел он себя безымянным героем, мучеником за землю свою, жертвы которого никто не понял. Не он был виноват - другие были пред ним виноваты - от этой мысли горько и сладостно становилось на душе.

А бояре думали по-своему: князь преступил священную клятву, ему теперь верить нельзя ни в чём. И уж если он так поступил со своим сыновцом, то с любым из нас разделается ещё проще. Кто зря поклялся мечом, всё тому нипочём.

Князь Святослав не доехал до Киева. Он отговорился болезнью и свернул в сторону Чернигова. И Всеволоду советовал поостеречься: "Не знал я раньше за братом коварства и пронырства византийского. А в последнее время приметил в нём и властолюбство чрезмерное. Как бы это не обернулось против нас. Опасайся, брате, за свой удел".

Гордо переступал тонкими ногами белый конь под князем Изяславом. Позванивали украшения и оружие, Ярославича окружали Жариславичи. Они улыбались, глядели на князя с благоговением. Но Изяслав не доверял им, как, впрочем, не доверял теперь никому.

И Феодосий, игумен печерский, вглядывающийся из-за спин встречающих в хмурое лицо князя, думал: "Воистину устами людей говорит Бог: властителя-лиходея люд боится, да и лиходей всех страшится".

13

Тёмный горячий туман висел над огромной бугорчатой поляной. Голосил ветер, как на кладбище, - ему раздолье. Кое-где из-под снега чернели развалины, дотлевали балки. На этом месте стоял город Минск, блестели кровли теремов, жарко пылал огонь в кузницах, девушки пели песни. Теперь по ночам тут страшно ухает и хохочет филин, словно высмеивая людскую глупость. Загораются угольки волчьих глаз.

Один снежный бугорок зашевелился. Сытый ворон, лениво взмахивая крыльями, отлетел в сторону. Из-под снега показалась рука человека. Медленно, отряхивая снег, человек встал на четвереньки. Огляделся по сторонам. Белая муть. Холмы. В глазах человека - безумие. Из потрескавшихся губ вырвался хриплый крик:

- Люди-и-и!

Из лесу появились какие-то причудливые тени. Они двигались боязливо, останавливались, прислушивались. Многократное эхо повторяло одинокий крик.

Люди вышли на поляну. Их шестеро. Одежда висит клочьями, в прорехах видно окровавленное тело. Они идут к тому, кто кричал.

Прошло немного времени, и на поляне запылал костёр. Завидя пламя, из лесу подошли новые беглецы. Отогревшись, они начали раскапывать снежные холмы, доставать балки, щепки, подбрасывать в костёр. Кто-то обнаружил трупы родных... Люди старались не смотреть на плачущего. Каждый потерял близких. Их трупы - рядом, под снегом. Только копни.

Копать нужно. Нужно доставать всё, что может пригодиться для постройки жилищ.

А вот люди наткнулись на раненого киевского воина. Рядом с ним лежали два мёртвых минчанина. Раненый застонал и распрямил согнутую ногу. К нему бросились погорельцы с искажёнными лицами:

- Ворог! Убить!

Им преградил путь длиннобородый старик:

- Погодите!

Старика поддержало ещё несколько человек. Провожаемые недовольными взглядами, они подняли раненого и перенесли под дерево.

- Кто будешь?

- Дубонос я, градодел, - прошептал раненый.

Старик громко сказал:

- Не боярин он. Градник. Пособит нам город подымать. - Он обвёл взглядом земляков и укоризненно добавил: - А вы убить хотели. Убить легко, да душе каково? Пускай градник живёт с нами.

Всё сильнее задувал ветер. Казалось, колючие снежинки не падают на землю, а носятся в воздухе.

Старик задумчиво проговорил:

- Земля наша... Кому её хитить, а нам - подымать...

Минуло несколько дней, и удивлённый ворон услышал, как на мёртвом поле застучали молотки. Недовольно каркнув, он улетел прочь.

Откопаны и очищены колодцы. Поднимаются крыши землянок. Хлопочет киевский градодел Дубонос. На него всё ещё косятся, но общая работа сближает всех. И вот - за две недели сложена часть городской стены. Через полтора месяца возвышается небольшой детинец. Но кто украсит дома нового Минска? Кто вырежет из дерева петуха или медведя? Где они - минские древосечцы, известные своим умением на весь свет? Где богатырь Величко? Все помнят, как низко кланялись ему немецкие послы, приглашая в свою землю отделывать суровые храмы. А где умелец Дятел? За петухов, вырезанных им из дуба, варяжские купцы давали неслыханную плату. И Величко, и Дятел, и десятки других умельцев лежат под снегом. Их руки никогда уже не возьмут струга.

Новосёлы стоят молча. Снежинки тают на строгих лицах.

И тогда к старшему из новосёлов подходит тоненький, бледный, как свечечка, большеглазый мальчик.

- Я вырежу кочета.

Люди с сомнением смотрят на него. Но пусть попробует. Всё-таки этот малец - младший сын Дятла.

Мальчик принимается за работу. За ним некоторое время наблюдают, потом расходятся, чтоб не мешать. Тонко поёт дерево под пальцами. Оно бывает неподатливым, а бывает мягким как воск - смотря кто к нему притрагивается. Мальчик всматривается в наслоения, постукивая, прислушивается. Отец говорил: "Каждое дерево имеет свой голос и свою душу. Узнаешь её - и дерево покорится тебе". Отец всё знал...

Мальчик закусывает губу и опять строгает. Он вспоминает отцовские руки, шероховатые, с набухшими жилами. Эти руки мертвы. А вещи, сделанные ими, живы и служат людям в разных землях - и в полоцкой Софии, и в варяжских городах... Он не посрамит отцова имени.

И когда взошло солнце, люди увидели на крыше детинца деревянного петуха. Он был похож на птиц, которых делал старый Дятел, только у этого кочета клюв был длиннее и острее и крылья распростёрты в воздухе.

Новосёлы глядели на петуха, и хмурые лица прояснялись. На Руси издавна любили эту голосистую птицу. Ведь она возвещала людям о восходе солнца.

Глава XIII

ПОЕДИНОК

1

Верникрай метался на постели под кожухом, и пустые рукава взмахивали в воздухе, словно пытались за что-то ухватиться. Рядом на обрубке колоды сидел Славята и наблюдал за больным. Он дружил с новгородцем и теперь делал всё, чтобы спасти ему жизнь.

Здоровье Верникрая всё ухудшалось. Рана на голове не заживала. Правый глаз не видел. Большую часть времени раненый был в беспамятстве, выкрикивал проклятия, бессвязные слова. Его лицо, когда-то бело-розовое, ставшее при ранении бело-жёлтым, приняло синеватую окраску. Синевы становилось всё больше, она уже затрагивала и губы.

Жена Славяты решила, что раненый умирает, поспешно накинула платок и выбежала из дому. Она собралась звать священника, чтобы причастил умирающего. Женщина очень боялась, что Верникрай умрёт без отпущения грехов. Но ей неожиданно повезло. Неподалёку от Оружейного конца, на большой дороге, ведущей из града, она заметила возок, запряжённый двумя лошадьми. Возком правил какой-то челядин, а на подушках сидел монах.

Увидев женщину, черноризец благословил её, и она решилась высказать свою просьбу. Пошла рядом с возком, плача, рассказала о беде.

Монах приказал челядину остановить возок, кряхтя, слез и пошёл вслед за женщиной. Он был ещё не очень старый, но иссушенный, какой-то бесплотный, с большими ясными глазами.

Скрипнула дверь, и Славята увидел перед собой монаха. Он его сразу узнал, хотя видел всего один раз. Да это же сам игумен Феодосий! Староста поклонился. Игумен подошёл к больному. Тот открыл здоровый глаз, в его лице игумену почудилось что-то знакомое. Неужто это тот дерзкий возница, который когда-то его отвозил из княжьего теремного дворца к печерам и заставил трястись верхом на коне? Он тогда сказал: "Черноризче, ты вечно нероба..."

И Верникрай узнал Феодосия. Он испугался, слабо шевельнул бескровными губами:

- И ты пришёл? Выходит, бойся не бойся, а смерть за порогом...

Феодосий притронулся рукой ко лбу раненого. Игумен почувствовал под пальцами неестественную мягкость и рыхлость кожи. Вмятины долго оставались, словно бы ткнул в подушку. Феодосий подумал: жизнь его уже ничем нельзя спасти - и молвил:

- Умирает раб Божий. Не долго ему осталось мучиться. Время о душе позаботиться.

Тут дверь опять заскрипела, и в доме появился ещё один человек, очень похожий на Феодосия - такой же иссушенный, слабый телом и с такими же блестящими умными глазами. Только лицо его было смуглым, а не бледным, как у игумена. Увидев Феодосия, он отступил к двери, но помедлил, набрался решимости и подошёл к раненому.

Когда-то Верникрай оказал лекарю Маку услугу - помог принести из лесу набитый травой и кореньями мешок. Мак дал ему за это две ногаты. С той поры новгородец не раз помогал лекарю за небольшую плату. И вот, услышав о ранении Верникрая, Мак поспешил к нему.

Лекарь взял больного за руку. Пульс был неровный, прерывистый. Опытный глаз сразу же отметил угрожающую окраску раны. Но Мак надеялся на крепкий организм древосечца. Он обернулся к Славяте и сказал:

- Излечу его.

Жена кожемяки шагнула к лекарю, чтобы оттолкнуть пособника дьявола от больного. Славята схватил её за плечо и остановил.

Феодосий указал пальцем на больного и, глядя на Мака, раздельно повторил:

- Господь призывает грешника! Не о животе его, но о душе думать надобно.

Эти слова поколебали решимость лекаря. Нельзя упорствовать. Но воспоминание о вынужденной присяге и перемене имени до сих пор жгло сердце Мака.

- Новгородец пострадал в бою за дело, которое ты назвал святым и богоугодным. Господь не должен бросать его в беде, - возразил он Феодосию.

Игумен строго взглянул на Славяту, потом на его жену.

Он ожидал, что они прогонят лекаря.

Славята подошёл к Маку и сказал:

- Лечи! Бог души не вынет - сама душа не выйдет.

"Если пособник дьявола излечит Верникрая, - думал он, - то в этом не будет ничего дурного. Ведь дьяволом монахи называют и Перуна".

2

Мак хлопотал целый день у постели Верникрая. Он выстукивал и выслушивал новгородца, прощупывал рану, следуя учению князя врачей: "Тебе должно знать, что каждый отдельный человек обладает особой натурой, присущей ему лично. Редко бывает или совсем невозможно, чтобы кто-нибудь имел одинаковую с ним натуру". "Узнай больного - узнаешь и болезнь", говорил отец.

Мак решил применить "вторичное очищение", при котором с помощью кровопускания и сокоизгоняющих мазей очищается голова. Лекарь был убеждён: поскольку одного из основных четырёх соков - крови - в теле недостаточно, другие соки - чёрная желчь из селезёнки и жёлтая желчь из печени - хлынули на её место, превращаясь в испорченные, дурные соки.

Мак варил травы, с помощью Славяты растирал в ступе промытый шлак меди, замешивая его с жиром наподобие теста, смачивал соком незрелого винограда и сушил лепёшки на солнце. Затем опять смачивал, сушил и растирал в порошок.

Славяту разбирало любопытство. Отчего этот странный лекарь не пришёптывает, не делает колдовских знаков, не молится антихристу? Словно бы и связан с дьяволом, а готовит своё варево. И кожемяка был очень доволен, когда как-то заметил, что Мак всё-таки что-то шепчет про себя.

"Молится своему господину - дьяволу, - подумал Славята. - Ну, ладно. Пускай молится, только бы Верникрай выздоровел".

Мак действительно шевелил губами. Прикладывая мазь к ране, натирая порошком из медного шлака больной глаз, он шептал поучения Ибн Сины: "Когда ты желаешь оттянуть дурной сок в противоположную сторону, утоли сначала боль того органа, откуда притягивается дурной сок". И ещё он шептал: "Перед тем, как готовить снадобье, десять раз примерься: какую траву и сколько щепоток её класть. Помни: возьмёшь больше, чем надо, лекарство станет ядом, возьмёшь меньше - снадобье будет подобно простой воде, никакого проку. Мера всякому делу вера". Эту мудрость Мак почерпнул не у Ибн Сины и не у греческих мудрецов. Эти слова говорил когда-то отец, простой травник.

Однажды любопытство пересилило выдержку Славяты. Кожемяка одобрительно сказал Маку:

- Видать, твой Бог не требует долгой молитвы, а учит готовить приправы.

Лекарь заулыбался. Он рассказал, что бороться с болезнями его научил не Бог, а люди - отец, травник Белодед, и лекарь Ибн Сина.

Славята не поверил. Он решил, что лекарь скрытничает, боится доноса. Кожемяка заверил его, что почитает любую веру, если она не приносит несчастья.

- Я не кривлю душой, - ответил Мак. - Ибн Сина и мой отец учили меня распознавать травы.

Он что-то вспомнил, взмахнул рукой и с таинственным видом спросил:

- Вот на Подолии живёт престарелый Бражник. Знаешь его? Он тоже собирает травы и лечит людей. И часто мы с ним собираем одинаковые травы, лишь по-разному их именуем. Так ведь этот старец добрый христианин. И ты, и все другие уверены, что ему не помогает никакой бес. Просто его научил распознавать травы отец, а отца - дед. Люди уже давно убеждались в целебности трав и употребляли их себе на пользу.

Долго говорил Мак. Наконец кожемяка сдался:

- Что ж, пускай человек, а не Бог. Была бы польза. Только... чего Бог не даст, того никто не возьмёт.

3

Не усидеть на месте игумену Феодосию. Ходит-бегает быстрыми шажками из одной кельи в другую, а то затворится в своей печере и молится. Но и молитва не отвращает его от навязчивых мыслей. Виной всему тот проклятый лекарь. Он подрывает основы здания, возводимого игуменом всю жизнь неукоснительно. Хуже того - он как бы задаёт игумену вопросы, размышлять над которыми - грех, а не размышлять невозможно. Какие поступки угодны Богу, а какие неугодны, и почему допускает Господь неугодные? Вправе ли человек удлинять самовольный срок своей жизни? В чём он идёт против Бога, а в чём выполняет его тайную волю?

"Господи, покарай святотатца! Покажи свою силу и правоту слуги твоего Феодосия! Яви знак, чтобы уразумел я Твою волю!"

В конце концов игумен не выдержал. И как-то, направляясь к Ярославичу во град, приказал вознице ехать через Подолие, хоть имелась другая дорога, покороче. У Кожемяк Феодосий вылез из возка и, взяв в руку узловатую палку, направился к дому Славяты. Тревожное, острое любопытство не давало ему покоя. Излечил ли Мак новгородца, который по всем признакам должен был умереть?

Игумен толкнул дверь в дом кожемяки и увидел беседующих Славяту и Верникрая. Новгородец лежал на постели, его лицо было ещё бледным, но без угрожающей синеватой окраски. Он заметил гостя и толкнул своего друга. Славята обернулся, поднялся навстречу вошедшему и указал на Верникрая:

- Видишь? Маков учитель Анисина силён.

Кожемяка говорил это без злобы и без насмешки. Он просто сообщал о своём выводе. Феодосий удивлённо и гневно спросил:

- Анисина? Маков учитель - дьявол!

- Нет, Анисина. Он сам имя молвил. Говорит - то и не Бог вовсе, а лечец. Я ж думаю - Бог. И надо ему поклоняться, ибо силён. Гляди, и того покарает, кто поклялся Господним именем, да клятву преступил.

"Вот они - семена клятвопреступления, взошли плодами в умах простой чади", - подумал Феодосий. И от того, что не проклятый лекарь, но и превозносимый монахами князь подрывает основы веры, тоскливая злоба наполнила игумена. Вне себя он крикнул:

- Не Бог у Мака - дьявол!

И снова спокойно ответил игумену Славята:

- Кто спасает, тот и Бог. Без воли Господа и волос с головы не упадёт.

Феодосий больше не слушал. Он выбежал из дома и поспешно направился к возку. Ныли натруженные ноги, болела спина. Но пуще всего игумена мучили сомнения. Почему Бог не защищает своё дело? Почему князь рассыпает семена неверия?..

4

Когда Мак навестил больного, Славята рассказал ему о беседе с Феодосием. Лекарь посмеялся. Посерьёзнев, спросил:

- Отчего даже ты, Славята, думаешь, будто я связан с антихристом? Ведь я говорю тебе - Ибн Сина только лекарь, великий, непревзойдённый лекарь, мудрейший из мудрых, философ, но не Бог. Всё, что делаю я, может совершить и другой человек, если наполнит кладезь своего познания. Целебные травы и в его руках не потеряют целебности, этот острый ножик также будет вскрывать опухоли и резать жилы. Ответь - разве ты не прикладываешь подорожник к нарыву, чтобы вытянуть загнивший испорченный сок? Говорю тебе, Славята, совершаемое мной - лишь плоды моего знания и умения.

В голове кожемяки шла напряжённая работа. Ведь он сам видел излечение Верникрая, наблюдал своими глазами за действиями Мака, больше того - сам помогал лекарю и ни разу не заметил, чтобы тот общался с дьяволом. Всё же ему было трудно поверить, что можно без помощи высшей силы бороться со смертью. Он сказал об этом Маку. Тот заинтересовался:

- А ты страшишься смерти?

- Умереть сегодня - страшно, а когда-нибудь - ничего. Придёт моя година - помру. А прежде времени не сдамся!

- Как же ты узнаешь о пришествии смертного часа?

- Как помру, так и узнаю. Промеж жизни и смерти и блошка не проскочит, - спокойно ответил кожемяка.

Лекарь поразился спокойствию, с которым Славята говорил о смерти. Он, Мак, ученик Ибн Сины, теперь тоже думал о ней хладнокровно, как воин о более сильном воине. Но спокойствие далось ему нелегко. Он вспомнил, как в юности боялся смерти.

Потом он начал изучать медицину, прочёл десятки книг. Он убедился, что смерть везде, во всём, с самого начала; что всё рождается для смерти. Но, умирая, всё распадается и оживает снова. Смерть - для жизни. Мак понял, что смерть - самый сильный враг человека, потому что она заключена в нём самом, потому что она растёт и мужает вместе с ним, наполняется силами вместе с ним. Смерть показалась ему уже не такой загадочной и страшной, но ещё более неотвратимой.

А затем он приступил к врачеванию, он спасал людей из её жестоких объятий, он заставлял десятки раз отступать неотвратимую. И тогда-то к нему пришло спокойствие старого бойца.

И вот оказывается, что таким же спокойствием обладает другой человек, не читавший мудрых книг. Как оно пришло к нему? Где взял он эту мудрость и эту силу?

От раздумья Мака отвлёк стук. Это Верникрай захотел напиться и выронил крынку из ещё не окрепших рук. Лекарь нагнулся, поднял черепок. Что-то вспомнив, спросил у Славяты:

- Выполняешь ли ты, что я наказывал? Кипятишь ли воду?

Славяте стало неловко. Он совершенно забыл об указаниях лекаря кипятить воду, которую даёт пить больному, так как не понимал, зачем это нужно.

Мак догадался об этом по его растерянному виду.

- Тот самый Ибн Сина, с помощью которого я спас твоего друга, сказал он, - учит и предостерегает против невидимых существ, обитающих в воздухе и воде и вызывающих некоторые заболевания. Прославленный Ибн Сина их никогда не видел. Но он наблюдал, что болезни иногда передаются от одного человека другому не только через прикосновение, а и на расстоянии либо через питьевую воду. Он говорил мне: "Путём долгих наблюдений и догадок я пришёл к выводу, что невидимые существа, наподобие мельчайших злых духов, населяют воздух и воду".

- Духов? - перебил его Славята. - Так и ты веришь в Бога?

- О да! - откликнулся Мак. - Я верю в богов. Но мои боги - не Аллах и не Христос...

Он долго рассказывал кожемяке и древосечцу о своих богах, давших человеку разум. Мак видел, как внимательно и с возбуждением слушают его слова эти люди. Да как им не запоминать каждое его слово, когда только что он вернул одному из них жизнь и одолел святого игумена. Значит, могущественны и благодатны его боги. Вера в своих богов и торжество победы над игуменом опьяняли лекаря, он вырастал в собственных глазах, он поднимался всё выше и выше, головой достигая туч, охватывая руками землю. Есть ли наслаждение большее, чем это? Славята, исподтишка наблюдавший за взволнованным лицом лекаря, пересел поближе и положил руку на плечо Маку:

- Ежели что не так сказал, не возымей обиды. Богов много разных. Твои, видать, благодатны.

5

Верникрай выздоравливал. Помощь лекаря уже не требовалась. И всё же Мак часто навещал новгородца. Ученику Ибн Сины полюбились беседы с киевским кожемякой и дерзким древосечцем. И сами эти люди пришлись ему по душе. Было в них что-то родственное ему, мощное, мудрое, великодушное. И вместе с тем было то, чего недоставало Маку, - простота.

Славята и Верникрай также с удовольствием слушали витиеватые рассказы лекаря. От него они узнали о многом: о заморских диковинках, о разных обычаях и законах.

Всех троих сближала общность характеров и ещё больше - разность.

На дворе стоял березол - март, было холодно и сыро. Мак любил сидеть у печи, приворожённый игрой огня. Он смотрел, как вытягиваются длинные языки, загибаются, свиваются в красные кольца, опять взвиваются, трепещут и устало меркнут, оставляя после себя лишь серый пепел. Маку вспоминались горячие слова Верникрая: "Ты мне брата родней". Он не сомневался в искренности новгородца. Вот у него и появился брат...

Лишь восемь лет прошло по возвращении Мака на родину. Разбойники захватили его на пути из Хамадана в Бухару. Мака продавали за бесценок на торжище. Покупатели подходили, ощупывали его мускулы, с сомнением причмокивали языками и отходили. Никто не подозревал, что в тщедушном теле таится могучий дух.

И вдруг на торжище появились новые купцы. У Мака гулко - до тошноты забилось сердце при виде высоких русских шапок с собольей опушкой. И впервые за всю долгую жизнь в рабстве из глаз лекаря потекли слёзы. Он не мог говорить, порывисто шагнув, он обхватил своими слабыми руками широкие плечи купца, прижался к его груди. С удивлением глядели купцы на худого смуглого человека, а он бормотал:

- Меня... Меня... Возьмите на родину...

Купцы сжалились над Маком. Они купили лекаря, привезли в Киев и здесь продали князю.

Он снова увидел русские леса, о которых мечтал в Бухаре, - осенние леса с их разноцветным увяданием, грустным и чистым, с шелестом сухих листьев, с гомоном птиц, улетающих в тёплые края. Он снова напился воды из Днепра - пригоршнями - так, как мечтал под знойным солнцем у ласковых бухарских водоёмов. Почувствовал вкус речной воды, похожий на вкус рыбы и свежих овощей, - и она ему показалась сладкой.

Он слышал вокруг звонкий родной говор, и все лица людей казались ему добрыми и милыми. Он получил всё, о чём мечтал вдали, и всё же старые сомнения не покидали ученика Ибн Сины. Маку казалось, что страшнее всякого горя - бессмыслие жизни. Ведь горе, пусть самое тяжкое, можно развеять, с бедой, самой страшной, можно бороться. Но бессмыслие жизни пока неодолимо. Сколько бы человек ни наполняли шкатулку жизни, она всё равно окажется пустой. Как сказал Гиппократ: "Начало всего едино, и конец всего един, и конец, и начало - одно и то же".

Мак теперь знал: мысли человека не умирают, душа не умирает... А тело? Может быть, и тело не умирает, лишь обретает иную оболочку? Ибо откуда у этого корня очертания человеческой ноги, а у той берёзы - девичий стан? Он вспомнил Славяту, его слова о смерти и его спокойное бесстрашие. И внезапно лекарь понял ясно, как никогда прежде: кожемяке нечего страшиться смерти, растворения. Ведь он всегда чувствует себя крупицей чего-то, чьей-то каплей, частицей.

Капля не исчезнет, пока не исчезнет море. Крупица земли не умрёт, пока не умрёт земля.

А он, Мак, - тоже капля - смеет вопрошать море: зачем я? Он - крупица - вопрошает землю: зачем ты? И даже само своё сомнение он спрашивает: откуда и куда ведёшь?

В доме Славяты шёл оживлённый разговор. Хлебник Окунь рассказал о слухах, распускаемых тайными слугами Всеслава:

- Говорят, князь Всеслав хочет блага люду. Если освободим из поруба да поставим княжить в Киеве, он многие выгоды даст. Думаю - правду молвят.

- Пока в порубе - благо обещает, княжить начнёт - всех к рукам приберёт, - ответил Славята.

Михаил Молот не согласился с соседом:

- Приберёт к рукам после, а сначала людей задобрит, чтобы за ним шли.

- Задобрит бояр, а нас придавит, - твердил кожемякский выборный. Кому мёд, а кому и плеть.

- Разве человек не может прежним остаться? - удивился Окунь. - Разве благодей в порубе не может за княжьим столом благодеем остаться?

- Не может. Иная жизнь - иной и муж.

Михаил Молот поддел Славяту:

- Выходит, если бы ты, друже, стал тысяцким или сотским, забыл бы о своих сподвижниках?

Славята задумался, медленно проговорил:

- Всё может статься... И правда тонет, когда золото выплывает.

И, раздражённый непонятливостью Окуня, сказал грубо и резко:

- Говорят - праведный, честный муж. А и за честью глаз нужен. И праведность без понуканья не живёт. Все - люди. И у праведника имеется пасть!

Михаил Молот не унимался. Он подмигнул Верникраю и опять спросил у кожемяки:

- Что ж, и ты спелся бы с боярами в тепле да в сытости?

- Не только для себя старайся, но и про людей не забывай, - сурово ответил Славята.

- Люди и напомнить могут. В Новгороде у нас память властителям прочищают частенько, - вставил своё слово Верникрай.

Все засмеялись. Древосечец, как большинство новгородцев, вместо "ч" говорил "ц", и его последние слова прозвучали так: "процисцаем цастенько". Славята словно невзначай прикоснулся к заушному шраму-памятке, заметил лукавую улыбку Молота и, насупясь, согласился с новгородцем:

- Напоминать о себе надо. Память у людей коротка.

6

Изяслав-дружинник вернулся с княжьей охоты. Только поставил Сиверка в конюшню, как подбежал один из воинов:

- Брат твой приезжал, сказывал - мать помирает.

Изяслав оседлал коня, помчался во весь опор. Слышалась брань прохожих, предостерегающие, а то и злобные выкрики. Всадник ничего не слышал. "Только бы поспеть к ней, только бы поспеть, и спасу её, от хворости прикрою", - думал отрок. В эти минуты ему казалось, что главное застать мать в живых, и всё будет хорошо. Да, он был плохим сыном. Но не настолько, чтобы милосердный Господь не внял его молитве. "Господи, помилуй, - беззвучно молился Изяслав. - Господи, Ты знаешь, роднее матери у меня никого нет..."

Воин мчался мимо горы Киселёвки. Впереди блеснул изгиб речушки. Всадник, выигрывая время, направил коня прямо в воду. Сиверко захрапел, но подчинился. Брызги полетели в лицо Изяславу, немного освежили. Конь пересёк неглубокую речушку и выкарабкался на берег.

Вот и Копырев конец. А вот и родимый дом, вросший в землю. Изяслав соскочил с коня, открыл дверь. Первое, что он увидел, - ибо лица каких-то людей и брата Луки просто мелькнули перед ним, - была жёлтая рука матери с набухшими синими венами. Эта восковая рука странно неподвижна. Изяслав привык видеть её всегда в движении, в работе, и теперь у него дрогнуло сердце.

"Не успел", - подумал он.

Но веки матери медленно раскрылись, и усталые глаза посмотрели на него.

- Поспел... Вот и ладно, - прошептала мать.

Изяслав кинулся к ней, опустился на колени около деревянной лавки, на которой лежала умирающая, и припал щекой к грубой одежде.

- Мать, - только и мог вымолвить воин.

Она шевельнула рукой, хотела, как, бывало, в детстве, погладить его по голове, но не хватило сил.

- Чай, устал, сынок? Скакал ведь... Сядь возле... Уже недолго...

- Нынче привезу лекаря! - прошептал Изяслав.

Мать посмотрела на него:

- Вырос, сыночек. За то хвала Господу. А мне недолго уж...

Изяслав вскочил с места. Растолкал людей, бросился к коню.

Сиверко почуял настроение хозяина и понёсся, вытянув шею, роняя пену. Снова отовсюду неслась ругань. Снова Изяслав ничего не слышал. Он вспоминал, как мать поила его отваром, когда он прибегал разгорячённый после гулянья, как пестовала, когда хворал. Ему казалось, что он помнит её склонившейся над его скрипучей колыбелью.

"В горести - помощница, в бедах - заступница", - пришло на ум. Каким бы он к ней ни вернулся - изрубленным калекой, убогим нищим, отвергнутым людьми разбойником - мать примет. Не лада и не брат - только мать.

На полном скаку дружинник влетел на подворье княжьего дворца.

- Где лекарь Мак? - спрашивал Изяслав у слуг. Никто не знал точно. Один видел его в гриднице, другой - по дороге в Вышеград, третий утверждал, что лекарь собирает целебное зелье в лесу. Как разъярённый тур, метался Изяслав по двору. Единственный, кто мог сейчас ему помочь, - Мак. Воин забыл о своих размолвках с лекарем, о том, как когда-то смеялся над ним. Только Мак остромыслый мог спасти мать. И вот опять, как всегда, Изяславу не везёт. Страшным невезением наградила его судьба. Теперь оно обрушивается на его мать.

Воин пошёл к палатам князя. Навстречу попался боярин Моисей. Он знал, куда поехал лекарь Мак, - к Жариславу.

У ворот Жариславова двора Изяслава встретил сын боярина, Склир. С ним сейчас отроку меньше всего хотелось встретиться. Склир Жариславич, увидев недавнего недруга, разворотил рот ухмылкой.

Изяслав, не обращая на него внимания, бросил поводья и хотел пройти в ворота. Но Склир преградил путь.

- В гости, отроче?

Изяслав, доведённый бедой до отчаяния, рассказал, зачем приехал. О возможности отказа в своей просьбе он и не помышлял. В эту минуту, как всякому человеку, ему казалось, что горше, понятнее и важнее его горя нет ничего на свете.

Но на Склира его невнятная и горячая речь мало подействовала. Жариславич предложил отроку подождать у ворот, пока он справится, не уехал ли и свободен ли лекарь. Склир скоро вернулся и сказал, что Мак будет занят ещё долго, хлопочет около захворавшего Жарислава.

- Сорок ногат берёт лечец, - похвалился Склир. - У тебя хватит?

У Изяслава с собой не было таких денег. Но он был готов отдать Маку своё единственное богатство - серебряный амулет, подарок князя.

- Не могу ждать, Жариславич, - взмолился воин. - Пусти, слово молвлю Маку.

- Не можно, - непреклонно ответил Склир.

Старые обиды встали в памяти, отчаяние зажгло душу воина.

Изяслав вскочил на коня. Он направил Сиверка во двор, сбив с ног ошарашенного Склира.

Отрок вбежал в дом Жарислава и бросился к Маку:

- Поспеши, остромыслый, моя мать кончается!

Седые брови на смуглом лице лекаря недоумённо изогнулись, и вдруг Изяслав вспомнил, что этому человеку он в своё время причинил немало зла. А что, как Мак откажется? Но старый лекарь торопливо взял свой мешочек и молча пошёл к двери мимо обиженного и разгневанного Жарислава.

Он уселся на Сиверка сзади Изяслава, обхватил воина руками. Конь помчал их к воротам. На пути стоял Склир и размахивал мечом. Изяслав поднял плеть. Гирька ударила по мечу, и вместо того, чтобы попасть отроку в грудь, лезвие скользнуло по колену. Острая боль на мгновенье затмила сознание. Но добрый конь уже вынес их за ворота, на дорогу к Подолию.

Мак хотел перевязать ногу Изяславу, но воин только махнул рукой - это сейчас не важно, главное - мать. Всё в нём ликовало: Мак едет к ним, всемогущий лекарь спасёт его мать. И он, Изяслав-дружинник, блудный сын, будет знать, что на свете живёт человек, для которого он - самый родной.

Комки грязи летели из-под копыт коня. На дороге оставались, словно разбросанные ягодки, капли крови.

...Матери Изяслава лекарь не понадобился. Изяслав почему-то заметил, что на невысоком лбу, у глаз, у рта разгладились морщины. С особенной горькой ясностью он понял, сколько должен был сделать для неё в жизни. Отрок тяжело опустился на земляной пол, поводя вокруг блуждающим взглядом.

Сквозь дверь был виден клочок фиолетово-сизого неба. Надвигалась гроза, первая гроза в этом году. Наполненный влагой ветер влетал в землянку и ворошил седые волосы Мака. Прокатился удар грома.

Изяслав вздрогнул. Ему вспомнились слова матери о громе: "Господь едет карать нечестивых".

"А Склир праведник? А Жарислав угоден Господу? - мысленно спрашивал себя отрок. - Только один я нечестивец, только меня карает Бог?"

Он опять вспомнил всю свою жизнь. Как она похожа на сегодняшний день. Кровью, потом и мукой пробивал он себе дорогу к счастью, а когда до него рукой оставалось подать - оказывалось, что счастье - обман. Он был похож на гончара, который каждый раз, снимая с круга новую корчагу, замечает в днище трещину.

Сверкнула молния, снова прокатился гром. Тяжёлые капли дождя зашуршали в траве. "Господь едет карать нечестивых. А мне уже ничего не страшно. Меня Господь сроду не миловал", - подумал Изяслав и выскочил из дому под ливень. Он не сознавал, что делает. Ненависть, огромная, как отчаяние, затопила душу. Он выхватил из кожаных ножен меч и высоко поднял его над головой:

- Услышь, Господи! Зачем дал людям столько горестей, милосердный?

Отсвет новой молнии отразился на лезвии его меча. Воину показалось, что Бог скрестил с ним своё оружие. Изяслав взмахнул мечом, пытаясь отразить небесное копьё. Он стоял под ливнем и размахивал мечом.

Гроза утихала. Молнии полыхали всё реже, гром гремел всё отдалённей. Изяслав-отрок медленно опустил свой меч и подумал: "Господь не милует рабов. Господь и господин - одно слово".

Кто-то схватил его за локоть. Воин оглянулся. На обычно невозмутимом лице Мака было выражение сострадания. Он видел поединок.

А Изяслав снова почувствовал тяжесть потери. Меч выпал из его рук, губы прошептали:

- Господь меня покарал... - И отрок пошёл в дом.

Мак остановился у ворот, глядя вслед Изяславу. Этот молодой неразумный богоборец был по душе старому лекарю. С мечом против Бога!

"О молодость, молодость! - думал Мак. - Ты была бы вечным раем, если бы тебя не ждали годы раздумий, опыта, разочарований. К чему тебе познавать тайны, если в своих порывах ты мудрее мудрых? Я променял молодость - наивное радостное незнание, счастье и сладость порывов на холодное познание. Мудрость нужна людям, но она так редко приносит счастье и удовлетворение самой себе".

Но, жалея об ушедшей юности, старый лекарь знал: если бы начинал жизнь сначала, то опять избрал бы именно этот тернистый путь.

Глава XIV

СТЕПЬ ШИРОКАЯ

1

Если остриём сабли начертить на земле круг, провести в нём четыре черты: рот, нос, брови, если положить в круг два камушка вместо глаз и присоединить обрывки чёрного войлока вместо косичек и особенно если долго смотреть на всё это, думая о любимой, то может показаться, что видишь лицо девушки.

Елак провёл саблей последнюю черту и, присев на корточки, вглядывался в своё произведение. Постепенно перед ним на земле проступали очертания девушки-козочки, пугливой Оголех. Ему даже показалось, что он слышит её тоненький голос, и пастух завертел головой в разные стороны. Елак никак не мог дождаться вечера. Вечером, когда палящее солнце уходит в тёмный шатёр, Оголех вместе со своей матерью и рабынями выйдет погулять. Можно будет вблизи, спрятавшись в густой высокой траве, любоваться ею.

Юноша несколько раз проезжает мимо семнадцати веж ханского богатыря и полководца Огуса. В первой, наименьшей юрте-веже живут два десятка рабынь, помогающих жёнам Огуса в хозяйстве, во второй юрте - телохранители богатыря, в четырнадцати других - четырнадцать жён Огуса, и среди них старшая - Кутара с дочерью Оголех. В самой большой юрте, над входом в которую развевается знамя богатыря, отдыхает сам прославленный Огус, соперник кмета Сатмоза на ниве смерти и на пиру у хана.

Елак не доезжает до этой юрты. Его интересует другая, поменьше, из которой, может быть, смотрят на него робкие глаза. Он расправляет полушубок и небрежно играет ножнами меча так, чтобы они сверкали узорами на солнце. Он старается поглядывать в разные стороны, словно от безделья любуется ясным днём. Но у него это плохо получается. Взгляд ирци устремляется в одну точку. И если Елак усилием воли переводит взгляд на небо, то тут же, испугавшись, что милое личико выглянет на один лишь миг и скроется, опять взглядывает на вежу. И вот, когда он, уже отчаявшись, поворачивает коня и бросает последний укоризненный взгляд на юрту, полог, закрывающий вход, колеблется, и показывается нежное девичье лицо. Это длится одно мгновение. Но разве недостаточно человеку мгновения, чтобы стать счастливым на годы?

Елак нахлёстывает коня и скачет, улыбаясь небу, солнцу, буйному половодью трав, анемонов и незабудок. Он смеётся во всё горло, и ему кажется, что степь подхватывает его смех, вызванивая каждой травинкой. Он кричит что-то дикое и бессмысленное, чтобы ветер разделил его радость:

- О-го-го-го-го!

О любовное безумие! Ты пьянишь сильнее кумыса, но ты и оберегаешь опьянённого заботливей матери. Ты кружишь голову бедному юноше, но ты выбираешь для него верную тропу. Ты захлёстываешь все его чувства, ты отбираешь ценность у всех его богатств, но ты даришь ему улыбки, сверкающие ярче драгоценных камней, ты даришь ему синеву неба и журчание ручья, ты даришь ему второе рождение - красоту мира, познанную заново. О мудрость любовного безумия!

- О-го-го-го-го! Здравствуй, аина - день любви!

Оглушённый ветром, бешеной скачкой, ударами крылатого сердца, Елак поёт новую свою песню:

Я девичьих глаз не видел

я видел лишь незабудки,

они светло улыбнулись

и стали высоким небом,

и небо вдруг заслонили,

и стали солнцем горячим...

Я девичьих глаз не видел

я видел лишь незабудки...

2

У любящих для встречи больше тропинок, чем у лисы, пробирающейся на охоту. И хоть за Оголех следят десятки глаз, она ночью выскальзывает из юрты и бледной тоненькой тенью устремляется в бескрайнюю дремлющую степь, наполненную таинственными звуками. Высокие травы сплелись, Оголех трудно идти.

Елак уже давно ждёт её. Много разноречивых мыслей у него в голове. Надежда сменяется отчаянием. То ему кажется, что Оголех должна прийти, и он улыбается. Но мгновение спустя юноша мрачнеет и спрашивает себя: разве она сказала мне, что придёт? Я жду её напрасно. Она - дочь богатыря, а я всего лишь раб, певец.

Он решает: уйду! Но ноги становятся непослушными, и опять он противоречит своему решению: а вдруг она придёт и меня не будет? Снова появляется надежда: она ведь выглянула из юрты.

Ирци вглядывается в степь, прислушивается к стрекотанию кузнечиков, к тихому шелесту змей. Он говорит себе: глупый, она выглянула из вежи случайно. Он оправдывает Оголех: она просто побоялась выйти в степь одна. И в это же мгновение он видит тоненькую фигурку, направляющуюся к нему. Он ещё не верит, что это любимая, и уже замирает от предчувствия радости. Он бросается навстречу, восхищенный её смелостью.

И чтобы хоть чем-нибудь отблагодарить её за счастье, Елак прижимает девушку к себе и, сдерживая свою радость, говорит:

- Я сложил для тебя самую лучшую песню. Послушай:

Я девичьих глаз не видел

я видел лишь незабудки...

Грудь девушки порывисто вздымается. Оголех улыбается ему как-то слабо, вымученно. Её трясёт от страха и ещё от чего-то неизвестного. Ей не до песен. И Елак подхватывает её на сильные руки, подсаживает в седло и увозит в степь до рассвета...

В юрте богатыря Огуса сидит знатный гость, кмет Сатмоз. Рабыни, ступая на носки, изгибаясь, чтобы не задеть ненароком гостя, вносят кожаные мешки с кумысом. Перед хозяином ставят замшелый бочонок с вином, захваченный в набегах. Вино будет пить только Огус. Кмет же мусульманин, Аллах запретил ему бешеный напиток.

Богатырь Огус сидит напротив гостя на кошме. На его широком круглом лице разлита доброжелательная улыбка. Но за низким лбом угрюмо шевелятся медленные мысли: зачем он приехал? Говорит: "Хочу купить в жёны твою дочь Оголех". Но все твердят: "Остерегайся Сатмоза, прозванного Справедливым. Его справедливость только щит его коварства". Может быть, злые языки лгут? Вот он сидит напротив, прославленный кмет, и прижимает руку к груди. Этот жест означает: все мои слова от чистого сердца.

Сатмоз говорит:

- О несравненный силач! О трижды и четырежды прославленный богатырь! О попирающий врагов! О великий конь, несущий славу! Верь мне, щит друзей и надежда племени! Желание породниться с тобой и удовольствие обнимать Оголех привели меня в твою вежу. Назначь твою цену, и я уплачу тебе сполна лошадьми и красивыми вещами за обладание благоуханным цветком, частицей плоти твоей. Ты, вместилище хитрости, прозреваешь ложь насквозь. Ты видишь, что я говорю правду, ибо ты мудр.

Улыбка богатыря становится маслянее. О да, он хитёр, он мудр, его не обманешь! Кмет видит это и потому не кривит душой. Ну что ж, Огус назначит за дочь сходную цену, всего лишь пятьдесят лошадей, серебряные украшения для каждой из жён и столько мешков кумыса, сколько пальцев на руках и ногах у старшей жены богатыря. (У самого богатыря не хватает двух пальцев на левой руке.)

Кмет соглашается, не торгуясь. Они выпивают: один - кумыс, другой вино. Богатырь хлопает в ладоши, и рабыни приводят дочь. Оголех жалобно смотрит на отца и на гостя, она догадывается, зачем её позвали. Огус встаёт, нетвёрдой походкой приближается к дочери и жестом подзывает гостя к себе. Кмет обходит девушку со всех сторон, дёргает её за косички - не вплетены ли фальшивые? Огус срывает с дочери платье, стягивает кожаные шаровары.

- Смотри, у моей дочери нет никаких изъянов! - бахвалится он. Погладь, ущипни - её кожа не отходит от тела.

Кмет ощупывает девушку, причмокивает языком.

Богатырь поднимает обнажённую девушку на руки и обращается к гостю:

- Может быть, ты хочешь проверить, не пил ли кто из этого источника?

- Я верю тебе, - отвечает кмет. - Уста воина не лгут. Твои руки не предложат подпорченной вещи.

Огус ставит плачущую Оголех на пол, бросает ей одежду. Девушка быстро натягивает платье и убегает.

- Тце-тце! - громко зовёт рабынь богатырь. - Ещё вина, ещё кумыса!

Он прижимается щекой к щеке гостя и кричит рабыням:

- Пляшите!

Налитые кровью глаза кмета с вожделением глядят на пляшущую русую девочку-рабыню. Богатырь перехватывает взгляд гостя, шепчет:

- Эта девочка бела телом, как снег в земле Рус. Я захватил её под Переяславлем. Знаешь что? Я дарю её тебе. Пользуйся до следующего полнолуния. Знай: богатырь Огус - самый добрый из людей племени гуун!

Кмет кивает головой и восхищается:

- Ты разгадал все мои желания.

Но в это же время он думает: "Ты свирепый глупец. Твой ум слабее ума ребёнка. Где уж тебе прозреть мои замыслы?"

3

Рабыня Узаг помнит своё настоящее имя - Марийка. Помнит она и родное село, хату, измученное лицо матери, натруженные руки отца. Но крепче всего врезалось в её память, как словно из-под земли появились в селении косматые всадники. Над каждым из них сверкала короткая кривая сабля. От надсадного крика, рычания, визга заложило уши. Всадники вырезали всех мужчин и мальчиков, доросших до живота лошади. Женщин и детей связали арканами и поволокли за собой. Тех, кто не поспевал бежать за конём, убивали.

Связанная Марийка лежала поперёк седла богатыря Огуса. Мать девочки из последних сил старалась не отставать от коня, заглядывала умоляющими глазами в лицо Огуса, протягивала к нему руки. Богатырь забавлялся: то приподнимал дюжей лапищей Марийку, словно собирался вернуть её матери, то вынимал нож и подносил к горлу девочки, показывая, что сейчас её зарежет. Тогда у измученной женщины, бегущей рядом с конём, вырывался стон. Несколько раз она не выдерживала бега и в изнеможении падала на землю. Но через мгновение, опираясь на подламывающиеся руки, вставала и заплетающейся походкой брела дальше, отыскивая взглядом дочь. Богатырь, видя, что женщина тащится за ним, придерживал коня, поджидая её. Огусу было скучно, а в степи не находилось иных развлечений.

Богатырь побился об заклад на жерёбую кобылу, что женщина не пройдёт и двух перестрелов. Он ошибся. И в тот момент, когда матери Марийки осталось сделать несколько шагов, чтобы преодолеть это расстояние, Огус будто невзначай полоснул её плетью. Женщина упала навзничь. Богатырь не любил проигрывать.

Но воин, с которым бился об заклад Огус, недаром носил имя Каал дикое животное. Он набросился на богатыря. Завязалась битва. Вскоре рядом с трупом женщины шлёпнулось с седла тело воина с разрубленной головой.

Восемь дней ехали по степи. Не хватало воды. Поэтому пленникам её доставалось совсем мало. Половина умерли по дороге.

В кочевье племени отряд приветствовали гудением флейт и кимвалов, восторженными криками. Мальчики развлекались тем, что забрасывали пленных сухим помётом. Старики ощупывали рабынь.

Огус отдал Марийку в услужение своей старшей жене Кутаре. Девочку назвали здесь Узаг - крошка. Она научилась разводить огонь под большим котлом, готовить любимое лакомство половцев - рис, сваренный в молоке, выполняла самую тяжёлую и грязную работу.

С отвращением наблюдала девочка, как половцы готовят мясо - положат кусок сырой конины под седло и гоняют лошадь до тех пор, пока она не вспотеет и мясо под седлом не станет горячим. Тогда вынимают конину и едят. Со временем девочка привыкла и к этому и перестала удивляться.

Марийка часто думала о том, что её ожидает в будущем. То ей грезилось, будто нагрянули русские воины и выручили из рабства, то мечталось, будто отец остался жив и приезжает за ней. Иногда Марийке казалось, что богатырь смилостивится над ней и она будет вволю спать и не делать тяжёлой работы.

Поэтому, когда кмет Сатмоз забрал её в свою юрту, она огорчилась и заплакала, а когда он начал щипать её, испугалась. В юрте Сатмоза её со всех сторон подстерегали опасности и неприятности. Жёны кмета истязали её, заставляли часами выстаивать голой на солнце, чтобы исчезла белизна её кожи, привлекающая Сатмоза. Дети кмета обижали её.

Однажды Сатмоз позвал её к себе. Он лежал на подушках и улыбался. Кмет велел девочке раздеться. И тут его лицо вытянулось, и он сплюнул с досады. Кожа девочки из белой и гладкой стала красно-коричневой, обожжённой на плечах, грязной.

- Зачем ты это сделала, дочь нечестивых?! - закричал он и ударил Марийку по голове. - Разве я не велел тебе хранить белизну твоей кожи бережней, чем хранят в сердце слово Магомета?!

- Твои жёны заставили меня стоять на солнце, - заплакала девочка.

- А, потомок суслика, ты смеешь лгать мне?! Я спущу с тебя шкуру! - И схватил Марийку за волосы. От боли девочка изогнулась, но вдруг кмет отскочил от неё, завопив. Марийка прокусила ему палец.

Кмет потянулся к сабле. Девочка закрыла глаза - сейчас её убьют. Но прошла минута, и она услышала смех Сатмоза.

- О, таких я люблю. Цветок должен быть с шипами, а женщина - с норовом. Я подожду. Глупо разбивать преждевременно источник наслаждений.

Он хлопнул в ладоши. Вбежали рабыни. Кмет указал им на Марийку:

- Содержите Узаг, как мою дочь. Вы отвечаете за её красоту. Пусть кожа Узаг побелеет, как молоко, и станет нежной и гладкой. Тогда приведите Узаг ко мне!

4

Хан Кемельнеш умирал. Перед его огромной, крытой коврами юртой были выставлены в ряд идолы, дымились очистительные костры. Прыгали и вертелись увешанные погремушками, лоскутками, зубами зверей шаманы.

Ничто не помогало больному.

Хан приказал казнить главного шамана и позвать муллу.

Тот склонился до земли перед повелителем.

Хан Кемельнеш раскрыл один глаз, посмотрел на муллу и спросил:

- Я казнил шамана, ибо его бог-тягри не принёс мне выздоровления. Я готов принять мусульманство, если твой тягри дарует мне исцеление. Можешь ли ты об этом попросить его?

Мулла поднял глаза к небу, словно совещался с богом. У него от страха дрожали колени. Он ничего не мог придумать. Мулла робко сказал:

- О наивеличайший из величайших и величайший среди великих! О немеркнущее солнце, оплот победы и славы! Всемогущий Аллах, возможно, согласится внять моей просьбе, но ему уж очень хочется поскорее увидеть тебя вблизи и насладиться беседой с морем твоей мудрости. Да осияет тебя свет Аллаха!

- Не юли, сын змеи, отвечай прямо! - хотел крикнуть хан, но у него хватило сил лишь на шёпот.

У муллы подкосились ноги.

- Упрошу Аллаха! - обещал он. - Дождь здоровья и благоденствия да прольётся на твою голову!

- Я сомневаюсь в твоём умении, - ответил Кемельнеш. - Но согласен подождать до следующего дня. Если завтра я не почувствую облегчения, тебя удавят тетивой лука.

На следующий день хану стало хуже, и воины удавили муллу. Жажда жизни крепко держалась в теле хана. Он решил испытать все средства. Кемельнеш приказал привести христианского муллу из земли Рус.

Явившийся монах внушил хану надежду одной своей внешностью. Он был высок, могуч телом, басовит. Звали монаха Фома.

- И отдал сын Божий Христос тело своё в жертву за людей, - стал излагать Фома основы православия. - И рек святой: "Блажени милостивые: яко тии помиловани будут". Присовокуплю от себя: спаси, Господи, и помилуй раба твоего Кемельнеша, его сродников, и поплечников, и всех православных христиан. Приди и очисти их от всякой скверны и спаси, Боже, души наши!

Хан нетерпеливо оборвал речь монаха:

- Не говори длинно, меня не интересует, что делал Христос и зачем он отдал жизнь за других. Может быть, он был глуп. Острие моего желания направлено в одну сторону - если я перейду в твою веру, пошлёт ли твой тягри мне исцеление?

Монах побледнел. Он думал: "Бог наделяет своими милостями праведников. А сей властитель превеликий грешник и грешит даже на смертном ложе".

Нелёгкая доля выпала Фоме в земле половцев: людей, которые живут грабежом, убеждать "не укради", воинам проповедовать "не убий". И всё же Фоме есть чем похвалиться перед игуменом Феодосием. Шесть десятков и ещё два воина племени гуун ведёт он путём православия.

Фоме вспомнился преподобный Феодосий, маленький, иссушенный ночными бдениями, с большими добрыми глазами, всегда глядящими задумчиво и печально. Вспомнились его напутственные слова: "Иди, брате, сей зерна веры Христовой, неси утешение слабым и исцеление болящим душой. Господь с тобой".

Что он делает сейчас, блаженный игумен, обильно начитанный в слове Божьем и святых отцах? Сидит ли рядом с летописцем и смиренно прядёт нитки, нужные для переплетения книг, утешает ли умкнутых в порубе или увещевает самого князя? Что бы он ответил половецкому властителю? Наверное, возглаголил бы так: не мысли о грешном теле, спасай душу, нечестивец! Если возречь так, хан велит казнить, и приобщится Фома к сонму святых мучеников.

На лбу монаха выступил холодный пот. Ворочая одеревеневшим языком, он вымолвил:

- Спасай душу свою, нечестивец. Вверяйся милости Божьей!

Хан подал знак своим воинам, и они бросились на Фому. Монах долго бился в цепких руках, пока не захрипел в последний раз, когда тетива захлестнула его горло...

У хана Кемельнеша не осталось больше надежд, и он приготовился встретить смерть спокойно и мужественно, как подобает воину. От его юрты в разные стороны неслись всадники, передавая последние распоряжения.

Кемельнеш лежал худой, вытянувшийся, спокойный и смотрел на воинов и богатырей только одним глазом (левое веко он уже не мог поднять). В ногах хана покоились сабля, плеть и лук с колчаном стрел.

При появлении кмета Сатмоза хан попробовал приподняться. Он уважал кмета как равного по хитрости и опасался как коварного соперника. Теперь у кмета будет иной соперник - дальний родственник хана Альпар. Ещё совсем недавно он был бедным пастухом. Да и теперь воин Альпар не богат. Но он умён, отважен и благороден. За ним пойдёт большая часть племени. Кмет Сатмоз знает его силу, оттого и навязывается в родственники Огусу, за которого стоит также немало воинов.

Кемельнешу хотелось, чтобы племя избрало новым ханом Альпара. Но помочь воину Кемельнеш бессилен. Все наиболее важные дела решает собрание - коментон.

Сатмоз смотрел на осунувшееся лицо хана с плохо скрытым торжеством. Раньше ни хитрость, ни коварство не помогли Сатмозу сбросить хана и воссесть на его место. И вот сослужил службу бескорыстный союзник, на которого он никогда не рассчитывал, - болезнь. Наконец-то старый Кемельнеш уступает ему дорогу. Правда, появился новый соперник - Альпар. Он бедный воин, в прошлом пастух, но племя с этим не посчитается так же, как не посчиталось оно, выбирая бедняка Кемельнеша вместо богача Сатмоза. Племени всё равно, кто правит - кмет или пастух, - было бы вдоволь добычи. Впрочем, кмет надеется одержать победу над Альпаром. У молодого сокола есть одно слабое место - благородство. И в это самое место кмет пустит отравленную стрелу.

Хан Кемельнеш поманил пальцем Сатмоза. Тот склонился над умирающим.

- Обещай мне, - прошептал хан, - после моей смерти не разжигать братоубийства среди племени. Не мсти моей семье.

- Разве ты не знаешь меня? - вознегодовал Сатмоз.

- Слишком хорошо знаю...

Губы Кемельнеша еле двигались. Когда-то хан произносил слова громко и резко, а теперь его речь походила на шелест листьев. И в железном сердце Сатмоза не осталось ни злорадства, ни торжества. Глядя на это измученное лицо, кмет Сатмоз невольно подумал о том, что придёт время - и он будет лежать так же, постепенно уходя в Долину Вечного Молчания, и его соперник будет стоять над холодеющим телом, злорадно думая: вот ты и уступил мне дорогу.

Он наклонился и поцеловал полу халата умирающего. Хан с удивлением устремил на него потухающий взгляд.

- Исполни мою просьбу, Сатмоз, - сказал он.

- Последняя воля да будет священна. Засыпай спокойно, - ответил кмет.

Хан собрал последние силы, вскинул руки и привлёк к себе голову Сатмоза. Испытующе поглядел ему в глаза и - успокоенный - прошептал:

- Очень скоро я уйду к предкам... Прощай...

Сатмоз повернулся и неслышно вышел из юрты.

Вечерело. Степь начинала остывать. Распрямлялись травы, уставшие от дневного зноя, над ними воронками завивались комары. Красные лучи солнца выглядывали из-за небокрая, словно кровавые копья.

За кметом тащилась тень - большая, изуродованная, Сатмоз думал, что скоро опустится тьма и тень исчезнет. Так и человек - лишь чья-то тень, отражение великого. Он исчезает с приходом тьмы. А степь остаётся, и травы остаются, и где-то воют шакалы, словно человека никогда и не было.

Впереди послышался топот коня. Сатмоз приподнялся в седле, насторожился. Он узнал сухощавую фигуру всадника. Когда тот подъехал ближе, кмет крикнул:

- Да будет твой путь отмечен удачами, смелый Альпар!

Альпар взглянул на него прищуренными зоркими глазами и, не останавливая коня, ответил:

- Всё, чего желаешь мне, да сбудется и у тебя!

Сатмоз долго глядел ему вслед. Альпар поехал к хану. Интересно, о чём они будут говорить? Кмету хотелось повернуть своего коня к юрте хана, но он остановил себя: верный человек завтра же передаст ему разговор Кемельнеша с Альпаром.

Кмет хлестнул коня и помчался дальше. От печальных раздумий о жизни и смерти ничего не осталось. Он стал опять прежним Сатмозом - ловким и сильным хищником.

5

В этот же вечер Елак снова встретился с Оголех и узнал от неё о намерениях кмета. Обида, горе, злоба, любовь переплелись в его душе так тесно, что он совсем потерял голову.

- Я убью его! - закричал Елак, а внутренний голос сказал ему: глупый, чего другого ты мог ожидать? Разве ты надеялся принести выкуп за дочь богатыря Огуса?

Оголех прильнула к нему, он чувствовал её тёплые руки на своей шее, и это наполняло его силами. Взгляд Елака упал на каменного идола, и он вспомнил о втором полузабытом способе женитьбы, разрешённом законами его племени. Так когда-то добыл жену дедушка Аазам.

Закон племени гласил: если любовь вселена в сердца двоих самим божеством и стала для них дороже жизни, пусть они придут после заката солнца к изваянию божества. Пусть смешают в чаше свою кровь. Пусть отрежут по клоку волос со своих голов и также смешают их и пустят по ветру. Пусть скажет громко мужчина: это моя женщина! Пусть скажет громко женщина: это мой мужчина! И если всемогущий тягри не поразит их своим гневом следовательно, он признал их союз. Пусть живут вместе. Пусть никто не посмеет расторгнуть их союз!

Был ещё и третий способ женитьбы, не признанный законом, но применяемый всеми племенами, - кража невесты. Это - когда нет ничьего благословения, когда в сердце отчаянная решимость, когда шальной ветер бьёт в грудь, а разгорячённые звёзды мчатся вслед за конём, когда нет других союзников и защитников, кроме быстрых ног верного коня да смелой руки, сжимающей саблю.

Но этот способ неприемлем для раба. Раб не найдёт спасения и защиты среди людей других племён, все будут гнать и преследовать его. Ведь он совершил двойное преступление: украл невесту и похитил самого себя из-под власти господина. Что будет с половцами, если все их рабы начнут разбегаться? Нет ужаснее этого преступления, и горе рабу, совершившему его!

Елак подвёл Оголех к каменному идолу. Он мысленно молился изваянию: о божество, признай нашу любовь, ты видишь - без неё нет у нас жизни. Не карай нас, всемогущий! Что тебе до маленького счастья двух букашек, ползающих у твоих ног?

Юноша вынул кинжал и надрезал себе руку. Кровь закапала в кожаный мешочек. С ней смешалась кровь Оголех. Елак взобрался на колени идола и вымазал кровью каменный рот. В свете луны юноше показалось, что идол довольно улыбается. Ирци осмелел. Пустил по ветру клочки волос. Крикнул, указывая на Оголех:

- Это моя женщина!

Теперь надлежало произнести заветные слова Оголех. Девушка стояла ни жива ни мертва и расширенными глазами смотрела на каменного идола. Елак дёрнул её за рукав, улыбнулся, сдерживая страх. Оголех зажмурилась и жалобно пропищала:

- Это мой мужчина!

Елак пристально следил за лицом идола. Оно всё так же улыбалось ему блестящей лунной улыбкой.

Юноша проводил Оголех до юрты её отца. Предстояло нелёгкое дело известить о свершившемся богатыря Огуса. Но Елак надеялся, что с благословения идола всё сойдёт благополучно.

Оголех тихонько подошла к отцу. Огус дремал, сидя на кошме. Перед ним стоял высокий кувшин с вином. В глиняной чаше, наполненной жиром, догорал фитилёк.

- Ата[95]! - позвала девушка.

Огус раскрыл осоловелые глаза, удивлённо спросил:

- Чего тебе?

- Ата, мы с Елаком соединили пути. Мы смешали кровь. Ата, прости нас.

Богатырь вскочил, схватил дочь и вскинул её на вытянутых руках, словно намереваясь разбить об пол юрты.

Девушка заплакала:

- Божество защитит меня.

Эти слова отрезвили Огуса. Тягри не покарал их, значит, дал им своё благословение. Об этом могут узнать люди племени, и тогда никто не захочет купить Оголех в жёны.

Богатырь отпустил дочь и сказал:

- Я скорей убью тебя, чем отдам какому-то рабу без выкупа. Ты принадлежишь кмету Сатмозу. Запомни это и не противься. Он дарит тебе украшения. Посмотри.

Огус раскрыл шкатулку. При бледном свете сальника засверкало золото и белые, зелёные, красные драгоценные камни. Богатырь надел ожерелье на шею девушки.

- Сатмоз будет ханом, и ты станешь его женой. Кто не позавидует такой доле?

Он вытолкнул её из юрты:

- Иди. Через несколько дней Сатмоз заберёт тебя.

Оголех подбежала к встревоженному Елаку. Он увидел ожерелье на её шее.

- Это ата подарил?

- Нет! Это прислал Сатмоз. Ата продал меня ему. Он сказал, что убьёт меня, но не отдаст тебе.

- Огус восстал против тягри? - с ужасом спросил юноша. - А что сказала ты?

Оголех не отвечала, она плакала. С детства её воспитали в покорности мужчине. Она была всего-навсего забитой половецкой женщиной. Пусть мужчины решают сами её судьбу. Как решат - так и будет. А сама она - что она может?

Елак посмотрел на вздрагивающие плечи девушки, поднял её заплаканное лицо.

- Тебя прельстили эти камни и это золото. Хорошо же. Помни - тягри отдал тебя мне. Пусть кара тягри падёт на голову твоего отца. Пусть тягри покарает тебя, если станешь женой Сатмоза!

Он круто повернулся, вскочил на коня. Ни в чём не повинный верный Ит получил удар плетью и понёсся во весь опор, сбивая копытами головки цветов. Елак с презрением думал об Оголех. Как она смотрела на эти камушки! А какая она красивая в блеске ожерелья! Он мчался, и, подобно чёрному коню, мчалась ночь, усеяв небо тысячами ожерелий. И Елак запел, ведь он всё-таки был ирци - певец, и боль его сердца переходила в слова и мелодию:

Чёрный конь несётся по степи,

в его гриве звёздочки горят,

в его гриве золото блестит,

выбивает бурю он копытами,

Я поймаю чёрного коня,

золото и звёзды я рассыплю по траве...

Что захочешь, девушка, возьми!

...Отчего ж ты золото берёшь?

Хан Кемельнеш ушёл в Долину Вечного Молчания. Но его дух всё ещё кружил над родным становьем, прощаясь с людьми племени. Надлежало в строгом соответствии с обычаями племени отправить на небо тело хана. Тогда дух Кемельнеша, соединившись с телом, уйдёт к предкам и там будет молить тягри о даровании милостей людям гуун.

Весь день трудились воины, расчищая от травы круг, очерченный в степи шаманом. Посредине круга сложили огромные кучи хвороста. Мужчины молились и пели старые священные песни, женщины плакали и посыпали головы пеплом. Особенно неистовствовали жёны и рабы Кемельнеша. Их рыдания раздавались всю ночь. Жёны рвали ногтями своё тело, бились в припадке на земле. Их горе было искренним. Ведь и они, и рабы должны были последовать за ханом в Долину Вечного Молчания, чтобы и там прислуживать ему.

На рассвете к погребальному кругу сошлись все люди племени. У кучи хвороста прыгали и квохтали шаманы.

Воины снесли и сложили в круг одеяния хана, ковры и подушки. Затем шаманы привели рабов. Главный шаман, назначенный вместо казнённого, взял в руки отточенный нож, попробовал пальцем острие. К нему подводили по одному рабов. Шаман перерезал им шеи, и кровь стекала в большую бронзовую чашу. Один из рабов заупрямился. Он упирался, пытался оттолкнуть воинов, кусался. В толпе половцев послышались негодующие крики. Какой разбойник этот раб! Какой глупец! Ведь для него почётно сопровождать хана.

К упрямцу подскочил богатырь Огус, запрокинул ему голову...

Настала очередь ханских жён. Они умирали без крови, удушенные тетивой лука. Женщины не сопротивлялись, знали: ничего не поможет. Лишь их выпученные глаза безмолвно молили о пощаде.

Шаманы запели и заквохтали громче. От юрты хана, подскакивая, приближался главный шаман. На его плечах восседал мёртвый Кемельнеш. Он ехал верхом на божьем служителе в ханство тягри. Хана осторожно сняли со спины главного шамана и положили на подушки. Вокруг, головами к нему, лежали жёны, у самой линии круга - рабы. Кемельнеш ни в чём не испытает недостатка в Долине Вечного Молчания.

Главный шаман воздел руки к небу и закричал:

- О, славные предки, грозный Чаркань и светлый Бус! Примите в свою Долину хана Кемельнеша. Он был храбрым воином. Он был справедливым к своим друзьям. Он никому ничего не прощал и жестоко мстил за обиды. Он держал твёрдой рукой своих жён и рабов. Он был ханом, ибо так решило собрание народа. Он вёл племя дорогой процветания, и пальцы людей не успевали очищаться от жира. Он был силён и потрясал землю своей силой. Он прославил своё имя и прибавил сияния к вашей славе, предки!

Главный шаман долго перечислял достоинства умершего. Время от времени он поглядывал на небо, ожидая, когда солнце поднимется выше. Наконец он решил, что минута настала, и поднёс к хворосту горящий факел.

Высоко взвилось пламя. Все присутствующие увидели, как распрямились согнутые руки Кемельнеша, как вздрогнуло его тело. Хан собирался взлететь на небо.

Костер горел долго. Когда пламя потухло, на месте костра остались лишь кучи пепла. Зазвучала радостная песня - дух хана воссоединился с его телом на небе.

Воины, пастухи, женщины - все люди племени выстроились в длинную цепочку. Каждый бросал в круг горсть земли. На месте сожжения хана вырос курган. На его вершине жрецы установили каменную фигуру лицом к востоку. У пояса изваяния прикрепили бронзовую чашу с кровью рабов. Это был дар божеству от умершего хана, плата за вступление в небесную степь.

...Люди расходились медленно, оживлённо переговариваясь. Беседовали не о Кемельнеше - хан ушёл навеки. Воинов опять волновали земные дела. Они посматривали на две группы, державшиеся особняком. В центре одной из них был Альпар, в другой главенствовал кмет Сатмоз. Иногда кто-нибудь из сторонников кмета пускал острое словцо, и тогда в ответ слышался звон сабли в группе Альпара. До поры до времени оба главаря делали вид, что сдерживают своих нетерпеливых воинов. А страсти всё разгорались. Несправедливые обвинения с одной и с другой стороны озлобили воинов. Они забыли, что сами только что поносили противников, они помнили лишь об оскорблениях, нанесённых им. Кмет ловко пользовался их злобой и частенько пускал двусмысленное словечко, науськивая своих воинов. И они, словно стая псов, понукаемых хозяином, рвались с привязи, не задумываясь над тем, что удары и укусы достанутся им, а победа - хозяину.

И вот Альпар, выведенный из себя издёвками, громко крикнул, обращаясь к Сатмозу:

- Огри[96]!

Воины, окружавшие кмета, все как один устремили взгляды на своего предводителя.

Сатмоз растерялся. Ответить надо было саблей и, значит, предстояло сражаться с Альпаром один на один. А это было опасно. Кмету вовсе не хотелось рисковать жизнью. Но он не хотел потерять и влияния на своих приспешников. Ведь тогда ему не стать ханом.

Альпар молча ждал, наполовину вынув саблю из ножен. Он был доволен собой. Ага, этот бурдюк с жиром испугался! Он знает, рука бедняка Альпара умеет срезать головы богачей. Уж на этот раз Сатмоз не вывернется. Ведь промолчать - значит признать себя побеждённым.

Сабля Альпара зловеще поблескивала. Воины, окружавшие его, ухмылялись. Сторонники Сатмоза смотрели на своего предводителя, и в их глазах загорались насмешливые искры.

Кмет обвёл взглядом своих воинов, на мгновение задержался на лице красавца Тюртюля. Мгновения кмету было достаточно, чтобы вспомнить о девушке из соседнего племени, похищенной молодым воином. Сатмоз изобразил на своём лице благородное негодование. Он выскочил вперёд, заслоняя собой Тюртюля, и закричал:

- Как ты смеешь поносить этого неопытного юношу и называть его вором лишь за то, что любовь отуманила ему голову. Ты выбрал себе жертву послабее! Ты надеешься, что он не посмеет сразиться с таким воином, как ты! Но я защищу Тюртюля. Я отвечу тебе за него!

Кмет придерживал левой рукой юношу, словно не хотел выпускать его из-за своей спины, а правой рукой медленно вытаскивал из ножен саблю. Тюртюль рванулся вперёд. Его красивое лицо исказилось, в углах рта показалась пена.

- Я не боюсь тебя, Альпар. Я принимаю вызов!

Альпар с жалостью посмотрел на него и опустил руку.

- Я не ищу твоей смерти, смелый Тюртюль, - сказал он.

Но было уже поздно. Юноша первый напал на Альпара. Он взмахнул саблей и, если бы противник не уклонился, рассёк бы ему голову. Бывший пастух ловким движением выбил саблю из рук Тюртюля. Тот не удержался на ногах и упал. Альпар подскочил к юноше и приставил саблю к его груди.

- Дай слово, что больше не нападёшь на меня, и я сохраню тебе жизнь, - быстро проговорил он.

В ответ Тюртюль изогнулся и, выхватив из-за пояса кривой нож, всадил его в ногу противника.

Слышно было, как Альпар заскрипел зубами. Но всё ещё сдерживаясь, он прохрипел:

- Проси пощады! Или!..

- Я не боюсь тебя, презренный! - крикнул юноша, окончательно потеряв голову. - Твой отец - шакал, твоя мать... Твои дети рождены не от тебя! Твоя жена...

Он прокричал бы ещё немало оскорблений, если бы сабля Альпара не прошла через его сердце.

Из глоток воинов Сатмоза вырвалось свирепое рычание. Они были готовы отомстить за убитого. Кмет шепнул что-то воину, стоявшему поближе к нему. Тот достал из колчана стрелу. Сам же Сатмоз поспешил схорониться за спины своих сторонников. Он не был трусливым. Если бы не нашлось иного выхода, сабля кмета сшиблась бы с саблей врага. Однако зачем рисковать жизнью, когда можно добыть победу руками и кровью других?

Его воины уже готовы были схватиться с противоположной стороной. Но тут в суживающийся коридор между двумя группами бросился высокий белобородый старик и поднял руки над головой.

- Ахель! Ахель[97]! - кричал он. - Остановитесь! Безумие опьяняет вас. Завтра - совет. Он всё решит!

Старик говорил быстро, боясь, что его не послушают:

- Раздоры раздирают тело нашего племени и отнимают у нас мужчин. Или вы хотите, чтобы племя стало слабее стада и враги обратили нас в рабство? Или недостаточно наших людей погибло в битвах и вы убиваете вскормленных молоком матери?

Голос старика крепнул, становился властным и требовательным:

- Пусть будет проклят до семнадцатого колена тот из вас, кто первый поднимет оружие!

Если бы это было возможно, кмет Сатмоз сам вцепился бы зубами в горло белобородому. Подумать только! Этот проклятый старик помешал ему в такой момент! Подвернётся ли опять подобная возможность разделаться с соперником Альпаром?

Но кмет ничего не мог сделать белобородому. Старик Аазам (мудрый человек), или, как его называли люди племени, - Душа совета, был неприкосновенен. В его услугах нуждалось всё племя. Он врачевал, давал советы на охоте, предсказывал погоду, умел слагать песни. Сатмоз готов был лопнуть от злости, но не смел поднять руку на мудреца. А тот указал на кмета пальцем и гневно заговорил:

- Ты мне годишься в сыновья, и я скажу тебе правду. Ты нехороший человек. Ты неумный кмет. Разве можем мы вверять наших воинов человеку, который без надобности прольёт их кровь? Ты забыл убитых во время раздоров. Ты не смотришь далеко, как орёл. Ты уподобляешься овце и глядишь себе под ноги!

Кмет вышел из-за спин воинов и воскликнул:

- О, мудрый человек! Сама справедливость говорит твоими устами. То же самое и я сказал воинам. Разве они забыли о горе из-за распрей? Разве не понимают, куда их несут кони пагубных страстей? Ты тысячу раз прав, белобородый. Стыдно нам, не умеющим удержать узды своего гнева! Расходитесь, воины. Завтра соберётся на совет народ. Там вы выскажете свои обиды!

...Совет. Рокот и рёв человеческих голосов. Бушуют страсти. Иногда мелькнёт истина, словно золотая песчинка на дне отбурлившего и успокоившегося ручья. Но конец почти всегда один: половина племени поднимает оружие против другой половины. Совет! Он выбирает ханов и делит добычу. Он решает вопросы войны и мира. Кто посмеет воспротивиться его решению, если оно - воля сильнейших воинов племени?

Кмет Сатмоз вглядывается в тесное кольцо собравшихся. Вон в центре белобородый Аазам, около него собрались старики.

Вон выглядывает из-за спин своих сторонников Ольдамур-Давид. Когда-то он был просто Ольдамуром. Но с тех пор, как русский мулла Фома побрызгал его водой и надел ему на шею маленький крестик, он стал называться Давидом. Тогда же перешло в чужую веру ещё несколько десятков мужчин, прельстившихся блестящими крестиками. Однако были среди них такие, что поверили в Христа.

Если бы Ольдамуру удалось стать ханом, русичи могли бы быть спокойны за свои южные земли. Новый хан молился бы, а не воевал. Нет, недаром русские шаманы послали Фому и других монахов в землю половцев.

Сатмоз вспоминает проповеди Фомы. Что бы стало с племенем гуун, если бы все его люди проповедовали "не убий"? Нет, такой соперник, как Ольдамур-Давид, не страшен.

Но рядом со старейшими стоит молодой Альпар. Его хотят видеть ханом белобородые пастухи и юные воины. Сатмоз подозревает, что и Ольдамур-Давид со своими христианами может присоединиться к Альпару, если убедится, что его самого не выберут. И старик Аазам готов сказать слово в пользу бывшего пастуха.

Перед законом племени Альпар равен кмету Сатмозу. Алкоран требует одного: новый хан должен быть сыном брата, или сыном сестры, или сыном сына брата, или каким-либо другим родственником умершего. В законе предков сказано, что не следует отдавать предпочтения богатому перед бедным. А так как почти все воины племени находятся друг с другом в каком-нибудь родстве, то ханом может стать любой.

Все надежды Сатмоза основаны лишь на хитроумном замысле, на "отравленной стреле"...

Совет начался. Торжественно выступил старейший из людей племени, старик Аазам. Он говорил долго. Рассказывал о памятных событиях, вспоминал ханов, которые при его жизни правили племенем, перечислял их достоинства и недостатки.

Воины терпеливо слушали. И только по тому, как они переминались с ноги на ногу, да по взглядам, которые они переводили с рассказчика на своих врагов и союзников, было заметно, что они ждут не дождутся, когда же наступит решающий момент.

Медленно, словно уставший пловец, старик Аазам переходил от прошлого к настоящему. Он снова и снова вспоминал поучительные события и перечислял добродетели, которыми должен обладать новый правитель.

- ...И да возьмёте вы хана быстрого в решениях и непреклонного на тропе выполнения их. И да будет он осторожен, да вынашивает все свои замыслы, подобно оплодотворённой верблюдице, оберегающей плод. И да почитает свято все обычаи племени...

Старик посмотрел в сторону кмета Сатмоза и возвысил голос:

- Бойтесь, дети мои, человека коварного и лживого, опьянённого гордостью, почитающего безделушки превыше всего. Бойтесь опьянённого властолюбием. Ибо хоть мы и возносим хана на белом войлоке, власть всегда черна, подобно чёрному войлоку смерти. Нужно обладать холодной головой и острым зрением, чтобы разглядеть и отличить в этой черноте правду от лжи и зло от добродетели.

Старик опустил голову, показывая, что он окончил своё напутствие. Потом медленно поднял её, взял у одного из шаманов свёрнутый кусок белого войлока и, разворачивая его, сказал:

- Да не запятнает этот войлок возносимый на нём!

И сразу же словно раскололась стена молчания и ударил гром голосов:

- Хотим смелого Альпара!

- Да будет ханом мудрый Давид!

- Слава Сатмозу Справедливому!

Воины рвали друг у друга из рук белый войлок, на котором надлежало вознести хана. Кое-кто уже пустил в ход ножи. Ольдамур-Давид, увидев, что у него мало сторонников, что-то сказал своим людям и сам первый закричал:

- Пусть станет ханом Альпар!

Теперь народное собрание разделилось на две группы: одна - за Альпара, другая - за Сатмоза. Сторонники кмета были в меньшинстве. Как умело ни подогревал их Сатмоз, белый войлок оказался в руках Альпара. Сатмоз понял: пришёл решающий момент, надо выпускать стрелу. Он юркнул за спины своих сторонников, и через секунду в узкий проход, который за ним ещё не успел сомкнуться, вошёл богатырь Огус. Он подскочил к Альпару, рванул белый войлок из его рук.

Тяжело дыша, смотрели на Альпара его воины. А он разжал пальцы, и войлок остался у богатыря. Отравленная стрела попала в цель.

Когда-то Огус спас в битве жизнь Альпару, и они стали побратимами. Теперь благородный Альпар отдал свой долг. Сторонники Альпара увидели, что их предводитель сам отдал белый войлок, и растерялись. Это решило выбор людей.

Сатмоз был вознесён на белом войлоке. Он возвышался над головами собрания и говорил громко и торжественно, рисуя заманчивые картины:

- Я поведу вас в землю Рус, и жаждущий еды наестся, и жаждущий вина напьётся, и жаждущий женщин возьмёт их сколько пожелает. И бедняк станет богатым, и племя прославится. И в нашу землю придёт процветание! А если не выполню свои обещания, пусть от всех моих богатств останется только этот войлок, а из всех моих друзей и рабов - только собственная тень!

6

Весь день раздавались песни в юртах хана Сатмоза. Хан купил себе новую жену, молоденькую Оголех. Он решил как следует отпраздновать аина день любви.

Утром начались игры. Юноши-воины стреляли из лука в птицу, подброшенную в небо рукой хана, потом на расстоянии тридцати локтей пробивали стрелой верхушки остроконечных колпаков на головах друг у друга. Так проверялась меткость одних и бесстрашие других.

Вслед за стрельбой из лука начались конные состязания и укрощение диких лошадей. В круг вошёл пастух Арбуц. Он был худ и гибок, как тонкий зелёный прут.

В том месте, где у сытых людей бывает живот, у пастуха была впадина.

Четверо дюжих воинов отпустили поводья необъезженного жеребца, на его спину вскочил Арбуц. Гордый конь, впервые почувствовавший всадника, вздыбился. Пастух вцепился в гриву, ударил коня пятками. Этого жеребец никак не мог перенести. Он изогнул шею, пытаясь укусить наглеца, потом стал лягаться. Ощутив, что седока не доймёшь и этим, конь бросился на землю, несколько раз перекатился через спину, чтобы раздавить его. Но в то мгновение, когда жеребец переворачивался на спину, Арбуц уже прижимался к животу, а когда дикий конь касался земли животом и согнутыми ногами, пастух, держась за гриву, перебрасывал своё гибкое тело на его спину.

Между тем в юрты Сатмоза рабы вносили кожаные мешки с кумысом, уставляли кошмы различными блюдами: просом и рисом, сваренными в молоке, кусками баранины и конины, заплывшими жиром. Звуками флейт созывали в юрты гостей. Начался пир. Когда глаза мужчин осоловели, а лица заблестели от жира, раздались крики:

- Покажи жену! Покажи хатунь!

Хан Сатмоз хлопнул в ладоши.

Рабы ввели Оголех. Девушка была одета в расшитые разноцветными блестящими нитками кожаные штаны, сходящиеся на щиколотках, и пёстрый халат. На её шее переливались драгоценные камни, а на голове возвышалась кожаная шапка с двумя разветвлениями наподобие рогов оленя. Хан кивнул Елаку:

- Мой ирци, спой нам о красоте этой женщины!

И Елак, прикусив губу, чтоб было не так больно сердцу, запел:

Она подобна козочке пугливой,

её глаза - глаза любви прекрасной...

Елак видит, как загораются глаза хана от его песни. Ирци хорошо знает, что поёт правду. Ему хочется крикнуть: будь проклято чрево матери, выносившее тебя, Сатмоз! Будь проклят день, в который ты родился! Но вместо этого он поёт:

Она достойна стать твоей женой, мудрый хан,

ты, что шевелишь дыханием далёкие реки,

я славлю твои руки, Сатмоз, что будут обнимать

нежный стан,

сильные руки и могучее тело!

Кое-как ирци допел свою песню и незаметно пробрался к выходу из юрты. Ночь была тёплой, лёгкий ветерок шевелил его волосы. В сухих глазах не было слёз, и теперь, когда можно было застонать, он молчал...

В юрте что-то кричали, пели хриплыми голосами, Елак побрёл куда глаза глядят. На холме остановился, прислушался. Где-то плакали шакалы. Звёзды блестели холодным безразличным светом, как блестят льдинки. И Елак впервые ощутил, как он мал и как ничтожен под этим высоким небом и бескрайней степью. Он впервые понял, что его жизнь и судьба кажутся важными и нужными лишь ему одному... А этим мерцающим звёздам, и густым травам, и даже тем орущим людям он так же безразличен, как кузнечик или капля воды...

7

Хан не спешил с выполнением своих обещаний. Прежде чем совершить набег на землю Рус, он снарядил послов к соседним племенам - договориться о союзе против русичей.

Послы должны были сказать половецким ханам:

"Время для большого похода в землю Рус созрело. Русичи, словно волки, грызутся между собой. Киевский князь разбил князя полоцкого и сжёг его города. Русичи устали от убийства своих сородичей, им будет не до нас. Чьи руки жаждут добычи, пусть идут с могучим ханом Сатмозом. Да будет славен Аллах! Да будет доволен обилием жертв грозный тягри!"

Послы привезли радостные вести. Соседние ханы ответили: "Да продлит тягри твою жизнь, многомудрый хан! Мы идём с тобой, и наши лучшие воины идут с нами".

В середине мая орда Сатмоза двинулась в землю Рус, обрастая по пути новыми тысячами воинов. Орда растянулась настолько, что задние не видели передних, а ведь половцы различали предметы, если позволяла местность, на расстоянии дня пути, за десятки вёрст.

В центре колонны ехал сам Сатмоз с сотней телохранителей. Среди них был и певец хана Елак. Ему хотелось забыться в бою. Он мечтал захватить богатую добычу и стать равным Сатмозу. Пусть Оголех услышит о его славе, пусть её сердце замрёт от гордости за него и заболит от терзаний.

Чтобы хан ни в чём не испытывал недостатка в пути, за ним везли юрты, жён и рабынь. На одной из колымаг с кожаным покрытием ехала девочка-рабыня Узаг.

По мере продвижения половцев степь постепенно менялась. Словно одинокие часовые появлялись деревья. Узаг казалось, что уже запахло Русью. Она верила: свои, русичи, разобьют поганых и освободят её. И однажды она выпрыгнула из колымаги, стремительно подбежала к белокорой берёзке, обняла её, зашептала:

- Я не Узаг, я - Марийка...

Половцы двигались всё дальше и дальше. За ними оставалась пустыня. Кони съедали и вытаптывали всю траву.

Уже загорелись первые русские сёла. Уже по земле Русской разнеслась вонь от нечёсаных голов, от грязных тел, запах конского пота, гортанные крики на чужом языке. И уже покатилось в плаче женщин и визге детей страшное известие:

- Поганые идут! Половцы! Степь на Русь течёт!

Глава XV

ТАМ, ГДЕ ЯРОСЛАВ РАЗБИЛ ПЕЧЕНЕГОВ... [98]

1

- Поганые! Половцы идут силой неисчислимой!

Измученный гонец едва держался на ногах. Казалось, не усталость, а тяжесть привезённого известия согнула его плечи.

Воевода Коснячко расспросил его о направлении, по которому движутся половцы, о приблизительной численности врагов. Князь Изяслав велел позвать прибывшего в Киев Вышату Остромирыча, тысяцких Жарислава и Склира Жариславича и ближних бояр на думу.

Князь был бледен, его пальцы дрожали, и, чтобы скрыть эту дрожь, он всё время вертел что-то в руках. Бояре притворялись, будто не замечают растерянности повелителя.

- Думайте, бояре мои, что делать, - сказал князь.

Наступила гнетущая тишина.

Первым заговорил Жарислав:

- Мыслю, княже-господине, выждать нужно. Говорили святые мудрецы: "Не поспешностью, а осторожностью". Поганые на переяславльской земле душегубство творят. Может, до наших краёв и не докатятся. Всеволод, брат твой меченосный, их остановит. "И да вступится брат за брата..." А если поганые испугают Всеволода, ты, светоносный, ударишь на них. Поганых усталость одолеет. Они и ратиться с нами не захотят. И отгонишь ты их, яко в Писании молвлено: не мечом, а миром.

Гневно заговорил тысяцкий Гарлав:

- Ты, боярине, мягко стелешь, да жёстко спать. Лисой вьёшься, волчьи клыки прячешь? Чего хочешь? Тайный умысел имеешь. Чтобы Всеволода разбили. А ты с детьми своими ещё больше нужен князю станешь. Ибо на кого же господину надеяться? Да только не будет так. Слышишь, волче, не будет!

Склир Жариславич внимательно смотрел на шею тысяцкого Гарлава. Там краснел давний рубец от сабли печенега. Склир очень жалел, что удар печенега оказался слаб.

"Проклятый, узнал про замысел отца, - думал Склир. - Надобно загладить неосторожное слово".

Он низко поклонился князю:

- Надумал так: надо послов выряжать до князя Святослава и до Всеволода Ярославича. Не ожидать, пока потекут поганые на Киев, а силы соединить, самим ударить!

Склир хорошо понимал, что так думают все бояре и что если первым это скажет не он, заговорят другие. Жариславичам было неплохо теперь при князе Изяславе. Всякий раз, совершив подлость или проявив слабость, князь вынужден был приближать их к себе. А они в свою очередь заставляли Ярославича совершать новые ошибки.

После того как Склир умолк, князю поклонился Вышата, сын новгородского посадника Остромира:

- Не разгневайся за смелое слово, княже-господине! Ведаешь - если в Новгороде у нас что приключится, созываем вече. Буйное оно, и решение его может быть неверно. Да только уж если вече решило - оно и в ответе. Его желание для люда свято. Кто отважится против выступить - нигде не сыщет помощи, ни в ком опоры не найдёт. Кто осмелится восстать против Бога и люда? Если на половцев выступать оружно, надо и в Киеве вече созвать. Люд даст больше воинов, и воины лучше биться будут, помня людской наказ. Будут знать, что не только за бояр да за тебя, княже, животы положат, а и за свои дома, за своих родовичей, за весь люд!

Дума загудела. Бояре перебранивались. Вознёсся голос Склира:

- Не услышь неразумных слов, княже. Вече созвать - власть с ним разделить. Дать люду волю - княжий стол потерять!..

Когда бояре и тысяцкие разошлись, Ярославич дал выход своему горю. Он ходил по светлице, сжимая руками голову, пытаясь придумать выход из чёрного угла, куда его загнали враги, союзники, льстецы, ненавистники, сыновья и сыновцы, братья и бояре, свои и чужие... Что содеять надлежит? Созвать вече - новые силы поднять против степи. Но только ли против степи? И как отважиться на вече? Это, значит, пойти против Коснячко, Жариславичей и многих других бояр. А ведь эти люди - единственные, кто ещё поддерживает князя. Других он сам отвратил от себя. Даже брат Святослав не тот, что прежде. Даже игумен Феодосий и его монахи, даже митрополит отвернулись от него, от князя-клятвопреступника. И ещё приходится не спускать глаз со Святополка, который безустанно подкапывается... "Вече созвать - власть свою разделить", - сказал Склир. Это правда. А сейчас, когда столько ненавистников вокруг, разделить власть, отдать хоть крупицу её - значит вовсе лишиться власти.

- О, пауки, - простонал Ярославич.

Ночью, как только Изяслав забылся в тяжком душном сне, ему приснилось, что он попал в паутину. Он барахтался, но всё больше запутывался. И откуда-то появились Святополк и Жариславичи в личине пауков. Князь хотел закричать, но у него не было голоса. Он хотел ударить их - не поднимались руки. К нему прикоснулись липкие паучьи лапы, страшные рты-клювы впились в его тело, в шею, в голову. И по мере того, как пауки-вампиры иссушали княжье тело, руки Изяслава вытягивались, становились длинными и цепкими, голова сплющивалась и весь он постепенно превращался в паука...

2

В месяце травном[99], 28 дня, объединённое войско Ярославичей двинулось на половцев. Во главе одного из разведывательных десятков, высланных далеко вперёд дружин, ехал Изяслав-отрок. По дороге встречались лесные поселения смердов, в которых правили, подобно самозваным князькам, бояре да тиуны. Изяслав передавал им повеление Ярославича отобрать самых сильных мужей и спешить к Днепру для пополнения княжьего войска. Но большинство бояр и тиунов, выслушав отрока, и ухом не повели, и пальцем о палец не ударили. Поганые им не были опасны, ведь они не заберутся сюда, в глухие леса. Половцы устремятся на Переяславль, на Киев, на Чернигов. Вот пусть киевляне да черниговцы и дерутся с ними. А для лесных бояр чем слабее станет великий киевский князь, тем лучше - тем сильнее станут они, самозваные князьки.

Изяслав-отрок, глядя на них, раскормленных и спесивых, невольно вспомнил поговорку Славяты: "Умеешь работать - работай, не умеешь - воюй, а непригоден ни к чему - будь тиуном".

И ещё думал молодой воин: "Этих тиунов да бояр уже и князь не может сместить по своему усмотрению. Залезли в леса, в дебри, куда ни князь, ни его ближние не заглядывают. Укрепились, подобно самому стольному, окружили себя верными приспешниками. Не только о люде не заботятся, но и про князя забыли. О себе, о власти да о богатстве своём пекутся. Самоуправцы! Землю Русскую предают!" Отрок не мог заставить их подчиниться княжьему повелению и, чтобы не терять напрасно времени, ехал дальше.

Пополнение русскому войску так и не прибыло...

В начале изока - июня - один из воинов Изяславовых заметил половцев. Изяслав отрядил двух отроков к тысяцкому Гарлаву с известием о появлении врагов, остальным воинам приказал скрытно наблюдать за ними.

Половцев было несколько сот. Многие уже успели отяготиться добычей. К сёдлам были привязаны толстые сумы, грудь увешана побрякушками. Некоторые тащили на арканах рабынь. Изяслав с нетерпением ждал прибытия сотен Гарлава, чтобы ударить на поганцев.

Степняки давно заметили русских всадников, сопровождавших на почтительном расстоянии их отряд, но не рисковали напасть. Лишь время от времени пускали стрелу в того или иного смельчака, подъезжавшего ближе. Они, так же как и русичи, ожидали подхода основных сил и замедлили продвижение.

Но прежде чем подошли новые отряды половцев, подоспели сотни Гарлава. Старый воевода оглядел с холма стан врагов и подозвал одного из сотских:

- Замани в лес. Дорогу за собой присыпь якирцами[100].

Сотня русичей с гиком устремилась на врагов. Половцы помчались навстречу. Не доезжая до поганых несколько десятков локтей, русичи повернули коней. Половцы поскакали за ними, охваченные азартом погони.

Вот уже и опушка. Преследователи приготовили арканы. И вдруг их кони споткнулись. Всадники полетели на землю, разбивая головы, сворачивая шеи. Русичи усеяли за собой всю опушку острыми якирцами.

Предводитель степняков приказал объехать опасное место и догнать русичей. Половцы вступили в лес. Тут им приготовили встречу. Ещё анты излюбленным местом боя считали лес. Они устраивали засады, внезапно нападали на врага со всех сторон. И теперь в половцев полетели с деревьев стрелы и сулицы-дротики. Самым страшным для степняков было то, что они не видели русичей. Казалось, чужой лес превратил ветви своих деревьев в копья, послал в непрошеных гостей кучу стрел. Половцы повернули коней. Но земля за ними оказалась также усыпанной якирцами. Отовсюду - с деревьев, из-за деревьев - их встречали боевые топоры, дубины и копья.

Русские всадники вылетели из леса и напали на воинов, стерёгших рабынь. Женщины бросались навстречу всадникам, рискуя попасть под копыта лошадей. Из их глаз текли слёзы, сухие губы повторяли одно лишь слово:

- Свои!

Изяслав-отрок прискакал к князю с радостным известием о первой победе. Он смотрел на красивое зарумянившееся лицо старшего Ярославича и с сожалением думал, что в последнее время сердцем отдалился от князя. "Кто виноват в этом? - думал отрок. - Ведь князь не волен сделать бояр добрыми и честными, он не отвечает за их подлые дела. Но кто же тогда отвечает?"

Рядом с Изяславом Ярославичем находился черниговский князь Святослав. И он привёл меньше войска, чем ожидалось. Лучшую, отборную часть дружины оставил Святослав в Чернигове. Он больше не доверял брату, не надеялся на его помощь в трудную минуту.

Позади князей безмолвно стояли Жариславичи.

Изяслав-отрок встретился взглядом со Склиром, поспешно отвёл глаза. Из-за него, из-за этих хищников-резоимцев он отдалялся от любимого князя. Это они подбили благородного на лиходейства...

Старший Ярославич привлёк гонца к груди, облобызал его в обе щеки.

- Вот тебе, тёзка мой, за доброе известие, - проговорил киевский князь, отстёгивая харалужный меч. - Поднимай его против врагов моих.

Отрок бережно принял меч и вторично встретился взглядом со Склиром. Вот на кого он бы поднял меч!

3

Тысяцкий Гарлав и несколько воинов ввели в шатёр киевского князя боярина Жарислава и Склира.

Гарлав, зло сверкая глазами, сказал громче обычного:

- Княже, приструни боярина и его чад. Что хотят, то и делают. Склир снял свою сотню да пограбил селение чёрных клобуков. А Жарислав, думаешь, разгневался на сына? Как бы не так! Начал с ним добычу делить...

Кровь бросилась в лицо Всеволоду Ярославичу, стоявшему рядом с братом. Он даже в сердцах замахнулся на Склира, но Изяслав перехватил его руку.

Жарислав поспешно заговорил:

- И вовсе не пограбить клобуков хотел Склир, а только наказать. Узнали мы: они ждут половцев, с ними вместе на нас пойдут.

"Врёт пёс!" - хотел крикнуть Гарлав, но остановился - разве князь сам этого не поймёт? Глянул на князя и остолбенел: лицо у того такое, будто услышал важное известие от боярина.

- Доподлинно узнал? - спросил Изяслав.

- Да поклёп это! - закричал Всеволод, но старший брат положил ему руку на плечо, требуя замолчать. Изяслав повернулся к тысяцкому, твёрдо молвил:

- Ты ошибся, Гарлав. Сам ведь слышал: боярин не грабил. Он хотел наказать предателей.

Старый воевода чуть не сгорел со стыда. Он поклонился князю и вышел из шатра вместе со своими воинами, а вслед за ними вышли и Жарислав со Склиром.

Наконец-то Всеволод мог высказать брату всё, что думал:

- Боярин Жарислав солгал. Разве ты не видел того? Зачем напрасно оскорбил Гарлава? Лжа - что ржа: тлит.

- Нельзя перед боем давать волю раздорам среди бояр, - примирительно сказал Изяслав. - Потом правый суд учиним.

Всеволод упрямо покачал головой:

- Нельзя потакать татям и лжецам, а правый суд откладывать. Нельзя в бой идти, имея их за собой. Дьявольское семя даёт дьявольский плод.

В июне, в лето 1068-е, русское войско расположилось на берегах реки, на Летском поле. Здесь некогда Ярослав разгромил своего коварного брата Святополка[101], убийцу Бориса и Глеба. Мудрый князь разбил орды печенегов, которые Святополк вёл на Русь, чтобы захватить киевский стол.

Изяслав Ярославич вспоминал о победе своего отца с радостной надеждой. Не суждено ли ему на этом самом месте повторить славное деяние родителя? Не следует ли видеть в подобном совпадении перст Божий?

Ночь выдалась безлунной, беззвёздной. Ветер тихо шелестел травами. Дозорным было жутко. От напряжения болели глаза, ныло тело. Постепенно охрана привыкла к тревожным шорохам, и, когда засерел рассвет, некоторые из дозорцев задремали.

Жариславу пришлось тормошить воинов своей сотни.

- Вставайте, лентяи, сучьи дети! - рычал он вполголоса. - Счастье своё проспите!

Ему не давала покоя сыновья добыча. Он задумал тоже пограбить селение чёрных клобуков, тем более что начинался рассвет, и если половцы не напали ночью, то вряд ли, как считал Жарислав, нападут теперь. А если что непредвиденное случится, он услышит шум боя и вернётся... Его сотня, поставленная воеводой Коснячко на правом крыле, тихонько снялась и растаяла во мгле...

А именно напротив этого места, будто в оправдание пословицы "Где тонко, там и рвётся", половцы начали переправу через реку, обходя русский стан справа. Тихо плыли кони. К их хвостам были привязаны набитые соломой кожаные мешки. За мешки уцепились воины.

К русским дозорцам поползли враги, держа кривые ножи в зубах, поползли с той стороны, где должна была находиться надёжная застава сотня Жарислава, опытного воина. Один из русичей заметил какие-то тени, но подумал: "Почудилось. Не могли же степняки всю сотню без звука вырезать..."

Застонала земля от тяжкого конского топота. Содрогнулась от хриплого крика. И только тогда русичи проснулись, не понимая ещё, что случилось. Они метались по лагерю, и отовсюду из серой рассветной мути на них лезли разгорячённые конские морды. Свистели арканы, падали на шлемы сабли степняков.

Тысяцкому Гарлаву удалось кое-как собрать свои сотни. Он поднял двумя руками длинный тяжёлый меч, и русичи ударили на врагов. Они рубились молча, исступлённо. И их молчание было страшнее крика.

Хан Сатмоз предусмотрел все случайности. Если неожиданное нападение сорвётся или кому-нибудь из русских воевод удастся собрать своих воинов, отряд Карама должен выманить боеспособного неприятеля из лагеря туда, где были спрятаны в засаде четыре отряда, насчитывающие четыре тысячи сабель.

Одного не мог предусмотреть хан - отчаянной храбрости людей, попавших в ловушку. Русичи бились до конца, насмерть. Они кололи врагов копьями, разили мечами и булавами, били окованными сталью дубинами. Раненые, падая с коней, стаскивали за собой на землю противников и тут пускали в ход острые засапожные ножи. Несмотря на то что врагов было в несколько раз больше, тысяцкий Гарлав с двумя сотнями смельчаков прорвал кольцо.

Русичи спустились с холма и прямо перед собой в трёх сотнях локтей увидели смутные очертания юрт. Воевода Гарлав смекнул, что это должны быть ханские вежи, и устремился к юртам.

Хан Сатмоз так надеялся на успех внезапного нападения, что для своей личной охраны оставил лишь сотню телохранителей. Увидев неизвестно откуда взявшихся русичей, хан приказал телохранителям сойтись с противником, а сам вскочил на коня и помчался за подкреплением.

Даже перед лицом смерти степняки не посмели ослушаться хана. Они знали: труса ждёт неумолимый суд всего племени, позор, лютая казнь. Сотня половцев, визжа от страха, понеслась навстречу двум сотням стальных воинов Гарлава.

Ханский певец Елак мчался на правом фланге. Наконец-то он покажет себя в битве. Ирци убьёт много врагов и прославится.

Словно не конь, а ветер нёс на своих могучих крыльях Елака. Всё вокруг казалось слабым и призрачным: и враги, и телохранители. И только он один, несущийся на крыльях ветра, был великаном и богатырём.

Елак был упоен сознанием своей силы. Он приподнялся в седле, вскинул меч, подаренный отроком, ставший как бы продолжением руки. Вот блестит впереди железная шапка русича. Елак опустил меч. Он ударил мимо шелома в плечо противника, и тот свалился с коня. Это было так легко, так молниеносно. Вот ещё русич. Вот он!

Елак занёс меч вторично. Яростные ненавидящие глаза Елака и глаза Изяслава-отрока на миг встретились. Приятели не узнали друг друга. "Сейчас убью врага, сейчас!" - стучит мысль в голове Елака. Но что это? Почему...

Елак не успел удивиться. Харалужный меч Изяслава-отрока переломил его меч и обрушился на голову...

А хан Сатмоз был уже далеко от того места, где, защищая его жизнь, погибли ирци Елак и сотня телохранителей. Хан нахлёстывал коня. Сзади раздавались крики преследователей.

Конь Сатмоза споткнулся. Хан полетел через его голову на землю. Тысяцкий Гарлав направил своего коня к хану. Но из-за бугра вынырнули половецкие всадники. Передний напал на Гарлава, успевшего крикнуть своим:

- Заворачивайте коней!

Гарлав взмахнул мечом. Половец легко уклонился от удара, метнул аркан. Волосяная петля захлестнула шею старого воеводы, выдернула его из седла, словно морковь из грядки.

Около хана, лежавшего без памяти на земле, половец соскочил с коня. Нагнулся над Сатмозом и отпрянул с возгласом досады.

Так случилось в этой ночной битве, что Изяслав-отрок убил Елака, что Елак защищал Сатмоза и что не кто иной, как смелый Альпар, спас жизнь хану.

4

Вместо Гарлава во главе тысячи встал его младший брат, боярин Матвей, длинный, худой, жилистый. Синие глаза сверкали из-под рыжих бровей, и сверкала синим и красным булатная сталь его меча. Двух коней убили под Матвеем, и вскочил он на третьего, половецкого. Его хозяина сбросил боярин навесным страшным ударом меча, убил ещё троих. Пот густыми струями стекал по его лицу на рыжую бороду.

Матвей со своими людьми стремился прикрыть брешь на правом крыле, но у него оставалась едва ли сотня воинов, а половцы всё прибывали и прибывали.

- Скачи к Дубу, пусть на подмогу спешит, - приказал он Изяславу-отроку в короткое мгновение между двумя взмахами меча.

Боярин Дуб со своими тремя сотнями дружинников располагался на ночь рядом на холме. Когда Изяслав-отрок вынесся на холм, Дуб впереди своих воинов уже спешил в противоположную сторону.

- Стой! - во всю мочь закричал отрок, замахал руками.

Боярин заметил его, остановился.

- Матвей зовёт на подмогу! Он теперь тысяцкий. Наказывал тебе - не медлить!

Изяслав задыхался. Ему казалось, сейчас дыхание кончится и он упадёт замертво.

- Матвей зовёт меня? - удивился боярин.

Матвей был не только соседом, оттягавшим у него кусок подворья, но и давним врагом.

Боярин повёл широченными плечами, на которых плащ казался невесомым. Он раздумывал насупившись. Его конь, большой и сильный, под стать хозяину, нетерпеливо приплясывал. Изяслава-отрока била нервная дрожь. Он не понимал, чего этот Дуб тянет.

- А где Гарлав?

- Убит. Не медли!

Боярин указал рукой вперёд:

- Там - великий князь наш. Куда он пошлёт меня, туда и пойду. А Матвей не Гарлав и мне не указ. Может, князь поставит тысяцким меня.

Он махнул рукой, торопя дружину, а сам задержался, оставаясь наедине с отроком.

- Но Матвей и его люди погибнут! - умолял Изяслав.

- На всё воля Божья, - ответил Дуб.

Отроку показалось, что он ослышался. И вдруг вспомнил: Дуб и Матвей враги. Князь пытался мирить их. Так вот оно что! Вот истинная причина! Он закричал:

- Да как ты можешь в такую годину распрю продолжать? Да князь тебе за это!..

Боярин только усмехнулся:

- О распре князю не поминай, если жить хочешь. А то он подумает, что о нём молвишь!

Он с места пустил коня в галоп. Комья земли полетели в отрока. Но тот и не заметил этого. На него навалилась, оглушила, обожгла горькая мысль: "А ведь правду говорят: один торил тропу, а все ходят. Дурной пример чёртово семя. Князь посеял его - и вот взошло: да не для одного князя, а для всей земли Русской..."

5

Изяслав Ярославич проснулся от надсадного вопля такой силы, что, показалось, сейчас оглохнет.

- Поганые! - закричал, вбегая в шатёр брата, Святослав.

Следом за черниговским князем в шатёр вскочил Коснячко.

- Спасайся, княже!

Святослав удивлённо обернулся:

- Воеводо, ты забыл о своём деле. Выступай с воинами. Ударьте на поганых.

- С кем выступать? Кто ударит? - ещё громче запричитал Коснячко. Боярин Жарислав со своей сотней удрал. Дружинники Пересвета побиты. А Пантелеймон ещё рубится, да где ему сдержать поганых - пятеро на одного. Всеволода, брата твоего, степняки окружили. Он помощи у нас просит. А от воев проку не много. Пешие они, да и сраженью против конных не обучены.

В шатёр великого князя вошёл боярин Дуб.

- Привёл своих в целости. Что накажешь?

- Брате! - сказал Святослав. - Соедини всех, кто остался. Стань во главе, и ударим на половцев. Не медли!

В другое время Изяслав Ярославич тотчас выполнил бы совет брата. В другое время - до того, как он послал Ростислава на Тмутаракань. А сейчас он относился к Святославу с подозрением: не забыл брат об унижении сына своего. Уж не хочет ли отомстить?

- Княже, дозволь на подмогу Всеволоду Дуба послать, - молвил Коснячко.

Изяслав Ярославич согласно кивнул головой, и Дуб выбежал из шатра. Вместо него появился Изяслав-отрок.

- Матвею надобна подмога! Он поганых у реки удерживает!

- Нет подмоги, - зло сказал Коснячко. - У князя четыре сотни воинов осталось. Тут впору о своей голове думать.

Отрок заметил, как побледнело лицо князя, задрожали губы. "Неужто испугался?" - мелькнула мысль, обдала ознобом. Невольно вспомнилось: "Князь задрожит - войско побежит".

В шатёр вскочил боярин Жарислав. И сразу же, не давая никому слова молвить, заговорил:

- К тебе, княже, пробивался. Половцев - что песку морского. Надо тебя, главу, спасать. Будет глава земли - и земле стоять. Стянем дружины к Киеву, там степняков встретим. Уходи, княже. А мы тебя прикроем, задержим поганых!

- Ступай к Матвею, - приказал Изяславу-отроку Коснячко. - Пусть сюда пробивается!

Ещё оставались на Летском поле островки воинов-русичей, отбивавшихся от врагов, которые затопили поле мутными разноцветными волнами. И некому было собрать островки воедино, образовать из них плотину, а затем выпятить её железным тараном в сторону врагов, как это сделал когда-то Ярослав, прозванный Мудрым. Тогда степняков было не меньше, а русичей не больше, но они держались воедино, за одно сердце, - и один побеждал двоих, двое пятерых.

А сейчас несколько сот дружинников прорубали дорогу Ярославичам, удирающим с поля битвы. Непрерывно трубила боевая труба, созывая к этому отряду уцелевших воинов-русичей. И они пробивались к своим. К княжьему отряду пристал и Матвей с десятком воинов, среди которых был и Изяслав-отрок.

Рабыня Узаг не спала всю ночь. Услышав топот коней и родную речь, она выбежала из вежи и увидела скачущих всадников. Она всхлипывала от страха и радости: свои, русичи! Она бросилась к ним из последних сил, крича:

- Я не Узаг, я - Марийка!

Всадники ураганом пронеслись перед девочкой. Один из них на миг оглянулся, но не придержал коня.

Это были Ярославичи, покидавшие поле брани. Они спешили уйти подальше от страшного места, им было не до какой-то рабыни.

- Я не Узаг, я - Марийка!.. - последнее, что донеслось до киевского князя с Летского поля, жалобный детский крик.

6

Только в одном месте ещё продолжалось сражение. Там с победным гиком накатывались лавины воинов богатыря Огуса - и откатывались со звериными воплями ужаса и ярости. Мёртвые воины падали с коней. Кони без всадников разбегались по полю.

Богатырь Огус кусал губы и выл тихо, отчаянно и яростно, как шакал, попавший в западню. Ему в начале битвы хан Сатмоз поручил самое лёгкое и выгодное дело - напасть на отряды ремесленников, которые князь поставил на краю стана. Огусу уже виделись сотни выносливых работящих рабов, которых он продаст на Царьградском рынке. Богатырь приказал своим воинам убивать только вначале - для устрашения. Он не сомневался, что ремесленники сразу же обратятся в бегство, и поэтому расставил всюду небольшие заградительные отряды.

И вот лавина всадников ворвалась в русский стан. Кривые сабли опускались на русые головы. Испуганные крики, стоны, проклятия... Богатырь Огус довольно улыбался и раздувал ноздри - это было сладостней, чем увеселительные песни рабынь. Но внезапно в мелодии стонов и проклятий что-то нарушилось. Ещё не успев сообразить, что случилось, Огус почуял неожиданную опасность. Со своими телохранителями он поскакал в ту сторону, где вместо испуганных криков русичей слышались вопли людей племени гуун. Горе охотнику, видящему, как лебедь терзает сокола...

Первыми дали отпор врагам градоделы. Они давно привыкли трудиться плечо к плечу, помогая друг другу в своей сложной, тяжёлой работе. И теперь вместо того, чтобы разбежаться в разные стороны, как ожидали половцы, они сбились в кучу, ощетинившись копьями. На этот островок наткнулась река всадников и забурлила, окрашиваясь кровью.

А уже с другого конца, перекрывая шум сражения, прогремел бас кожемякского поводыря Славяты:

- Э-гей! Кто не хочет помереть, как собака? Сюда! Сгрудиться!

И сам Славята поднялся грозным великаном на сером фоне рассветного неба, взмахнул боевым цепом - и всадник вместе с конём рухнул на землю. Второго половца постигла та же участь. Поднимался и опускался держак цепа, кружа вокруг себя окованный железом бич, словно молотил невиданную рожь. К нему присоединились другие цепы и дубины.

И началась кровавая молотьба...

Хрустели кости, истошно ржали кони, вопили люди. Лавины половцев налетали на быстро растущую кучку защитников и попадали под цепы и дубины.

- Сгрудиться! - грохотал голос Славяты.

Около него уже собралось несколько сот воинов. Воспользовавшись тем, что половцы в смятении отхлынули, он созвал к себе самых крепких и вместе с ними, устремившись вперёд, придал толпе защитников форму журавлиного клина. Огромный, залитый кровью врагов, с беспрестанно кружащимся цепом, Славята медленно шёл во главе подолян. Справа и слева от него свистели цепы товарищей, словно все вместе они вышли в поле на привычную работу. Могучий клин двигался в сторону далёкого Киева, расчищая себе дорогу, и не было силы, которая могла бы его остановить.

Хан Сатмоз, ещё бледный от пережитого, подозвал через телохранителей богатыря Огуса и приказал ему:

- Отведи своих воинов. Пусть русичи уходят.

Он взглянул в выпученные жадные глаза богатыря и закричал:

- Не понимаешь, жирный пёс?! Эти люди не годятся в рабы! Они не знают страха!..

7

Елак лежал на земле в луже крови. Его конь Ит не отходил от хозяина. Ит не мог ничего понять - никогда раньше не бывало, чтобы хозяин свалился с седла и сразу заснул.

Конь осторожно толкнул воина мордой, нетерпеливо забил копытом, заржал. Хозяин шевельнул рукой, застонал. Что же с ним случилось? Может, виной всему то красное, что течёт по его лицу и груди? А может, он хочет поиграть и притворяется спящим? Конь отбежал на несколько шагов и скосил карий глаз. Его уши задвигались. Он ожидал, что Елак вскочит и крикнет, как бывало: "Э-гей, куда тебя несёт?"

Хозяин лежал безмолвно. Над ним парил, медленно снижаясь, степной орёл-стервятник.

Ит поспешно вернулся к хозяину. Стервятник приземлился на соседнем кургане в ожидании добычи.

Конём овладела тревога. С тех пор как помнит себя, всегда чувствовал рядом присутствие этого человека. Эти руки давали ему пищу, иногда дарили что-нибудь вкусное или скупую ласку.

Вдыхая знакомый запах хозяина, Ит всегда был уверен в себе, в своей лошадиной доле.

Он знал привычки юноши, и, когда тот только выходил из юрты и оглядывался по сторонам, Ит уже был тут как тут. Стоило Елаку похлопать его по холке, и конь послушно ложился, загораживая пастуха от сильного ветра.

Ит мог отличить среди сотен других свист хозяина и мчался к Елаку, радостно подняв голову.

Конь опять ткнулся мордой в плечо Елака, заржал тихонько и жалобно, как скулит раненая собака. Юноша захрипел, в уголках рта показалась пена. Ит отступил. Что ж, если хозяин спит, конь будет ждать сколько угодно и дождётся его пробуждения. Пусть люди покинули Елака, а он будет сторожить юношу. Он - конь, за преданность прозванный Ит - собака.

8

Изяслав-отрок спешил в Киев. Он выполнял княжий приказ - предупредить о поражении русичей княжича Святополка. Невесело было на душе воина. Теперь половцы рассеются по Руси, будут убивать, грабить, превращать людей в рабов.

Изяслав думал: "Поганым помогло то, что они напали внезапно. Но если бы каждый тысяцкий и сотский сделал по равной доле со старым Гарлавом и Матвеем, мы бы погнали половцев. Отчего же Дуб и теперь помнит о своей вражде к Матвею? Отчего не мог даже на время забыть о ней?"

И невольно пришли на ум слова боярина Дуба: "О распре князю не поминай, если жить хочешь. А то он подумает, что о нём молвишь..."

День был жаркий, лёгкий ветерок гнал по небу растрёпанные облака. По обе стороны шляха расстилались поля. На них, низко согнувшись, трудились смерды с жёнами и детьми. Изяслав представил себе, как молодая зелень примет жёлтый цвет солнца, какими благодатными станут эти клочки полей, политые потом смердов. И тут же вспомнил о половцах, которым теперь открыты пути на Русь. Нет, жито не вызреет! Люди не восхвалят Бога за плоды. Не запоют жёны смердов. Не засмеются дети. Плоды, добытые натруженными руками, половецкие кони втопчут снова в землю. Женщин поволокут на арканах, мужей убьют.

С горечью вспоминал отрок слова князя о силе русичей, о любви к родной земле, сказанные воинству перед выступлением на половцев, и позорное бегство князя с поля брани.

"Нет, княже-господине, - вздыхал Изяслав, ибо всё ещё не разлюбил Ярославича, - не словами укрепляют землю, но деяниями. Может, и желал ты добра, да зло содеял. Может, и правду молвил, да кривда за тобой стояла. А ты, великий, не разглядел её. И разве сильный бахвалится своей силой? И зачем красивому хвастаться своей красотой? И умный станет ли умней оттого, что об остромыслии своём заговорит?"

Со всей ясностью встала перед Изяславом горькая и смешная правда украшающие землю не хвастаются ни её красотой, ни своей силой. Но обильно изливают хвалебные словеса неробы - те, кто никогда не притрагивался к земле.

Невольно у отрока вырвалось из самого сердца:

- Как много нероб на земле родимой!

Он испуганно оглянулся - не слышал ли кто?

Шлях был пустынен, уходил вдаль, сужаясь, превращаясь в тёмную линию. Изяслав потрепал Сиверка по шее, и подбодрённый конь понёсся быстрей...

На восьмой день пути показалась поросшая лесом гора, на её вершине вздымались купола пятиверхого Борисоглебского храма, построенного знаменитым киевским градоделом Миронегом. Рядом поблескивали золочёные верхи Вышеградского теремного дворца.

Изяслав поднялся крутой дорогой на гору, и вскоре ему открылся великолепный простор. С востока катил свои быстрые воды Днепр-Славутич. Он делился на рукава, огибал ярко-зелёные островки, образовывал заливы. Золотились и серебрились чистые песчаные косы, окаймлённые кустами, блестели многочисленные озера. Глянешь на юг - и там Днепр, выгибается до окоёма, а высокое небо над ним поддерживают киевские горы. Полого вздымаются Киселёвка и Вздыхальница, у подножия которых раскинулись Кожемяки и Гончары. Берега щедро поросли лесами, а за деревьями золотятся главы церквей.

Вот и высокая стена Вышеградского дворца. Дозорец пропустил Изяслава-отрока на подворье. Отрок оставил Сиверка у коновязи и, слегка пошатываясь после долгого пути, подошёл к тяжёлым резным дверям дворца. Навстречу вышли двое - Святополк и боярин Чекан.

Красив был Чекан грозной красой ратника, да за ликом льва с густыми чёрными бровями и пышной гривой волос скрывалась душа завистника, льстеца, прелюбодея. Недалеко ушёл боярин от княжича. Каков господин, таков и ближний его.

В большом почёте был теперь Чекан у Святополка. Княжич тайно занимался резоимством и через боярина ссужал гривны купцам, воинам, ремесленникам под большие резы. А иноземные гости знали: хочешь добиться успеха в Киеве - надо готовить подарки боярину Чекану и княжичу Святополку.

Только что Чекан привёз князю радостную весть о дорогих, подарках от царьградских купцов. А одного из них, наиболее доверчивого, Чекан, желая угодить Святополку, завлёк в глухое место и обобрал до нитки. Самого же купца отправил туда, откуда не возвращаются. В доме Чекана во граде сейчас собралось столько паволок, оружия, украшений, что нужен был большой обоз, чтобы всё это вывезти в Вышеград. А уже отсюда можно было потихоньку распродавать добро заезжим купцам так, чтобы князь Изяслав не дознался о делах сыночка.

Изяслав-отрок бросился к Святополку:

- Княжиче светлый, беда, плохие вести!

Он увидел, как перекосился рот княжича и забегали глаза. Боярин Чекан тотчас понял своего господина.

- Тихо! - прикрикнул он на отрока, оглядываясь на дозорных: не слышат ли?

Изяслав не понял его крика и продолжал в полный голос:

- Дружина разбита! Половцы на Киев текут!

- Сказано же тебе: тихо! - с раздражением и злобой прошипел Святополк и бросил Чекану:

- Уйми его!

Боярин с размаху ударил отрока, и тот упал. Не чувствуя боли, Изяслав недоумённо смотрел на два лица, склонившиеся над ним. Он так спешил, так устал, а они... Почему?

- Вставай! - приказал Чекан. - Пошли в терем. И в рот воды набери. Не то худо будет.

По дороге объяснил:

- Княжич должен перво-наперво обоз снарядить, добро из Киева вывезти. Затем к обороне готовиться. А если люд узнает о поражении, ведаешь, что поднимется?..

Может, Чекан говорил бы ещё, но в эту минуту встретился взглядом с отроком. И сразу понял: на этого положиться нельзя. А раз так, то на всякий случай, чтобы не болтал...

Его рука уже сжимала рукоять ножа.

Но он не рассчитал, зацепился ногой за порог. Нож вылетел из его руки, зазвенел на полу. Отрок обернулся, увидел нож, понял. Метнулся к двери изо всех сил, сбив боярина. Он был уже у коновязи, когда услышал крик:

- Стой!

Сиверко помчал во весь опор. Меч в руке отрока заставил отскочить дозорца.

Лес надёжно укрыл Изяслава от погони. Он сидел в седле, опустив руку с мечом, а в памяти звенели слова: "Перво-наперво добро вывезти..."

9

У подворья градодела Дубоноса спешилось больше десятка всадников. Кайма на плащах горела радугой шёлковых ниток, с поясов свисала золотая тесьма. Старший из всадников, чернобровый, широкоплечий красавец, сняв высокую шапку, первым поздоровался с хозяином и домочадцами. Дубонос узнал его. Это был боярин Чекан, ближний княжича Святополка.

Чекан покрутил ус, обратился к Дубоносу:

- Пресветлый княжич Святополк повелевает тебе с твоими людьми оглядеть киевские стены. Где прохудились, укрепи. Чтобы ни варяжские камнеломы, ни русские тараны не могли взять стены. Княжич пытал про то византийских градоделов. Они просят на страду полгода. А мы ждать не можем. Сколько дней просишь ты?

- Про дни нет речи, - медленно ответил Дубонос. - Если дадите в подмогу людей сколько понадобится, за два месяца управимся.

Чекан насупил густые брови:

- Оглох? Князь спрашивает - сколько дней!

Дубонос молчал. Ему вспомнился сожжённый Минск. Разорить можно быстро, а построить...

Чекан знал: в это самое время, когда он разговаривает с градоделом, Святополк мечется по гридницам и палатам. Половцы близко! Если дойдут до Киева, придётся платить дань. Как не одарить строптивого градодела и всех его сотоварищей, всё равно это не составит и тысячной доли того, что потребуют половцы. Чекан представил себе, что будет, если он не привезёт княжичу обещания Дубоноса, и неприятный холодок пополз по спине. На Дубоноса была последняя надежда. Ведь старый византийский строитель Антоний ранее ответил княжичу:

- Ты просишь невозможного. За две недели нельзя даже осмотреть стены. - И, растерянно взглянув на княжича, проговорил: - Дам тебе добрый совет...

Святополк обрадовался:

- Укажешь умельца - отсыплю три шелома золота.

Византиец согласно кивнул головой:

- Не ищи, светлый княжич, строителя ни в земле варяжской, ни в немецкой. Он у тебя под боком. Когда наш император возводил валы, он звал в свою землю строителя Дубоноса.

И вот Святополк послал боярина к Дубоносу. А умелец молчит, будто каменная стена. Боярин волен его засечь плетью. Но княжичу нужно сейчас не тело умельца, а неприступный вал.

И Чекан решился. Привлёк к себе Дубоноса, шепнул ему на ухо:

- Ждать не можем. Половцы на Киев текут.

Дубонос на миг полузакрыл глаза, такая страшная картина привиделась. Он знал, что значит "половцы текут". Пепел людских тел смешается с пеплом домов. Стон раненых и вой волков. Пустыня...

Он твёрдо сказал:

- Десять дней.

Все домочадцы Дубоноса увидели, как Чекан поклонился умельцу в пояс. Он расчувствовался. Он думал о золоте, которое можно будет выманить у княжича, словно бы для задатка градоделу.

- Неслыханно одарит тебя княжич! - вскричал он. - Расшитые кожухи со своего плеча, старинные амфоры, яхонты в резных ларчиках - ничего не пожалеет! И нашейные золотые гривны...

Градодед перебил его:

- Пусть княжич накажет камни свозить.

Дубонос похудел, пожелтел, ввалившиеся глаза лихорадочно блестели. Он носился по городу, и за ним везли крытые площадки, поставленные на колеса. Там на канатах, свитых из сухожилий и кишок, чуть покачивались окованные железом многопудовые стволы деревьев. Это были страшные русские тараны, разрушившие стены Царьграда.

Особенно внимательно Дубонос осмотрел участок киевской стены, куда были уложены огромные тёсаные камни, пересыпанные слоями песка и глины. Раньше в этом месте, как и повсюду, возвышалась преграда из мощных, заострённых кверху стволов. Но участок этот был особенный.

Сразу же за стеной вставал город. Он тянулся ввысь своими башнями, башенками и куполами, розоватый и радостно-белый, осыпанный золотистой пылью, словно чашечка диковинного цветка, и тёмно-древесный, сложенный из вековых брёвен.

К Дубоносу подъехал княжич Святополк с большой свитой. Он тоже интересовался укреплением этого места, ибо оно называлось Дорогожичи, или Дорожичи. Отсюда расходились важнейшие дороги: в Польшу, в Литву, в землю половцев. И если с других сторон Киев был окружён ещё и горами, издали похожими на заросшие мхом шлемы витязей-великанов, глубокими оврагами и лесами, непроходимыми болотами и реками, то тут его заслоняла только стена. Она стояла перед открытой равниной, удобной для сбора вражьих войск. Отсюда не раз грозили Киеву недруги, пуская огненные стрелы и потрясая мечами.

Святополк долго наблюдал за Дубоносом, а тот, казалось, не обращал на княжича никакого внимания. Он подал знак, и строители раскачали многопудовые тараны, ударяя ими в только что уложенные камни. Не выдержав грохота, княжич закрыл уши руками. Стена не поддавалась. В перерыве между ударами таранов восторженный княжич тихо сказал:

- Слава Дубоносу!

Услышав слова Святополка и поняв их как желание повелителя, боярин Чекан крикнул:

- Слава умельцу!

Заглушая грохот таранов, строители подхватили:

- Слава Дубоносу и Долгоруку! Слава!

Княжич недовольно покосился на ближнего, и тот заорал во всю мочь:

- Слава пресветлому княжичу Святополку!

Вторично откликнулись строители, но уже не так охотно:

- Слава княжичу!

Святополк подъехал к градоделу и, нагнувшись с коня, слегка дотронулся рукавицей до его плеча:

- За такую работу получишь вдвое против обещанного.

Дубонос на мгновение повернул голову, коротко молвил:

- Погоди.

Он махнул рукой, и к стене подкатили самый большой таран. Опять загремела и застонала стена. Дубонос посылал всё новых и новых людей раскачивать окованный железом ствол. Княжич недоумённо пожал плечами и уехал. Прошло немало времени.

И один камень подался. Дубонос увидел щель. Она была пока небольшой, но умелец знал: чуть отстанет бляшка-умбон на щите, и сквозь прореху проходит стрела. Он укоризненно глянул на сына Долгорука, который руководил здесь работами, и приказал ломать стену.

Боярин Чекан, оставленный княжичем при градоделах, попытался было воспротивиться. Но все строители стояли за Дубоноса. Они понимали его. Ведь так невыносимо тяжело и так невероятно быстро они работали не ради почестей и богатства, а укрепляли свой дом от врага.

По окончании работ княжич собрал градоделов на площади перед теремным дворцом. Милостиво улыбался, обнимал Дубоноса. С княжьего подворья выехали колымаги, и люди ахнули, изумились щедрости сребролюбца Святополка. Тут были жбаны с медами и амфоры с хиосскими винами, лопаты, топоры и молотки, бычьи туши, шубы, золотая утварь. Княжич знал, что всё это скоро вернётся к нему, он смотрел на хрупкие амфоры, и его губы тряслись: "Как бы не побили по дороге".

Тяжело нагруженные колымаги ехали медленно. Их сопровождали шесть градоделов. Остальных княжич задержал.

У самого леса обоз встретила ватага воинов. Вожак в железной маске, какие носят богатые половецкие воины, напал на Дубоноса и ранил его в руку. Умелец соскочил с воза и бросился в лес. Всаднику было трудно его настичь среди деревьев. Дубонос спрятался за сосну и, когда преследователь приблизился, метнул короткую дубинку. Всадник выронил меч и свалился с коня. Дубонос подскочил к нему, откинул половецкую маску и замер от удивления. Он увидел лицо боярина Чекана...

10

Несколько дней Изяслав-отрок скрывался на Подолии. Он осмелился показаться во граде только тогда, когда узнал, что князь Изяслав вернулся в Киев. Мельком увидел Ярославича и сразу понял: князю сейчас не до него. Лицо властителя посерело, глаза ввалились и потускнели, нос заострился. Взгляд князя скользнул мимо отрока.

Вспоминал Ярославич снова и снова, будто соль сыпал на рану, то странное состояние оцепенения, которое охватило его в шатре. Навалился страх, не ведомый раньше, подлый рабский страх, заставивший бежать с поля битвы. Страх не за жизнь, а за власть, которую он может потерять. А зачем ему жизнь без власти?

Бежал с поля битвы - сколько позора в этих словах! Почему не устоял перед опасностью, не послушался Святослава? Он, князь Изяслав, никогда не был трусливым. С детства отец, дядья, бояре внушали ему, что позор горше смерти. Смерть - миг, а позор длится тем дольше, чем больше лет жизни тебе суждено. Каждый миг наказывает тебя Господь за трусость. И на потомков твоих переносит позор, который им приходится смывать своей и чужой кровью.

Он так боялся потерять власть, что подозревал всех в предательстве, в том числе и брата Святослава. Он боялся, что тот не простил ему изгнания Глеба. Если бы можно было вернуть злополучный день, когда он послал сыновцу меч, не зная, что волею судьбы он обратится против него!

Воевода Коснячко старался в эти дни поменьше попадаться на глаза властителю. Увидев Изяслава-отрока, он сразу же дал ему поручение: разыскать немецкого купца Фредерика, плывущего из Новгорода в Царьград, и передать ему охранную грамоту.

Изяслав-отрок протискивался сквозь толпу на пристани. Иноземные купцы, неведомо какими путями узнавшие о поражении, спешили покинуть Киев. С неприязнью смотрел он на суетливых, мечущихся людей. "А мы не потонем. Выправим лодью. И снова вы приедете к нам, станете расхваливать свои товары. Ибо не ласку цените, но силу".

Вдобавок, будто не хватало толчеи, неожиданно пришёл новый большой караван судов - из Полоцка, привёз дань киевскому князю. Купцов сопровождала немалая дружина во главе с боярином Стефаном. И некому сейчас было присмотреть за ними пристальным оком. А присмотреть надо бы, ведь не зря и не для добрых дел прибыл в Киев боярин Стефан. И для чего столько воинов в охранной дружине? А сами купцы на диво рослые и дюжие, под их плащами позванивают кольчуги.

Непросто было разыскать в такой толчее суда немца. Хитрый купец поставил их на Почайне перед самым выходом из гавани. Маленькими юркими глазками он быстро глянул на княжьего отрока, спрятал грамоту за ворот, нехотя вытащил из кошеля ногаты.

Изяслав в это время смотрел на старую рабыню-служанку, нёсшую корыто на корму. Она нетвёрдо ступала по мокрым доскам распухшими ногами, и в такт шагам в её ушах покачивались и сверкали длинные серьги. На мгновение она повернула голову к отроку, и он увидел любопытные глаза. Они были знакомы, очень знакомы... Но ещё прежде, чем он узнал её, она узнала его. Выражение глаз изменилось, в них промелькнули, быстро сменяясь, удивление, надежда, радость... Губы шевельнулись, неслышно прошептали его имя.

У Изяслава вырвалось:

- Селия?

Он шагнул к ней. Купец встревоженно смотрел на него. Кто знает, как и почему познакомились когда-то княжий отрок и рабыня Вышаты, проданная Фредерику почти насильно в придачу к отличному дубовому тёсу? Может, она тайная лазутчица князя при посаднике? Фредерик успел пожалеть, что сразу не перепродал её какому-нибудь другому неосторожному купцу.

Изяслав с болью смотрел на Селию. Как она изменилась! Морщины у губ, резко заострившийся подбородок, болезненное лицо. Не зря он вначале принял её за старуху. Видно, наигрался с ней боярин да бросил. Надоела она ему. А без боярской ласки плохо жить в боярском доме, выполнять чёрную работу...

- Селия, - повторил отрок, протянув руку к её плечу, и умолк, не решаясь коснуться её и не находя слов утешения. Жалость скреблась в его сердце, как мышь, а никаких иных чувств эта женщина больше не вызывала.

- Знакомы? - спросил купец и вдруг, что-то придумав, быстро заговорил: - Если её полечить, она ещё поправится. Будет молодой, красивой. Купи её, молодец. Доволен будешь. Продам недорого. Купишь?

- Да, - сказал Изяслав и кинул в руки купца свой кошелёк.

Он не смотрел, как жадно схватил купец кошелёк, как начал считать деньги.

- О, доволен будешь, - приговаривал Фредерик. - Хорошая рабыня, послушная... Сейчас позову писца, грамоту составим.

Не веря своему счастью, Селия наскоро связала узелок с нехитрым скарбом. Изяслав пошёл с судна, понурив голову, а за ним - она. Решилась наконец - тронула его за плечо. Отрок остановился, глянул в её благодарные глаза, отвёл взгляд.

- Возьми, - протянул ей купчую грамоту.

Селия даже руками замахала:

- Зачем мне?

- Возьми, - повторил угрюмо. - Отпускаю тебя на волю. Отныне ты не раба. Вольная...

Она не хотела верить. Опустилась на колени, схватила его руку, лепетала:

- Я раба твоя. Ты мой господин. Мой любимый господин. Тот был злой, нехороший... Я раба твоя, раба.

Селия говорила правду. Она всегда была рабыней: и в роскошных дворцах своего отца, Хорезм-шаха, окружённая толпой служанок, холивших её тело для будущего мужа-господина, как холят и пестуют скаковых лошадей или овец, предназначенных на убой. По сути последняя из её служанок была меньшей рабыней, чем она, скованная тысячами правил и условностей. Но тогда душа Селии была гордой - в ней жила тоска по свободе, - и даже этого оказывалось достаточно, чтобы оставаться человеком.

Изяславу стало тоскливо, тошно. Заметались мысли: "Зачем рабу рабыня? А я разве раб? Но и не вольный. Вольный сам дорогу выбирает..."

Он почти забыл о Селии. Но она напомнила о себе. Отрок выдернул руку.

- Прощай. Дарую волю.

Бросил купчую грамоту у самых её колен и быстро пошёл, почти побежал, чтобы не слышать её зова.

Селия так и осталась стоять на коленях, пока наконец не поняла, что он не вернётся. С трудом встала, побрела по дороге. В рабстве с ней случилось самое страшное - тоска по свободе угасла. Теперь свобода в чужом краю страшила Селию больше, чем рабство. Она шла назад к пристани. А за ней в клубах пыли бродяга ветер гнал купчую грамоту.

Глава XVI

ВОССТАНИЕ

1

В то лето Киев напоминал вулкан, который уже начал выбрасывать из своих недр камни. Бояре, отроки, тиуны, опасаясь дубин и камней, ходили по городу в стальных шлемах и кольчугах.

Особенно бурлило Подолие. То тут, то там собирались кучки людей, кричали, гневно жестикулировали, потрясали тяжёлыми палками-хлудами.

Каждый день на Житнем торжище распространялись слухи о бесчинствах половцев, гуляющих по Русской земле. Славята сказал своим кожемякам:

- Пора творить вече!

И только сказал, как услышал грозный набат. То, опередив кожемяк, ударили в било градоделы. Не для того они возводили прекрасные храмы и строили города, чтобы их разрушали дикие половцы.

Звон разнёсся по всему Подолию, созывая на Житнее торжище оружейников, усмошвецов, кричников, гончаров, кожемяк, седельников и прочих многочисленных умельцев. И Михаил Молот, глядя на тысячи людей, спешащих туда же, куда и он, опьянел от сознания силы и, растянув в улыбке рот до ушей, сказал Верникраю:

- Слезем с печи да покажем себя на вече!

Многотысячная толпа собралась на Житнем торжище. Чей-то въедливый голос спрашивал:

- Если князь не может землю охранить, на што он надобен?

Ему отвечал Гром, взобравшись на сооружённый помост:

- Князю и боярам мы платили дань исправно, кормили, поили, чтобы они охороняли нас, чтобы исполняли свою ратную работу. А они с Летского поля сами убегли, нас бросили. Теперь степнякам привольно гулять по нашей земле. Жён и детей угоняют в полон, жгут селения. Того и гляди - сюда нагрянут. А кто в ответе? Князь Изяслав Ярославич, ибо он - голова людям. А коли рукам да ногам плохо, пусть голова и отвечает!

- Гнать его! Сменить! - слышались крики.

- Святослава над собой поставить! Святослава Черниговского! Он поведёт на половцев!

- Всеслав Полоцкий обещал выгоды нам дать!

Все голоса перекрыл бас Славяты:

- Не главное то - добрый князь или худой. Где люди разумны, там и властитель хорош. А где люди шеи под хомут нагнули, и добрый князь иродом станет!

Но снова в толпе послышались крики:

- Битый князь нам не надобен! А Святослав был с Изяславом на Летском поле! Всеслава на княжий стол посадить! Он мудр и смел, степняков прогонит!

Это кричали полоцкие воины и наученные своими господами челядины боярские. Им начал вторить кое-кто из ремесленников.

На помост вскочил маленький сухонький человечек в монашеской ризе и замахал руками, требуя, чтобы толпа его выслушала. Это был книголюб, списчик Иннокентий:

- Летопись говорит: не от поганых зло на землю идёт, но от властителей, которых обуял диавол. Слушайте слова недостойного раба Божия грешника Иннокентия. Люди! Испокон веков диавол вселяется во властителей, и тогда они распрями страны рушат. Когда прославленный Цезарь захотел власти в Риме, взял он в своё войско не только римлян, но и галлов, которых перед тем покорил. Это войско повёл он на другого римского воеводу, Помпея. Римлян убивали тысячами на одной и другой стороне, а добыча досталась Цезарю. Затем снова римляне убивали римлян, добывая победу императору Октавиану. И так пошло без конца, пока к границам Рима не придвинулись варвары. Но и тогда властители не одумались. Один римский властитель звал варваров против другого римского властителя. Римлян убивали теперь и римляне и варвары, пока наконец варвары не разрушили Рим. А и наши властители не умеют совладать с диаволом. В лето шесть тысяч четыреста пятьдесят третье[102] жена князя Игоря, Ольга[103], мстила за мужа своего, древлянами убиенного, ибо не по правде дани захотел. Ольга обманом опоила древлян и приказала дружине рубить их, как рубили римляне братьев своих, чтобы добыть власть царёвой наложнице. Иссекли древлян пять тысяч. А древляне разве не русичи, не братья кровные?

Толпа ответила глухим гулом. Иннокентий продолжал:

- Сказано мудрыми: "Нет тяжче Божьей кары, чем жена-властительница". Ну да баба и бес - один у них вес. Но ведь и мужи не лучше. В лето шесть тысяч четыреста восемьдесят пятое пошёл Ярополк походом на брата своего Олега в деревскую землю и наполнил трупами ров у града Вручий[104]. А ещё через три года пошёл Владимир на Ярополка и сотворил сечу между новгородцами и киевлянами. И сотворил голод во граде Родня.

Каждое новое напоминание о распрях из-за власти, от которых напрасно гибли тысячи людей, толпа сопровождала словно бы тяжким эхом.

Толпа была накалена до предела. Люди били себя кулаками в грудь, размахивали хлудами и дубинами. Некоторые привязывали к палкам ножи, ещё не зная, что надо делать, но уже чувствуя, что так дальше не может продолжаться. В толпе шныряли полоцкие лазутчики. Для них сейчас было подходящее время. Один из воинов Стефана завопил, что половцы находятся в тридцати - сорока перестрелах от Киева. Это было последней каплей.

- Идём к князю! Пусть даёт коней и оружие!

- Сами побьём поганых, битый князь нам не надобен!

- Святослав Черниговский поведёт нас!

- Покличем в князья Всеслава Полоцкого! Был бы он с Изяславом, такого бы не случилось!

- Воеводу Коснячко - на расправу!

Толпа, вбирая в себя новые ручьи людей, хлынула в гору, ко двору воеводы Коснячко.

- На Коснячке вина за поражение. Он нам ответит. Он поганых на Русь пустил!

Но старший воевода, предупреждённый о вече, скрылся. Толпа в щепки разнесла ограду его двора и направилась на подворье умершего Брячеслава Изяславича.

Тут начали советоваться, что делать дальше. Одни хотели сначала идти к князю, требовать оружия и конец для битвы с половцами. Они называли своим воеводой Славяту. Другие кричали, что надо снаряжать гонцов в Чернигов к Святославу. Полочане же старались кричать громче всех, что в первую очередь надо освободить из поруба Всеслава и провозгласить его киевским князем.

Толпа разделилась. Один её рукав, к которому присоединились некоторые бояре и отроки, понёсся к порубу, где был заключён полоцкий князь. Большая часть устремилась к княжьему дворцу. Впереди быстро шагал Славята...

2

Сквозь толпу к Славяте пробрался Изяслав. Ему казалось, что староста увидит его в кожемякской одежде, обрадуется и воскликнет: "А я ли не говорил - Пустодвор от нас ушёл, к нам вернётся!" И все наперебой начнут сочувственно расспрашивать бывшего воина.

Взгляд Славяты остановился на отроке и помрачнел. Кожемяка схватил его за руку, заставил идти между собой и Верникраем, спросил:

- Зачем прибег? Князь подослал?

Изяслав вздрогнул, повернул бледное лицо к Верникраю, словно ища поддержки. Тот отвёл взгляд:

- Тяжко тебе. Знаю. А только довериться такому, как ты, не можем. Кривое веретено не надёжа.

- От своих ушёл, а бояре не приняли, - проговорил Славята. - В дебрях среди зверей и то один ряд установлен: волк среди волков живёт, лиса среди лисиц, заяц среди зайцев. А каково зайцу среди волков, а волку среди лисиц? Понял? Вот откуда мука твоя. У каждого среди людей - одно место, под каждого одно заветное седло подогнано. Найди его - с коня не свалишься...

Изяслав смотрел на него, ожидал: может, "кожемякский князь" смягчится. Но Славята отвечал за успех дела перед кожемяками, а в Изяславе не был уверен.

- Прощай, - не взглянув на отрока, сказал Славята. - Приходи после, когда буря утихнет.

Изяслав поспешно выбрался из толпы, быстро зашагал по кривым улицам. Одно чувство сжимало сердце - обида. Как же это получилось, что он изгнан, что никому не нужен? Почему остался одиноким, без друзей, родных, подруги, без места среди людей? Одни погибли в битвах, других он сам оттолкнул от себя, третьи, как Верникрай, отреклись от него. Будь проклято солнце, и небо, и жизнь - жизнь бездомного пса! Он зашагал ещё быстрее, он почти бежал. Почему одни имеют всё, а у других - только мука одиночества? О милосердный Боже! Мы родимся для могилы - из земли и для земли. Мы живём в непотребстве, болезнях и горестях. Так почему это медленное умирание называют жизнью?

В нём закипал протест против судьбы, против Бога, как и тогда, после смерти матери. Он стиснул пальцы, словно бросался в битву против неодолимого врага. Неотвязная мысль грызла мозг - почему? Почему так случилось?

Невольно вспомнились слова Славяты: "От своих ушёл, а бояре не приняли..." Значит, тот день, когда он спас жизнь Ярославичу, и был началом его мучений? День, в который будто бы начали сбываться его мечты. Во всяком случае, так ему тогда казалось. Но когда он достиг того, о чём мечтал в детстве, к чему стремился, то увидел, что за яркими одеждами скрываются подлые души, за блеском прячется коварство, золотом прикрывают предательство. Нет, не туда он пошёл, и не с теми. "Заяц среди волков". Да и не просто волков. Теперь он знал, что поверх своей у них чужие шкуры надеты. У одного - овечья, у другого - львиная... Один слабым прикидывается, другой - слабый - хочет казаться сильным. Пока разберёшься, кто во что рядится, тебя или загрызут, или оседлают. "Подлее и коварнее властолюбцев нет никого на свете, - думает отрок. - Волк и тот, когда насытится, не нападает, а эти насытиться не могут. Они нападают всегда на всех и друг на друга. Если бы можно было вернуть минувшее! Перво-наперво пожелал бы я, чтобы того дня не было вовсе!"

- День добрый! - послышалось приветствие.

Оно прозвучало внезапно, и смысл его был таким странным, что Изяслав остановился, глядя на встречного.

Это был лекарь Мак. Он вышел из своего дома, мимо которого как раз проходил Изяслав. Мак быстро взглянул на холщовую рубаху бывшего воина и мягко спросил:

- Куда идёшь?

Изяслав не мог противиться желанию хоть кому-нибудь рассказать о своём горе:

- Один я остался, один! Понимаешь, лечец?

- И я один... Один - сам себе господин...

И вдруг Изяслава осенило. Дьявол неспроста поставил на его дороге этого человека. Ну что ж, если Бог не даёт радости, её можно получить у дьявола! Изяслав ближе подошёл к Маку и, глядя на него с надеждой и страхом, попросил:

- Возьми меня в уноки, лечец...

Он ожидал ответа. Если Мак откажет, то, может, он попался на пути случайно. А если согласится, значит, дьявол зовёт к себе бывшего воина. "Кто знает, - думал Изяслав, - может, сие самое большое испытание? Если бы человек мог узнать, что судилось ему на веку, то знал бы и как поступать. А так он делает каждый свой шаг вслепую".

Мак улыбнулся. Он знал о суеверных слухах и понимал тревогу Изяслава. Лекарь сказал "да".

Изяслав пошёл за ним. В это время по шляху проскакал небольшой отряд боярина Пестослава. Боярин не узнал отрока. Он был не в духе и ударил плетью по спине замешкавшегося подолянина.

Рука Изяслава потянулась к поясу, но меча там не было.

Бывший княжий отрок стоял на обочине дороги, кусая губы. О, каким одиноким и беспомощным он себя почувствовал в этот миг! Каждый мог его обидеть, оскорбить. Он вспомнил Славяту, кожемяк. Они никогда не бывали одиноки. В памяти встал железный "журавлиный клин", пробивший себе дорогу к Киеву, грозная толпа на вече... Если бы и он мог быть с ними! Если бы вернуться туда, где вырос, где люди говорят то, что думают, и если поднимают против тебя хлуд, то делают это открыто, не прячут его за спину, не надевают на себя другую шкуру. Там можно найти друга, чтобы он оставался другом в беде, побратима - до последней капли крови.

- Идём, Изяславе! - позвал Мак.

"Что даст мне лечец, такой же одинокий, как я? Видно, невелика власть дьявола, если отпустил так мало силы своему слуге..."

Яснее ясного стало Изяславу: не видать ему счастья, если не сумеет вернуться к тем, от кого когда-то ушёл и кто теперь не принял, если не сумеет опять стать среди них  с в о и м, занять своё место в журавлином клине. Кто поможет ему сделать это?

- Поспешим! - снова позвал Мак.

Изяслав-Пустодвор покорно и безнадёжно последовал за ним. Откуда он мог знать, что именно бедный лекарь поможет ему вернуться к своим, что именно Мак, непонятный человек в странной одежде, связан с ними крепкими узами, которые может дать только закалённая в страданиях любовь к земле родимой, большое знание и большое ремесло.

3

Вездесущие монахи принесли в Печерский монастырь весть о подольском вече. Черноризцы напряжённо ждали, что скажет игумен. Ведь это он был любимцем князя, принимал от него подарки, приглашал на трапезу, вёл душеспасительные беседы.

Феодосий молчал. Он вспомнил, как князь Изяслав заподозрил смиренного старца Антония, основателя монастыря, в дружбе с Всеславом Полоцким, как, не посчитавшись с безгрешной жизнью и преклонным возрастом Антония, приказал своим воинам ночью схватить его и изгнать из княжества Киевского. Вспомнил, как семь лет назад великий Никон-летописец бежал от княжьего гнева в Тмутаракань[105]. А не уготована ли подобная доля и ему, игумену?

Может, то и не князь приказал схватить Антония, а Коснячко или Жарислав, но всё равно голова в ответе за то, что делают руки. А коли голова боится деяний рук или не в силах руководить ими, то какая же она голова?

И ещё вспомнилось Феодосию, как задумал властитель строить монастырь во славу святого Димитрия, именем которого князь был наречен при крещении, как звал Варлаама на игуменство, обещая поставить тот монастырь выше Печерского. Тогда сказал Феодосий своей братии: "Многие монастыри царями, и боярами, и богачами поставлены, но не таковы они, как те, что поставлены слезами, постами, молитвами".

Это всё были старые зарубцевавшиеся раны памяти. Но была одна и сейчас сочившаяся кровью - клятвопреступление князя. Ярославич опозорил крест. Не от силы своей сотворил зло, но от бессилия. Боясь упустить хоть частицу власти, он теперь теряет её всю. Соломон рек: "Берут участие в пролитии крови и навлекают на себя зло. Таковы пути совершающих беззаконие". Что ж, пусть люди изгоняют князя. Изяслав сам повинен в своей гибели. Всеслав Полоцкий, прослывший мучеником, обещает прислушиваться к речам Феодосия и хоть в ближайшее время вынужден будет это исполнять. А потом... Потом игумен печерский сумеет удержать его в узде повиновения, пугая возвращением Изяслава. Хуже не будет...

Монахи уставились на Феодосия. Что он сделает? Его пример, словно безмолвное приказание, повторят все они. Пойдёт ли он увещевать людей, начнёт проклинать полоцкого князя? Каким путём он поможет Ярославичу удержаться у власти?

Игумен обвёл взглядом Христово воинство.

- В Евангелии записано, - молвил он, и монахи задержали дыхание: вот сейчас, сейчас... - В Евангелии от Матфея записано, - повторил Феодосий тихим и смиренным голосом: - "Бог даёт власть, кому хочет, поставляет бо всевышний цесаря и князя, кому захочет дать. Если какая земля угодна Богу, поставляет ей Бог цесаря или князя праведного, любящего суд и правду, и властителя, и судию. Ибо если князья справедливы в стране, то много согрешений прощается земле той, если же злы и лукавы бывают, то большее зло наводит Бог на страну ту, понеже князь есть глава земли".

Игумен сложил руки на впалой груди и умолк. Монахи поняли: Феодосий приказывает не вмешиваться.

А Феодосий, ссутулившись больше обычного, пошёл в свою келью. Решение было принято. Но перед глазами игумена возник молодой князь Изяслав. Ярославич тогда ласково спросил: "Феодосие милый, где в теле тщедушном столько силы берётся?" И почему-то игумену захотелось вернуться к монахам, крикнуть, что надо идти к люду, спасать князя. Только послушаются ли люди?

Вспоминает Феодосий, что молодой Ярославич был совсем другим честным и горячим, умеющим ненавидеть и любить не по расчёту. Не заметно было в нём злобного и трусливого коварства - коварства от бессилия. "Что же заставляло его трусить и таить злобу, лгать и изворачиваться, аки змей, и опускаться всё ниже и ниже, ведь сказавши "аз", приходится говорить "буки"?.." - с тоской спрашивает себя Феодосий. И хочет он того или не хочет, ему приходится для ответа вспомнить то, о чём предупреждали пророки, то, что было и понукателем, и удержателем, что толкало на войну и разбой, ради чего предавали отца и мать, друзей и любимых, что называлось сладким и ядовитым словом - власть. И один ли Изяслав не смог удержать узду этого норовистого коня, его ли одного конь понёс со светлой на чёрную тропу? А много ли было таких, кто не выпустил узды из рук? Да и было ли это на самом деле, или им лишь казалось? Ведь не зря пророк Екклезиаст говорил, что всё предрешает Бог. Человек предполагает, а Бог располагает. Властитель не волен распоряжаться властью по собственному разумению. Он может лишь усугублять зло своей гордыней, неразумностью или бессилием, но полностью уничтожить зло он не может.

Феодосий прервал свои воспоминания. Он понял, что ищет оправдание князю Изяславу, и с досадой на себя подумал: "Привык я, видать, к недостойнику сему".

Он начал молиться. Но и молитва не принесла успокоения. И Феодосий спросил у Бога:

- Зачем даёшь человеку непотребные чувства, а приказываешь ему поступать праведно?

4

Сквозь разноцветные стекла княжьей палаты солнце бросало красные, синие, зелёные блики на пол и стены. Блики перебегали с места на место, отвлекали, мешали сосредоточиться. Они раздражали князя Изяслава.

Ярославич был подавлен всем происходящим. Ему не хотелось никого видеть, ни с кем говорить. Он беседовал в эти дни лишь с воеводой Коснячко и боярином Жариславом. Святополку стоило большого труда прорваться к князю. Он заметил прореху на платье отца, обычно аккуратного, и понял его состояние. Святополк прижался головой к груди князя, заговорил жалобно:

- Люди хотят освободить Всеслава. Если выполнят - то всем нам погибель. Князь полоцкий отомстит. Надобно, отче, упредить людей.

- Самим освободить князя? - Ярославич привстал от неожиданности.

Минуту спустя понял, как ему казалось, мысль сына: выпустить Брячиславича из поруба, вернуть ему Полоцк. И за это взять с него клятву, что он уедет в своё княжество и не начнёт новой распри. Но можно ли поверить чьей-либо клятве после того, как преступили самую священную?

- Нельзя освободить Всеслава, сыне, - необычайно мягко сказал князь Святополку. - Верить ему опасно.

Святополк пожал плечами. Нет, отец до сих пор никак не научится понимать его с первого слова. Святополк снисходительно усмехнулся:

- Освободим его, яко Бог освобождает грешников - душу от земных оков освободим, покуда он её до конца не погубил. Довольно ей мучиться в юдоли скорби, в бренном теле.

Князь резко оттолкнул Святополка. Неужели же это его сын, внук Ярослава? Он хуже Жариславичей, ибо не только коварен и жаден, но и труслив. Послушавшись в первый раз его совета, князь стал клятвопреступником. А теперь Святополк хочет, чтобы он стал ещё и убийцей, подобным Святополку Окаянному, убившему Бориса и Глеба. Князя поразило совпадение: того звали Святополком, и этот носит то же имя.

- Изыди, окаянный! - дико закричал князь. - Ты явился с того света!

Святополк взглянул в расширенные мутные глаза отца и поспешил уйти. На вершок от его головы пролетел тяжёлый медный кувшин. Княжич слышал, как отец что-то кричал и топал ногами. Очутившись на подворье, он быстро зашагал к Жариславичам. Если отец не в своём уме - это его дело. Но и безумному можно доказать, что если полоцкий князь останется в живых - он будет киевским князем. А доказав это отцу, можно одной стрелой убить двух зайцев. Одним из них станет Всеслав Полоцкий, а вторым... Вторым, если люд узнает, что Всеслава убили по наказу князя, будет сам Изяслав Ярославич. Киевский престол окажется свободным...

5

Над головой полоцкого князя меж тяжёлых сколоченных обаполоков[106], закрывающих вход в поруб, серело узкое оконце. Сквозь него солнце иногда опускало в сырую яму тонкий белый луч. Всеслав радовался каждому лучу, как подарку. Уподобившись ребёнку, он старался поймать его в руки. И по мере того как оставалось всё меньше надежд на освобождение, князю начинало казаться, что однажды он ухватится за такой луч, как за канат, и взберётся по нему на землю, к солнцу, к свободе.

Свобода! Тут, в порубе, Всеслав узнал ей цену. Она дороже власти. Да и что такое власть, как не приманка для человеческой жадности. С её помощью Бог вылавливает наибольших грешников. Мгновение они повисят выше всех, возгордятся собой, и им покажется, что это они сами взлетели так высоко и отсюда управляют судьбами тысяч людей. Насмешливый Бог даст им потешиться гордыней, как тешился и он, Всеслав, а потом отрежет нить, и упадут они в бездну, чтобы осознать своё ничтожество и терзаться вечно. В бездне они поймут, как понял и он, Всеслав, что им только казалось с высоты, будто они видят далеко вокруг и властвуют над жизнью и смертью своих подданных. А на самом деле они - попавшиеся на крючок рыбёшки, глядящие с высоты на реку, из которой их только что выловили.

Всеслав спрашивал себя: зачем человек хочет иметь больше, чем ему нужно? Всё равно, будешь ли ты последним смердом или первым князем, тебе не избежать горя. Станешь ли богачом или останешься нищим, будут и минуты радости. Бог уравнивает на своих весах горе и радость человека, и человек всё равно останется лишь осью между чашами весов. Что нужно ему? Теперь Всеславу казалось, что он знает: нужно немного - хлеб, свежая вода, женщина и свобода. Свобода дороже жизни.

В тёмном порубе, отгороженный от людей и деревьев, травы и неба, полоцкий князь обогатился ещё одним чувством. Тысячи раз на воле он проходил мимо раскидистых деревьев и ярких цветов, не замечая их красоты и силы. А тут, во тьме, он восхищался крошечным белым ростком, чудом выросшим из стены и потянувшимся к одинокому солнечному лучу.

О, если бы удалось выйти на волю! Он начал бы совсем иную жизнь. К чему власть, когда можно любоваться зелёной травинкой. Можно подставлять лицо ласковым солнечным лучам. Зачем вражда и распри, когда хлеба и воды хватит для всех? О, если бы князь Изяслав мог заглянуть в его мысли. Если бы Ярославич отпустил его на свободу! Всеслав удалился бы в лёг и жил там.

Узник подошёл к ростку, торчащему из стены, осторожно погладил его... Раздумья утомили Всеслава. Он опустился на лохмотья, кишащие насекомыми. Ныли суставы, болела поясница. Сырость постепенно высасывала здоровье. Он повернулся лицом к стене. Его глаза за несколько месяцев так привыкли к темноте, что он различал комочки ноздреватой земли. Он долго смотрел прямо перед собой, пока его веки не отяжелели...

Князь проспал несколько часов. Он не слышал, как на рассвете наверху раздались голоса, как отрывали массивные обаполоки. Когда Брячиславич открыл глаза, то увидел нечто удивительное: неподвижно висящий белый солнечный луч. Всеслав улыбнулся, протянул руку. Но что это? Луч оказался твёрдым, шершавым. За него можно было ухватиться. Князь подумал, что это ему приснилось. Он закрыл и открыл глаза. Луч был на прежнем месте, словно приглашал узника осуществить мечту и выбраться на свободу. Всеслав испугался. Неужели у него помутился рассудок? И тут послышался голос:

- Княже!

Всеслав поднял голову. Над ним был квадратный кусок неба. Никогда раньше на воле Всеслав не замечал, что небо может быть таким синим. Но вот в нём появилось незнакомое лицо.

- Княже, друзья твои пришли.

Всеслав схватился за верёвку, с её помощью попробовал взобраться по узким ступенькам. Вдруг наверху прозвучали громкие голоса, звон мечей. Один из голосов показался Брячиславичу знакомым. Кто-то застонал. Верёвка с шуршанием сползла в яму и свилась в кольцо, подобно змее.

В оконце показалось новое лицо, изуродованное шрамом. Это был боярин Стефан. Он тихо проговорил:

- Святополк замыслил тебя извести. Воинов своих послал. Я убил их. Потерпи, княже, сегодня на Подолии вече. Люд Изяслава прогонит. А без князя оставаться нельзя. Мои воины всё сделают. Люд освободит тебя из поруба, наречёт киевским князем.

Всеслав закричал:

- Не желаю княжьего стола! Возьми меня наверх!

- Не вой, как неразумное дитя. Потерпи!

Стефан бросил в поруб свёрток, кое-как скрепил обаполоки и скрылся.

Всеслав опять остался один. Он грыз пальцы от отчаяния. Ему ничего не нужно, только свобода. Он поднял свёрток, брошенный Стефаном. В нём оказались еда, меч и княжий плащ-корзно. Всеслав набросился на еду. Потом обвязался поясом, накинул плащ. Он сразу стал увереннее в себе, сильнее. Выбраться бы на свободу! Он уехал бы в Полоцк, княжил там и не затевал ссор с Ярославичами.

Теперь, когда появилась надежда на скорое избавление, стало особенно трудно томиться в сыром порубе. Всеслава терзали сомнения: а вдруг люд не пойдёт освобождать его? Может быть, Стефан изменил, обманул?

Всеслав напрасно тревожился. Боярин Стефан сейчас был, как никогда, верен ему.

В полдень Всеслав услышал приближающийся гул толпы. Он положил руку на грудь, чтобы сдержать колотящееся сердце.

Два незнакомых молодых воина спустились в поруб, помогли ему выбраться наверх. Он стоял перед толпой, заросший густой всклокоченной бородой, в роскошном плаще, и жмурился от яркого солнца. Его подхватили сильные руки, вознесли над толпой. Всеслав увидел обращённые к нему восторженные лица и забыл о раздумьях в сыром погребе.

О да! Он будет киевским князем, он соединит в своей мощной руке все русские земли! Это будет по справедливости. К Всеславу вернулись прежние заботы, и он не заметил, как ласково греет солнце, и не залюбовался зелёной травой. Лишь где-то в дальних уголках памяти остались мысли, выношенные в порубе. Осталась печаль, смягчившая резкие черты его лица.

Один из воинов Стефана крикнул:

- Правь Киевом, светлый княже!

Верникрай схватил воина за ворот, рывком повернул к себе:

- Хрен редьки не слаще. Твой Всеслав не лучше Изяслава. Кто зачинал распрю, кто Новгород на щит взял?

Товарищи воина ринулись было на Верникрая, но вокруг древосечца встало несколько подолян.

Стефан выкрикнул:

- Всем ведомо: люд без князя аки стадо без пастуха! Может, ты в князья метишь?

Верникрай растерялся, не зная, что ответить. Вмешался градодел Дубонос:

- Пусть Изяслав князем остаётся, даст нам оружие и коней, чтобы поганых отбить. Пусть поведёт нас!

- Оружие и коней! - разом выдохнула толпа.

А Стефан дал знак своим воинам, и они закричали:

- Мученик, за твою кровь Ярославичу живот пресечём!

- За твою муку Изяслав муку примет!

Всеслав прислушивался к этим яростным крикам, и его охватывал озноб. Он не различал тех, кто кричал, и ему казалось, что это голос всей толпы. Если эти люди могут так поносить своего властителя, то кто сохранит его, Всеслава, от их гнева? Он встретился взглядом со Стефаном. Тот кивал: всё, мол, идёт, как надо. Но на этот раз Брячиславич поступил наперекор боярину Стефану. Нет, он не разрешит им пролить княжьей крови. Ведь, пролив её один раз, они смогут сделать это и вторично. Всеслав возвысил голос:

- Не прольём княжьей крови, освящённой Богом!

С этого дня его называли Всеславом Милостивым.

6

Дождался своего посла князь Изяслав. Боярин стоял перед ним, тяжело дыша. Пыль и грязь покрывали его плащ - скакал посол в Чернигов к Святославу без передышки, а оттуда - ещё быстрей, загоняя коней, не жалея ни своих слуг, ни себя.

Князь Изяслав, завидя его, поспешил навстречу. Сердце колотилось, будто взбесившись, руки дрожали. От того, какую весть привёз боярин Пестослав, зависело многое. Если Святослав со своей дружиной поспешит на помощь старшему брату в Киев, можно будет запросто обуздать люд. А уж он, князь Изяслав, никогда больше даже не помыслит о таком деянии, которое может нанести ущерб Святославу, или детям его, или детям его детей. "Отныне за одно сердце буду навеки с братьями своими! Пусть отсохнет моя десница, если нарушу своё слово! - мысленно клянётся Изяслав и взывает к Богу: - Господи, разве не искупил я свой грех страданием? Доколе карать меня будешь? Господи, если услышу сейчас благую весть, церковь воздвигну, храм Прощения! Услышь, милостивый. Смилуйся надо мной!"

Лицо князя напряжено так, что обозначены все мышцы. Изяслав уже подошёл вплотную к боярину, но его невидящие глаза устремлены в потолок. А если бы он взглянул на боярина, то всё бы понял без слов и не приказал бы прерывающимся голосом:

- Говори!

- Прости меня, светлый княже-господине, за недобрую весть. Святослав, брат твой, не пойдёт с дружиной в Киев. Не может он Чернигов без присмотра оставить в такой час, когда половцы близко. Наказывал передать тебе: "Мой щит - единый щит для Черниговской земли. Уберу его - кто землю мою защитит?"

Князь Изяслав понимает то недосказанное, что скрыто за этими словами. Ничего не забыл Святослав или не смог забыть. Не надеется он на старшего брата, на щит и меч Киева. Никакой помощи не ждёт он от брата и ему на помощь не придёт. Вызрела-таки обида, нашла время и проклюнулась в самую тяжкую годину.

Бессильно падают руки князя. "Куда мы, Ярославичи, идём? - с тоской думает он. - Неужто мы такие же, как все остальные, как простые смертные? Говорим о благе земли, а заботимся лишь о себе. Мыслим одно, а делаем другое. Знаем, что это ведёт к несчастью, но остановиться не можем, ибо не властны изменить свою душу! Стоит сделать первый шаг, а второй и третий уже выходят сами собой. О Всемогущий, кто же поможет мне, если брат отступился от меня, а Ты, Господи, не прощаешь грехов?"

7

Князь Изяслав собрал оставшихся бояр и дружинников. Бояре и отроки стояли молча, иногда кто-нибудь кланялся князю и ронял несколько нерешительных слов.

Издали доносился могучий гул. То надвигалась с Подолия толпа восставших. Надо принимать решение.

В пояс князю поклонился невзрачный с виду, слегка косоглазый боярин. Это был Тукы, брат боярина Чудина, бывалый воин. На него и его брата князь мог положиться во всём. В те времена, когда Изяслав был молод и горяч и не всегда помышлял о выгоде, он возвысил этих незнатных воинов из племени чудь. И никогда об этом Ярославич не жалел. Чудины служили ему верой и правдой.

Тукы сказал:

- Видишь, княже, люди взвыли. Пошли воинов постеречь Всеслава.

- Пошли воинов ко Всеславу, - повторил другой голос. - Пусть, вызвав обманом, пронзят его мечом!

Князь быстро повернул голову в сторону говорившего, смерил его гневным взглядом.

О, Святополк всюду имеет свои уши и рты! Он не может дождаться смерти отца. Он хочет впиться ему в горло ещё при жизни, вырвать из ослабевших рук власть.

Что делать? "Люди взвыли", - молвит Тукы. Нет, люда князь не боится. Он помнит науку властителей: не нашёл виноватого - поищи несчастливого. Гнев людей можно направить в другое русло. Разъярённая толпа получит жертву и уймётся. Они хотят пролить кровь? Так и быть, князь предоставит им такую возможность. Он скажет: "Вина за всё, за поражение, за горе и обиды - на чужеземцах". Но кого выбрать - греков или чудинов? За греками стоит могучая Византия. Выходит - чудинов.

Князь не может решиться и на это. А вдруг толпа так разойдётся, что чудинов ей покажется мало? Появилась новая мысль: язычники! Кудесники напророчили беду от поганых. Кудесники наволхвовали поражение в битве с половцами. Вот на кого надо натравить толпу. Пусть одна половина люда пойдёт на другую и пусть на время забудут о князе. А там он сам напомнит о себе.

Ярославич решил: язычники за всё в ответе. Да низвергнется на них гнев люда!

Но не только простонародье вышло против Изяслава. Многие бояре, игумен Феодосий, черноризцы хотят другого князя. Ярославич лихорадочно соображает: язычников не трогать. Надо найти среди ближних бояр ответчика.

Толпа уже близко. Уже можно разобрать отдельные крики. Среди них чаще всего слышался один:

- Коснячко проклятого давай! Через Коснячко от поганых едва утекли!

Взгляд князя остановился на посиневшем от страха лице старшего воеводы. Вот она - жертва! Князь бросит его, словно пастух козлёнка, в набежавшую стаю волков и тем спасёт свою жизнь.

"Надо свалить всю вину на князя", - думал в это же время насмерть перепуганный Коснячко.

А толпа уже бурлила у дворца. Медленно переступая нетвёрдыми ногами, князь подошёл к оконцу, распахнул его и спросил:

- Чего хотите?

Вперёд выступил градодел Дубонос.

- Половцы растеклись по нашей земле. Дай, княже, оружие и коней. Сами с погаными будем биться!

Словно эхо, подхватил эти слова разноголосый хор:

- Коней и оружие!

Князь отступил от оконца. Коней и оружие? Да, их давали люду русские князья, давали оружие дед Владимир и отец Ярослав, поднимали силу, против которой никакой ворог не мог устоять. Но и они, и он, Изяслав, всегда помнили, как опасна эта сила и для тех, кто её вызвал. "Я бы дал им то, чего они просят, - думает Ярославич. - Дал бы, но в другую годину. А сейчас такое деяние смерти подобно. Это всё равно что от власти отступиться. От стола киевского..."

Он знает, что опасность этой силы для него возросла во сто крат после поражения от степняков и его бегства с поля битвы. Знает о песнях, которые поют скоморохи на Подолии о киевском властителе, - о том, как предал он своих воинов, оставив погибать. А ещё - о клятве, которую преступил. Да ведь не в скоморохах дело. Но даже монахи заклеймили его, даже Феодосий предал. И к тому же, среди этих людей, что бушуют внизу, немало наёмных убийц - воинов Всеслава. Они только и ждут, чтобы посадить на киевский стол своего властителя, они распускают слухи и мутят люд. "Нет, сейчас нельзя давать люду оружие, - думает князь. - Сейчас эти неразумные страшнее половцев. Степняки придут и уйдут..."

Он, конечно, понимает, что кочевники растекутся по небольшим селениям, будут убивать и жечь, возьмут в рабы много простой чади, но ему, князю, от них можно всегда откупиться. Если уплатить ханам дань, они не станут рисковать, не поведут своих воинов на штурм киевских стен, не отнимут у Изяслава Ярославича власть. "Господи, воистину пути Твои неисповедимы, - с отчаянной тоской думает князь. - Старался для земли родной, для своих людей, а свои для меня оказались опаснее чужинцев. Чужие уходят, а свои остаются. И откупиться от них нечем, и нельзя откупиться. Я ли хотел этого? Ты всё видишь, Господи! Ты ведаешь, что блага я для родной земли желал, блага и могущества. Ибо в том и моё могущество. Отчего же пропасть бездонная передо мной открылась и свои в ту пропасть меня толкают?.."

Тошнота подкатилась к горлу князя, и он пошатнулся, оперся на плечо близстоящего боярина. А боярин Иоанн встал на его место и крикнул зычным басом:

- Слушайте, неразумные! Земля наша могуча и щедра. Многомудрыми князьями она прославлена и вознесена до небес. Владимир Святой зажёг над ней свет истинной веры. Ярослав совокупил её воедино и мечом отгонял поганцев. Разве забыли о том? Разве забыли, что у князя можно просить, а не требовать, и его решение подобно закону божественному? Без Бога свет не стоит, без князя земля не правится. Или своим непослухом хотите лишиться земли благодатной? Русской земли, знаемой во всех странах!

И снова заговорил Дубонос:

- Не вали, боярине, с больной головы на здоровую. Не мы распрю в родной земле затеяли. Мы оборонить хотим землю, которую князь оборонить не смог. Дай оружие и коней!

- Оружие и коней дай! - подхватила толпа.

Камень, пущенный меткой рукой, ударил в лоб боярину. Иоанн упал. Дружинники заметались по светлицам, занимая места для обороны. Чудин схватил за руку растерянного Изяслава и увлёк за собой к тайному ходу из дворца. За ним последовали княжичи. Изяслав не сопротивлялся. Он с ужасом прислушивался к шуму толпы:

- Оружие и коней!

- Коснячко на расправу!

- Изяславе, иди от нас!

"Неужели это кричат те самые люди, что покорно подставляли спины под плети тиунов? Кто же их научил? Не иначе как воины Всеславовы. Да ещё подольские неслухи. Но ведь подольские неслухи - простая чадь, стадо, а стадо разума не имеет. Оно идёт туда, куда гонит пастух, пастырь. Простую чадь легко обмануть. Но почему же сейчас её нельзя утихомирить?"

Щека князя дёргается, он не может сдержать дрожь. Кто поможет? Сыновья? Но княжич Святополк не дождётся дня его смерти, чтоб самому сесть на престол. Княжич Мстислав считает его слабовольным и боязливым. Бояре? Они прикидывают, на чью сторону выгодно стать.

Столько лет он властвовал над русичами. Он говорил от их имени с иноземными послами. Он повелевал их жизнью и смертью. Он говорил гордо "мой люд", но иногда забывал, что это - люди. Он говорил "моя земля", но не всегда помнил, что это и их земля. Ведь они были для него теми фигурками, которые он передвигал на шахматной доске в игре с византийскими царедворцами. Он заботился о них - "дабы плодились и землю возделывали" его землю. Оказалось, что он не знал их, а может быть, мало мечом работал - "дабы покорны были".

"Изяславе, иди от нас!"

Значит, они захотели другого властителя, захотели отдать киевский стол другому?

На лице князя выражение страха сменяется судорогой злобы. Теперь он знает, что будет делать, где искать помощи. Надо только уйти от озверевшей толпы. Скрыться пока на подворье Чудина. Там искать не будут...

8

Поздней ночью князь Изяслав с сыновьями бежал из Киева. С ними ехала немногочисленная дружина: Склир Жариславич, Коснячко, братья Чудин и Тукы, боярин Пестослав и ещё два десятка воинов. Склир вначале хотел остаться в Киеве, но, посоветовавшись с отцом и братьями, решил сопровождать изгнанного властителя. Жариславичи старались обезопасить себя на тот случай, если Ярославич вернётся в Киев с ляхами.

Изяслав ехал молча, угрюмо опустив голову. Мрачные мысли громоздились в ней. Как случилось, что его изгнали? Его, сына Ярослава Мудрого, внука Владимира Святого! И кто - челядины, кожемяки, смерды... Презренные рабы. За всё, что он сделал для них...

"Разве не я покорил голядов и торков, не давал им нападать на Русскую землю? - думает князь. - Не я ли притрепетал чудь и Литву? Не я соединил мудрость отца со своим остромыслием и дописал "Русскую правду"?

Да, я преступил клятву. Но не для того ли, чтобы не дать разгореться распре и расколоться державе? В чём же моя вина? Где и когда я ошибся? Половцы разбили моё войско на Летском поле из-за трусости и своеволия бояр... Но разве не терпел поражения Ярослав? И ведь я собрал бы новое войско и грозно обрушился бы на степняков..."

Обида и злоба подогревают одна другую, сливаются воедино, как два потока реки. Все предали его. Даже игумен Феодосий, даже монахи. Нет с ним сейчас и того отрока, которого он поднял из грязи и даровал своё имя. Сказано мудрыми: "Не возноси раба: умножится не его благородство, а его ненависть".

"В чём же всё-таки моя главная ошибка?" - думает князь и не может её отыскать. Он уверен, что правил не хуже, чем другие.

Он заботился о боярах и, как все властители, нередко стравливал их друг с другом. Он привечал мудрецов из иных земель и растил своих. Он, Изяслав, не оставлял своей милостью слуг Господа. Он крестом и мечом управлял простой чадью. Он шёл по пути отца и деда. И всё-таки их называли Святым и Мудрым, а его прогнали. Почему? Чего он не учёл в своих делах?

Может быть, просто времена изменились, нельзя было слепо идти по пути деда и отца? А найти свой путь в новом времени он не сумел - для этого надо было быть воистину мудрым.

"Но в чём была моя первая и роковая ошибка? - думает князь. - Неужто в том, что иных бояр привечал не по способностям, а по преданности? Или же в том, что не дал оружие подольским непослухам? Может, напрасно убоялся я, что обратят они мечи против меня? Повёл бы их против половцев, добыл победу... Но кто бы решился вложить мечи в руки тех, кто ненавидит и презирает тебя? Отец Ярослав? Тогда пусть бы явился во сне и посоветовал мне, как поступить. А ведь он не приснился ни разу, отступился от меня... Почему?"

И вдруг будто отравленная стрела ударила в самое сердце властителя. На мгновение словно сполох молнии осветил его память и заставил увидеть тот день, когда он решился послать благословение Ростиславу, толкнуть его против другого своего племянника и таким образом - и против брата Святослава. В тот день он бросил искру в костёр семейной распри, уже подернутой пеплом. Хотел одного, а вышло иное.

Оказалось внезапно, что видимая польза ещё не есть польза истинная, что дурной пример на весах судьбы весит больше, нежели укрепление границы, так же как и верность слову значит больше, нежели зримая весомая польза, заключённая в мечах, щитах и даже в гривнах. Ибо хитрость не есть мудрость, и мудрость всегда возвышается над хитростью.

И выходит, что он, Изяслав Ярославич, проиграл свою главную битву не на Летском поле, не у Минска, а значительно раньше, когда благословил Ростислава на взятие Тмутаракани. Тогда-то и проиграл он все битвы свои, ибо разжёг распрю. Распрю. Распрю. Распрю. А мудрость состояла в том, чтобы строго соблюдать завет отца: "Если будете в любви между собой. Бог будет с вами, и покорите вы противников, и будете мирно жить. Если же будете ненавидеть друг друга в распрях, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, собранную трудом великим".

"Завет нарушен, - с отчаянием думает князь. - Оттого и отец на том свете разгневался... Но ведь он должен был вначале узнать, почему я так содеял. Предупредил бы меня, научил. А может, это испытания, посланные судьбой, уготованные Богом? Богом или дьяволом? Как узнать это и обрести силу?"

Ночь выдалась тёплой, тихой. Луна светила в спину князю, и тень неотступно бежала впереди коня, косматая, причудливая. Изяславу временами казалось, что это он следует за нею. Так он ехал - молчаливый, разбитый, злобный, - тень своей тени.

Иногда он оборачивался в сторону оставленного города, и рука невольно хваталась за меч. Там, позади, осталось былое великолепие, честолюбивые мечты, родительский дворец, разграбленный чадью, и самое дорогое - власть. Он, ощутивший в своей руке нити тысяч и сотен тысяч человеческих судеб, он, узнавший, что такое полная безнаказанность и удовлетворение прихотей, не мог примириться с потерей власти. Она засосала его всего, словно болотная топь, она отняла у него все порывы юности, выпила из него всю молодую кровь, потушила все благие намерения.

Теперь он ехал к своему родственнику, польскому королю Болеславу II[107], просить помощи. Губы князя слегка шевелились, он шептал:

- Я покажу вам, неразумные! Я вернусь...

И уже виделась властителю отрадная картина: горят поселения, рыдают женщины - те самые, чьи мужья и братья изгнали его. А он, Изяслав Ярославич, въезжает победителем в белостенный Киев впереди дружин Болеслава.

9

Когда Дубонос поднялся на киевскую стену, которую недавно укреплял, он никого вдали не увидел. Словно серебряная зубчатая стена, застыли леса на окоёме, и пустынная дорога протянулась в неизвестность.

Изяслав Ярославич со своей свитой был уже за много перестрелов.

Дубонос знал: изгнанник так просто не угомонится. Как и другие князья, придёт с чужеземцами усмирять народ. И стена, которую Дубонос готовил против степи, ещё послужит против своего князя.

10

Вече не утихало. Теперь, когда князь Изяслав бежал, а половцы надвигались, нужно было быстро решать, кого звать на киевский стол.

- Всеслава-мученика! Недаром прозвали его Милостивым! - надрывался криком воин.

- Святослава из Чернигова! - кричал другой в толпе.

- Без князя - земля вдова. Князя надо Киеву поскорей. А Всеслав здесь, во граде!

- Видно, немало гривен он тебе пожаловал! - прогремел бас Славяты. Всеслав - зачинатель распри. Пускай идёт к себе в Полоцк!

- Не Всеслав, а твой Изяслав начал распрю. Он послал Ростислава на Тмутаракань, - проговорил громкий голос за спиной Славяты. Староста обернулся и увидел боярина. Его лицо пересекал шрам, вздёргивающий губу.

- Изяслав мой, как и твой, - угрюмо проговорил Славята. То, о чём только что сказал боярин, он опровергнуть не мог: слухи о княжьем благословении Ростиславу давно текли из уст в уста и, подобно хмельному, будоражили головы. Правду молвят, что шила в мешке не утаить, а тем паче, если это шило - княжий меч, на рукояти которого выбито имя дарителя. Увидев этот меч, сразу же поняли друзья Ростислава тайный смысл подарка. Да и не только от них слух пошёл. Сам князь Изяслав, которого мучили сомнения, однажды не выдержал и поделился ими с сыном Святополком. А Святополк, будто невзначай, сказал о том боярину Чекану.

"Оттого Святослав и не спешит на помощь своему брату теперь, подумал Славята. - А ведь он мог бы объединить свою дружину с киевской, да и простой люд поднять, большое войско на степняков двинуть". Он загремел:

- Не хотим Всеслава в князья! Надо звать Святослава. Он не раз у себя в Чернигове вече созывал. Святослав такой же могучий князь, как и его отец.

Голос Славяты звучал уверенно, будто кожемякский староста был провидцем и знал, что именно Святослав всего с тремя тысячами воинов разобьёт двенадцать тысяч отборных половецких всадников во главе с самим Сатмозом - войско, наводящее ужас на угров и ляхов.

Кожемяки поддержали Славяту. К ним присоединились ложкари, кузнецы-оружейники, опонники, древосечцы... Полоцкие воины, купцы и те киевляне, что их поддерживали, остались в меньшинстве. Стефан дал знак своим людям собраться вокруг него и закричал:

- Только три дня может Киев ждать Святослава. А потом поздно будет, половцы придвинутся!

- Тихо едешь - беда догонит, шибко едешь - беду догонишь. Успеем и за три дня, - ответил Славята и обратился к подолянам: - Кого выберем послом в Чернигов?

- Кто же лучше тебя это сделает? - послышались голоса. - Будь нашим послом!

11

Славята, Гром и ещё два подолянина: кузнец и усмошвец - во весь опор скакали к Чернигову. Каждый из них имел двух коней и менял их в дороге. Пока всадник сидел на одном коне, другой бежал налегке, отдыхал.

Однако далеко от Киева им не пришлось уехать. На лесной дороге внезапно напали на них головники. Две стрелы насмерть сразили Грома и усмошвеца, третья достала Славяту, тяжело ранила его. Теряя сознание, староста всё же не отпустил поводьев. Испуганный конь вздыбился и повернул обратно.

Кузнец попробовал обороняться и этим спас Славяту от преследователей. Он убил одного головника, но второй, с лицом, изуродованным шрамом, пластанул его мечом. Уже падая с коня, кузнец успел увлечь своего убийцу и всадить в него нож. Они лежали на земле в луже крови - безвестный кузнец и хитроумный боярин Стефан, не перехитривший смерти.

12

Очнувшись, Славята увидел над собой знакомое лицо. Не сразу вспомнил: это же его бывший ученик Пустодвор-Изяслав. Послышалось:

- Глотни ещё взвару.

На губы полилась тёплая жидкость.

Он глотнул кислый взвар. Повёл глазами и увидел лекаря Мака. Лекарь улыбнулся старосте, молвил:

- Хорошо, что ты пришёл в себя. Скоро поправиться. Вот ему говори спасибо, моему уноку. Да ещё своему коню, который привёз тебя к смердам. Ты был в беспамятстве, кричал, что спешишь в Киев, на вече. Они и привезли тебя на Подолие...

- Сколько дней провёл я у смердов? - с тревогой спросил Славята, через силу приподнимаясь на постели.

- Четыре дня, - ответил Мак.

- А у тебя?

- Второй день.

Славята уже понял, какие вести его ждут. Но всё-таки спросил:

- Кто же князем у нас в Киеве?

- Всеслав, - ответил Пустодвор. - Прошёл слух, что Святослав отказался ехать в Киев.

Славята застонал, его глаза снова заволок туман...

Он пришёл в себя только на другой день. Сначала ничего не говорил, думал о своём - мрачный, осунувшийся. По мере того как возвращались силы, становился прежним неунывающим Славятой. Однажды сказал:

- Поправиться бы скорее. А то должок за мной числится. Кое с кем рассчитаться надо.

Мак изумлённо развёл руками:

- Кожа у тебя мятая, кожемяко, дублёная. Другая бы не выдержала, твоя - заживёт. Но крепче кожи упорство твоё!

Бледная улыбка появилась на лице Славяты:

- А как жить мне без упорства? Князь бежал - я же не побегу, куда мне со своей земли? Своя земля и в горсти мила.

- Здесь и моя земля, - вздохнул Мак. - Выстраданная... Уж тот, кто мыкался по чужбинам, знает, что значит для человека своя земля. Вот только силы твоей и упорства не имею. Откуда у тебя их столько?

Он смотрел на Славяту с откровенным восхищением. И отроку Пустодвору подумалось, что эти два человека, такие разные, в чём-то очень похожи друг на друга.

"Разумением ли глубоким? - вопрошал себя отрок. - Силой ума или духа? А схожи они так, будто одна мать их родила, одним молоком вскормила. Потом ветер разбросал по свету, разные люди привечали, разные враги выходили наперерез, разные доли им судились, разные муки за родную землю принимали... И всё-таки их дороги сошлись. Случайно ли это?.."

Через несколько дней Славята уже мог сидеть и даже ходить, правда, с посторонней помощью.

- Кто же знал, что станешь не княжьей опорой, а моей, - шутил он, опираясь на плечо Пустодвора. - Ну как, скучаешь по князю Изяславу? А ведь он ещё может вернуться... Будет мстить киевлянам.

- Может, - согласился Мак. - Властитель - как болезнь, которая возвращается к человеку. А Пустодвора не обижай. Вот выздоровеешь - и он вернётся с тобой на Подолие. Будет ладным кожемякой. А и моя наука ему сгодится. Рану сможет залечить, взвар приготовить.

- И медведь костоправ, да самоучка, - пошутил Славята и внимательно посмотрел на Пустодвора. Их взгляды встретились. "Можно ли на него положиться? Похоже - можно, а там - кто знает..." - подумал кожемякский староста.

13

Однажды, когда Пустодвор возвращался от Славяты домой, навстречу ему из-за угла вышел человек в одежде купца. Пустодвор на всякий случай надвинул на лоб кожемякскую шапку и нащупал за поясом нож.

- Своих не признал, отроче?

Пустодвор внимательно посмотрел на старое, обвисшее книзу лицо встречного, с длинными усами и редкой бородёнкой, и с трудом узнал боярина Пестослава. Видно, чужбина не матерью обернулась для боярина.

- Привет тебе от господина и благодетеля, - сказал Пестослав, брезгливо разглядывая одежду бывшего воина. - Знаем, что вернулся ты на Подолие и стал кожемякой. И что дружбу завёл с кожемякским старостой...

Лицо Пустодвора изменилось, и боярин поспешил заверить:

- Ярославич в вину тебе то не ставит. Понимаем, что выбора у тебя не было: каждому своя шкура дорога. А и не худой путь ты выбрал. Видать, не зря тебя князь в отроки возвёл. Теперь и князю службу сослужишь, и сам в обиде не будешь.

Пестослав шагнул ещё ближе к отроку, опустил руку ему на плечо, зашептал:

- Скоро Ярославич с ляхами на Киев двинет, каждому вражине воздаст по заслугам. Нужны благодетелю верные и на Подолии. Ты поговори со Славятой, может, на сторону князя Изяслава склонится? В обиде не будет.

Пустодвор даже улыбнулся, таким смешным показалось ему предложение Пестослава.

- Плохо знаешь Славяту, боярин.

- Ну что же, не одна узда на мужа, - загадочно молвил Пестослав. - И ты при нём не задаром...

Он умолк, старчески пожевал губами, что-то обдумывая, потом сказал:

- Пока же почаще захаживай во град. Узнай, на кого положиться можно, дабы в нужный час ворота отворили. Собери дружину малую. А уж князь вернётся - быть тебе боярином!

- Боярином, говоришь? - переспросил Пустодвор.

- Не иначе, - заверил его Пестослав. - Князь не обманет. Он тебя из грязи поднял, Изяславе-отроче, он тебя и в бояре возведёт.

"Вот оно! - думал Пустодвор. - Разве не об этом я когда-то мечтал? Не к этому ли пробивался? И казалось оно мне самым светлым и желанным в жизни..."

Он повёл плечом, сбрасывая боярскую руку, и сказал, глядя в слезящиеся, с красными прожилками глаза Пестослава:

- Ты ошибся, боярине. Меня зовут кожемякой Пустодвором и никакого Изяслава-отрока я не знаю. Наверное, погиб он, когда князь к ляхам бежал. Так и передай Ярославичу.

Разин Алексей

Изяслав-скиталец

Олеговом лесу было одно особенно привольное местечко. На откосе горы раскинулась поляна - из лесу на неё выступали четыре дуба, густые, кудрявые, свежие, возле них гремел небольшой ключ, трава свежа и нетоптана. Пониже, под горой, в потных местах, держался кабан; повыше нередко попадался олень; медведь-пустынник ходил за ягодами, лось-сохатый щипал рябиновые побеги.

Со времён Святослава[108] положен на лес строгий запрет, и никто из простых людей не смел в нём тронуть зайца, не то что княжеской зверины: кабана, лося, медведя. Князь Владимир наезжал[109] сюда на охоту, а после него нога человечья почти в него не ступала. Ярослав Мудрый охотником не был, Изяслав тоже охоты не любил, и зверь плодился и жил по своей звериной воле, хотя от Киева до средней Олеговой поляны было не больше пятнадцати вёрст.

Сюда-то, в это приволье, забрались бояре, княжеские гости, и расположились отдыхать после удачной охоты. Лет пятьдесят не бывало на поляне такого шумного, весёлого табора. Под дубами разложены были ковры; на них отдыхали бояре, вкусив роскошной трапезы и выпив сколько надобно для подкрепления. Неподалёку от них лежал огромный медведь, зарезанный боярином Пореем в одиночку, лежал кабан, которому сын новгородского посадника Остромира всадил копьё под лопатку, лежал ещё кабан, поменьше, убитый боярином Ратибором.

Шагах в ста от дубов расположилась многочисленная челядь с лошадьми, с собаками. Там разведены были костры, слышался живой говор; кормили собак, провожали дорогих боярских коней; несколько человек возилось вокруг товарища, которому медведь разорвал плечо.

Снизу поднимались в гору человек двенадцать, нёсших на длинной жерди громадного кабана, убитого всё тем же боярином Пореем.

- Сюда! Сюда! - кричал он людям, которые несли кабана. - Обойди с этой стороны! Клади здесь!.. Эх вы, охотники! Закона не знаете! Битым боком вверх кладут зверя! Поверните его! Да пошевеливайтесь, размазня киевская!

- Да, удар хорош! - сказал боярин Ратибор, любуясь узкой раной под лопаткой у зверя. - Стемировский настоящий удар. Это в былые времена Стемир, богатырь, любимец княгини Ольги, так-то, говорят, убивал кабана, не копьём, как мы, грешные, а мечом.

- Молодецкий удар! - заметил боярин Перенег, приподнимаясь на локте.

Боярский сын Вышата, сын новгородского посадника, как человек ещё очень молодой, ничего не сказал и молча любовался, завидуя силе и верности удара.

Порей, полюбовавшись своей добычей, опять опустился на ковёр, заложил руки под голову и стал спокойно смотреть на ясное полуденное осеннее небо.

- Не житье здесь у вас, а масленица! - сказал он наконец, не обращаясь ни к кому особенно. - Этак жить - и умирать не надобно.

- Чем же у вас-то худо, дяденька Порей? - спросил его молодой Вышата.

- Какое у нас житье? - спросил Порей. - А такое, что мы с корочки на корочку во Владимире перебиваемся, и всё богатство наше - два веника в коробе да мышь в подполе. Ты разве не знаешь, что мы с Ростиславом хоть и князья, да не настоящие. Ростислав не сын был покойному князю Ярославу, а внук, так у него по усам текло, а в рот не попало. Меж пятерыми сыновьями разделил Русскую землю, а после покойного старшего сына княжеского сын Ростислава, старший, стало быть, внук, и так живёт. Что дяди из милости дадут, тем и довольствуется. Дали сначала Ростов для прокормления. Ну, пожили там лет пять, умирает дядя Вячеслав Ярославич - стало быть, Смоленск опростался. Мы в Киев, к старшему дядюшке. Так что же ты думаешь? Собрались братья совет держать: как тут быть? А моего-то князя и на совет не пустили, младшего, дядю Игоря, перевели в Смоленск, а нас - во Владимир. Оно бы и не худо: червенские города богаты, земля плодородна, да вот беда: земли-то, которые к городу Владимиру тянули, все отошли Киеву, а нам один город достался. Выехать некуда, взять нечего, и стали мы жить да поживать, с запасом, нечего сказать: на печи в решете три засушинки[110]. Терпим беду, а вся вина князя Ростислава в том, что его отец, князь Владимир Ярославич, старший из Ярославичей, раньше отца помер, не побывав князем. Я тебе говорю: беда такая, что своры собак держать не на что.

Хорошо. Умирает у нас младший дядя - Игорь Ярославич, что был переведён из Владимира в Смоленск. Князья не съехались сразу же, а киевский и послал в Смоленск своего посадника. Всеволод из Переяславля тогда воевал с торками, и вот нынче опять от этих кочевых разбойников отбиваться надо было. Вот только теперь настоящий съезд и совет княжеский, вот мы и приехали. Но, видно, правду говорили старики: на чужой совет до зова не ходи. Совещались они втроём, Изяслав, Святослав и Всеволод, а племянника Ростислава одними ласковыми словами угощали, а впрочем, знай кошка своё лукошко. Вот скажи мне, дяденька Перенег: не обидно это родному старшему внуку князя Ярослава?

- Обидно, точно, - отвечал Перенег, боярин черниговского князя Святослава, - на что обиднее этого? Сыновья перемрут, это от Бога так установлено, настанут внуки, каждый внук что-нибудь получит, а старшему внуку - ничего. На что хуже? Только дело это такое, что ничего не поделаешь, стало быть, и обижаться нечего. Тебе бы надо весны, а теперь осень: так что же станешь делать? Обижайся сколько хочешь, а делу не поможешь, весна зиму не перескочит тебе в угоду. Князь Ярослав так завещал, и переменить его волю живой человек не может. Надо ли исполнять завещание или не надо? И князь Ярослав мог распоряжаться своею волостью или не мог?..

- Вот как? - возразил Порей с большой живостью. - Говоришь ты хорошо, да не дело, заложил прямо, а поехал криво. Однако, брат, как ни хитри, а правды не перехитришь. Неужели же всякое завещание исполнять надо? А если оно не от ума сказано? Если я, например, завещаю, что после моей смерти внука моего Ростислава на двадцать третий день повесить на осине? Что же? Ты верёвку готовить станешь? Нет, впереди всякого завещания, по-моему, должна стоять правда. Внуков у Ярослава столько-то, ну и раздели волость на столько же частей, и - любезное дело: сиди всякий сам по себе, владей с Богом, ешь, пей, веселись...

- Всё это так, - отвечал старый боярин киевского князя Изяслава, Чудин, до тех пор дремавший и схвативший только последние слова. - Только об одном забыли, о Русской земле. Есть ли у этой земли враги? Приходят торки и половцы. Разбирают они, который участок чей? Разоряют они землю или нет? Надо их бить, отгонять или не надо? И если на пятьсот правнуков земля разделится, не придётся ли им всё-таки выбрать одного старшего, чтобы вести всех на половцев?

- Что ты, что ты, дяденька Чудин! - вскричал пылкий Порей. - Разве я против старшинства говорю? Старшинство дело святое, против старшинства ни у кого язык не повернётся.

- Ну то-то же! - сказал спокойно и рассудительно Чудин.

- Святое это дело - старшинство, - прибавил Порей. - По-настоящему Ростислав-то старше Изяслава. По-настоящему вся власть над Русскою землёю была дана Богом князю Ярославу. От него она должна перейти целиком, нетронутая, либо к старшему сыну, либо всем сыновьям поровну. Я и так согласен, и так не прочь, как угодно. Старший сын был Владимир; в его кровь перешла вся отцовская власть над Русскою землёю. Он умер, но его кровь не умерла, потому что у него остался сын Ростислав. Вся дедовская власть скопилась в крови Ростислава, так что он, выходит, самый старший. Что? Это не нравится дяденьке Чудину? Изволь, можно повернуть всё дело, только всё не по-вашему. Если старшинство - настоящее старшинство пустяки, так надо делить всем сыновьям поровну, а долю старшего сына, Владимира Ярославича, отдать его сыну Ростиславу. И никакими правдами-неправдами не докажешь, что Ростиславу следовало голодным сидеть.

- Какая досада, погляжу я, - тихо сказал киевский боярин, - что князь Ярослав тебя не спросил, когда собрался умирать. Вот, дескать, умираю, боярин! Волость у меня большая, как с ней быть? Рассуди, Христа ради!

- Да, вам, киевским, хорошо так-то говорить! - отвечал Порей. - Вы тут сидите, местечки свои нагрели; а вот как быть нашему брату, у которого ни кола, ни двора, а сердце-то яро[111], а места-то мало - расходиться негде? Ну и заботишься, и хлопочешь, хоть иной раз и бьёшься как рыба о лёд по пустякам. А делать нечего: хочешь есть калачи, так не сиди на печи. Вот мы тут и вовсе на печи засиделись, и медведи-то в лесу болят по нас и сохнут. До вечера по-настоящему надо бы ещё парочку зашибить.

- Люблю молодца за обычай! - сказал боярин Чудин, поднимаясь с места. - Видно, сердце у тебя горячее, да отходчивое!

- Нет, дяденька, не то, - возразил боярин Порей, - а князь Ростислав меня всё дразнит тем, что "скор-тороплив-обувшись-парится". А матушка-покойница говаривала про меня, что "рожа негожа, а душа пригожа". А что ты про меня думаешь, так я отсюда вижу, хоть и не говори: "Овсяная каша хвалилась, будто с маслом родилась".

- Э-э нет, голубчик боярин! - сказал, подпоясываясь, Чудин. - Я думаю другое: "Невеличка мышка, да зубок остёр". Вот что я думаю, если тебе правду сказать. Как же мы теперь? Кабана опять поищем или медведя? За оленем не угнаться, потому как кони притомились...

И весь табор зашевелился, старший доезжачий[112] подъехал спросить, на какого зверя ехать, получил приказ от старого боярина Чудина и поехал впереди всех по хорошей тропинке. За ним тянулись охотники с собаками, а потом бояре. Сын новгородского посадника Остромира, молодой Вышата, поехал рядом с Пореем и заговорил с ним вполголоса:

- Неужели князь Ростислав и дальше станет терпеть такую неправду? Ведь десять лет прошло со смерти Ярослава; волости опрастываются, а ему всё ничего.

- А ты это как? С чьей стороны подъезжаешь? - спросил Порей, боком посматривая на него.

- Я новгородец, отвечал сдержанно Вышата. - И подъезжаю к людям только от себя, со своей стороны, не с тортовой. Я не лисица, боярин, я скорее из волков и тоже сумею вцепиться в горло, если не остережёшься...

- Ну-ну-ну! Браниться бранись, а про мир слов не забывай! Щекотки боишься, это хорошо, только на меня не сердись: мы с Ростиславом, как кабан на угонках, должны иной раз огрызаться да пощёлкивать клыками. Наше счастье комом сжалось, это правда; но если подумать хорошенько, то выйдет, что волка ноги кормят... Ты как об этом думаешь, Вышата Остромирович?

- Я так думаю, - отвечал Вышата, - что ноги годятся только тогда, когда зубы не забудешь с собой захватить...

- А разве не слыхал поговорки, что у доброго волка и на хвосте зубы есть?..

Но в лесной чаще послышался собачий лай, и бояре прибавили шагу, условившись вечером в Киеве потолковать по душам.

В это время в Киеве князья Русской земли, старший Изяслав, второй Святослав и третий Всеволод Ярославичи, вели важную беседу. Старший брат расспрашивал о доходах племянников и о дружинах, какие могут они содержать. При них были ещё бояре, кроме младших, отпущенных погулять на охоту в заповедный Олегов лес. У Изяслава на службе был бодрый ещё, умный старик Тукы, родной брат боярина Чудина, человек грамотный, из самых старых учеников первой на Руси школы, устроенной Владимиром. С князем Святославом был Берн, не очень толковый, но очень храбрый витязь, уроженец черниговский, хотя родом из варягов. С князем Всеволодом явился боярин Никифор, ловкий грек, приехавший из Царьграда вместе с царевной, когда она была привезена в Киев и вышла за любимого сына князя Ярослава.

- Пуще всего надо стараться, - говорил старший князь Изяслав, - чтобы дети не засиживались подолгу на одном месте, чтобы не думали, будто волости им даны на веки вечные. Пусть владеет, живёт, кормится, а из-под руки отцовской не выходит, пусть у отцовского стремени обретается. Мало ли что может случиться? Неприятель придёт, надобно, чтобы всякий князь был наготове идти, куда велит отец, с дружиною; а заживись он на одном месте, так, пожалуй, подумает, что он сам себе господин и детям, и внукам своим может свою волость оставить. А этому быть никак нельзя, и Всеславов нам больше не надо...

- Что же? - спросил Всеволод. - Чем же худо он нам пособил в походе на торков четыре гола назад? И пришёл вовремя, и дрался честно, и дружину свою держал в руках как следует...

- Эх, брат! - отвечал Изяслав. - Неужели сердце твоё лежит к этому сорванцу? Он нам вовсе чужой, хоть и родной племянник.

- Как так? Чем? Разве он не правнуком родным приходится князю Владимиру, нашему деду родному?

- Не могу я о нём слышать! Не говори ты этого! - нетерпеливо вскричал Изяслав. - С тех пор как Владимир отделил Полоцк, стали полоцкие князья нам чужие. Неужли ты этого не понимаешь? Наша волость принадлежит нашему роду, Ярославичам, а Полоцк всунулся в середину, чужой. Наша волость идёт вся в раздел и передел между нами и нашими детьми, а его лоскут не тронь, говорит, это мой удел. Пришёл он нам помогать с торками, так, словно милость какую сделал, и похваляется, будто торки и к нему пробраться не могли, да ещё требует прибавки... Меня он за отца не признает, и выходит, что Русская земля разделилась, не в одних она руках. Вот этого-то я пуще всего и боюсь. Покойный отец, князь Ярослав, приказал мне быть братьям вместо отца, велел братьям слушаться меня как отца, а он один, сам по себе, и меня знать не хочет. В который раз мы съезжаемся толковать об устроении земли, а он знает ведь это и глаз не кажет. А что важнее нынешнего раза? Съехались мы, чтобы дополнить отцовский закон, "Русскую правду", а ему и горя мало! В полоцкой земле должна стоять та же "Правда", а он что? Он беглых холопей наших укрывает, конокрадам кров даёт, а посылаешь к нему отрока поискать виноватого или пропажу какую, так он и корму ему не даст, и отроку туго приходится - хоть с голоду помирай. Этого терпеть нельзя, и я его, погодите, как-нибудь прижму, так что запоёт не своим голосом. Стало быть, надо, чтобы молодые князья не привыкали к одному месту, чтобы они постоянно двигались. Свою молодёжь я так-то и держу: то Мстислав поживёт во Пскове, то Ярополк, то Святополк, так и меняю. А как ты с детками, брат Святослав?

- Ну, мне это потруднее, - отвечал Святослав. - У меня ведь пятеро молодцов: Глеб, Роман, Давид, Олег и Ярослав. Глеб в Тмутаракани пока живёт. Да я, пожалуй, его оттуда возьму, пошлю Романа, остальные молоды ещё...

- А у меня пока один, - сказал Всеволод, - а дальше - что Бог даст. Растёт молодцом, хоть ему нет полных одиннадцати лет, однако читать научился, писать учится. Эти учителя из греков хороши, надо правду сказать...

- Знаю, знаю твоего Владимира, - отвечал Изяслав, ведь его крестил ещё покойный наш отец и назвал Василием, а ты его прозвал по-гречески Мономахом. Как не знать! Мой боярин Тукы ведёт всем князьям русским особый родословный список...

- Неужели же и у нас не ведутся такие списки? - сказал Святослав. При нашем порядке старшинства без этого нельзя. Конечно, дай Бог тебе прожить ещё сто лет, любезный брат, но если я тебя переживу, то сяду в Киеве, после меня брат Всеволод, после него твой старший сын Мстислав, там мой старший Глеб... Как тут иначе можно? Тут и один день старшинства много значит. Одним днём раньше родится, а когда по Божию изволению придёт очередь, может сесть в Киеве и на двадцать лет пересидеть брата, который только днём позже родился.

- Всё это верно и ясно как день, - сказал медленно боярин Тукы. Только у меня в списке выходит маленькое затруднение. После покойного Владимира Ярославича остался сын Ростислав; он среди всех внуков Ярослава - старший, и после сыновей первым должен бы сесть в Киеве. Как с ним быть? Останется он в списке или не останется?

- Экая ты упрямая голова! - заметил Изяслав. - Тридцать раз мы об этом толковали, а ты всё за своё! Сидел ли его отец на княжеской волости сам по себе или не сидел? Нет, никогда! Ну и не годится, запомни, что если он триста лет проживёт, а в очередь не попадёт. Значит, изгой. Так и пиши против его имени, что изгой, стало быть, ни он, ни его дети, ни внуки, ни правнуки никогда в Киеве не сядут, а что дяди дадут, тем и будут довольны.

- Это я не раз от тебя слышал, - сказал боярин, принимаясь за перо, только всё не при князьях; а если они согласны, то я так и напишу: изгой.

Святослав и Всеволод изъявили своё согласие, и точный, неторопливый боярин своею рукою против имени князя Ростислава написал: по приговору князей Изяслава, Святослава и Всеволода - изгой.

- Ну, а теперь как с сыном покойного князя смоленского Вячеслава Ярославича, Борисом? - продолжал невозмутимый боярин. - Отец его князем был наравне с другими братьями, от отца Ярослава получил волость.

Князья переглянулись и задумались. Каждый стоял за себя и за своих детей; каждому хотелось, чтобы наследников, кроме его сыновей, было как можно меньше, но в то же время всякий мог бояться, что он умрёт, не дождавшись своей очереди быть киевским князем, и на такой случай надо было позаботиться об участи детей.

- И с этим вопросом не в первый раз пристаёт ко мне мой старый друг, боярин Тукы, - продолжал князь Изяслав. - Он всё хочет, чтобы было ясно поставлено и укреплено. А по-моему, это один пустой разговор. Когда ещё дойдёт очередь до Бориса? И прежде всего я, слава Создателю, жив. После меня черёд брату Святославу, там пойдёт Всеволод. Если его переживёт мой старший сын Мстислав, то его будет очередь; после его смерти старшим останется Глеб Святославич; после него мой Ярополк, за ним Роман Святославич, за ним Давид Святославич, потом опять мой сын Ростислав, дальше пойдёт Василий Мономах, Владимир Всеволодович, а там уж Борис Вячеславич, если за ним признать право на киевский стол. Так, мне кажется, не рано ли об этом рассуждать?

- Нимало не рано, - возразил неумолимый Тукы. - У меня в списке ещё два таких же князя, сыновья покойного князя смоленского Игоря Ярославича, Давид и Даниил. Они растут у нас в Киеве, князь Изяслав их кормит и поит. Подрастут, спросят или отцовских волостей, или чего-нибудь да спросят. Человек так уж устроен, что он чего-нибудь себе спрашивает...

Святослав Черниговский стал говорить, что сироты - такие же князья и несправедливо было бы отнимать у них отцовское наследие. Но киевский Изяслав заспорил против наследия, против отчины:

- Пойми ты, брат, что наследие, отчина, волость у нас одна - Русская земля, а в ней стольный град Киев, а всё остальное даётся князьям только на прокорм, а то как? Ты живёшь в Чернигове, в управление дано тебе и Белоозеро, и Тмутаракань, и Муром в трёх разных концах земли. Всеволод сидит здесь, рядом, в Переяславле, а ему дано и Поволжье, и Суздаль, и Ростов, стало быть, с тобой чересполосно, так что цельной земли какому-нибудь одному князю никак не выкроить. А из-за чего так устроено? Чтобы никто не думал, будто что-нибудь есть моё, или твоё, или его, а всё это одно, цельное, наше.

- Ну, это очень уж невыгодно, - заметил Всеволод, - и если так, то наше положение не лучше какого-нибудь князя Ростислава, не лучше какого-нибудь боярина, который заселил покупными невольниками жалованный князем кусок земли, поставил хоромы и твёрдо знает, что это его собственные, на веки вечные, что и сын его будет тут жить спокойно, и внуку достанется, и правнуку. А у меня-то, у русского князя, что есть?

- А во-первых, вся Русская земля вместе с тем боярином, которому живётся так спокойно, - возразил Изяслав, - а во-вторых, кто же князю мешает заселить хороший клок земли холопами? Земли у нас довольно, слава Богу!

- Спасибо, братец! - отвечал Святослав. - Заселит мой сын землю в Ростовской волости, а потом судьба посадит его в Киев, так всё и пропало? Холопы разбегутся, земля разделанная заглохнет, хоромы запустеют, весь труд и все издержки пропадут...

- Я, брат Святослав, и не думаю, - сказал Изяслав, - чтобы у русского князя было очень спокойное и привольное житье, и никогда этого не скажу. Вот как Бог меня приберёт, посидишь в Киеве, так и увидишь, что боярину много спокойнее живётся...

Ещё долго совещались князья, но о сыновьях покойных братьев своих, Вячеслава и Игоря, ничего не решили, и боярин Тукы, не терпевший неясности, написал в своём списке против имён молодых князей: "С приговору князей Изяслава, Святослава и Всеволода оставлены под сомнением: земли давать в управление можно, а так как отцы их в Киеве не сидели, то о Киеве им никогда не думать, если только князья не передумают и не постановят другое".

- Что ты там кропаешь так долго, дружище Тукы? - спросил его Изяслав. А боярин между тем окончил свою запись и твёрдо прочитал её. Князья посмеялись, что такое нерешённое дело можно было и не записывать; но Тукы не смутил этот смех, и он сказал, что нерешённое дело не давало бы ему спокойно спать. Когда же ему заметили, что решением дела он называет самое нерешительное о нём постановление, то боярин предложил им это подписать.

- Лет через десять, может, князья, или через двадцать, - сказал он, вы вздумаете справиться, как вы на это дело сегодня смотрели, вот и прочтёте. А теперь все дела сделаны и можно идти отдыхать. Просим прощенья! - И старый боярин пошёл из горницы, забрав с собою свитки и бумаги.

Через несколько минут после того вошёл в палату молодой человек необыкновенной красоты, высокий, стройный, с открытым лицом, опушённым ещё молодою бородкой. Румянец играл во всю щёку; русые кудри падали на плечи; тонкий стан охватывал короткий кафтан; на золотой перевязи в золотых ножнах висел широкий варяжский меч. Князь Изяслав нахмурился, когда его увидел. Князья Святослав и Всеволод смотрели старшему брату в глаза, ожидая, что будет: им не хотелось быть свидетелями неприятного объяснения старшего князя с племянником-изгоем Ростиславом. Строгий вопрос чуть было не слетел с языка Изяслава; но красавец Ростислав предупредил его.

- Я встретил боярина Тукы, - сказал он весело, - стало быть, совет кончился, чужому человеку войти можно. Пришёл я сказать вам, дядюшки любезные, спасибо за хлеб-соль и проститься.

- А! Ты едешь? Ну, с Богом! - сказал Изяслав. - Да не надо ли тебе денег? Пошли сюда казначея, я велю тебе дать сотню гривен.

- На добром слове спасибо, дядя, - отвечал Ростислав, тряхнув кудрями, - только, признаться, я другого ожидал на дорогу.

- А, всё того же? Земли? - спросил старший князь.

- Ожидал того, что моё; ожидал, что у дядюшек есть совесть, думал, что ваша сила может уступить моему праву, - отвечал спокойно Ростислав. Делать нечего, останусь при том, что получил от отца, а кланяться и принимать подачки больше не стану.

- Ты, друг любезный, кипятишься понапрасну, - сказал спокойно князь Изяслав. - Я всему роду нашему отец и повелеваю тебе эту дурь из головы выкинуть. И чем ты отцовским думаешь жить? Покойный брат наш ничего не оставил...

- Немного, да оставил, - сказал Ростислав, хватаясь за ножны своего меча левою рукою, - одного золота на ножнах фунта два будет, а что внутри, так никакими горами золота не купить: от деда моего Ярослава этот меч переходит старшему в роду, а я, да будет вашей милости известно, старший в роду!

Он гордо взглянул на князей, повернулся и пошёл.

- Эй, Ростислав, не дури! - крикнул ему вслед Изяслав. - Не наживи себе беды! Ну и пропадёт ни за грош мальчишка: уедет куда-нибудь служить, к немецкому императору, пожалуй, с него станется...

В самом деле, вечером того же дня изгой Ростислав выехал из Киева через западные ворота. С ним видели боярина Порея, видели сына новгородского посадника Вышату, только что вернувшихся с охоты; было ещё четверо молодых людей, все бодрые такие, весёлые. Провожал их киевский боярин Чудин вёрст на пять за город. Порей всё время болтал без умолку и на прощание, когда путники пустили лошадей рысью, крикнул Чудину:

- Не бойся, дяденька! Не пропадём! Самсём[113] и на кашу не страшно!

Боярин Чудин искренно жалел молодых людей и твёрдо был убеждён, что они едут куда-то на свою погибель. Он долго следил за ними глазами, потом, махнув рукой, проговорил:

- Эх, молодо-зелено! Ум-то есть, да разошёлся по закоулкам, а в сердце ничего не осталось! Пропадут ни за грош.

Через несколько дней после того, когда князья-братья разъехались из Киева, князю Изяславу доложили, что Ростислава с шестью спутниками народ видел в Василеве, то есть на юг от Киева, тогда как он выехал на Белгород, то есть прямо на запад. Потом видели его в степи за Днепром. Старший князь не понимал, куда и зачем направляется племянник, и очень беспокоился. Не прошло и двух месяцев, как от князя Глеба Святославича прискакал спешный гонец из Тмутаракани: Ростислав явился в город с толпою половцев и князя Глеба выгнал, а сам сел на Тмутаракани, а князя послал сказать: "Кланяйся ты нашим сродникам и скажи, что старший в роде князь Ростислав велел им жить смирно, не ссориться".

Князь Изяслав едва верил этим слухам; но когда те же вести пришли от самого Святослава из Чернигова, куда приехал и выгнанный князь Глеб, то пришлось поверить поневоле. Святослав извещал, что он наскоро собрал войско и идёт опять сажать на Тмутаракани сына Глеба, и, по обычаю, поручал заботам князя Киевского своё семейство. Изяслав тотчас всхлопотался, и верный советник его, боярин Тукы, тотчас явился со своими советами. Изяслав был не в духе и не ожидал дельного совета от своего боярина.

- Да ведь ты за этого бунтовщика стоял на совете? - сказал князь с недоверием.

- Нисколько я не стоял за него, - отвечал бесстрастно Тукы, - а представлял его права. Это я должен был сделать, чтобы князья решили, как мне записать его в списке. А как записал изгоем, так уж и знаю, что мне делать и как на него смотреть. Если б он о сю пору не был решён бесповоротно, так я, может, и теперь говорил бы, что у него есть право. Но у меня в списке написан Ростислав изгоем, и я теперь ни у кого не стану спрашивать, как тут быть. Выгнать его надо, и не только из Тмутаракани, но и из Русской земли, потому что изгою жить у нас можно, пока он сидит смирно, а как забурлил - подальше его.

- Ну и что же ты придумал? - спросил Изяслав.

- А вот что. Пока сам князь Святослав идёт в Тмутаракань сажать сына, нам можно бы поговорить со здешними греками, что наезжают к нам из Корсуни. Одолеет Святослав или нет, это ещё неизвестно, а Корсунь с нашими приятелями от Тмутаракани близёхонько, рукой подать, торговля у нас идёт повседневная, и можно бы их подговорить нас от этого Ростислава избавить: выкрасть его, что ли, и увезти. Греки там придумают, как сделать, только непременно это дело надобно через них сделать...

- И есть у тебя такие греки, например, которые поймут это дело? спросил Изяслав.

- Очень довольно здесь греков, - отвечал Тукы, - и есть такие, что с полуслова всё понимают. Оно же и нетрудно догадаться, что им прямая выгода - сделать удовольствие киевскому князю. Какие деньги они здесь наживают страсть!

- Ну и дело, боярин, - сказал Изяслав, положив руку на плечо своего верного советника. - Это ты придумал так ловко, что такое даже греку впору! Поговори с ними, голубчик.

Но пока велись переговоры, пока установлялась цена предательства, времени утекло немало, и пришли вести, что Святослав благополучно прибыл в Тмутаракань и Ростислав не хотел с дядей биться и уехал за реку Кубань в горы к касогам, а князь Глеб посажен на старое место.

Святослав отправился в обратный путь и, не доходя Переяславля, распустил войско и, отдохнув пару дней у брата Всеволода, вместе с ним приехал в Киев. Князья хвалили племянника Ростислава, у которого столько-то совести осталось, чтобы не поднять меча против дяди, и почти прощали ему смелый набег на Тмутаракань. Не прошло ещё двух дней, как сам князь Глеб появился в Киеве как снег на голову. На расспросы отца он горько жаловался, что Ростислав его кровно обидел, пришёл с касогами, с этими свирепыми горцами, взял его в плен, обласкал, расцеловал, накормил, напоил и сказал, что ежели он ещё раз придёт в Тмутаракань, то он ему отрежет нос и уши.

- И как ты, батюшка-князь, хочешь, - говорил он со слезами, - а я в эту касожскую землю больше не пойду ни за какие сокровища. Там хорошо, слов нет, там и зимы почти не бывает, и рыбы столько, что её девать некуда, и торговля с этими греками корсунскими и царьградскими идёт горячая. Только с этими касогами ладу никакого нет. А брат Ростислав у них как свой, и слушаются они его как своего князя.

Когда боярин Тукы узнал, что и как было, когда он услышал, что в провожатые Ростислав дал Глебу молодого Вышату Остромировича, сына новгородского посадника, у него мелькнула мысль, что князя Глеба теперь всего удобнее отправить в Новгород. Князь слаб именно настолько, насколько нужно, чтобы Новгород сидел смирно, а посадник Остромир сделает всё угодное киевскому князю, только бы на него не пала вина сына, который пособляет в междоусобной войне.

Князья долго совещались, как быть дальше с бунтовщиком-изгоем, и решили отдать всё это дело боярину Тукы, чтобы он устроил его как знает через корсунских греков. Так и записал угрюмый боярин в своём списке, и решение это дал подписать князьям. Дядьки, может, и не знали, что они подписывают смертный приговор своему племяннику.

Но не успели они успокоиться, как пришли вести о великом бедствии во Пскове от другого племянника. Полоцкий князь Всеслав подступил к Пскову и обложил его со всех сторон. Старый Тукы прибежал с этим известием к князю, а князь уже слышал и посылал за своим верным советником.

- Ну, что же мы с этим разбойником делать будем? - спросил князь.

- Да что с ним делать? - отвечал Тукы. - Повоевать его надобно, да как-нибудь постараться захватить, да и засадить в крепкое место, чтобы в другой раз не думал выходить из положенных пределов. Известно, племянник против дяди ничего не смеет...

- Эх ты всё своё толкуешь, боярин! - вскричал Изяслав. - Не то беда, что он против дяди пошёл, а то, что Русская земля так-то распадётся. Едина Русская земля или не едина?

- Это я не знаю, - отвечал боярин, развёртывая свой свиток с именами князей, - а только по списку этого не видно. Что дальше Бог даст - не знаю, а пока на Руси пять владетелей.

- Да разве я им всем не вместо отца поставлен? Разве не я - глава всей Русской земли?

- Верно ты говоришь, глава! Так у меня в списке написано; только нигде этого не видать, чтобы голова у рук спрашивалась: а что, господа руки, не скинуть ли мне шапку, не надеть ли шелом? Не видать также, чтобы у рук было своё дело, помимо того, которое надобно голове.

- Это, брат, я двенадцатый год от тебя слышу! - возразил князь. - А всё ты мне не скажешь: как же тут быть?

- Я пробовал говорить, - отвечал боярин, - да ты тогда мне дал такой нагоняй, что я и зарёкся...

- Что? Это ты Святополка Окаянного хотел из меня сделать? Чтобы я руку поднял на братьев родных? Нет, ты мне лучше об этом не заикайся, а то я рассержусь по-тогдашнему. Я братьям своим и всему роду Ярославову отец; а какой отец детей своих истребляет? Это и у волков не слыхано. Если б у тебя хоть немного совести было, так ты не заикнулся бы об этом. А ты скажи что-нибудь другое, поновее.

- Ничего не придумаю, князь, разве оставить дело как есть да послать кого-нибудь к князю Всеславу сказать ему спасибо, что он наши земли разоряет...

- Экий упрямый старик! - вскричал князь. - Всеслава, конечно, наказать надо...

- Вот это ты дело говоришь! Стало быть, прежде всего посылаем гонцов. Один едет к Остромиру, чтоб он сейчас собрал новгородцев и шёл выручать Псков. Другой едет в Чернигов, к князю Святославу, чтобы шёл с полком своим к Пскову. Третий за тем же едет в Переяславль к Всеволоду. Четвёртый зовёт тысяцкого киевского Коснячко сюда, чтобы в Киеве собиралось наше войско.

- Ладно, - сказал Изяслав, - пятый едет тоже в Псков к Всеславу и везёт ему наше увещательное письмо.

- Вот пятого-то гонца и не нужно, - возразил с живостью боярин, - это нам всё дело испортит: уйдёт он из-под Пскова, повертит хвостом, а ты с ним и помиришься.

- И слава Богу! - отвечал князь. - Худой мир лучше доброй ссоры.

- Никогда я этому не поверю и добрую ссору люблю. После неё все дела становятся проще и яснее, тогда как среди плохого мира живёшь, как в потёмках, и не знаешь, кто с нами, кто против нас.

Пока собирались войска, гонцы ездили от одного князя к другому. Пятый гонец, придуманный самим Изяславом, покончил всё дело разом. Князь Всеслав, получив увещательную грамоту киевского князя, снял осаду с города Пскова и ушёл в свою отчину - Полоцк. Может, увещаниям князя Изяслава помогли и вести, что новгородский посадник Остромир собрал новгородских молодцов и наспех выступил к Пскову. После того князь долго посмеивался над своим боярином, особенно когда шёл дождь, бушевала на дворе буря и выла в трубах.

- А где бы мы теперь без пятого-то гонца были? - говорил он, добродушно усмехаясь. - Вот в этакую погоду как подумаешь о походном времени, так и возблагодаришь Создателя, что у нас есть горница, что на тереме крыша крепкая. Ставка, конечно, защита; но горница, из камня сложенная, на мой вкус, будет лучше. А по-твоему как, дяденька Тукы?

- На походе я настаивал, князь, не потому, что беспокойство лучше покоя, - отвечал боярин, - а потому, что лучше теперь повоевать, сколько там Бог приведёт, а зато после отдохнуть хорошенько, без всякой помехи.

- Что же? Ты разве боишься, что полоцкий Всеслав придёт сегодня сюда и выгонит нас в такую погоду? Не бойся, он мне обещал мир и повиновение...

- Прости меня, князь, но не бояться я не могу, потому как ничего не ведаю, - отвечал печально боярин Тукы. - Ты с ним переговариваешься без меня, а когда не знаешь, то и боишься. Такова уж человеческая природа. Знаю я только, что ни на одно слово князя Всеслава положиться нельзя, а ты полагаешься на его пустые слова. Как же мне не бояться?

Но князь Изяслав был уверен, что его отеческие увещания и пряморечивые убеждения гораздо лучше и действеннее предлагаемых боярином крутых мер, и спокойно посмеивался над опасениями своего осторожного советчика.

Но боярин Тукы, видно, знал дела и сердце человеческое. В половине зимы пришли вести, что полоцкий князь двинулся на север с войском, вскоре затем явились и беглецы из Новгорода: князь Всеслав разорил Новгород вконец, нежданно-негаданно подступил, ворвался как враг, взял в плен много народу, сколько мог ограбил, снял с церквей колокола, от образов в местных церквах снял паникадила и покинул город. Посадника Остромира, который быстро собрал дружину и выступил против него в прошлом году, когда он осаждал Псков, посадил в колодки и повёз к себе в Полоцк.

По требованию князя Изяслава к нему явился Тукы - угрюмый и важный, как всегда.

- Да ты не сердись, дяденька! - сказал князь, увидя своего нахмуренного советчика. - Ну, виноват, ну, чего же тебе ещё нужно? Виноват я, что в прошлом году тебя не послушал! Ну, не сердись, голубчик! Надо беду поправлять, я это вижу, и ты мне помоги.

- Что на того сердиться, кто нас не боится, - отвечал Тукы. - А дело остаётся таким, как в прошлом году было: четырёх гонцов посылать, если только ты сам пятого не пошлёшь.

- Не поминай ты мне про пятого гонца! - вскричал Изяслав. - Сказано: виноват, а ты всё своё твердишь. Старинная поговорка есть: где наболело, там не тронь. Ты меня не дразни. А вперёд, знай ты это, мимо тебя я шагу не ступлю.

Гонцы поскакали, и большая рать собралась. Святослав с черниговцами выступил к Минску. Всеволод с переяславльцами перешёл через Днепр по льду против Вышгорода, и грозная рать двинулась, чтобы наказать святотатца, ограбившего церкви.

- Разорить его надобно так, - говорил князь Всеволод, - как половцы нас разоряют: народ его побрать в плен, города его пожечь, а главное отдать новгородцам их добро.

- А ты как думаешь, дяденька? - спросил Изяслав боярина Тукы.

- Да уж если война, так разорять! Это дело прямое! - отвечал боярин. - Только надо подумать тоже: чем же народ-то виноват? А по-моему, надо бы так: народ не трогать, чтоб он без задержки платил всякую дань и подать, а добыть виноватого да и засадить его в крепкое место.

- Делай как знаешь, - отвечал князь, - засаживай его, куда хочешь, я в этом противоречить не стану, а чтобы народ не трогать, так этого даже и сказать нельзя. Сам ты подумай: идёт войско - надо ему есть, пить или не надо? Ведь не с собой же тащить и хлеб, и скот, и свинину? Это было бы только людям на смех. Опять и то сказать: если народ не истреблять или не уводить в полон, то в чём же война? Велика ли от войны беда? Встретились дружины, подрались, да и всё тут. А кроме дружины, есть войско, а войско есть главная сила, и сила эта набирается из народа. По-настоящему вся сила в народе, так эту-то силу война и истребляет. Перебей у врага или уведи половину народа - это всё равно что наполовину силу у него убавишь. Виноватого ещё добудешь либо нет, неизвестно, а убавить у него силы всегда хорошо. Нет, как можно! Не истреблять народа нельзя, на том война стоит...

Так и сделали братья Изяслав, Святослав и Всеволод, князья земли Русской. Подступили к Минску, город выжгли без остатка, жителей до последнего перебили, а жён и детей отдали в полон своим воинам. Пошли дальше по земле полоцкой и дорогой всё истребляли, хлеб и скот съедали, дома жгли, лошадей уводили с собой. Наконец встретились с войском князя Всеслава на реке Немане. Дело было в начале марта. Были уже оттепели, но тут завернул небольшой морозец и повалил такой снег, что в десяти шагах ничего не было видно. Поэтому стрелы летали зря, иногда попадая в своих, и воинам приходилось рубиться, проваливаясь по колени, а иногда по грудь в снег. Не легче стало, когда берег устлался убитыми. Под снегом кровь текла с горы, и люди проваливались в сугробы ещё глубже. Наконец Ярославичи одолели, и князь Всеслав побежал. Снегу так было много, что погони почти не было. После того сдался Витебск, победители переждали в этом городе распутицу, отошли от Смоленска и распустили войско по домам, оставаясь только с небольшими дружинами.

Боярин Тукы не советовал уезжать из Смоленска, не захватив Всеслава, и много у него было споров с князем Изяславом. Один говорил, что князь Всеслав довольно проучен разорением многих городов и земель, а другой утверждал, что его надобно запереть в крепкое место, а без этого никогда мира не будет. Братья, Святослав и Всеволод, были того же мнения. И вот Изяслав подписал грамоту к полоцкому князю: звал его под Смоленск на окончательное замирение. В ответ на это письмо Всеслав прислал князьям своего духовника, отца Андрея, священника Полоцкой церкви Святого Духа, взять с князей крестное целование в том, что не сделают ему никакого зла. Князья приняли посла очень ласково, говорили, что с дорогим племянником станут держать вечный мир, и крест целовали, говоря: "Сим святым животворящим крестом клянусь не мыслить и не сделать никакого зла племяннику моему князю Всеславу!"

Отец Андрей уехал с крестом к своему духовному сыну и вместе с ним пустился в путь. Десятого июня его ладья остановилась, не доезжая Смоленска, против шатра князя Изяслава. Первым ступил на берег отец Андрей, высоко пред собою держа крест, на котором князья присягали. За ним вышел Всеслав, держа за руки двух малолетних сыновей своих. Изяслав вышел навстречу племяннику, оставив в шатре боярина Тукы распоряжаться воинами. Боярин отобрал из дружины шестерых самых сильных воинов, велел им приготовить верёвки и, как только Всеслав войдёт, насесть на него и связать, только так, чтобы боли ему никакой не делать: локти связать назад, ноги увязать поплотнее, и если станет кричать, то завязать ему рот шёлковым платком. Особенно строго наказывал, чтобы как-нибудь неосторожно не ранить князя.

Отец Андрей торжественно благословил Изяслава, подходившего к берегу, и тот набожно приложился к кресту. Потом, когда дядя с племянником обнимались и целовались, добродушный священник, высоко взмахивая крестом, благословлял примирившихся родственников и, с благодарностью смотря на небо, благодарил Бога, сподобившего его быть посредником счастливого примирения.

Когда пошли к ставке, он шёл впереди, полы его перед ним распахнулись, за ним вошёл Всеслав, и в один миг приказание боярина было исполнено: связанный по рукам и по ногам, князь лежал на земле, потом был поднят и вынесен в другую сторону. Застучали колеса телеги, быстро удаляясь. Отец Андрей наконец опомнился от изумления и вышел к Изяславу с высоко поднятым крестом.

Почтенный пастырь негодовал.

- Именем Бога живого, именем пострадавшего за нас Спасителя заклинаю тебя, князь! - сказал он дрожащим от гнева и волнения голосом. - Прекрати это мерзкое беззаконие!.. Или ты клятвопреступник и насмеялся над честным животворящим крестом? Ты червь, ты раб, пренебрегающий своим Господом! О горе, горе! О жалкий человек!

- Эй! Кто-нибудь! - крикнул Изяслав. - Убрать отсюда попа! Свести его назад в Полоцк!

- Меня ещё легко убрать отсюда, - сказал отец Андрей, - легко и с лица земли стереть! А вот убери попробуй клятвопреступление! Не свезёшь ты его никуда со своей совести...

Между тем отца Андрея два воина уже увлекали к берегу, взяв его под руки, а князь вошёл в свой шатёр. Но священник, уже сидя в ладье, кричал: "Испытаешь ты, клятвопреступник, гнев Господен! Горькими слезами, кровавыми слезами захочешь ты искупить злое дело - нарушение клятвы; но она, как петля глухая, захлестнула тебя и всё твоё потомство..."

Но князь Изяслав уже ничего этого не слышал, точно так как не слышал ничего и Всеслав. К вечеру его вывезли на берег Днепра, посадили в приготовленную барку и повезли в Киев. Там посадили его в тюрьму вместе с двумя сыновьями, а в Полоцк Изяслав послал своего наместника.

А вслед за возвращением князя в Киев получилось такое радостное известие, что Изяслав устроил пир на весь мир: засевший в Тмутаракани изгой, князь Ростислав Владимирович, заболел и умер. Говорили в то же время, будто его отравил корсунский староста, нарочно за тем приезжавший из Корсуни, но это было уже всё равно. Главная причина радости состояла в том, что не стало этого беспокойного человека.

Правда, у него остались три сына: Рюрик, Володарь и Василько - все трое младенцы, а младший ещё грудной, но их опасаться было нечего: они были сыновья изгоя, стало быть, вдвойне изгои, почти не князья, и у них не было даже намёка на какие-нибудь права.

- Знаешь что, старый дружище, - говорил как-то Изяслав боярину Тукы, - с тех пор как в Полоцке и в Тмутаракани сидят наши люди, я помолодел, как-то воздух в Русской земле очистился, и дышать стало легче. Будто мы из своей семьи чужих людей выгнали, и стало всё так просто, и так спокойно, и так мирно, просто благодать.

И часто ещё князь говорил о том, как хорошо стало жить. Оно и немудрено: он чувствовал себя старшим князем на Руси, братья готовы были седлать коней, только он прикажет, и идти против всякого врага. К тому же он стал и богаче. Новгород, который умел оправляться от всяких бед необыкновенно быстро, присылал богатую дань. Вся Полоцкая волость платила Киеву, и платила бы ещё больше, если бы не был разорён Минск. Но можно было надеяться, что он оправится, потому что место хорошее, привольное, а на выгодное место народ как-то откуда-то набирался сам собою.

Всем хорошо было бы житье князя Изяслава, если бы не нагрянули половцы. Идут из своих степей, точно ведёт их какое-то слепое чутьё, как звери дикие лезут на рогатины, на копья и под топоры, ломят вперёд, как стая медведей, и широкоскулые морды их с жиденькими бородками смотрят подслеповато, но свирепо. Придут со своими круглыми войлочными шатрами, с табунами лошадей и верблюдов, станут на переяславльских покосах как хозяева, и когда княжеские люди приходят их прогонять, они их убивают спокойно, как баранов.

Пойдёт на них большой отряд, они дерутся как звери; раненые будто и не чувствуют своих ран, умирают без стона и ропота, а живые на быстрых конях обскакивают посланный на них отряд со всех сторон и нападают так стремительно, будто никогда и отступать не придётся.

Князь Всеволод дал знать из Переяславля, что ему одному не справиться. Изяслав сел на коня, Святослав поспешил из Чернигова, и князья встретили кочевников на берегу Альты, там, где Ярослав разбил когда-то Святополка. Половцы напали на них как сумасшедшие, окружили почти со всех сторон, так что князья едва успели ускакать: Изяслав и Всеволод в Киев, а Святослав в Чернигов.

Не успели князья опомниться, как народ зашумел на торговой площади и потребовал к себе тысяцкого Коснячко. Толпа на площади росла, шумела; приходили ратные люди, успевшие спастись с побоища на Альте, и кричали громче всех. Они обвиняли Коснячко в том, что он бежал, тогда как половцев вовсе нетрудно было разбить.

- Что же вы не разбили? - кричал тысяцкий.

- Как разбить, когда тысяцкий бежал! - кричали ему из толпы. - Веди нас опять! Давай нам оружие и коней!

- Подите вы! Где мне взять для вас оружие! Оружие у князя! - отвечал Коснячко.

- Ступай к князю и требуй оружие! Чего нам тут сидеть и ждать, пока половцы придут и разорят наши дома!

Так кричал народ, настойчиво требуя оружия. В толпе уже стало известно, что половцы после победы разбрелись кто куда, чтобы грабить сёла, и потому нетрудно будет их одолеть. Но тысяцкий отговаривался, пошёл к князю неохотно и, вернувшись от него, сказал, что князь оружия не даёт.

- Как не даёт? Почему не даёт? Оружия много, враг подходит, разорит Киев, дома выжжет... Что это за тысяцкий, размазня!.. Что это за князь, когда защищать нас не хочет! Верблюда испугался, побежал опрометью!.. Пойдём к князю! Неужели нашим семьям погибать? Пусть князь ведёт нас!..

Народ повалил всем вечем на княжеский двор. Дорогой набрела толпа на хоромы тысяцкого Коснячко, чтобы захватить его с собой, но тысяцкого не было дома. Поэтому на княжеский двор толпа ввалилась без всякого толку и порядка, с криком и ропотом. Князь Изяслав подошёл к окну и спросил, что надо народу.

- Коней! Оружия! - кричали ему из толпы. - Веди нас, князь! Мы одолеем! Тысяцкого нам другого! Размазня тысяцкий!..

Князь махнул рукой, и толпа замолкла. Князь сказал народу:

- Ступайте по домам, добрые люди! Киеву не грозит никакая опасность: враги побоялись наших каменных стен и повернули на север. А если что и случится, то отсидимся!

- Отсиживаться! Этак они повадятся ходить за добычей к нам как в садок! От ворон этих отсиживаться!.. В капусту их изрубить!.. Только не с таким сидячим князем!..

Народ стал шуметь сильнее, потому что князь отошёл от окна. Его отозвал боярин Тукы, говоря:

- Прежде всего надо усилить стражу у тюрьмы Всеслава. Кто знает, что может взбрести на ум глупым людям, когда они расходятся и сами не знают, чего хотят. Народ ведь не забыл, что Всеслав старший потомок князя Владимира.

Князь Изяслав охотно согласился усилить стражу, но было поздно. Пока давались распоряжения, на тюремный двор ввалилась ещё толпа народу, которая ходила освобождать колодников. В народе стали слышаться другие речи:

- В тюрьме остался один князь Всеслав с сыновьями... Вот это князь!.. Этот сам-десять прогонит половцев... Этот задаст им трезвону... Выпустим его... Пойдём...

И тут уже не пособила бы никакая удвоенная стража. Как морская волна, высоко взбежав на берег, отхлынет иной раз с неодолимою силою и утянет с собой целые скалы, так вся толпа, сколько её ни было на княжеском дворе, отхлынула к тюрьме Всеслава, разбила её первым напором и вывела оттуда князя Всеслава. И опять та же волна прихлынула и поставила Всеслава на княжеском дворе. В это время Изяслав с братом Всеволодом едва успели сесть на коней и ускакать во весь опор в сопровождении небольшой дружины и бояр Тукы, Коснячко и Чудина.

Это было 15 сентября 1068 года, стало быть, Всеслав просидел в тюрьме год и пять месяцев перед тем, как сделался киевским князем. В первую минуту он не успел помешать народу разграбить терем Изяслава: всё, что было в нём добра, мехов, золота, серебра, жемчуга, - всё растащила жадная и глупая толпа, а на другой день люди приходили с поклоном к князю Всеславу и покорно просили его суда в какой-нибудь мелкой домашней тяжбе.

Изяслав забрал в Белгороде свою семью и продолжал путь в Польшу. Он отправился к своему шурину, королю польскому Болеславу II, внуку того самого Болеслава Храброго[114], который приходил в Киев сажать своего зятя Святополка.

Болеслав принял зятя очень ласково, обещал помочь ему возвратить Киев и прогнать племянника, но выступать в поход под зиму отказался, боясь холодов и снегов глубоких. Изяслав зазимовал в Польше, хоть ему это и очень не нравилось. Он любил свой киевский терем, где было так просторно, где всего было припасено в изобилии, где казна была такая богатая, а от младших братьев старшему брату воздавался такой почёт.

В Польше тоже было недурно, но там он был гостем, да ещё гостем без казны, а тамошние бояре привыкли своевольничать, не очень-то кланялись своему королю, а перед приезжим киевским князем, выгнанным из своего княжества, и вовсе шапок не ломали. Своим едким горем князь Изяслав делился иногда со своим старым советчиком, боярином Тукы:

- Да, старый дружище! Плохо на свете живётся, и уж как ты хочешь, а я вспоминаю нередко, что говорил поп Андрей под Смоленском, когда связали Всеслава! Стой, стой, стой! Не говори своего проклятого совета! Никогда бы я не согласился быть Святополком! Да и в Смоленске мне не следовало тебя слушать! Не надо было сажать Всеслава в тюрьму! В старину, когда, кроме кулака, кроме чингалища[115] булатного, у нас ничего не было, тогда ещё насилие годилось. А теперь есть у нас грамота, стало быть, есть переговоры, а переговорами можно всё сделать, всего добиться. Вот, например, в Смоленске - мы могли бы так хорошо переговорами закрепить этого Всеслава, что он с места бы не двинулся, а мы теперь сидели бы спокойно в Киеве. А здесь что за жизнь, Господи! У короля, моего шурина, воли никакой. Мало того - немецкий император считается его главою, и точно, посылает ему приказ; римский папа тоже ему главой приходится и делает, что ему захочется, через епископов и ксёндзов; бояре тоже делают, что вздумается. Болеслав человек хороший, слова нет, да сделать-то он ничего не может: денег тоже маловато, терем у него невелик. Живёт как в походе, в ставке, ничего нет, а праздники разные празднует, а чтоб хорошего нашего старого мёду вечером на досуге выпить, этого нет, подожди! Всё как-то наспех, всё торопятся... Нет такого покоя, как у нас дома. Эх, правду говорят: в гостях хорошо, а дома лучше.

- Порядки здесь, надо правду сказать, трудноваты, - отвечал старый боярин, - а насчёт того, что хорошо ли в гостях, надо признаться, что нехудо, когда у человека нет дома, когда племянничек из дому выгонит. В Киеве у него друзей много, и все толкуют, что прирождённый-то князь Русской земли он, старший потомок князя Владимира. Вот и попробуй теперь, князь, переговорами его заставить уступить Киев. Нет, воля твоя, переговоры дело хорошее, а нож много лучше. Какой хочешь разговор переговорить можно, а хорошего ножа вершка три всего всади в нужное место, и никаких переговоров не надо.

- Послушать тебя, дяденька, так подумаешь, что другого такого зверя, как ты, и на свете нет, - сказал Изяслав, ласково трепля боярина по плечу, - а ведь ты курицы не обидишь, и только на словах у тебя кровь льётся как вода...

- Исправь ты мне мой княжеский список, - отвечал Тукы, - тогда я ни слова не скажу больше, а то я, по правде говоря, спутаюсь и голову потеряю...

Но список княжеский исправился только через триста лет после Тукы, а до тех пор всё продолжал запутываться.

Весной 1069 года король Болеслав II выступил в поход на Киев с большим воинством. Навстречу ему вышел и Всеслав с киевлянами. Князья Святослав из Чернигова и Всеволод из Переяславля тоже вышли со своими войсками. Но как ни подсылал к ним Всеслав, как ни старался разузнать, чего они хотят, он ничего не узнал и стал бояться, что, когда польское войско ударит на него спереди, князья ударят сзади и справиться будет невозможно.

Поэтому, не говоря никому ни слова, Всеслав бросил в Белгороде своё войско и будто сквозь землю провалился. После уже стали говорить, что его видели на пути к Полоцку. Без князя киевского стало жутко. Крикуны не хотели и не умели стать впереди киевского полка, и всё войско возвратилось в город.

- Без князя плохо!.. - говорил народ на вече. - Без князя нельзя!.. Как можно без князя!.. Ясное дело: без князя не можно!.. Послать к Изяславу, пусть идёт, только без поляков!.. Да, как же! Так он тебя и послушал!.. Пошлём к Святославу да к Всеволоду, пусть они нас защитят!.. Святослав крут, в обиду не даст!.. Черниговский брат что скажет, то уж сделает!.. Что и говорить! У него не семь пятниц на неделе!.. Посылать так посылать!

Выбрали послов и велели им сказать князьям: "Мы худо сделали, что прогнали своего князя, а теперь он ведёт на нас Польскую землю. Ступайте в город отца вашего! Если же не хотите, нам ничего больше не остаётся делать: зажжём свой город и уйдём в Греческую землю!"

Святослав отвечал на это: "Мы пошлём к брату: если пойдёт с ляхами губить вас, то мы пойдём против него ратью, не дадим изгубить отцовского города; если хочет прийти с миром, то пусть придёт с малою дружиною".

В самом деле, в тот же день боярин Перенег от князя Святослава и боярин Никифор от Всеволода поехали навстречу князю Изяславу и королю Болеславу II. Передовая стража привела послов прямо к шатру, в котором сидели король, князь Изяслав Ярославич, князь Мстислав Изяславович, старший сын киевского князя, боярин Тукы и многие польские начальники. Речь держал боярин Никифор.

- Князь Изяслав Ярославич! - сказал он. - Братья твои, князь Святослав и князь Всеволод, тебе шлют поклон. Всеслав бежал: так не води ляхов к Киеву. Противника у тебя нет, ворота Киева тебе отворены, иди и не неси с собой гнева. Если же не перестанешь сердиться и захочешь погубить город, то знай, что князьям жаль отцовского стола.

- Конечно, жаль, - отвечал король Болеслав. - Город-бунтовщик должен быть примерно наказан: камня на камне не должно остаться.

- Нет, Болеслав Казимирович, - заметил князь Изяслав, - у нас так не водится; если князья-братья прислали мне сказать, что им будет города жаль, то это означает совсем другое. Послы у нас сказывают посольские слова мягко, а что за этими словами стоит, мы расспросим у бояр. Всё ли вы посольское сказали, бояре?

- Всё-всё, - отвечали посланные.

- Ну, так садитесь с нами и потолкуем, - сказал Изяслав.

Послы уселись, и мало-помалу из разговоров стало ясно, что губить Киева никак нельзя, что за него князья пойдут на Изяслава ратью, потому что это город не его, а отцовский, дедовский, что он принадлежит всей семье Ярославичей и один из них не должен губить общего семейного достояния своею личною местью. Решено, что двое-трое крикунов, зачинщики смуты, должны быть наказаны, что польское войско возвратится домой, а с князем и с королём войдёт в город только небольшая дружина, человек пятьсот. Вперёд поедет старший сын князя Мстислав с боярином Тукы, чтобы всё приготовить для приёма почётных гостей. На беду, боярин был самым дурным советчиком молодого князя. Только он въехал в город, как принялся под рукою разведывать: кто первый посоветовал освободить Всеслава? Человек полтораста тогда рассадили по тюрьмам, и так как Изяслава ожидали назавтра, то боярин поспешил из них семьдесят в ту же ночь удавить, а остальным выколоть глаза по царьградскому обычаю. Сколько тут невиноватого народу погибло понапрасну, никто не знает, потому что суда не было никакого, виноватые набирались в тюрьмы по слухам, а по слухам всякий может быть виноват.

Изяслав вошёл с поляками в Киев, и никто ему не обрадовался, потому что ослеплённые люди были выпущены из тюрем, а родственники удавленных рано утром получили тела для погребения.

Король Болеслав был в родстве с русским княжеским родом: он женат был на русской княжне Вышеславе, а Изяслав - на сестре короля. Но никакой на свете народ не любит многочисленного войска в своих стенах. Братья тоже не встретили старшего князя: узнав об избиении людей в тюрьмах без суда, они осердились и воротились с дороги домой. Изяслав не исполнил данного им обещания и казнил жителей Киева без суда и справедливости.

Но князь не унывал: он знал, что переговорами он дойдёт до мира с братьями. А между тем времени он не терял и, присоединив к своей дружине польский отряд, двинулся в Полоцк. Князь Всеслав, услышав о прибытии русского и польского войска, бежал, а в Полоцке сел княжить старший сын князя, Мстислав Изяславич.

Всеслав появился на устье реки Невы и стал собирать там удальцов, пришёл с ними к Новгороду; но посадник Остромир не дремал. В один день собрал новгородских молодцов и насильно задержал князя Глеба Святославича. Этот бедный князь два раза бежал из Тмутаракани от брата Ростислава и думал, что так и следует делать всякий раз, как кто-нибудь вздумает на него нападать. Но Остромир не был на это согласен.

- Как ты хочешь, князь, - говорил он Глебу, - а я отпустить тебя не могу. Мои люди никак не удержатся, если только проведают, что князь бежал: они подумают, будто дело опасно и им не одолеть. А с войском так нельзя. Бойся про себя сколько хочешь, а вслух не сомневайся ни в чём и делай вид, будто победа - решённое дело. А нам уступить вожанам нельзя: Вотская пятина - наша новгородская земля, и нам всё равно, с кем пришли вожане - с Всеславом или с кем другим, это не годится! Они должны сидеть смирно и против Новгорода, как против отца родного, не сметь подниматься. Уж как ты там знаешь, батюшка-князь, скрепись хоть на малое время, а не уезжай...

- Оставь меня, дяденька Остромир, - отвечал на это князь Глеб, полумёртвый от страха, - я этих сражений до смерти боюсь. Изгой Ростислав так меня раз напугал, ещё там, в Тмутаракани, что я только подумаю о сражении, у меня в глазах темнеет...

- Ну, вот и хорошо, так и будем знать, - отвечал посадник. Ростислав от сражения отучил, а Остромир приучил. Поводья я тебе в руки не дам, а сам буду держать, и поездим перед полком так только, для видимости...

Эта ли видимость помогла или что другое, только новгородцы искрошили вожан и остатки погнали. Князь Глеб после того две недели был болен и, как стал поправляться, говорил Остромиру:

- Нет, дяденька, ты этим не шути. Что было перед сражением и после того, как началась драка, я не помню, а помню только, что лежит отрубленная рука и к ней прилип тяжёлый меч, прилепился чёрным сгустком крови. И дальше ничего не помню, так замертво и повалился. Чья это рука была, дяденька Остромир?

- Э, князь! Есть о чём толковать! - отвечал Остромир. - Мало ли рук и голов там валялось? А ты вот посмотри на князя Всеслава. Он ли не в самой горячей свалке рубился? Он ли не получил десятка два ударов по шелому и броне? А ты слышал, он опять набрал удальцов, подступил к Полоцку и выгнал князя Святополка Изяславича. Старший-то сын князя Изяслава, Мстислав, скончался, на место его сел Святополк, да недолго усидел - бежал в Киев.

- Ну, Всеслав - другое дело, - сказал Глеб. - Он кровожаден от природы. Ведь у него в мозгу прирождённая язва[116] и носит он заколдованную болячку, от неё-то он лют на брани, не может не воевать. Сохрани меня, Господи, чтобы я чем-нибудь был похож на того изверга...

А тем временем князь Изяслав опять послал против племянника войско. Однако меж тем, веря в силу переговоров, послал к нему своего боярина Чудина. А переговоры были ему нужны, потому что братья всё не мирились с ним от души, не приезжали в Киев, отговариваясь то недосугом, то нездоровьем. А от людей своих он узнавал, что братья на него гневаются и нередко зовут клятвопреступником.

Однажды был и такой случай, что Изяслав готов был собрать войско и идти против брата. В пещере киевский старец Антоний основал монастырскую обитель. Князья и народ уважали святого мужа, знаменитого кротостью, младенческим простосердечием и строгою жизнью. Многие бояре оставляли мирские почести и в тесных пещерах Антония принимали иноческий сан, и на это князь Изяслав гневался.

Когда Всеслава привезли связанного и посадили в киевскую тюрьму, Антоний громко порицал клятвопреступника. После, когда Изяслав вернулся в Киев с поляками и, не сдержав обещания, данного братьям, казнил в тюрьмах невинных вместе с виноватыми, старец Антоний опять громко порицал князя.

Изяслав послал в его бедную пещеру боярина Тукы объявить монаху, что князь им недоволен. Антоний благословил вошедшего и спросил, что надо знатному боярину в бедной келье. Тукы старался объяснить монаху, что волю давать языку своему не годится, если хочешь жить в мире, что князь впредь не потерпит, чтобы монахи у него под ногами подкапывали княжескую власть. Старец смиренно выслушал строгий выговор и ещё смиреннее отвечал:

- Великий боярин! Я ничего не говорил, ничего не порицал. Это говорила совесть князя Изяслава, и если он впредь не потерпит, чтобы она возвышала свой голос, то и не князем, и не человеком, а зверем хищным будет. Да, моя смиренная пещера у него под ногами, он может засыпать здесь нас всех. Но совесть свою не засыплет он и гробовою своею землёй. В обителях небесных она громко возопиет: я клятвопреступник! И не нужно будет князю Изяславу моего слабого голоса, чтобы пойти в геенну огненную: сам пойдёт...

Боярина Тукы ничего не смущало, но как поступить с почитаемым всеми основателем Печерской обители, он придумать не мог.

- Прости меня, боярин, - сказал монах, - я говорю то, что приказал мне говорить Господь, и если б я умолчал правду, я утаил бы то, чем держится свет. А если и мы, смиренные иноки, не станем говорить правды, свет стоять не будет.

Боярин ушёл, обдумывая, что бы такое сделать с упрямым монахом. И князь был очень сердит. Монахи стали поговаривать, что Антония скоро выкрадут, куда-нибудь свезут и погубят. Какова же была досада князя, когда он услышал, что как-то ночью люди князя Святослава свезли Антония в Чернигов. Там Антоний нашёл безопасное убежище, и Святослав часто с ним беседовал.

- Это что же такое будет? - говорил Изяслав своему боярину. - Твой список, видно, опять надо переделывать. Кто же старший-то князь в Русской земле? Младшие делают что им надобно, к старшему и глаз не кажут...

- Дело неладно, князь, - отвечал Тукы, - а поправить можно. Есть у нас сосед, с которым мы давно враждуем, и драться он молодец. Протянем ему руку, он нам пособит у братьев поубавить спеси.

- Это с Всеславом-то помириться? - спросил князь. - Да в уме ли ты, боярин?

- Так-то в уме, что лучше не надобно; Всеслав доказал, что его ничем не угомонишь. Вот и выйдет, что он рука, а мы голова, а здоровой головой с крепкой рукой чего не сделаешь? Всё можно сделать...

Уговорил боярин своего князя на дружеские переговоры с Полоцком. Чудина вызвали назад в Киев и указали ему, как вести речи и куда клонить дело. Эти переговоры не остались тайной для братьев, и сначала Святослав послал сказать Всеволоду, что Изяслав с Всеславом замышляют что-то худое. Стали прислушиваться, подсылали своих людей и узнали всю правду. Тогда братья собрали войско, перешли в начале 1073 года Днепр, стали в Берестове, и боярин Никифор взялся ехать в город. На полпути он встретился с боярином Тукы, который был послан к братьям для переговоров. После первых приветствий бояре отослали подальше своих людей и стали совещаться.

- Так вот, старый товарищ! - сказал Тукы. - Вовсе выживать нас пришли?

- Да, боярин, - отвечал Никифор, - я думаю, тебе с князем Изяславом больше нечего делать, как только опять ехать в Польшу.

- Что же? Мы дорогу знаем, - отшучивался Тукы. - Однако прежде мы попробуем меча: дружина у нас сильная, а Киев встал как один человек.

- Я тебе верю, боярин, - сказал на это Никифор, - но на кого встал Киев, я сказать не смею. Неужели ты думаешь, что мы сунулись в воду, не спросясь броду? В Киеве мы припасли себе немало друзей, пока вы искали себе друзей в Полоцке, и если Киев встанет, то за князя Святослава[117], а никак не за Изяслава. Нет, боюсь, что вам одна дорога и осталась.

- Ну, в Польшу-то мы ещё погодим! - отвечал, немного подумав, боярин Тукы. - Мы ещё в Полоцке попробуем да в Новгороде: земля у нас ещё велика. Ведь не раз в старину бывало, что Новгород сажал князей в Киеве.

- Ну что же? Скатертью дорога, - сказал Никифор. - У нас в Полоцке нет друзей, это я тебе по правде скажу, да с князем Всеславом и мудрено дружить: сам с воробья, а сердце с кошку. А в Новгород вам не дорога. С тех пор как там сидит Глеб Святославич, мы хорошо водились с Новгородом, и там посаднику боярину уже известно, что как только Святослав сядет в Киеве, так присягнёт на Ярославовых грамотах[118] и три года с Новгорода ни гривны не возьмёт.

- Да, хорошо обработали! - сказал Тукы, понимавший, что его князю ничего больше не оставалось, как бежать в Польшу. - Стало быть, обработали, обошли, обложили, со всех сторон обрезали. В науку бы мне следовало идти, боярин, в греческую науку. Да жаль, поздненько, особенно потому, что наука не пиво, в рот не вольёшь...

Бояре простились по-приятельски и разъехались каждый в свою сторону, чтобы исполнить возложенные на них поручения. Тукы выторговал Изяславу целую неделю на то, чтобы собраться и не торопясь выехать. Изяслав воспользовался этим, забрав всю свою казну, не оставил ни гривны, ни горностаевой шкурки и выступил в Польшу с сыновьями и с огромным обозом, говоря: с золотом добуду себе дружину.

В Польше его встретили не очень-то дружелюбно: была война с чехами, а с чешским Вратиславом потруднее было справиться, чем с киевским Всеславом. Кроме того, польские бояре сердиты были на Изяслава за то, что в прошлый поход он не дал им добраться до Киева и воротил с дороги, так что они ничего не успели пограбить за свои труды. Но Изяслав не унывал: он надеялся на свою громадную казну, а ещё больше на переговоры и долго торговался с боярами, которые не соглашались на новый поход в Киев. Он им давал меха, серебро, золото; они благодарили его, а всё-таки не шли. Некоторые из них говорили даже, что по-настоящему всё его добро принадлежит им, потому что они посадили его в Киеве и дали ему средство нажить всю эту благодать. Он отшучивался, ловко продолжал переговоры и, уговорившись о цене помощи, отдал королю и боярам почти всё, что у него было.

Его опять поблагодарили, сказали, что этого совершенно довольно за прошлый поход, а за новый следует с него получить, и теперь же, вперёд, ещё столько же.

Потеряв всё, князь Изяслав бранил короля, бранил бояр, называл их разбойниками, которые ограбили заезжего гостя.

Король Болеслав, занятый опасною войною, "указал ему путь от себя", то есть просто попросил его уехать, куда ему будет угодно.

В страшной досаде, почти в бешенстве, возвратился он в дом, который нанимал для себя и своего семейства; застав Тукы за чтением списка русского княжеского рода, вырвал у него из рук свиток, смял и бросил на пол.

- Что ты, старый дурень, тут рассматриваешь эту негодную грамоту! вскричал он в великом гневе. - Всё пропало! Понимаешь ли ты, всё пропало!

- Видно, моего бедного друга очень рассердили ляхи, - сказал спокойно Тукы, - если он решился обидеть старого и верного друга. И как это всё пропало, когда головы наши ещё на плечах? И что же? Король не хочет найти управу на своих бояр? Княгиня Вышеслава ничем пособить не может? Так неужели же мы сами на короля Болеслава управы не найдём? А на что же тогда в немецкой земле император? Старый маркграф Саксонский проводит нас до самого Майнца и покажет дорогу к молодому императору. Говорят, Генрих IV[119] теперь поправил свои дела и взял власть в руки как следует.

Изяслав смотрел на своего боярина с изумлением, а потом бросился его целовать.

- Вот умница-то! Экое сокровище Бог мне послал! Миленький Тукушка! Тебя озолотить надо! Тебе надо Вышгород отдать в вечное владение! Ведь дал же Господь одному человеку палату ума!.. Голубчик, едем! Когда ты видел маркграфа Саксонского? Сбегай к нему, дружище!..

Через несколько дней князь Изяслав выехал в Майнц жаловаться немецкому императору на братьев, которые выгнали его из Киева, и на польского короля, который обобрал его чуть не до нитки. В ту дальнюю пору немецкие земли были так же дики и так же мало населены, как и наши, и бедность была такая же, как у нас.

Когда Изяслав посмотрел, как живёт в своём дворце немецкий император, то крепче прежнего пожалел о своём высоком тереме, о своём милом Киеве, против которого Майнц был жалкой деревушкой.

Из жалких остатков казны Изяслава набрали кое-какой мелочи, поднесли императору в виде дара, и эти жалкие крохи показались ему таким огромным богатством, что он стал завидовать русскому князю.

Снарядил император посольство, выбрал послом человека, уже бывавшего в Русской земле, именно Бурхарда, родного брата Оды, которая ещё при Ярославе вышла замуж за Вячеслава Ярославича. Бурхард провожал тогда молодую княжну в Русскую землю, и ему понравилось тамошнее широкое житье. Когда он уехал, Изяслав стал считать дни, чуть ли не часы, мысленно представляя, где в настоящий момент могло находиться посольство. И в этом помогал ему боярин Тукы и доставлял князю несказанное удовольствие, когда по его расчётам получалось, что Бурхард отъехал дальше, нежели предполагал князь.

Но по мере того как истекало время и можно было ожидать возвращения императорского посольства, Изяслав терял надежду. Ему приходило в голову, что брат Святослав, пожалуй, не послушается императора.

Генрих IV написал ему на латинском языке строгую грамоту, велел отдать Изяславу Киев и грозил в случае неповиновения послать войско, храброе и непобедимое. Но как же этому быть? Войску императорскому надо будет пройти через польские земли, а король не пустит. Император благоволит к Вратиславу Чешскому, а король Болеслав II с ним воюет как ни в чём не бывало, да ещё побивает его. Да испугается ли Святослав императорской угрозы?

- Ничего, брат Тукы, из этого не выйдет, - говорил в унынии Изяслав, - Русская земля далеко, войско императорское туда не пойдёт, напрасно ты втянул меня в это скитание по чужим порогам. И мне, русскому князю, не пристало стоять у императорского престола с разными там немецкими курфюрстами и маркграфами. Не ляжет ли на тебя, дружище, великий грех? Ведь мы признали себя почти что подданными императора, его подручными. Что, как брат Святослав ещё посмеётся над этим да скажет, пусть Изяслав будет немецким подданным, а Русской земли императору не достать, как месяца на небе?

- Это, князь, не беда, - отвечал Тукы, - это всё только для виду делается, и если ты постоишь у ступеней Генрихова престола, то это только на время, это одни переговоры, а с переговора - что взять, сам ты знаешь. Вернёмся в Киев, так не бойсь, никому не поклонимся... А если император нам не пособит, то мы найдём управу и на него. В Риме есть папа, а Григорий VII[120] шутить не любит: прикажет, так против него здесь никто слова не пикнет.

- Ну нет, к папе-то я уж не поеду: ему надо туфлю целовать, а у меня на это, хоть и для виду, как ты говоришь, спина не согнётся. Папа, это не то что император. Ему уступи мизинец, так он и руку к себе потащит, и человека, и всю его землю оседлает и поедет, как будто так и надобно...

- Правда твоя, князь, - сказал Тукы. - С папой Григорием надо будет поосторожней обращаться, но тебе самому можно в Рим не ехать. Пошли меня с князем Ярополком Изяславичем. Мы ему и туфлю поцелуем, и все штуки проделаем, и это всё с нас сойдёт как с гуся вода. Конечно, он на нас и не взглянет, если мы ему не покоримся, а как признаем его главой, посмотрим, как обрадуется, как в Святую землю народ пошлёт, только чтобы посадить новообращённого князя...

- Как? - вскричал Изяслав. - Ты хочешь от Царьграда отложиться[121]? Ты хочешь, чтобы царьградский патриарх нас проклятию предал? Да ты, видно, вовсе с ума сошёл!

- Нимало не сошёл! - отвечал боярин. - Чем же римский папа хуже царьградского патриарха? Чем? Что он власти больше заберёт? Ну, это ещё неизвестно, кто сильнее! Вот у нас в Киеве простой был монах, Антоний, да и с тем мы не знали, что делать, так дерзок был на язык! А папа что же? Папа далеко, до нас не достанет. А впрочем, всё это в наших руках: как сядем опять в Киеве, так посмотрим. Если папа не будет пригоден, мы его и забудем, вот и всё. Это одни только переговоры, князь, а с переговора что взять, ты сам это знаешь...

Когда Бурхард Трирский вернулся в Майнц и привёз от Святослава невероятно богатые дары, Изяслав почти впал в отчаяние. Святослав обласкал Бурхарда, показал ему несметные богатства своей казны, угостил так, как Бурхарду не случалось угощаться с тех пор, как он пировал при Ярославе, а о брате Изяславе говорить не захотел.

- Есть, говоришь ты, в Майнце у вас какой-то Изяслав, что называет себя русским князем и стоит у императорского престола вместе с маркграфами? Такого не знаю, да думаю, что такого и быть не может. Русский князь, пожалуй, братом назовёт императора, чтобы никого не обижать. Так и скажи ты моему брату Генриху IV; а чтобы русский князь немецким маркграфом был, так этого быть не может. Это у вас в Майнце самозванец какой-нибудь объявился. Был у меня, точно, старший брат Изяслав, в Киеве сидел. Но он не ужился с братьями, не ужился и с киевлянами и уехал. Из княжеского рода он вычеркнут, и никакого больше Изяслава у нас нет.

- Тукушка! Поезжай в Рим! - говорил Изяслав тоскливо. - Покажем мы этим разбойникам братьям, что они раненько распорядились с нашим списком княжеского рода[122]. В самом деле, братцы любезные выкинули меня не только из моей земли, но и из нашего списка! Поезжай, Тукы! Целуй что хочешь, только бы мне быть в Киеве!

И верный боярин с князем Ярополком отправился в Рим предлагать покорность Русской земли папской власти и просить помощи.

Без сына и без любимого боярина Изяслав тосковал в Майнце пуще прежнего. С великою жадностью собирал он всевозможные вести из Русской земли, а в известиях недостатка не было. Прошёл слух, что для войны с чешским Вратиславом Болеслав II вступил в союз с русскими князьями и русское войско с двумя молодыми князьями, Олегом Святославичем и Мономахом Всеволодовичем, идёт ему на помощь. Изяслав понял, что это было сделано назло императору, который был во вражде с Болеславом Польским, и с нетерпением ждал вестей из чешской земли. Ему хотелось, чтобы русские князья, Олег и Мономах, были разбиты. Из Рима он тоже получал известия, и очень хорошие. Папа милостиво принял дары, допустил Ярополка и боярина Тукы до своей особы и обещал приказать королю Болеславу послать войско на помощь изгнанному русскому князю. Но князь не верил этому, считал, что со стороны папы это одни только переговоры и что если он в самом деле напишет польскому королю такой приказ, то как же он его исполнит? Ему придётся идти войной против нынешних своих союзников. И в великом унынии князь Изяслав сидел в своей горнице, не выходя и к императору, когда он по праздникам принимал всех своих маркграфов и баронов.

Вдруг обстоятельства круто переменились. Он получил от Болеслава письмо, в котором король называл его любезнейшим братом, жаловался на его племянников, обещал помощь и говорил о союзе и вечной дружбе. Вслед за этим письмом явился и боярин Тукы. Князь хотел его обрадовать письмом Болеслава, но боярин всё знал, потому что сам был у польского короля, отправившись к нему из Рима.

- Хотелось мне, - говорил он, отдавая отчёт о своей поездке, довершить дело так, чтобы привезти тебе готовенькое. Из Рима проехали мы через венгерские земли и узнали, что в чехах настал мир. По мне хоть бы и война, так всё равно, потому что гонцу с папской грамотой везде дорога. Мне в Риме говорили, что с такой грамотой можно пройти пешком через горящий лес и огонь будет расступаться. Ну, да пока не в том сила. Чешской землёю еду и вижу такое разорение, что волосы дыбом становятся, точь-в-точь так, как мы, бывало, разоряли полоцкий край, когда воевали с Всеславом. Что за притча[123], думаю? И что же выходит? Вратислав как услышал, что идут в его землю молодые русские князья, поскорее заключил мир и заплатил Болеславу тысячу гривен. Король и посылает сказать племянникам, чтобы они шли домой, что больше их не надобно, а они и слышать ничего не хотят. "Как так? - говорят. - Ничего не сделавши, да домой! И отцам нашим, и земле стыд будет великий, если мы, ничего не сделавши, воротимся домой. Назад нам идти нельзя, надо взять свою часть". Да четыре месяца и ходили по чешской земле с войском, стало быть, четыре месяца ели, пили, жили, грабили, разоряли, так что наконец король Вратислав догадался, прислал к ним просить мира. Взяли они тоже тысячу гривен, помирились и пошли домой. На это король Болеслав очень уж обиделся, как они, его союзники, смели воевать, когда он замирился. Как раз в это время, как он очень уж был сердит на Святославича да на Всеволодовича, я кстати подоспел с папской грамотой. И делу конец. Станем-ка понемногу собираться уходить отсюда. В Кракове нас поджидают...

Пока Изяслав собирался выехать из Майнца, пришло ещё одно важное известие: князь Святослав в Киеве умер, а брат его Всеволод сделался князем киевским.

Князь поспешил оставить Майнц, потому что Всеволод, сделавшись единым властелином Руси, мог собрать такие огромные силы, что Болеславу ввек бы с ним не справиться. Болеслав тоже спешил наказать Русскую землю за то, что молодые князья против его воли долго воевали чешскую землю, и потому польское войско выступило в самый день приезда Изяслава.

Боярин Тукы с нетерпением ждал встречи с боярином Никифором, чтобы как можно больнее наказать его за ту беседу, что велась между ними на дороге из Берестова к Киеву. Но едва польское войско перешло русскую границу, как явились послы от киевского князя. Это были старый боярин Никифор и другой, именем Порей, когда-то служивший верой и правдой изгою Ростиславу. Прежде всего Никифор повидался с боярином Тукы и привёз ему от князя Всеволода поклон и хорошенький дар - сто гривен серебряных. Боярин дар принял, отвесил поклон в ответ на княжеское приветствие и повеселел.

- Видно, на роду тебе написано, боярин, - сказал он Никифору, побеждать нашу сторону: против такого оружия, как княжеская ласка, мудрено бороться! Ну как же у нас теперь разговоры пойдут? Как дела-то у нас?

- А дела очень простые, - отвечал Никифор, - князь Всеволод уступает Изяславу старшинство и Киев, а сам едет назад к себе в Переяславль, вот и все дела. Об одном только просит, чтобы поляков не водить...

- Это можно будет сделать, это мы князю Всеволоду устроим, как ему угодно за его добродетели, - отвечал боярин и в самом деле сумел уговорить Изяслава отдать Болеславу некоторые червенские города[124], с тем чтобы войско туда и повернуло.

Торжественно вступил Изяслав в Киев, проскитавшись несколько лет по чужим землям. Но недолго он пожил спокойно. По совету боярина Тукы он не дал волостей сыновьям брата своего Святослава, те ушли в Тмутаракань, пришли назад с половцами, и в битве близ Чернигова Изяслав был убит 3 октября 1078 года.

Францишек Равита

НА КРАСНОМ ДВОРЕ

I. Вече

эпоху, которую мы описываем, Киев был уже большим, крепким городом и разделялся на две части: на Гору, или княжий двор, и Подол[125], расположенный у подножия Горы. Собственно город с укреплениями представляла Гора, на которой помещались княжьи дворы, дома бояр, церкви и монастыри. Город, или Гору, окружали каменные стены, построенные Ярославом, который соединил их мостом, переброшенным через овраг близ церкви Святой Софии, и защитил этот последний Золотыми воротами. На север и северо-запад тянулись эти широкие стены на подгорья, сад и огород киевлян; затем около Жидовских ворот, через которые проходила дорога на Польшу, стены спускались в овраг, соединяющийся с Подолом. От оврага стены поднимались на высокие холмы, возвышавшиеся над Подолом и тянувшиеся вплоть до Боричева въезда — до того места, где при дедушке князя Изяслава стоял славянский Перун[126] с серебряною головою и золотыми усами. За церковью и монастырём Святого Михаила стена соприкасалась с холмом, называемым Перевесищем и шедшим наклонно к узкому, но крутому Крещатику, поросшему лесом и пересекаемому Днепром. Крещатик, или, как прежде называли, Крещатая долина, соединялся с лесом, называвшимся Дебрями, и далее соприкасался лесистым своим крылом с монастырём Святого Николая, Аскольдовою могилою[127], Угорским побережьем и разбросанными постройками с келийками Киево-Печерской лавры. Наконец эта стена соединялась с Золотыми воротами близ монастыря Святой Ирины.

В центре города жил Изяслав на княжьем дворе, называвшемся также и Ярославовым, расположенном неподалёку от церкви Святого Василия, то есть в том самом месте близ Боричева оврага, где сидел Кий[128], первый князь Киевский. Рядом с великим двором находились терема Ольги, церкви Десятинная, в честь Богородицы, Андрея и Фёдора, а также обширный двор деместников, или певцов; тут же помещались терема князей, обнесённые особыми стенами с воротами Святой Софии, соединявшими двор с другим концом Горы, называемым Софийским концом. Здесь находилось жильё воевод и бояр.

К концу княжения Ярослава, правившего твёрдою рукою, обитатели Горы охотно переселялись на Подол, где создался свободный самосуд народа, представлявший сильную оппозицию княжеской власти. У киевлян там был свой торг или торговые конторы, учреждённые для торговли с болгарами и греческими колониями, и своё вече.

Князья, сидевшие на Горе, неохотно смотрели на эти народные собрания, которые не только умаляли их величие, но часто принимали угрожающий характер. Однако народ, находясь вдали от гридней и дружины, чувствовал себя свободнее и охотнее отзывался на вечевой звон.

Именно в данное время в Киеве было беспокойно, в особенности на Подоле; народ волновался и шумел, измышляя на князя и воевод разные небылицы.

Это было осенью, по возвращении Изяслава с дружиною из похода, предпринятого им вместе со Святославом Черниговским и Всеволодом Переяславльским на половцев. Поход не удался. Хотя братья соединили свои войска в решимости победить общего врага, вышло наоборот — половцы победили их, и князья потеряли охоту бороться с кочующим народом, разойдясь по домам в надежде, что в их укреплённых городах им будет легче защищаться.

Половцам это было на руку. Они избавились от неприятеля, перед ними были открыты все дороги, и они стали совершать набеги на Переяславльское княжество, а затем, переправившись через Неводницкий перевоз, обошли по берегам Лыбеди Киев и начали беспокоить окрестных жителей, грабя их и разоряя.

Внутрь города нельзя было проникнуть, его надёжно охраняли. Постоянную же осаду вести было невозможно, так как силы половцев были весьма слабы; поэтому они нападали на сёла и деревни, на городские предместья, наводя ужас на жителей, которые видели их впервые. Половцы не вступали в открытый бой; они только грабили и жгли всё, что встречали на своём пути.

Особенно пострадали от их набегов сады и огороды киевлян, к которым проще всего было приступиться; грабители хватали каждого, кто осмеливался выйти на улицу; жители боялись выходить за городские стены, чтобы попоить лошадей в Лыбеди.

В такой же, если не большей, опасности находился и Подол, потому что эта часть города отгорожена была от Оболони только частоколом и рвом. Почти каждую неделю в Киеве нет-нет да и возникал переполох.

Между тем Изяслав не делал ничего для обороны города и защиты киевлян: он только сидел в своём великокняжеском дворце и пировал с дружиною.

Это последнее обстоятельство вызывало неудовольствие киевлян.

— Нам нужен князь не для пиров, — слышались голоса недовольных, — а для защиты.

— Место дружинников не в княжеских палатах, — говорили иные, — а в рядах рати и в поле.

Эти слова доходили до слуха Изяслава, и нередко доставалось воеводе Коснячко, который не принадлежал к числу людей, боявшихся говорить правду. Он гордился дружбою и доверием князя, знал свой долг и обязанности по отношению к Руси, поэтому при каждом удобном случае высказывался смело и справедливо.

Тем не менее киевляне не переставали обвинять и воеводу, которого считали правою рукою князя, хотя князь редко пользовался услугами Коснячко, так как окружил себя новыми друзьями и дружинниками.

Как только в народе началось брожение, Коснячко поехал на княжий двор.

— Скверно, князь, — сказал он. — Половцы разоряют нас, а ты держишь у себя дружину, кормишь, поишь её да одеваешь в золото и дорогие ткани…

— Потому что я со своею дружиною это злато добываю, — отвечал подгулявший князь. — Если дружина при мне, значит, и вся сила на моей стороне.

— Быть может, ты прав, княже, — задумчиво отвечал воевода, — но народ бунтует. Дружина твоя — малость, а народ — сила. И если ты со своею дружиною не станешь защищать народ, он сумеет сам себя защитить от врага.

Изяслав недовольно поморщился.

— Воевода! — грозно заметил он. — Ты не на боярском совете! Позовут тебя, тогда и будешь говорить…

Ответ князя был ясен воеводе, и, нахмурясь, он отправился восвояси.

Между тем Изяслав по обыкновению или пировал с дружинниками, или охотился в Дебрях с рогатиною на медведей и волков, а то и с кречетами — на лебедей…

Но вот за час или за два до захода солнца на Подоле зазвучал вечевой колокол; звуки его пролетели над Днепром, затухая где-то в лозняке на Турханьем острове; пролетели по Оболонью, отзываясь в лесах и горах у Вышгорода, — достигали княжеских палат.

Звон не прекращался до захода солнца. Вслушиваясь в вечернюю тишину, среди которой грустно и монотонно гудел вечевой колокол, можно было отчётливо расслышать несколько посторонних голосов.

Действительно, вечевой колокол сзывал людей не только с Подола, но и со всех окрестностей, составлявших с Киевом одно неразрывное целое, как, например, село Предславино, Вышгород, Берестово и Белгород. Конные и пешие люди шли по всем дорогам и тропинкам по направлению к Подолу, на площадь перед Турьей божницей, где, по обыкновению, происходило вече.

Ввиду этого из великокняжеского двора был послан верхом один из гридней узнать, по какому случаю народ собирается перед Турьей божницей на вече.

Гридень вернулся поздним вечером и принёс князю весть, что киевляне собрались на совет обсудить, как им избавиться от половцев, которые с каждым днём всё более беспокоят их, и что не только имущество горожан находится в опасности, но они сами боятся за своих жён и детей.

Киевляне просили гридня передать их просьбу князю, боярам и дружине, чтобы те явились на вече.

Это не понравилось Изяславу, и он, быть может предчувствуя что-то нехорошее, не пошёл на вече. Пока киевляне ночью держали совет, как им быть, князь собрал дружину, велел выкатить из подвала две бочки мёду, позвать музыкантов и плясунов, и началось пиршество.

Народное вече, созванное так внезапно в Киеве, не прошло незамеченным и воеводою Коснячко.

Было около полуночи, когда он вышел из терема, сел в саду на лавочке и стал вслушиваться в отдалённый шум, долетавший с Подола. Слышно было ржание лошадей, мешавшееся с топотом копыт и людскими голосами. Это и обеспокоило его, и возбудило любопытство. Он посидел немного, затем встал, вышел за ворота и направился к башне, стоявшей рядом с его садом. Взобравшись на башню, он стал смотреть в сторону Подола и прислушиваться. Несмотря на то что луна ярко светила, старые глаза воеводы ничего не видели; к нему долетали только отдельные слова, угрозы и жалобы, из этого он пришёл к заключению, что там ничего хорошего не происходит.

Он продолжал смотреть в том же направлении. Всё вокруг него давно спало спокойным сном, только вдали, на вече, близ церкви Святого Глеба, шумел народ. Днепр катил свои воды точно сонный. Иногда на Щекавице или в Кожемяках кое-где мелькал огонёк; на Оболони перекликались пастухи, пасшие в ночном скот и лошадей, да испуганные лебеди перелетали с Оболони на Долобское озеро.

Долго сидел воевода, призадумавшись и глядя в сторону Подола. Вдруг до него долетели звуки пения. Это был целый поток серебристых девичьих голосов, хлынувший из светлиц и разнёсшийся в ночной тишине далеко над Подолом и Днепром.

Коснячко поднял голову и от удовольствия улыбнулся.

— Это поёт моя пташечка! — узнал старик знакомый голос.

Действительно, это пела его дочь Людомира.

Слушая пение, старик, казалось, забыл о той буре, которая кипела внизу на Подоле. Эхо вторило пению всё звучнее и печальнее. Первую строфу пела его дочь; подруги вторили.

Я, младёшенька, не спала,

Всё тебя, соколика, ждала,

Ты летаешь всё в лесочек,

Загляни ко мне разочек!

Месяц ходит по светлице,

Видит грусть-тоску девицы…

Ты потешь меня, дружочек,

Загляни ж ко мне разочек,

Ой дубравушка, дубрава,

Где соколикова слава,

Где его все сладки речи,

Что шептал он мне на вече?..

Почто молвил: любить буду,

Коль забыл он свою Люду.

Звуки этой дивной песни далеко неслись, сливаясь с гулом, долетавшим от Турьей божницы и замиравшим над зелёными днепровскими островками.

Старик сидел и слушал, не шевелясь…

Хоромы воеводы Коснячко только и отличались размером от княжеских; во всём остальном они были схожи, как по стилю, по материалу, из которого были выстроены, так и по расположению горниц. Хоромы были деревянные, как и у всех других. В то время только двор Ярослава был каменный.

Дом воеводы стоял среди густых вековых лип и чинар, и только вблизи можно было заметить среди них эту двухэтажную постройку, крытую тёсом. Лишь одно маленькое слюдяное оконце выходило из терема на улицу, остальные смотрели в сад. Стёкол тогда не было, их заменяли бычьи или телячьи пузыри; только в этом теремном оконце и была слюда. Слюдяные окна считались роскошью и встречались лишь в княжеских теремах. В летнее время окна совсем выставлялись. В нижнем этаже хором, кроме нескольких сеней, приспособленных для летнего отдыха семьи и почётных гостей, находилась ещё большая горница, называемая гридницею; она предназначалась для приёма гостей, пиров и танцев. Вся нижняя передняя часть, обращённая к воротам, имела вид крытой террасы в полтора аршина шириною с бутылкообразными колонками. Такая терраса имелась в каждом зажиточном боярском доме; она называлась рундуком и служила в летнюю пору местом отдыха семьи. Здесь вдоль стены стояли дубовые скамьи, покрытые красными накидками с золотою бахромою внизу. В небольшие косящатые окошечки, выходившие из гридницы во двор и рундук, были вставлены бычьи пузыри. К хоромам примыкал фруктовый сад, огороженный, как и сами хоромы, дубовым частоколом. Высокие дубовые ворота находились против хором; а сбоку, то есть в стороне от ворот, в самом частоколе имелось маленькое, с железною решёткою оконце, из которого в случае надобности можно было выглянуть на улицу, не выходя наружу.

В хоромах воеводы не горел огонь; только месяц освещал строения и сад, бросая во двор длинную тень от частокола.

Войти в хоромы можно было через просторные сени, у порога которых лежала рогожа для вытирания ног; в конце сеней находилась лесенка, ведшая в терем и на вышку.

Терем воеводы Коснячко был почти пуст; старик давно схоронил жену, а сыновей у него не было; единственною утехою в старости осталась дочь Людомира, которая владычествовала в этом тереме под неусыпной опекой старой мамки Добромиры. Жили ещё здесь несколько подруг Людомиры да сенные девушки.

Терем представлял собой просторную квадратную избу с двумя небольшими оконцами, выходившими в сад; по середине стены со стороны сада была входная дверь, которая выставлялась или вставлялась смотря по надобности. Летом она была необходима по вечерам для освежения воздуха после дневной жары. Теперь она была открыта, и бледная луна с любопытством заглядывала внутрь.

Чуть дальше от середины горницы стояли два высоких треножника, вроде греческих жертвенников, на которых помещались глиняные с лебедиными шеями плошки, дававшие коптящее красное пламя. Стены избы обшиты тёсом и завешаны шёлковой материей; тою же материей были покрыты подоконники и скамьи. Продолговатый дубовый стол стоял у одной из стен; столешница его была инкрустирована кусочками дерева различных пород. Изображены на ней были лики святых с орнаментами по углам из цветов, птиц и зверей. Стол этот служил скорее украшением терема, нежели для домашнего обихода. С противоположной стороны стены видны были ещё две двери, одна вела в опочивальню Людомиры, а другая — в горницы подруг, гостивших у неё, и в комнату сенных девушек.

На лавках сидели девушки, друг против друга, по две на каждой; перед ними стояли прялки с навёрнутою куделью: девушки пели и пряли.

Людомира, или просто Люда, была стройной девушкой с густыми белокурыми волосами; заплетённые в одну длинную косу, они падали ей на плечи; вплетённые в косу ленточки с золотистыми и серебристыми нитями сверкали в свете луны разноцветными блестками. Румяное, с правильными чертами личико Люды вызывало у её подруг умиление и душевное расположение.

Одетая поверх белой рубашки тёмно-голубая безрукавка Люды, называемая летничком, отличалась от тех, что были на подружках, богатым шитьём. Полы летничка с разрезом спереди застёгивались до пояса на крючки; от пояса до самой шеи летничек застёгивался на серебряные пуговицы. Безрукавка плотно охватывала её гибкую талию, обрисовывая статную фигуру. Манжетки рубашки, или, точнее, запястья, вышитые разноцветными шелками, были усыпаны мелкими зёрнышками жемчуга и золотых кружочков. Широкие рукава с разрезами спускались до пояса; пунцовая подкладка, как и края рукавов, была обшита блестками и жемчугом, а по низу была пущена широкая золотая тесьма. Летничек был настолько короток, что обнаруживал ноги Люды, обутые в греческие сандалии. По праздничным дням или когда наезжали гости вместо сандалий она надевала короткие ботинки, расшитые шёлком, золотом, жемчугом и блестками. В ушах посверкивали золотые серёжки в виде змейки, которая кончик своего хвоста держала в пасти; руки девушки украшали такие же браслеты.

В то время как мы осматривали внутренность терема, старый воевода сидел в башне, прислушиваясь к пению. Меж тем девушки повторили последний стих и вдруг замолкли; однако не успели ещё замереть последние звуки колокола над Днепром, как Люда встала от прялки и весело произнесла:

— Довольно петь, мои подруженьки… Уже полночь, спать пора.

Все встали от своих прялок и позвали сенных девушек; одна из них принялась убирать прялки, другая взяла с треножника светец и отправилась в опочивальню Люды приготовлять постель.

— Я ещё сойду вниз попрощаться с тятей, — прибавила Люда, — а потом уже спать.

И она ушла с вышки на рундук, стала в сенных дверях и начала отыскивать глазами отца. Не найдя его в светлице, вышла на террасу; она знала, что отец любил тихими вечерами подолгу сидеть на ней.

Оглянувшись кругом и не видя его, она окликнула;

— Тятя! Тятя!

В ту же минуту скрипнула калитка, и в ней показался старый воевода. Он был без шапки. Лёгонький осенний ветерок раздувал его седые волосы на голове и бороде, серебрившиеся при свете луны.

Люда живо подбежала к нему и повисла на шее.

— А я, тятя, искала тебя, чтобы попрощаться, — сказала она. — Пора спать.

Отец поцеловал её в лоб.

— Я думал, ты уже спишь, моя ласточка! — отозвался старик.

— Нет, мы все пряли, батюшка! — отвечала она, гладя отцовскую бороду.

Во время этого разговора за калиткою послышался топот лошади; воевода поднял голову и начал прислушиваться. В ночной тишине слышны были равномерные, быстрые шаги приближавшегося. Люда, прислонив головку к плечу старика, тоже прислушивалась. Стук копыт раздавался уже рядом; наконец кто-то остановился у ворот, соскочил с коня и начал привязывать его к кольцу.

«Дурные вести!» — подумал старик и затем громко прибавил:

— Верно, посол с Подола!..

— А что там, на Подоле? — спросила дочь.

— Сегодня вече у Турьей божницы. Уже с полудня народ сбирается и галдит…

Калитка скрипнула, и на пороге появился красивый молодой человек; его тотчас узнали. Это был Иван Вышата, сын посадника из Вышгорода, друга и товарища молодости воеводы.

В эпоху нашего повествования Иван был тысяцким в Берестове и из любопытства поехал на вече.

Сверху тёмно-зелёного кафтана, подпоясанного золототканым поясом, был наброшен плащ-корзно, застёгнутый у шеи золотой фибулой; на голове серебрилась островерхая соболья шапка.

Подойдя на несколько шагов к воеводе, он снял шапку и низко поклонился старику.

— Бью челом вам, воевода! — сказал он и, повернувшись к Людомире, поклонился ей в пояс. — И тебе, красная девица, — прибавил он.

После этого снова обратился к воеводе:

— А я к вам приехал… Я был на вече у Турьей божницы… Увидев издали огонёк в ваших хоромах, я и поспешил.

Вышата говорил отрывисто, с остановками, как бы обдумывая, что сказать. По-видимому, он хотел что-то сообщить воеводе, но ему мешала Людомира.

Старик понял его и, попрощавшись с дочерью, велел ей удалиться.

Оставшись наедине, они уселись подле рундука.

— Ну, что слышно? — спросил старик.

— Печальные вести… — начал Вышата. — Народ галдит и несёт чушь на вас и на князя…

— Несёт… — повторил воевода задумчиво. — И он прав…

Вышата не ожидал подобного ответа; он ожидал, что воевода станет осуждать людей, собравшихся на вече без разрешения князя, между тем старик принял это известие совсем равнодушно.

Однако видно было, что Вышата приехал к воеводе не ради одного оповещения о том, что делалось на вече; его привлекли сюда ясные глазки и гибкий стан молоденькой Люды, которую он давно знал.

После такого равнодушного ответа Иван призадумался, не зная, что сказать.

— Чего ж они хотят? — наконец спросил воевода.

— Хотят прогнать половцев… Говорят, если князь не желает защищать ни нас, ни наше имущество, то мы сами должны защищаться. Не для того, говорят, мы прикопили добра про чёрный день, чтобы отдать его половцам и княжеским отрокам… Многие громко заявили, что у нас уже нет ни князя, ни воеводы, ни дружины, которые защищали бы нас от врагов, а потому мы должны поискать нового князя, лучших воевод и надёжную дружину.

Коснячко внимательно слушал Вышату.

— Не дружины и рук у нас нет, — сказал он, подумав, — а ума… Разве люди не видят этого? Правду говорит пословица: горе голове без ума, но горе и рукам без головы!

Разговор их продолжался недолго. Было уже поздно, и Вышата, откланявшись, уехал домой, а воевода пошёл в опочивальню отдохнуть, так как решил с рассветом отправиться на княжеский двор к Изяславу, чтобы рассказать о той опасности, которой он подвергался, и посоветовать, как её предотвратить. Он хорошо знал характер киевлян и предвидел печальные последствия ночного веча.

Едва занялась утренняя заря, воевода был уже на ногах, приказал оседлать коня и поехал к князю.

Тем временем на Подоле всё кипело как в котле: народ продолжал галдеть и уже начинал собираться толпами, чтобы идти на Гору.

Настало утро, солнце уже давно взошло, а воевода всё ещё не возвращался, и напрасно Людомира поджидала его на террасе… Толпы людей росли, народ сходился со всех сторон; на дороге, ведшей к воротам воеводы, появились конные. Все галдели и кричали, измышляя всякую всячину на князя и дружину. В воздухе пахло бурей. Воевода всё ещё не возвращался; Люда продолжала сидеть на террасе, поджидая отца.

У ворот раздался топот лошади.

«Верно, отец», — подумала Людомира, вставая с лавки и готовясь идти навстречу.

В тот же момент калитка отворилась, и в неё вошёл Иван Вышата.

Он был бледен и взволнован.

— Где отец? — спросил он тревожно, встречаясь глазами с Людомирою.

— Уехал на княжий двор ещё засветло и вот не вернулся, — отвечала она. — Я с нетерпением жду его.

— Скверно! — невольно вырвалось у Вышаты, забывшего, что он может напугать девушку.

Людомира смотрела на него своими голубыми глазами, в которых стояли слёзы, как бы спрашивая, в чём он видит это зло.

Вышата, по-видимому, понял её немой вопрос и беспокойство и объяснил:

— Народ с веча на Гору двинулся.

Однако Людомира ещё не понимала, в чём заключается опасность, и её только встревожила скрытность Вышаты. Она взглянула на него ласковым взглядом и, помолчав, спросила:

— Что же может приключиться с отцом?

Но Вышата, как бы не слыша её, продолжал:

— Я хотел его предупредить, чтобы он собрал дружину и не пускал людей на Гору.

— Разыщи его… поезжай за ним на княжий двор! — испуганно воскликнула Люда.

Заметив её испуг, Вышата хотел поправить положение. Ему стало жаль бедной девушки, и он ласково произнёс:

— Успокойся, моё солнышко… Ещё ничего не случилось!

Но девушка уже не слушала его:

— Скорее поезжай, отыщи отца, скажи ему, что случилось.

Вышата стоял как вкопанный, смотря на Людомиру; ему хотелось говорить, но он не мог.

— Поезжай же, поезжай, — прибавила она, — нужно предупредить отца…

Молодой тысяцкий приподнял шапку, поклонился и ушёл. Быстро сел на коня и в карьер помчался на княжеский двор.

Не прошло и получаса после отъезда Вышаты, как дорога из Кожемяк в Княжеский конец начала оживляться; конные и пешие толпы увеличивались, занимая площадь между Кожемяцкими воротами и хоромами воеводы.

Испуганная этим обстоятельством, Людомира приказала запереть ворота.

Видно было, что народ с умыслом останавливался перед домом Коснячко, потому что с каждою минутою всё громче произносилось его имя.

Вскоре кто-то подошёл к оконцу в частоколе воеводы и начал громко кричать:

— Эй!.. Вы… Отоприте ворота!..

— Позовите сюда воеводу — заячью шкурку!.. — крикнул другой. — Пусть идёт на совет… Народ просит его.

— Пусть даст нам коней и мечи, и мы сами прогоним половцев!

— И без дружины обойдёмся!

Толпа росла, шум увеличивался.

Людомира в испуге послала отрока к окошечку в частоколе и велела сказать, что воевода уехал на княжий двор.

— Неправда! — крикнули за воротами. — Мы видели, как отсюда выходил тысяцкий Берестова. Значит, воевода дома!

— Вышата не застал воеводы, — отвечал отрок из окошечка.

— В таком разе мы найдём его… Если он воевода, так пусть ведёт рать на половцев, а не сидит дома, словно заяц в лесу.

Волна народа приближалась и становилась опасной.

— Пойдём к князю! — послышались голоса.

— Пойдём!

— Нам не таких надо князей, которые пируют на наши куны… Мы найдём таких, которые будут отстаивать нашу жизнь и добро в открытом бою…

Неисчислимая масса пешего и конного народа всё увеличивалась, волновалась и шумела.

Но вдруг из толпы выехал всадник и, махая собольей шапкой над головою, закричал:

— Братцы, други милые, давайте разделимся! Пусть одна половина идёт на княжий двор и требует от князя коней и мечи, а другая пойдёт к темнице, в которой заперт князь Всеслав… Если Изяслав не хочет княжить над нами, то мы освободим Всеслава и посадим его на княжий стол. Пусть княжит и защищает нас!

Речь эта, по-видимому, понравилась народу, так как, словно по мановению жезла, толпа разделилась на две половины. Одна половина двинулась за двор Брячислава через мост и ворота Святой Софии к Княжескому концу, а другая поворотила назад и отправилась к месту заключения князя Всеслава.

Изяслав знал о начавшемся волнении народа, но, имея при себе дружину, не боялся киевлян и пренебрегал ими; он не ожидал, что бунт примет такой грозный характер.

На всякий случай князь послал воеводу Коснячко к митрополиту Георгию с просьбою поспешить на княжеский двор и помочь усмирить народ.

Едва воевода успел уехать, как перед воротами княжеского двора стал собираться народ, и вскоре уже он толпился, выл и шумел, как разъярённое море.

Великокняжеский двор был обнесён таким же частоколом, как и хоромы воеводы Коснячко; фасадом он был обращён к Десятинной церкви и Бабьему Торгу, а задки его примыкали к каменным стенам Перевесища. Стоя на высоком холме неподалёку от дороги, ведшей от Боричева оврага, он казался вполне обособленным.

Изяслав сидел со своею дружиною в сенях, когда услыхал какие-то дикие крики на дороге. Один из бояр выглянул через окошечко в частоколе и отскочил с испугом. Внизу и на площади вокруг Десятинной церкви собрался весь Киев.

— Княже! — сказал он, задыхаясь от страха. — Народ пришёл с веча!

Изяслав, окружённый дружиною, вышел из сеней с намерением подойти к калитке. Ему загородил дорогу его сын Мстислав.

— Не гоже тебе вести речи с бунтовщиками, — сказал он, — останься с дружиною, а я пойду к ним…

— Да, останься, князь, — молвили дружинники.

— Пусть Мстислав поговорит с ними! — настаивали другие.

Изяслав вернулся на рундук и стал о чём-то говорить с дружинниками; по-видимому, речь шла о том, что делать с бунтовщиками. Он размахивал руками и явно выходил из себя.

Мстислав выглянул через оконце в частоколе и замер на месте: весь Бабий Торг и вся площадь вплоть до церкви Святой Софии были заполнены народом, и княжеский двор казался окружённым со всех сторон.

Кто-то из толпы заметил Мстислава, выдвинулся вперёд и крикнул нахально:

— Княжич! Половцы почти каждый день делают набеги на наш город, и никто не защищает его. Дошло до того, что никто из нас не может показаться в Предславине и на Шулавке…

— А разве мой отец не ходил на половцев к Альте? — в свою очередь спросил Мстислав.

— Ходить-то ходил, да проку из этого никакого. Не князь победил половцев, а они победили князя. Он вернулся домой, а они за ним следом.

— Где же половцы? — с гневом спросил княжич.

— С рундука не видно! — отвечали ему.

— Спроси дружину! — кричали иные.

— Князь держит дружину не для нас, а для дударей да плясунов, — пошутил кто-то.

Мстислав побагровел.

— Чего вы кричите, бараньи головы… Не вам, дубье, приказывать князьям! Не ваше это дело!

— Наше, потому как он княжит у нас; когда он не будет княжить, тогда мы перестанем приказывать ему.

— Пусть даст нам коней и оружие, и мы обойдёмся без князя и дружины.

Спор народа с Мстиславом принимал угрожающий характер, и разгневанный княжич вернулся к отцу, с которым начал о чём-то говорить, посматривая через ворота, не едет ли митрополит, чтобы успокоить чернь.

Между тем мятежники, не получая никакого определённого ответа от Изяслава, оскорбляемые княжескими отроками и дружинниками, выходили из себя; они неистовствовали и напирали на ворота княжеского двора.

— Дело принимает скверный оборот! — заметил князю его приближенный Чудин, всегда неразлучно при нём находившийся. — Народ остервеняется. Пошли караулить Всеслава.

Изяслав посмотрел вперёд и увидел новую громадную толпу, приближавшуюся к Княжескому концу.

— Ну, вот и митрополит с крестом! — радостно заметил он.

А народ всё громче ревел:

— Князь, давай коней и оружие или веди нас на половцев!

Гул голосов раскатывался громом.

— Плохо, князь, — сказал Чудин. — Пошли отроков в темницу и прикажи им сразить мечом Всеслава!.. Потому как он-то и есть причина всего зла.

Толпа, замеченная Изяславом вдали, приближалась к воротам; впереди ехал всадник без шапки и корзна, в грязном выцветшем кафтане, с густою бородою и длинными усами; позади него — верхом на лошадях и пешим ходом — толпа народа.

Изяслав ещё раз взглянул в направлении всадника и толпы и вдруг нахмурился и побагровел.

— Это не митрополит! — воскликнул он. — Уж я знаю этого воеводу!.. Он служит не мне, а вечу…

Князь узнал ехавшего.

— Теперь уж поздно посылать отроков в темницу, — шепнул ему на ухо Чудин. — К тебе едет в гости Всеслав.

Лицо Изяслава налилось кровью, он теребил свою бороду.

— Не долго натешится! — вымолвил он и, выхватив меч из-за пояса, начал грозить им в сторону Бабьего Торга.

— Я вам покажу себя! — воскликнул он гневно. — Будете валяться во прахе у моих ног и просить прощения.

Голос князя дрожал, на губах показалась пена.

— Други и братья! — вдруг крикнул он дружине. — Кто верен князю, пусть идёт за мною!.. Найдутся верные мне люди, которые приведут ко мне этих крикунов с петлёю на шее.

Народ, завидя приближавшуюся толпу со Всеславом во главе, пришёл в неистовство и стал напирать на ворота так, что казалось, они вот-вот рухнут.

Князь и дружина отошли в глубину двора, вместо них выступили вперёд вооружённые, готовые сразиться гридни и отроки.

Это был продуманный маневр для сокрытия бегства князя. В саду уже стояли осёдланные кони, и, сев на них, Изяслав и дружинники бежали через заднюю калитку, ведшую в Берестово. По Крещатой долине помчались они в Василев, оставив свои богатства на разграбление.

В то время когда Изяслав спускался по пустынной лесной тропинке к Крещатику, толпа, шедшая со Всеславом, была уже у великокняжеского двора.

— Правь и княжи над нами! — раздались голоса, обращённые к Всеславу. — Не хотим Изяслава, этого пьяницу и игрока; он грабит народ, он не хочет защищать его от половцев.

Ворота под сильным напором подались и раскрылись на две половины. Быстро княжеский двор переполнился неистовствовавшим народом, который бросился в хоромы, но Изяслава уже и след простыл.

— Бежал, заячий хвост!

— Бежал от нас, как от половцев!

— И пусть его бежит на все четыре ветра, да не оглядывается.

Люди рассыпались по княжеским палатам и другим постройкам и принялись растаскивать золото, серебро, куниц и соболей.

Это было уже перед вечером.

Как только ворота были выломаны и народ, увлекая за собой Всеслава, ворвался во двор, вдали показался небольшой отряд дружины Ярослава с воеводой Коснячко, митрополитом Георгием и свитой духовенства.

Перепуганный Всеслав ещё не знал толком, что случилось и зачем его привели на великокняжеский двор…

Пока отряд воеводы въехал во двор, княжеские хоромы были уже ограблены.

Народ, сняв шапки, низко поклонился митрополиту, державшему крест в руке. Все начали прикладываться к кресту с полною покорностью.

Вперёд выдвинулся Варяжко, посадник белгородский, и начал жаловаться митрополиту:

— Мы просили князя Изяслава дать нам коней и оружие или самому защищать нас от половцев, но он не хочет. А если не хочет или не умеет, так пусть и не княжит над нами. Знать, он и сам так думал, потому как бежал, и теперь у нас нет князя… Благослови, святой владыко, Всеслава на великокняжеский стол, и пусть он княжит во славу Божию и народа.

Все расступились, и к митрополиту подошёл бледный, грязный и растрёпанный Всеслав. Митрополит не колебался и, подняв крест, опустил его на голову нового народного избранника, не успевшего ещё прийти в себя от всего происшедшего.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь! — произнёс митрополит. — Воссядь, сын мой, на великокняжеский стол Ярослава Мудрого, который предназначен тебе Богом, княжи и правь народом отечески и не давай нашим врагам на расхищение твоих городов и имущества.

Народ обнажил головы. Всеслав, осенив себя крестным знамением, дважды поцеловал крест. Затем он, окружённый киевлянами, стал рядом с митрополитом на выломанные ворота и обратился к народу, уже заполнившему площади и дороги, со следующей речью:

— По воле народа и Божьей милостью сегодня я занял киевский стол, оставленный Изяславом. Господь видит, я занял его не по собственной воле. Господь оказал мне своё покровительство силою своего креста. Этому доказательством служит то обстоятельство, что Изяслав, целуя крест со своими братьями в Орше, клялся, что не причинит мне зла, но слова своего не сдержал. За это Господь наслал на их землю ворогов, а меня освободил от заточения и смерти. Сидя в порубе, я часто восклицал: «Святый крест, я верю в тебя, ты избавишь меня от заточения!» Господь внял моему моленью, освободив меня вашими руками. Да поможет мне он и впредь служить ему и вам с честью и пользою!

Толпа киевлян окружила Коснячко и благодарила его, что он был не с Изяславом, а с народом, на стороне обиженных. Они даже извинились за те оскорбления, которые нанесли ему, считая приверженцем князя.

Воевода холодно принял их извинения. Он думал по-своему: он не одобрял князя, который грабил своих подданных, не умел постоять за них перед врагами, но и не одобрял народ, который не проявлял послушания князю и поступал по своему уму-разуму. Он заглядывал вперёд и видел в этой междоусобице зародыш будущих бед и напастей.

Всеслав, желая воспользоваться опытностью Коснячко, предложил ему по-прежнему остаться воеводой и руководить дружиной.

— Милостивый князь! — отвечал старик. — Я служил много лет моей родине, князю и матушке-Руси; в битвах и на военных советах я провёл всю мою молодость, но теперь я стар и немощен, а потому не могу служить… Да и, к слову сказать, мои хоромы давно опустели, и в них осталась единственная моя утеха — дочь Людомира. Дозволь, княже, с нею провести остаток моих дней.

Всеслав не настаивал.

Воевода уехал домой. Возвращаясь из Княжеского конца, он издали заметил, что у ворот его дома стоит вооружённый конный отряд, а потому сильно обеспокоился. Он знал, что люди Бог весть что говорят про него, и боялся, не напали бы киевляне на его дом, не разграбили бы его имущества. Впрочем, ему не жаль было добра, он боялся за свою дочь Люду. Но, подъехав к дому, он понял, что всё в порядке. Воины не только не выказали ему вражды, но даже низко кланялись. Однако он боялся спросить, что они за люди, пока сам не узнал в них личную стражу тысяцкого из Берестова.

У ворот дома к нему подъехал конник из отряда Вышаты и спросил:

— Ваша милость не позволит ли нам уехать?

— С Богом! — отвечал воевода. — Спасибо вам… Поблагодарите от меня тысяцкого за помощь.

Подъехав к калитке, отрок, сопровождавший воеводу, начал стучаться в неё. Прошло немало времени, пока к оконцу подошёл какой-то мужчина и, выглядывая на улицу, со страхом спросил:

— Кто здесь и чего надо?

— Воевода приехал, — отвечал отрок.

Ворота, задвинутые дубовым засовом, немедленно открылись, воевода въехал во двор.

Не успел он слезть с лошади и отдать её челядинцу, как Людомира выбежала из терема и бросилась в отцовские объятия.

— Что ты так долго?..

— Да, поздненько вернулся, моя ласточка, но раньше и нельзя было, — отвечал старик.

— Где же ты был целый день?.. Я так беспокоилась о тебе… Когда ты отправился на княжий двор, приехал Вышата, искал тебя…

Воевода поцеловал дочь.

— Славный молодец этот Вышата… Ведь он окружил наш двор своими стражниками, и я только теперь отпустил их.

Казалось, Люда не придала особого значения похвалам отца.

— Но где же ты был весь день, тятя? — повторила она.

— На княжьем дворе, — задумчиво отвечал отец.

— Ну, что князь?..

— Уж нет его… Бежал из Киева, и теперь у нас новый князь, Всеслав, которого народ освободил из заточения, а митрополит благословил на княжий стол.

II. Сваты и гаданье

Не много пользы имели киевляне от Всеслава. Хотя он и навёл некоторый порядок после Изяслава, собрал новую дружину и двинулся на половцев, однако не причинил им никакого беспокойства, потому что настала зима и прогнала их прочь. Как половцы пришли неизвестно откуда, так и ушли — неизвестно куда. Воцарилось временное спокойствие; но это не удовлетворяло ни киевлян, ни самого Всеслава. Половцы, побеждённые стужею, а не оружием, могли вернуться весною и начать свои набеги. Но что хуже всего — мог вернуться Изяслав; начали ходить слухи, что он бежал в Польшу и оттуда собирается весною в гости к русичам. Это очень беспокоило киевлян и их князя, который по этой причине неохотно княжил. Сидя на престоле, на который его посадили киевляне из милости и необходимости, он стремился в Полоцк, в свою отчину… Вырвавшись из когтей жадного Изяслава, ему не хотелось попасть к нему во второй раз. В свою очередь и киевляне, замечая поползновения князя, с печалью смотрели в будущее.

Среди общей неуверенности настала зима, а там — коляда и святки. Оживился старый Киев, настал час общих удовольствий и веселья. А как известно, коляда праздновалась всегда торжественно. Но насколько коляда была для мужчин и женщин зрелого возраста праздником, кончавшимся шумными пирами, настолько святки представляли, главным образом, развлечение для молодёжи обоего пола. По заведённому обычаю, в святки устраивались вечеринки, или посиделки, служившие для забавы и знакомства молодых людей друг с другом.

После Рождества первая вечеринка должна была состояться у вдовы Брячислава, думного боярина ещё со времён Ярослава Мудрого. На эту вечеринку приехала и Люда. Дочь боярина, Богна, приходилась ей двоюродною сестрою. Несмотря на крещенские морозы, собралось много девушек. Все они поодиночке приходили до заката солнца. Уже в сумерки заперли ворота и никого не впускали, хотя видно было, что несколько человек конных и пеших с нетерпением ждали, когда их впустят во двор.

Однако их не впускали, так было принято. Прежде всего приходили девушки, а молодцев не пускали до тех пор, пока все девушки не занимали своих мест в гриднице.

С левой стороны гридницы отводились места девушкам на скамьях, покрытых чехлами и выстроенных в три ряда; скамьи расставляли так, чтобы каждый ряд был выше другого и девушки могли видеть сидящих и входящих мужчин. На некоторых лавках торчали прялки с прикреплённою к ним куделью.

С правой стороны были скамьи для мужчин, поставленные в том же порядке и также покрытые материей, но только в глубине гридницы, так что середина горницы оставалась свободной. Кроме того, стояли ещё две лавки у боковых стен.

Гридница освещалась четырьмя светильниками о трёх ножках. Два из них — по одному с каждой стороны лавок — ставились со стороны девушек, и такие же два — со стороны мужчин.

Когда скамьи были поставлены должным порядком и светильники зажжены, все девушки сошли с вышки и заняли предназначенные им места. Одни сели к прялкам, другие принесли с собой разные рукоделья.

После этого было разрешено отпереть ворота, и во двор въехало несколько молодых людей. Каждый из них поодиночке входил в гридницу; войдя, останавливался посередине и молча кланялся на четыре стороны в пояс, потом обращался с приветственными словами к хозяйке и девушкам:

— Челом вам бью, хозяюшка-боярыня, и вам также, красные девицы!

Девушки, не отрываясь от работы, пели каждому особую приветственную песню. Гость снова кланялся, благодарил за честь и занимал своё место.

Иван Вышата приехал позже других.

Войдя в гридницу, он, по обычаю, поклонился всем девушкам, но взгляд его остановился на Людомире. Девушки встретили его песнею:

То не солнышко по небу плывёт,

Слава!

То Ванюше хор девичий поёт!

Слава!

Приходи к нам погулять,

Слава!

Станем песней потешать!

Слава!

Твой наряд сидит красиво,

Слава!

Взор твой смотрит не спесиво,

Слава!

Дорогому Вышате, слава!

Слава!

Нам с тобой веселье, забава!

Слава!

Пусть пройдёт твоя слава за моря,

Слава!

Будешь ты для нас, как заря!

Слава!

Вышата выслушал стоя величальную песню, после чего поклонился девушкам, поблагодарил и сел.

Во время величальной песни он упорно глядел на Люду; несмотря на то что с него не сводили глаз десятки молодых девушек, но между ними недоставало одного взгляда, а именно Людиного, за него он отдал бы все остальные.

Когда песня окончилась, кто-то из гостей отозвался:

— Хороша песня! Такой и Боян не споёт… Ну, теперь наша очередь отплатить тем же.

Несколько молодцов оглянулись, как бы отыскивая кого-то глазами.

— А где же наш Путята? — спросили они.

— Знать, не пришёл ещё.

— Запоздал старик… Может, замёрз где-нибудь по дороге?

— Не таковский он! — пошутил кто-то. — У него борода что у волка шкура, он не замёрзнет.

В тот же момент послышались голоса в сенях, и глаза всех, конечно, обратились туда.

Дверь отворилась, и на пороге появилась фигура здоровенного старика с громадною седою бородою, заледеневшею от мороза. Длинные волосы его на висках тоже пообмёрзли, так что вся голова была как бы вылеплена из снега. Одной рукой он что-то держал под полою кафтана, другую заложил за пояс вместе с шапкою. Он не вошёл, а ввалился в гридницу. За ним последовало ещё несколько запоздалых гостей.

Едва он показался в гриднице, как послышались смешанные голоса девушек и молодых людей.

— А! Путята, Путята! — закричали все радостно.

Между тем к нему подошла хозяйка.

— В добрый час пожаловали, дедушка, — сказала она. — Все давно ждут вас и ваших песен.

Путята приподнял седую голову и окинул орлиным взглядом гридницу.

— Да, есть для кого петь, — сказал он, — только бы голоса хватило…

Боярыня подвела его к скамье возле стены.

— Садитесь, батюшка, — сказала она, — и достаньте свои гусли… Здесь они не замёрзнут, не на морозе, — шутя прибавила она.

— Сейчас, сейчас, боярыня, — отвечал Путята, — только вот… не мешало бы…

И он что-то шепнул на ухо хозяйке, которая тут же ушла, а через минуту сенная девушка внесла на подносе ковшик мёду и чарку. За нею шла Богна и, остановившись перед стариком, поклонилась ему в пояс.

— Милости просим выкушать из моих рук медку во здравие, — произнесла она.

Старик разгладил бороду и улыбнулся девушке.

— С удовольствием выкушаю, зоренька моя ясная, — отвечал старик.

Он принял мёд и поставил его подле себя на небольшом столике; отпивая понемногу из чарки, вынул из-под полы гусли и начал настраивать их, разговаривая с девушками и молодыми людьми и отпуская разные шуточки.

Девушки пряли, смеялись, переговариваясь между собой вполголоса.

— Да скоро ли ты, Путята? — спрашивали мужчины. — Ведь не даром пьёшь мёд… Надо петь… Наш черёд петь…

Но Путята продолжал спокойно настраивать гусли, затем, приподняв их, начал перебирать струны, подыскивая нужный мотив, и напевать вполголоса:

Ох, как над Лыбедью, над рекою

Летят соколики длинной чередою!

Эх, годы не те, чтобы с ними лететь,

Мне лишь осталось на них поглядеть…

Все внимательно прислушивались к песне. В гриднице воцарилась глубокая тишина, слышно было жужжание веретён, но вдруг Путята оборвал песню, закончив мотив аккордом.

— Дальше, дальше, Путята! — загалдела молодёжь.

— Не подгоняйте старика, как ленивую лошадь, — отшучивался Путята. — Дозвольте спеть что-нибудь подумавши.

И он снова ударил по струнам. Опять воцарилась тишина, и Путята запел:

Как во чистом поле все шатры стоят,

А в одном из них-то молодцы сидят:

На златом столе-то чаши золотые,

В чашах тех вино да меды дорогие.

За столом сидят молодчики удалые,

На подбор богатыри, во боях лихие.

Вот один из них, плечи — словно печь!

Вышел из-за столья, стал держать он речь:

Братцы дорогие, полно пировать!

Мы сидеть не можем — сберемте-ка рать,

Половцы лишают жизни и добра,

Нам не зачерпнуть уж из реки ведра.

Забирают жёнок и детей в полон,

Этим чужеземцам нипочём закон…

Стыдно нам спокойно нынче пировать:

Половчанин злобный скачет убивать…

Сядем же мы в сёдла, на лихих коней,

Прямиком на Альту все махнём скорей:

Там увидим — кости русские лежат,

Вороны нам тризну правят и кричат…

Старик умолк, продолжая наигрывать на гуслях среди общей тишины.

— Зачем ты нам поешь зловещие песни! — раздались голоса мужчин. — Выбери повеселей!

— Не знаю, может ли быть какая лучше этой! — отвечал Путята, подняв голову и оглядывая присутствующих.

— Продолжай, продолжай эту самую… — отзывались другие. — Эта хорошая… дальше…

— Я кончил… Вы хотели, чтобы я пел за вас… ну, я и спел, как должно петь мужчинам. Нам не к лицу девичьи песни.

— Не гневайтесь на мёд, — отозвалась боярыня. — Выпейте ещё чарочку, окажите милость, хоть понатужьтесь, авось на память придёт песенка повеселее.

— Правду ты молвила, боярыня! На чьём коне едешь, тому и песенки пой! — отвечал старик.

И он снова взял гусли, ударил по струнам и запел:

Летел орёл по поднебесью

Над долиною широкой,

Повстречался взором быстрым

С девой черноокой.

Не летай, орёл, высоко —

Там зловещи храмы!

Не ходи, красна девица,

Ждут тебя там чары…

Девушки затаили дыхание и перестали прясть, но Путята опять замолк и, нагнувшись над гуслями, перебирал их, подыскивая какой-то мотив.

— Батюшки! Уже всё? — спросили девушки.

Путята поднял голову.

— Хорошего понемножку! — засмеялся он. — Стар уж я стал, не могу много петь.

— Тогда расскажи сказку! — затараторили девушки, подзадоренные песней.

— Да, да, расскажи сказку! — отозвались мужские голоса. — Не заставляй себя просить.

Путята молчал, как бы не слыша их, и потом, подумав, ответил:

— Ну, хорошо, расскажу вам сказку.

— О заклятой княжне…

— О змие, волшебнике и княжиче Валигоре.

— Всех разом не могу рассказать! — улыбнулся старик.

— Ну, скажи такую, какая лучше.

Путята не снимал своих гуслей с колен и, положив руки на струны, начал:

«За лесами, за горами, за широкими реками жил в роще змий крылатый…»

В гриднице сделалось тихо; Путята, поглаживая бороду, переводил взгляд с одной девицы на другую, словно выбирая, какая из них годится в героини его сказки.

«Летал он над землёю высоко, похищал молодых девушек, уносил от отца-матери далеко-далеко, в такую страну, где нет ни солнца, ни луны, ни звёзд. Как только услышит пение девушек, сейчас же подлетает неслышно, выбирает что ни на есть краше, обвивает её шею зелёным чешуйчатым хвостом и уносит неизвестно куда. Ни одна из девушек, которую он выбрал, не могла спастись от его объятий.

Знали его все девушки и их матери и хоронились по светлицам, когда слышали шум его крыльев, колдовской, как пение русалок, как далёкое эхо, как журчанье бегущего по камешкам с горы ручейка. Спастись от него было нельзя; если не похищал эту, то хватал ту, но никогда не улетал без добычи…

Однажды, измученный долгим полётом, змий сел на дуб и заснул.

В это время охотился на медведя княжич Валигора. Один из его отроков заметил спящего змия и оповестил о том княжича. Княжич взял толстые цепи и пошёл с дружинниками к дубу. Змий спал как убитый.

«Гадина, — подумал княжич, — задушил ты немало красных девушек!.. Теперь конец твоим пакостям, будешь у меня сидеть весь век привязанным к дубу, пока не околеешь».

Княжич прикрутил змия тяжёлыми цепями к сучьям дубовым, на которых он лежал, и ушёл с дружиною на холм ожидать, пока проснётся змий крылатый.

Проснулся змий и почувствовал, что скручен цепями. Обозлился змий, взмахнул крыльями — и пошло эхо по лесу, от дуба к дубу, от бука к буку, а над лесом точно буря пролетела. Он взмахнул другой раз — и словно сто медведей зараз зарычало, земля задрожала, деревья зашатались, но цепи не лопнули.

Видит змий, что ничего не поделать, и давай просить ветер освободить его.

— Ох ты, ветер, ветер! — взмолился он. — Ты всегда был моим другом, служил мне службу верную, летел ли я из дому, летел ли я домой, сослужи и теперь: лети к княжичу Валигоре и скажи ему, чтоб снял с меня цепи, и я буду его рабом до конца жизни… Знаю, это он привязал меня к дубу, так пусть же сам и развяжет меня…

Полетел ветер к холму, на котором отдыхал княжич с дружиною, и прошептал ему просьбу змия.

Княжич встал и крикнул дружинникам:

— Братцы! Пойдём к змию… Я задам ему работу, и, если он пообещает исполнить её, я отпущу его, а если нет, пусть сидит привязанный до конца света!..

И княжич с дружиною отправился к толстому дубу, на котором был змий.

А меж тем измученный змий спокойно сидел на дубе, опустив крылья; только пламя вырывалось из пасти, будто в нём горело жало.

— Княжич Валигора! — взмолился змий. — Чем я тебе досадил, что ты невзлюбил меня… За что привязал меня к толстому дубу?.. Развяжи, княжич, и я сослужу тебе верную службу.

— А, разбойник! — грозно крикнул на него Валигора. — Ты похитил всех лучших девушек, и я два года ищу себе жену, но не могу найти!

— Не буду больше, не буду, — взмолился змий. — Довольно уж я натешился, только отпусти меня живым.

— Ладно, — отвечал княжич, — отпущу, но и ты выручи меня… Ты летаешь всюду и знаешь, где живут красивые девушки, отыщи мне одну в жёны.

— Изволь, найду, а сам улечу в тридесятое царство замаливать свои грехи.

— Найди такую, чтобы она была весела, как солнце, лицо — точно кровь с молоком, глаза — как две зари, волосы — что лен и добра, как голубка… Отыщи её и скажи, где она живёт.

— Всё сделаю по твоему велению, только отпусти душу на покаяние.

Сжалился Валигора, отпустил змия, а змий поклонился ему до земли и сказал:

— Отслужу тебе, княжич, отыщу тебе такую девицу в жёны, какой не бывало ещё ни у одного короля.

— Ладно, отыщи, буду благодарен, не то опять привяжу цепями.

Змий поклонился и улетел, а Валигора поехал домой.

Дав обет княжичу, змий не забыл его, летал день и ночь над землёю, отыскивая такую красавицу, какую хотел иметь Валигора.

Как-то он летел над городом, стоявшим на холме; внизу текла река; на горе много церквей блистало на солнце золотыми крестами; княжеские да боярские хоромы белели в садах. Это был Киев не Киев, Переяславль не Переяславль, Белгород не Белгород; никак змий не мог смекнуть, что это за город. Вдруг он увидел, что в тенистом саду при хоромах сидит красная девица и кудельку прядёт. Взглянул змий на девушку и замер, точно его жало присохло к гортани, и если б не обещание, данное княжичу, он похитил бы её для себя. Он всё летал да летал, а ветер Посвист, его старый друг, передавал его мысли красавице…»

— Значит, она была красивая? — спросили девушки.

— Даже очень! — отвечал старик.

— А какая, какая?..

— Да вот такая, как Люда Коснячко.

Все посмотрели на молодую девушку, которая зарделась как маков цвет, но, будто не слыша этих слов, продолжала прясть.

«А Посвист всё шептал да шептал девушке: „Недолго тебе сидеть в терему… Придёт княжич, расплетёт твою косыньку, возьмёт тебя в жёны, и ты будешь ходить в злате-серебре… Он такой красавец! Коли взглянешь на него, не захочешь и глядеть на других боярычей, улыбнётся — отдашь жизнь за него; а словечко молвит — будто Боян целый день тебе пел…»

И шептал ей ветер такие сладкие слова, что девушка перестала прясть, положила веретено на колено и слушала Посвиста словно зачарованная.

А меж тем змий, оставив своего старого друга возле девушки, полетел через леса, реки и горы сказать княжичу, что нашёл ему желанную жену.

Взволновав сердце девушки, ветер полетел дальше, но его слова всё ещё звучали в ушах красавицы, и она не могла ни прясть, ни петь, ни работать. Шли дни и недели, а девушка не напряла даже одного веретена, всё ожидала, когда к ней приедет обещанный княжич.

И дождалась…

Княжич не засылал сватов к девушке, а приказал дружине седлать коней, оседлал коня сам, и поехали они все вместе по степям, лесам, долинам и оврагам, пока не достигли какого-то города — не то Киева, не то Переяславля, не то Белгорода… Подручный Посвиста летел впереди и показывал ему дорогу.

Княжич сразу узнал свою суженую и, схватив её и посадив на коня, повёз к себе в хоромы…»

Путята замолк на минуту и погладил бороду.

— Да разве уж конец? — спросил кто-то.

— Нет, они поженились, — улыбаясь, прибавил Путята. — И я на свадьбе их был, мёд-пиво пил, по бороде текло, да в рот не попало.

Была уже полночь, когда Путята кончил свою сказку. Девушки разговорились, расшумелись и начали перебрасываться словечками с парнями.

Вскоре вошла хозяйка дома и, став посередине гридницы, поклонилась прежде девушкам, а потом юношам.

— Спасибо вам, красные девушки, и вам, ясные соколы, что пришли, послушали песни, ласковы были, нас не забыли; а коли жить будем — и мы вас не забудем, — тараторила она в рифму, затем опять поклонилась, и гости начали расходиться: сначала ушли мужчины, за ними девушки.

Особенный взгляд Вышаты, брошенный на Люду, не прошёл без внимания, не столько со стороны самой девушки, сколько со стороны её подруг. Возвращаясь домой, они говорили:

— Ой, Люда, скоро тебя отнимут у нас!

— Кто отнимет?

— Разве не видала? Был Вышата на посиделках в прошлый раз, был и сегодня и так уж смотрел на тебя, точно, окромя тебя, никого и не было.

— Это вам так кажется…

— Жди сватов, жди!

Люда не обратила на это внимания, а если и обратила, то не ответила. Её головка была занята другими мыслями: она думала о змие, его друге Посвисте и княжиче Валигоре…

Простившись с подругами у своего дома, она вошла в калитку; на пороге терема её встретила Добромира.

— Что ты так запоздала, моя кралечка? — сказала женщина. — Я уж хотела бежать за тобою.

— И хорошо, что не пошла, мамушка![129] Меня подруги проводили до калитки.

— Ну, слава Богу, что пришла… Был ли Путята?

— Да, был… И знаешь ли, мамушка, какую он рассказал нам сказку! Просто все диву дались…

— Какую, какую? — усмехнулась старушка.

— О змие крылатом и княжиче Валигоре.

— Путята — мастер говорить сказки!

Обе вошли в горницу, и Добромира только теперь увидела лицо Люды. Лицо девушки пылало от мороза, глаза горели живым огнём; точно какая-то мысль, запавшая в душу, отражалась в них и сверкала.

Это необыкновенное оживление молодой девушки не ушло от внимания Добромиры, но она притворилась, будто ничего не замечает.

— Чем же кончилась сказка? — спросила она.

— Как и всегда… Княжич женился на похищенной девушке.

— И то ладно, — заметила старуха, лаская Люду за подбородок. — Тебя мы не отдадим за кого-нибудь… ты стоишь любого княжича…

Люда была в том возрасте, когда её девичье сердечко жаждало полюбить кого-нибудь, но никого не находило, кто бы пришёлся ей по сердцу. Её пылкое воображение создавало несуществующие идеалы, она предавалась сладким мечтам и убаюкивала себя, строя воздушные замки. Терем отца уже становился скучным её сердцу, стремившемуся любить, и она заполняла его образами, создаваемыми её фантазией. В её ушах не переставали звучать рассказы о западных рыцарях, как и сказки о разных королевичах и заколдованных королевнах; мысль её работала без устали, переделывая всё по-своему и создавая нечто целое, к чему она стремилась душою и сердцем.

Прошло несколько дней после посиделок.

В морозную звёздную ночь от дома тысяцкого, в Берестове, отъехало двое саней, в которых сидело по два человека.

Миновав Печерский монастырь, ехавшие свернули в Густой лес и по узкой крутой тропинке спустились к Подолу. Миновав Крещатицкий мост, кони помчались по ровной дороге, по глубокой долине между холмами — на которых возвышались стены Киева и виднелись купола церквей — и рекою Почайною. Не доезжая Подола, кони повернули на Боричев въезд; видно было, что путники направляются в Гору. Вероятно, они принадлежали к княжеским дружинникам или придворным, если смело ехали ночью в город, ворота которого уже были заперты и никого постороннего через них не пропускали.

Ночные стражники остановили ехавших у ворот и не хотели впускать, не опросив.

— Что за люди?

— От тысяцкого из Берестова.

Стражник недоверчиво посмотрел на ехавших.

— Почему на двух санях?

— Потому что так надо…

Это показалось подозрительным ещё больше.

— Есть ли какой-нибудь знак от тысяцкого?

— Есть.

И путники показали знак. По-видимому, стражник удовлетворился этим, потому что исчез в оконце, через которое разговаривал, и вскоре послышался скрежет отодвигаемых засовов, и ворота, скрипя, отворились.

Не удивительно, что киевляне осторожничали и что стража бодрствовала дольше, чем в другое время. Несмотря на морозы, половцы перешли Днепр по льду и время от времени беспокоили жителей; поэтому киевляне боялись измены.

Путники, въехав в город, миновали княжий двор. Десятинную церковь и Бабий Торг; проехали через другие ворота и мост в Княжеском конце и выехали на Кожемяцкую дорогу. Через некоторое время сани остановились у ворот хором воеводы Коснячко.

В доме было спокойно и тихо, только изредка слышались женские отрывистые голоса. Старый воевода ходил по гриднице, как вдруг услышал стук в ворота. Он послал челядинца к оконцу спросить, кто там и что нужно?

Отрок через минуту вернулся.

— Гости к вашей милости из Берестова, — сказал он запыхавшись.

Позднее посещение гостей, по-видимому, не особенно понравилось воеводе, тем не менее он спокойно сказал:

— Отвори ворота.

Между тем сам распорядился зажечь в гриднице праздничные светильники и посветить гостям в сенях.

Едва воевода взглянул на входивших гостей и на их праздничные наряды, как догадался, кто они и зачем приехали. Это были сваты Вышаты, подружки правду сказали Люде, чтоб ждала их.

Впереди шёл старик с большой седой бородою, в собольей шубе, которую получил в дар от Ярослава Мудрого, застёгнутой у шеи металлическим крючком; из-под шубы мелькал голубой кафтан, подпоясанный богатым поясом. Это был старый Варяжко, друг воеводы, посадник белгородский, родственник Вышаты. За ним вошло ещё несколько человек.

В гриднице они остановились посередине, сваты перекрестились на образа, каждый из них по очереди поклонился воеводе в пояс, и все вместе сказали:

— Бьём челом вам, воевода!

Воевода тоже поклонился.

— Прошу вас, гости дорогие, присесть к столу и не побрезговать хлебом-солью, — радушно сказал хозяин.

Гости снова поклонились, заняли указанные им места и, согласно обычаю, молчали, ждали, пока хозяин не спросит о причине их приезда.

Прошла минута общего молчания.

— Какая причина привела вас ко мне? — спросил хозяин.

Посадник встал и, поклонившись в пояс, промолвил:

— Ваня Вышата прислал нас просить руки твоей дочери Людомиры.

Воевода опустил голову на грудь и молчал.

— Наш малый, — продолжал посадник, — один что сокол в чистом поле, он бьёт вам челом, воевода, и просит удостоить его чести. Ваша милость изволит знать, что он парень степенный; князь и дружина любят и уважают его, у него много скота, хорошая пасека и пшеница в закромах не выводится… Да и лицом Господь не обидел; ступает точно твой князь; взглянет — соболем одарит… Отдайте ему девицу и разутешьте сердце молодецкое… Пусть поженятся да и живут счастливо!

Воевода внимательно выслушал свата и, когда тот кончил и сел на место, спокойно сказал:

— Спасибо вам, дорогие гости и сваты, за оказанную мне честь… Я люблю и уважаю Вышату, но, вы знаете, моя дочь ещё очень молода… Надо поговорить… подумать… посоветоваться… будьте ласковы, подождите…

— Зачем тебе держать девушку в тереме? — возразил Варяжко. — И для кого ещё беречь её русу косу и девичью красу?

Но воевода, похоже, избегал прямого ответа, а поэтому приглашал сватов побывать у него ещё раз, дать ему время подумать и посоветоваться.

Но с кем ему нужно было советоваться и зачем?

Ведь он знал, что Люда не особенно жалует молодого тысяцкого. Но эта отсрочка была равносильна отказу и отправке сватов ни с чем.

— Уж будьте добры, не гневайтесь на хозяина и приезжайте ко мне, как гости, — сказал он при прощанье. — Я приму вас хлебом-солью, а теперь не могу отдать дочку… Молода… пусть подождёт, — закончил он решительно.

В тереме и на вышке возник переполох: там тоже узнали о приезде сватов. Конечно, и Люда о том узнала.

Когда ей сказали о приезде сватов, она сделалась белою как полотно и, казалось, окаменела на месте. Многие девушки обрадовались бы сватовству Вышаты, но она не питала к нему никакого нежного чувства и даже была равнодушна.

После отъезда сватов воевода направился к дочери в горницу. Увидев его, девушка, по обыкновению, бросилась к нему на шею.

— Были сваты… — сказал старик, глядя с любовью на девушку, но, заметив слёзы на её глазах, ласково прибавил:

— Чего же ты, глупенькая?

Вместо ответа Люда сильнее прижалась к отцовской груди и сквозь слёзы произнесла:

— Не люб мне, батя, Вышата, не пойду за него.

— Никто и не принуждает тебя, моя дочурка, — целуя её в лоб, отвечал старик. — Не мне жить с твоим мужем, а тебе, и я сделаю, как ты пожелаешь…

Попрощавщись с дочерью, воевода ушёл, а Люда, оставшись одна, никак не могла примириться с мыслью стать женою Вышаты. Никогда, ни за что!

И не мудрено! Молодую головку обуревали мечты о совсем другом счастье, чем то, которое мог обещать ей тысяцкий из Берестова.

Добромира тоже узнала о сватах, но когда она явилась раздеть девушку, то застала её в слезах.

— Чего ты? — спросила она.

Девушка ещё больше расплакалась. Старушка почувствовала к ней жалость.

— Успокойся, — сказала она, — отец не отдаст тебя Вышате… Не на то он лелеял и пестовал свою голубку, чтоб отдать её коршуну… Хоть Вышата и добрый малый, только пусть поищет себе другую невесту… тебе найдётся жених получше…

Не получив решительного ответа, сваты через несколько дней приехали снова; но теперь уже в последний раз: воевода отверг предложение тысяцкого.

Девушки по-прежнему собирались на вечеринки, пели, пряли и гадали, взаимно навещая друг дружку.

Спустя некоторое время после отказа сватам к Люде пришла её двоюродная сестра Богна, а с нею девушки. Они затеяли разговор о парнях, бывавших на вечеринках, и незаметно перешли на сватовство Вышаты.

Подруги Людомиры удивились, что она отвергла предложение тысяцкого, но раз она не хотела выходить замуж, то, конечно же, её желания было достаточно, чтобы отец отверг даже князя, если бы она его не любила.

Около девяти часов вечера вдруг где-то залаяли собаки, и Богне пришла мысль погадать.

— Знаешь что, Люда! — сказала она. — Давай погадаем, в какую сторону мы выйдем замуж.

— Давайте, давайте погадаем! — воскликнули девушки и, не ожидая ответа Люды, бросились надевать шубки. Выбежав во двор, они отперли ворота и вышли на дорогу.

Людомира последовала за ними.

В городе царила полнейшая тишина. Морозная ночь с искрящимися на небе звёздами окутывала сонное царство. Кое-где в окнах ещё блестели огоньки, да и те погасали. Под ногами скрипел снег. Кроме девичьего шёпота, не слышно было ни одного человеческого голоса.

Первой вышла на дорогу молодая Богна и полушутя сказала:

— Залай, пёс чёрный, завой, волк серый!.. Где пёс залает, где волк завоет — там живёт мой суженый!

Девушки шептались, прислушиваясь.

Спустя минуту по соседству хрипло залаял пёс и быстро умолк, потом ещё раз отозвался коротким лаем, и всё стихло.

Девушки рассмеялись.

— Доворожилась, Богна, быть тебе за каким-нибудь старым грибом! — засмеялась одна из них.

— И будет он на тебя ворчать, как этот старый пёс, — прибавила другая.

— Не каждому же лаю верить, — защищалась Богна.

Наконец настала очередь Люды выйти на дорогу, как это делали другие, она произнесла заветные слова:

— Залай, пёс чёрный, завой, волк серый!.. Где пёс залает, где волк завоет — там живёт мой суженый!

Через некоторое время девушки услыхали лай собаки, доносившийся, как можно было предположить, со стороны Белгорода. Голос пса был отчётливый, звучный, его хорошо доносил ветер в тихую морозную ночь.

— О-о! Твой суженый, видно, приедет издалека… Верно, из ляшской земли, — загалдели подружки.

Едва они успели высказать своё замечание, как с противоположной стороны отчётливо услышали вой волка. Девушки невольно повернулись в ту сторону, откуда он доносился, и настороженно прислушались.

— От Берестова, — сказала одна.

— Нет… ниже… От Аскольдовой могилы.

— Вот тебе, Люда, и предсказание: твой суженый приедет от ляхов, возьмёт тебя и посадит на Красном дворе…

Девушки рассмеялись и, весело гомоня, вернулись в горницу. Только Люда была печальна. Её сердце стремилось куда-то, но куда, она и сама того не знала. Ей хотелось, чтобы ветер шепнул ей что-нибудь особенное, как о том рассказывал Путята.

Около полуночи девушки разбрелись по домам, и Людомира осталась одна.

Вот уже петухи пропели… значит, полночь настала, а Люда всё ещё не спала, ей не хотелось спать; какие-то зловещие мысли, видимо, беспокоили её.

Быть может, она думала о том, что её суженый приедет издалека?.. А может, ей хотелось знать, какой он из себя и кто такой?..

Она безотчётно подошла к окну, приложилась горячим лицом к пузырю, заменявшему стекло, и начала всматриваться в безграничное, бездонное небо, усеянное звёздами.

Ей захотелось снова погадать, и она, упорно глядя в окно, стала тихо приговаривать:

— Суженый, ряженый, покажись в оконце!

Вдруг ей как будто кто-то шепнул на ухо:

— Взгляни в окно!

С большим напряжением воли она всматривалась в темень, но суженого не видела. Звёзды искрились по-прежнему; их бледный свет будто сверкал на верхушках заиндевевших деревьев. Ветерок то и дело шелестел ветками, и падал на землю иней… Иногда до Люды доносился невнятный шум и быстро стихал.

Девушка продолжала смотреть то на звёздное небо, то на вершины деревьев, прислушиваясь к шуму ветра.

Ей показалось, что ветер зашумел сильнее и морозный иней посыпался с деревьев целыми хлопьями. Послышался какой-то неясный шум и вблизи от дома. Она замерла, но, влекомая любопытством, продолжала смотреть…

На тёмном горизонте шум словно усилился, и перед нею будто замелькали кони и рыцари…

«Что это значит?» — подумала она.

К ней, к её дому приближался отряд всадников. Впереди отряда — рыцарь, закованный в доспехи, на нём стальная кольчуга. Лошадь всадника — тоже вся в воинских доспехах. В блестящих стременах отражаются звёзды… он направляется прямо к ней… Может, это князь какой-нибудь или король, за которым следует целый отряд дружинников?..

Отряд всё приближался и наконец остановился перед её окнами, на самой верхушке росших здесь деревьев. Рыцарь, ехавший впереди, остановил коня… поднял руку, закованную в стальную перчатку, снял шлем с головы и низко поклонился…

Люда вздрогнула, крикнула и упала.

Сбежались сенные девушки, подняли её и уложили в постель…

Отчего так испугалась девушка — никто в доме не знал, кроме самой Люды… Она же твёрдо была уверена, что увидела своего суженого.

III. Два посольства

Молодая девушка заболела, болезнь была вызвана её собственным воображением, но она не сказала ни отцу, ни даже преданной ей Добромире о том, как явился её суженый и что с ней из-за этого произошло. Его облик постоянно возникал перед её мысленным взором, и она тайно наслаждалась им, не желая делиться своими переживаниями даже со своей мамкою.

С того момента, когда её суженый появился перед нею во главе вооружённого отряда, его фигура до того запечатлелась в её памяти, что девушке казалось, будто она видит его наяву и никогда не расстанется с ним.

Она закрывала глаза с мыслью о своём суженом, который приехал к ней неизвестно откуда, слова не сказал, а только снял шлем, показал лицо, поклонился и взял её сердце в тот невидимый край, откуда приехал… И она открывала глаза, как бы пробуждаясь ото сна, но и тогда он был перед нею.

И она замкнулась в самой себе и начала жить собственною, никому не известною и недоступною жизнью; у неё был свой мир, к которому никто не смел прикоснуться, кроме неё самой, и с этой минуты она сделалась менее чувствительной к положению родного города и отечества.

Тем временем прошёл слух, что Изяслав идёт на Всеслава в Киев с целою ратью. Вести эти с каждым днём подтверждались и становились грозными. Говорили, что за Изяславом идёт король польский Болеслав Смелый, который хотя и был молод, но уже стяжал себе славу в войне с поморянами и мадьярами.

Киевляне были недовольны Всеславом, который ничего не предпринимал.

Как было помочь своему горю?

И опять раздался звон вечевого колокола, толпы народа снова повалили к Турьей божнице.

А тут вдруг случилось совсем непредвиденное, неожиданное.

Позвали воеводу Коснячко, однако пока он приехал, разнеслась весть, что Всеслав бежал.

На вече воеводу встретил наместник белгородский.

— Вот видишь, воевода, — сказал Варяжко, — новый позор постиг нашу Русь: князь, которого мы поставили княжить над нами, бежал, обрекая нас на смерть и грабёж. Изяслав и ляхи уже стоят под Белгородом…

— А! Бежал! Да и не диво: князья только то и делают, что заботятся о приобретении уделов на Руси, но не о русском народе, — произнёс кто-то из толпы.

Так или иначе, зло было очевидно.

— Ты, воевода, старше всех нас, — сказал Варяжко, — потому советуй, что нам делать?

— Трудно теперь советовать! — отвечал задумчиво воевода.

— Не поискать ли нам нового князя? Послать, что ли, к Святославу или Всеволоду?

— Этого никак нельзя, — решительно заявил воевода, — князья станут тягаться, кому из них принадлежит великокняжеский стол и поместья, а наши чубы будут трещать. Думаете, новый князь будет лучше? К тому же Изяслав не уступит Святославу, как не уступил и Всеславу… Не всегда же они будут бегать от нас.

— Хорошо сказано!.. Князья будут спорить между собою, а наша шкура будет трещать. — Варяжко нетерпеливо махнул рукою. — Все вы хорошо говорите, но ничего не советуете!.. Говори ты! — прибавил он, обращаясь к воеводе.

— Мой совет, — отвечал Коснячко, — покориться Изяславу и принять его в город. Из всех зол надо выбирать меньшее… Не всегда он будет окаянным… Может, когда и опомнится… Если бы мы были убеждены, что другой князь будет лучше, то, разумеется, можно было бы и поискать, но…

Голос рассудка превозмог.

— И в самом деле, может, он окажется сговорчивее, — отозвались голоса.

— Отомстит, непременно отомстит! — закричали из толпы. — И вырежет всех, кто освобождал Всеслава… Достанется виноватым и невиноватым!

— А лучше ли будет, если он силою возьмёт город, разорит всё, сожжёт и уничтожит?

— Никогда не дождаться ему того! — крикнули грозно несколько человек. — Мы будем защищаться!.. А вздумает мстить, сами сожжём город и уйдём в Грецию, пусть тогда княжит на пепелище…

Эти слова понравились киевлянам.

На общем совете решено было идти к Изяславу с повинною. Во главе посольства стал Варяжко, а так как времени нельзя было терять, послы уже на следующее утро отправились в лагерь под Белгород.

Ещё не доезжая до города, издали увидели лагеря Изяслава и Болеслава, расположенные на берегу Ирпени под защитою небольшого леса. Послов тоже увидели издалека, и едва они приблизились к лесу, как стража, стоявшая в цепи, дала знать в лагерь. Там подумали, что киевляне выехали на разведку, так как в лагере ещё не знали о бегстве Всеслава с дружиною. Однако кое-кто догадывался, что это посольство.

Стража задержала послов в цепи до прибытия усиленного отряда, который и конвоировал их в лагерь.

Послы просили свидания с Изяславом и королём польским.

Их отвели в шатёр, в котором, кроме Изяслава и короля, находился старший сын киевского князя, Мстислав.

В палатке стоял на козлах сосновый стол, привезённый из Польши, который по надобности складывался и раскладывался; на земле были разостланы медвежьи шкуры; на них лежали сёдла, прикрытые войлоками, служившими вместо подушек. На скамьях лежали тяжёлые кирасы, шлемы, кольчуги и панцири.

Когда послы вошли в шатёр, окружённый стражниками и отроками, одетыми по-мадьярски, они низко поклонились сидевшим у стола. В одном из сидевших они узнали Изяслава; другой был молодым человеком не более двадцати двух или двадцати трёх лет, со смуглым загоревшим лицом, небольшими чёрными усиками, которые лихо закручивались, и карими глазами, беспокойно смотревшими на пришельцев. Хоть он не носил никаких знаков, которые бы указывали на то, что он король, тем не менее его осанка, взгляд, выражение лица об этом свидетельствовали. Видно было, что этот человек уже перешёл границы юношества, преждевременно созрел в условиях трудной лагерной жизни и научился распознавать людей с первого взгляда. Действительно, это был польский король Болеслав Смелый.

В ответ на глубокий поклон послов он спокойно кивнул головою, проницательно посмотрел на них и ждал, что они скажут.

Изяслав окинул их взглядом победителя, и ироническая улыбка мелькнула на его лице, как-то особенно зашевелились рыжие усы.

Послы молча остановились.

— Это польский король Болеслав, — сказал Изяслав, мотнув головою в сторону короля. — Господь прислал его мне, чтобы доискаться правды.

Послы поклонились королю.

— Всё в руце Божьей, милостивый княже! — отвечали они.

— Разумеется, — сказал князь, улыбаясь, — но с какою вестью прислали вас киевляне? — Голос его звучал строго.

Варяжко сделал шаг вперёд.

— Милостивый князь, — начал он, — киевляне приносят тебе повинную… корятся тебе… просят вернуться в твою отчину… Сядь на стол и княжи нами по-прежнему.

На лице Изяслава появилась довольная улыбка.

— Поздненько вы пришли просить прощения… Я ведь знаю, Всеслав хотел отнять мой престол, ему всегда всего мало. Я уж не раз побеждал его, одолею и теперь, потому что король польский поддержит меня против него.

— Милостивый княже, — отвечал Варяжко, — у тебя нет более неприятеля… Всеслав с дружиной своей убежал в Полоцк.

Изяслав широко раскрыл глаза.

— Бежал! — с удивлением воскликнул он и посмотрел на Болеслава, как бы спрашивая взглядом, что теперь делать.

Король не сказал ни слова и ни одним движением не выдал своего удивления, точно он ожидал этого бегства. Он внимательно слушал послов, не сводя с них своего проницательного взгляда.

— Да, бежал, милостивый княже! — повторил Варяжко. — Теперь уж нет врага, а потому не иди силою на Киев и не разоряй города твоего отца.

Эта покорность усилила высокомерие Изяслава.

— Вот, теперь вы сами видите, до чего довёл вас народ и ваше вече! Только зря волнуетесь, кричите — ничего хорошего не выходит… Как покажется на Лыбеди половец, вы говорите, что вас грабят, а князь не защищает. Вы освобождаете из заточения тех, кто смущает спокойствие Руси, и заставляете князей, спокон веков сидящих на дедовских столах, обращаться за помощью к дальним родственникам, а потом кланяетесь и просите: не разоряй города твоего отца! Почему же народ не защищает вас от половцев? Почему вас не защищает тот, кого вы освободили и посадили на великокняжеский стол?

— Милостивый князь! — серьёзно произнёс Варяжко. — Господь управляет умом народа, как и самим народом. Это правда, что Всеслав бежал, но народ ведь остался в Киеве. У него есть сила, и он может защищаться, да не желает… Для тебя твой город — только наследство от отца и деда, а народ живёт в нём спокон веков, и ему жаль, если в междоусобной войне сгинет его добро, имущество, если огонь испепелит его жилища, если его нивы, недавно вспаханные, снова превратятся в лесные заросли.

Изяслав начал волноваться.

— Нужно искоренить бунтовщиков, — сказал он, — да так, чтобы и детям их неповадно было менять князей, словно шубу на плечах.

Варяжко смело посмотрел Изяславу в глаза.

— Воля твоя, милостивый князь, — возразил он, — но народ, который послал меня к тебе, думает не так: он просит простить его, просит не приводить в свой город чужой дружины и не разорять его. Однако если ты, княже, не желаешь смилостивиться и простить и если пришельцы хотят уничтожить то, что создали наши деды и прадеды, лучше уж мы сами всё уничтожим, сожжём дома, уничтожим поля, возьмём жён, детей и имущество и уйдём в Грецию. Тебе, княже, останется лишь пепелище, над которым тебе и придётся княжить.

По-видимому, Изяслав не ожидал от послов такой смелости, поэтому бросил вопросительный взгляд на короля, который, подумав, произнёс:

— Это делает вам честь, что вы искренне защищаете ваше отечество, остаётся только пожелать, чтобы вы в более трудных обстоятельствах сумели защищать его, как в данную минуту… Но теперь в этом нет необходимости, потому что и я, и те, которых я веду за собою в помощь моему свояку, родственны вам по крови и духу. Какую вы ведёте войну с половцами, такую мы ведём с немцами; и я держу войска не для того, чтобы разорять народ и его имущество, а чтобы защищать его в случае нужды. Я веду свои войска на врагов князя Изяслава, но если их нет, то ни я, ни он не станем нападать на безоружных… Подождите час, другой, мы посоветуемся, и, может быть, вы принесёте киевлянам добрые вести.

Послы вышли, а король обратился к Изяславу.

— Верно, ты не рассчитываешь долго сидеть в Киеве, — сказал он, — если обещаешь отомстить киевлянам… Сегодня они приглашают тебя, а завтра опять прогонят… Разве ты не знаешь народа?.. Для него не существует никакой политики: за любовь он платит любовью, за ненависть — ненавистью. Становится он послушным по необходимости, а потом заревёт по-своему и выпустит когти.

Изяслав почувствовал себя обиженным.

— Ошибаешься, милостивый король, ты знаешь свой народ, но не наш… У нас всё делается иначе: мы затыкаем рот своему народу мечом, а кого он боится, того и слушается.

— Зачем ему слушаться из страха, пусть лучше слушается из любви.

Князь усмехнулся.

— Видишь, король, как он любит: полгода не прошло, как он прогнал меня, а сегодня просит вернуться. Он выгнал меня, потому что ему казалось, будто Всеслав его защитит, а когда Всеслав бежал, кланяется и просит прощения…

— И ты должен простить. Не забывай, что у тебя бояр и дружины очень мало, а людей — сила. Людей надо беречь, потому что в них-то и наша сила.

Изяслав задумался и молчал.

— Не могу же я простить их, — сказал он. — Если я прощу их, то они решат, будто я боюсь, тогда мне покоя не видать.

— А если отомстишь, — перебил король, — то наживёшь врагов, и хотя легче будет покорить их, но они затеют заговоры и будут ждать удобного случая, чтобы тебе отомстить. Натуры народа не изменишь, а сам никогда не найдёшь покоя… Я не боялся бы народа, потому что он жаждет правды и справедливости: его можно успокоить и из врага сделать другом, но боялся бы этих бородачей из дружины и тех, которые ходят в сафьяновых сапожках и золотом шитых кафтанах. Этим гордецам никогда глотки не заткнёшь, они считают себя силою, требуют делиться с ними властью и забывают о том, что сила и власть даны для того, чтобы защищать слабых и безоружных.

Речь эту Изяслав понял по-своему: ему показалось, что Болеслав подстрекает его наказать сильных бояр, которые возмутили против него народ и лишили его княжества. Он спокойно обдумывал своё положение и наконец сказал:

— Во всяком случае, для примера я должен наказать хотя бы несколько человек из самых буйных.

Послов опять позвали в шатёр.

Изяслав мрачно посмотрел на пришедших и, указывая рукою на короля, произнёс:

— Я советовался с моим свояком и другом: он жалеет вас.

Послы поклонились Болеславу.

— Я прощаю вас, — грозно продолжал он, — но виновных я должен наказать.

— Воля твоя, милостивый княже, — отвечал Варяжко, — но будь уж отцом родным и для виновных, которые от скудоумия осмелились возвысить голос и поднять руку на твою княжескую особу…

Покорность послов произвела приятное впечатление.

— Всех прощу, кроме самых буйных, но не войду в город, пока виновные не будут наказаны; иначе ни вы, ни я не будем спокойны… Пусть в тюрьмах и монастырях оканчивают свой век, как Судислав, тогда дети их и внуки научатся почитать князей… Я не стану сам наказывать, чтобы вы не подумали, что я желаю мести, а не справедливости. Пусть едет в Киев мой сын Мстислав, он исполнит поручение, и тогда я вернусь к вам с дружиною.

Послы поклонились в знак согласия.

— Однако, княже, наказывай так, чтобы наш народ благословлял тебя, а не проклинал. Мы согласны на то, чтобы Мстислав явился в Киев и наказал виновных, но пусть пощадит невинных, если уж не хочешь быть милостивым для всех; волю твою мы объявим киевлянам. Но в то же время просим исполнить ещё одно наше желание: отпусти дружину ляхов домой.

— На это я никак не могу согласиться, — отвечал Изяслав. — Многим обязан я был королю польскому. Во время моего скитания вдали от дома он был мне другом и советчиком и со своею дружиною помогал вернуть мой удел — отобрал его у врагов. Он мой гость в моей отчине, и если он разделял мои заботы и печали, то пусть разделит и мою радость.

— Милостивый княже, — осмелился возразить Варяжко, — зачем тебе вводить ляшскую дружину в город? Ведь народ не успокоится, пока будет находиться под страхом.

— А нужно, чтобы успокоился. Благодаря мудрым распоряжениям короля ляшская дружина не сделает вам ничего худого. Однако пусть киевляне видят и знают, что у меня есть друзья, всегда готовые защитить.

Послы легко поняли опасения Изяслава и поэтому больше не упоминали о ляхах. Волею или неволею приходилось согласиться принять их в стенах своего города.

Было решено, что Мстислав поедет с небольшим отрядом дружинников в Киев и учинит там суд и расправу над виновными, заставившими князя бежать, а потом даст знать отцу, что киевляне успокоились и готовы открыть перед ним ворота.

Послы возвращались с невесёлою вестью: приходилось впустить нелюбимого князя не только в город, как волка в овчарню, но и принять его со всеми почестями. По дороге они грустно беседовали между собою.

— И зачем он ведёт Болеслава?.. Чтобы кормить наших врагов нашим же хлебом?..

— Да, это не какой-нибудь король! Предстоит новая потеха… и князь не даром ведёт за собою ляшскую дружину…

— Но, конечно, не для того, чтобы они обижали нас, — заметил Варяжко. — Король не обижает людей у себя и здесь не будет. Только не его нам надо бояться, а этого рыжего бородача…

— Не говори так, посадник! Если от его могучей руки дрожат немцы, то и нам не поздоровится от неё.

— Немцы — особь статья, а мы — особь… Мы такие же поляне, как и они… Слышал, что говорил король о народе, а этот заячий хвост только усами шевелил…

На следующее утро, после отъезда послов, Мстислав собрался в Киев. Перед отъездом Изяслав позвал его к себе и сказал:

— Ты, сынок, не очень обращай внимание на то, что говорит Болеслав… Не ему княжить на Руси, а нам с тобою. Следует наказать всех виновных, до последнего… не жалей даже и этого старого пса Коснячко. Пусть помнит, нельзя служить в одно и то же время князю и народу… Этого человека ты должен укоротить прежде других, потому как, пока жив Коснячко, ни я, ни ты в Киеве долго не засидимся.

С этими советами Изяслав отправил своего сына в Киев, и киевляне широко распахнули перед ним городские ворота.

Прежде всего Мстислав приказал дружине занять ворота Золотые, Ляшские и Кожемякские, затем потребовал от киевлян сложить оружие. Этому последнему требованию народ легко подчинился, так как вернувшиеся послы объявили о таком решении на вече.

Покончив со сдачей оружия, Мстислав принялся за кровавую расправу: никто из киевлян, имевших положение или богатство, не избегнул его рук. Наказывал и правых и виноватых. Если это был боярин, Мстислав казнил его из опасения нажить врага; если же это был богач, казнил, чтобы его имуществом пополнить истощившуюся княжескую казну. Такова была его справедливость.

Настал наконец черёд и воеводы Коснячко. Старик спокойно ожидал очереди. В его хоромах царила такая зловещая тишина, какая обыкновенно бывает перед бурей.

Однажды утром Людомира сидела подле отца на вышке и разговаривала с ним потихоньку, как бы предчувствуя что-то ужасное.

— Ах, тятя! — сказала она. — Чем всё это кончится?..

— Одному Богу известно! — отвечал старик.

Девушка тревожно прижалась к груди отца.

— Теперь в городе как на поле брани, — говорила Люда. — Куда ни посмотришь, везде трупы… Откуда бы ни слышался какой-нибудь голос, это непременно плач родных, стон недобитых и умирающих… Вороны летают стаями, каркают…

— Видно, Господь послал нам это несчастье за наши прегрешения. Его надо молить, чтобы сменил гнев на милость, дитятко моё!

В эту же минуту послышался голос человека, кричавшего в оконце у ворот:

— Отоприте ворота! Посол от князя Мстислава!

Отрок, стоявший у окна, доложил о том воеводе. Старик спокойно поцеловал дочь в голову, покоившуюся на его груди, и сказал отроку:

— Отопри ворота и проси послов в гридницу.

Люда обняла отца за шею, в глазах её была мольба:

— Не ходи, тятя, не ходи… Этот посол предвещает нам несчастье.

Воевода погладил девушку по щеке.

— Успокойся, моя ласточка! Худшего несчастья, чем позор, я не дождусь.

И он спокойно спустился вниз. В ворота въезжал вооружённый отряд из десятка дружинников Мстислава; Коснячко взглянул на них с рундука и тотчас догадался, какие это были послы.

Один из них подошёл к воеводе и дерзко сказал:

— Князь прислал меня за тобою, он просит тебя пожаловать на княжеский двор.

В это время в окошечко выглянула Добромира и, всплеснув от ужаса руками, громко крикнула:

— Славоша!

Голос её звучал такою тревогою и почти отчаянием, точно это имя предвещало несчастье.

Она поспешно сбежала вниз.

Воевода окинул проницательным взглядом весь отряд; дружинники в свою очередь смотрели на воеводу вызывающе.

— Хорошо, — спокойно отвечал воевода, — сейчас буду к вашим услугам, только зайду в горницу и прихвачу меч и шапку.

Возглавлявший отряд Славоша, которого так испугалась Добромира, зло улыбнулся.

— Не надо, воевода, — сказал он. — Всё равно во время танца придётся снять и меч и шапку.

— Не наряжайся для князя, — отозвался другой, — князь и так узнает, он добрый… подарит тебе новый кафтан и наградит соболями…

Славоша кивнул головою, и в тот момент двое дюжих конюхов подскочили к воеводе, схватили его под мышки и потащили.

— Иди же, воевода! Уж и конь для тебя осёдлан.

Воевода взглянул на них с презрением, но не сопротивлялся.

— Да будет воля Всевышнего! — сказал он. — Знаю, на какой пир ведёте меня.

При этом он подал знак головою Добромире.

Сцена эта произошла возле рундука, и Люда, хотя и смотрела в оконце, не могла видеть её из-за крыши; к ней лишь долетали оскорбительные слова в адрес отца. Послушная его воле, она сидела на вышке и плакала.

Добромира, стоя в дверях, молча наблюдала за этой сценой, вызвавшей на её глазах бессильные слёзы. Заметив знак воеводы, она поняла его желание и послала служанку за Людомирой.

Испуганная служанка вбежала в светёлку Люды и бросилась со слезами к её ногам.

— Воеводу увозят на княжий двор! — простонала она.

Людомира бросилась на рундук.

У воеводы уже были связаны руки, и он сидел на коне; лицо его, однако, было спокойно и покорно. Весенний ветерок развевал его седые волосы на голове и бороде.

Люда подбежала к нему и прильнула к отцовским ногам.

— Тятя! Мой бедный тятя! Куда же тебя везут? — закричала она, обхватив его ноги.

Славоша отдёрнул её руку от стремени.

— Прочь, — мягко сказал он, — потом узнаешь.

— На пир зовут к князю, — ехидно прибавил другой.

Людомира, казалось, не слыхала этих насмешек и, держась за стремя, с отчаянием восклицала:

— Ах, тятя, тятя!

Добромира не могла больше сдержать гнева; она сбежала с рундука и стала между Людою и конём, на котором сидел воевода.

— Живодёры княжеские! — крикнула она, обращаясь к конюхам и поднимая сжатые кулаки. — Палачи! Вы не умеете уважать ни седин старца, ни слёз ребёнка! Погодите! Придёт и ваша очередь…

— Замолчи, старая ведьма! — крикнул на неё Славоша, подскочив и схватив её за горло. — А не то я сейчас отправлю тебя ко всем чертям.

Добромира барахталась в руках конюха и глухо хрипела:

— Палачи!.. Живодёры!.. Мясники!..

Старый Коснячко смотрел в немом молчании на плачущую дочь. Лицо его выражало неизъяснимую боль, какую может чувствовать только родительское сердце. Две крупные слёзы скатились по его старческим щекам.

— Не плачь! — сказал он ей ласково. — Отведи её в светёлку, — прибавил он, обращаясь к Добромире, — спасибо тебе… Сидите дома и ждите моего возвращения…

Хотя воевода предчувствовал, что не вернётся домой, тем не менее утешал Люду, но девушка продолжала стоять.

— Нет, я пойду за тобою! — сквозь слёзы говорила она.

Воевода сурово посмотрел на неё и решительно ответил:

— Сиди дома!.. Слышишь!..

Конюхи насильно оторвали её от ног отца, и отряд двинулся в путь.

У ворот дома воеводы собралось множество народа, который печально и участливо смотрел на сцену, происходившую во дворе. Люди, ещё так недавно кричавшие на вече, теперь стояли в немом молчании, провожая бедного воеводу лишь взглядом. Они тяжело вздыхали, не смея выразить своего негодования или сочувствия. Они ожидали той же участи.

Воевода, проезжая мимо своего дома, оглянулся ещё раз на окошечко, у которого стояла Людомира, глядя, как отряд увозил её отца на княжий двор, и кивком головы послал ей последний привет…

Мстислав сидел со своими дружинниками на террасе княжеских палат и ожидал прибытия воеводы. Когда отряд, конвоировавший воеводу, въехал во двор и остановился возле террасы, Мстислав встал и, сделав несколько шагов вперёд, с насмешкою сказал:

— Отец приказал поблагодарить вашу милость за оказанную ему услугу… и… спросить, почему вы не привезли митрополита Георгия, когда отец послал вас за ним с дружиною?

И молодой князёк, лихо подбоченясь, с вызывающей и презрительной миной ждал ответа.

Воевода со связанными руками по-прежнему сидел на коне. Его задел оскорбительный тон князя, и он холодно ответил:

— Дал бы я тебе ответ, да не много тебе с него будет корысти. Не умеешь ты уважать старость, так не сумеешь уважить и правду!

Мстислав надменно произнёс:

— Воевода! Я не для того приказал привести тебя, чтобы слушать твои советы и наставления, а только для того, чтобы узнать правду.

— Вот её-то ты и не узнаешь, потому что не умеешь подойти к ней… Что касается советов и наставлений, то я и не думал давать их… горе само научит тебя. Ярослав Мудрый неоднократно пользовался моими советами, слушал их и не стыдился…

Смелость воеводы удивила всех.

Мстислав вскипел гневом. К отцовскому поручению прибавилось личное оскорбление. Этого было даже слишком много, чтобы прекратить всяческие разговоры с воеводой. Расспрашивать старика прилюдно — значило потерпеть поражение, ослабить свою силу и власть. Кто знает, к каким бы это привело последствиям? Его ничто не связывало с воеводой: ему было приказано казнить его не мешкая, следовательно, какие тут могли быть разговоры?

— Знаем мы твои советы, — с презрением отвечал Мстислав, — довольно научены ими… князьям ты советуешь одно, а на вече другое… Довольно!

— Воля твоя, князь, а правда не твоя!

— Славоша! — крикнул Мстислав, бросая вокруг гневные взгляды и не находя, кого нужно, — позвать сейчас же Славошу!

Все знали, кто был Славоша, и что значило это приглашение, поэтому воцарилось молчание.

Спустя минуту ушедший Славоша, который так напугал Добромиру, явился, и Мстислав, отведя его в сторону, шепнул несколько слов.

— В Дебри! — прибавил он громко, обращаясь к отряду, окружавшему воеводу, и бросил на последнего взгляд, преисполненный презрения и ненависти.

— Куда ты посылаешь меня, княже? — спросил старик.

— В Дебри… посоветоваться со Славошею! — смерив его взглядом, отвечал Мстислав.

Воевода легко догадался, зачем его туда поведут.

— Господи! — воскликнул он, поднимая взор к небу. — Велико Твоё милосердие… Прости меня, многогрешного… Будь покровителем моему бедному ребёнку, сохрани его от рук нечестивых ворогов!..

Отряд в мёртвом молчании направился к воротам, находившимся подле княжеского двора, по дороге, ведшей в Берестово и к Печерской лавре.

Воевода продолжал тихонько молиться, иногда прерывая тишину глубокими вздохами. Все молчали, и в этом молчании вскоре проехали в ворота, а затем скрылись в густом высоком лесу.

Через два часа этот же отряд вернулся на княжеский двор, но воеводы с ним не было.

Все знали, что случилось со стариком.

Киев был тревожно спокоен, всё притихло, с ужасом ожидая завтрашнего дня. Сегодня людей тиранил и вешал Мстислав, а завтра, быть может, будет делать то же самое Изяслав или Болеслав.

По крайней мере киевляне так думали: защищаться уже было поздно, потому что сын успел проторить отцу дорогу к великокняжескому престолу.

Поэтому неудивительно, что народ трепетал в напряжённом ожидании расправы. Более ничего не оставалось, как гнуть свои спины всё ниже и ниже: надо было принять князя и чужеземцев.

Ввиду такого положения духовенство с мощами, хоругвями и образами вышло далеко за Золотые ворота. Посланцы несли хлеб-соль и ключи от города. За ними тянулись бесконечными толпами люди всех званий; они были испуганы, встревожены, каждый дрожал за своё имущество и жизнь и готов был броситься в ноги победителю, моля о пощаде. Идя за сонмом чёрного и белого духовенства, народ плакал и молился, посматривая на златоглавые церкви и на город, где остались только старики, женщины и дети.

Пока духовенство приближалось к реке Лыбеди, войска Болеслава и дружина Изяслава, конные и пешие, начали переправляться через реку. Киевляне остолбенели от страха при виде многочисленного войска в блестящих шлемах и панцирях, вооружённого длинными копьями и огромными немецкими луками.

Впереди — Изяслав с Болеславом. Остановились. Духовенство осенило их крестами, а весь народ, как один человек, упал на колени, и хор, который напоминал глухой стон, выдохнул:

— Милости, милости просим!..

От толпы отделился тысяцкий и с поклоном поднёс князю на серебряном блюде ключи от городских ворот.

— Милостивый князь, — сказал он, — киевляне просят прощения и справедливости. Твоя праведная месть удовлетворена, те, кого ты должен был наказать, наказаны, поэтому не разоряй город твоего отца. Мы станем повиноваться тебе, возьми ключи от города и изволь княжить!

Послы вручили князю ключи. Теперь только покорностью они и могли усмирить бурю, грозившую им.

Изяслав принял ключи и торжественно вошёл в город.

Князь и король уже давно расположились на княжьем дворе, а войска всё ещё продолжали входить; казалось, что им не будет конца. За ляшскими латниками, закованными в тяжёлые немецкие доспехи, двигалась лёгкая кавалерия, за ними шла дружина Изяслава, потом княжеская и боярская рать, а затем, без конца, ляшская и полянская пехота[130], вереницу эту замыкал обоз и запасные лошади.

Эта многочисленность рати поражала киевлян, которые ещё никогда не видели столько войска, столько блеска и силы. Ими овладел страх, и им казалось, что с наступлением ночи вся эта масса блестевших латами воинов бросится на их дома и имущество, спалит город.

Желая смягчить гнев князя и расположить к себе короля польского, киевляне понесли на княжий двор богатые подарки, и не прошло нескольких часов, как просторный двор был завален грудами собольих и куньих шуб, яркими тканями, искрившейся на солнце золотой и серебряной утварью. Всё это валили у ног победителя с мольбою о пощаде и милости.

— Видно, ты порядочно насолил киевлянам, — сказал король Изяславу, — если они так низко тебе кланяются.

— Как видишь, кланяются, — отвечал князь, — но я не особенно верю их поклонам… Знаю я их!

— Боишься? — пошутил Болеслав.

— Не боюсь, а знаю! — подчеркнул князь. — Кажется, всё спокойно, да только крикнет кто-нибудь: «Зачем впустили этого рыжебородого в Киев? Хотите, чтобы он тиранил ваших детей и грабил ваше добро? Да разве не найдётся лучших князей?» — и этого будет достаточно, чтобы всё изменилось… Тут тебе и готов бунт, искра брошена, народ повалит на вече и станет орать.

Болеслав усмехнулся.

— Ты ссоришься с народом — сказал он, — а у меня неприятности с панами да князьями. Народ добивается только ласки, спокойствия и справедливости, а паны да князья требуют денег, должностей, положения, власти. Народ должен работать на них, потому что панство любит лёгкий хлеб и не любит работать.

Приближался вечер. Большая часть войска уже была расставлена по квартирам. Для Болеслава и приближенных Изяслав определил Красный двор над Днепром; король намеревался отправиться туда только завтра, а первую ночь переночевать на княжеском дворе.

Не успело ещё всё успокоиться на княжеском дворе, как князю доложили, что на Подоле ударил вечевой колокол.

— Я ожидал этого! — сказал князь, обращаясь к королю. — Видишь, не долго пришлось нам ждать…

Посланный на вече отрок вернулся и доложил:

— Киевляне боятся ляхов, милостивый княже, и желают, чтобы ты приехал на вече и поручился за их безопасность… Иначе угрожают взбунтоваться все до последнего человека и драться с войсками до тех пор, пока всех ляхов не перебьют.

Выслушав отрока молча, Изяслав отослал его.

— Ну вот видишь, — обратился он к Болеславу, — мы не ограждены от опасности, пока ещё нет спокойствия!

— Ты слишком уж много позволил Мстиславу, — задумчиво отвечал король.

— Этого не воротишь… Знаю, они боятся не столько ляхов, сколько вот этой руки!

При этом князь поднял свою руку.

Настало минутное молчание.

— Надо тебе, милостивый король, — продолжал он, — съездить к ним… Скажешь им словечко и убедишь, что приехал ко мне как гость и что скоро уедешь… словом, скажи, что хочешь, только бы успокоить крикунов, иначе придётся собирать войско…

Болеслав не долго думал. Позвав отрока, велел седлать коней и в сопровождении конного отряда отправился на вече.

У него достаточно было смелости, чтобы удовлетворить своё любопытство. Ему хотелось видеть бушующую народную волну, которая, расходившись, свергала князей с престола.

Киевляне были уведомлены, что сам король приедет на вече. Весть молнией облетела Подол…

Королевский отряд остановился на площади, где висел вечевой колокол. Старшины, окружавшие колокол, уже ожидали прибытия короля. Как только отряд остановился, к королю подошёл Варяжко и спросил:

— С миром или с войною приехал ты к нам?..

— С миром, с миром, киевляне! — отвечал польский король. — Мой свояк Изяслав просил меня защищать его от Всеслава, и я ему обещал. Но теперь, как всем известно, Всеслав бежал, а я не намерен воевать с народом.

— Умны речи твои, король, — отозвался белгородский посадник. — Народ виноват разве только в том, что желает спокойствия и добра.

При этом он повернулся к народу, толпившемуся вокруг колокола, и громко крикнул:

— Слышите, что говорит король? Он не желает нашей гибели…

— Не желаю, киевляне, вашей гибели, — повторил Болеслав, — напротив, хочу жить мирно и ищу вашей дружбы. Теперь я только ваш сосед, а хочу быть и вашим приятелем, потому что силою и богатством народа сильны короли и царства!

— Да вознаградит тебя Господь, — крикнул кто-то, — что ты уважаешь сермяжников! Да послужит тебе наградою любовь народа! Мы нанесём тебе подарков и гривен, только пощади наш город и землю, матушку нашу!

— Я приехал к вам не за подарками и гривнами. Живите себе спокойно и пользуйтесь своим имуществом, нажитым трудами, а мне позвольте только отдохнуть в вашем городе, мы ведь проехали большое расстояние от Польши, и люди, и лошади нуждаются в передышке. Отдохнём и вернёмся восвояси, не причинив вам никакого вреда.

Варяжко торжествовал.

— Мы верим тебе, — сказал он королю. — Если ты ручаешься за нашу безопасность, будь нашим гостем и оставайся с нами, пока тебе не надоест. А если — на то Божья воля — на нас обрушится гнев князя нашего Изяслава, просим и молим быть нашей защитой. Если ты любишь свой народ, то и нам зла не пожелаешь.

Король поклонился и уехал. После отъезда короля на княжий двор народ, успокоенный его ласковыми словами, помаленьку разбрёлся по домам.

— Польский король будет нашим милостивым защитником перед князем, — раздавались голоса вокруг.

IV. Суженый

После ареста воеводы Коснячко Люда и Добромира остались в девичьей светёлке на вышке. Люда сидела и плакала. Проходили долгие часы ожидания, а отец всё не возвращался домой. На Горе было тихо, как в могиле. Люди сидели дома, и никто не смел показать своего носа на улицу. Только на Подоле народ шумел и кричал на вече.

Люда посылала отрока на княжий двор узнать об отце, но тому неопределённо ответили: «Воеводу задержал князь…» Уже Болеслав и Изяслав вошли в Киев и заняли княжеский дворец, уже начали разводить войска по квартирам, а воеводы всё не было и не было. Никто не знал, куда девался старик: все видели, как его насильно увезли на княжий двор, но никто не видел, чтобы он уехал оттуда.

В таком беспокойстве Людомира дождалась вечера. И вот теперь, как и в прежние времена, она услыхала звуки вечевого колокола. Она невольно задрожала при одном воспоминании о том, какое чувство возбуждали в ней эти звуки.

«Что же это значит? — подумала она. — Неужели опять бунт? Неужели новая междоусобица?»

А колокол всё гудел и стонал. Там и сям по дороге двигались вооружённые отряды польских дружин и рати Изяслава; они шли на ночлег. Время от времени люди крадучись выбирались за ворота собственных домов и, влекомые любопытством — а что там, на вече? — стремительно бежали к Кожемякским воротам.

Наконец звон утих, собрав на площадь столько народа, что на ней было теснее, чем в муравейнике.

Добромира послала на Подол отважного челядинца узнать от кого-нибудь о воеводе, расспросить людей и послушать, что говорят на вече. Посланный вернулся поздно и рассказал, что случилось: чего хотели киевские выборные, что говорил король и как он успокоил народ, но о воеводе не было ни слуху ни духу.

Людомира плакала и молилась целую ночь.

На следующее утро взошло прекрасное весеннее солнце и рассеяло туман, расстилавшийся над водою и лесами, но оно не развеяло тоски молодой девушки. Снова была разослана челядь по всему Киеву, и Люда ожидала вестей.

Киев начал оживляться. Со всех сторон тянулись вооружённые польские отряды, конные и пешие; одни уже въезжали на княжий двор, другие останавливались у Десятинной церкви, третьих отсылали на Красный двор, куда именно сегодня собирался отправиться на продолжительное время король Болеслав. Часть войск было велено разместить на Берестове и в прилегающих погостах[131] и деревнях.

Люда ни у кого не могла узнать об отце. Добромира давно ушла бы сама на разведку, но боялась оставить девушку под присмотром одних служанок. Она ждала, пока войска окончательно расквартируются.

Людомира продолжала смотреть через окно на дорогу и вдруг увидела Богну Брячиславовну. Девушка торопилась и шла, нагнув голову, так быстро, что служанка едва поспевала за нею. Поравнявшись с теремом воеводы, она, точно тень, проскольнула в калитку, вбежала в сени и исчезла. Ещё момент — и она была в светлице Люды. Богна казалась испуганной, даже почти в отчаянии; по-видимому, она хотела что-то сказать, но не знала, с чего начать. Тревога эта была очевидна и для Люды.

— Что с тобою? — спросила она.

— Ничего… Я бежала к тебе… — Девушка осеклась.

— И что же? Ты знаешь что-нибудь об отце? Говори!

— Да, знаю, — отвечала та, глядя с состраданием на Люду, но всё ещё не произносила того, что знала.

Люда испытующе посмотрела на Богну.

— Он всё ещё на княжьем дворе?.. Ведь он туда поехал…

Богна бросилась на шею приятельнице и со слезами начала целовать её.

— Да… поехал… но уже больше… не вернётся, — пролепетала она.

Люда всё ещё не понимала, в чём дело.

— Почему не вернётся?

Богна нежно поцеловала подругу.

— Не может… Мстислав отомстил ему… он умер…

Людомира залилась слезами. Когда обе настолько выплакались, что могли разговаривать, Богна рассказала толково, что случилось с воеводою с минуты его ареста. Обо всём этом поведал её матери Путята, а мать послала уведомить о том Люду.

Через некоторое время после нервного потрясения Людомира призадумалась над своим сиротским положением; она перестала плакать, но перед её глазами постоянно стоял отец, который её так сильно любил, нежил и лелеял. Надо было отыскать хотя бы тело его и похоронить, но где искать? В какую сторону идти? От Богны она узнала, что его повесили в Дебрях. С тяжёлыми мыслями, неподвижно сидела она долгое время, взор её блуждал.

— Пойду искать его, — произнесла она как бы про себя.

— Куда ты пойдёшь? — перепугалась Добромира. — Ведь Дебри велики…

— Верно, за княжьим двором… Туда пойду…

— Подожди до завтра… Пусть всё успокоится… пусть войска и дружина разойдутся по квартирам, и тогда… Слышишь… опять бьют в котлы и литавры…

Но Люда как бы не слыхала предостережений Добромиры.

— Пойду… ещё хоть раз увижу его… попрощаюсь с дорогим моим тятенькой… похороню его по-христиански…

Никакая сила не могла удержать Люду. Она обняла Богну, вырвалась из рук Добромиры и побежала прямо к воротам позади княжеского двора.

По дороге она встречала людей, с удивлением смотревших на неё. Прохожие обращали внимание на её бескровное лицо, длинную расплетённую косу, развеваемую ветром, который, словно железным обручем, сжимал её белую шею и она еле переводила дыхание. Добромира бросилась было за нею, но её старые ноги не могли поспеть за девушкой, и она вскоре потеряла её из виду.

А Людомира всё бежала, не говоря никому ни слова и даже не глядя на прохожих. Миновав калитку за княжеским двором, она побежала по узкой лесной тропинке, ведущей к Печерской лавре, и вдруг остановилась от усталости. Лесной холод освежающе подействовал на её разгорячённый мозг, она пришла в себя и осмотрелась кругом. Везде стоял гигантский лес, упиравшийся вершинами в небо. С обеих сторон прижимались к громадным берегам и осинам кусты орешника, покрытые молодыми, пушистыми и ещё не совсем распустившимися листьями; на мягких почках спокойно висели крупные капли росы, отливавшей на солнце всеми цветами радуги. Тут же, у её ног, из-под прошлогодних пожелтевших и почерневших листьев вырывались фиолетовые головки колокольчиков и фиалок и целые островки подснежников, робко глядевших на солнце. Дальше стояли, одно подле другого, деревья, высокие, внушительные; они молчаливо смотрели в синеву небес и чуть слышно вели между собою беседу. Длинные сучья, сплетаясь в сердечных объятиях, представляли собой род зелёного балдахина, сквозь который проникали острые стрелы солнечных лучей. Они освещали и согревали воскресавшую мелкую поросль, ютившуюся у подножия гигантов.

Остановившись на тропинке, Люда начала вслушиваться в торжественную тишину. Вместе с лёгким дуновением ветерка до её слуха доносилось какое-то эхо. Девушка подняла голову, прислушалась: не то человеческие голоса, не то отдалённый топот лошадиных копыт смутно мерещились ей… Она напрягла слух и вдруг поняла, что это было ни то, ни другое: шумело мельничное колесо на Крещатике.

Стоя на дороге, она не знала, куда идти; однако, подумав и как бы решившись, пошла налево. Долго шла она в лесной тишине, нарушаемой лишь звуком её собственных шагов. Но вдруг из-за холма мелькнул золотой крест; она сделала ещё несколько шагов и вышла на небольшую поляну — ей открылся вид на Днепр. За широкою тёмною зеркальною поверхностью реки тянулся громадный луг, называемый Туруханьим островом; далее блестело какое-то другое водное пространство — это был второй рукав Днепра; ещё далее, на горизонте, зеленел лес, над которым как бы висел голубой, безбрежный шатёр небес.

«Там город… отсюда не далеко», — подумала она и вернулась назад.

Людомира переступила через тропинку, ведшую к монастырю, и остановилась: ей показалось, что перед нею змеится едва заметная тропинка, по которой ещё недавно кто-то прошёл. Молодая травка была примята, орешник поломан, листья и земля как бы истоптаны копытами лошадей. Люда пошла по этим следам.

Она недолго шла под гору; вдруг перед нею открылась лесная прогалина, посредине стояли два дуба, на которых болтались трупы повешенных. Вершины этих дубов, как и окружавших их деревьев, были покрыты стаями воронов, почуявших добычу. Смелейшие из них сидели на головах повешенных и выклёвывали глаза; вороны ссорились и дрались между собою, вспархивали и опять садились; когтями и клювами они рвали одежду на груди несчастных, чтобы скорее добраться до тела…

Люда, испуганная этим зрелищем, увиденным ею впервые в жизни, попятилась назад, и вдруг ей показалось, что она узнает знакомую одежду… Она невольно подалась вперёд, желая убедиться, не ошибается ли, но в тот же момент до её слуха долетел свирепый рёв медведя. Она не видела его, но от этого рёва, прокатившегося по лесу эхом, она вздрогнула. И всё же Люда подошла ближе и среди повешенных узнала своего отца. Тут же она заметила медведя, который, усевшись на ветвях, лапами раскачивал их, так что тела несчастных колыхались. Медведь явился сюда за мёдом и, насытившись им, уже слезал с дерева, как вдруг увидел девушку и от удивления застыл на месте.

Молодая девушка безотчётно смотрела на эту ужасную картину, как вдруг ветвь, на которой висели два трупа и сидел медведь, хрустнула, и медведь вместе с повешенными свалился на землю.

Люда казалась спокойною и как будто не видела медведя. Не обращая внимания на присутствие косолапого, она наклонилась над отцом, поцеловала его руку и начала молиться.

Медведь, удивлённый, а может быть, заинтересованный всем этим, не убегал. Он отошёл на несколько шагов от умершего, сел и не спускал глаз с девушки. Он смотрел на неё с таким любопытством, точно хотел понять наконец, что же вокруг него происходит. Смотрел, пожалуй, добродушно, как бы не имея никаких худых намерений; только ноздри и нос его были в движении. Время от времени она настораживал уши, прислушивался, но не спускал глаз с молодой девушки.

Между тем Люда, быть может пришедшая в себя и вспомнившая, что она находится рядом с опасным соседом, подняла голову, и её взгляд встретился со взглядом медведя, смотревшего на неё добрыми глазами. Но тут просвистела стрела и вонзилась в левый бок медведя. Раненый зверь рявкнул от боли и гнева, ударил себя лапою по морде и повалился на спину. Рана оказалась смертельной, стрела попала прямо в сердце. Всё это произошло мгновенно. Людомира, поражённая увиденным, отскочила от тела отца и в то же мгновение услышала человеческие голоса и топот коней. Она оглянулась — не свои… По одежде догадалась, что это не половцы, но и не свои… Правда, разговор их был похож на русский, но она его не понимала. За кустами мелькнуло несколько всадников, и она догадалась…

— Ляхи! — вскрикнула девушка, бессильно опустилась на колени, припав к телу отца.

Да, это были ляхи: один из опоздавших отрядов Болеслава проезжал ближайшей дорогой к месту своей стоянки на Берестове. Услыхав рёв медведя, отряд задержался как раз там, где оставили следы насильники. Несколько всадников отделилось от отряда, и вскоре их глазам представилась печальная картина: висевшие на дубах мертвецы, над которыми кружили вороны, испуганные рёвом зверя. В стороне сидел медведь и с любопытством смотрел на девушку, стоявшую на коленях возле мёртвого тела…

Всадники недоумевали, что бы это значило. Спокойно сидевший медведь возбудил желание попытать счастья. Вот один воин и попробовал… Прицелился, и стрела попала в медведя. Именно после этого всадники и выехали на поляну, где Люда и увидела их. Дальше, за ними, в густых кустах орешника, ещё мелькали смуглые, обветренные, с длинными усами лица ляхов.

Ехавший впереди воин, убивший медведя, по-видимому, принадлежал к богатому роду. Его рослый конь имел красивый стальной нагрудник и такой же чешуйчатый наголовник; у всадника на голове блестел стальной шлем, на груди — чешуйчатая кольчуга, на ногах — наколенники; сбоку висел длинный меч, через плечо — лук и сайдак[132].

Этот рыцарь был один из приятелей короля Болеслава; он был несколько старше его, считался неразлучным товарищем его ратных дел, звали его Болех, был он из рода Ястржембец. Он спрыгнул с коня, бросил поводья находившемуся при нём отроку и подошёл к девушке. Долго недоумевал, что ему делать дальше.

— Успокойся, девушка, — заговорил наконец ласково Болех, — теперь косолапый безопасен…

Слыша за собою хруст сучьев, ломавшихся под тяжестью всадников и коней, Людомира ещё больше испугалась и молчала. Болех долго стоял над нею в полном молчании, не понимая, что же здесь произошло.

— Скажи, что с тобой, милая девушка? — спросил он.

Голос, в котором звучало сочувствие, заставил Люду выпрямиться и поднять глаза. Её глаза, в которых стояли слёзы, показались Болеху нестерпимо тоскливыми.

— Отец, — произнесла она, показывая на тело, подле которого стояла на коленях. — Я пришла похоронить его…

Эти слова вызвали сочувствие и у окружающих.

— Отец… отец! — отозвались несколько человек, но никто из них не понимал, что всё-таки случилось и почему здесь столько повешенных.

На поляну въезжали остальные всадники; они окружили Люду и убитого медведя, все смотрели на лежавшие на земле и болтавшиеся ещё на дубах тела несчастных.

Кто-то из отряда, по-видимому, слыхал от киевлян о расправе Мстислава и знал, как он расчищал своему отцу путь в город.

— Ого-го!.. — воскликнул этот человек. — Так вот где Мстислав вершил своё правосудие!

Эти слова вызвали у девушки жалобный вопль, она нагнулась над трупом отца и стала покрывать его поцелуями и слезами.

— Бедный мой, бедный отец!.. Чем же ты провинился, что они отняли у тебя жизнь?

Сцена эта произвела тяжёлое впечатление на присутствующих, но все хранили молчание, не зная, что делать.

Один из всадников обратился к Болеху:

— Не плакать же ей здесь целый день!

— Надо бы отвезти её домой! — заметил Болех и потом как бы про себя прибавил: — Дать бы знать на княжий двор… да похоронить старика… и других — тоже… Не ждать же, пока их растерзают дикие звери!

Кто-то из всадников громко заметил:

— Изяслав велел своему сыну повесить их, а теперь станет хоронить? Вздор какой!

Разговор прекратился, но вопрос, что делать с молодой девушкой и мёртвым, не был решён.

— Ну-ну, довольно плакать, красавица! — произнёс Болех. — Я прикажу отвезти тебя домой, при мёртвых оставлю стражу, а потом пришлю людей, чтобы похоронить твоего отца.

Речь Болеха привела Люду в чувство.

— Не пойду, — отвечала она. — Не могу я оставить его здесь на поругание.

— Но и тебе здесь нельзя оставаться, — заметил Болех.

Люда как будто не слыхала его слов, но, когда Болех повторил, что он поставит стражу подле мёртвых, перестала плакать и недоверчиво взглянула на него.

Он понял её сомневающийся взгляд.

— Мечек! — крикнул он одному из всадников. — Возьми ещё двоих и останься здесь, пока я не пришлю людей похоронить умерших.

От отряда отделилось несколько охотников. Болех посадил Люду к себе в седло. Она не сопротивлялась и не произнесла ни одного слова, точно онемела. Отряд в беспорядке выехал из чащи на тропинку, построился в ряды и медленно двинулся в направлении Крещатика, вступив на мостик, небрежно перекинутый через ручей, который стремил своё течение между вербами к Днепру.

За ручьём тропинка круто взяла в гору. Проехав порядочное расстояние, отряд спустился вниз, где лес уже редел. Направо тянулась дикая пуща, а налево, между разбросанными там и сям деревьями, отражался Днепр широкой длинной лентой. За ним зеленел Турханов остров и блестел на солнце крест монастыря Святого Николая.

Здесь дорога разветвлялась: одна развилка вела на Берестово, другая, налево, за Печерскую лавру, на Выдубичи, где стоял княжеский терем, называвшийся Красным двором. Расположен он был над Днепром, в очаровательной местности, всего за год до этого построенный и отведённый для короля Болеслава.

Людомира блуждающим взором скользила по окрестностям, не понимая и не чувствуя, что вокруг неё происходит.

По дороге отряд не встретил ни одной живой души; люди прятались в хаты и мазанки, а то уходили с жёнами, детьми и скотом в Дебри, так как вести о расправе Мстислава облетели все окрестности и нагнали страху.

Когда отряд выехал на поляну, Людомира спросила;

— Куда ты меня везёшь?

— На Красный двор, — отвечал Болех.

В ту же минуту между деревьями замелькал частокол и показались постройки Красного двора.

Детинец был переполнен солдатами. Когда Болех въехал в него, дружинники, видя в седле женщину, по обыкновению стали шутить.

— Эге, брат! — говорили они развязно. — Ты, кажись, не зевал.

Болеху не понравилось шутливое замечание.

— Да, не зевал… — холодно отвечал он.

— Где же ты поймал эту лань?

— Это моё дело!

— Конечно, если поймал, так твоё, и никто у тебя не отнимает…

Пока Болех огрызался, его спутники успели уже рассказать другим обо всём случившемся и вызвали своим рассказом сочувствие к девушке.

Молчаливая и задумчивая, Люда стояла неподвижно перед рундуком.

Дали знать королю, который находился в горнице. Спустя несколько минут он вышел в сени под рундуком и, удивлённый, загляделся на красивую девушку.

Людомира, сложив опущенные руки, безучастно смотрела перед собой и ничего не видела.

Король обратился к кучке стоявших воинов:

— Откуда ты взял, Болех, эту пленницу?

— Это сирота, милостивый король, — отвечал тот, подходя, и принялся рассказывать ему о приключившемся.

Их беседа вывела Люду из оцепенения.

Она подняла на короля свои прекрасные голубые глаза и пристально взглянула на него, будто узнавая. Затем окинула взглядом весь двор, и ей показалось, что рыцари, кони и тот, кого называли королём, были знакомы ей, что она уже видела их где-то… Она силилась припомнить.

Вдруг девушка закрыла лицо обеими руками и вскрикнула:

— Боже, Боже!..

В её воображении возник образ, который ещё так недавно был вызван силою заклинаний… Она узнала воинов, коней и короля… Король — это тот самый человек, который представлялся ей ехавшим впереди отряда воинов, когда она в памятный ей вечер смотрела в оконце своей девичьей светёлки, и которого она видела стоящим на верхушках деревьев в саду её отца.

«Суженый» явился ей во второй раз.

Однако никто из окужающих не понял её внезапного возгласа.

Болеслав подошёл к Людомире.

— Успокойся, красавица! — заговорил он. — Мы не причиним тебе зла. Правда, может, ты опасаешься нас, но мы не так злы, как ты думаешь.

Девушка хранила молчание, она дрожала.

— Как же нам звать тебя, милая?

— Люда, — тихо ответила она.

— Ну, успокойся, моя днепровская русалка! — И король положил руку на её плечо. — Я сейчас пошлю людей привезти твоего отца… Где ты желаешь его похоронить?

Людомира подняла на него голубые глаза.

— Не… знаю…

— Где хочешь, там и похороним.

— У могилы Аскольда… а то на Выдубичах, — отвечала она. — Там ему будет спокойнее.

Ободрённая вежливостью и добротою Болеслава, Люда немного успокоилась.

Король велел её поместить в верхних горницах терема, намереваясь отослать к родным, когда немного утихнет военный шум.

Как только прошёл первый страх, вызванный её присутствием среди незнакомых людей и она уже могла дать себе хоть какой-то отчёт во всём происшедшем, у неё возникло чувство, повергшее её в изумление. Она увидела вокруг богатство, роскошь, точно волшебная рука перенесла её в заколдованное царство, чтобы она скорее позабыла только что пережитые ею страдания. Её нарочно окружили всем этим таинственным блеском? А как же ещё объяснить эту перемену? Горенка в тереме была украшена мрамором и позолотою, потолок и стены расписаны цветными узорами. Всё было так царственно, великолепно, будто какая-то королевна жила в этом заколдованном тереме и лишь на время покинула его, чтобы поохотиться в ближайшем лесу.

Воображение дорисовывало эту таинственную картину, на которой была изображена сама она. Разгорячённая фантазия девушки нуждалась в ответе на собственную мысль, она копалась в своей памяти, но не могла его найти. Вдруг ей подумалось, что это Изяслав приказал привести её насильно в его дворец, чтобы замучить, как замучил её отца, и тогда снова перед нею возникла та ужасная картина, которую она видела в Дебрях. Потом Люда решила, что её похитил змий крылатый и унёс в хоромы королевича Валигоры. Ей даже померещилось далёкое пение: это её убаюкивали для того, чтобы она уже никогда не проснулась.

По-прежнему загадка оставалась неразгаданной.

Вдруг она как бы пробудилась от волшебного сна и спросила себя: «Где я?» Подойдя к окну, прислушалась и глядела, глядела — кругом незнакомая местность… Вдалеке блестела какая-то река, вероятно Днепр; шумели в синеве вершины деревьев, и совсем рядом шёл разговор на непонятном ей языке. И снова в её головке зарождался безответный вопрос: «Где я?»

Неуверенность, неизвестность и тревога сменяли одна другую; перед глазами мелькали таинственные картины, написанные на громадном кровавом полотне поляны, где она отыскала тело повешенного отца. Среди прочих волнений девичьего сердца ей как будто кто-то шептал: «Не бойся… это он, твой суженый, запер тебя здесь… Это королевич Валигора, искавший для себя самую красивую жену… Это он ехал за нею во главе вооружённого отряда, нашёл и привёз в свои хоромы… Чего тебе бояться! Посмотри, какое здесь богатство и роскошь, сколько золота, тебе будет здесь хорошо… О ком тебе тужить? У тебя был лишь отец, но его уже никто не воскресит…»

И она на минуту успокаивалась.

Потом опять, откуда-то из глубины сердца, что-то накатывало… Неужели совесть?..

Уже смеркалось, а она сидела одна в полумраке светёлки и руками сжимала голову, а какой-то голос всё шептал настойчиво: «Возвращайся домой, здесь тебе не место! Ты оставила девичий терем в отцовском доме… вернись… не доверяйся обольстительному пению русалок. Они увлекают тебя в хрустальные дворцы подводного царства, усыпляют твою совесть роскошью, приручают, а потом схватят и защекочут и вместо хрустальных дворцов похоронят тебя на дне Славутича[133]… Теперь они манят к себе, а потом, когда ты проснёшься, столкнут в глубину, и ты никогда не увидишь горячего солнца, голубого неба и сада, окружающего дом твоего батюшки, где ты играла ребёнком и засыпала в тени деревьев, убаюкиваемая матерью и Добромирой».

Этот невидимый голос сжимал её сердце и грудь тоской, исторгал рыдания и говорил на понятном ей одной языке: «Вернись, вернись!..» Заслушавшись, она продолжала сидеть в темноте.

Вдруг дверь тихо отворилась, и в комнату вошли на цыпочках покорные служанки и спросили: не прикажет ли она чего-нибудь? Она не знала и даже не думала о них, они сами пришли, точно их нарочно для неё прислал волшебник.

Этот долгий и тяжёлый день слёз, страха и волнений уложил девушку в постель, она — заснула. И снился ей прежний, знакомый сон: её суженый, тот самый, которого видела она, возвратившись с посиделок, в окошечке своей светёлки, видела, как он проезжал над деревьями отцовского сада, видела потом на крыльце Красного двора, окружённого воинами, закованными в доспехи. Ей грезилось, что это королевич Валигора, который похитил её, унёс и спрятал в заколдованных хоромах… Там она жила одна, и ей там было спокойно и хорошо, она чувствовала себя счастливою возле королевича. Убаюкиваемая приятным сном, девушка проспала до утра…

Людомира поселилась на Красном дворе. Хотя Болеслав обещал отослать её домой, как только стихнет шум в городе, он этого обещания не выполнил.

Пережитое так повлияло на девушку, что она не могла себе дать отчёта в своём положении, её охватили равнодушие и тоска — она не могла ни о чём думать.

В продолжение нескольких дней, кроме девушек, прислуживавших ей как королевне, никто к ней не входил. Из окна она видела только широкий Днепр, уходивший далеко-далеко к горизонту, да на дворе — движение коней и солдат. И больше ничего.

Через несколько дней она пожелала вернуться домой, просьбу свою передала через одну из девушек.

Вскоре после этого в терем к ней вошёл красивый рыцарь, и она осталась с ним наедине.

Неизвестное ей доселе чувство овладело ею, когда она встретилась взглядом с этим человеком. Ей опять показалось, что это он и есть, суженый, предсказанный бесчисленными сказками и песнями, на которых она была воспитана. При виде его она не могла вымолвить ни слова. Ею овладел страх, она не знала, что делать, а кто-то всё нашёптывал ей, что это и есть её суженый, и он король ляхов.

Несмотря на своё суровое лицо, он так ласково, так нежно говорил с ней, что его слова казались песнями.

— Ты хочешь вернуться? — спросил он.

— Мне скучно здесь, — отвечала она, глядя ему прямо в глаза, и голос её дрожал от волнения.

— Подожди ещё, — ласково сказал король, привлекая её к себе и целуя. — Потом, быть может, тебе не будет скучно.

Она не отвергала его поцелуев, хотя до этой минуты её лица и даже лба не касались ничьи губы. Ей показалось, что от его поцелуя по её лицу пробегает огонь, и в волнении она не знала, что ответить.

— Милостивый… господин… — только и пролепетала она.

И они встретились взглядом и будто все сказали друг другу.

— Останься, дитя моё… — проговорил король. — Ты можешь вернуться в любое время, когда захочешь.

И Людомира осталась. Какая-то могучая сила привязывала её к этому смуглому лицу и голубым глазам. Она любила короля и скучала по нему. Когда он был дома, искала его взглядом во дворе среди вооружённой дружины. А когда он уезжал, следила за ним глазами, пока его золочёный шлем не скрывался из виду, и, если он долго не возвращался, стояла у окна, смотрела и ждала… ждала с беспокойством каждый день. Зато, когда он возвращался, ей казалось, с ним возвращались спокойствие и счастье.

Прежде она больше тосковала по дому, а теперь привыкла к новому жилищу и тосковала только тогда, когда король долго не возвращался. Стоило ему появиться на пороге терема, она радостно кидалась к нему. В сердце девушки зарождалась любовь, она всё росла и приковывала её к королю. Люда была благодарна ему за доброту и ласки. Она чувствовала себя одинокой и всё больше привязывалась к королю. Она любила его за любовь к ней.

Ей не было нужды скрывать это чувство ни перед собой, ни перед людьми; она любила и не считала это преступлением, любила, как может любить только молодая девушка. С каждым днём она всё больше чувствовала, что эта любовь становится для неё потребностью. Поэтому изо дня в день откладывала свой отъезд с Красного двора в оставленный ею отцовский дом. Потом в конце концов этот отъезд стал совершенно невозможным… Теперь ей нечего было тужить по прежней жизни, она нашла новую, ещё незнакомую ей жизнь — в сердце короля: расстаться с нею было чересчур тяжело, просто невозможно.

Через несколько недель своего пребывания на Красном дворе Людомира вспомнила о своей доброй старой мамушке Добромире и заскучала по ней.

Между тем мамка одиноко жила в опустевших хоромах Коснячко. Едва услышав, что воеводу увёз на княжий двор Славоша, известный всем киевлянам разбойник и палач, все отроки и гридни со страха разбежались. Всё ещё шло кое-как, пока Люда жила дома, но вот и Люды не стало, она ушла и бесследно пропала.

Добромира, сидя в светёлке Людомиры, по целым дням пряла пряжу и смотрела в оконце, не увидит ли дорогого лица своей Люды. Посередине двора, свернувшись кренделем, лежал верный пёс; при каждом шорохе на улице он поднимал голову и прислушивался, уж не знакомый ли это голос, но, убедившись, что нет, клал голову между лапами и опять лежал неподвижно. Добромира и он охраняли дом и добро воеводы.

Однажды за два или за три часа до захода солнца кто-то робко постучался в калитку. Добромира не слыхала стука, услышал его пёс, он поднял голову и зарычал. Вскоре он замолчал и, насторожив уши, повернул голову к воротам; затем встал, потянулся, тряхнул лохматой шерстью и медленно пошёл к воротам. Подойдя к калитке и воткнув нос в щель, он понюхал воздух и завилял хвостом… Какое-то беспокойство овладело им: он отбегал от калитки, становился посреди двора и смотрел на окно, у которого сидела Добромира, как бы желая обратить её внимание; потом опять вернулся к калитке, понюхал воздух, помахал хвостом и наконец завизжал.

Стук в калитку усилился. Услыхала ли старуха стук на этот раз или её внимание было привлечено визгом собаки, но она встала, спустилась вниз и подошла к калитке.

— Кто там? — спросила она.

— Отворите! — отозвался чей-то женский голос. — Я пришла с весточкою…

Сердце старухи дрогнуло. С горячечной поспешностью она отодвинула засов и отперла калитку, в неё вошла незнакомая ей девушка.

— Люда прислала меня за вами, — сказала она.

— Люда… Люда… Да где же она?! — радостно воскликнула Добромира. — Бедное дитя!..

У девушки был несколько смущённый вид.

— Где Люда?.. Говори скорее.

— На Красном дворе…

Мамка сразу не поняла.

— Где, где? — переспросила она.

— Около Выдубичей… На Красном дворе… в обозе ляшского короля.

Добромира всплеснула руками от страха и удивления.

— Бедная Люда! — воскликнула она и вперила свои глаза в девушку, как бы спрашивая о подробностях, но девушка ответила другим восклицанием:

— О, она так счастлива, так счастлива!.. И только желает, чтобы вы были при ней.

— Счастлива?

— Да. Её король так любит…

— Король? Какой король? Ляшский?

— Ну да, Болеслав…

Всё это для Добромиры было загадкой: как Люда очутилась на Красном дворе, где её увидел король, что это за счастье и любовь, о которых упомянула девушка! Однако сердце старухи преисполнилось радости, потому что ту, которую она вскормила своей грудью, полюбил король и она с ним счастлива.

— Посиди же, моя голубка, на рундучке, — обратилась она к девушке, — отдохни… Я только запру все двери, и мы пойдём…

Не прошло и получаса, как Добромира с девушкой уже были в дороге.

Всё произошло так внезапно, что старуха даже забыла зайти к Брячиславовой и поделиться с нею известиями о Люде. Но ей хотелось поговорить, порасспросить!

Она знала, что Мстислав велел повесить воеводу, что Люда пошла искать тело отца, а нашла ли она его, об этом ещё никто ей не сказал. По дороге девушка рассказывала ей чудеса о том счастье и роскоши, которыми окружена на Красном дворе её питомица Люда.

— А Люда нашла ли отца-то? — спросила старуха.

— Да, нашла и похоронила его близ Аскольдовой могилы.

Она рассказала и о том, каким образом Люда отыскала его и как попала на Красный двор.

Солнце уже зашло, когда обе женщины выходили из лесу и перед ними замелькали постройки двора.

— Вот и Красный двор, — заметила девушка.

Добромира глубоко вздохнула.

— Замучилась я, — отвечала старуха.

— Отдохнёте у Люды… Она, наверное, нас высматривает с нетерпением.

Старою мамкою овладели приятные чувства.

— Какое доброе да ласковое дитя! — сказала она как бы про себя.

Наконец они пришли на Красный двор.

V. Пир на княжьем дворе

Пировальная гридница на княжьем дворе могла вместить несколько сот человек. К ней с обеих концов примыкали две другие поменьше. Посередине залы стояли в два ряда колонны, подпиравшие потолок. Княжеская гридница служила исключительно для пиров и приёмов, для жилья имелся второй этаж. В данное время княжий двор занимал Изяслав. Обычно здесь князья жили только осенью и зимой, а весной и летом уезжали в свои летние терема, которых в окрестностях Киева было немало: Красный двор, Красница, двор на Берестове, Олегов двор на могиле Аскольда и терем Ольги над Днепром, неподалёку от деревянной церкви Святого Андрея. При настоящих обстоятельствах Изяслав вынужден был жить в городе, именно на княжьем дворе. Кто жил на княжьем дворе, тот и княжил в Киеве. Это вошло в обычай, в поговорку, слагавшуюся сто лет. В нём жила Ольга, Святослав, Владимир и Ярослав. Собственно говоря, этой традиции Изяслав не придавал особенного значения и не она привязывала его к княжьему двору: ввиду сложившихся обстоятельств это место было для него самым удобным, так как он мог свободно следить за всем, что предпринимали киевляне — чтобы они, не дай Бог, не пригласили на великокняжеский стол Святослава или Всеслава. Поэтому вполне понятно, что он предпочёл княжий двор всем пригородным теремам.

В большой гриднице во всю её длину, как равно и в примыкавших к ней комнатах, были поставлены длинные столы. В большой зале, предназначавшейся для князей, стол покрыли полотенцами, расшитыми цветными нитками; там и сям разбросаны были петухи, лебеди, фантастические грифы. Полотенца заканчивались широкой каймой, украшенной цветами и арабесками, сделанными крестиком. В обеих смежных горницах дубовые столы ничем не покрывались; их гладкая поверхность только по углам была украшена грубой резьбой, по-видимому, местных мастеров.

Сервировка княжеского стола была замечательно богата и обнаруживала византийскую роскошь, к которой богатые соседи приучили русских князей. По краям стола с равными промежутками были расставлены серебряные тарелки; рядом с каждой положена круглая серебряная ложка и нож, оправленный оленьим рогом. Середину стола занимали серебряные и золотые блюда различной, бросающейся в глаза величины. Одни были узкие, длинные и плоские, с длинными серебряными ушками; другие — поменьше, овальные, а некоторые из них совсем круглые. Каждое из этих блюд имело особое назначение: первое называлось бараньим, второе — лебяжьим, третье — куриным, потому что на первом помещался целый зажаренный баран, на втором — лебедь, а на третьем — куры или дичь. Таких блюд было бесконечное множество. Между ними стояли отличающиеся разнообразием форм чаши, рога и кубки с резными ручками — в виде змеиной головы, головы медведя или клюва совы.

Один конец стола отличался ещё большим богатством: на нём тарелки и ложки были из чистого золота, чаши более изящной резной работы и больше по величине. Этот конец стола назывался княжьим, и здесь сидели князь Изяслав с сыном, Болеслав, Болех Ястржембец и ещё несколько выдающихся воевод и посадников, которые были приглашены самим князем. Изяслав и Болеслав сидели на возвышениях.

Когда все сели за стол, в гридницу вошло несколько отроков, одетых в одинаковое богатое платье: красные кафтаны без рукавов, чёрные лисьи шапки; на шее у каждого красовалась гривна на золотой цени. Они шли по два в ряд прямо к княжескому концу стола и, поклонившись низко князю и королю, остановились. Один из отроков, шедший впереди всех и исполнявший обязанности крайчего[134] и виночерпия, украшенный, кроме гривны, золотым кольцом в левом ухе, сделал шаг вперёд, снова молча поклонился князю и гостям и громко сказал:

— Милостивый княже, кушанье готово.

— Подавайте! — коротко отвечал Изяслав.

Отроки снова поклонились князю и гостям и начали собирать блюда со стола и уходить парами, как пришли; оставшиеся принялись наливать в чаши и кубки мёд.

Через минуту стали вносить кушанья. На первом блюде был лебедь, который подавался только на княжеских пирах, как неизбежная принадлежность стола в торжественных случаях. Крайчий поставил первое блюдо перед князем и королём; за первым блюдом последовали другие, так что стол в несколько минут заставился разнообразными кушаньями, и каждый из гостей выбирал себе, что ему нравилось. В общем никто не стеснялся присутствием князя или почётных гостей. Для питья подавали хмельной мёд; только князю и почётным гостям наливали в рога и кубки дорогие греческие вина.

Под влиянием выпитого мёда и вина у всех развязались языки, застолье становилось шумным.

В разгаре пира, среди звона ножей, тарелок и чаш, как бы вторивших весёлому настроению и свободному выражению чувств пирующих, грянул величальную песнь в честь князя и гостей хор певцов.

То не солнышко светит весело,

То Изяслав пирует со друзьями;

То не звёздочки светят на землю,

А огнём блестят княжьи очи:

Взглянет на кого — тому шубу сулит,

Молвит слово — точно чашей дарит.

Возле князя пирует дружина его,

Рядом гость, круль[135] полянский, сидит,

Знают силу его, мощь державной руки

И отвагу в той земле-то мадьярской,

Острие меча уж давно притупил

Он на вражеской шее немецкой.

Бояны замолкли. Оживлённый разговор да звуки серебряной и золотой посуды заглушили последние слова песни.

— Да здравствует князь наш! — крикнул кто-то на «сером» конце, где сидела дружина.

Варяжко, сидевший недалеко от князя, нахмурился и повёл косо глазами на дружинников; мёд уже произвёл своё действие на его голову.

— А какого князя вы хвалите? — резко спросил он. — Того ли, который в песне шубами дарит, или того, которого мы должны дарить куницами да соболями?

Казалось, на эти слова никто не обратил внимания, бояре продолжали шуметь, чокаясь и осушая чаши.

— Многие лета милостивому князю! — отозвался с другого конца стола боярин Чудин, желавший польстить князю.

Несмотря на общий шум, слова Варяжко не остались незамеченными князем. Они кольнули в самое сердце; видно было, что он в гневе и старается овладеть собой.

— Мне кажется, Варяжко, — проговорил он, — что из Белгорода ещё не принесли ни одной куницы…

Варяжко не растерялся.

— Успеешь, — резко отвечал он, — ещё доберёшься и до Белгорода… если киевлян успел побороть…

— Поборол, потому что они хотели бороться со мною, — возразил Изяслав. — Где борются, там один должен быть побеждён.

— Хорошо говоришь, князь! Жаль только, что ты побеждаешь своих, а половцев не умеешь победить.

— С Божьей помощью одолеем и половцев.

Варяжко на минуту задумался.

— А с чем же выступишь на половцев теперь? — спросил он, помолчав. — Ведь старой отцовской дружины ты не уважаешь… Воевод всех перевешал… Разве с Чудиным и Славошей пойдёшь на войну? Ты не любишь народ, а народ не любит тебя! Пока этот молодой король сидит у нас, — и он кивнул в сторону Болеслава, — половцы молчат… у них тоже ведь собачье чутьё! А едва только гость уедет, и ты не справишься с ними… опять будет беда.

Эти резкие, правдивые слова вызвали неудовольствие у пировавших: одни сердились на Варяжко за то, что он препирается с князем на пиру, другие говорили, что он отравляет веселье.

— Эй ты, старик! — крикнул Чудин. — Какой это мёд развязал твой язык?.. Не вишнёвый ли?

— Тот самый, который вам голову отуманил, — нисколько не смутившись, отрезал Варяжко.

Словом, и речи обнаружили, что есть две партии: старая, которая не могла забыть и простить Изяславу самоуправства, с каким он насиловал права и обычаи киевлян, пренебрегая боярами и воеводами своего отца; и новая, состоявшая из молодых да зелёных, отдавшихся князю за соболью шубу. Старая партия сторонников всё ещё была сильна и страшна Изяславу. Сначала ему казалось, что, наказав смертью или тюрьмой тех, кого считал для себя опасными по тем или иным причинам, он избавится от внутренних врагов. Однако с каждым днём он убеждался, что наказать всех невозможно, потому что все киевляне и посадники, которых ещё Ярослав посадил на места, были против него. Хотя они покорились ему из страха, но при первом удобном случае возвышали голос. Если бы не посредничество Болеслава, то между киевлянами и Изяславом произошла бы резня ещё в тот день, когда он вернулся в Киев и сел на оставленный им великокняжеский престол.

Молодые сторонники были слабы и невлиятельны, в большинстве своём это были слабовольные льстецы, покорно кланявшиеся Изяславу за соболя и гривны. Но в то же время если старики не особенно жаловали польского короля, то молодые совсем не переносили его пребывания в Киеве. Им казалось, пока Болеслав сидит в Киеве, на Красном дворе, Изяслав должен делить с ним великокняжескую власть, и что тот играет при князе роль опекуна и посредника. Дальше этого они ничего не видели.

Шутки и препирательства начались с обеих сторон, тем более что мёд, подливаемый в кубки, одних побуждал к весёлости, а у других вызывал глубоко затаённый гнев.

Отрок наливал в эту минуту мёд в чашу Варяжко; Чудин бросил на него злобный взгляд.

— Не пей, старик, — громко сказал он, желая обратить на себя внимание князя, — в Белгород не попадёшь…

— На Оболони застрянешь, — прибавил кто-то.

— Половцы схватят тебя…

Варяжко нетерпеливо разглаживал бороду и кусал усы.

— Половцы хитры, — отозвался он, помолчав. — Они знают, когда можно нападать на город… Когда в Киеве такая дружина, как вы, то они каждый день поят своих коней в Лыбеди, а вот теперь, когда в городе дружины ляшские, пусть попробуют… Небось и носа не покажут.

Вся эта перепалка очень не нравилась Изяславу, но он молчал, продолжая беседовать с королём.

Между тем Чудин старался выслужиться перед князем.

— Полно болтать, старик! — обратился он к Варяжко. — Ведь прежде у нас не было ляшского короля, а мы сражались, однако, и с Всеславом и с половцами…

— Сражались, но были биты…

Пир принимал неприятный характер для Изяслава; да и положение короля становилось двусмысленным. Приходилось заминать обострившийся разговор.

— Не меня боятся ваши враги, господин посадник, — сказал король. — У меня и со своими немало хлопот…

Затем он наклонился и по-приятельски взял Изяслава за бороду.

— Не меня, — продолжал он, — а вот кого вам надо бояться, этой умной головы!..

Изяслав усмехнулся, поняв мысль Болеслава.

— Милостивый король, — спокойно возразил Варяжко, — мы не бояться хотим нашего князя, а любить, поэтому хотим, чтобы и он нас любил.

Изяслав, пользуясь лучшим настроением присутствовавших, вызванным словами короля, со своей стороны постарался сгладить неприятное впечатление.

— Иногда и наказать не мешает, — сказал он. — Тяжело бывает наказывать, а всё-таки надо. Ты знаешь, Варяжко, что и отец мой наказывал дружинников, когда они не слушались его, а народ любил его. Когда дружина провинилась, он пригласил её на пир и задал пир кровавый… а когда до него дошла весть о злодеяниях Святополка, он пожалел о содеянном: «Жаль, что вчера я велел перебить мою дружину, теперь она как раз пригодилась бы мне».

Молодые дружинники, льстя князю, дружно закричали:

— Ты прав, князь! Кто заслужил, того следует наказать…

Старики молчали. Слова Изяслава звучали угрозою для них.

— А вас, киевляне, я позвал не на отцовский пир, — продолжал князь, помолчав. — С вами я хочу жить весело, в дружбе и любви.

Он кивком подозвал отрока, исполнявшего обязанности виночерпия, и шепнул ему что-то на ухо, чего среди общего шума не было слышно. Отрок наполнил чашу греческим вином и, поклонившись белгородскому посаднику, подал ему.

— Князь посылает вашей милости, — проговорил он.

Это было доказательством милости и прощения.

Варяжко встал, принял чашу и, повернувшись в ту сторону, где сидел князь, произнёс с поклоном:

— Если ты желаешь жить с нами в дружбе, то пусть тебе, милостивый княже, дружба будет наградою.

И он выпил чашу до дна.

Подле Варяжко сидел хмурый Вышата, он прислушивался к препирательству соседа с князем и молчал, а когда спор утих, обратился к нему:

— Ты уж чересчур лаешься с князем.

— Не по головке же гладить его?.. Не за что…

— Правда, что своих гладить не за что, но не стоит гладить и пришлецов… разве за то только, чтобы ещё гордыни прибавилось.

Не понравились эти слова Варяжко:

— А тебя какая змея ужалила? Давно ли ты порицал князя, а теперь хвалить вздумал… Разве у тебя не было глаз и ушей, разве ты не видал и не слыхал, что он проделывал с нами?

Вышата не знал, что ответить.

— Надоедаешь ему и дразнишь… — наконец произнёс он, — точно нарочно, что ли, злишь?..

— Я правду говорю, а больше ничего!

— Зла не исправишь злом, надо поискать чего-нибудь лучшего.

При этом Вышата засмеялся принуждённым глухим смехом.

— И плакать не каждый сумеет! — прибавил он. — Вот Люда скоро утешилась.

— Зависть в тебе кипит, — обрезал его Варяжко. — У тебя Люда на уме, а у меня родная земля да народ!

Застольная беседа сделалась веселее, хотя разговор Вышаты с Варяжко не остался без внимания со стороны Чудина. Между тем князь, чтобы окончательно сгладить неприятное впечатление от перепалки, велел позвать плясунов и музыкантов. Они вошли в сопровождении шутов и скоморохов. Вся толпа потешников подошла к князю и низко поклонилась; один из них выступил вперёд.

— Позволь, милостивый князь, потешить тебя и гостей.

Изяслав кивнул.

Так как пир подходил к концу, князь и король встали из-за стола и подошли к окнам, выходившим на рундук, где толпились музыканты. Рундук этот представлял собой род громадного балкона с навесом, где князья нередко задавали пиры своей дружине.

Прежде всего два силача попробовали свои силы. На одном из них торчал высокий колпак из тёмной материи, острый конец его свисал набок. На силаче была тонкая рубашка с полосками, короткая, выше колен. Она была выпущена поверх портов и подпоясана узеньким пояском. На ногах были кожаные лапти, подвязанные ремешками почти до колен. Рубашка у шеи и воротника была вышита цветным стеклярусом. Противник его был в лисьей шапке, а в остальном ничем не отличался от своего собрата, только стеклярусная вышивка на рубашке была другого цвета и другого рисунка.

Противники стали друг против друга и принялись острословить.

— Эй, молодец, откуда ты? — спросил один.

— Откуда? Издалека, любезный, — отвечал другой. — Оттуда, где такие, как ты, не умеют бороться, а за печью сидят да толокно едят.

— Да, угадал… я из тех… из тех, которые бьют таких, как ты…

Они подошли ещё ближе и схватились. Из гридницы послышались поощрительные выкрики:

— А, ну-ка, ребята! Кто кого? Победителю князь даст шубу и чашу мёду.

Но борьба шла вяло.

— На словах мёд едали, а на деле — что зайцы! — сказал кто-то с упрёком.

Силачи мало-помалу входили в раж и, не щадя друг друга, наносили удары.

— Эх ты, рак новгородский! Не туда попал! — крикнул один из силачей, получив полновесную пощёчину от напарника.

— Ты угадал, впрямь новгородский… Ты знаешь, что у нас в Новгороде дома каменные, а руки железные?

И как бы в подтверждение своих слов так хватил противника, что тот зашатался, однако затем подскочил и схватил его посередине туловища.

— Ай да молодец, Нехорошко! — закричали вокруг. — Дуй его, не бойся отца… чужая шкура, у тебя не болит…

Нехорошко, поощрённый этими возгласами, поднял противника, тряхнул им в воздухе и бросил на землю, так что тот застонал и не мог подняться.

Победитель снял лисью шапку и поклонился Изяславу.

— Слава милостивому князю и дружине слава! — крикнул он.

— Подать чашу мёду Нехорошко! — кивнул князь отроку. — И дать ему два соболя!

Нехорошко принял от отрока мёд, поклонился сначала князю, потом гостям.

— Во славу князя и за здоровье гостей и дружины! — возгласил он, выпивая мёд залпом.

Побеждённого подняли и унесли.

После этого князь дал знак музыкантам, сидевшим на возвышении. Их было пятеро: двое играли на охотничьих рогах, один — на гуслях и один — на бандуре; пятый держал в руках металлические тарелки.

Грянула музыка, и начались танцы: искусство плясунов предполагало не грациозность и чистоту движений, а чрезвычайную живость и весёлость, придававшие пляске характер свободных гимнастических упражнений. Гости и дружина смотрели на них с любопытством.

Одни плясуны сменялись другими, и пляска продолжалась бесконечно среди общего шума, гама, звона серебряных чаш.

Между танцами были короткие перерывы, чтобы дать отдых музыкантам; на это время их заменяли певцы.

Было уже около пяти часов утра, когда Болеслав со своими приближенными уехал на Красный двор. Изяслав с дружиною продолжал пировать.

Утренняя заря уже зарумянила край неба, когда дружина Изяслава стала разъезжаться по домам. Вышата под впечатлением услышанного на пиру возвращался домой мрачный, хмурый. Подле него молча ехал боярин Чудин. Оба направлялись к Берестову и уже спускались к Крещатику, как вдруг Чудин заговорил:

— Заметил ты, как Варяжко выслуживается перед ляхами… пьёт за их здоровье…

— Пусть его выслуживается, — процедил сквозь зубы Вышата, — пока Изяслав не придёт в себя… а он скоро опомнится!

— Конечно! — отвечал как бы нехотя Чудин. — Дело клонится к тому, что скоро мы не будем знать, кто княжит у нас на Руси — Болеслав или Изяслав?.. Всеслав бежал, а на его место беда принесла ляхов.

Наступило минутное молчание.

— Да, навёл ляхов, — продолжал, помолчав, Чудин, — на свою голову… Жрут наш хлеб, насилуют женщин, Бог весть чем ещё кончится эта ляшская дружба…

Вышата разозлился.

— И зачем это князь держит при себе этих ляхов? — воскликнул он. — К чему он пьёт с ними и охотится?.. Гнать бы их прочь… Ведь мы прежде обходились без ляхов и теперь можем жить без них.

— Ещё бы не жить! — поддакивал Чудин. — Как прогнать их… Он не смеет: ляхи посадили его на отцовский стол.

Они опять замолкли. Чудин исподлобья посматривал на Вышату, как бы желая убедиться, какое впечатление произвели его слова, но Вышата молчал. Видно было, что каждый думал про себя и скрывал свои мысли. Но Чудину хотелось прощупать своего спутника.

— Впрочем, не ахти как трудно избавиться от ляхов, — пробурчал он под нос, — русских много, ляхов мало…

— Не драться же нам с ними.

— Драться!.. Гм! Всё может быть…

Вышата бросил на Чудина недоверчивый взгляд.

— Сами-то не уйдут, — отвечал он, — им привольно у нас, а Изяслав не прогонит… не посмеет…

Боярин улыбнулся и, наклонившись к уху Вышаты, таинственно сказал:

— Князь давно прогнал бы их ко всем чертям, да только он не хочет накликать беды на свою голову. Отпусти он ляхов, так Всеслав коршуном набросится на Русь, а пока ляхи здесь — боится.

— Коли так, то нечего делать… либо брататься с ляхами, либо…

Чудин сычом посмотрел на Вышату.

— Есть средство, — сказал он. — Убирать их по одному, так, чтобы и родная матушка не могла отыскать костей!

Вышата отпустил поводья лошади, свободно шедшей по узкой лесной тропинке, и молча разгладил усы и бороду.

— Этаким путём мы ничего не достигнем! — заговорил он. — Пока этот королёк будет сидеть у нас, — он показал рукою в направлении Красного двора, — до тех пор мы не успокоимся. Одних уберём, ему пришлют других.

Лицо боярина Чудина в оспинах, поросшее волосами, просияло. Он улыбнулся во весь рот, растянув его до ушей, потом громко рассмеялся. Эхо подхватило его голос и разнесло по Дебрям.

— Ты говоришь словами Изяслава, — заметил он. — Сегодня после пира, когда Варяжко уже успокоился и Болеслав уехал домой, князь мигнул мне, чтобы я подошёл к нему. «Скверное дело, — сказал он. — Болеслав расположил к себе сердце киевлян! Пока он будет сидеть на Красном дворе…» Князь не кончил, но я угадал его думу.

Чудин как бы умышленно поджигал Вышату.

— Да, ты прав! — воскликнул последний. — Довольно нам дружиться с ляхами!..

Его губы сжались, и две глубокие складки образовались над носом. Он стиснул кулак и, грозно махая им в воздухе, произнёс:

— Я скоренько бы справился с ними!..

Боярин широко улыбнулся, бросил взгляд вокруг, как бы желая убедиться, не подслушивает ли их кто, нагнулся к Вышате и вполголоса сказал:

— Князь Изяслав так же думает… Он сам мне сказал: «Слушай, Чудин, если Вышата не свернёт головы корольку, который ухаживает за нашими девушками, так уже, видно, никто не свернёт…»

— Откуда князь-то знает, что ляхи сидят у меня вот здесь? — спросил Вышата, помолчав и показывая на затылок.

Чудин искоса посмотрел на Вышату.

— Как откуда?.. Ты имеешь право, — потом неохотно прибавил: — И возможность… Король и вся его дружина у тебя под боком… Ты можешь воспользоваться случаем… Князь всё это знает.

Разговор опять оборвался. Оба ехали молча по лесной тропинке. Было прекрасное тихое утро. Солнце только начало всходить, пронизывая золотистыми лучами лесную чащу и отражаясь бриллиантовым блеском в каплях утренней росы, повисшей на листьях деревьев. Это была тишина просыпавшегося дня: до их слуха доносились крики летящих лебедей, гусей и уток, они прерывались пением и чириканием мелких лесных пташек. Время от времени громко стучал дятел, слышался голос чёрного дрозда, пробудившегося от ярких лучей солнца, а издалека, из гущи высоких лип Крещатой долины, со стороны Кловского ущелья, доносились соловьиные трели, рассыпавшиеся в Дебрях. В тростниковых зарослях болот не переставая квакали лягушки.

Всадники вслушивались в это шумно пробуждавшееся утро, продолжая свой путь по тропинке, ведшей коротким путём к Берестову. Фыркали их лошади, вдыхавшие утренний свежий воздух.

Каждый думал свою думу, оба хранили глубокое молчание. Они уже подъезжали к горе, из-за которой виднелся угол Соколиного Рога, как вдруг Чудин нарушил молчание:

— Однако соловьи славно приветствуют Добрыню с добрым утром…

По-видимому, боярин хотел снова завязать разговор с какою-то особенною целью.

При имени Добрыни Вышата быстро обернулся.

— Добрыню!.. — повторил он и невольно взглянул в сторону Клова. — Разве он ещё там?.. Ведь говорили, он ушёл в Псков.

— Да где же ему быть?.. Ходил в Псков, да едва унёс оттуда свои ноги… Там не любят шутить… Князь Глеб приказал своим отрокам казнить всех колдунов… Наш старик и сбежал.

— Давно он вернулся?

— Нет, зимою, пока Всеслав княжил в Киеве… О, это умная башка! — прибавил боярин. — Знает, что случится с каждым… Добрыня же предсказал Всеславу, что тот недолго будет княжить в Киеве… и угадал.

Они доехали до поворота небольшой тропинки, ведущей направо.

Чудин вдруг остановился.

— Знаешь, — молвил он Вышате, — что мне в голову запало?

— А что? Молви, боярин.

— Эта тропинка ведёт к Добрыне… Не мешало бы заехать… Спросим старика, пусть скажет нам всю правду… Он должен знать, менять ли нам князя ещё раз? — Он ехидно улыбнулся и лукаво взглянул на товарища.

Вышата тоже принуждённо улыбнулся, но видно было, что он не против предложения боярина.

— Эх-ма, боярин! — отвечал он с напускною весёлостью. — Видно, очень захотелось знать, что тебя ожидает завтра… Но ведь с колдуном не легко справиться.

Чудин угадал желание Вышаты.

— Правду люди говорят, колдуны — бесовское наваждение… а что-то тянет к нему… Коли Добрыня гадает князьям, так, может, и нам…

— Да что тут бобы разводить! — перебил его Вышата. — Надумал ехать, так поедем… Не Бог весть какой крюк сделаем.

Оба всадника повернули на тропинку, ведущую к Кловскому ручью, но так как дорога была узка, то они ехали друг за другом: Чудин впереди, Вышата сзади.

Чудин всё время заговаривал с Вышатой, но он отделывался полусловами и почти не поднимал головы, свесившейся на грудь. Видно, его беспокоила какая-то мысль… Он не был сторонником Изяслава, не пользовался его милостями и не боялся говорить правду-матку, что он доказал во время посольства. Прежде он боялся ляхов, как и другие, но не имел причин ненавидеть их. Когда король приехал на вече к киевлянам и Вышата убедился, что он расположен к народу, то почувствовал даже уважение к нему. Все об этом знали, потому что Вышата не скрывал своих чувств. Тем не менее в данную минуту он думал совсем иначе. На княжеском пиру он защищал Изяслава и спорил с боярами, потому что любил Люду и охотно отдал бы за неё свою жизнь, а между тем Люда находилась на Красном дворе как бы в роли жены короля, которого она полюбила. Поэтому не мудрено, что он беспокоился. Мысль о любимой женщине, которая обнимала другого человека, целовала его губы, шептала слова любви, лишала его покоя. Он любил её совсем не как сестру, которая росла на его глазах и которую он нашивал на руках, и эту девушку он потерял.

Ему было жалко себя, её, ещё чего-то — и стыдно. Жалко собственного счастья, растаявшего как дым; стыдно — своих ровесников и приятелей из дружины: ведь та, которую он любил, быть может, услаждала короля за наряды или золото… По временам ему нашёптывал какой-то голос: «Чем же виноват король?..» Но Вышата не мог простить королю, что его любила Люда. Быть может, он её охотно простил бы, хоть она не любила его, Вышату, но если бы знал, что она никого другого не любит… Но она любила короля, жила на Красном дворе как королева, окружённая почестями и любовью. Она забыла своих подруг, старый отцовский терем и даже себя. И зависть пробуждалась в сердце Вышаты. Часто на пирах княжеских или на охоте, глядя на счастливое, сияющее лицо молодого короля, он чувствовал, как им овладевало бешенство. Он готов был выхватить меч из ножен и вонзить его в грудь счастливого соперника.

Из-за одного ляха он возненавидел всех и метался, как тигр в клетке. Им овладели ненависть и зависть. На пирах он напивался, на охоте — рисковал: ходил один с рогатиною на медведя, с одним луком — на волка; он по целым дням не слезал с коня и проводил время в поле с любимым кречетом. Однако не мог он залить своё горе вином, рёв медведя не мог заставить забыть любимую. Измученный и усталый, он возвращался домой, в горячке бросался на постель и не находил покоя; счастливые лица короля и Люды, обвивавшей его своими руками, преследовали несчастного.

— Будь ты трижды проклята! — восклицал он сквозь сон. — Ты, которая забыла дом своего родителя, девичью честь, старика отца, который не пережил бы этого позора… И ради кого!..

И он вскакивал с постели, хватался за меч, будил отрока и приказывал ему зажигать лучину…

Неудивительно, что Вышата, находясь позади Чудина, неохотно отвечал на его вопросы: его мысли были заняты Людою, перед его глазами являлись одни и те же грустные картины. Чудин, воспитанный в княжеской гриднице, ловкий, осторожный и услужливый, если это оплачивалось, легко догадался, о чём печалится Вышата, и решился извлечь из этого для себя пользу; поэтому он бросал ему слово за словом, заставляя его разговориться. Он давно заметил его тайную ненависть к королю и радовался, что приобретёт для князя такого приверженца, который мог знатно ему послужить. Убедившись, что ненависть эта существует, он сам направился в гости к Вышате и теперь ехал с ним в Берестово, чтобы вместе поохотиться несколько дней. Ему было необходимо сблизиться с Вышатой.

Тропинка, по которой они ехали уже с полчаса, была не особенно удобна для путешествия, так как вилась между деревьями, густо сплетавшимися верхушками, отчего приходилось часто нагибаться, иначе при каждом прикосновении головы к ветвям крупные капли росы обдавали их дождём. После получасовой езды кони стали беспокойно прядать ушами, словно почуяв зверя или близкое жильё. И правда, жильё было недалеко, так как вскоре послышался лай собаки, хотя всадников всё ещё окружали высокие непролазные чащи из лип и клёнов. В утренней тишине, нарушаемой шелестом листьев и лаем собаки, можно было различить журчание воды.

— Теперь недалеко, — проговорил Чудин, поворачиваясь к Вышате, ехавшему сзади.

— Он дома? Как ты думаешь? Чтобы даром не сделали крюк…

— Дома!.. Слышишь, собака лает, вода шумит по лотку, должен быть дома.

Лай собаки становился отчётливее, тропинка как будто делалась шире, и вскоре послышался рёв скота в поле. По обочинам тропинки росла крапива; далее виднелась сквозь разреженные ветви деревьев поляна, за нею показались почерневшие соломенные крыши. Как бы приветствуя их, на тропинку выскочила собака и начала громко лаять и бросаться на лошадей, но видя, что не может их остановить, бросилась в кусты, заливаясь ещё громче. Всадники выехали на небольшую поляну, служившую вместо двора перед домом Добрыни. Они остановились посередине, тихо разговаривая и посматривая на избу, ютившуюся под двумя ветвистыми деревьями.

Изба была невелика, старая, покрытая соломою и почерневшая от дождей и непогоды. Вся крыша поросла зелёным мхом и травою, из которой, точно гиганты, выглядывали колосья ржи и лесной спорыньи. Через тёмно-бурый покров прорывался дым и, чёрными клубами прокатившись по соломе, поднимался к вершинам деревьев, расплывался в воздухе, исчезал в золотистой солнечной выси. Услышав топот коней и лай Бурки, чья-то невидимая рука отодвинула слуховое оконце в стене избы, выглянуло чьё-то лицо, спряталось, и окошечко снова задвинулось.

Невдалеке от всадников, в густой траве, виднелась протоптанная тропинка, она вела через кусты калины и орешника к ручью. За кустами мелькало колесо мельницы, слышался шум воды.

— Кто-то показался и спрятался, — заметил Вышата. — Видно, боятся!

— Ну, здесь некого бояться, да и нечего, — отвечал Чудин и, как бы в подтверждение своих слов, повернулся к избе и громко крикнул:

— Эй ты, старуха!.. Дома Добрыня?

Дверь избушки открылась, и на пороге показалась дряхлая старуха, опиравшаяся на клюку. Она посмотрела на всадников с любопытством, но не без подозрения.

— Дома, — отвечала она, — где же ему быть… Видно, на мельнице… Сейчас позову его к вашей милости.

И старуха, боязливо озираясь, потихоньку поплелась по тропинке к мельнице.

В ту же минуту на тропинке среди пышных кустов показалась высокая фигура ещё довольно сильного старика, шедшего с непокрытой головой. Впереди с лаем бежала собака. Макушка у старика была довольно плешивой, но вокруг волосы были, они спускались на плачи длинные, седые. Борода тоже была седая и длинная. Он шёл не торопясь и рассматривал всадников.

Старушка увидела его прежде других и остановилась:

— Да вот и Добрыня!

Вышата и Чудин повернулись в ту сторону.

Старик, подходя к ним, поклонился в пояс с притворной покорностью.

— А мы к тебе, Добрыня, приехали в гости! — сказал Чудин.

Оба всадника сошли с коней, взяли их под уздцы и медленно пошли навстречу старику, между тем как Добрыня, приближаясь к ним, кланялся, но глядел подозрительно.

— Много чести для нищего и одинокого старца! — отвечал он. — Но мне кажется, что-то у вас другое на уме?

Все трое остановились, переглядываясь и перекидываясь редкими словами.

— Простите, бояре, что не приглашаю вас в избу, там тесно, да и незачем задыхаться нам в душной хате, когда перед нами такая прекрасная и просторная изба!

И Добрыня обвёл рукою вокруг, показывая ту избу, крышею которой служило голубое небо, сверкающее на востоке ярко восходящим солнцем.

— Лучше пойдём к мельнице, — прибавил он, — там по крайности можно привязать лошадей и свободно поговорить!

И Добрыня повернул назад. За ним гуськом пошли Вышата и Чудин, ведя за собою коней.

— Вот, видите, сколько здесь места, как изба-то велика! — заметил Добрыня.

Всадники привязали коней к шлюзу. Чудин подошёл к Добрыне и положил ему руку на плечо.

— Так как же, старина? Что ты на всё это скажешь?

Поначалу показалось, что Добрыня знает действительно обо всём происходящем.

— Что же я могу сказать? — равнодушно спросил лукавый старик. — Вы сидите за столом князя и знаете, с кем он ест, с кем пьёт, с кем дружбу водит, кто ему приятель, а кто ворог. А я что!.. Вот иногда мне листья, а то и вода, падающая с желоба на колесо, а иногда и звёзды, которые смотрят на нас… ну вот иногда кое-что все они и говорят мне, а от людей я ничего не узнаю.

Чудин выказывал нетерпение.

— Нам всё равно, кто с тобою говорит… благо ты всё знаешь, а коли знаешь, то должен сказать, за тем мы и приехали к тебе. Ведь ты же предсказал Всеславу…

— Правда… предсказал. — Добрыня призадумался. — Скажите мне, бояре, как думает князь поступить с тем? — И он показал в направлении Красного двора.

Чудин взглянул на колдуна исподлобья.

— Плохо, — сказал он как бы про себя, — народ льнёт к нему, что мухи к мёду.

— Да, ты прав, боярин! — отвечал Добрыня, гладя свою длинную бороду. — Льнёт народ, льнут девушки, только до добра это не доведёт!

Тут он посмотрел на Вышату, тому явно не понравилось это замечание Добрыни. Он верил, что колдун знает всё, и ему хотелось спросить о чём-то, но было совестно.

— Ну, так как же, Добрыня? — приставал Чудин.

— Гм! Как же? Ляхов нужно прогнать, вот и всё! Пусть идут себе, откуда пришли. Пока этот королёк и его дружина сидят на Красном дворе, Изяслав бесится от злости, не то он князь, не то нет! Ну, а если прогоните ляхов, так и успокоится.

Чудину понравилась речь колдуна.

— Так-так, ты прав, Добрынюшка… Видишь, и Добрыня то же говорит! — прибавил он, обращаясь к Вышате.

Вышата молчал. Добрыня улыбнулся ему, похвала боярина пришлась ему по душе, он сам принялся себя хвалить.

— Старик всё может угадать, — говорил он. — Старик видит там, где вы ничего не видите.

Это послужило поощрением Чудину.

— А если ты так далеко видишь, старик, то скажи, как нам избавиться от ляхов?

— Это уже дело ваше. У вас на то есть боярская дума, есть дружина… при вас вся сила…

— Ну, а как бы ты поступил на нашем месте? — допытывался Чудин.

Но Добрыня не давал решительного ответа.

— Ну, я сам пособил бы своему горю, — пробурчал он, — пока течёт Днепр… пока на дне лежат камни… пока есть липовое лыко…

Он не кончил, как будто испугался.

Чудин понял его намёки, повернулся к Вышате, многозначительно кивнул ему головой и, нагнувшись к уху Добрыни, полушёпотом таинственно сказал:

— Ты правду молвил, и за эту правду милостивый князь подарит тебе соболью шубу и кафтан боярский.

— На то его воля… а по-моему, он должен делать так, как я говорю.

Настала минута молчания, во время которого Добрыня взглянул на призадумавшегося Вышату.

— Ну, а что думает ваша милость? — спросил он.

Захваченный врасплох Вышата не знал, что ответить.

— Да что? — сказал он неохотно. — Князю беда от ляхов, но и мне не веселее.

— Так-то оно так, — проговорил Добрыня, как будто знал, в чём тут дело. — Ведь он отнял у тебя твою сизокрылую.

Вышата нахмурился.

— Отнял… пусть держит… потом расплатится.

Добрыня покачал головой.

— Да тебе-то от этого не легче, когда он станет расплачиваться… Нужно теперь вырвать её из его рук. Зачем кровь воеводы позорить в теремах королевских?

— Я то же говорю ему, — вмешался Чудин. — На силу нужно силою отвечать.

Оба, по-видимому, подстрекали его к мести. Вышата недоверчиво покачал головой.

— Оберегают её! Нам с тобою не отнять… если князь за себя не умеет постоять, так что ему наша обида?

— Вот как! — гневно воскликнул Чудин. — Хотя князь боится ляхов, которых привёл сюда на свою голову, но и то надо сказать — не так страшен черт, как его малюют. Как, Добрыня?

И Чудин выразительно посмотрел на Добрыню.

— Не видал его, не знаю, — тихо отвечал колдун.

Боярин не переставал шутить:

— Давно уже не видал? Люди бают, ты каждый четверг ездишь к нему на Лысую гору вечерять.

Добрыня пасмурно посмотрел на прибывших.

— Вольно вам смеяться надо мною, бояре. А вот тысяцкому из Берестова, верно, не до смеха!

Вышата, задетый за живое, не мог удержаться.

— Мне не жаль девушки, Добрыня! Пусть её любит, кого хочет, на то её воля, но моё сердце болит при виде ляхов. Да разве одна моя Люда в их руках? А всё-таки ни одной не вырвали из рук ляхов.

— А я скажу вашей милости, что есть средство…

В глазах Вышаты сверкнула молния. Он знал, что Люда не любила его, она добровольно бросилась в объятия ляшского короля, но то, что он не может вырвать её из этих объятий, злило и возбуждало зависть. Хоть она его не любила, он готов был пожертвовать собою, только бы вырвать её из рук возлюбленного. Вышата любил изменницу любовью, преисполненной страсти и зависти, любил и не мог заставить себя успокоиться. Ободряющие слова Добрыни нравились ему не как вселяющие надежду на счастье, нет, они поддерживали в нём жажду мести, сулили избавление от зависти.

— Какое? — быстро спросил он.

— Это уже моё дело. Мне жаль тебя, молодой боярин, и я исторгну твою возлюбленную хоть из ада. Да, исторгну, король сам прогонит её… но только по моей воле. Дай мне срок, надо подумать!

— Ну, а как насчёт ляхов? — спросил Чудин.

— Делайте так, как я вам сказал, но только потихоньку… Вы переловите их по одному, словно волков в засаде… Если это вам удастся, то Изяслав останется в Киеве, а если нет, то он так же будет княжить над полянами, как я над вами.

— Говоришь ты гладко, но умно ли, посмотрим! — заметил Чудин. — Возвращаясь из Берестова, заеду к тебе, Добрыня, и, может, пришлю гостей для совета. А пока бывай здоров!

— Поезжайте с Богом, бояре!

— Едем! — сказал Вышата, взглянув на небо. — Солнце уже высоко, надо поспешить.

Они отвязали лошадей, переседлали их, подтянули подпруги, попрощались с Добрынею и той же тропинкой поехали под гору. Через полчаса, когда они опять взобрались на крутую гору, направо от них мелькнул между деревьями Соколиный Рог, ещё окутанный утренним туманом. Вдали замелькала средь лозы и тростников река Лыбедь, и наконец заблистал крест на Берестовском монастыре.

VI. Соколиная охота

Не долго Чудин и Вышата пробыли в Берестове. Боярин Чудин сумел уговорить Вышату перейти на его сторону. Последний, ничего не подозревая о засаде и не догадываясь, что Чудин желает расположить его к себе и умышленно разжигает в нём чувство мести, запутался, как зверь, пойманный в сети. Казалось, оба были согласны во всём и действовали единодушно, но в сущности это было иначе. Один старался выслужиться перед князем, другого угнетала сердечная боль и зависть… Оба не отличались терпением. Вышата только желал узнать, расположен ли к нему князь. Скоро представился случай убедиться: Изяслав призвал его к себе посоветоваться, как прогнать половцев, которые появились недалеко от Киева, появлялись на Лыбеди, нападали на сады и огороды киевлян и даже переправлялись на лодках около Неводницкой пристани, затем ярами и берегами Лыбеди подходили к самому городу. Чудин поехал вперёд, чтобы предупредить князя о том, что Вышата приручён. Через два дня тысяцкий также явился на княжеский двор, и Изяслав встретил его с сияющим лицом.

— Ну что, боярин! Разве у тебя мало рати для отражения половцев? Ведь они у тебя под носом мелькают, а между тем киевляне не дают мне покоя.

Вышата с досадой махнул рукой.

— Эх, милостивый князь, не всем слухам можно верить! Половцы здесь не ради войны, им нужна добыча… Они переплывают реку по десять — двадцать человек, не с ними же нам вести войну? Покажутся, покричат и разбегутся. Не гоняться же за ними.

— Добро молвишь, боярин… Но ты сам видишь это, — прибавил он, подумав, — а народ кричит, что его никто не защищает.

Вышата призадумался.

— У тебя, милостивый князь, есть приятели под боком хуже всяких половцев…

— Они такие же мне приятели, как и тебе! — отвечал Изяслав с гневом. — Довольно уж я насмотрелся на эти забавы и охоты, пора всё кончать… Но раз ты упомянул ляхов, — прибавил он, — то говори, что слышно, ты близок к ним.

— Не много хорошего могу сказать тебе, милостивый князь. Сидят они, как у Бога за печкою, пьют, едят и беседуют с твоими посадниками, воеводами и народом…

Изяслав нахмурился и опустил глаза. А Вышата, точно не замечая этого, продолжал:

— Ляхи скоро поедут на Соколиный Рог охотиться на лебедей с соколами. Там, верно, будут все ляшские старшины, дружина и сам король.

Вошёл Чудин и поклонился князю в пояс.

— Слышишь, — обратился князь к нему, — Вышата говорит, что там, — и он показал рукою в направлении Красного двора, — мои посадники и воеводы пьют и братаются с ляхами.

Чудин опять поклонился.

— Да ведь и я не скрывал этого от тебя, милостивый князь, говорил ведь, не доброе думают на Красном дворе… Прости меня, милостивый князь! — Чудин опять поклонился в пояс. — Но так как тысяцкий здесь, я скажу тебе всю правду, а он пусть подтвердит. У ляшского короля двор больше, чем у тебя; ты приглашаешь к себе на пиры, а там каждый день пир, и кто бы ни пришёл к нему, всяк желанный гость.

Изяслав крутил усы и бороду, сопел; его лицо налилось кровью, глаза заблестели, как у разъярённого тигра.

— Да что тут скрывать перед тобой, милостивый князь! — отозвался Вышата. — Чудин навряд ли видел несколько раз то, что я вижу каждый день.

Изяслав призадумался и опустил глаза.

— Люблю моих друзей, — сказал он, — но и врагов не боялся никогда… Отныне более не буду пить с ними ни мёда, ни вина.

Вдруг он поднял голову.

— Ты говоришь, они думают ехать на Соколиный Рог с соколами, ну, пусть едут… пусть едут… Может, это будет последняя ляшская охота на Русской земле, — угрожающе прибавил он.

Видимо, гнев князя не имел границ: он сидел со сгорбленной спиной и долго думал. Затем вскочил и стал ходить по избе, его лицо пылало.

— Он прокладывал мне дорогу к отцовскому престолу, а теперь торит для себя. Но этому никогда не бывать!

Изяслав смотрел прямо в глаза стоявшему напротив него Вышате.

— Боярин! Ты друг мне?

Вышата поклонился.

— Милостивый князь! — отвечал он. — Мой отец, дед и прадеды были друзьями князей и служили верою и правдой матушке-Руси.

— Хорошо, спасибо! — отвечал князь, несколько успокоившись. — Возвращайся домой… смотри в оба. Ты живёшь ближе всех от гнезда ос, которых много развелось в нашем доме. Я пришлю к тебе посоветоваться.

Вышата понял намёк.

— Моё желание, милостивый князь, чтобы ты был спокоен на Руси и приобрёл любовь твоего народа, — отвечал он. — Клянусь служить тебе верою и правдою, потому вижу, что дело повернулось не к добру.

Вскоре Вышата уехал, и князь остался наедине с Чудиным.

— Этот человек, милостивый князь, сослужит тебе верную службу.

— Да, если Болеслав не подкупит его.

— Не продастся: ведь у него отняли Люду.

— Да, ты прав, — усмехнулся князь. — Где черт не справится, туда бабу пошлёт. Но разве он её ещё не забыл? Ведь он засылал к ней сватов, да она отослала их ни с чем.

— Отослала и не отослала… Старик просил их пообождать, потому девка больно молода. Вышата ждал и дождался, пока король похитил девку из-под носа. Теперь он и рад бы отнять её, да нет силы… Уже и к колдуну ездил.

— Как, к Добрыне? — прервал князь.

— К Добрыне… Тот обещает возвратить девку.

Воцарилось минутное молчание.

— Лжёт он, — отозвался Изяслав, — впрочем, пусть попробует. Вышата мне нужен… не мешало бы его привязать к себе. Конечно, ни словом, ни шубою, ни мёдом я не привяжу его, но можно найти другой подход.

Князь снова замолчал, будто искал средство, чем бы привязать к себе Вышату.

— Где Добромира? — вдруг спросил он. — Ведь мамка Люды ближе всех стоит к ней.

— Добромира на Красном дворе.

— Тем лучше! Надо её умаслить, пусть поговорит с Людою насчёт Вышаты… Это лучший путь к достижению цели, а мы попробуем что-нибудь ещё.

Изяслав велел позвать гридня.

— Отыщи Славошу и прикажи ему прийти на великокняжеский двор, — обратился он к отроку.

Юноша ушёл, за ним следом ушёл и Чудин. Князь остался в гриднице один. Он сел в конце стола на скамью, налил в чашу из кувшина, стоявшего на столе, вина, выпил и доливал почти каждую минуту. Время от времени он быстро вставал, ходил по избе, ворчал, кому-то грозил, крутил усы и бороду, подходил к столу, снова дрожащею рукою наливал мёд в чашу и выпивал. После долгого ожидания дверь княжеской гридницы скрипнула, и посланный отрок показался на пороге.

— Ну, что? — спросил он.

— Славоша здесь, милостивый князь!

— Пусть войдёт.

Через минуту в дверь вошёл какой-то странный человек. На худом, пожелтевшем и сморщенном лице едва заметны были реденькие борода и усы, росшие клочками. Лоб был мал и узок, но быстрые, глубоко посаженные глаза свидетельствовали о проворстве и изворотливости. На нём был линялый зелёный кафтан, подпоясанный красным шёлковым поясом. В правой руке он держал шапку, а левую заложил за пояс. По виду его, однако, нельзя было сказать, что он слуга, напротив, он выглядел человеком, знавшим себе цену.

Изяслав долго не поднимал головы; упорно глядя в чашу с вином, он молчал и думал.

— А, это ты, Славоша? — наконец без всякого оживления спросил он, поднимая голову и зорко вглядываясь в него.

Да, это был Славоша.

Вместо ответа он вынул левую руку из-за пояса и слегка поклонился князю.

— Ты должен мне сослужить верную службу! — медленно проговорил князь.

Славоша снова слегка поклонился в знак согласия.

— На днях ляшский король, — продолжал Изяслав, — намеревается ехать на охоту в Соколиный Рог… Понимаешь? Нужно, чтобы ты повидался с ним… Понимаешь?

Славоша продолжал кланяться, но молчал. Изяслав тоже замолк, склоняясь над столом, он что-то обдумывал.

— Впрочем, это твоё дело. Увидишься ли ты с ним на охоте или дома, мне всё равно… Ведь ты знаешь, что я не забываю своих верных слуг.

Славоша опять поклонился.

— Повидайся с боярином Чудиным…

Славоша упорно молчал, кланяясь при каждом слове.

Изяслав сидел на дубовой скамейке с поручнями, вытянув ноги, Славоша продолжал стоять перед ним с шапкою в руке, переминаясь с ноги на ногу.

— Знаешь Люду? — спросил князь, поднимая глаза.

— Знать-то знаю…

— Она на Красном дворе?

— Да, на Красном дворе…

Опять воцарилось молчание. Славоша смотрел на князя вопросительно. Он угадал, что князь, кроме данного ему поручения, хотел ещё что-то сказать, но не решался.

— Ведь Люда, вероятно, сидит там не по своей доброй воле! — начал князь, сдвинув брови и глядя в пол. — Небось, силою похитил её этот бабник… а потому надо, чтобы и ты силою отнял её у него… слышишь?

— Слышу, милостивый князь!

Изяслав знал о том, что Вышата не жалует Болеслава, и, чтобы привлечь молодого боярина на свою сторону, во что бы то ни стало решил соединить его с Людою. Для этого он готов был выкопать целую пропасть между королём и Вышатой, только бы расположить последнего к себе. Шаг этот был важен для него, и неудивительно, что Изяслав не особенно надеялся на влияние Добромиры на Люду. Вероятно, он был уверен, что из этого ничего не выйдет… К тому же он рассчитывал, что оба его плана можно было исполнить одновременно.

Славоша молча выслушал Изяслава и, когда тот кончил, поклонился и ушёл, не сказав ни слова.

На дворе он встретился с Чудиным.

— Ну, что? — спросил боярин.

— Князь сказал, что ляшский король скоро поедет на охоту на Соколиный Рог, только я туда не поеду, — отвечал Славоша.

Чудин пытливо посмотрел на него.

— Он будет возвращаться через Дебри, — намекнул Чудин.

Но Славоша сам понял поручение князя.

— Да, но там будет Болех, Вшебор, вся дружина, примажется наш Варяжко. А на кой мне бес все они!

Что касается поручения относительно Люды, он даже о нём не вспомнил, считая его второстепенным. Проходя по двору к калитке, они тихо разговаривали между собою, и посторонний, наверно, заметил бы, что они расстались друзьями, так как оба сняли шапки и кланялись друг другу в пояс, как равные. Неизвестно, чем кончилась их беседа, только на другой день оба вдруг исчезли, точно в воду канули, и ни одного из них не было видно ни в Княжьем конце, ни на Великом дворе.

Изяславу очень не нравилось братанье Болеслава с русскими; он смотрел на это с недоверием и страхом, возраставшими с каждым днём. Ввиду того, что половцы начали беспокоить киевлян, он разместил у городских ворот и у застав рать, дружину собрал на Великом дворе, а в городе усилил надзор и ночную стражу. С заходом солнца никого не впускали и не выпускали из города. Таков был приказ князя.

Однако, несмотря на распоряжение властей не пропускать никого, поздней ночью, когда везде уже погасли огни и только на стенах башенок мелькали светочи[136], в Ляшские ворота постучали два всадника. Первого легко было узнать, это был конюх Изяслава; что касается второго, то на нём был надет шлем с забралом, закрывавшим ему всё лицо, и проволочная кольчуга.

— Без приказания князя не велено никого пускать, — сказал стражник, заслышав стук.

— Покажи знак, — отозвался всадник в шлеме и кольчуге, обращаясь к товарищу.

При звуке этого голоса стражник начал всматриваться в говорившего, точно его голос был ему знаком. Конюх вынул знак и показал его. Ворота тотчас открылись, и оба всадника, проехав их, повернули к Подолу.

Ворота снова закрылись, и, когда двое стражников остались один на один, первый спросил у второго:

— Странно… Кто это? У них есть позволение от князя въезжать во все ворота во всякое время.

Другой призадумался, но, поозиравшись, как бы боясь быть подслушанным, произнёс:

— По голосу, кажись, Славоша.

— Славоша? Гм… хорошо же он закрыл своё лицо.

— Хорошо, да, видно, не к добру.

— Да, дело тут не чисто.

— Тьфу, черт бы его побрал, этого разбойника! Хоть бы он свернул себе шею… его уже давно на том свете ищут с фонарями.

Действительно, это был Славоша, и стражники не ошиблись, говоря, что он ехал в Берестово.

Уже начало светать, когда оба всадника доехали до Берестова и уже стучались в ворота хором Вышаты. Издали долетел какой-то шум, похожий на звяканье оружия, топот копыт, ржание лошадей и вой собак. Оба прислушались. Тут открылись ворота, и они въехали во двор. Едва отроки успели принять у них лошадей, как на рундуке показался Вышата.

— Бью челом, боярин тысяцкий!

Вышата любезно приветствовал прибывших.

— Милости прошу, не побрезгуйте моим хлебом-солью!

Все трое на минуту остановились на рундуке.

— Отчего это у тебя, боярин, так шумно в Берестове? — спросил Славоша, невольно прислушиваясь к шуму, доносившемуся до них издали.

— Да у нас всегда весело, — отвечал, сдерживая гнев, Вышата. — Наши гости из Красного двора отправляются на охоту.

— На охоту? Ну, пусть их едут на здоровье… желаю им весело охотиться, — злобно усмехнулся Славоша.

Все вошли в гридницу.

В это время по лесной дорожке, ведущей из Берестова на Предиславино и Василев, проезжал охотничий отряд короля Болеслава, направлявшегося через Дебри на Соколиный Рог. Впереди ехал король; его опережали несколько конных отроков в венгерках для проверки дороги. Рядом с ним ехал верный боевой товарищ Болех Ястржембец, а за ним длинная вереница бояр и сановников Изяслава. Среди них находился Варяжко, который зычно хохотал и рассказывал про охоты, какие устраивались в прежние времена в Дебрях при Владимире и Ярославе на волков и медведей с рогатинами. Отряд тянулся длинной вереницей, так как тропинка была очень узка. За толпой бояр следовал сокольничий с любимым кречетом короля. Кречет спокойно сидел на плече с колпачком на голове, только иногда он приподнимал свои крылья, как бы желая взлететь, но, угрожающе поклокотав, снова успокаивался. Далее двигалась целая толпа отроков, ловчих с соколами и в конце концов толпа конных псарей. Каждый из них вёл на ремённом смычке нескольких псов, подобранных для охоты на волков и медведей. Болеслав нарочно приказал взять с собою собак, предполагая на обратном пути поохотиться на зверей, которых в Дебрях было чрезвычайно много. Ржание коней и вой собак сливались в одну музыку и общим эхом отзывались и в Кловской долине, и на Крещатике; перелетали над мочажинами[137] в лозняк Лыбеди и замирали в лесу на Шулявке и Лысой горе.

Спустившись лесною тропинкою вдоль Кловского потока, к началу Крещатой долины, отряд по широкой песчаной дороге отправился через Василев к Соколиному Рогу, находящемуся налево от долины, как бы вырастая из-под земли и возвышаясь зелёными верхушками деревьев над всеми окрестностями.

Ещё серый утренний туман покрывал вершину Рога, точно пеленою, когда весь отряд приблизился к его песчаному подножию. Сокольничий и сокольники последовали за Болеславом по узкой тропинке вместе с отрядом бояр и гостей, псари же остались внизу. Вообще-то из Красного двора был кратчайший путь к Соколиному Рогу по долине Лыбеди, вокруг Берестова, но эта дорога была чрезвычайно узка и болотиста, так что по ней почти никто не решался ездить, а тем более с таким отрядом.

Солнце уже всходило, когда Болеслав, бояре и сокольники взобрались на вершину Соколиного Рога. Долина Лыбеди уже просыпалась. Утреннее солнце, проникнув золотистыми лучами через расстилавшийся туман, рассеяло его над зелёными мочажинами и густым лесом и осветило всю долину.

Налево, над Лыбедью, тянулись дымящиеся утренней мглой леса, направо — туман уже рассеялся, и наверху холма можно было разглядеть толстые стены, вившиеся вокруг города, точно змеи. Они исчезали за деревьями и зеленью садов и выгибались на закруглениях дугою, как бы подставляя её солнцу. За ними или, точнее, в их окружении, возносились высокие, золотистые купола монастырей Святой Софии, Святого Михаила, Десятинной церкви и многих других. И над этим великолепием поднимался утренний туман, рассеиваемый золотистыми лучами восходящего солнца. Вид этот невольно обращал на себя внимание, и каждый из охотников молча смотрел на эту восхитительную картину. А товарищи короля почему-то были грустны — наверно, тосковали по родине.

Болеслав, оглядывая далёкие и красивые окрестности, обратился к Болеху:

— Не правда ли, какая прекрасная и богатая страна.

— Да, богатая, милостивый король, — отвечал Болех, — но и наш край не хуже…

В его словах звучало что-то вроде упрёка, но Болеслав, казалось, не замечал этого.

— Жаль только, что эти князьки грызутся между собою, как собаки, и делят каждую пядь земли, а между тем половцы рвут её на куски.

— Эх, милостивый король! И у нас не лучше. Здесь князьки, а у нас корольки, а защищать народ некому…

Болех не кончил и призадумался. Какое-то невесёлое настроение овладело им.

— Но ведь ты знаешь, Болех, — заговорил король, помолчав, — что я и дома не сидел сложа руки… дрался с немцами и усмирял мадьяр.

— Да, и на Русь пришёл ты не без цели… Но мы слишком далеко от дома… пора бы вернуться.

Болеслав задумчиво посмотрел перед собою.

— Вернёмся, вернёмся, друже!.. Впрочем, кто знает, не лучше ли остаться навсегда здесь. Ведь у нас власть раскинулась во все стороны. Каждый епископ, каждый кастелян[138] и каждый воевода — все считают себя королями. Мы сильны, но разделены, и народ не знает, кого слушать, потому что для него каждый деревенский панок — и судья и король. Ведь ты и сам знаешь, как трудно всех этих маленьких корольков наставить на путь истины, обуздать их гордость и упрямство.

Болеслав замолчал и снова задумался.

— Пока власть и силы не соединятся в одно целое, не будет толку… Если нас не победят немцы, то съедят половцы, а если не половцы, то найдутся другие рты… Я сижу здесь не потому, чтобы только сидеть: мои мысли и сердце в родной стороне, но я должен здесь сидеть, как сидел в Венгрии и Перемышле… Должен!

Он поднял руку и обвёл ею полукруг.

— Видишь эту страну, какие здесь богатства, какой спокойный народ и… какая сила! Если бы её соединить с нашею и направить этот народ на бой с немцами, то какого могущества можно было бы достигнуть!

Едва король окончил свою речь, как раздался конский топот, и Варяжко подъехал к королю.

— Милостивый король, — крикнул он, — прикажи пускать соколов, лебеди поднимаются!

Болеслав улыбнулся:

— О-го!.. Господин посадник, вы, кажется, боитесь, чтобы ваши лебеди не улетели?

И он кивнул сокольничему:

— А ну-ка, сними колпачок с Русинка!

Русинок был любимый сокол короля.

Сокольничий снял колпачок, но птица неподвижно сидела на плече, затем слегка повертела головой налево и направо, как бы присматриваясь к восходящему солнцу и окрестностям, выпрямилась, раскинула крылья и в одно мгновение бросилась вверх. Сокол, как стрела, заметно уменьшался, и через какую-нибудь минуту в синеве небес виднелась только неопределённая точка, которая вскоре совсем исчезла.

Между тем начали подниматься стаи диких уток и гусей, но сокола не было видно. Казалось, он утонул в синеве небес. Вдруг со стороны Шулявского холма послышался какой-то неопределённый крик.

— А! Вот и лебеди сейчас поднимутся! — сказал Варяжко. — Они поднимутся, тогда и сокол найдётся.

Скоро сокольничий снова заметил над Лыбедью чёрную точку, которая как бы висела в небе и долгое время казалась всем неподвижною.

— Ну, вот и сокол, — заметил Варяжко. — Видно, кого-нибудь высмотрел.

Почти в тот же момент над ивняком Лыбеди показалась целая вереница лебедей, которые, поднявшись над водою, образовали треугольник и тяжёлым летом шли по-над рекою к Соколиному Рогу.

Охотники невольно посмотрели вверх, в направлении, где была замечена в выси чёрная точка, но этой точки уже не было; вместо неё как будто развивался клубок, который с быстротой молнии стремился к земле и по мере её приближения становился толще. Это был Русинок, стрелой падавший на лебедей. Ещё минута, и он уже впился когтями в спину самого сильного лебедя, летевшего во главе треугольной вереницы, и, схватив его, тут же направился к Соколиному Рогу. Лебедь жалостно кричал в когтях кречета.

— Молодец, Русинок! — послышалось со всех сторон. — Здорово он его схватил!

Сокол приближался к толпе охотников, кружась над Соколиным Рогом. По-видимому, он измучился, а может, почувствовал, что его жертва уже мертва, поэтому он выпустил лебедя из когтей, и лебедь упал к ногам охотников. Раздались радостные крики и шутки.

А Русинок опускался всё ниже и ниже, описывая круги всё меньше, и сразу сел.

Сокольничий уже приготовил для него кусок конского мяса, которым и попотчевал его. Русинок сидел нахохлившись, но глаза его всё ещё горели; наступив одной лапой на мясо, он принялся рвать его острым клювом в клочья и быстро глотать.

Охота с соколами продолжалась, сокольники пускали других соколов поочерёдно, но ни один из них не нападал на жертву с такою ловкостью и отвагой, как Русинок. Охотники разъехались по всему Соколиному Рогу.

Король обратился к Болеху:

— Пора вернуться, поедем теперь через Дебри. По дороге мы можем поохотиться с собаками. Прикажи трубить, пусть люди собираются.

Болех кивнул трубачу, который быстро подъехал, взял в руки большой буйволовый рог, отделанный серебром, и начал громко трубить. Звуки рога понеслись по всей окрестности, замирая лишь в ярах, глубине лесов и над Лыбедью.

Люди стали собираться вокруг короля. Громкий говор дружинников, лай собак и ржание коней смешались в один общий гам. Отряд медленно двинулся к Дебрям.

Болеслав, по-видимому, остался очень доволен охотою и Русинком, но Болех ехал рядом задумчивый и угрюмый и отвечал королю односложно.

Когда они въехали в Дебри, Болеслав обратился к молчаливому товарищу:

— Однако, лебедь, которого победил наш Русинок, был очень силён!

— Лебедь… да… силён.

— Долго он пел, пока тот не задушил его.

— Ну, наши не поют так долго, — отвечал Болех, не поднимая головы, как будто про себя.

Король взглянул на него.

— Какие наши? — спросил он. — Мне кажется, Болех, у тебя что-то на уме… Случилось что-нибудь, чего я ещё не знаю… но должен знать.

В свою очередь и Болех посмотрел на короля.

— Да, дело скверное! Ты сам знаешь, милостивый король, в чём оно заключается. Наши люди гибнут, точно их кто в землю зарывает… Ты знаешь, что они гибнут, и не догадываешься, от чьей руки.

— Гибнут, — повторил король, — но ведь люди не родятся в войсках… Можно ли винить кого-нибудь, кроме случайности?

Болех покачал головой.

— Да, так мы все думали, и долго думали, но теперь можно утвердительно сказать, что всем этим управляет рука Изяслава.

Болеслав даже подпрыгнул в седле.

— Его рука! — воскликнул он. — Значит, та самая рука, которая тайно убивала своих братьев, убивает и моих воинов?

Болех смело взглянул на короля.

— На Руси, милостивый король, у тебя нет таких друзей, на которых ты мог бы рассчитывать… твои друзья сеют и пашут в поле… При княжеском дворе нет таких друзей, и ты никогда их не приобретёшь, потому что ты там — бельмо на глазу.

Болеслав задумался и долго молчал, рассеянно глядя вокруг.

— Не для себя я искал друзей, но для Польши.

— Ну, так ты знаешь, милостивый король, какие у тебя приятели, и бойся их, потому что, когда настанет час нашего возвращения домой, у нас уже не будет дружины.

Король вскипел гневом, но смолчал.

Уже собаки, что называется, насытились охотой; между тем всадники были так заняты своим разговором, что еле поспевали за охотниками по узкой лесной тропинке, ведшей в Кловскую долину. За ними следовал небольшой вооружённый отряд королевской стражи.

Они уже приближались к оврагу, как вдруг Болех заметил седобородого старца, который, стоя на повороте тропинки, смотрел и как будто к чему-то прислушивался. Завидев отряд издали, он быстро повернулся и исчез в кустах орешника.

Болех заметил, в какую сторону он скрылся, и на подходе к этому месту поехал осторожнее, с оглядкой.

— Мне кажется, здесь мелькнула чья-то фигура, — сказал он.

— Быть может, кто-нибудь из охотников.

— Нет, уж если прячется — значит, не охотник.

Они двинулись дальше, вдруг Болех остановил коня и устремил свой взгляд на орешник.

— Эй ты, старый! — воскликнул он. — А ну-ка, покажись!

Хотя он не видел никого, но был убеждён, что там кто-то есть.

Эхо разнесло его голос по лесу, но никто не появился.

— Эй, малый! — крикнул Болех одному из отроков. — Ступай в кусты и посмотри, не спрятался ли там кто-то.

Едва он успел произнести эти слова, как вдали, между деревьями, показался старик, который, подходя к ним, то и дело кланялся.

Его подвели к королю. У старика была в руках корзинка из лозы с несколькими грибами.

— Кто ты? — спросил Болеслав.

— Бедный нищий, милостивый король. У меня тут избушка над Кловским потоком…

— Что же ты здесь делаешь и зачем прячешься?

Старик как будто удивился.

— Прячусь?.. Зачем же мне прятаться пред твоим светлым ликом, милостивый король? Вот за этим орешником моя хата и мельница. Я только вышел на минутку собрать грибков… Да и что же мне, старому, делать? На мельнице мало работы, ну я и хожу по грибы.

Говоря это, старик смотрел на короля и как бы что-то обдумывал.

— Слава Богу! — продолжал он. — Я очень счастлив, что хоть раз в жизни увидел твоё ясное лицо, милостивый король. Хоть ты и молод, — продолжал он с расстановкой, — а ум у тебя старческий, к тому же и железная рука.

Болех, смотревший на старца с недоверием, прервал его:

— Как звать тебя, старина? — спросил он.

Старик поклонился.

— Добрыней, батюшка, Добрыней. Все здесь знают Добрыню.

Действительно, имя этого старика король слышал уже не раз и не два; о нём говорили все… и Болех, и все остальные в дружине.

— Стало быть, Добрыня! — повторил король. — Какой же леший нас занёс к тебе?

На лице старца мелькнула довольная улыбка.

— Так, видно, написано в книгах судеб, чтобы я хоть перед смертью увидел твои ясные очи.

Болеслав улыбнулся.

— Говорят, ты предсказываешь будущее и ведаешь, что каждого встретит в известную минуту. Значит, ты знал и о том, что встретишь меня сегодня? — прибавил он шутя.

Добрыня не растерялся.

— Да, знал, милостивый король, знал. Старуха мне сказала, — зачем тебе шляться по лесу, обойдёмся и без грибов, но я всё-таки пошёл, потому — знал, что встречу тебя.

Он замолк на минуту и затем таинственно прибавил:

— Знал, милостивый король, не только то, что встречу тебя, но и то, что ожидает тебя.

— А, и это знаешь, — отвечал король. — Любопытно узнать, что же ты знаешь. Ну-ка, говори, старик!

И они медленно поехали по тропинке, ведшей, по-видимому, к избе Добрыни. Старик шёл рядом с конём Болеслава.

— Что же мне говорить, милостивый король?

Тут он оглянулся.

— У тебя велика дружина. Одних княжеских бояр сколько, да и Варяжко здесь. О! Этот хорошо знает, где пьют хороший мёд, — прибавил он не без злости.

— Ну, говори же, говори, старина! Мне любопытно знать, что ты скажешь, — настаивал Болеслав.

Добрыня посмотрел вперёд. Уже виднелась мельница, пруд, а за ним из-за кустов выглядывала избушка старика.

— Ну, вот и моя усадьба, милостивый король, — сказал он, как бы желая переменить начатый разговор.

Королевский отряд мало-помалу заполнил небольшой дворик, а длинный ряд сокольничих и псарей остановился на тропинке. Большая часть охотников осталась ещё на занятых ими местах; хотя рог, протрубивший сбор, отзвучал, затерявшиеся в болотах собаки продолжали лаять и искать зверя. Охотники всё ещё надеялись сделать королю подарок, но, как назло, в этой местности ничего не было. Только время от времени испуганный заяц или лисица мелькали в кустах и, притаясь где-нибудь в укромном местечке, настороженно прислушивались к лаю собак. Настоящего крупного зверя не было и в помине. Очевидно, болота были пусты.

Ничего не оставалось, как протрубить сбор второй раз… Охотники наконец начали собираться, чтоб затем отправиться на Берестово, а оттуда на Красный двор.

— Ну, так как же, Добрыня? — спросил король перед отъездом. — Ты мне ничего не поведаешь?

— Надо прежде поспрошать у звёзд, луны и солнца, — отвечал Добрыня, кланяясь королю. — Дай срок, милостивый король, посоветоваться, и тогда я сам приду на Красный двор и всё перескажу.

— Приходи, приходи, старина! — смеясь, отвечал король. — Я угощу тебя и мёдом, и добрым словом.

Добрыня продолжал кланяться.

— Ты со всеми добр, милостивый король, ну, значит, и для меня останется твоей милости хоть малая толика.

Отряд медленно двинулся в путь.

В тот же день князь Изяслав приехал в Берестово к вечерне в церкви Спаса, не предупредив Вышату. Его появление было неожиданно. Но в сущности план этот был давно обдуман князем. Тысяцкий вынужден был его приветствовать как начальник. Неприятности и борьба, которую он вёл с самим собою, отражались на молодом лице Вышаты. Изяслав будто не замечал его печали и по-приятельски приветствовал его. Прежде всего он спросил его о здоровье, потом о половцах и в каком положении находится его небольшой отряд стражи. Вышата отвечал.

Князь остался доволен его ответом. Беседуя, они подошли к воротам.

— А, это ворота твоего дома! — сказал Изяслав.

— Это только моё жильё, а дом твой, милостивый князь!

Князь как будто не слыхал этого.

— Угости же меня, боярин, кубком мёда, а затем мы двинемся в путь, чтобы засветло миновать Дебри.

Вышата поклонился и пригласил князя в дом. За первой чашей последовала вторая. Изяслав с каждой минутой становился веселее и милостивее. Наконец настало время уезжать; князь поднялся…

— Что ты, друг, не весел? Или тебя что тревожит? Видать, неприятности?

— У кого же их нет, милостивый князь!

Изяслав приятельски положил руку на плечо Вышаты.

— Если б ты мне раньше сказал, то, может, я помог бы тебе давно.

Слова эти прозвучали так, будто Изяслав обо всём знал!

— Не смел тревожить тебя, милостивый князь, моей бедой.

Князь похлопал Вышату по плечу.

— Ведь все вы — мои верные друзья и помощники, и ваша печаль — моя печаль.

Вышата молчал.

— Я знаю обо всём и помогу тебе. Этот королёк похитил у тебя девушку и держит её на Красном дворе. Будь спокоен, Вышата, мы вырвем её из ляшских лап. Не долго уже осталось тебе тужить по ней.

С этими словами князь уехал. Речь князя нисколько не утешила Вышату, он-то знал — на Красном дворе дела обстоят иначе: его Люда не цепью привязана к королю, а чувством, что сильнее всяких цепей.

Много обещали ему князь и Добрыня, но Вышата не верил этим обещаниям.

Однако же обманывал себя и ждал, как обманывают себя люди, надеющиеся на будущее.

VII. Чего не знал Добрыня

Разговор Болеха с королём на охоте открыл Болеславу глаза. Исчезновение и убийство солдат обыкновенно приписывались случаям и самовольству. Меж тем это не было ни то, ни другое. Всем управляла рука Изяслава. Очевидно было, что он двурушничал: говорил одно, делал другое. Он угадывал намерения и цели короля, но открыто противостоять им не имел отваги, предпочитая действовать тайно. Расположение народа и киевлян к королю росло по мере строгости Изяслава. Люди потихоньку группировались около короля и неоднократно доказывали ему, что следует низвергнуть нелюбимого ими князя… К тому же и народ предпочитал видеть на великокняжеском престоле Болеслава, чем князя Изяслава. Но у короля замыслы были гораздо шире, чем он вначале предполагал: для их исполнения у него не хватало воинов, а с этой горсткой он не мог начать серьёзного дела; он ожидал подкрепления.

Именно в это время он узнал, что Изяслав разгадал его замысел и тайно ему противостоит; возникала опасность, о которой он прежде не подозревал. Следовало действовать осторожно, и, сохраняя военную дисциплину, предотвратить гибель воинов.

Взаимная настороженность испортила их отношения. Князь с каждым днём всё реже ездил на охоту с королём и очень редко приглашал его к себе на пиры.

Изяслав был жесток с людьми, которых подозревал в измене, поэтому не только тюрьмы были переполнены узниками, но все подвалы княжеского двора, в которых содержались те, кто якобы совершил политическое преступление.

Следовало предпринять решительные шаги. Можно было ожидать, что не сегодня, так завтра между ляхами и дружиной князя произойдёт ожесточённая резня. Поэтому киевляне приготовились к защите, и хотя они не созывали вече, чтобы не возбуждать подозрения, но постоянно советовались тайно. Они хотели снова прогнать нелюбимого князя, но боялись делать это на свой собственный риск. Было мало людей и оружия, да и ту малость Изяслав то и дело у них отнимал. Киевляне рассчитывали на помощь Болеслава, припоминая его речь. Но этого было мало. Им нужно было его торжественное обещание, уверенность, что он их защитит. И они решили послать Варяжко к королю.

Хотя Варяжко приехал на Красный двор ранним утром, там уже всё было в движении. Добромира уже поднялась и, стоя у окна, молилась, крестясь на Печерскую церковь.

Заметив въезжавшего на Красный двор всадника, она сразу узнала его. Это был Варяжко, который, сидя на коне, кланялся и махал шапкой знакомым ему воинам. Остановившись посередине двора, он сошёл с коня и начал разговаривать с Болехом. Добромира ничего не сказала об этом Люде и даже не намекнула, но его ранний приезд без свиты предвещал что-то недоброе.

Скоро Варяжко был вызван к королю.

— Что это ты так рано приехал, посадник? — спросил король.

Варяжко поклонился.

— Да я, милостивый король, послом к тебе.

Король спокойно посмотрел на него.

— От кого?

— Киевляне послали меня к тебе… Когда ты приезжал к нам на вече, то обещал любить наш народ и защищать его… Теперь настало время доказать свою любовь. Долее мы не можем терпеть владычества Изяслава. На него нашло безумие. Он бросается на людей и мечет громы, как окаянный. Все тюрьмы и темницы переполнены народом, но этого ему мало; каждый день новые трупы болтаются на сучьях в Дебрях.

Болеслав обрадовался, но не выказывал этого. Посол от киевлян был приятен ему и входил в его расчёты.

— Радуюсь, — отвечал он, — что вы вспомнили мои слова и приглашаете защитить вас. Однако дайте срок поразмыслить.

Король не посмел высказаться откровенно и стал ссылаться на необходимость обдумать предложение Варяжко. Но тот резко отвечал:

— Да что тут думать, милостивый король, только начни… Теперь лучшая пора, всё войско у тебя в сборе… Завтра же ступай на Киев, окружи его, подожги княжеский двор и поджарь в нём Изяслава и его палачей. В случае, если его дружина станет сопротивляться, мы ударим сзади и поголовно вырежем её… Теперь, пока всё ещё недовольны им, пока ещё не зажили свежие раны, ты его легко победишь и сам сядешь на престол, если пожелаешь. А то посади кого другого… по своей воле…

Болеслав внимательно слушал Варяжко и примерял его мысли к своим планам.

— Будьте терпеливы, посадник, — уговаривал он. — К таким делам нельзя приступать необдуманно. Ведь дело не во мне, а в вас… Если вы хотите бить ваших врагов, то бейте их так, чтобы они завтра вас не побили. Теперь я не могу дать вам определённого ответа. Повремените немного, и я вас уведомлю.

— Внуши тебе Бог, милостивый король, прислать нам добрую весточку. Князь и его дружина до того досадили нам… и на тебя вся наша надежда.

Они ещё поговорили некоторое время об общем положении Руси и поступках Изяслава. Варяжко уже хотел уйти, как вдруг что-то вспомнил и сказал:

— Милостивый король, не погнушайся моим советом и не сердись на старого Варяжко.

— Советом! Каким? Говори смело: кто предан мне, тот должен говорить всё, что думает.

Варяжко поклонился.

— Не езди больше на пир к князю. Поговаривают, он готовит для тебя кровавый пир. Если ему надобно, пусть приезжает к тебе на Красный двор, но ты к нему не езди. Он окружил тебя злыми людьми, и они возмутили самых преданных людей, как уголья, раздули у них желание мстить. Недаром княжеские послы частенько заглядывали на Красный и на княжеский дворы. Недаром Мстислав и Чудин ездят к колдуну Добрыне; ведь не ради мёда и вина они ездят к нему.

Во время этой речи король потакающе качал головой:

— Спасибо, спасибо тебе, посадник! Я и сам догадываюсь об этом, но совершенно спокоен, потому что от Берестова нельзя приступиться ни ко мне, ни к моему лагерю.

— Кто хочет сделать зло, найдёт дорогу, — отвечал Варяжко.

Долгое пребывание Варяжко у короля не прошло без внимания Добромиры. В её голове бродили разные мысли. Она вроде бы догадывалась, в чём дело, но обо всём том, что совершалось на её глазах, имела такое смутное понятие, что даже не могла себе объяснить. Для старой мамки дочери Коснячко не существовало ничего на свете, кроме Люды, и эта последняя была единственной её надеждой, единственным существом, для которого она жила и которое любила. Она чуяла что-то нехорошее, но не могла предупредить зла.

Пополудни Люда сидела у окна с шитьём в руках и смотрела на далёкий Днепр и окрестности. В это время вошла Добромира. Люда взглянула на неё и тотчас заметила на её лице какую-то печаль.

— Что с тобою, мамушка? Есть какие-нибудь известия?

— Варяжко был у короля.

Люда положила шитье на колени.

— Варяжко! Зачем? Ты виделась с ним?

— Нет, не виделась, я только встретила его на дворе. Он о чём-то советовался с королём и… Бог их знает… Слишком уж часто у них эти советы.

Она вздохнула и бросила взгляд на Люду.

— Видно, у них есть о чём советоваться, — отвечала молодая девушка.

Добромира снова вздохнула глубоко:

— Дай Бог, чтобы мне не пришлось оставить тебя.

Люда удивлённо раскрыла глаза и прямо взглянула в лицо своей мамке.

— Зачем?.. Почему? Разве нам здесь скверно?

— Я не говорю, что нам скверно. Король любит тебя, добр к тебе… но…

— Да мне больше ничего и не надо, я ничего не хочу. Пусть только любит меня, а я буду верна ему всю жизнь.

Добромира покачала головой, как бы говоря: «Этого недостаточно».

Однако она прервала разговор. Её мысли были заняты чем-то другим. Она думала, как лучше выразить свою мысль Люде.

Подумав немного, она с нарочитым равнодушием отозвалась:

— Ко мне присылала Ростислава, чтобы я пришла к ней, но зачем, не сказала.

При звуке этого имени Люда подняла голову.

— Ростислава? — переспросила она. — Ах! И она забыла нас, — прибавила Люда. — Но когда же ты пойдёшь, мамушка?

— Хочу сегодня… приказала поспешить.

— Ну, так иди же скорее. Может, и впрямь что-нибудь важное…

Добромира ушла.

Прошёл день и другой, а Люда всё не могла дождаться её возвращения.

«Странно, как долго. Неужели она ещё не наговорилась со своими?» — подумала девушка.

Ни Люда, ни Добромира не догадывались о причине, ради которой Ростислава прислала нарочного из Киева. Между тем Изяслав, желая довести свой замысел до конца, решился прибегнуть к помощи Ростиславы. Он знал о родстве их и дружбе и считал Ростиславу более всех способной переговорить с Добромирой, чтобы она уговорила Люду вернуться домой и выйти замуж за Вышату.

И Ростислава выполнила поручение князя. В продолжение двух дней она науськивала мамку, чтоб она согласилась с волей Изяслава.

Добромира слушала её, рассуждала, обещала поговорить с Людой и обрисовать ей её положение. Но, уйдя из Киева, она позабыла об этих обещаниях. Видно, осенний ветер навеял ей другие мысли.

«Пусть живёт с тем, кого любит, — думала она по дороге. — От этого её не убудет, а что Господь предназначил, то должно случиться… Что им за дело до неё, что они насильно хотят бросить её в объятия Вышаты?»

Задавшись этим вопросом, она сама себе и ответила на него:

«Говорят, он любит её, но она его не любит. Не всё ли это одно, что прижать своё сердце к холодному граниту? Если бы она не любила короля — дело другое. Но она его любит, так как же бросить любезного? Говорят, ляхи уйдут в свою землю и король бросит её, как чужую. Ну, пусть бросает, из-за этого она не сделается хуже. Её сердце останется таким же добрым, как и теперь. Молвят, у короля есть жена и дети и он вернётся к ним. Пусть идёт… тогда будет время подумать и о Вышате, а теперь все эти наговоры ни к чему не ведут… да и слова эти звучат как-то печально».

Вернувшись домой, Добромира не сказала ни слова, зачем призывала её Ростислава. Но на вопрос Люды она нехотя ответила:

— Да боялась, чтобы её не обокрали.

— Не обокрали? — холодно переспросила молодая девушка и, помолчав, несколько веселее прибавила: — Ну, что там слышно, в Киеве?

— Мало ли что говорят! Бают, мол, что ляхи скоро уйдут, — прибавила она с некоторой робостью.

Удивление и страх выразились на лице молодой девушки.

— Уйдут! Куда?

Руки Люды повисли плетьми. А Добромира уставила на неё свои неподвижные глаза.

— А он? — спросила Люда.

— Ну, видать, и он уйдёт. Ляхи без него не могут уйти!

Обе женщины долго и молча смотрели друг на друга, Добромире стало не по себе, что она начала этот разговор и опечалила своё любимое детище. Но минуту назад её сердце до того заныло, что она и сама не знала, как это у неё вырвалось.

Из-за сказанного мамкой у Люды возник сам собою вопрос: что же тогда я буду делать? И напрасно она искала на него ответа. До настоящей минуты она никогда не думала, что тот, кого её сердце искренне полюбило, оставит её навсегда.

Добромире стало жаль бедную Люду. Она подошла к ней и поцеловала в лоб.

— Успокойся, дитя моё, — сказала она. — Господь умнее нас. Завтра воскресенье, я пойду в церковь и помолюсь за тебя.

— Спасибо, мамушка, сходи; да, кстати, зайди к отцу Еремию и попроси его помолиться за меня.

В ту же минуту на дворе послышался шум, лязг оружия и топот лошадиных копыт. Люда выглянула в окошечко.

— Король приехал! — радостно воскликнула она.

Добромира покинула светёлку Люды, которая осталась стоять перед окном в ожидании короля, громко отдававшего какие-то приказания.

— О! Как он красив, — шептала она про себя, — и как сильно я его люблю!

Болеслав только что возвратился с объезда обоза, расположенного на холмах за Красным двором. Ещё отроки не успели отвести лошадей в конюшню, как привратник доложил, что какой-то старик желает видеть короля. Болеслав приказал привести его и, остановившись посередине двора, в ожидании смотрел в сторону ворот.

Это был Добрыня. Король узнал его. Он помнил, что говорил ему недавно этот колдун, но, владея собой, он только улыбнулся ему.

— Ты пришёл как раз кстати, — весело сказал король. — Теперь у меня много свободного времени, и я охотно поболтаю с тобой…

— Мне нужно было поспешить к тебе, милостивый король… и я прибёг…

— Спасибо… ты уж очень любезен, — отвечал король и, сделав знак отроку, приказал принести ковш мёду.

Оба вошли под навес рундука. Болеслав шёл впереди, за ним следовал Добрыня, а за ним — свита короля, отроки и слуги.

Присутствовавшие с любопытством смотрели на Добрыню, прислушиваясь к каждому его слову. Поляки знали, что Добрыня колдун и что на матушке-Руси происходит много любопытных вещей. Неудивительно, что все были заинтересованы этой личностью.

В свою очередь и Добрыня оглядывал поляков с любопытством.

— Господи! Сколько богатства, сколько славы! — воскликнул он, качая головой. — А между тем я хорошо знаю, милостивый король, что ты несчастлив.

Болеслав улыбнулся.

— Посмотри на меня хорошенько, — отозвался король, — может, ты скажешь мне что-нибудь и повеселее?

Добрыня внимательно посмотрел на короля.

— Нужно ли, милостивый король, знать всем вокруг то, что я хочу тебе сказать? — спросил он. — Удали слуг и дружину: им не надо знать всего.

Большая часть слуг и свиты действительно удалилась, остались только Болеслав и его приближенные.

Добрыня притворился задумчивым, затем поднял глаза и, остановив их на короле, долго и внимательно всматривался в его лицо.

— Ах, милостивый король, не много мне остаётся тебе сказать, да и то, думаю, не лучше ли помолчать…

Болеслав нахмурил брови.

— Говори, — решительно потребовал он, — ты ведь обещал сказать мне всю правду.

Решительный и строгий тон короля не понравился Добрыне, но он покорился.

— Раз уж приказываешь, я должен исполнить… на то твоя воля.

Люда, заметив, что король пошёл на рундук, спустилась поприветствовать его, но, увидев Добрыню, остановилась у окна королевской гридницы, обращённой окнами на рундук, и прислушалась к их разговору.

— Ты по собственной воле, — продолжал Добрыня, — отдал своё счастье в нечестивые руки, и эти руки не пожалеют тебя… Именно в них всё твоё счастье, а то и вся жизнь.

Болеслав слушал с видимым неудовольствием.

— Говори яснее… я шуток не люблю, говори правду и покажи того, кто, как ты говоришь, держит моё счастье и жизнь в своих руках, или я подумаю, что ты лжёшь.

Добрыня не ожидал такого оборота. Теперь ему и мёд показался горьким. Взглянув случайно в окно гридницы, он заметил стоящую там Люду, и у него блеснула мысль вывернуться из опасного положения. Протянув руку, которая дрожала от страха, он указал на молодую девушку:

— Милостивый король! Твоё счастье в её руках. Это колдунья.

Глаза всех обратились к окну. Люда, услыхав эти слова, сделалась белее полотна. Глаза её заискрились гневом, но она, поняв, кто её обвиняет, ни слова не ответила в свою защиту.

— Не мудрено, что голод на Руси, — прибавил колдун. — Ведь она весь урожай скрывает в себе. Прикажи ей распороть кожу под сердцем, и ты увидишь, что оно переполнено рожью и пшеницей.

Настало глухое молчание. Болеслав сидел, опустив голову, а Добрыня придумывал, что ещё сказать.

— Эта блудница опутала тебя своими чарами, да и тебя ли только одного!

Эти слова задели Люду за живое. Она вышла на рундук и встала между королём и Добрыней. Её лицо было бледно и дышало гневом и оскорблённым достоинством, на глазах блестели слёзы.

— Послушай, Добрыня! — ласково отозвалась она, сдерживая гнев и слёзы. — Так ли следует благодарить дочь старого воеводы за хлеб, который ты у него едал? Чем я провинилась перед тобой, за что ты так жестоко оскорбляешь меня? Я люблю его, — она кивнула на короля, — это правда. Неужели ты за это осмеливаешься оскорблять меня? Зачем говоришь, что весь урожай я держу под своим сердцем? Разве я не дитя того народа, который почти умирает с голоду?.. Могу ли я сделать это? Нет, ты не угадал, Добрыня, в моём сердце не зерна ржи и пшеницы, которые, как ты говоришь, я прячу от людей, а чистая любовь к нему.

Взволнованная и вся в слезах, она упала на колени перед королём.

— Милостивый король! — воскликнула она. — Я отдалась тебе потому, что ты приголубил меня и смиловался надо мною… в печальный для меня час. Вскрой же моё сердце и убедись, есть ли там что-нибудь другое, кроме любви к тебе, и бойся этого колдуна. Верно, он очень зол на тебя, если осмелился оклеветать меня в твоих глазах.

Болеслав поднял расплакавшуюся Люду.

— Успокойся, дитя моё!

Он наклонился и сказал ей потихоньку несколько слов; сенные девушки помогли ей встать и отвели в светлицу.

Как только Люда ушла, король обратился к Добрыне:

— Скажи мне, пожалуйста, Добрыня, вернётся ли ко мне моё счастье, если я отошлю домой эту девушку.

Добрыня с недоверием посмотрел на короля, он боялся попасть впросак.

— Конечно, конечно, милостивый король! Дома ожидает тебя слава.

Болеслав сомнительно покачал головой.

— Но это не то, что я хотел спросить… Скажи мне, Добрынюшка, что меня ожидает, если я не отпущу от себя эту девушку?

— Сказать правду?

— Да, одну только правду.

— А ты не побоишься услышать её, милостивый король? Ведь я говорю правду не от себя… я говорил её и старому Ярославу; предсказал конец Вячеславу и предскажу тебе…

Он остановился на минуту, точно колеблясь. Все замолкли и напрягли слух и зрение, а Болеслав впился взглядом в Добрыню.

— Говори! — В его голосе слышались решительность и гнев.

Прижатый, как говорится, к стене, Добрыня уже не мог вывернуться. Подняв свои седые брови, он вперил свой взгляд в короля и долго смотрел на него.

— Если ты желаешь, всё скажу… Знай же, что прежде чем новая луна заблестит на небе, ты умрёшь!

Болеслав смерил его презрительным взглядом.

— Ну! Уж ты чересчур много знаешь, — ответил он, помолчав. — Теперь скажи мне, можешь ли ты угадать будущее каждого из присутствующих?

— Могу, Господь дал мне силу прорицательства.

Болеслав снова презрительно посмотрел на него.

— В таком случае, скажи мне, Добрынюшка, что тебя ожидает?

Старик, от неожиданности вздрогнул, но не потерял присутствия духа. Надо было спасаться любым способом.

— Знаю, милостивый король, — смело отвечал он.

— Говори.

— Ты прикажешь своим отрокам повесить меня, но этим не спасёшь своей жизни.

Болеслав смотрел на неустрашимого Добрыню и качал головой.

— Теперь я вижу, что ты самый обыкновенный плут. Ты столько же знаешь о том, что случится со мною, сколько и о том, что случится с тобой… Ты не угадал, я вовсе не думаю повесить тебя, а только прикажу выгнать тебя за ворота и больше никогда не пускать на Красный двор… Но — берегись!..

Добрыня сделал попытку оправдаться.

— Милостивый король! — сказал он, кланяясь. — Я говорил людям правду и угадывал их будущее, но ради тебя готов ошибиться, потому что ты милостив.

— Ну, довольно глупостей, твоя ворожба кончилась. Берегись! Иначе ты впрямь угадаешь день, когда я велю тебя повесить, если ты ещё хоть один раз осмелишься обмануть кого-нибудь своим колдовством.

Добрыне ничего не оставалось, как только уйти.

— Болех! Прикажи отрокам отворить ворота, — крикнул король, — и пусть его с Богом проваливает на все четыре стороны.

Добрыня, кланяясь, покинул рундук и без оглядки, быстрым шагом вышел в широко открытые ворота. Болеслав по дороге в гридницу сказал Болеху:

— Надо последить за этим стариком. Он, сдаётся мне, подослан кое-кем с великокняжеского двора. Пошли кого-нибудь узнать, куда он направится.

Добрыня ног под собой не чуял от радости, что посещение короля кончилось для него благополучно. Выйдя за ворота, он двинулся по дороге к Василеву, и не шёл, а бежал, оглядываясь, нет ли погони. Но погони не было, только два королевских отрока стояли у калитки и подшучивали над Добрыней, над его дурацкой ворожбой.

Когда Добрыня оглянулся ещё разок, ему вслед закричали:

— Эй, старик! Вернись испить королевского мёду.

Но Добрыня молча убыстрил шаг.

— Ага! Удираешь во все лопатки…

— Ну, гоп! Гоп!

Добрыня притворялся, что не слышит, но бурчал про себя:

— Черт бы вас побрал с вашим мёдом, проклятые! Подождите, я вам наварю такого мёду, от которого вы не опомнитесь.

Дойдя до леса, он исчез на узкой тропинке, ведшей в Берестово, к дому тысяцкого.

Уже было далеко за полночь, когда Добрыня ступил на двор Вышаты. Хозяин встретил его невесело. Он был бледен и печален. На его лице видны следы тревоги и борьбы с самим собою. Он в свою очередь заметил перемену и в Добрыне.

— Откуда ты, Добрыня? — спросил тысяцкий.

— С Красного двора.

Лицо Вышаты несколько оживилось.

— Ну, что там хорошего?

Добрыня сжал кулаки.

— Что?.. Мёдом угостил, — отвечал он зло.

Глаза Вышаты загорелись любопытством, ещё раз вернулась надежда.

— Мёдом угостил, а потом, как пса, выгнал за ворота и осмеял, — продолжал Добрыня. — Нет, боярин, с ним надо покончить!.. Он сидит здесь на поругание всей Руси, ест наш хлеб, пьёт наш мёд и гладит по головке княжеских посадников.

Вышата слушал, опустив голову.

— Ну, что Люда? Осталась? — робко спросил он.

— Да, осталась; но придёт и её черёд.

Ему стыдно было признаться в том, как он опозорился на Красном дворе.

Воцарилось продолжительное молчание.

— Я знал… даже был уверен, что так случится, — наконец отозвался Вышата. — Сердце человеческое сильнее твоих чар… Я знал, она не будет принадлежать мне.

Добрыня поднял голову и окинул гордым взглядом Вышату.

— Эх, боярин! Твоя Люда не лебедь, и я не сокол, чтобы схватить её и принести тебе. Её стерегут там девки и отроки. Погоди, дай срок, надо улучить удобную минуту.

— Ждать! Нет уж, довольно нуждался, пора кончать, — отвечал Вышата, грустно качая головой.

В его словах было столько печали, столько глубокой скорби, что даже Добрыне стало жаль молодого боярина.

— Вот увидишь, скоро она станет бить челом у твоих ног, — утешал его Добрыня.

— Не утешай меня, старик, — ласково сказал Вышата, — я очень любил Люду. Да и неудивительно: мы росли и играли вместе детьми; наши отцы предназначили нас друг другу. Но поди ж ты! Случилось иначе. Нет уж, видно, мою тоску не разгонят никакие чары.

— Погоди, не торопись, — уверенно сказал Добрыня, точно в самом деле верил в силу своих чар. — Увидишь, она будет лежать у твоих ног. Я заговорю, заколдую твою грусть-печаль.

Но у Вышаты, по-видимому, явилась новая мысль, и он не обратил внимания на последние слова Добрыни.

— Впрочем, я никому ещё не навязывал своих услуг, — заметил Добрыня, — но тебе я хотел бы помочь. Вижу, ты тоскуешь, и мне жаль тебя, молодой боярин.

Вышата, казалось, успокоился.

— Подожди до первой звезды, и я заговорю твою тоску, — прибавил Добрыня.

До первой звезды ещё было далеко; наконец, и она появилась на небе. Добрыня вышел на рундук, взял за руку Вышату и, обратясь лицом к звезде, принялся шептать:

— Как на море-окияне, на славном острове Буяне, под дубом да на поляне сидит Ваня и тоскует. Он тоскует — грустно плачет, а тоска всё сердце гложет… Что задумался, детина? Пошто грустно смотришь вдаль; что сидишь ты всё под дубом, утром, вечером и в ночь? Что сидишь ты на поляне, что на острове Буяне, да на море-окияне? Ведь я знаю, отчего ты грустны слёзы проливаешь. Повстречался ты с несчастьем на пути да на дорожке; на пути да на дорожке, что ведёт тебя к тоске. Впилась она в твоё сердце; шумит-болит голова, и свет белый стал не мил тебе. Встань же, парень, встань скорее, сорви грусть тоску-кручину; брось её ты от себя за высокие за горы, за зелёные леса, пусть она бежит к другим; пусть она летит без отдыха, пусть бежит она навеки, не в деревню — на погост… Заклинаю я тоску, пусть оставит нас навеки, успокоит молодца, да до самого конца. Сгинь, исчезни, тоска, от сего дня, сего часа, от сей минуты, от сего места. Пусть заклятие моё разнесёт буйный ветер, что летает по степям, подувая на леса, сохранит он свою силу, да во веки веков…

Так закончил своё заклинание Добрыня, обратившись лицом к звезде.

Вышата стоял на рундуке. Из всего заклятия колдуна до его слуха едва ли долетело несколько слов, и он, погруженный в свои мысли, равнодушно и отрешённо смотрел вдаль. Казалось, он успокоился, но в глубине сердца посылал проклятья той, которая заставляла его страдать.

Кончив свои заклинания, Добрыня обратился к Вышате:

— Боярин, теперь твоя тоска-кручинушка сгинет как ночь перед солнцем…

Боярин молчал… Настали сумерки.

— Пора бы мне домой, — отозвался колдун. — Я зашёл к тебе только на минуту повидаться.

— Да ведь уж поздно, Добрынюшка, переночуй, а утречком лучше дойдёшь.

— Не могу, боярин, не могу, должен идти. Дорога далека, к тому же и старуха подумает, что меня повесили на Красном дворе, если не вернусь домой, — прибавил он шутя.

— Твоя воля, как хочешь.

Добрыня ушёл. Вышата остался на рундуке. Была уже глухая ночь, а Вышата всё ещё не входил в избу. Сидя на лавке, он молчал, вперившись в темноту.

— Не помогут твои заклятия, старик, — пробурчал он про себя. — В любви большая сила, чем в твоих чарах. Люда любит его, а не меня. Ну, чем я виноват, что она меня не любит? А чем виноват он, что она его любит? Ведь он не искал её, не посылал сватов в её дом, чтобы вырвать из родительского гнезда, похитить и украсить ею свои хоромы. Кто виноват?

Он призадумался на минуту.

— Этот рыжебородый разбойник велел повесить её отца, и если бы не это, Люда никогда бы не увидела Красного двора. Теперь он, убивший своих братьев, льнёт ко мне… зовёт к себе, и я знаю куда. Ему кажется, Болеслав заграждает ему путь к сердцам киевлян… Ну, вот теперь он и хочет покончить с ним так же, как покончил с Всеславом под Оршей… Он зовёт меня на этот кровавый пир. Но нет, не стану пировать на нём вместе со Славошей. Пусть он сам пьёт мёд и вино. Мои отцы и прадеды служили матушке-Руси и князьям, но не разбойникам. Били врагов и супостатов, но руки их никогда не обагрялись кровью невинных. Мне чужой крови не надо, нет, не хочу… Я слышу таинственный голос, кто-то всё время шепчет: «Разбоем и убийством не купишь спокойствия, не купишь сердца и любви той, которая тебя не любит».

И он среди ночи смотрел на блестевший золотом купол Печерской лавры и долго так рассуждал про себя. И ему действительно послышался какой-то таинственный голос, который шептал ему:

— Если есть правда на свете, то есть и покой…

И он бросил взгляд на небо, потом снова на купол лавры.

— Ведь там Бог, — слышался тот же голос, — в том величии, которое окружает тебя, и в том неизмеримом, бесконечном небе и звёздах, которые светят над тобою, заключена сила исцеления сердец… Они раскрывают тебе свои объятия… бросайся в них и растворись, как воздух, в этом безбрежном величии, слейся с ними душой, и ты будешь так же спокоен, как они.

Уж давно петухи пропели полночь. Небо искрилось звёздами, а вдали, из-за Днепра, начало показываться красное лицо луны, которая, поднимаясь всё выше и выше, бледнела, уменьшалась и затмевала собою звёзды.

В Берестове все уже спали, кроме Вышаты. Среди этой величественной тишины до его слуха долетали то рёв какого-то зверя в лесах, то крик ночной птицы, отзывавшийся эхом в окрестностях; то лай собаки, смешавшийся с голосами ночного хора пернатых… Вышата всё продолжал сидеть на том же месте.

Но вот со стороны Печерской лавры послышался благовест, призывавший благочестивых людей к заутрене. Звуки колокола плыли по воздуху и отзывались далёким эхом за горами.

Вышата встал и обратился в сторону, где мелькал золотистый купол церкви Печерского монастыря. Он стал креститься, громко и отчётливо выговаривая слова: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь…» С каждым крестным знамением он кланялся до земли. В словах, произносимых им, слышались слёзы. Перекрестившись ещё несколько раз, он оперся рукой на решётку рундука, продолжая смотреть в направлении лавры. Жаркие слёзы скатывались по его лицу. Гул колокола раздавался всё громче и громче… Вышате казалось, что, слушая его, он должен идти на его призыв. В этом гуле он слышал слова и повторял их: «Всё желания человека — ничто на свете. Все усилия — не более как стремление освободиться от связывающего нас духа на земле. Но на земле нет ни покоя, ни счастья… Приидите ко мне все страждующие, и аз упокою вы. Я открою вам свет, где вы найдёте спокойствие, тишину и вечное счастье».

Но вот и колокол умолк, а Вышата всё ещё стоял и думал. До рассвета ещё было далеко, как вдруг он встал и ровными, уверенными шагами направился к калитке. Она была заперта. Он попробовал засовы, но они были крепки. Сторож, увидев издали человека, стоявшего у калитки, громко окликнул его, но ответа не получил… Он подошёл к воротам и узнал Вышату.

— Отвори, — сказал ему тысяцкий.

Сторож молча открыл ворота и выпустил его на улицу. Молодой боярин повернул направо по узкой тропинке, ведшей к Печерской лавре и к колодцу святого Антония.

Уж тысяцкий давно скрылся в ночном тумане, но сторож всё ещё стоял, глядя ему вслед и удивляясь: куда это он в такую рань?

— Странно! — прошептал он. — Пошёл пешком, видно, к заутрене, в лавру.

Но что его тянуло туда и зачем он пошёл? Неужели молиться и в этой молитве найти облегчение наболевшему сердцу? Да, тоска и печаль расшевелили его воображение, и сердце, требовавшее успокоения, влекло его в церковь.

Он медленно шёл по лесной тропинке. Начинало светать, звёзды уже меркли одна за другой. Время от времени до него долетал крик проснувшейся совы, чирикали мелкие птицы, и ревел скот, выгнанный в долину. Наконец небо закраснелось; Вышата спускался с горы к долине, через которую вела тропинка мимо колодца святого Антония к Печерской лавре. Подойдя к колодцу, он перекрестился, зачерпнул деревянным ковшом воды, напился и пошёл дальше. Лавра была открыта.

Снаружи она представляла собой довольно узкий проем, запиравшийся простыми, небрежно сколоченными и даже неотёсанными дверями. Издали видно было, как благочестивые люди с зажжёнными свечами подходили к проёму, открывали его и исчезали…

В тот же проем вошёл и Вышата.

Спустившись на несколько ступенек вниз, он очутился в узком тёмном коридоре. Вдали блестела зажжённая восковая свеча какого-то странника, шедшего к заутрене, затем она исчезла в крутых подземных поворотах коридора. Его обдало затхлым воздухом, смешанным с запахом восковых свечей и ладана. Среди мрака и неясного подземного шума до него долетало приглушённое пение, но по мере приближения пение слышалось отчётливее, толпа народа увеличивалась. Узкий коридор пещеры переполнился молящимися. Издали казалось, что над открытыми головами горели красным светом восковые свечи, пламя которых развевалось во все стороны ветром. В конце коридора виднелась маленькая церковка, откуда доносился запах фимиама[139], смешанный с ароматом лампадного масла, и слышалось пение псалма «Помилуй мя, Боже».

Вышата оперся о стену одной ниши и начал молиться, как какой-нибудь схимник или аскет. Быть может, он никогда так горячо не молился, как в эту минуту. Но, войдя в сумрачное подземелье, где почивали мощи святых, он почувствовал себя ближе к вечному источнику мира и покоя.

Таким образом, сосредоточив свои мысли на молитве, он дождался конца заутрени; народ начал уже выходить из пещеры, но Вышата всё ещё продолжал стоять, опершись о нишу. Его никто не узнавал, а если кто и узнал, то не удивлялся, что он был в пещере святого Антония, так как этого святого народ чтил более других.

За народом начали выходить и чернецы, длинную вереницу которых заканчивал отец Еремий. Это был аскет, который, с минуты вступления в Печерский монастырь, питался одним хлебом и водой, молился, поучал народ, лечил больных детей и переписывал для монастыря разные божественные книги. Ему было более ста лет, но он был ещё довольно бодр и крепок, ходил без посоха, лицо его было преисполнено достоинства и покоя. Глядя на него, никто не мог подметить ни малейшего следа пережитых им лет и страданий.

Проходя по коридору, он спокойно смотрел вперёд, будто благословляя богомольцев, шедших впереди него. В числе их он заметил Вышату и узнал его: он знал воеводу Коснячко, знал Люду и весь Киев. Ему бросилось в глаза необычное настроение тысяцкого, несколько странным было и появление его в пещере, но он не осмелился прервать сосредоточенное размышление Вышаты, он только кивнул ему головой и пошёл дальше.

Скоро за ним вышел и Вышата. Молитва лишь отчасти облегчила его сердце, которое всё ещё сильно ныло.

Когда он вышел из пещеры и на него повеяло свежим воздухом, ему показалось, какая-то невидимая сила тянет его назад.

Он остановился.

— Пойду, — сказал он про себя, — открою мою душу пред отцом Еремием, и пусть он посоветует, как помириться с самим собою.

Келейка отца Еремия была неподалёку от Печерской церкви, на холме, и он пошёл. Было уже светло. Народ разошёлся — кто по домам, кто вернулся к своим занятиям. Большой монастырский двор был пуст. Чернецы, отпев заутреню, сидели по своим кельям, отдыхали…

При келейке отца Еремия, находившейся за церковной колокольней, был цветник и сад с несколькими яблонями, за которыми старик ухаживал. Два маленьких оконца с деревянными решётками, затянутые пузырями, выходили в сад. Отец Еремий открыл их перед уходом к заутрени для освежения кельи.

Чернец, вернувшись от заутрени, съел кусочек хлеба с водой и сел за работу. У окна келейки стоял деревянный стол, на котором лежали свёртки пергамента. Несколько книг, представлявших собой жизнеописание святых мучеников, и печерский патерик. Тут же лежал дубовый крестик ручной работы. Крестик этот был сделан просто, как и все в этой келийке. На нём не было распятия, но он напоминал своей простотой тот крест, на котором умер Спаситель. У стола стоял толстый пень, на который чернец садился писать. В келье не было постели; только в углу лежал кусок дерева, заменявший отцу Еремию подушку: он спал на земле. Неподалёку от его неприхотливой постели стоял глиняный кувшин с водой, которую приносил сам старик.

Старик развернул свой пергамент и начал писать. Вдруг он услыхал, что за дверью кто-то рыдает… Он потихоньку отворил дверь кельи и увидел перед нею человека, стоявшего на коленях. Наклонив голову к земле и закрыв ладонями лицо, он громко рыдал. Еремий узнал в нём Вышату, подошёл к нему и дотронулся до плеча.

— Что с тобою, мой бедный сын? — спросил он тысяцкого.

Вышата приподнял голову и охватил обеими руками ноги Еремия.

— Благослови, отец! Мне тяжело жить на свете, и я не могу найти себе места.

Отец Еремий поднял руку над головой Вышаты и взволнованным голосом промолвил:

— Да благословят тебя, мой сын, святые Антоний и Феодосий печерские. Встань и войди в мою келью.

Вышата встал и, как дитя, послушный старцу, вошёл за ним внутрь кельи. Монах посадил его на обрубок дерева, который служил ему креслом, встал перед тысяцким, всматриваясь в его печальное лицо.

— Вот видишь, мой сын, до чего ты дошёл! В твоё сердце закралась зависть… Она возбудила мысль о мести, а месть заставила тебя решиться на преступление.

Вышата опустил голову на грудь и молчал, но отец Еремий читал в его душе, как в открытой книге.

— Ты сошёлся с врагами Бога, и что же они, бессильные, дали тебе? Они только привели тебя на край пропасти, где сами стоят и ожидают страшного суда Божия… Но добрый дух твоих родителей остановил тебя вовремя…

Вышата взял руку Еремия и покрыл её поцелуями.

— Отец! Укажи мне дорогу, я заблудился, — рыдая, произнёс он.

Но Еремий как будто не слыхал его слов и продолжал:

— Я знаю, по какому пути поведёт тебя Изяслав. Но он ещё никого не вывел на путь добра… Зачем ты братался со Славошей, с Чудиным и прочими княжескими мясниками? На кого ты метишь? На того, кто защитил своею грудью Русь от половцев; кто посадил Изяслава на отцовский престол и положил конец междоусобной войне… Правда, он сидит здесь — это скверно. Лучше бы он сидел у себя дома, но негоже поднимать на него руку, пока он сидит здесь, как гость и друг. Если б он поднял против нас оружие, тогда дело другое: ведь сам Господь приказал защищать себя от врагов; но он сидит смирно…

Глаза Вышаты сверкнули.

— Да, смирно! Но ведь на его же Красном дворе и в его королевских хоромах моя Люда!

Еремий призадумался.

— Бедное дитя! — сказал он. — Тебе жаль Людомиры, но предоставь её собственной судьбе, какую ей послал сам Господь. Пусть будет так, как есть.

— Пусть будет! — отозвался Вышата, точно эхо.

Старый чернец стоял призадумавшись, как бы сосредоточившись на самом себе. Казалось, что из глубины его собственной души он будил прошлые воспоминания.

— Сын мой! — сказал он. — Женщины не дают нам счастья на земле, хотя уста их слаще мёда и глаже масла. Конец всегда бывает горек, как полынь, и остёр, как меч.

Казалось, слова эти переполнили чашу страданий Вышаты. На его бледном лице отразились следы борьбы.

— Вот видишь, мой сын, я дожил до глубокой старости, хотя и не щадил своей жизни, — продолжал чернец. — Я спал не на пуховиках, но на земле; под голову я не клал подушки, голая земля служила мне периной, однако же Господь наградил меня здоровьем и спокойствием. Я победил искушение, которое влекло меня, и в этой келийке, у подножия Бога, я нашёл спокойствие и тишину. Был и я молод, любил и часто плакал, потому что та, которая поклялась мне в своей верности, предпочла богатого боярина. Теперь она уж стоит перед престолом Всевышнего. Я давно простил её и в служении Господу нашёл новый труд и обязанности.

— Отец! — произнёс Вышата. — Вокруг нас измена. Я думал, что служу матушке-Руси, но оказалось, что я был только орудием в чужих руках. Я думал, что в сердце Люды я похороню свои сомнения и печаль, но её сердце закрылось предо мною, и сегодня я ничего не желаю, кроме спокойствия, тишины и забытья… Благослови меня!..

VIII. Неожиданности

Настала осень, но киевляне ещё не успели собрать со своих огородов винограда, и листья груш и яблонь золотились на деревьях. Черешни, краснея на опушках леса, соперничали с золотисто-бурыми листьями; на калине висели коралловые гроздья, впитывая в себя лучи нежного солнца. Природа обретала скромный вид гармонии и тишины.

Никогда Болеслав не был так занят войском, как в настоящее время. Хотя он никогда не рассказывал о своих намерениях, но ни для кого не было тайной, что его приготовления преследуют военные цели.

Он увеличил число войск, обострил дисциплину и запретил удаляться из обоза в город, иметь с городом какие бы то ни было сношения. Этим он возбуждал неудовольствие воинов, которые роптали на короля, упрекали в том, что он медлит с возвращением в Польшу. Пока они пировали, ели и пили мёд с киевлянами, всё было тихо и спокойно: они забывали о доме и отечестве; но как только король запретил отлучки из обоза, тут-то и поднялся ропот. Однако ж, несмотря на то, что войска были недовольны, они подчинялись ему, зная, что король не любит шутить. Воины продолжали уходить тайком, затевали ссоры с киевлянами и в это время пропадали, так что даже нельзя было найти следа. Некоторые их видели то там, то сям, но затем они внезапно исчезали… Их стали разыскивать: одного нашли убитым в лесу, другого рыбаки вытащили из Лыбеди, третьего из Днепра… Войско становилось всё меньше и меньше, Болеслав всё ожидал подкрепления из Кракова, но паны не присылали его. Так он жил изо дня в день, не видя конца этому ожиданию, а тут ещё воины гибли, как мухи.

Поэтому не удивительно, что он, возмущённый происходящим, собрал остатки своих войск и сгруппировал их в один лагерь и строго-настрого запретил отлучку под каким бы то ни было предлогом. В сущности явного недоразумения между Изяславом и польским королём не было, но каждый мог заметить, что отношения их охладели, что за плечами короля происходят заговоры и измена. Об этом уже неоднократно предупреждали Болеслава, но Изяслав как ни в чём не бывало продолжал приглашать его к себе, пил с ним вино и мёд и всегда был как бы послушен, даже покорен. Все знали, что существует измена, но доказательств не было, и все с минуты на минуту чего-то ожидали.

Болеслав с каждым днём становился грустнее и печальнее. Его раздражало, что паны пренебрегают его просьбами и на его желания отвечают молчанием.

«Зачем я пришёл сюда! — думал он. — Ведь я хотел славы для Польши, хотел для неё приобрести расположение Руси, а они, как слепые, не замечают моего желания. Гордость ослепляет их, и они не видят дальше своего носа. А ведь мне гораздо легче было бы сидеть дома, ничего не делая, только протягивать им руку для целования, чем ждать и ждать, быть может, позорного конца».

Его раздражало и двусмысленное отношение Изяслава к Руси, что вынуждало короля не сегодня, так завтра сделать решительный шаг. Поэтому не удивительно, что он, находясь в таком сложном положении, не мог быть весёлым и не показывался на людях; он не показывался даже Людомире. Она только вздыхала:

— Видно, не любит меня.

Мысль эта зародилась у неё по весьма простой причине. Вся её любовь происходила от милости и доброты короля, который приютил её в самую тяжёлую минуту её жизни, — минуту, когда она потеряла любимого отца. И этого было для начала достаточно. Она полюбила молодого короля тою любовью, которая не спрашивает о прошлом возлюбленного; она не думала о том, что будет впереди. Полюбив однажды, она думала, что любовь будет бесконечной. С нею она не смешивала никакие другие чувства и желания. Она сидела на Красном дворе, в тереме короля, как птичка в клетке, для которой достаточно клочка голубого неба, представлявшего для неё весь мир. Она была счастлива, пока король весело улыбался ей. Он улыбался сегодня, и должен был улыбаться завтра. Но о завтрашнем дне она не беспокоилась. Для неё не существовало короля, существовал человек, которого она любила. Что ей было за дело, что думает король, какие мысли зародились в его голове, какие он строит планы и как их будет исполнять? Она любила и жила этой любовью; чувствовала, что любима, и этого ей было достаточно. Этим удовлетворялись все её желания и составляли для неё весь её мир. Люде казалось, что так она проживёт век, что лицо короля никогда не омрачится в её присутствии. Поэтому не мудрено, что ей было больно видеть человека, которого она любила, печальным.

— Да, он меня не любит, — повторяла она, и эта мысль омрачала её душу.

Люда искала решения этого вопроса, но не находила, потому что искала его в самой себе. Не умея объяснить всё, что происходило в её душе, она начала чаще ходить в лавру и к Спасу, но никого из знакомых, кто бы рассеял её грусть, там не встречала.

Однажды в воскресенье она возвращалась с Добромирой домой, как вдруг перед самым Красным двором их нагнал Путята.

Люда обрадовалась ему, точно увидела родного отца.

— Ах, как я давно не видела тебя! — воскликнула она. — Да и сама-то я никак не могла собраться в город. Ну, как там поживает тётушка Ростиславна? Что Богна? Все ли живы, здоровы?

И она забросала старика вопросами.

Лицо Путяты было чем-то озабочено.

— Слава Богу, все здоровы и живы… по крайней мере я оставил их такими, но, Бог знает, найду ли их живыми, вернувшись.

Люда угадала его мысль.

— Значит, ещё не успокоился, — сказала она полушёпотом.

Они уже подходили к частоколу Красного двора.

— Мне хотелось видеть тебя, моё дорогое дитя, — ласково сказал Путята. — Ну вот и увидел. Теперь я должен вернуться. Вот уж видна и калитка Красного двора.

Люда поцеловала его руку.

— Спасибо тебе, дорогой отец! Приходи как-нибудь ко мне испить медку, да и Богну прихвати с собою, пусть она не чурается меня.

Путята поцеловал Люду в лоб.

— Прощай, будь здорова! — сказал он, хотел ещё что-то прибавить, но удержался, и, когда Люда уже хотела войти в калитку, он наклонился к её уху и таинственно шепнул:

— Смотри, будь осторожна, не ходи в город после заката солнца!

И, обратившись к Добромире, прибавил:

— Не пускай её, матушка.

— Почему? — спросила Люда.

Путята опять наклонился к уху Люды и с грустью ответил:

— Уж слишком часто Славоша около вас вертится.

Добромира перекрестилась…

Люда любила сад Красного двора и подолгу сидела там, и, когда сомнения закрались в её молодую душу и терем сделался тесным для неё, она всё чаще выходила из светёлки и гуляла в саду, пытаясь размыкать своё горе. Да и куда ей было идти?

В тот же день после заката солнца Людомира, не послушавшись совета Путяты, вышла в сад, который скорее был похож на громадный лес, обнесённый частоколом, как крепость. Сад этот с одной стороны примыкал к устью Лыбеди, с другой — граничил с Выдубычью, а третьей стороной прикасался к стенам монастыря Святого Михаила, с четвёртой — проходил по берегу Днепра, широкого в этом месте, как море. Неподалёку от монастыря Святого Михаила, на высоком холме, стоял Красный двор, обращённый лицом к Днепру и Переяславлю. Двор этот был построен недавно, так что его ещё не успели отделать и только вырубили кусты и деревья, чтобы открыть вид на Днепр и окрестности. Вдали шумел густой лес, доходивший до Лыбеди. Над Днепром возносился обрывистый песчаный берег, поросший мелким сосняком, волчаником и терновником. Со стороны Лыбеди обрыв этот делался покатее, так что, не доходя до берегов двух рек — Лыбеди и Днепра, был уже совершенно отлогим. В стороне, на полянке, примыкавшей к обрыву, ещё Всеволод приказал поставить деревянную скамейку, на которой часто любил сидеть и издали смотреть на свой любимый удел — Переяславль. Отсюда в ясный день были видны золотистые купола церквей.

Эта же скамейка была излюбленным место отдыха и Людомиры, в особенности в настоящее время, когда Болеслав по целым дням пропадал в обозе и когда её мысли, прежде незнакомые ей, жужжали в ушах, как рой пчёл. Ввиду этого она уходила под старые дубы и садилась на скамью Всеволода. Здесь она чувствовала себя как-то вольготнее. Спрятавшись за толстыми дубовыми ветвями и вслушиваясь в осеннюю тишину, в ласковый шёпот деревьев, она глядела вдаль, восхищаясь видом природы, прекрасной и щедрой в этих местах.

Солнце уже закатилось, на землю падали его последние лучи. Но они побледнели, расплылись, исчезли. Звёзды на небе начали уже загораться одна за другой, а Люда всё ещё сидела, прислушиваясь к тишине, упавшей на Днепр и его окрестности.

Но вот из-за Переяславля показалась красная луна, взошла, стала бледнеть и, отразившись в Днепре, бросила длинные серебристые лучи на воду, заиграла на её поверхности.

Ночь с каждой минутой делалась тише и глуше. Только изредка над Днепром раздавались какие-то отголоски, отзывавшиеся эхом на холмах. Там и сям на берегах Днепра, в направлении Турханьего острова, блестели на песчаных отмелях, между ивняком и кустами, огоньки рыбачьих фонарей. Зелёный остров и отдалённая лощина, и лозы, и Днепр, в котором ярко отражалась луна, — всё это вместе с тишиной ночи составляло чудесную гармоничную картину.

Люда продолжала сидеть. По узкой тропинке, шедшей через сад, точнее, через лес, огороженный частоколом, должен был возвращаться из обоза Болеслав; туда он уехал в полдень. Люда дожидалась своего короля. Ей хотелось взглянуть на него — вдруг блеснёт в его глазах искорка весёлости.

И она ждала, и смотрела. Ей показалось, что между густыми ветвями дубов мелькнула на Днепре лодка, направлявшаяся к берегу. Она встала, отвела рукою ветки и убедилась, что это в самом деле была чайка, в которой сидело три человека. Двое из них лёгкими ударами весел направляли её к берегу.

Люда с напряжённым вниманием следила за ними.

Наконец гребцы остановились, привязали чайку в лозняке, росшем у частокола, и трое мужчин стали медленно подниматься в гору, в направлении Красного двора. Через минуту они исчезли в лесной чаще.

Люда не могла понять, кто были эти люди и почему они ночью, как воры, подкрадывались к Красному двору. Она не знала, что делать: вернуться ли в терем или ждать, пока они подойдут ближе, может, удастся узнать, кто они. Люде сделалось страшно, она хотела вернуться, но вдруг в голове мелькнула мысль, что это, может быть, король, и она остановилась. Ей не долго пришлось ждать. Скоро на поляне показалась длинная тень, сначала одна, потом вторая, третья. Все они промелькнули и исчезли. Очевидно было, что прибывшие прятались за деревьями. Она притаилась и ждала. Ею овладел страх, она поняла, что это не король, да и зачем ему прятаться за деревьями. «А если это и впрямь не король, если эти люди заметят меня?» — подумала она…

Дальше некогда было размышлять, так как в этот момент один из трёх незнакомцев остановился в нескольких шагах от неё, и только благодаря густым дубовым ветвям он её не заметил. За первым на некотором расстоянии шли, озираясь, ещё двое.

Люда стояла полуживая.

— Теперь уж скоро будет возвращаться, — сказал первый.

— Нужно прислушиваться к оклику, — отвечали ему полушёпотом.

— Не бойся, старик не прозевает. Он и поныне не может забыть того мёда, которым король угостил его на Красном дворе.

Люда угадала, о ком идёт речь, и внимательно прислушивалась.

— Пойдём подальше, к тем двум дубам. Ты, боярин, станешь с одной стороны, а я — с другой, смотри не промахнись.

В голове молодой девушки мелькнул совет Путяты. Из нескольких слышанных ею слов она поняла все: это были посланцы Изяслава, а именно — Славоша и двое ей неизвестных. Таких посланцев Изяслав просто так не посылал.

Дыхание в груди у Люды спёрло. Она видела людей, кравшихся к Красному двору с целью убить короля.

«Надо оповестить стражу, — подумала она. — Но как? Легко наткнуться на нож разбойника».

Через минуту все трое отошли к тропинке и спрятались за дубами в ожидании сигнала, который должен был дать Добрыня, стороживший Болеслава. Король должен был возвращаться из лагеря именно этой дорогой. Люда решилась перебежать тропинку наискось, между кустами, и попасть в терем с противоположной стороны двора. Когда всё успокоилось и утихло, она осторожно встала со скамейки и пошла между кустами так тихо, что едва слышала собственные шаги. Однако напряжённый слух Славоши различил шелест сухой травы и хруст веток под ногами Люды. Он подошёл к соседу.

— Здесь, кажется, кто-то есть! — произнёс он.

— Кому тут быть? Видно, сова проснулась и тряхнула крыльями. Больше некому.

Славоша посмотрел в направлении терема.

— Вон мелькнула тень, исчезла.

— А ты что же, тени боишься?.. Видно, ветер колыхнул берёзу…

Наконец Люда добежала до терема и оповестила стражу. Немедленно послали в обоз предостеречь короля, чтобы он возвращался другим путём. Воины тем временем окружили сад, отрезали злоумышленникам путь к лодке и начали поиск убийц. Посланцы Изяслава, ничего не подозревая, продолжали поджидать короля. Они уже давно слышали свист Добрыни, который подавал им сигнал, что король оставил обоз. Убийцы ждали, но Болеслава всё не было. Добрыня видел, как король вышел из обоза, но не заметил, какой дорогой он пошёл. Вдруг на той же тропинке, где устроили засаду на Болеслава, послышались шаги. Все насторожились. Шелест с каждой минутой приближался, убийцы слышали отчётливые людские голоса, которые как бы переполнили весь сад. Это обеспокоило Славошу.

— Плохо дело! — шепнул он одному из сообщников.

— Кажись, Добрыня нам изменил!

— Ведь говорил я, здесь был кто-то!

Между тем шум приближался. Смелые, уверенные шаги, звон оружия заставляли думать, что вместо Болеслава им придётся встретиться с толпой вооружённых людей, и злоумышленники дали стрекача к лодке. Но здесь их уже ожидали вооружённые люди. Столько же или более гнались за ними. Спастись не было возможности: их схватили и связали.

— Ночные пташки, не в пору же вы собрались на охоту! — послышались голоса.

— Отвести этих поганцев во двор?

— Да, отвести. Пусть там посидят до утра. Днём увидим, кто они такие.

Один из стражников присмотрелся к Славоше.

— А… милый! Ты, кажись, мне знаком. Я, кажись, видал тебя. И впрямь, знакомый, знакомый. Это тот самый чернец, что приходил за подаянием.

— Ну, завтра мы его лучше разглядим.

— Отвести их в подвал, и пусть там проспятся.

Их схватили под руки и повели…

Ранним утром всех троих доставили к Болеславу. Он молча посмотрел на них, на одном он остановил свой взгляд: очевидно, узнавая его. Это был красивый двадцати двух — двадцати трёх лет мужчина, старавшийся гордо держаться перед королём. Но Болеслав не обращал на это никакого внимания.

— Кто вы? — спросил он.

— Слуги княжеские.

— Слуги? А как же вы служите князю?

Разбойники молчали.

— Значит, служите князю с ножом в руках? Кто вас послал?

— Тот, кто имеет право посылать, — отозвался один из разбойников.

Болеслав вместо ответа кивнул Болеху.

— Прикажи повесить этих негодяев. Какой жизнью жили, такой смертью пусть умрут.

Они не ожидали подобного оборота дела и не предполагали, что тайна их может быть кем-то открыта.

— Кого ты приказываешь вешать? — гордо отозвался молодой красавец. — Не меня ли?

— Всех троих, — спокойно отвечал Болеслав.

— Меня?

Болеслав ещё пристальней посмотрел на говорившего.

Да, это был Мстислав, сын Изяслава.

— Да, и тебя прикажу повесить, — коротко отвечал король.

— Не смеешь! Завтра же ты сам поплатишься своей головой.

Король не отвечал на угрозы Мстислава и махнул рукой страже.

— Отвести этих негодяев!

Стража схватила их, отвела на середину двора и ждала только прихода Болеха, который остался разговаривать с королём, чтобы исполнить приказание.

— Не хотите ли исповедаться и причаститься? — шутили воины.

— На кой шут им причащение? Собак не исповедуют и не причащают.

Приговорённые к смерти молчали и не просили прощения.

Пришёл Болех.

— Есть ли верёвки? — спросил он.

— Есть. Да и тех достаточно, которыми они связаны. Где прикажете повесить?

— Вон на этом дубе, только смотрите, чтобы сучья были покрепче.

После этого отряд из нескольких солдат, ухватив под мышки Мстислава, Славошу и третьего разбойника, повели их за ворота.

— Ну, говорите, где вас вешать? — Воинам было весело.

Угреватое лицо Славоши покраснело от гнева.

— Вешай, где хочешь, ляшская собака. Сегодня нас повесишь, завтра повесят тебя.

— О! Какой грозный! Не поздно ли?

Отряд шёл по лесной дороге, ведшей на Василев. Наткнулись на поляну, где одиноко рос развесистый дуб. Много толстых, сухих сучьев окружало великана.

— Здесь хорошо и недалеко от дороги.

— По крайней мере здесь вас увидят другие, и у них отпадёт охота разбойничать.

Остановились под дубом.

— Их следует повесить друг подле друга, потому как они, видно, приятели.

Начальник отряда посмотрел на связанных.

— Одна ветка не удержит их. Вишь, какие молодцы. Вот, взгляни на этого, — показал он на незнакомого человека, — ишь какое брюхо отрастил!

Так как у них больше не было верёвок, кроме тех, которыми были связаны злоумышленники, то один из отряда отправился на опушку леса, где густо рос березняк, срубил несколько тонких и гибких деревьев и вернулся с ними к дубу. Этими прутьями солдаты связали им руки назад, сняв верёвки, предназначенные для повешения. Прежде всего набросили петлю на шею Славоши и перебросили через ветку. Двое людей держали Славошу, стоявшего под деревом. Но он ни одним движением не обнаружил страха перед смертью, стоял спокойно и молча, каким был всегда, когда исполнял княжескую волю. Двое других начали его тянуть на ветку, и лицо Славоши в момент исказилось, налилось кровью, глаза остекленели. В горле захрипело и послышались какие-то непонятные слова, по-видимому, проклятья, посылаемые в адрес вешателей.

Так кончил свою жизнь Славоша.

— Ну, князёк, теперь черёд твоей милости. Будьте ласковы, позвольте набросить петельку на вашу белую шейку.

— Смотри, чтобы завтра на твою шею не набросили бы петли, — огрызнулся Мстислав. — У Изяслава немало верных слуг.

Однако солдаты не обращали на это внимания.

Они помнили приказание повесить, и его повесили, как и первого. За ним повесили третьего.

Когда страшная расправа закончилась, отряд постоял ещё несколько минут, чтобы кто-нибудь не обрезал верёвки, и наконец возвратился на Красный двор.

Добрыня в тот вечер, когда давал сигналы Славоше и двум другим об отъезде Болеслава из обоза, долго ждал в условленном месте, но никто из княжеских посланцев не возвращался. Хотя он и не знал, что с ними случилось, но чуял недоброе. Уже полночь минула и погасла вечерняя заря, а сообщники не появлялись. Он прождал всю ночь, не осмеливаясь покинуть условленное место, так как должен был принести весть князю в Киев. Ему нельзя было вернуться ни с чем… Какую же весть он мог принести князю? И он ждал.

Уже и солнце взошло, а его сообщников всё не было. Добрыню объял страх; боясь попасть в засаду, он решил вернуться.

Однако не пошёл обычной дорогой. Знал: на ней он может встретиться с польскими солдатами, поэтому повернул в лес и пошёл по тропинкам, которые ему были хорошо знакомы. Он не заходил в свою избушку над Кловом, чувствовал — незачем ему заходить. И правда, там уже ожидал его отряд польских солдат, чтобы схватить. Но, видно, старый лис нюхом чуял опасность и вместо того, чтобы вернуться домой, направился в Киев на Княжий двор.

Тропинка как раз вела через ту полянку, на которой повесили Славошу, Мстислава и третьего разбойника. Не доходя горы, он увидел на дубовых ветвях колыхавшиеся тела, но это его нисколько не удивило. В то время повешенные встречались чуть ли не на каждом шагу. Добрыня покачал головой.

«Ого! — сказал он про себя. — Знаю, что случилось!»

Так как он видел тела только сзади, то, разумеется, не узнал своих товарищей по преступлению.

Но по мере того, как он всходил на гору и присматривался к повешенным, он вроде бы узнавал их, но ещё не был вполне уверен. Наконец, выходя из лесу на поляну, он в одном узнал Славошу.

— Да, напрасно я, мои други, ожидал вас…

В другом Добрыня узнал Мстислава, и его охватил ужас. Он сразу понял — все его замыслы разлетелись в прах. И сам он чудом унёс ноги с Красного двора, не похитив Люды. Он напрасно давал обещание Вышате; теперь последние его надежды — стереть с лица земли ляшского короля и приобрести милость князя — не удались… Однако ему некогда было раздумывать: нужно было спасаться, иначе кто-нибудь мог его заметить, тогда ему уж не унести своих ног с этой поляны и его кости тоже будут рядом с Мстиславом и Славошей.

Тревожно озираясь, он направился в Киев. Конечно, он предпочёл бы явиться на княжеский двор с лучшей вестью.

Было уже за полдень, когда Добрыня пришёл на Княжий двор. По-видимому, гридням было приказано впустить его, так как его пропустили в гридницу Изяслава без спросу. И едва он показался в дверях, князь обратил на него свой вопросительный взор.

— Где Мстислав? — спросил он сурово.

Не успел Добрыня рта раскрыть, как Изяслав прочитал на его лице, что посольство его окончилось плохо.

— Всё в руках короля.

Изяслав молча прошёлся по избе, потом сел у стола.

— Где же они? — спросил он.

— Уж им не вернуться к тебе, милостивый князь, — отвечал Добрыня, — король приказал их повесить.

И он рассказал о случившемся: как он, дав сигнал, ожидал их в лесу за обозом, наконец решил уйти в Киев и по дороге туда наткнулся на тела Мстислава и Славоши.

Изяслав молча слушал рассказ Добрыни, но с каждым словом он пронизывал его острым, пытливым взглядом: по-видимому, он ему не верил. Князю всё рассказанное показалось неправдоподобным. Он и мысли не допускал, чтобы такой бывалый пройдоха, как Славоша, попался в руки короля. Ведь он сам избрал время, удобное для совершения убийства, и следил за каждым шагом Болеслава. Можно ли поэтому было допустить, чтобы он ошибся и попал в сети, расставленные ему королём. Он видел в этом какое-то предательство, измену, так как о том, что на самом деле произошло в саду Красного двора, ни он, ни Добрыня не догадывались. Ему жаль было сына…

Однако после продолжительного молчания он снова обратился к Добрыне.

— Ты видел их тела?

— Видел, милостивый князь.

— Не ошибся ли? Ты узнал их?

— Да, узнал.

Князь повернулся лицом к окну и неподвижно стоял несколько минут. Заметив кого-то во дворе, он громко обратился к отроку:

— Позвать сюда конюхов и гридней.

Через несколько минут в гридницу вошло несколько плечистых людей. Изяслав, по-прежнему стоя у окна и не поворачиваясь к ним, ровно произнёс:

— Возьмите Добрыню и посадите в мешок.

— Твоя воля, милостивый князь, — отвечал Добрыня, обращая умоляющий взгляд на князя.

Но князь не отвечал и стоял молча и неподвижно, как и до отдачи приказания.

Конюхи схватили Добрыню и повели через длинный детинец княжеского двора.

Изяслав смотрел ему вслед. Но вот калитка закрылась, а Изяслав всё стоял на том же месте, точно его приковала к окну невидимая сила. И он стоял не зря. Ему хотелось разрешить эту загадку; он напрягал весь свой ум, думая, как бы отомстить Болеславу, которого сам призвал на помощь. Он знал, что на стороне короля народ и старшины, и боялся, что один жест короля лишит его княжества, а может, и жизни. До настоящей минуты он боялся вести борьбу открыто и сегодня убедился, что все предначертанные им замыслы не удались, что Болеслав разгадал их, собрал все войска в обоз и следил за всеми поступками Изяслава. Теперь он знал также и то, что король не станет ни с кем церемониться: он не пощадил его сына, не пощадит и его слуг. Теперь уж ни для кого не было тайной, что Мстислав и Славоша повешены. Всё это обдумал и учёл Изяслав и наконец сказал самому себе:

«Довольно объяснений, довольно лгать в глаза. Я знаю, чего он желает, а он знает, чего желаю я. Переполнилась чаша терпения, и ни одна ляшская душа не уйдёт отсюда живой. Всю Русскую землю усею их костями. Киевлянам не нужны два князя: или я, или он будем княжить в Киеве».

На следующий день Изяслав созвал всех воевод, бояр и лучших старшин на совет и стал спрашивать их, что делать: его союзник, свояк и приятель превратился во врага, успевшего расположить к себе недовольных Изяславом, — во врага, протянувшего руку за княжеским венцом. Он находил, что глупо ждать, когда король станет осаждать Киев. Князь решил предупредить его, окружить Красный двор войсками, припереть его к Днепру и потопить или перерезать всех.

Ему не следовало ждать дольше, так как зимой борьба с королём была бы труднее, тем более что Болеслав каждый день ждал подкрепления. Учитывая все обстоятельства, военный совет решил собрать дружину, рассеянную по всем окрестностям, и объявить войну. Изяслав обратился к Чудину:

— Боярин! Поезжай к Вышате, теперь он нам необходим. Пусть приведёт своих отроков, которые ещё при нём остались.

Чудин, слушая князя, качал головой.

— Сам знаешь, — продолжал князь, — что Вышата теперь точно оглашённый, я потому и посылаю тебя к нему, чтобы ты присмотрел за ним и донёс мне.

Чудин в тот же день поехал в Берестово, но едва въехал во двор тысяцкого, как его поразила необыкновенная тишина. На дворе не было никого, и только спустя несколько минут явился заспанный челядинец и принял у него коня.

— Тысяцкий дома? — спросил Чудин.

— Нет, ушёл куда-то.

— Когда вернётся?

— Не знаю.

Ответы, даваемые с оттенком некоторой таинственности, поразили Чудина. Он взошёл на рундук и затем в сени: везде было пусто. Обычно Вышата выходил встречать его, но на этот раз он изменил своему обычаю. Наконец Чудин заметил гридня.

— Где Вышата? — спросил он. Гридень пожал плечами и равнодушно ответил:

— Не знаю.

— Он уехал куда, что ли?

— Да Бог его знает. Уж третий день его нет.

Чудин не мог объяснить себе этой загадки.

— Ах да, я и позабыл, — отозвался гридень, как бы припоминая что-то, — ведь он приказал послать князю какое-то писанье.

— Какое?

— Не знаю. Кажись, на столе лежит!

Чудин не умел читать, потому, прихватив письмо с собой, он вернулся в Киев. Письмо это было невелико, Вышата написал на куске пергамента только несколько слов:

«Пошли, князь, на моё место нового тысяцкого. Я поступил на службу к другому».

Известие это явилось неожиданностью на Княжьем дворе, даже загадкой, которую никто не мог разгадать. Что случилось с Вышатой? Куда он девался? Неужели его схватил Болеслав и предал смерти? А может быть, он сам добровольно пристал к королю? Всё это было необъяснимо.

Случай этот вызвал новые осложнения, и срок, назначенный для начала войны с польским королём, пришлось отложить. Но эта неизвестность продолжалась недолго…

IX. Неодинаковая судьба

Была поздняя, тёплая и ветреная осень. Болеслав держал свои войска в лагере. Неудовольствие воинов росло с каждым днём, и если не случился бунт, то только благодаря тому, что Болеслав обещал войскам устроить их зимой на удобных квартирах. Куда он хотел их вести — никому не было известно. Он, во-первых, ожидал помощи из Кракова, но вместо этого получал невесёлые известия. Во-вторых, там сетовали на долгое отсутствие короля, вообще на правительство и на якобы слабую оборону страны и, разумеется, как им казалось, на весёлую жизнь короля в далёкой Руси. Самолюбивое панство волновалось, но на это Болеслав мало обращал внимания. Сетовало и духовенство, возмущаясь той якобы лёгкой жизнью, какую король вёл вдали от отечества.

Но ни тех, ни других Болеслав не посвящал в свои замыслы. Напротив, он их скрывал от них, так как не ожидал с этой стороны ни совета, ни помощи.

Отношения короля к шляхте и обуздание её гордости приобретало ему врагов в совете и в сенате. Но этой неприязни Болеслав нисколько не боялся; он всегда умел кого надо усмирить.

Когда сделалось известным, что Изяслав открыто посягает на жизнь короля и что он намеревается выставить против него вооружённую рать, путь, который избрал сам польский король, был уже начертан. Придёт ли помощь или нет, но он решил покончить с Изяславом, занять Киев и венчаться на княжение. Затем, оставив наместника на русском столе, с собственными, а также русскими войсками двинуться в Краков и там положить конец неудовольствию и бунту шляхты.

Это был смелый план — в духе Болеслава. Для него он не представлял никаких затруднений, тем более что он имел за собою всю Русь.

Решившись на это, он держал свой обоз наготове и только ждал подкрепления из Кракова. Правда, до него доходили вести, как отдалённое эхо, что это подкрепление выслано и что во главе войск стоит молодой, но гордый и стремящийся к славе воевода Сетих, который позже, при Владиславе, добился власти и удовлетворил свою гордость. Некоторые говорили, что вместо подкрепления к Болеславу едет только посольство. Из-за этой неуверенности приходилось ждать, пока вопрос не выяснится.

Поздняя осень заканчивалась в тоскливом ожидании и различных сомнениях. Именно в это время, однажды утром, на детинец Красного двора въехал рыцарь с конным отрядом и приказал доложить о себе королю.

Его впустили. Рыцарь этот имел продолжительную аудиенцию у короля.

Но кто он был?

Его никто не знал.

Ни он сам, ни его свита не объявили его имя. Он пробыл у короля несколько часов; нерассёдланная лошадь ожидала его у крыльца. Наконец он вышел, отроки подвели ему коня, подержали стремена, и он, вскочив в седло, немедленно уехал с Красного двора. Отряд, сопровождавший его, двинулся за ним.

После этого разговора с неизвестным рыцарем Болеслав остался один и долго сидел, подпёрши рукою голову, в глубокой задумчивости. Все догадывались, что этот таинственный рыцарь, внезапно явившийся и уехавший с Красного двора, был не кто иной, как польский посол. Некоторые из отроков подслушали людей из его свиты, которые говорили между собою по-польски, но ничего не узнали, и никто не был уверен, что это был посол. По-видимому, разговор, который он имел с королём, был чрезвычайно важен, потому что король после его отъезда был глубоко озабочен и опечален.

Прошёл час после отъезда незнакомого рыцаря, а Болеслав продолжал сидеть на том же месте и в том же положении. На его лице видна была печаль, на глазах блестели слёзы.

Приближался момент, когда он по обыкновению уезжал в лагерь, но, по-видимому, король забыл об этом, зато не забыл Болех. Он вошёл тихо в комнату, в которой сидел король, чтобы напомнить ему. Дверь скрипнула, Болеслав оживился, поднял голову, точно кто его разбудил.

— А, это ты, Болех?

— Я. Пора ехать в обоз.

Они встретились взглядом. Болех был удивлён внезапной переменой, какую заметил на лице короля.

— Наконец я дождался посла, — сказал он, глядя в упор на Болеха.

— А! Значит, это был посол? — переспросил Болех.

— Да, посол, от Сетиха и епископа!

Наступило молчание, во время которого король грозно сдвинул брови.

— Но прежде, чем он вернётся туда, я буду там, хотя бы только затем, чтобы посчитаться с гордою шляхтою и наказать слепцов за то, что они не видят будущности Польши и отворачивают свои откормленные морды.

Болеслав дрожал от гнева.

— Ну, а помощь? — робко спросил Болех.

Лицо короля исказилось горькой улыбкой.

— Нет, видно, эту помощь мне придётся добывать саблей. Говорят, я нужен дома. Конечно, им нужен король под боком, чтобы исполнять их приказания. Но я хочу быть королём для Польши, думать о её величии, её будущем, славе, но не о воеводах, которые заботятся только о своих уделах… Прикажи, чтобы всё было готово, — прибавил он после минутного молчания. — Мы тотчас едем в обоз.

Болех ушёл. Король крепко призадумался:

«Говорят, что у нас есть свои дела, а ты, король, караулишь Русь, чтобы не упустить её. Но от твоего отсутствия Польша страдает, страдает твоя слава, твоя совесть. Слепцы! Указывать дорогу мне! Я сам желаю вести всех на одном поводу — к счастью. Но как им объяснить, что, сидя на Руси, я наблюдаю за Польшей? Я приобрёл там друзей, где были одни враги, и они ещё спрашивают — для чего нам Русь? Разве это не одно и то же, если б кто спросил: „Зачем тебе брат или сестра?“ Русь и Польша нужны друг другу. Нас без Руси съедят немцы, а без нас эту же Русь уничтожат князьки, поселившиеся среди их полей и садов. Нам нужно быть вместе. Я нуждаюсь в Руси, нуждаюсь в расположении народа и в его силе, чтобы соединить все силы и составить одно целое. Это великая сила, только она могла бы отразить немецкую наглость, напор, которые рано или поздно уничтожат нас. И наши глупцы ещё унижают меня за то, что я сижу здесь».

И он закрыл лицо рукой, меж тем как мысли роились в голове, вызывая всевозможные картины будущего.

«Да, потому, что я сижу здесь, они зовут меня к себе, зовут, как бездельника, отлынивающего от работы. Они обижаются, что моя рука жмёт их… Ну да, жмёт. Эта рука хотела уничтожить вас, потому что вы — всё равно что сгнившее дерево, в котором завелись черви. Правда, рука моя жмёт вас, но эта же рука создаёт могущество государства и соединит разбежавшихся во все стороны „животных“. Я всё равно что мельник, желаю устроить на быстром потоке свою мельницу, сдержать воду и поставить ей неопреодолимую преграду. Знайте же, я поставлю вашей гордости и самоволию предел… который вы воспринимаете как давление. Да, я жму, как каменщик, строящий дом: он прижимает кирпич к кирпичу, чтобы строение было крепким… чтобы оно не развалилось…»

Прошло несколько дней после отъезда посла, все уже знали о том, что он приезжал, но никто не ведал, что теперь предпримет король… Приближалась решительная минута. Изяслав каждую секунду ожидал нападения на Киев, так как ему было известно, что войска короля стоят наготове.

Между тем король сидел по целым дням и советовался со старшинами. На Красном дворе всё уже было готово, точно король сейчас должен был уехать. Людомира не могла дать себе отчёта из всего того, что делалось вокруг неё; по её понятию, должно было не сегодня, так завтра произойти столкновение между Изяславом и королём. Но она молчала, как женщина, которая не имела никакого голоса. Теперь она видела короля очень редко, и если он приходил к ней, то на короткое время, когда уезжал в обоз или уходил на совет. Всё это не предвещало ничего хорошего.

Однажды, сидя одна в светлице, она думала о короле, как вдруг дверь открылась и он вошёл в горницу. Уже смеркалось; в комнате делалось темно, но Люда заметила его печальное лицо.

— Что с тобой, мой повелитель? — спросила она. — Что ты всегда такой печальный?

Болеслав привлёк её голову к своей груди и поцеловал в лоб.

Люда долго стояла, прижавшись к нему, и когда подняла на него глаза, в них было столько печали, скорби и любви, что сердце короля заныло.

— Жаль мне тебя, дитя моё! — отозвался он.

Людомира удивилась. По-видимому, она что-то предчувствовала, может, угадывала.

— В чём дело, ты уезжаешь?

— Да, уезжаю.

— Ты больше меня не любишь?

Люда смотрела на него всё так же печально.

— Поезжай! — продолжала она, снова прижалась к его груди и долго не могла оторваться от неё: не было сил. По нервному дрожанию тела и по движению головы видно было, что она плакала. Она прощалась с ним; прощалась со своей надеждой, со своим коротким счастьем… Девушка понимала, что король должен уехать, и знала, что он прощается с ней навсегда… но в настоящую минуту не питала к нему никакой жалости.

— Останься здесь, моё дитя, — взволнованно сказал король. — Быть может, я ещё вернусь. Среди вас мне было очень хорошо.

Люда поблагодарила его взглядом и поцеловала королевскую руку.

— Вернёшься? Когда?

— Вернусь, если буду жив, — отвечал он задумчиво. — У меня дома больше врагов, чем на Руси, и если удастся победить их, я непременно вернусь; не исключено, что они победят меня…

Уже совсем смеркалось, когда король покинул Людину светлицу; девушка осталась одна с мыслями о завтрашнем дне.

— Видно, на то воля Божья, — сказала она Добромире, — чтобы я была сиротой. Пусть едет, куда хочет, но я никогда не перестану любить его…

Болеслав вернулся к себе, на душе было тяжко. Все его замыслы и надежды развеяло ветром…

Недальновидность шляхты лишала его последней надежды: он должен вернуться, так как война здесь отняла бы у него много времени, да и потом, могло случиться так, что возвращаться домой было бы поздно и незачем. И когда Болех предложил королю отдохнуть перед отъездом, он с горечью ответил:

— Уж и не знаю, удастся ли мне когда-нибудь отдохнуть. Сам видишь, мой друг, как они ценят мой труд, мои усилия и любовь к отечеству. Им невдомёк, что я желаю добра Польше, и слабости человеческие считают преступлением. Я знаю, им нужен другой король. Сетих желает такого, каким был Владислав, которым он управлял… А краковский епископ хотел бы иметь короля вроде церковного прислужника. Но я рождён для иных целей и теперь иду туда лишь с намерением сразиться с ними со всеми. Мне нельзя терять ни одной минуты. Или у них будет один-единственный король — я, или пусть Польшей управляет шляхта, которая разграбит страну дотла. А потом, потом Бог знает, чем окончится это владычество.

Ещё оставалось два часа до рассвета, а король уже приказал двинуться в путь по дороге на Василев. Послышались удары в котлы; эхо разнесло эти звуки по окрестностям. Народ не знал, что случилось, и дрожал от страха при мысли о новой войне, которая принесёт им несчастье, пожары и уничтожение. Но скоро всем стало известно, что поляки двинулись назад в Польшу, и, когда об этом уведомили Изяслава, он не поверил.

— Ушёл! Куда?

— В Польшу.

— В Польшу? Не может быть. Нет, он, видно, хочет ударить на нас сбоку.

Хотя он и не верил, однако же не посмел послать ни одной стрелы вдогонку отходящим…

Собрав небольшую рать и дружину в Киеве, он запёрся на княжеском дворе и ожидал нападения. Но вот прошло несколько дней, а ляшские войска всё ещё не появлялись под Киевом. Прошло ещё столько же времени… Наконец было получено известие, что Болеслав и впрямь ушёл через Перемышль в Польшу.

Изяслав не мог объяснить себе его поступка и распространил слух, что король бежал из Киева из опасения столкновения с ним, Изяславом…

Красный двор опять опустел. Окрестные жители проходили мимо, да и князь никогда не заглядывал в него. Единственными обитателями здесь оставались Добромира и Люда. Девушка жила в той самой светёлке, в которой провела счастливейшие дни своей жизни. И она не хотела уходить из Красного двора. Она похудела и побледнела. Её лицо и весь облик свидетельствовали о том, что счастье миновало. Она ходила по комнатам Красного двора как привидение, оттого распространился слух, что на Красном дворе живут домовые. Все старались обойти этот дом стороной, точно он зачумлённый.

Берестов тоже опустел, и только одни липы стояли по-прежнему на своих местах, да в Печерском монастыре прибавилось одним монахом больше.

Молодая девушка ничем не занималась, мысли её бежали прочь, опускались руки. К себе домой она не хотела возвращаться: здесь по крайней мере она жила дорогими воспоминаниями, этого ей было довольно, этим она дышала. К тому же она была убеждена, что король вернётся. Ведь он, уезжая, сказал ей: «Вернусь или погибну». Но в его погибель она не верила…

Добромира каждое утро ходила в сад, собирала сухие сучья и на них готовила обед. Откуда она доставала провизию — Люда не знала. Она по-прежнему с утра садилась у окошечка своей светёлки, смотрела на Днепр и на далёкую равнину. Смотрела неподвижно, как человек, который при этом ничего не видит и ни на что не надеется.

Прошло порядочно времени… Люда, по-видимому, стала успокаиваться и чаще посещать пещеру святого Антония, в которой подолгу оставалась; и когда не ходила, то сидела целыми днями у окна с рукоделием в руках. Добромира, глядя на неё, только головой качала.

«Всё то же, — думала она, — одна и та же печаль, та же тоска не оставляет её бедную головку… Полюбила орла голубка, да не мог он усидеть с ней на одной ветке: он рвался в небеса, к солнцу, а она оставалась прикованной к ветке… Эх бедная… теперь она смотрит в небо через оконце светлицы и выжидает, не вернётся ли милый, а он, поди, и забыл о ней… Хоть бы Вышата пришёл… но и тот Бог весть куда пропал».

И среди однообразия мыслей и жизни Люда дождалась весны.

Весна не принесла ей ничего нового. Изяслав по-прежнему ссорился с киевлянами, и народ со дня на день ожидал Всеволода Переяславльского. Старые воеводы добровольно уходили от него… Изяслав отомстил Варяжко за смерть своего сына; остальные киевляне гнули свои спины перед ним, позволяя обуздывать и запрягать себя в ярмо.

Люда и Добромира спокойно сидели на Красном дворе. О них как будто забыли. О Вышате по-прежнему ничего не было слышно. Правда, ходили неясные слухи, что он постригся в монахи, ушёл в монастырь, но это были скорее одни только догадки.

Весной Людомира стала выходить из своей светёлки и время проводила в саду на лавочке, где когда-то узнала о заговоре для убийства Болеслава, — или на рундуке… Хотя весна не принесла ей радости, она немного оживила её, успокоила, и хоть на её лице по-прежнему не появлялась улыбка, но было видно, что она как-то оживилась.

Однажды старая Добромира вернулась из церкви после исповеди радостная, сияющая, какою её никогда не видала Люда.

— Что с тобою, мамушка? — спросила она.

Добромира не отвечала. Устремив на неё пристальный взгляд, исполненный любви и доброты, она привлекла её к себе и поцеловала несколько раз в лоб.

— Сегодня я сподобилась причаститься, и Господь осенил меня одной мыслью, — ласково сказала она. — О, если бы Господь позволил мне исполнить её!..

Людомира её не поняла.

Спустя несколько дней, когда уже совсем потеплело, Добромира, сварив обед раньше обыкновенного, вдруг куда-то исчезла и вернулась домой поздней ночью. Люда поджидала её.

— Где ты была, мамушка? — спросила она.

— Недалеко, дитя моё! Молилась в Печерской лавре.

И она взглянула на Люду.

— Знаешь, дитя моё, Троицын день недалеко, не мешало бы тебе поговеть!

— Нет уж, подожду ещё.

Добромира не настаивала.

— Как только поправлюсь здоровьем, мы пойдём с тобою на могилу отца, — сказала она. — Потом я сведу тебя к пустыннику… Он живёт тут недалеко, в пещере… Открой ему свою душу, и, может, он утешит тебя.

Прошло ещё несколько дней. Как-то в солнечный день пополудни они собрались в Китайскую пустынь, где под горою, как говорил народ, в пещере молился какой-то аскет, оставивший мирскую жизнь, к нему народ хаживал толпами за отпущением грехов. Никто не спрашивал у этого человека, кто он и откуда, что его заставило отрешиться от мира. Все видели его благочестивую жизнь, и этого было достаточно, чтобы его уважать. Всяк целовал его руку с большим благоговением; перед ним становились на колени для исповеди и каялись, как перед человеком, пользовавшимся особой благодатью Господа. О правах его на святость никто не спрашивал. Кто жил благочестиво — того сам Господь наставлял на такую жизнь.

Добромира и Люда, пройдя Выдубычи, пошли лесом по узкой тропинке. Куда они шли — о том знала одна Добромира, и молодая девушка не спрашивала, куда её ведёт старая мамка. Так они прошли часа два, никого не встретив на пути. Пройдя лесную глушь, обе женщины вышли на широкий луг, зеленевший травой и пестревший цветами. Долина эта с левой стороны шла к Днепру. По ней протекал ручеёк под прикрытием ракит и орешника, направляясь к Днепру. Через этот ручей был переброшен дуб, служивший мостиком для перехода людей, нередко посещавших это место. Пройдя через мостик, женщины опять исчезли в дубовом лесу, но лес вскоре стал редеть, и замелькал Днепр. Рядом с тропинкой зеленел небольшой холмик, окружённый большим прудом, суживавшимся со стороны, откуда шли женщины, и с помощью мостика соединявшимся с тропинкой от Берестова. На холме стояла деревянная церковка и несколько приземистых избушек.

Женщины не пошли через мостик в церковь, или, точнее, в монастырь, а повернули налево. Когда они спустились с горы, им открылся восхитительный вид. Внизу блестела серебряная гладь воды, окружавшая островок, на котором красовалась Китайская пустынь. Чистая и спокойная поверхность воды, убранная зелёным венком побережных лоз, отражала неприхотливое строение монастыря и дома посадников. Вокруг пруда, на равных расстояниях, высились большие холмы, поросшие столетними дубами, клёнами и чинарами. Глядя на спокойную поверхность воды, можно было подумать, что эти дубы, клёны и чинары развесила в серебристой бездне пруда чья-то невидимая рука.

Обе женщины шли довольно медленно. Старая Добромира часто садилась на траву и отдыхала.

— Ну, теперь уж недалеко, — сказала она, подходя к лужку и усаживаясь на траву. — Я здесь посижу, а ты поднимайся по этой тропинке в гору… и на другой стороне ты найдёшь пещеру.

Люда отыскала указанную ей пещеру и, войдя в неё, пошла по длинному, узкому коридору. Сначала ей освещал путь дневной свет, затем, по мере того как она удалялась от входа, свет стал меркнуть, и вскоре сделалось совсем темно, точно ночью. Ей было страшновато, но она продолжала идти… Наконец за очередным поворотом коридора она заметила красный огонёк, который по мере её приближения делался светлее и ярче. Над ним поднимался черно-бурый дым, колыхавшийся в воздухе.

Но вот она упёрлась в конец пещеры. Он оказался небольшой квадратной келийкой. В одном конце, на возвышении, стоял глиняный светец, фитиль которого горел красным пламенем. С другой стороны она заметила глубокую нишу наподобие высеченного гроба. Внизу этой ниши, на твёрдой глиняной земле, она увидела начертанный крест, а над ним надпись:

«Крест Спасителя, спаси мя!»

Под этой надписью находилась другая, сделанная кириллицей: «Гробница раба Божия Иоанна». На этой же стене, сбоку, была другая надпись, выполненная теми же буквами: «Много пострадал я, Господи! Упокой мою душу». У изголовья этой гробницы, в которой добровольно сокрылся живой человек, на дубовом пне лежало житие святых отцов печерских и несколько ломтей чёрного хлеба, который приносили окрестные жители пустыннику.

В пещере не было никого, так как живший в ней аскет пошёл по воду.

Людой овладел страх. Она хотела вернуться, но услышала позади себя чьи-то приближавшиеся к ней шаги.

Шаги стихли вблизи неё, но она не посмела оглянуться. На пороге пещеры остановился пустынник с кувшином в руке, бедном монашеском одеянии. Люда поборола страх.

— Отец! — обратилась она, робко повернувшись к монаху и порываясь встать перед ним на колени, однако едва она взглянула на него, как вдруг закрыла лицо руками и жалобно простонала:

— Господи! За что Ты меня так жестоко наказываешь? — И упала без чувств к ногам пустынника.

Это был Вышата.

Он приподнял её и привёл в чувство водою, которую принёс в кувшине, и сам стал перед нею, безмолвный и белый, как мрамор. Люда не смела взглянуть на него. На её искажённом и побледневшем лице не оставалось уже признаков жизни. Одно страдание отражалось на нём. В свою очередь Вышата обнаруживал беспокойство…

До этого случая он думал, что сумел залечить разбережённые раны, примириться с Богом, но теперь убедился, что не так легко потушить сердечный огонь, который его сжигал.

Тем не менее он овладел собой, стараясь заглушить в себе чувство прежней любви.

— Бедная сестра! — взволнованно отозвался он. — Чем я могу тебя утешить? Поищи сама утешения у того источника, из которого пьют все жаждущие мира. Господь ниспосылает нам судьбу, и в Господе нашем это утешение. Он привёл меня сюда и указал на ничтожность всего мирского. Моё сердце было преисполнено гордости и греховными помыслами, и вот, смотри, где я похоронил их… Что делать?.. Не моя была тут воля. Я победил сильнейшую страсть, победил самого себя и здесь, в этой келийке, в которую никогда не заглядывает дневное светило, нашёл душевное спокойствие.

Люда, вся дрожа, слушала Вышату, тогда как бывший тысяцкий приподнял руку, сложил персты и осенил её крестным знамением.

— С Богом, сестра! — произнёс он…

Когда Люда ушла, Вышата упал на колени перед изображением креста, который он сам начертил при входе в пещеру, и начал молиться и плакать…

После продолжительной молитвы он поднял глаза к небу тусклый свет лампады освещал слова, начертанные над крестом; он прочёл их вслух, после чего встал и глубоко вздохнул.

Между тем Добромира ждала.

Люда, выйдя из пещеры, увидела Добромиру и со слезами бросилась ей на шею.

— Ах, мамушка! — воскликнула она. — Ведь это он, Вышата, кается за мои прегрешения.

Добромира знала, что Люда увидится с Вышатой. Исповедуясь у отца Еремия, она узнала от него, где Вышата, и ей в голову пришла мысль свести их в последний раз в жизни. Старухе думалось, что молодой боярин простит любовь Люды к королю и бедная дочь воеводы Коснячко полюбит того, кто когда-то был другом её семьи, и окончатся страдания обоих. Но она ошиблась. Вышата не пожелал вернуться в мир…

Солнце уже клонилось к вечеру, когда Добромира с Людой спускались под гору, выбираясь на дорогу к Красному двору. Вся долина, лесные холмы, как равно и лозняки, серебристая вода озера и монастырь были погружены в вечернюю тишину. Только у Люды не было спокойно на сердце, потому что змея воспоминаний сжимала её кольцом и высасывала кровь.

Когда они удалились от монастыря достаточно далеко, Люда печально сказала:

— Вот, видишь, мамушка! Он нашёл спокойствие в пещере. А где же я его найду?

Скоро обе исчезли на узкой лесной тропинке.

Люда не догадывалась, что эту встречу её с Вышатой устроила Добромира. Она приписывала это простому случаю, который, однако же, перевернул всё её существо и заставил её дрожать при виде суровой действительности. Проснувшаяся мысль, как разбережённая и вновь открывшаяся рана, отозвалась в сердце. Она невольно обратилась мыслями к счастливым и спокойным дням, к оставленному дому своего родителя, и снова острая тоска сжала её сердце. Она затосковала по своей светёлке в отцовском доме и по саду, в котором первый раз увидела своего суженого.

— Послушай, мамушка, — обратилась она к Добромире, — не пора ли нам проведать наш дом?

Мамка обрадовалась.

— Пора, моё дитятко, пора…

В тот же день обе пешком пошли в город.

Ещё солнце не успело взойти, как они подошли к калитке двора. Хотя они не сказали ни слова друг другу, их печальные лица обнаруживали их мысли. С бьющимся сердцем Люда открыла калитку и дрожащей рукой толкнула дверцу. Заржавевшие петли заскрипели, отзываясь глухим стоном, и обе женщины невольно вздрогнули.

Вот они уже во дворе. Везде пусто, глухо, печально. Нет даже собаки, которая в былое время с нетерпением ожидала прихода Люды и Добромиры; даже собака оставила дом, над которым тяготело несчастье. Кто-то приютил её и теперь кормит своим хлебом, а собака служит чужому, забыв о своих хозяевах.

Двор зарос крапивой, она зеленела и у частокола, сделанного из дубовых брёвен. По соседству с крапивой разрослась белена, рядом с нею возвышались кусты тощей полыни; тут же, посреди двора, вольготно разрастались кусты коровяка, или царского жезла, и бодяги. Тропинку, ведшую к дому, заполонил подорожник. Словом, везде были видны следы запустения.

Обе женщины поднялись на рундук, занесённый песком, набившимся во все щели; отовсюду повыползали тощие, болезненного вида растения, с трудом тянувшиеся к солнцу. Окна, двери и все углы затянула паутина.

— Сядем здесь, мамушка, и отдохнём, — сказала Люда.

Ей в самом деле нужно было отдохнуть, чтобы собраться с силами и переступить порог давно оставленного жилища. Обе сели в печальной задумчивости и начали осматриваться кругом.

— Кончился сон! — заметила Добромира. — Теперь ты проснулась, и пора приниматься за дело.

— Да, ты права, мамушка, — вздохнула Люда.

И женщины принялись за работу. Двор старого воеводы Коснячко несколько оживился, но прежнее спокойствие и счастье не возвращались. Казалось, после того урагана, который пролетел над Киевом, несчастье навсегда поселилось в доме воеводы, и люди привыкли к крапиве, росшей на дворе и в саду, к паутине, опутавшей все строения, даже перестали заглядывать сюда из опасения, что встретятся с тенью воеводы или Люды.

Однажды, когда в светёлке Люды затеплился огонёк, соседи вспомнили о прежнем хозяине и, пошептавшись между собой, стали заглядывать на двор сначала издали и, наконец, переступили порог. В Киеве ещё царил общий страх, люди сидели, как волки в логовищах, в своих избах, избегая всяких сходок. Из памяти не изгладился кровавый призрак недалёкого прошлого. Встречаясь, люди вспоминали о случившемся на Красном дворе, о смерти Славоши и Мстислава. Отъезд польского короля, печальная участь Варяжко и старого колдуна Добрыни, слава которого разрасталась всё больше, потому что он, хотя и попал в темницу, но всё-таки избежал смерти и был отпущен на волю. Всё это передавалось из уст в уста, но тихо, таинственно.

С той минуты, когда король угостил мёдом Добрыню на Красном дворе, старик не показывался на люди и, казалось, забыл о Люде и обо всём, что с нею случилось. Он ходил в город, навещал родственников в Кожемяках, но далеко обходил двор воеводы.

Однажды поздней ночью Добрыня возвращался из Кожемяк в свою лесную избу. Он шёл по пустынным улицам, умышленно избегая людских взоров. Его вообще никто не любил, и как колдуна, и как княжеского лизоблюда. Проходя мимо калитки терема Коснячко, он вдруг увидел свет, мелькавший на вышке. Добрыня остановился и призадумался: он был убеждён, что Болеслав увёз Люду с собой. «Откуда же этот свет? — задал он сам себе вопрос. — Неужели кто-нибудь поселился в этом тереме? Странно, кто бы это мог быть?»

Он стоял и смотрел, не в силах оторвать взгляд от мелькавшего света, испытывая острое желание увидеть, кто же его зажёг. Окно не было закрыто на ночь.

«Подожду, — проговорил он про себя. — Я должен узнать, кто здесь поселился. Может, это вернулась старая Добромира, а то и Люда. Но откуда ей быть здесь?

И он перешёл на другую сторону улицы, оперся плечом о забор и стал смотреть на вышку. И точно по мановению волшебной палочки старого колдуна, в окне мелькнула тень, показалась рука, и через минуту выглянула женская фигура.

Добрыня вздрогнул.

— Люда! — прошептал он.

Он был зол на неё. Из-за неё он лишился княжеских милостей, уронил себя в глазах короля и Вышаты. В нём закипело желание мстить.

— Хорошо же, моя пташечка, я выкурю тебя отсюда! — покачал он головой и пошёл своим путём.

Теперь он не мог позабыть Люду: она преследовала его всю ночь. Он ступил на мостик и под шум вертевшихся мельничных колёс принялся обдумывать план мести.

Прошло несколько дней. В воскресенье Добрыня отправился в город и зашёл на княжеский двор. Изяслав возвращался из Десятинной церкви домой, как вдруг заметил стоявшего на рундуке Добрыню. При виде этого старика, часто вертевшегося перед ним юлой, князь вскипел гневом.

Но едва он подошёл к нему, как Добрыня бросился к ногам князя и начал целовать землю.

— Встань, встань, Добрыня! — сказал Изяслав. — Уж, наверно, пришёл с недобрыми вестями?

Добрыня встал и молча поклонился в пояс.

— Ну, вышел из темницы?

— По твоей милости, князь, и я пришёл поблагодарить тебя.

Изяслав проницательно посмотрел на него.

— Ещё что скажешь? Зачем пришёл?

— Пришёл с вестью, предупредить тебя, чтобы ты приготовился встретиться с врагом.

Князь вздрогнул при мысли о неприятеле, тем более что у него их было много.

— О ком ты говоришь?

Добрыня снова упал к ногам Изяслава.

— Болеслав уж прислал своих шпионов, верно, и сам скоро приедет.

— Ты видел их?

— Видел, милостивый князь.

— И покажешь?

— До самых ворот доведу.

Изяслав призадумался.

— Кто?

Колдун снова поклонился в пояс.

— Ты знаешь Люду, милостивый князь? Ляшский король, отъезжая, прихватил её с собой, но ненадолго: она уже вернулась и поселилась в своём доме. Народ снова начал толпиться у её двора… Кто знает, может, через несколько дней опять вечевой колокол загудит на Подоле.

Воспоминания о недавно происходившей борьбе, мысль о том, что она может повториться, что внушитель всех заговоров, которого он боялся, и впрямь может возвратиться и протянет руку за великокняжеским венцом, пробудила в нём уснувшую месть.

— Ты убеждён, что Люда вернулась? — спросил князь.

Его чрезвычайно удивляло, что ещё никто не доложил ему об этом. Именно это обстоятельство вызывало подозрение в измене.

— Да, видел, милостивый князь, собственными глазами.

Изяслав сжал кулаки.

— Я разорю это волчье гнездо!

То, что рассказал ему Добрыня, казалось правдоподобным, потому что Люда, как киевлянка, имевшая много знакомых, могла действовать в пользу польского короля. Он был убеждён, что Люда изъявила согласие приобрести для него сторонников, тем более что она ненавидела Изяслава, повесившего её отца. В том, что она могла действовать против него, не было ничего удивительного. Таким образом, всё говорило не в пользу девушки.

Отпустив Добрыню домой, князь стал обдумывать, что же именно делать ему с Людомирой. Мысль о мщении возрастала с каждой минутой.

— Я велю разорвать её на куски и бросить собакам и воронью на съедение. Пусть Болеслав знает, какая участь ждёт его в Киеве, если он посмеет протянуть руку за великокняжеским венцом.

Князь решил наказать беззащитную девушку за собственную свою вину и этим наказанием устрашить тех, кто, как Варяжко, захотел бы пойти к польскому королю с поклоном.

Между тем Люда и Добромира не догадывались, что над ними снова занесён меч, который отрубит последнюю ветвь родословного древа воеводы Коснячко.

Изяслав ждал недолго — он не спрашивал, чем провинилась Людомира, он довольствовался тем, что ему сказал Добрыня. Ведь всё, что сказал колдун, соответствовало настроению его души и мыслей.

Однажды вечером во двор терема Коснячко въехала толпа всадников, вооружённых топорами и мечами. Шум, вызванный лаем собак, отпиранием ворот и бряцанием мечей, обратил внимание сидевших в тереме женщин. Они привыкли к тишине и поняли: что-то случилось. Но что?

Добромира выглянула в окно и, с ужасом отскочив, перекрестилась. В памяти всплыла похожая картина: толпа вооружённых всадников у них во дворе год назад; они хватают старого воеводу и отвозят его на княжеский двор.

«Господи, неужто опять беда!» — подумала она и кинулась к Люде. Испуганные женщины растерянно смотрели друг на друга.

— Уходи, дитя моё, уходи! — воскликнула Добромира.

— Что случилось?

Не успев ответить на этот вопрос, Добромира, перепуганная насмерть, пыталась увести с собой Люду.

— Уходи, уходи! — повторяла она. — Под лестницей есть выход в сад… только бы нам добраться туда, потом уж поговорим.

Обе женщины побежали вниз, потрясённые недобрым предчувствием.

— Но что случилось? — допытывалась Люда.

— Княжеские конюхи уж на дворе, — задыхаясь, отвечала Добромира. — Скорее, скорее!

Тут дверь, ведшая на лестницу, с грохотом распахнулась и несколько злых лиц показалось на пороге…

Дорога к бегству была отрезана.

Женщины прижались друг к другу и с ужасом отпрянули назад.

— Что вам нужно? — дрожащим от страха голосом спросила Добромира.

— Да уж не тебя, старая карга! — И в ту же минуту несколько человек вошли в избу, схватили Люду и стали отрывать её от Добромиры.

— Поди, поди, моя милая! — говорил кто-то. — Мы отведём тебя к ляхам, там тебе будет хорошо.

Женщины не понимали, в чём дело.

— Чего? Зачем? — спросила Добромира.

— Ну, ты, старая, молчи! Тебя не спрашивают… А зачем её ляшский король прислал сюда?

— Король!.. Прислал?..

— Ну, да, а вы думали, что князь ничего не знает?

— Да что вы! Никак белены объелись! — вскричала мамка.

Между тем конюхи продолжали тащить Люду, которая недолго упиралась и, наконец, обессилев, упала на пол.

— Волоки, волоки её!

— Пусть головой выметет лестницу!

И среди крика, плача и грубых острот послышался стук головы, ударявшейся о ступеньки лестницы: её тащили во двор. Со связанными руками, её привязали позади седла самого сильного коня, и Люда, полуживая, перекинутая через спину лошади, касалась волосами и руками земли.

— Стойте! Живодёры! — кричала Добромира. — Не мучьте её. Я сама пойду к князю, кто-то возвёл на неё напраслину. Князь разберётся, ведь он смилуется, подождите!

— Ступай хоть на все четыре ветра! — отозвался один из конюхов. — Нам нет дела до тебя, а уж мы-то знаем, что с ней сделать.

Добромира, заломив руки, плакала, умоляла, наконец, наклонилась, чтобы поцеловать в лоб Люду, и кинулась на княжеский двор.

Едва она прикоснулась губами к лицу молодой девушки, как та открыла глаза.

— Останься, мамушка, здесь, со мною, останься! — И она приподняла руки и ухватилась за шею мамки. — Не оставляй меня одну, не оставляй, останься! — умоляла она.

Ворота скрипнули, и отряд выехал со двора. Люда продолжала держаться за шею мамки. Лошадь, на которой она была привязана, двинулась вслед за другими. Руки Люды, цеплявшиеся за шею мамки, задрожали и потянули за собой старуху.

— Оторвите эту колдунью! — крикнул кто-то.

— Не время: соберутся люди, и она сама отстанет от неё.

И отряд, окружив коня с девушкой, направился прямо к Золотым воротам.

— Только бы нам выехать на дорогу к Василеву, — отозвался кто-то.

— Эк, сказал! Да пошто нам ехать на Василев? Повернём сейчас на Шулявку.

По-видимому, совет этот понравился конюхам, так как действительно, отряд выехал на песчаную дорогу, повернул к Шулявке, а затем рысью помчался на мост, перекинутый через Лыбедь. Ноги Добромиры тащились по земле, ударяясь о камни, и цеплялись за кусты, но старая мамка крепко держалась обомлевшими руками за плечи Люды и продолжала бежать за лошадью. Каждый сильный толчок подбрасывал их обеих, и тогда Люда открывала глаза, налившиеся кровью, и еле слышно шептала старухе:

— Не оставляй меня, мамушка, не оставляй!

Наконец затёкшие руки Люды расплелись и отпустили Добромиру, старая мамка упала на землю.

Бежавшие позади кони перепрыгнули через неё и помчались вперёд. Старуха только слышала какой-то бешеный топот и хохот конюхов. Отряд, затерявшись в густых кустах лозняка, исчез из виду.

Добромира полежала минутку на земле, затем вскочила на ноги и побежала в том направлении, куда скрылся отряд. Он остановился среди густого орешника.

— Ну, довольно, мы далеко за городом! — отозвался начальник отряда. — Пора кончать с ней.

Конюхи отвязали Людомиру, которая едва дышала от боли и страха. Девушка была красной, кровь прилила к лицу, и, казалось, Люде осталось недолго жить. Она лежала без движения.

— Ну, давай верёвки! — раздался чей-то голос.

Один из конюхов начал распутывать постромки.

— Тоже ведь князю Бог весть какая мысль пришла, — сказал кто-то из конюхов. — Посадил бы её надолго в темницу, как Вышеслава, а то бы повесить велел, как воеводу, и кончено.

— Не твоё дело, — оборвал говорившего начальник отряда.

Кто-то взял Люду за ноги и потащил к коню. Вдали показалась запыхавшаяся Добромира. Кто-то из конюхов обратил на неё внимание.

— Вот ведь, — заметил он, — живучая, как кошка!

Тем временем конюхи за ноги приволокли Люду к рассёдланному и разнузданному коню, вздели ей на одну ногу петлю из верёвки, задёрнули несколько раз и другой конец накрепко привязали к лошадиному хвосту.

Прибежала Добромира… Теперь она догадалась, каким образом окончатся страдания Люды.

Собрав последние силы, она растолкала конюхов и грохнулась на землю подле Люды. Плач и слёзы старухи привели в чувство обомлевшую девушку. Она открыла глаза и блуждающим взором обвела толпу людей, пытаясь понять, что же случилось. Она угадала наконец своё положение и обратилась к Добромире:

— Мамушка! — простонала она. — Собери мои косточки и положи подле отца.

Добромира продолжала лежать, нагнувшись над Людой.

— Уберите старуху прочь! — крикнул главный.

— Нет, нет! — закричала мамка. — Привяжите и меня. Я хочу умереть вместе с ней; я уже не нужна на этом свете.

— Замолчи, старуха, замолчи!

— Уберите её!

Кто-то из конюхов схватил старуху за руку и оттащил в сторону, так что она невольно отпустила Люду.

Отряд разделился надвое, и тотчас же раздались свист, крик, и удары посыпались на спину коня, к хвосту которого была привязана Люда. Конь не сразу двинулся с места, он повернул голову в сторону, посмотрел на лежавшую на земле девушку, захрапел… Пытаясь избавиться от тяжести на своём хвосте, он так сильно ударил копытами, что засыпал глаза стоявшим, потом, внезапно сделав прыжок, бросился сквозь заросли.

Добромира с воплями бежала за лошадью. До её слуха долетали хруст сухих веток и глухой стук ударявшегося о землю тела. Эти страшные звуки мешались с топотом копыт, далеко раздававшимся среди долины Лыбеди. Добромира слышала за спиной крики и смех конюхов.

— Беги, беги, бабка, беги!

— Поспешай, не то не догонишь!

— Ещё бы ей не догнать, вишь, какая прыткая!

Но вот они сели на коней и по лесной дороге отправились к Лыбеди, по-видимому желая узнать, в какую сторону убежала лошадь. Но едва они сделали несколько шагов, как заметили на корчевьях то, что осталось от несчастной.

— Недалеко же конь унёс её живой!

— И впрямь недалеко.

Палачи заботились только о том, чтобы принести весть о смерти Люды, до всего остального им не было дела. Они обогнали Добромиру и направились дальше к мосту и мельнице на Лыбеди. Мост был узок и оканчивался плотиной, обсаженной по обеим сторонам ивами.

Едва они выехали на поляну, как заметили среди зарослей вербы коня, а неподалёку от него старого мельника, который что-то обтёсывал на плотине. Заметив бегущего коня, он остановился и глядел ему вслед. Конь мчался прямо на мостик, и мельник поднял топор, чтобы остановить его, но конь, храпя, промчался мимо него. Мельник понял, какую страшную ношу тащило за собой животное…

Когда конюхи выехали на поляну, конь весь в пене лягался, храпел и рвался что было мочи вперёд: верёвка, привязанная к его хвосту, захлестнула пень и остановила коня. Рядом лежал труп девушки. Мельник подошёл к трупу Люды, остановился и печально покачал головой.

В это время подъехали конюхи и, убедившись, что Люда мертва, вернулись по этой же дороге в Киев.

Проезжая мимо Добромиры, они не преминули крикнуть на прощанье:

— Беги, беги, бабка! Твоя Люда крепко спит на плотине, под вербой. Мельник её караулит.

Добромира, запыхавшись, добежала до трупа Люды, упала наземь и замерла…

Несчастную Люду настигла месть за преступление, которого она не совершала. Добромире не довелось собрать её косточки и схоронить подле отца. Она скончалась рядом со своей любимицей.

ОБ АВТОРАХ

РОСОХОВАТСКИЙ ИГОРЬ МАРКОВИЧ (р. 1929) - русский писатель. Родился на Украине в г. Шпола в семье служащего. В 1954 году окончил филологический факультет Киевского педагогического института. Сотрудничал в ряде украинских газет. Получил известность как писатель-фантаст, а также автор повестей и рассказов о работе уголовного розыска. "Повод для оптимизма", "Законы лидерства", "Загадка акулы", "Утраченное звено", "Ураган", "Шляпколовы", "Встреча во времени" - далеко не полный перечень его произведений. Роман "Изгнание Изяслава" впервые увидел свет в 1982 году. Он посвящён истории Киевской Руси после смерти Ярослава Мудрого. Времени, когда Русское государство утрачивает свою былую мощь и единство из-за междоусобных войн Ярославичей - недалёких и алчных потомков и наследников великого пращура.

Роман "Изгнание Изяслава" печатается по изданию: Росоховатский И. М. Законы лидерства. Киев, 1989.

РАЗИН АЛЕКСЕЙ ЕГОРОВИЧ (? - 1875) - известный писатель, просветитель. Выходец из крестьян Владимирской губернии. Закончил гимназию, был учителем русской словесности в Павловском пажеском корпусе. Служил по различным ведомствам, в частности - по крестьянскому в Польше. Являлся соиздателем "Журнала для детей". Его считали писателем для юношества, чему немало способствовал яркий, доходчивый язык и просветительский характер его произведений. Много издавался. В Санкт-Петербурге вышли его книги: "Путешествие по разным странам мира" (1860), "Настоящий Робинзон" (1860), "Рассказы о природе и её явлениях" (1861), "Исторические рассказы к биографии" (1861), "Рассказы о животных и растениях" (1864). Большой труд был вложен А. Разиным в создание "Свода узаконений и распоряжений правительства по устройству поселян-собственников". Постоянно проживал на станции Любань, где занимался врачебной практикой.

Рассказ "Изяслав-скиталец" - свидетельство незаурядного мастерства писателя, которое позволило вместить в малую форму произведения весь период княжения Изяслава, воссоздать живую атмосферу того времени, с его междоусобными войнами, интригами, борьбой за власть. Этому способствует выразительная архаика языка повествования. Автор создал как бы "портрет" языка, на котором говорила Древняя Русь.

Рассказ "Изяслав-скиталец" печатается по изданию: Разин А. Е. Откуда пошла Русская земля и как стала быть. СПб. - М., Вольф, 1874 1878.

РАВИТА ФРАНЦИШЕК (настоящая фамилия Гавроньский; 1846—1930). Родился на Украине в семье выходцев из Польши. Учился в Киеве, Галиции и Вене. До 1883 г. занимался сельским хозяйством; писал агрономические статьи о возделывании свёклы и хмелеводстве. В 80-е гг. прошлого столетия был достаточно известен и как беллетрист, и как литературный критик. Писал о творчестве Тараса Шевченко, о женской поэзии и т. д. Как писателя-беллетриста его интересовала история Украины, например личность гетмана Мазепы и его окружение: в конце 80-х гг. вышли в свет его «Исторические повести из малоросской жизни». Наиболее известен в России роман «На Красном дворе», переведённый с польского и опубликованный в Санкт-Петербурге в 1891 г. Внимание автора романа привлекает то время княжения Изяслава Ярославича, когда взбунтовавшиеся киевляне прогоняют великого князя с киевского престола. Изяслав приводит в Русскую землю польского короля Болеслава II, чтобы его руками вернуть себе власть. Сохраняя верность историческим событиям, автор весьма вольно оценивает как личность Изяслава, так и личность польского короля: Изяслав однозначно жесток и кровожаден, Болеслав бескорыстен и гуманен. Тут, безусловно, сказались польское происхождение автора и его национальные пристрастия. Любовная история, являющаяся главной сюжетной канвой произведения, целиком вымышлена. Если, конечно, не считать ничем не подтверждённых сведений польского историка Длогуша, что в Киеве Болеслав «впал в гнусный порок неумеренного сластолюбия».

Примечания

1

Перевесище - место охоты князя.

2

Ярослав  Мудрый (ок. 978 - 1054) - великий князь Киевский (с 1019). Сын Владимира I, Изгнал Святополка I. В результате борьбы с братом Мстиславом разделил с ним Русскую землю. Объединил её в 1036 г. Обезопасил южные и западные границы Руси благодаря ряду побед. Установил династические связи со многими европейскими государствами. При нём была составлена "Русская правда" - свод древнерусского феодального права. К моменту смерти Ярослава у него было пятеро сыновей: Изяслав (старший), Святослав, Всеволод, Вячеслав, Игорь. Ещё один сын, Владимир, скончался в 1052 г.

3

Фибула - в средние века - металлическая застежка для одежды.

4

Головники - убийцы.

5

Унок - ученик, помощник, подмастерье.

6

Дружина князя делилась на старшую (бояр) и младшую (отроков, гридней). Бояре участвовали в советах, отроки использовались для охраны. В сражениях участвовали и те, и другие.

7

Т. е. престол.

8

Смальта - цветное непрозрачное стекло в форме кубиков или пластинок - для мозаичных работ.

9

В 1055 году.

10

Касоги - черкесы, адыгейцы.

11

Лодья (лодия; ладья) - лодка; вообще небольшое гребное судно.

12

Владимир I (Владимир Красное Солнышко, Владимир Святой; ? - 1015) - князь новгородский (с 969), киевский (с 980), Младший сын Святослава. Покорил вятичей, родимичей и ятвягов; боролся с печенегами. В 988 - 989 гг. ввёл в качестве государственной религии христианство. Разделил государство между сыновьями.

13

Вои - на древнерусском языке множественное число от слова "воин".

14

Тиун - приказчик.

15

Сыновец - племянник.

16

Харалужный - стальной.

17

Т. е.: очищай от подкожной клетчатки - мездры.

18

От слова "ляхи", т. е. "польские".

19

Резоимец - ростовщик.

20

Бус - большое грузовое судно, ходившее по морю, реже - по реке.

21

Состязаниях.

22

Паволока - шёлковая ткань.

23

Требище - место, где стояли языческие идолы и приносились требы, - жертвы; жертвоприношения; языческий храм.

24

Река Полота впадала в Западную Двину недалеко от Полоцка, на реке Волхов стоял Новгород.

25

Многие люди из племени чудь служили русским князьям. Среди них новгородский боярин  Чудин, принимавший участие почти во всех важных делах князя Изяслава.

26

Т. е. жизнь.

27

Стрый - дядя, брат отца.

28

Било - здесь: колокол; вообще то, чем  бьют, колотушка.

29

Резы - зарубки, метки для счету, т. е. долги.

30

Рало - соха.

31

Видок - свидетель.

32

Смерд - холоп; позже - крепостной.

33

Гридень - воин отборной дружины; княжеский телохранитель.

34

Вира - штраф. За убитого холопа платили 5 гривен, столько же, сколько за княжьего коня.

35

Огнищанин - хозяин; крестьянин, земледелец.

36

Вежа - здесь: башня.

37

…Прочитаешь  о  распрях  в  земле палестинской... - Имеется в виду Библия.

38

...окунёшься в глубины Аристотелевой и Пифагоровой мудрости... - Аристотель (384 - 322 гг. до н.э.) - древнегреческий философ и учёный. Сочинения его охватывают все отрасли тогдашнего знания. Пифагор Самосский (VI в. до н.э.) - древнегреческий мыслитель, религиозный и политический деятель; математик.

39

...посол Игумена Феодосия... - Феодосий Печерский (? - 1074) - древнерусский писатель, игумен Киево-Печерского монастыря с 60-х гг. и реформатор его устава. Влиятельный политический деятель, с мнением которого считались сыновья Ярослава Мудрого. Его перу принадлежит ряд поучений и посланий.

40

...налагал епитимью... - церковное наказание (поклоны, пост, длительные молитвы и т. п.).

41

Бортник - пасечник.

42

Требище  Житней  Бабы - храм языческой богини плодородия, известной также под именами Девы, Земли, Рожаницы.

43

Кумирня - языческий храм; капище или требище.

44

Дротик - здесь: небольшое "швырковое" копьецо.

45

Багно - грязь; болото.

46

Оберега, оберег - талисман, ладанка от сглазу, порчи в прочих бед.

47

Луда - здесь: головная повязка.

48

Гридница, гридня - покои или постройки при княжеском дворе для гридней; приемная.

49

Хлуд - дубина; жердь.

50

Поруб - здесь: яма, тюрьма.

51

Деместники - церковные хористы.

52

Келарь - инок (монах), ведавший монастырскими припасами и прочими светскими делами монастыря.

53

Димитрий - имя, данное при крещении князю Изяславу.

54

Легат - посол (лат.).

55

Крица - железо, сталь.

56

Этот случай, так же как история с Варлаамом, сыном боярина Иоанна, жизнеописание Феодосия и пр., описаны в "Киево-Печерском патерике".

57

Умбоны - металлические пластины.

58

Вот едут бояре Гремиславичи, которым "Русская правда" Ярослава угрожала смертью... - У Н. М. Карамзина в "Истории государства Российского" сказано: "...древние свободные россияне не терпели никаких телесных наказаний: виновный платил или жизнию, или вольностию, или деньгами..."

59

...крепкой рукой покорял я голядов... - Голядь - балтийское племя в I и нач. II вв. н.э. населяло бассейн реки Протвы, между землями вятичей и кривичей. Ассимилировалось восточными славянами.

60

Локоть - приблизительная мера длины от 50 до 80 сантиметров.

61

Тягри - Бог (тюрк.).

62

Гнев не владеет собой (лат.).

63

Железо железом острится (лат.).

64

От чрезмерной власти властителей происходит гибель властителей (лат.).

65

Куманами  называли в Европе половцев.

66

...лились рекой хиосские вина... - Хиос - остров в Эгейском море в составе Греции. Славился своими виноградниками.

67

Ведун - колдун; знахарь.

68

Кмет - воинский начальник у половцев.

69

Вежа - юрта; кибитка.

70

Йилки - конь.

71

Яге - война.

72

Оглян - юноша-раб, юноша-слуга.

73

Ирци - певец.

74

Каган - князь, государь; древний тюрко-татарский титул.

75

Домовина - гроб.

76

Плавт  Тит Макций (сер. III в. до н. э. - ок. 184) - римский комедиограф.

77

Эпикур (341 - 270 гг. до н. э.) - древнегреческий философ-материалист. Признавал бытие блаженно-безразличных богов в пространствах между бесчисленными мирами, но отрицал их вмешательство в жизнь космоса и людей. Целью жизни считал стремление к безмятежности духа, отсутствие страданий.

78

Дервиш - мусульманский нищенствующий монах.

79

...отказался подчиниться султану Махмуду Газневи... – Махмуд Газневи(998 - 1030) - наиболее могущественный султан, правивший Газневидским государством, в которое входили территории современных Афганистана, Средней Азии, Ирана, Индии. Существовало государство династии Газневидов до 80-х гг. XII в.

80

...князь философов и князь врачей... - Так на Востоке называли  Авиценну-Абу Али Ибн Сину (ок. 980 - 1037) - учёного, философа, крупнейшего врача древности. Жил в Средней Азии и Иране. Был врачом и визирем при дворе разных правителей.

81

…Недуг правителя Хамадана... – Хамадан древняя Экбатана - город на западе Ирана.

82

...Он, как и русский монах и лекарь Агапит... - Имеется в виду св. Антоний Печерский, живший в выкопанной им пещере (отсюда - Печерский), где позже основали монастырь Св. Богородицы.

83

Родович - родственник.

84

Поплечник - ровня, товарищ.

85

Оратай - пахарь.

86

Опонник - ткач или делатель попон.

87

Усмошвец - чеботарь, сапожник.

88

Смарагд - изумруд.

89

Охабни (охабень) - старинная долгополая одежда с прорезями под рукавами и прямоугольным откидным воротом.

90

Крыла - фланги.

91

Паворуз - веревочная петля, с помощью которой оружие привязывалось к руке.

92

Окоем - горизонт.

93

Саккос - облачение высшего духовенства особого назначения.

94

Т. е. покрытых глазурью.

95

Ата - отец.

96

Огри - вор.

97

Ахель - благоразумие.

98

…Там, где Ярослав разбил печенегов... - Т. е. в Киеве, под его стенами, так как печенеги стояли уже под стенами этого города:

"Узнав о набеге печенегов, он (Ярослав) спешил из Новагорода в южную Россию и сразился с варварами под стенами Киева. Варяги, всегдашние его помощники, стояли в средине; на правом крыле граждане киевские, на левом новогородцы. Битва продолжалась целый день. Ярослав одержал победу, самую счастливейшую для отечества, сокрушив одним ударом силу лютейшего из врагов его. Большая часть печенегов легла на месте; другие, гонимые раздражённым победителем, утонули в реках; немногие спаслись бегством, и Россия навсегда освободилась от их жестоких нападений" (Карамзин Н. М. История государства Российского).

99

Т. е. в мае.

100

Якирцы - небольшие металлические колючки.

101

...разгромил своего коварного брата Святополка... - Речь идёт о Святополке I Окаянном (ок. 980 - 1019) - князе туровском (с 988), киевском (1015 - 1019), старшем сыне Владимира I. Убив трёх своих братьев, Святополк завладел их уделами. В 1018 г. с помощью поляков и печенегов он захватил Киев, но был разбит и изгнан Ярославом Мудрым.

102

945 год.

103

Ольга (? - 969) - княгиня, жена киевского князя Игоря. Правила в малолетство своего сына Святослава и во время его походов. Подавила восстание древлян. Около 957 г. приняла христианство.

104

Вручий - город Овруч.

105

...великий Никон-летописец бежал от княжьего гнева... - Речь идёт о Никоне (? - 1088), древнерусском писателе, игумене Киево-Печерского монастыря с 1074 г.

106

Обаполок - крайняя доска от бревна - горбыль.

107

...ехал к своему родственнику, польскому королю... - Болеслав II Смелый был королём польским до 1085 г. (не путать с королём польским Болеславом I Храбрым (967 - 1025). Изяслав Ярославич действительно призвал Болеслава II в Русские земли с целью вернуть себе киевский престол.

108

…Со времён Святослава... – Святослав I (? 972) - князь киевский, сын князя Игоря.

109

…Князь Владимир наезжал... - Владимир I (? 1015) - князь новгородский (с 969), киевский (с 980). Младший сын Святослава. В народе и в русских былинах назывался Красное Солнышко.

110

Засушинка - всё съедобное в сушёном виде: кусок мяса, ломоть хлеба и т. д.

111

Здесь: горячее, запальчивое.

112

Доезжачий - служитель, ведающий обучением гончих, управляющий собачьей сворой, ему подчиняются псари.

113

Т. е. силою.

114

...внуку того самого Болеслава Храброго... - Болеслав I Храбрый (967 - 1025) - князь польский (с 992), король (с 1025 гг.). Из династии Пястов. Объединил польские земли.

115

Чингал - большой нож; ятаган; засапожник.

116

…Ведь у него в мозгу прирождённая язва... - Речь идёт о полоцком князе  Всеславе Брячиславиче (? - 1101), отличавшемся злобой и жестокостью. Летописцы суеверно связывали эту жестокость с тем, что у князя якобы была на голове под волшебной повязкой врождённая язва. На самом деле причина крылась в том, что, претендуя на великокняжеский престол, Всеслав ненавидел сыновей Ярослава.

117

...если Киев встанет, то за князя Святослава... - То есть  Святослава II Ярославича (1027 - 1076), князя черниговского (с 1054), великого князя киевского (с 1073), брата Изяслава Ярославича.

118

...присягнёт на Ярославовых грамотах... - Имеется в виду "Русская правда" - древнейшее собрание гражданских установлений. Как говорил Н. М. Карамзин, "верное зерцало тогдашнего состояния России"; это были первые письменные законы на славянском языке.

119

Генрих IV (1050 - 1106) - германский король и император Священной Римской империи с 1056 г. Отвечая на просьбу Изяслава о помощи в возврате престола, король послал трирского чиновника  Бурхарда  с соответствующей миссией в Киев, где в это время сидел на престоле Святослав, который подкупил послов. Немецкий летописец свидетельствует: "Не видали мы столько золота и серебра и богатых тканей". Генрих IV был обезоружен такой щедростью. Тем всё и кончилось.

120

...Григорий VII шутить не любит... - Григорий VII Гильдебранд (между 1015 и 1020 - 1085) римский папа (с 1073). Боролся с Генрихом IV за право верховенства пап над светскими государями. Узаконил безбрачие католического духовенства.

121

Т. е. отделиться. Цареград (Царьград) - древнерусское название Константинополя столицы Византийской империи.

122

...распорядились с нашим списком княжеского рода... - Уже в ту пору существовали некие письменные родословные, призванные определить происхождение и родственные связи князей, т. е. на практике устанавливавшие очерёдность княжения и право владения землями и уделами.

123

Притча - здесь: наваждение, морок.

124

...сумел уговорить... отдать некоторые червенские города... - Имеется в виду группа древнерусских городов и замков в X - XIII вв. на Волыни: Червен (город-крепость - центр червенских городов), Волынь, Сутейск и др.

125

Подол — северная часть Киева, расположенная на равнине по правому берегу Днепра. Древний центр ремёсел и торговли.

126

Перун — бог грозы в индоевропейской и славяно-русской мифологии. В IX — X вв. на Руси — покровитель князя и его дружины. Глава языческого пантеона — бог среди богов.

127

Аскольд (? — 882) — древнерусский князь. По преданию, правил вместе с Диром (? — 882) и так же, как и он, был убит князем Олегом. Аскольдова могила — часть парка на правом берегу Днепра, где, по преданию, похоронен Аскольд.

128

…где сидел Кий… — По существующим легендам, Кий и его братья Щёк и Хорив основали Киев. Кий был первым правителем этого города.

129

Мамушка — кормилица; нянька.

130

…полянская пехота… — Поляне — западнославянское племенное объединение (в VIII — IX вв. — полянское племенное княжество с центром в Гнездо) в бассейне р. Варта. Племена эти участвовали в этногенезе (созидании) поляков как народности, название которым и дало полянское княжество.

131

Погост — здесь: часть территории; волость, сельский приход.

132

Сайдак (саадак, сагайдак) — чехол для лука.

133

Славутич — древнее название Днепра.

134

Крайчий (кравчий) — придворный чин, в обязанность которого входило обслуживать пиры и трапезы.

135

Круль — король (польск.).

136

Светоч — здесь: факел.

137

Мочажина — небольшое, гладкое (без кочек) болотце.

138

Кастелян — комендант укрепленного замка.

139

Фимиам — благовонное вещество, использовавшееся при совершении религиозных обрядов.

Content

Изяслав

Росоховатский Игорь Изгнание Изяслава

Глава I ДРУЖИННИК КНЯЗЯ

1

2

3

Глава II НАВСТРЕЧУ ДОЛЕ

1

2

3

Глава III РЕЗОИМЕЦ ЖАРИСЛАВ

1

2

3

4

5

Глава IV ВОЗВРАЩЕНИЕ

1

2

3

Глава V СМЕРТЬ МОНАХА КУКШИ

1

2

Глава VI ПИР

Глава VII ФЕОДОСИЙ, ИГУМЕН ПЕЧЕРСКИЙ

1

2

3

4

5

Глава VIII НА ТОРКОВ!

1

2

3

4

5

Глава IX ПЕВЕЦ И ПОСОЛ

1

2

3

4

Глава X ПОСОБНИК ДЬЯВОЛА

1

2

3

4

Глава XI СВЕТОЗАРА - БОЯРСКАЯ ДОЧЬ

1

2

3

4

5

Глава XII КЛЯТВА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Глава XIII ПОЕДИНОК

1

2

3

4

5

6

Глава XIV СТЕПЬ ШИРОКАЯ

1

2

3

4

5

6

7

Глава XV ТАМ, ГДЕ ЯРОСЛАВ РАЗБИЛ ПЕЧЕНЕГОВ...

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава XVI ВОССТАНИЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Разин Алексей Изяслав-скиталец

Францишек Равита НА КРАСНОМ ДВОРЕ

I. Вече

II. Сваты и гаданье

III. Два посольства

IV. Суженый

V. Пир на княжьем дворе

VI. Соколиная охота

VII. Чего не знал Добрыня

VIII. Неожиданности

IX. Неодинаковая судьба

ОБ АВТОРАХ

Примечания